Лидина гарь

От автора

Необходимость сказать несколько слов в преддверии книги возникла уже после того, как она была написана. Но поскольку сам роман не закончен, пишется еще вторая книга, читателю, возможно, будет небезынтересно узнать авторский замысел в целом.

В сущности, более всего меня привлекает, интересует и поражает народная жизнь, сколько в ней чувственного, духовного здоровья, мудрости, сокрытой внутренней силы. И своим постоянством, простотой и естественностью жизнь народа творчески воодушевляет не только в дни тяжких испытаний, она еще более неожиданна и прекрасна, когда Океан-жизнь ровно и спокойно восходит в лучах мирного неба.

Счастливое течение дней… И уже сорок лет! Такого не выпадало на долю ни одного поколения в Отечестве. Тем мы уже выделены в тысячелетнем потоке русской жизни.

А кто, собственно, мы, наше поколение? Оно пришло в мир на стыке тридцатых — сороковых годов XX столетия. И если счет вести от новой эры, советской, то мы — третье поколение людей, утверждающих в реальности бесценные идеалы добра, света, человеколюбия. Если первое советское поколение беззаветно отдало жизни за родную землю, за романтические идеалы отцов на фронтах Великой Отечественной, второе — титанически поднимало страну из руин чудовищной войны, то на плечи нашего, третьего — большой народной беды не легло. Мы росли и мужали в бедные, полуголодные, но все же радостные, победные годы. В несуетном течении мирная жизнь незаметно пронесла нас через шумливые пороги детства, отрочества, юности… Через десятилетия…

И вот уже за нами — три зрелых поколения, среди них — младшее, наши дети, которым надлежит определять судьбы Отечества в веке грядущем. Невольно возникает потребность оглянуться, оглядеться и тихо постоять на поле жизненной брани. Осмыслить, оценить, понять: кем же, собственно, мы явились на этой земле? Кого любили, кого ненавидели, насколько были стойки и неистовы в жесточайшей схватке первого социалистического века с силами многовекового зла.

Лето нашей жизни полнится, волнуется, шумит зеленолистной кроной. В прошлом остаются чудные годы, полные надежд, неудержимых желаний, все уже круг сверстников-единодумов, когда-то с юношеской отвагой стоявших в редуте горячих споров о цели, смысле, идеалах открывавшейся жизни. Вот уже и судьбы страны, народа нашего и дела коммунистического постепенно переходят к тем, кто родился в годы мои, тридцатые… Им, вышедшим из безызвестных деревень и станиц, из самых плодоносных национальных глубин, предстоит беречь, возвышать, укреплять бессмертный человеческий дух и идеалы великой народной жизни.

Судьба поколения всегда в судьбе народа. В острой полемике, порой оспаривая общепринятое, пытались понять самих себя, судьбу, место и назначение своего поколения Александр Грибоедов («Горе от ума») и Александр Пушкин («Евгений Онегин»), Михаил Лермонтов («Герой нашего времени») и Иван Тургенев («Отцы и дети»), Лев Толстой («Анна Каренина») и Федор Достоевский («Бесы»), Максим Горький («Жизнь Клима Самгина») и Михаил Шолохов («Поднятая целина»), Виктор Астафьев («Пастух и пастушка»), Федор Абрамов («Пряслины») и Юрий Бондарев (трилогия об интеллигенции)… Вопрос преемственности всегда был традиционным, коренным в русской жизни и отечественной литературе. Рискованно и непросто принимать эстафету могучих зиждителей духа. Однако судьба нашего, срединного поколения имеет уже дальний охват и зрелый шаг. Пора дерзать, пора…

Солнечная поляна

Май 1985 г.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Перед улыбкою небесной

Земная ненависть молчит!

Александр Пушкин

Михайловское

Октябрь 1824 г.

1

Егор Кузьмич Лешуков приходился мне дедушкой со стороны матери. И сызмальства был дружен с Селивёрстом Павловичем Кузьминым. А оба они стояли у истоков моей жизни, оба за мою короткую жизнь в деревне наделили меня всем человеческим, всем, что весь свой век трепетно и незабвенно несу я в сердце своем и по сей день, и по сию пору…

Были Егор Кузьмич и Селивёрст Павлович погодки, называли себя братьями и рядом, не расставаясь, целую жизнь прошли, помнили, знали друг о друге все, без тени облачка, как это и бывает в дружеском братстве.

Но Селивёрста, в отличие от Егора, судьба не баловала почти от рождения. Мать его, Ульяна Петровна, была женщиной видной, красоты необыкновенной, броской, но нрава самого кроткого, тихого. И принадлежала к редким и чаще, в общем-то, несчастным женщинам, которым, при всей застенчивости своей, даже сдержанной сухости и строгости в обращении, не бывает от мужчин проходу ни на улице, ни в хороводе, ни на вечеринке, ни на покосе. Везде их преследует прилипчивый взгляд как недобрая плата за столь возбуждающе пленительную красоту и привлекательность.

Вот и отец Селивёрста, Павел Калистратович, женился на Ульяне Петровне не совсем по-доброму. Хотя, как умел, по-своему любил ее. Но сердцем больно дурен был, заносчив и не мог, конечно, девушку обоюдным чувством увлечь. Выдали за него Ульяну Петровну силком. Она покорно приняла вызов немилостивой судьбы. Но Павел Калистратович оказался еще человеком чрезмерно ревнивым, а в ревности слепой — лютым и жестоким.

Однажды пришел он домой не в духе, под хмельком. Бражничал с мужиками. А те из зависти, что ему такая краса досталась, горазды были позабавиться и постоянно его подзадоривали, рассказывая всякие выдумки об Ульяне Петровне. Вот и на сей раз особо допекли, раздразнили зверя.

Вошел он в избу и ни с того ни с сего хвать Ульяну Петровну за косы и давай бутузить. Бьет и молчит. Молчит и Ульяна Петровна — уж привыкла к его лихомани. А сынок-то Селивёрстушка дома был. Со страху под лавку шмыгнул и тоже молчит, только тихо постанывает, когда глухо кулак отцовский опускается.

Темной злобе своей Павел Калистратович дал полную волю, остановиться не мог. Притомившись, переступил с ноги на ногу, косы на руку намотал (они у Ульяны Петровны длинные были) и опять взялся бутузить. А сынок между тем, не мешкая, выскочил из-под лавки и с плачем бегом в дверь кинулся, к соседям.

Пришли мужики, отняли Ульяну Петровну, но уже бесчувственную. А ночью она умерла, не приходя в сознание. У могилы Павел Калистратович в гробу перекрестил ее и, тяжело вздохнув, сквозь слезы сказал:

— Ну, Ульянушка, не осуди, бог тебя дал в красе и ясности, бог тебя и взял, не затуманив взора. Не думал я, что так скоро отлетит душа твоя. Пожить-то в ласке да охоте нежной не привелось. А хотелось…

И пошел с кладбища прочь, не ожидая, когда могилу засыплют.

Однако родня Ульяны решила все-таки упечь его на каторгу. Кинулись в город Мезень за следователем. Тот скоро приехал, снял дознание. Павел Калистратович от греха не отпирался. Арестовали его, заковали руки-ноги в цепи и в губернский суд повезли. Только недалеко увезли, верст пятнадцать. На первой же переправе через реку, перед деревней Усть-Кымой, на середине, на самой глубине, где вода, как сажа густая, никогда не проглядывается, выбросился он из лодки. Да и канул как камень на дно. Охранники, сколько ни ныряли, так и не выловили.

Лишь на третий день ниже ямы верст за пять нашли его мертвого на песчаной отмели. Привезли в Лышегорье и, уже как прощенного за грех свой, похоронили рядом с могилой Ульяны Петровны.

Вот так со смерти отца и матери началась сиротская жизнь Селивёрста, от этого момента он особо помнил ее и счет годам своим вел.

А воспитывала его Елена Петровна, старшая сестра матери. Была она женщиной доброй, с мягким, уступчивым сердцем, вдовая, бездетная и тепла душевного на любимого племянника не жалела, выходила, вынянчила его. Да долго-то пожить и ей не привелось. Когда Селивёрсту было лет семнадцать, она тяжело занемогла.

— Чувствую я, надежды на жизнь у меня — никакой, — сказала Елена Петровна. — Веди, голубеюшко, хозяйку молодую.

И он вскоре женился, взяв Лиду, младшую дочь Ильи Ануфриевича Поташова.

Вслед за Селивёрстом, где-то тут же сразу, чтобы не отстать от друга, женился и Егор. И взял в жены Татьяну, самую близкую подругу Лиды.

А тетушка похворала-похворала да вскоре после свадьбы племянника и умерла…

Попервости Селивёрст берег Лиду, детей не заводил, думал, еще успеет. Хотели они поначалу пожить в собственное удовольствие, дом новый срубить, а уж тогда и деток растить… Дом рубил он вместе с Егором. Когда поставили один, взялись за другой по соседству, крыльцо в крыльцо — для семьи Егора. Только поставили дома, въехали, обжились, а пожить-то и не успели, как это нередко бывает.

Взяли их в солдаты, на царскую службу. Думали откупиться, да припасу маловато было, чиновник по набору больно много запросил. Кузьма Петрович тот и рядиться не стал, наказал Егору служить. А Селивёрст к отцовой родне сунулся, к тем, кто был посостоятельнее, но помощи не нашел.

Вот и оставил он свою Лиду одну. А у Егора с Татьяной двое детей уже было. Викентий да Ульяша.

Уезжали они на петров день. Тепло, солнце печет, все в цвету, природа в полной радости. А у Селивёрста и Егора вот такая горькая печаль, упавшая ни к часу, ни ко времени.

Из Лышегорья новобранцами уходили трое. Третий был Семен Елуков — погодок и дружок их близкий, тоже сын хозяина многодетного Никиты Петровича.

По обычаю, уж давно сложившемуся в Лышегорье, полдеревни двинулось их провожать. А впереди поп, отец Василий, непременный участник проводов в солдаты. Иногда кто-нибудь из новобранцев ненароком обронит: «Батюшка, да мы же безбожники, ведь сам знаешь, с детских лет в церкви не бывали…»

«А то уж дело ваше, — обязательно ответит он, — не божье. Ему ведомо, что вы творите. Но поскольку идете вы служить Отечеству, мое дело, как его служителя, напутствовать вас. Так веками велось. Отец наш преподобный Сергий Радонежский самого Димитрия Донского с войском и ополченцами благословил Отечеству послужить… С того времени корень ведется. Помните, сыны, о том, и святостью той душу омывайте в час трудный…»

Молодежь уважительно умолкала, внемля словам отца Василия.

На выходе из деревни, на красивом крутолобом пригорке над рекой, откуда дорога устремлялась вниз на луговину, на вольный простор, провожающие останавливались. Обыкновенно здесь, у Аввакумова креста, отец Василий совершал прощальный молебен…

Крест этот был самой большой примечательностью Лышегорья. По преданию, поставлен он был поздней осенью 1667 года, когда протопопа Аввакума с сотоварищами, по приговору суда патриархов, везли в пожизненную пустозерскую ссылку. А на этом пригорке была стоянка ссыльных и сопровождающих их стрельцов. Поскольку время стояло осеннее, позднее, они решили подождать заморозков перед тем как двинуться в безлюдную печорскую тайболу. Ежедневно к Аввакуму приходили со всех окрестных деревень десятки богомольцев, многие из них вели с ним беседы о том, какой им веры держаться…

И уж в последние дни, когда обоз собирался переправляться на печорскую сторону, лышегорские единодумы протопопа на пригорке, на месте стоянки ссыльных, поставили крест. Выбрали здоровую, без червоточинки, двухсотлетнюю лиственницу и во весь ее метровый охват вырубили могучий крест. Аввакум сам и слова им сказал заветные: «Всесвятая троице, боже и содетелю всего мира! Управи ум мой и утверди сердце мое приготовитися на творение добрых дел, да, добрыми делы просвещен буду со всеми избранными твоими. И да подаст ти господь от влаги земныя и от росы небесныя свыше, и множа да умножит в дому твоем всякий красоты и благодати…»

А отделав изящные буквицы по стволу и трем крестовинам, мужики подняли творение и ахнули от торжественно взлетевшего к небу креста. Неописуемая высь их захватила. Отбывая на Печору, Аввакум крест освятил принародно, завещав лышегорцам и всем собравшимся мезенцам хранить и укреплять веру истинную, какова до никониан окаянных всегда жила на Руси святой… «В ней и только в ней спасение душ наших…» — завещал протопоп.

…У Аввакумова креста новобранцы остановились, а с ними весь люд провожавший. Отец Василий отслужил молебен на добрую дорогу и потребную душе мужественную преданность Отечеству, благословил, перекрестил и обнял каждого из солдат, будто на бой их провожал, а не в казарму мирного времени… Бабы заголосили, запричитали, и в этом вселенском горе-расставании новобранцы двинулись по дороге с пригорка, за ними близкая родня, а остальные еще долго смотрели вслед…

Но близкой родни — лешуковых, кузьминых, поташовых и елуковых — тоже набралось немало. Шли они пешком, лугом, по густой росной траве, верст, наверное, шесть. По дороге, не торопясь, терпеливо поджидая, ехали подводы, занаряженные доставить их до ближайшей почтовой станции. Старший брат Егора, Митрофан Кузьмич, обычно большой весельчак и балагур, провожал их с гармошкой, и так он жалобился, так печалился, что вместо него меньшой брат уходит на службу, такие грустно-задушевные песни пел, что сердце холодило.

Но больше всех, конечно, убивались жены — Лида, Татьяна и Афимья, жена Семена. Им ведь тогда по двадцати только-только вышло. И все хороши были. Но особенно Лида, глаза оставишь — до того хороша. Узколицая, белокожая, на подбородке, в самой ложбинке, родимое пятнышко, словно невзначай посаженное, и так оно шло ей. А волосы белые-белые, когда еще выгорят летом на солнце, так белее стариковской седой бороды. Укладывала она их в две косы и под тяжестью их всегда ходила с чуть откинутой головой. И по походке своей степенной особо заметна была. Шла она легко, плавно, мягко, будто плыла по улице. И каждый — что стар, что мал, что мужчина зрелых лет — норовил глянуть на нее, пройти мимо, заговорить, улыбнуться приветливо.

А в согласии с нравом своим тихим и спокойным носила она сшитые самой сарафаны, неброские, цветов скромных, но в покрое свободные, перехваченные в тонкой талии широким шерстяным пояском.

Искусница она была лучшая на всю округу. Шила, ткала, вязала, рисовала. Хотя прежде какая деревенская женщина этим не занималась, учились всякому рукоделью сызмальства. Только лучше Лиды в Лышегорье ни цвет подобрать, ни краски развести, ни рисунок придумать, ни соткать самой тонкой ниткой — никто не мог. Перед престольными праздниками у нее все лышегорские модницы толклись. Этой скажи, этой подскажи, этой покажи…

И естественно, не успел тогда Селивёрст вынести ноги за порог, как парни лышегорские тут же за Лидой роем пошли. Особенно настойчив среди них был Костя — сын богатого лавочника Игнатьева, погодок Селивёрста. Росли они вместе и даже по отцу Селивёрста в родне дальней состояли.

В Лышегорье Костю «пузаном» называли. Едой его пичкали с детства чрезмерно, раскормили. Единственный был, в утеху. Лавочник ничего для любимого сына не жалел и вырастил заносчивым, самолюбивым, гонористым. А перед Лидой какие он только кренделя и коленца не выделывал, да с толку ее не сбил. Жила она спокойно, без особой тревоги за свою невозвратно уходящую молодость и стесненную плоть. Никто ее ни в чем не мог упрекнуть. Так бы и Селивёрста, глядишь, дождалась. Да вольно было судьбе распорядиться по-своему.

Привезли в Лышегорье двух ссыльных, политических — дело это для наших мест было тогда обычное. Года не проходило, чтоб кого-нибудь насильно не поселяли по царскому указу на пять-шесть, а то и на десять лет.

А когда-то, еще во времена Новгородской республики, край наш был приютом для горячих голов — ушкуйников. Людей смелых, сильных, ума незаурядного, мысли огненной и деловитости великой, но не совладавших с боярством новгородским. И применение уму своему и силам недюжинным они искали в пинежских, двинских, онежских и мезенских лесах, расширяя владения Великого Новгорода. Дары щедрые принимались боярством от них охотно, а вольнодумие ушкуйников, хлесткое да дерзкое, терялось в снежных бескрайних лесах и не достигало стен Новгородского Кремля, не мешало боярству, не мутило народ сильным, вольным словом.

Двумя-тремя веками позже московские князья край наш из приюта доблести, мужества и мысли вольной превратили в «остудный» для пылких российских умов.

И потянулись обозы ссыльных через Лышегорье. По нашей улице везли, начиная с протопопа Аввакума, в дальнюю ссылку и других «ослушников» по вере, а потом разинцев, пугачевцев, запорожцев, народовольцев, а уж в позднее время — социалистов, за ними — большевиков неистовых. Сколько их по всей земле северной время коротало, пожалуй, и не счесть.

Но при всем сердечном отношении к «ослушникам» как страдальцам и мученикам народным лышегорцы нередко даже и имен-то их не знали. Между собой в обиходе называли «ссыльными», а чтобы понятно было, о ком речь идет, добавляли, к кому из деревенских на постой определен. Только после Октябрьской революции, когда некоторые из бывших принужденных жильцов мест наших в большие люди вышли, а были, что и во главе государства Советского встали, то они как бы вновь вернулись в жизнь лышегорцев. Но вернулись как свои, как если бы они родились и выросли на Севере, детей своих здесь подняли и добрым словом своим в памяти людской запечатлелись, настолько теперь неотрывной была их жизнь от дел и судеб наших.

Ссыльные чаще всего приезжали в Лышегорье сами, без губернских сопровожатых. И старались подыскать себе жилье на околице, поближе к лесу, полю, охоте. Шли обычно по бедным, стараясь найти хозяев подобрее, поласковее, пообходительнее. Ведь так оно всегда и бывает: бедный идет по бедным, а богатый — по богатым. Так же и с защитниками: где защитнику бедных искать приюта, как не у бедных…

Ну так вот, а эти двое были какие-то особые ссыльные. Их привез сопровожатый и сам выбирал дома для поселения, потому как жить им было предписано врозь. Один из них — русский, высокий, с тихой печалью в глазах, молчаливый, второй — помоложе, грузинец, небольшого роста, подвижный, веселый парень. И оба из Петербурга. Как сказал сопровожатый, «опасные супротивники царю-батюшке».

«Да что же они — на престол метили?» — шутили мужики, умышленно переспрашивая полицейского о грехах их. «Метили не метили, а дело готовили супротив…»

Так вот, того, что постарше был, расквартировали у Лиды. Она не соглашалась. Отец ее, Илья Ануфриевич, ходил на поклон к сопровожатому. Мол, не дело у молодой одинокой хозяйки такой постой держать. Что люди подумают? Всем не объяснишь. Как мог, пытался усовестить представителя власти. Но тот угрожающе объявил, что заселяет именем высочайшего. Против воли такой двинешь ли. Илья Ануфриевич только руками развел да свечку в церкви в тот же вечер поставил, в надежде, чтоб бог дочь его от беды сохранил.

Дом у Лиды был просторный, пятистенный. Селивёрст рубил его на большую семью, хотел, чтобы всем места хватило и со временем с детьми делиться не пришлось. И самую светлую комнату, что всеми окнами выходила на улицу, горницу по-нашему, определили ссыльному.

Через несколько лет, когда ссыльных увезли из деревни, лышегорский поп, отец Василий, как-то признался, что в заселении том, неловком, есть его грех. Ему было велено догляд вести за этими ссыльными, особо внимательный — за старшим из них. А он досмотра такого стыдился. Считал, что не дело тайно промышлять, выглядывать жизнь добрых людей. Но поскольку отказать властям не мог, просил сопровожатого расселить ссыльных так, чтобы у него на виду были, чтобы царский наказ можно было выполнять естественным путем, в повседневных отношениях, в деревенской тесноте, на миру, перед всеми людьми.

А отец Василий жил тогда еще в старом доме напротив Лиды, через улицу, окна в окна с ее горницей. Так дом Селивёрста по этому случаю неожиданно стал самым подходящим.

Постоялец Лиды, Дмитрий Иванович Шенберев, оказался человеком хорошим, покладистым, работящим. Мужские заботы по дому сразу же взял на себя. И скоро отладил все, что без Селивёрста обветшать успело. Был он особо охоч до работ столярных и плотницких. Дерево больше любил вялое, полусухое, любил его обделывать, строгать. Украсил окна наличниками замысловатой гибкой резьбы, совсем не схожей с нашей. Лышегорская резьба обыкновенно выходила крупнее, броско выписывалась кругляшами да округло полными, витыми восьмерками. У Шенберева кругляшей почти не было, а ровные полумесяцы и розочки перемешаны были тонко, хитро и красиво.

Деревенские старики степенно и долго разглядывали наличники, судили-рядили и отнеслись к его мастерству одобрительно, немало подивившись, что столичный барин таким рукодельем владеет в совершенстве.

Дмитрий Иванович с охотки в первые месяцы с топором не расставался. Вместо накладного бруса с Ильей Ануфриевичем вытесал желоб на крышу, с коньком над улицей. Каждый дом в Лышегорье жил под коньком — добрым знаком благоденствия и счастья. И у каждого хозяина конек выходил свой, несхожий с соседским. Но у лышегорских мужиков коньки чаще всего почему-то получались с печальным, задумчивым челом. А у Дмитрия Ивановича конек вышел веселый, резвый, уши стоячком, шея длинная, стройная, и надыбился он, как скакун озорной. Лида раскрасила головку конька своим любимым цветом — ярко-светлой киноварью, положив ее на тонкий слой искристой охры. И конек, упершись крепкой литой грудью в небеса, засверкал как красное солнышко.

За делами, за рукодельем Дмитрий Иванович скоро пришелся ко двору. Держался он с Лидой просто, располагая к отношениям дружеским и, как казалось людям, обоюдно независимым. Но в селе он по-прежнему оставался чужаком, бывал лишь у своего товарища по ссылке да вместе с лышегорским учителем Прокопием Васильевичем Богдановым частенько ходил на охоту в сосновый бор. Прокопий Васильевич по доброте своей сердечной был другом многих ссыльных, коротавших сроки в Лышегорье. Охотно просиживал у них вечера, читал их книги, слушал умные речи, рассказывал про деревенское житье-бытье, про лышегорские нравы и обычаи, про всякие жизненные оказии, которых на его веку было немало. И близкими отношениями с ссыльными дорожил. «Дальше нашей деревни не сошлют», — шутливо улыбался он, если кто-то начинал ему выговаривать, упрекая за дружбу с ссыльными. В дружбе он был и с Шенберевым.

Дмитрий Иванович отбывал в Лышегорье свою вторую политическую ссылку, первая — была еще в юношескую, студенческую пору, в году 1907 или 1908-м. В предъявленном ему тогда обвинении указывалось на активное участие в противозаконной большевистской организации. И приговорен он был к десяти годам сибирской ссылки. Но отец его, академик, профессор химии Петербургского университета, был человеком влиятельным и вхожим в дома придворных, он-то и отхлопотал сыну смягчение — вместо Сибири отправили его в вологодскую деревню. Там он и научился плотницкому, столярному мастерству.

Прожив года три в деревне, опять же не без участия отца, был возвращен в Петербург. Экстерном сдал выпускные экзамены в университете и начал работать с отцом в лаборатории, казалось, целиком погрузившись в занятия наукой.

Но вскоре его вновь арестовали и сослали в Лышегорье.

Дмитрий Иванович был человеком скромным, невидным, с тусклым, бледно-белым лицом, словно солнце лучами своими его никогда не касалось, и румянца не положило, и ранних, мелких морщин не разгладило. Только ростом он был велик, сухой и костлявый, а вид имел складный, в шаге был гибкий, подвижный. Одежду носил простую, теплую. Зимой, как и все лышегорские мужики, предпочитал малицу оленью и оленьи пимы, а летом, в сухую пору, — длиннополую ситцевую рубаху навыпуск. И ходил чаще босой, будто впрямь мужик, да и только.

Жили оба ссыльные в добром согласии, но люди сразу отметили немалую разницу между ними.

Грузинец был нраву общительного. Легко и быстро перезнакомился со всем Лышегорьем, ходил с молодежью на вечеринки, лихо отплясывал в кругу, играл на гармошке, пел грустные песни на своем языке, был неугомонным в разговоре. Говорил по-русски бегло, как многие инородцы, долго жившие в больших русских городах. Иногда, будто умышленно, смешно и нелепо коверкал слова, что его ничуть не смущало, не сдерживало в разговоре. Он чувствовал, что ошибается, но ошибки свои выдавал за некую оригинальность, украшающую его живую, остроумную речь.

Жил он по возрасту своему пылко, полный легких, безобидных увлечений, ухаживаний. Охотно был принят в круг лышегорской молодежи. Ровня им по возрасту и свой по интересу к жизни, радостям земным. Но в памяти людской почему-то имени его не сохранилось. Прокопий Васильевич, как самый памятливый из всех, называл грузинца Видови и говорил, что человек он был христианский, крещеный. Возможно, и так, кто теперь оспорит это, время ушло…

А Дмитрий Иванович поначалу скучал, ходил тоскливый, видно, нелегко ему было после петербургской стремнины привыкнуть к лышегорской оглушительной тишине и глади. На вечеринках он не появлялся и по гостям особо не ходил. Но чувствовалось по всему, что к товарищу своему он относился сердечно и был крепко к нему привязан душой.

К зиме отец Дмитрия Ивановича добился, чтоб сыну в Лышегорье разрешили высылать книги. И стал он получать целые ящики, тяжеленные, руки отвиснут, до того они были набиты книгами.

Поп Василий без особого пристрастия осматривал литературу, требовательности большой не проявляя, чтоб только формальность соблюсти.

Обложившись книгами, Дмитрий Иванович ожил, повеселел, стал разговорчивее и даже приятнее в обхождении, вроде бы вся сухость и сдержанность его пропали. Но теперь уж совсем засел в доме и даже на охоту стал ходить реже. Так время и шло у него в трудах книжных, праведных, сменяя весну летом, а осень — зимой.

Только скоро приметили в деревне, что с появлением жильца что-то изменилось в Лиде. Стали говорить, мол де, наряды ее обновились. Сарафаны живописнее прежних стала она носить. Говорили, что лицом-де посвежела, в глазах появился мягкий, нежный блеск внутреннего удовлетворения и ровного душевного света. Опять же веселая улыбка не сходила с уст, словно не была она солдаткой, подавившей в себе гнетущую страсть плоти. Приметили, будто бы глаже, степеннее стала походка ее, без прежней девичьей угловатости и резкости в шаге.

И бабы нет-нет да и кинут в шутку:

— К чему бы это, Лидушка, такие перемены? Уж не влюбилась ли ты в постояльца своего, не мнешь ли с ним пуховую перинишку по ночам? Кто там за вами досмотрит, вдвоем живете, всякое может быть…

Она зардеет, смутится стыдливо:

— Да что вы, жонки, затеяли, господи-беда, нужна ли я ему, неуч деревенская? Что во мне такого есть, чтоб радость-утеху душевную он со мной нашел? Больно тихий да нелюдимый. Он и птицы осторожной с окна не спугнет.

— Ну-ну, не скажи, «забитая» да «неумелая». Да от тебя и граф не отказался бы, ходил как кот вокруг да около, лишь бы возле тебя ему греться да нежиться — и прыснут жонки, раскатятся в смехе озорном. — Только вот у нас графьев-то нету, не шлют их к нам почему-то. А твой-то жилец вот хоть и тихий, да по глазам видно, бес, поволока у него вот какая томная, приманчивая, так и тянет к себе. Гляди, Лидушка, не шали неосторожно…

Шутили они по-доброму, без ехидства непомерного, больше из желания ввести Лиду в смущение. Но нашлись и такие, что на веру слов ее не приняли, а ненароком по утрам, когда еще в печи огонь не загорался, наведывались по никудышной надобности и все зыркали, в своей ли кровати она ночь провела.

А бывало, что и в полуночи какая-нибудь не в меру любопытная баба настырно так шасть в комнату Лидиного жильца (двери в Лышегорье ни у кого никогда не запирались — ни прежде, ни теперь). Ну, извинится чинно, будто бы нечаянно, по недоразумению попала. Хотела, мол де, Лиду увидать. А сама мимо двери ее пролетела прямехонько. Так что всякое бывало, только такого особого, что могло бы дать повод для домыслов, никто из них не высмотрел. На том все и успокоились.

Лишь Татьяна, жена Егора, не раз отмечала про себя больно хлопотливую заботу Лиды о Дмитрии Ивановиче. Но относила это больше на счет сердечной доброты Лиды. Однако внимательный глаз ее не упустил, что в разговорах с постояльцем чувствовалось душевное волнение Лиды и возникала тихая радость, что бывает в лице только счастливого человека. И так, без каких-либо потрясений, степенно и безмятежно, жили они, коротая дни неволи Шенберева.

Ссыльных увезли неожиданно. Назначение у них было в действующую армию — уж год как шла мировая война.

Лида проводила своего постояльца. Шли они по улице, через поля, мимо овинов, за Домашний ручей, пешей тропкой, напрямик к Печорскому тракту.

В Лышегорье в тот день она не вернулась, так и уехала с Дмитрием Ивановичем. Ямщики, отвозившие ссыльных до ближайшей почтовой станции, сказали, что сопровожатый оказался человеком сердечным и разрешил Лиде проводить Шенберева до последней деревни перед поворотом на Пинегу.

Вот тогда-то и обнажилось на миру страстное чувство Лиды. Не сдержалась она в горе. И все, что столько времени таилось от людей, разом прорвалось наружу.

Обратно в Лышегорье она шла пешком, надеялась печаль сбить. Осунулась, глазницы провалились, худющая, на лице ни красочки, слов не слышит, говорит невпопад, немощь ее скрючила и сил жизненных лишила.

И чего только бабы не испробовали. Даже ворожею лышегорскую Марфу-пыку призвали. Та всякие сатанинские чары черной магии напускала. Но такая дремучая тоска нашла на Лиду, такая темень на душу пала, что никакие целения и травы ей не помогали, никакие заговоры Марфины, магические слова и вещие увещевания — ни в чем она спасу не находила.

Страдала Лида открыто, не береглась, не стыдилась ни чувства, ни горя своего ненасытного, непостижимого, да и не веданного ею никогда прежде. Будто пелена с нее спала и открыла перед всеми глубокую душевную болезнь, даже не болезнь, чтобы хворь такая проходящая была, а горе-маету, что годами человека гнет, ломает, бросает из стороны в сторону — и нет ему ни в чем ни покоя, ни утешения, ни душевной ровности, ни душевного успокоительного света.

Не с каждым такое случается, но уж кому выпадет такая судьба, да еще разлука долгая, без скорых обещаний на встречу с любимым, незатихающая боль долго крутит человека.

Лида прожила так несколько недель и вроде бы поспокойнее стала, а тут письмо от Дмитрия Ивановича пришло. Прокопий Васильевич думал, что в нем все-таки какое-никакое, но облегчение, и стал читать письмо вслух. А письмо-то навлекло еще большее несчастье.

Оказалось, что Дмитрий Иванович по прибытии на фронт был смертельно ранен в первом же бою. Перед кончиной, почувствовав, что жизнь отлетает, наказал соседу по палате непременно написать о смерти своей Лиде, чтобы не мучилась и не ждала его.

Письмо написал человек добрый, словоохотливый, и последние часы Шенберева описаны были во всех подробностях. Умирал Дмитрий Иванович тяжело, в муках. Имя Лиды не сходило у него с уст до самой последней минуты, столько необыкновенных, счастливых слов произнес он перед смертью, словно ничего другого более яркого и дорогого, чем Лида, он не знал на белом свете. Такое великое чувство бушевало в его душе, такое сильное и страстное, что если и встречается среди людей, то уж совсем редко, словно в награду за стойкость и долготерпимость сердечных мук. А дальше шли слова сострадания и утешения.

Чувства Шенберева, его страстная привязанность к Лиде немало удивили не только Прокопия Васильевича, но и всех в Лышегорье.

— Что могло так связать их? — гадали да судачили промеж себя люди. — Конечно, Лида красоты редкой, и молодая, и пылкая, и восторженная. Такая зацепить сердце может… Но все же ровня ли она ему, чтобы сам-то он так мучился, так страдал по ней?

И уж по-иному посмотрели теперь на Лиду, словно они сердцами своими коснулись таинственного света любви.

Но после письма сознание Лиды совсем помутилось, бредить она стала. В лицо никого не узнавала, никого не понимала. Только все звала своего Димитрия Ивановича, ходила по селу из конца в конец, плакала и настойчиво умоляла его отозваться.

А не отыскав его на улицах, вернется домой и начнет собираться в дорогу. Расстелет черную гарусную шаль, уложит сарафаны свои, платья и всякую одежонку, затянет так, что углы шали еле-еле сходятся, закинет узел на плечо, согнется под тяжестью его — и полями, чтобы никто не видел, дойдет к Печорскому тракту.

Встретят люди добрые, остановят, спросят:

— Ты это куда, Лидушка, с тяжестью-то такой? В какую дальнюю дорожку?

— Так ведь к нему иду, моему голубеюшке, Димитрию Ивановичу. Звал. Одиноко ему там без меня, на войне-то проклятой. Одиноко и холодно. Как же я ему откажу? Он у меня единственный, мой суженый, ряженый, распрекрасный…

Но люди терпеливо отговорят ее, приведут домой. Вроде бы она даже и успокоится немножко, а пройдет день-другой — и снова засобирается в дорогу… Выйдет к церкви на пригорок возле Домашнего ручья, откуда Печорский тракт в сторону Архангельска поворачивает, на колени падет — и давай поклоны класть. Поклоны кладет, а сама с мольбой пришептывает, причитает да заговоры ведет:

— От реки Мезени, от Лышегорья ясного к Питеру-городу пролегла ты, всем дорогам старшая, большая путь-дороженька, Печорский тракт. Ты скажи, дороженька потоптанная, скажи не утаи, где скрылся, затерялся мой миленький, мой разнесчастный голубеюшко. Какой ворог сокрыл его… Отыщи, дороженька. Моя тоска кромешная, господи-беда, тяжелая, а твоя сила, дороженька, могучая да справедливая, на радость и во утеху нам, страдальцам. Дай свой добрый знак, укажи и освободи, путь-дороженька потоптанная, моего миленького, моего голубеюшку, Димитрия Ивановича, освободи от всех пеших, всех конных, всех лихих, всех воинственных, всех страшных, всех робких, всех душевных и всяких других ворогов, кто держит Димитрия Ивановича в своих руках и ко мне не пускает…

А сама слезами зальется, припадет головой к проезжей колее да заголосит полным голосом надрывно, жутко.

— Освободи и принеси его ко мне, дороженька — ясный свет. Буду я любить его, разлюбезного моего, буду любить и беречь, а тебя, дороженька, благодарить. Господи-беда, рабой твоей вечной стану, дороженька, в ночи и с полуночи, в часу и в получасье, во сне и наяву добро твое помнить буду. И весь белый песок со всей реки нашей Мезени переношу в подоле и засыплю все раны твои, дороженька потоптанная, все выбоины твои и боли твои залечу… Будешь ты опять мягка и покойна, и колеи твои бегущие да могучие тяжести колес не почувствуют… Только верни его, не держи в далях своих нескончаемых, верни моего голубеюшку, Димитрия Ивановича, усладу мою разъединственную…

И так жалобно она просила, так тревожно звала, что от мольбы ее сердечной и неуемной у людей душу переворачивало и мурашки по спине шли. Бросятся бабы ее уговаривать, утешать, уведут домой, успокоят. Затихнет она на день-два. А там, глядишь, к реке пойдет.

Спустится с угора, сядет на большой валун у самой воды и глядит-глядит в журчащий по камням поток, как в зеркало, будто кого-то высмотреть хочет… И начнет опять причитать со стоном да мольбой так, что эхо, стремглав, страданиями ее воздух наполнит:

— О, белая лебедушка, слетай в чистое поле, за синее море, за крутые горы, за темные леса, за зыбучие болота, отыщи моего милого, сердечного, моего Димитрия Ивановича, — протяжно зовет она. — Скажи ему, лебедушка, что не могу я ни жить, ни быть, ни пить, ни есть — все на уме его держу, господи-беда. Лишь он милее свету белого, милее солнца теплого, милее луны прекрасной, милее всех и даже милее сна моего сладкого во всякое время и во всякий час. И нет мне больше жизни без него ни днем, ни ночью, ни утром, ни вечером… Тоска меня съедает и тело сушит. О-о-о, господи-беда…

И так часами она стенает и причитает, пока силы совсем не покинут и не падет она в полном изнеможении, прокричав весь голос свой, но так и не дождавшись ответа от Дмитрия Ивановича. В селе все чаще стали беспокоиться, как бы она руки на себя не наложила. И увидев в очередной раз Лиду у реки, ребятишки спешно летели к Илье Ануфриевичу…

Дом Лида запустила, хозяйские дела забросила, скотина на дворе стояла некормленая. Родня с ней совсем измучилась. И с наступлением холодов отец взял ее к себе, чтоб сообща, всей семьей, помочь дочери преодолеть недуг.

Однако Лида потихоньку сбегала в свой нетопленый дом, закрывалась в комнате Дмитрия Ивановича и сутками просиживала одна, обложившись со всех сторон книгами Шенберева — единственное напоминание, оставшееся о его жизни в доме. После смерти Дмитрия Ивановича Лида аккуратно уложила книги в большие ящики. Илья Ануфриевич все ждал, что кто-нибудь из Шенберевых попросит выслать их. Но время шло, а никто не просил.

Лида открывала ящики и выбирала те книги, что когда-то зимними, тягучими вечерами Дмитрий Иванович любил читать ей вслух. Она нежно гладила обложки книг, словно самого Дмитрия Ивановича хотела приласкать. Отыскивала в них памятные страницы.

— «Вокруг себя на все глядит, и все ей кажется бесценным, — произнесла она полушепотом. — Все душу томную живит полумучительной отрадой…»

Она услышала, будто вслед за ней, повторяя слова, звучит негромкий, приглушенно потрескивающий голос Дмитрия Ивановича. Прислушалась, голос пропал, помолчала и снова продолжила:

— «И стол с померкшею лампадой, и груда книг, и под окном кровать, покрытая ковром, и вид в окно сквозь сумрак лунный, и этот бледный полусвет…»

Ей показалось, что голос его звучит все явственнее и настойчивее. Она невольно стала читать чуть медленнее и глуше, чтобы лучше слышать его…

— «Татьяна долго в келье модной как очарована стоит. Но поздно. Ветер встал холодный. Темно в долине. Роща спит над отуманенной рекою», — теперь голос его вторил слово в слово…

— О, господи-беда, да неужели это ты? Как голос-то близко, и слова все твои, тобой так читанные…

Она резко повернулась да и обмерла. На пороге у двери стоял он, тихо, приветливо улыбаясь:

— Читай дальше, Лидушка, читай, не беспокойся, я посижу рядом с тобой и послушаю.

— Да ты ли это, Димитрий Иванович, господи-беда, уж не схожу ли я совсем с ума!..

Она протяжно застонала от боли жгучей, пронзительной.

— Это я, Лидушка, я. Только ты не гляди на меня, больно худой я стал и немощный. Земля-матушка грудь мне продавила, дух-то давно отлетел, и лицо мое ссохлось, пожухло как лист опавший.

— Да ведь хорош ты, Димитрий Иванович, и лицом пригож, что наговариваешь на себя. Неужели глаза мои видеть перестали, — и вся подалась вперед.

— Ты не подходи, Лидушка, не мучай себя. Я посижу рядом, тебя послушаю и уйду, — голос его звучал глухо, болезненно, — а ты читай там, где Татьяна прощается с родными местами, помнишь, как мы любили с тобой эти строки.

— Неужто помнишь?

— Все помню, каждый день нашей жизни с тобой, счастливой и неповторимой. Во снах часто, по многу раз, все мысленно проживаю. Да что было — не вернешь… — Он вздохнул тяжело. — А ты читай, и не торопись, стих у тебя звучит как легкокрылая музыка. Хорошо-то как слушать тебя. Стих летит и не гаснет. Читай, Лидушка.

— Да смогу ли, Димитрий Иванович, я ведь никогда вслух при тебе не читала.

— Как не читала. Я все дни тебя слушаю, а сегодня решил на тебя посмотреть, вот и показался.

— Что же ты мучил меня столько времени, давно бы открылся?..

— Ну да в том явлении моем что, кроме печали… Только ты читай и не оглядывайся, а я у тебя за спиной сяду, хорошо?! Читай то место, что я прошу.

— Смогу ли я, господи-беда?..

— Сможешь. В тех пушкинских строках наше с тобой утешение вечное… Читай, — настойчиво повторил он и сел на стул возле окна.

Лида медленно повернулась к столу, в груди ее все отяжелело, набрякло, она с трудом перевела дыхание, пытаясь успокоиться, унять волнение, но справиться с собой не могла и невольно обернулась в сторону Дмитрия Ивановича.

— Я тут, читай, Лидушка.

— Да-да…

И стала искать нужную страницу. Потом по-девчоночьи всхлипнула плаксиво и принялась читать там, где взгляд ее выхватил волнующие строки:

— «Вставая с первыми лучами, теперь она в поля спешит и, умиленными очами их озирая, говорит: «Простите, мирные долины, и вы, знакомых гор вершины, и вы, знакомые леса; прости, небесная краса, прости, веселая природа; меняю милый, тихий свет…»

Лида всхлипнула и опять оглянулась в сторону Дмитрия Ивановича. Но он сидел погруженный в себя, завороженный стихом, печальный и таинственный.

— Ты что же, Лидушка, остановилась? — и поднял на нее усталые глаза.

— Тяжко мне, Димитрий Иванович, читать это…

— Еще немножко, а то уж и уходить надо.

— Как уходить? — простонала она. — Разве ты не совсем пришел?

— Нет, только посмотреть на тебя.

Лида не выдержала и бросилась к нему, желая обнять, прижаться и замереть в объятиях!

Но Дмитрия Ивановича уже не было в комнате, она сбила пустой стул, дернула дверь, больно ударилась о косяк, упала, вновь вскочила, завертелась по кругу, скинула крючок, выскочила в сени. Дмитрия Ивановича и след простыл.

Вечером Илья Ануфриевич нашел ее в холодной комнате среди раскиданных книг, заплаканную и совсем обезумевшую от горя. Подогнал сани, завернул Лиду в шубу и вновь отвез домой. А дом Селивёрста заколотил — и ворота, и двери, и окна.

Лида пролежала в постели почти до самой весны. Все диву давались, что болезнь ее оказалась столь непоправимо глубокой и затяжной. Случалось и прежде, когда душевная хворь на кого-то из лышегорских девушек находила. Страдали они, мучились, но шло время, и постепенно возвращались к заведенному порядку. Конечно, тускнели, однако жизнь брала свое и приносила хоть какой-то покой. А тут чем дальше, тем болезненней, горше и мучительней становилась жизнь Лиды. Совсем как дитя малое стала, ни ума ни разума, лишь тихая, гнетущая тоска занимала ее всю без остатка.

И уж те немногие, кто еще осуждал ее за невоздержанность, за измену Селивёрсту, теперь проникались сочувствием, понимая, что прихотливая плоть, пусть даже самая пылкая, необузданная, так долго властвовать над человеком не может. У невоздержанной страсти жизнь всегда бывает скоротечная, короткая, как дождь июльский прошумит падучим ливнем, пусть даже обильным, но глядишь — опять солнышко сверкает и жизнь тешится в теплых лучах.

А с наступлением весны, когда кругом подсохло и трава молодая в добрый рост пошла, Лида как-то днем ушла из дому и пропала. Кинулись искать, но не тут-то было, как сквозь землю провалилась.

Лишь недели три спустя кто-то случайно встретил ее на лешуковских пашнях в Верхнем заулке. Окликнул, но она, не оборачиваясь на зов, перешла поле и скрылась в березняке.

Илья Ануфриевич с сыновьями поспешил туда, но сколько они ни ходили, ни кричали, по кустам ни шарили, Лиду так и не встретили. Илья Ануфриевич не успокоился, каждый день отправлялся на поиски, и все безуспешно. Наконец старики лышегорские, видя, что зря он силы тратит, стали его уговаривать: «Брось ты, Ануфриевич, маяться. Раз она жива, да в лесу, то лес и вылечит ее, и разум вернет. Нет лучше лекаря от печали и душевной тягости, чем лесной покой. Не мешай ей, пусть так поживет».

За посевными заботами весна прошла незаметно. Лето наступило, и уж осень багряным холодом дохнула… О Лиде ни слуху ни духу. Все лето ее никто не видал.

Снова Илья Ануфриевич забеспокоился, сыновей в соседние села послал поспрашивать, ненароком не встречалась ли кому-нибудь она.

Но никто Лиду не встречал.

Разом и время осенней охоты подоспело. Мужики, как водится, снарядились в самые глухие места, на дальние озера, в глубь лесов, где обитали дичь непуганая и зверь неосторожный.

Сам Илья Ануфриевич собрался на медведя. Подобралось с ним человек пять. Поднялись они в верховья речки Тюрино. И вышли на след рослого медведя. Да решили не спешить, подождать до зари, уж брать, так наверняка.

Вечером сидели у костра, ну и, как обычно, веселили друг друга охотничьими небылицами. Вдруг за спиной у Ильи Ануфриевича, не далее как в трех шагах, ветка хрустнула, и так гулко, как выстрел посередь ночи. Все пугливо обернулись, опасаясь, что медведь, не спросясь, сам к ним пожаловал.

А у дерева стояла Лида, босая, косматая. Сарафан на ней обтрепался, волосы распущены, как ведьма лесная.

Мужики так и ахнули.

Илья Ануфриевич спешно вскочил и к ней бросился: «Лидушка, солнышко ты мое ясное, пошто от отца прячешься…»

Она же с воплем кинулась прочь от костра, в темень ночи. Эхо рванулось ввысь и легко понесло над вершинами деревьев ее тяжелый, надломленный крик.

В темноте они ходили по лесу и звали ее, уговаривали выйти, но она не откликнулась на уговоры. А с рассветом все разошлись в разные стороны, настойчиво искали ее, но не нашли. И медведя не завалили, кто-то заботливо увел его подальше от человеческого азарта.

— Уж не Лида ли позаботилась о нем?! — в недоумении разводили руками мужики.

А через несколько дней ягодники и грибники опять видели ее в сосновом бору, только издалека. Близко она ни к кому не подходила. Но видеть ее стали постоянно. Ходила она неподалеку от Лышегорья, не пряталась, и люди подумали: «Глядишь, совсем успокоится, да и в деревню придет».

Возможно, так оно и случилось бы, но беда никогда не ходит в одиночку…

Начиная с самой весны сушь в тот год стояла небывалая. Лышегорские старики такого лета припомнить не могли. Лес истомился, обсох, припекся на солнце, сосны облупились, как губы после долгой, изматывающей лихорадки. А мох на борах, будто порох рассыпанный, — поднеси спичку, и пойдет огненная кутерьма.

Все живое не выдерживало уже этого пекла. Рыба в реке дохла. Огромные туши семги несло вниз по течению белыми животами вверх, как бревна на сплаве.

Ждали августовских гроз с рябиновыми ливнями, водяными, падучими. А грозы все шли без ливней, сухие и страшные, по ночам огненные сполохи до режущей жути слепили глаза, а днем в высоком небе погромыхивали раскаты, глухие и отдаленные. Рябина тем временем вызрела, соком налилась, разрумянилась до густого малинового отлива, но дожди так и не шли.

В такую непогодь нет большей беды для деревни, чем лесной пожар. Не раз случалось, что на своем пути он вместе с борами и целые села уносил, все дотла, до черной неродящей земли выгорало. Страшная беда, не приведи господи.

Только Лышегорье всегда она стороной обходила. А этим летом у всех душа изболелась, предчувствовали люди, что их черед пришел гореть, и напряженно ожидали, когда сухостой повернет на холодную осень.

Тут еще про дурную примету все невзначай вспомнили. Мол де, зимой-то оказия не зря приключилась, ярились лышегорские мужики без ума, без пользы, вот и плата подкатила…

Дело зимой вот как вышло.

Молодой парень из Засулья, соседней деревни, посватался к лышегорке Злате Кузьминой. И она вроде бы совсем не прочь была предложение его принять — Пахов ей нравился. Но родитель Златы, мужик донельзя вздорный, под стать старшему брату Павлу Калистратовичу, отцу Селивёрста, закуражился, начал сердито выговаривать:

— Не для того я дочь-красавицу растил, чтобы вот так ни с того ни с сего засулянину сопливому ее отдать. Возьми, мол, ни за што ни про што. Не выйдет, — грозно прошипел он. — Нам такой жених совсем неподходящ-щ-щ!

И отказал парню, даже на порог не пустил. Паховы, конечно, обиделись. И вся паховская родня приняла это как вызов. А сам жених затаился, выждал. И в святочную ночь, когда Злата у подружек гадала до полуночи, подкараулил, посадил ее в сани — да и айда домой. Приезжал он не один, с приятелями, на нескольких санях, на случай, если отбиваться придется.

Отец Златы рано утром хвать-похвать — нет девки. К подружкам, а те не слыхивали и не видывали ничего. Однако из прохожих кто-то случайно встретил молодых засулян и приметил, что вроде бы они кого-то поджидали, а может, и гостили у кого. И подтвердил, что Иван Пахов среди них был.

Кузьмин обежал несколько дворов, но ни у кого Пахов не гостил вчера. Тогда, видимо, смекнув, в чем тут дело, бросился он к мужикам:

— Осрамили Лышегорье, девок наших воровать стали засуляне сопливые! Все это косоплетка Пахова, колдунья проклятая, плетет да вертит, на село наше чернь возводит. Срам, мужики, срам-то какой! — вопил он истошно на всю улицу.

В местах наших считается за смертный грех что-либо украсть — независимо, что движимое, что недвижимое, что живое, что сердцем и чувством облюбованное. И самосуд людской в таких случаях легко и быстро возмездие вершит.

Но тут был случай особый. Все вспомнили о несправедливом отказе Кузьмина молодому Пахову, и хотя гудели мужики неодобрительно, однако с действиями не спешили. К тому же и знали, что старуха Пахова была первейшая на всю округу ворожея и чаровница мстительная. Сомнений ни у кого не было — за внука она постоит. Потому побаивались, как бы еще какую-нибудь проказу не схлопотать.

Кузьмин догадывался, что мужиков сдерживает. И жену свою спешно послал к лышегорской колдунье Марфе-пыке. Она тоже ворожбой и черной магией занималась с детства, но славы такой, как Пахова, не имела. Возможно, оттого, что отец ее, Лука Ерофеевич Кычин, в наследство от которого Марфа получила чернокнижие, слыл человеком жестоким. И слава его недобрая тенью легла на дочь. Марфа-пыка усердием своим, умением утешить баб в горе повседневном вовсю старалась пробудить в людях уважение и доверие к себе. Только вот Лиде чары и ворожба ее не помогли. И когда кто-то из баб попрекнул Марфу-пыку, она тут же нашлась и сан свой колдовской не уронила:

— Тот ссыльный, пэ-аппостоялец Лидин, отступник, веры в нем никакой — ни в царя, ни в бога, ни в черта лысого, — ответила Марфа горячо. — На такого слова мои вещие не действуют, черства душа его и не чутка к словам сострадальным, участливым. Вот он и не отпу-пу-ускает нашу Лидушку, вселив в нее беса своего п-по-о-охотливого…

И людям показалось убедительным: душа неверующего, вроде бы и не живая, к состраданиям глубоким невосприимчива.

Со старухой Паховой Марфа-пыка давно ждала случая помериться силой. Как только Кузьмин постучал ей, она сразу же налегке кинулась из дома в дом, заверещала, заприговаривала, мол де, чары Паховой — потуги жалкие, зло вершит старая, а добро все ж выше зла и зло перебивает…

— Мужики, добро и доблесть пэ-пэ-по-омнят люди и в страшный час, и в час радостный…

Слова Марфы-пыки подхватили бабы, стыдить мужиков стали, а тут еще и сам Кузьмин масла в огонь подлил:

— Ставлю две бочки браги, если Златушку отобьем…

— А ча-аво бы и не отбить, — выдохнули разом мужики.

Тут же снарядили подвод десять, сели кто с кольями, кто с батогами, поехали, нетерпеливо погоняя лошадей. Они не сомневались, что возьмут верх над засулянами. Давно велось, что лышегорские мужики — крупнее, ядренее засулян, и кулак у них потяжелее, поухватистей.

Ну и как водится, бока засулянам намяли. Только вот Злата ехать с ними совсем не хотела, считая, что дело вроде бы решенное — жених ее в дом к себе привел, вспять не повернешь. Но отец сгреб Злату в охапку, вынес из паховского дома и кинул в сани под одобрительный гогот мужиков.

— Что ты, девка, стыдишь нас перед соседями, не зря же мы кулаки чесали, — безобидно шутили они, забыв уже о драке.

— Оставьте меня тут, мужички родименькие, — заплакала Злата.

— Давай, ребята, поворачивайте лошадей, — забегал хлопотливо вокруг подвод Кузьмин, — поворачивайте скорехонько, бражка студеная, сладкая ждет не дождется, — весело кричал он. — А слезы девки — легкая утеха. Чего на них глядеть, сердце жалобить. Пройдут да забудутся. Экая оказия. Валяй к дому… Добро сделали, и ладно… Век благодарен буду…

Все побежали по подводам, с ходу заваливались в сани и только наладились тронуться всем обозом, как на заснеженное крыльцо с диким воплем выскочила старуха Пахова. Маленькая, сухонькая, глядеть не на что… Но тут всю ее скрючило, перекособочило от злости, глаза страшные, волосы дыбом как прутья, из рта пена свищет. И выскочила на мороз в одной рубахе.

— Ах вы, бесы-дьяволы, такие-разъедакие, дело полюбовное кулаками вершите, — закричала она визгливо, притопывая в такт словам босыми ногами на снегу. — Я вам такую правду устрою, что и сила ушкуйницкая, кулачная вам не поможет. Всего лишитесь, жадюги проклятые, сгорит ваше Лышегорье водохлебское, и пепел по миру рассеется. Дети ваши сиротами останутся, и бог вас проклянет…

Она вдруг бойко схватила с перекладины снег в две маленькие горсти и кинула мужикам в лицо. Завизжала, заворожила, подняла ветер и крикнула им зло: «Дальше вам ехать некуда: дальше небо досками заколочено и колокольчики не звенят…» Да и скрылась как дьяволица в мгновенно разыгравшейся метели.

Лышегорцы расстроились было, стали уговаривать Кузьмина оставить Паховым дочь. Но тот и слушать не хотел. Мужики поговорили-поговорили, да так ни на чем и не сошлись.

Двинулись домой. А метель крутит. По реке лошадей взяли под уздцы, чтоб только с колеи наезженной не сбиться. А небо и правда будто застлал кто, шагу ступить нельзя, темень кругом… Двенадцать верст целый день пробивались, случалось, что и, проваливаясь в глубокий снег, брели, лишь бы совсем не потерять дорогу. Наконец приехали домой, две бочки браги выпили и уж тогда повеселели.

Кузьмин тут же посватал Злату за двоюродного племянника своего, на крещение свадьбу устроил, мужики гуляли целую неделю. И довольные, что дело завершилось благополучно, с легкой, незлобивой душой забыли о страшных угрозах старухи Паховой.

А летом все увидели в словах ее предзнаменование скрытой беды и забеспокоились не на шутку…

Сначала ждали, когда кончится лето, потом — начала осени. А сушь все стояла, и особо благодатное в наших местах бабье лето — грибное, ягодное, хлебное — было теперь как бы всем не в радость, люди торопили дни, сетовали недовольно на великую благость природы. А деньки стояли неспешные, долгие и один светлей да ясней другого, будто про запас природой припасенные.

Только Лида не знала о людской тревоге и не ведала, что наступило ее самое любимое время — бабье лето, с его последним, остывающим теплом. Оно всегда приносило ей блаженное умиротворение. Обыкновенно, еще в пору счастливой семейной жизни, рано утром, оставив в постели спящего Селивёрста, она крадучись, на цыпочках спускалась по скрипучей лестнице во двор и огородами, через росное, убранное поле летела к Домашнему ручью. Став покрепче, половчее на камнях, она плескалась шумно и тихо постанывала от удовольствия. Лида спешила жить в ту пору с неудержимой жадностью, словно боялась, что вот сегодня же нечаянно кончится эта золотая краткость благоуханного вздоха природы.

Может, и оттого еще в эти дни она почему-то всегда испытывала смутное душевное недомогание, словно что-то жало в груди и душа спотыкалась о темные, невидимые тени надвигавшегося увядания, готового вот-вот коснуться летней зрелой красы. Присутствие этих теней тревожило Лиду, приводило ее чувства в смятение. Она беспокойно спала, часто вставала среди ночи, настороженно поджидая то раннее утро, когда в томительной летней усталости нечаянно возникнет легкая грусть, навеянная мягкой, но устойчивой прохладой — первым предвестником совсем близкой смены времен.

И каждой осенью, когда солнце, преодолев ночную прохладу, топило в своих лучах темно-синюю дымку и, казалось, еще властвовало сильнее, чем прежде, она чувствовала, что от нее неумолимо уходит что-то, уходит навсегда, безвозвратно…

Затянувшаяся болезнь лишила Лиду каких-либо представлений о времени. Все ее чувства были собраны теперь в один больно жалящий узел, и сознание не ухватывало ничего, кроме тоски кромешной по Дмитрию Ивановичу.

Три месяца она провела, блуждая по лышегорским лесам, но о днях этих не могла бы сказать что-либо определенное. Все они были прожиты ею как во тьме, не видя света белого, и потому все на одно лицо — тусклые и неприметные. Она давно не чувствовала разницы между днем и ночью, давно не спала, лишь иногда накоротке приседала где-нибудь на пенек или кочку и опять шла, пытаясь разглядеть в редеющей дымке таинственно молчавших сосновых боров своего дорогого Димитрия Ивановича. Так неутомимо и колесила она по светлым борам вслед за ускользающим призраком возлюбленного.

Но какие-то невидимые благотворные силы природы исподволь творили в ней свое целительное дело. Однажды она почувствовала, что ее неудержимо клонит ко сну. И тут же, на солнечной опушке, Лида привалилась к сосне и проспала в изнеможении сутки, а может, и более. Сон ее был глубокий и чудодейственный.

Она проснулась столь же неожиданно, как и прилегла, проснулась от боли в груди, словно кто-то кольнул ее шально и резко, а почувствовав боль, она удивилась. Уж давно ее тело было немым и безболезненным, она ходила вся в ссадинах, ранах, не чувствуя боли. Сутками ничего не ела, не ощущая голода. Внутри ее застыло все, столь безучастна и глуха она была к собственной жизни.

Лида осторожно провела кончиками пальцев по обнаженной груди и увидела кровь.

«Отчего бы это?» — подумала она.

Но вопрос скользнул мимо ее затемненного сознания и канул.

Она осторожно поднялась, опершись рукой на сосну, и посмотрела вокруг.

«Господи-беда, что же я тут лежу-то прямо на бору? — промелькнула в ее сознании тихая рассеянная мысль, пока ничем не обремененная. — Да я ведь спала тут. Спала?»

Лида еще не могла до конца понять, что с ней происходит и почему вдруг она оказалась в этих дальних, незнакомых ей местах. Пытаясь отыскать глазами тропинку или какие-либо приметы ее, она огляделась. Но в глазах рябило, и белые мхи сливались с деревьями в сплошной ковер.

Она вновь закрыла глаза, погрузившись в себя. Потом встала, отошла от сосны, а почувствовав крепость в ногах, уверенно спустилась с опушки и еще раз внимательно оглядела мхи, желая угадать примятость от проторенного следа зверя или человека… Скоро напала на едва приметную, давно не хоженную тропинку. И тихонько, не прибавляя шагу, пошла на солнце.

К вечеру, еще до заката, оказалась она в верховьях речки Нобы, на скошенных пожнях. А присмотревшись, Лида вдруг узнала родные места и заспешила вниз к броду, от которого поднималась в гору заросшая дорога.

Она ступила босой ногой в воду, поскользнулась на гладких камнях, качнулась, но, выбросив руки, оперлась на воздух, выровнялась и шагнула дальше. Пронзительный холод поднялся уже выше колен и неприятно обжег все тело прокатившимся колким ознобом.

— Да я ли это, господи-беда? — прошептала она. — И до чего же вода-то больно жалит, будто по февральскому снежному насту босиком иду…

И все же она задержалась, словно хотела продлить эту острую, жалящую боль. И невольно нагнулась, увидев в просветах порожистой ряби, скользящей по камням, незнакомое лицо. Резко распрямилась, до того оно показалось ей безобразным и чужим.

— Эко измотало-то меня, эко высушило, господи-беда, будто я старуха столетняя, — горько думала Лида, поднимаясь по дороге на пригорок.

Она уже поняла, куда спешила целый день, шагая через чащи, к солнцу. Дорога вела на пожни Лешуковых, к их летней избе, которая стояла за лесом, на кряжу, где речка Ноба, как бы возвращаясь вспять, делала большую петлю, омывая лешуковские и поташовские пожни. Здесь она когда-то открылась Селивёрсту в своих чувствах. Здесь прожила свое первое счастливое лето.

— Что же со мной было-то? — пыталась припомнить Лида, но почувствовала, что от напряжения кружится голова и верхушки елей стремительно летят к земле.

Она остановилась, в глазах стало темно, и дорогу затянуло дымкой. Подождала и опять пошла потихоньку, стараясь уж ни о чем больше не думать, ничего не вспоминать.

Дорога вышла к скошенным пожням и затерялась в подросшей пушистой стерне. Лида постояла в раздумье и решила сначала завернуть в избу Лешуковых, где обычно на сенокосе жил Селивёрст и куда она приходила с родителями, когда шли затяжные летние дожди и семьи собирались вместе, чтоб по-свойски, за разговором душевным, чаями душистыми скоротать время…

Она сбросила щеколду, толкнула дверь внутрь сенцев и вздрогнула от неожиданности. Через порог кинулись большие зеленовато-пестрые разжиревшие ящерицы, неприятно скользнув холодными животами по ее босым ногам.

— Фу-ты, окаянные, до чего напугали, — тихо рассмеялась она, словно пробудилась в тот миг от долгого тяжелого сна. Улыбка осветила ее лицо, и душа колыхнулась облегченно. — Вот выбрали место, на самом-то проходе… Ни пройти, ни обойти…

Она ступила на порог и поглядела в темную щель, из которой еще вылезали, подслеповато озираясь, взбудораженные ящерицы и пугливо шмыгали в дальний сумеречный угол.

«Ящерицы-то вон как подросли и разжирели, а весной совсем ведь червячками дохлыми были, — и опять улыбнулась, дивясь проворству их, умению скрываться от света. — Тепло — всем благо. Вот и растут, даром что страшны и всем нелюбы…»

Лида удивилась, чего бы это такая мысль ей в голову пришла.

«А если они уж такие большие, то лето, видно, на исходе, и уж не последнее ли, бабье, тепло стоит. Конечно, бабье, пожни-то голые… Как же я раньше не поняла, какое время подкатило…»

Она открыла дверь в избу, и застоявшийся воздух, густой, теплый, пропахший сеном и летней легкой пылью, устремился к ней. Изба была прибрана, приготовлена к зимним наездам за сеном. Припасенные березовые поленья заботливо уложены горкой между печкой и стенкой, сухая лучина сунута возле притолоки, а свернувшиеся от тепла витки бересты и две коробки спичек лежали на лавке возле стенки. Лида открыла чуланчик, и тут все было про запас разложено — мешочек муки, сухари, соль, даже сухие грибы, ягоды и разные пахучие травы на чай.

— Ну вот и спасибо тебе, Кузьма Петрович, все-то у тебя на месте, и все припасено. Не сердись, поживу тут денек-другой…

Все, к чему она прикасалась, негромко и неторопливо сама себе объясняла, настороженно вслушиваясь в речи совсем осмысленные:

— Глядишь, и бабье лето здесь провожу…

Солнце тем временем покатилось за верхушки дальних боров, и Лида почувствовала, как устала за целый день ходьбы. Открыла окно и решила отдохнуть.

— Пойду-ка я лягу в стог, ведь когда-то с Селивёрстушкой в стогах спала-почивала, не нарадовалась…

И опять улыбнулась, припомнив, как в первое после замужества лето в сенокосную пору лихомань на нее свалилась: шальная мысль о скорой, неминуемой смерти покоя ей не давала. Более всего она боялась, что ночью уснет да уж и не проснется. И в страхе несусветном она глаз не сомкнула, и Селивёрста тормошила, чтобы и он не спал, ее берег.

— Со мной ли это было, я ли смерти тогда боялась? А теперь вон рядом с ней ходила, искала, желала ее нестерпимо — и хоть бы раз дрогнула, о господи-беда.

И опять боль кольнула ее в бок, резко и продолжительно. Она сдержала дыхание и оперлась о дверной косяк, поджидая, пока стихнет.

— Может, хвороба из меня выходит, вот и колет да жалит…

Ящерицы, услышав шаги ее, вновь ринулись из своего гнезда в разные стороны, звучно шлепая животами по половицам. Она с оглядкой, чтобы не наступить на них нечаянно, прошла мимо и прикрыла дверь: «Пусть не тревожатся попусту».

Лида выбрала возле речки, на кряжу, дальний стог, обдуваемый со всех сторон ласковыми, теплыми ветрами. Приставила жердь покрепче и влезла на самый верх, осторожно ступив ногой в рыхлый сенной горб, да разом и провалилась по колено. Охнула, пала на спину. Полежала так тихо и безучастно.

В небе полыхали молнии, и в стог мягко ударил гром затихающей волной.

— Рябиновые грозы вечерят, осень подкатила, — и совсем вскользь подумала: «А чего это они без дождя? Видно, не пришла, еще пора рябиновых ливней. Ну, да не задержатся…»

Ей вдруг захотелось, чтоб именно этой ночью рябиновые ливни омыли ее, возвращая к жизни новой. И она неожиданно почувствовала, как нестерпимо желанно и радостно ей это возвращение. Лида разгребла сверху сено и, наслаждаясь разлившейся по всему телу истомой, вытянулась до хруста и замерла, подставив лицо небу.

Опять где-то вдалеке заухал гром вслед за брызнувшей, молнией, и податливо отозвалась душа ее, затрепетала порывисто: «Жива я, стало быть, жива, вон как сердцу тревожно и счастливо слышать эти звуки…»

Сон легко сморил ее. Она бесчувственно проспала несколько часов, Проснулась невзначай, от толчка, какого-то, глаза открыла — солнце еще, не поднялось, из-за дальнего леса чуть-чуть проглядывало. «Так ведь совсем рано еще. Кто это толкнул меня, может, я повернулась неловко».

Привстав на коленях, она увидела внизу, под стогом, большого лося. Он высоко вытянул голову и, пережевывая молодое, липкое сено, внимательно разглядывал ее.

— Ты что не спишь, лосинушка? Меня бережешь? — ласково заговорила она, склонившись над ним сверху. — Что же ты тогда постель мою толкаешь, мог бы и пообходительнее, экий ты сторож неловкий.

А он все глядел на нее, словно в самые зрачки глаз хотел всмотреться.

— Кто же летом сено ест, нет, дурна твоя головушка, — ласково залепетала она. — Ты бы травку щипал, добро она свежа и хороша по росе, сил бы молодых набирался, а то еще не отрастут к зиме твои рога, так и останутся недоростки-коротышки. Чем тогда барышень обольщать будешь? Вижу, ведь не стар ты еще, совсем не стар.

Лишь теперь она заметила, как внимательно он на нее глядел, и тоже посмотрела на него продолжительно, и почувствовала, что глаза-то больно знакомые. И та же ясная голубизна вокруг коричневатых ядрышек зрачков, и припудренная пепельность выгоревших ресниц, и мягкая нежная грусть в уголках у переносицы.

— Да неужто Селивёрстушко пришел ко мне? — Выдохнула она и, нежно приговаривая, потянулась к лосю рукой. — Иди ко мне, мой милый, иди, глупыш, не бойся. Не забыла я тебя, мой соколинушка.

Но лось пугливо отпрянул от стога и стремительно полетел вниз к речке, к порогу, и скоро скрылся на той стороне.

— Что же он так испугался? Вот милый дуралей.

И посмотрела вслед ему, пытаясь отыскать его за густыми прибрежными ивами.

— Глаза-то и впрямь Селивёрстушки. — Тут ее осенило. — А может, он гонца послал. Уж возвернулся, может, в Лышегорье, меня ждет, тоскует да страдает.

Она тихо охнула от шальной мысли, но не отогнала ее, чувствуя, что думать ей так приятно. Потом снова повалилась в теплую, еще не остывшую лунку и заснула, нежась в лучах восходящего солнца. Снилось ей, будто бы она, изморившись от полуденной жары, решила искупаться. Скинула с себя обветшавший за лето сарафанчик, раздвинула густо заросший ивняк и медленно опустилась в быстрый поток, сразу же стремительно подхвативший ее. Она неожиданно почувствовала, что сводит суставы на ногах, словно кто-то держит ее. И только она хотела освободиться, как руки вдруг тоже непослушно застыли. Она вроде бы машет ими, а гребка нет, и все сильнее забирает ее поток и тянет ко дну. Она силится крикнуть, а голоса своего не слышит.

«Но сплю же я, сплю, господи-беда, — пробивается сквозь сон сознание. — Откуда же несчастье такое? А если наяву тону? — От мысли этой у нее похолодело все внутри. — Смерти теперь я совсем не желаю, натешилась, поискала ее, уж и пожить бы. Вот и гонца Селивёрстушко послал. К чему умирать?! Боюсь я смерти. Да о чем это я, ведь сплю же, господи-беда…»

Ноги ее больно скользнули по острым донным камням, и предчувствие смерти кольнуло в сердце: «Крикну-ка я Селивёрстушку, может, и спасет еще?»

Крика не вышло, лишь вода холонула во рту и перехватила дыхание. Темно стало кругом, жутко, страх сдавил грудь. Собрав все силы, она решительно рванулась вверх и зажмурилась от ярко слепившего света.

«Ну, теперь еще немножко», — вскинула руки, разметавшись, и вновь полетела вниз, скользя по неровному дну, опять ударилась обо что-то острое и открыла глаза.

Она лежала на земле. Ноги тяжело придавила жердь, а на нее смотрел лось и улыбался, видно, его развеселило, как она слетела со стога.

— Что ты, лосинушка, смеешься надо мной? — сказала Лида, поднимаясь с земли, и тоже улыбнулась. — Знал бы ты, что мне привиделось во сне, о, господи-беда. Смерть оком своим меня пугнула.

Она не стала вновь взбираться на стог, а пошла к речке, умылась. Однако купаться все-таки не решилась, ощущение неприятного озноба от страха, пережитого во сне, еще не прошло.

Но впервые за много месяцев она почувствовала, что в голове у нее ясность, ничто ее не давит, не гнетет, будто она заново родилась и свет вновь увидела во всей солнечной яркости и нежности. Она оглядела свой сарафан, кофту и ужаснулась: «До чего же я дожила, как обносилась-то, домой так не пойдешь, надо подшить, приладить».

Тут же скинула с себя все и принялась в речке стирать да полоскать, потом развесила на солнечных кустах и решила искупаться. Легкость безмятежного дня вроде бы подавила чувство страха.

Выбрав место поглубже, она кинулась отвесно в воду, отдавшись стремнине. И уж только перед самым порогом начала резко грести, почувствовав силу в напрягшемся теле.

Выйдя на берег, Лида устало присела на камни, отдохнула и решила вернуться в избу, ощутив страшный голод.

Она пошла обнаженная, всем телом наслаждаясь прогретым воздухом и легким, ласковым дуновением ветерка, гулявшего по пожням. В избе никакого платья, кем-нибудь случайно забытого, не оказалось, и она так, ничем не прикрывая тела своего, проходила целый день, лишь к вечеру снова приоделась в кофту и сарафан.

День этот был для нее совсем особый. Впервые после болезни она ощутила потребность жить, прикасаться ко всему живому, как и прежде, все окружающее одушевлять, со всеми без умолку говорить, слушать всех, улыбаться. Ей казалось, что и лось, который целый день провел возле избы, разговаривал с ней, и ящерицы, уже совсем смело шмыгавшие из своего гнезда, тоже были небессловесны, и молоденькие чирки-перволетки, резво плескавшиеся на отмели у речки, отвечали ей веселым, беззаботным посвистом. Она была своя среди всей этой неугомонно живущей природы. Все в ней вызывало чувства добрые, все ожило, задвигалось вокруг нее, и она поняла, что день возвращения в Лышегорье настал. Сердце ее радостно сжалось от нетерпения…

— Ну вот, кажется, и отболела я, отболела-отгоревала по тебе, мой свет-голубеюшко, Димитрий Иванович. Проводила тебя в дальнюю дорожку невозвратную, пора и к делам мирским возвращаться. Селивёрстушку встретить как жене надлежит. А как он рассудит, так тому и быть.

И мысль о невозвратности Дмитрия Ивановича впервые за долгие месяцы не причинила ей острой душевной боли. Пообмякло все внутри.

Лида решила пойти в село утром.

К вечеру возле стога образовалось густое облачко, запахло гарью, и спать она осталась в избе.

«Видно, пожар где-то лютует», — подумала она мимоходом, не задержав, однако, своего внимания на этом предположении.

Но к утру заволокло всю пожню, и стог скрылся в темно-серой дымке.

— Не дай бог, чтобы к Лышегорью беда подкатилась. Сушь-то вон какая стоит.

Тут ей и вспомнились зимняя история со Златой Кузьминой и угрозы старухи Паховой. Тогда Лида еще была хотя и в мутном уже, но все-таки временами еще добром сознании…

— А что, если угрозы в руку?!

Мысль эта обожгла ее. Она торопливо закрыла окно, дверь на щеколду и поспешила к проезжей дороге.

Лида не ошиблась. Лышегорью грозила беда. В последние дни бабьего лета загорелся сосновый бор, а от него прямиком до Лышегорья было рукой подать. Бор чистый, просторный. Экая воля огню! Вот он и пошел гулять — лют, зол — не подступись.

Двухсотлетние сосны вспыхивали мгновенно, как сухая береста. Разъяренный огненный бес неистовствовал, лихо скакал по кронам, бешено и самозабвенно крутил жадно жгучими, смоляными вихрями. Небо гудело от огня, раскалываясь громовым эхом.

Ни у кого, конечно, и сомнения не было, что это косоплетка Пахова беду на Лышегорье напустила. Все знали, что старуха злобива, она и без всяких чар бор поджечь могла — лишь бы отомстить. «Ей чужих-то не жаль!» — считали лышегорцы.

Мужики решили рубить просеку и копать ров, чтобы разом сбить пламя — и по земле, и по воздуху.

Работали всем селом, позвали соседей, те сразу же откликнулись, даже из дальних деревень, с верховьев Мезени, на лодках спустились. Все собрались, и даже засуляне. Паховых только не было. А поскольку о пожаре они знали, но на помощь не пришли, хотя ближе других были, лышегорцы решили, что так и есть — зло затаили, мщения жаждут. И еще больше укрепились в мысли, что старуха Пахова мстит за внука своего…

Сутки махали топорами мужики, потом копали не разгибаясь, а на вторые потянул встречный ветерок, в лицо пахнуло липким, удушливым жаром. Огонь повернул на Лышегорье. Он был еще не близко, но через несколько часов село заволокло дымом. Те из лышегорцев, кто был послабее духом, заметались, нагоняя страх на других. Марфа-пыка кинулась по селу и робких мужиков принялась батогом лупить по спинам, приговаривая: «Не сейте смерть, черти лысые, нап-э-пэ-перед беды. Сп-п-па-пасут еще ваши заячьи души по-о-по-ганые…»

Подействовало: унялись, благоразумие верх взяло.

А огонь уж бор прошел и вовсю напирал, летя к людям как ненасытная бестия.

Мужики, видно, почувствовав, что вряд ли управятся с приготовлениями, решили не рисковать, отступить. Послали спешно гонца в село, чтоб лышегорцы из домов выходили. Здесь управлялись старики и старухи. Без паники, без ору — все делали быстро. Ребятишкам поручили гнать скот на дальний заливной луг, а сами стали вещи собирать. Те, кто ближе к реке жил, — в лодки, кто возле тракта, — на подводы…

Огонь к тому времени подвинулся совсем близко, почти ко рву, метров пятьсот, может, еще оставалось, мужики неторопливо, оглядываясь, перешли за ров. Все, что могли сделать, они сделали…

— А Златкин отец-то где? — спросил кто-то сердито. — Ему бы, бесу, дочку про запас держать возле рва, жертву бы общим сходом двинули, глядишь, огонь задобрили…

— В деревне сидит, сукин кот, втюрил всех в оказию, а сам утек, имущество спасает, жадюга, тришкин ему кафтан, — шумел ворчливо Тимоха, мужик молодой, из одногодков Селивёрста и Егора. В жизни — человек веселый, шутливый, в любом добром деле — душа компании. Но в Засулье отбивать Злату не ездил, недолюбливая Кузьмина за гордыню и спесь непомерную.

— Ты не бранись, шут тебя взял, грех пэ-пэ-перед испэ-пэ-пытанием браниться, — попыталась унять его Марфа-пыка.

— Кукушка, ты мне еще повыговаривай. Вот пэкаешь-пыкаешь, а огонь-то посильней тебя. И никакие посулы не помогают. Тоже ведь с Кузьминым-то на пару зимой бегала, лихоманила, народ скликала. Рот у тебя вон какой, откроешь — так на другом конце Лышегорья слыхать. Не заткнешь. И тоже туда же, высшую справедливость вершить хотела с этим лешаком спесивым — гонору-то в нем больше, чем воды в реке, сто чертей ему в бороду… А сколько он тебе, Марфа, — ехидно захихикал Тимоха, — заплатил за эту справедливость, скажи-ка, едёна нать? Небось и тут поскупился, и рубля не дал. Надул тебя, поди.

Мужики рассмеялись, понимая, что вряд ли Марфа с Кузьмина что-нибудь получила за услугу…

— Вот сгорим теперь, как цыплята в захлопнутом курятнике, из-за ваших черных страстей, будьте вы неладны, — и Тимоха сплюнул раздосадованно, сознавая, что ругань его лишь душе утеха, а делу совсем не помощница. — Может, старуха Пахова и права, что покарать вас решила, поменьше будете яриться, кулаками размахивать налево и направо… Она ведь знает, что Кузьмин-то дочку свою никогда не отдаст огню в жертву. Всю деревню спалит, а не отдаст, и говорить о том нечего.

Но мужики перебили его, зашикали — пошутил, мол, и хватит, к тому же кто недобрым словом о жертве святой говорить может, грех это, грех…

— Чуда ждите, мужики, чуда! — вдруг по-бабьи визгливо закричала Марфа-пыка. — Оно явится и спэ-пэ-п-пасет нас от беды страшной.

— Если уж Златку нельзя, то кинуть бы тебя, Марфа, с Кузьминым на пару в пламя, а порушили бы мы самое большое зло в Лышегорье. Вот чудо было бы! — и Тимоха с готовностью вытянул руки и придвинулся поближе к Марфе.

— Ну, хватит тебе собачиться… — уже несколько нервно набросились на Тимоху мужики, — гляди, где огонь-то, запылаем, не ровен час.

Их в этот момент занимала лишь одна неуемная мысль: перекинется ли пламя через ров…

И за возникшей перебранкой они не заметили, как за спиной у них появилась Лида. Увидели ее, лишь когда она совсем близко подошла к зияющему рву и обернулась, задержавшись на мгновение. Будто прежняя веселая и беззаботная Лида выходила в середину хоровода и была удивительно хороша. Та же нежная бледность в лице, тот же стройный стан, туго перехваченный в талии широким шерстяным пояском; та же светлая улыбка и чуть откинутая, под тяжестью волос, аккуратная головка.

Все так и застыли в изумлении.

Она же, легко оттолкнувшись от земли, плавно перелетела широкий ров, словно кто-то на крыльях перенес ее, и пошла навстречу стремительно летящему огню…

Мужики оторопело переглянулись, глазами отыскивая Илью Ануфриевича.

Он стоял средь них, в толпе, и молча смотрел вслед дочери. Он не окликнул ее, не остановил, словно заранее знал, на что решилась Лида. А глядя на него, никто из мужиков не проронил ни слова…

От времен давних, языческих, когда еще тут чудь жила, идет в наших краях поверье, будто бы ворожбу, чары колдуньи, злую волю ее можно перебить, если в жертву принести молодую красивую женщину. Знали об этом поверье мужики, знала и Лида… Знали — и все разом поверили в силу жертвы, обнадеживая и успокаивая себя.

А Лида шла на огонь. Мимо нее из бушующего пожара очумело летели звери, спасаясь от удушья.

Мужики стояли как завороженные, столь нечаянным, неожиданным было для них появление Лиды. Шла она упруго, чуть-чуть подавшись грудью навстречу огню.

Ослепительно белые, до ряби в глазах, мягкие волосы разлетелись по ветру и повисли легким пушистым облаком. И столько в ней было достоинства и красоты в эту минуту! Люди невольно смутились, устыдившись своего столь молчаливого согласия, с которым они провожали ее на смерть, беззастенчиво и охотно приняв ее вольную жертвенность ради спасения всех.

Лида ступала ровно, неторопливо.

А огонь, как окаянный, словно еще более рассерженный ее решительностью, угрожающе трескуче свистел, взмывая буйно, и жаркими красновато-матовыми языками жадно лип к ней.

Илья Ануфриевич, по-прежнему неотрывно глядя вслед дочери, тихо перекрестил ее, потом и сам перекрестился. «Истинно, Лышегорье-то наше богоспасаемо, вот как выпало да подкатило, на это и уповать будем, доченька…» — тихо прошептал он.

А за ним все мужики перекрестились и повторили: «Истинно».

Лишь Марфа-пыка настойчивым, жестким взглядом провожала Лиду, словно боялась, как бы не покинула ее уверенность и не сорвалось чудо, столь счастливо явившееся.

Но Лида не оглянулась, с каждым шагом все неотступнее приближаясь к огню.

Она шла все так же уверенно, подчиняясь внутренней воле и не чувствуя никаких чар.

Все напряженно, не отводя глаз, ждали последней трагической секунды. И только перед самым пламенем Лида вскинула руки над головой, пошла тверже, круче. Тело ее напряглось. Дыхание стало коротким, прерывистым. Сарафан мгновенно задымился, покрывшись бурыми огненными пятнами.

Она вплотную подошла к раскаленной белизне.

— Селивёрстушка, искуплю ли я грехи свои?! Прощай-й-й! — Слабым эхом донес ветер ее последние слова.

Огненный вал накатился, накрыл ее и придвинулся еще ближе к людям. Им бы бежать, а они стояли и все еще исступленно глядели туда, где только что скрылась Лида. Сколько секунд ли, минут ли прошло с того момента, как она канула, никто не помнит, только случилось вдруг совершенно невероятное.

Разом, словно из ниоткуда, налетел ветер, резкий, напористый, прямо наперекор огню. Следом за ним хлынул долгожданный рябиновый ливень, мучительно копившийся несколько дней. Аж небо разверзлось, такой многоводной стеной пал он. Ветер мощными пригоршнями обильно и весело начал кидать спасительную влагу в лицо пламени. Работал неутомимо, густой липкой стеной отделив людей от пожара.

Огонь против стены не пошел, легко прицепился к резким порывам ветра, развернулся по направлению его, вспять от людей, и, отмахав по краю бора с той же дьявольской силой километров десять, рухнул в речку Нобу.

Но уж не перевалил ее, там и заглох.

2

Обо всем случившемся ни Селивёрст, ни Егор ничего не знали не ведали. Лида грамоты большой не имела и сама писать стеснялась. За нее писал Прокопий Васильевич. И нечасто, письма два-три в год, шли они долго, бывало, что месяцев пять, а то и шесть.

А когда все так трагически случилось, отец Лиды, Илья Ануфриевич, попросил Прокопия Васильевича ничего не писать Селивёрсту и Егору, повременить, будущее, мол, покажет и рассудит, как тут сообразнее и лучше поступить.

Прокопий Васильевич охотно согласился, он тоже хотел как лучше. «Ведь если Селивёрст погибнет, все-таки война есть война, то с легкой душой, без думы тяжелой, без раны душевной, а вернется, тогда всем миром и поможем. Даст бог, и эту беду перекинет» — так рассуждали в Лышегорье…

Егор и Селивёрст вернулись домой лишь через пять лет после смерти Лиды, отвоевав две войны — мировую и гражданскую. А все же вернулись оба целы, невредимы, хоть бы какая пуля глупая их нечаянно обожгла.

И люди оттого еще больше сочувствовали Селивёрсту. Все же пришел он после стольких-то бед в дом пустой, заколоченный.

Илья Ануфриевич сам, разумно и тихо, не желая без особой нужды обострять боль, рассказал Селивёрсту печальную историю любви и смерти Лиды. Пояснив, однако, что Дмитрий Иванович был человеком хорошим, добрым, сердечным в обхождении и что жизнь у него совместная с Лидой возникла не от скуки, не от долгого томления, как это бывает в изгнании с человеком столичным, а скорее все-таки оттого, что они по сердцу пришлись друг другу. Вот оба и не устояли.

— Но умирала она с твоим именем на устах, Селивёрст Павлович, как бы перед всем народом грех свой искупила, жизнь Лышегорью нашему спасла. — Илья Ануфриевич долго молчал, а потом, что-то преодолев в себе, прибавил: — Не суди уж и ты ее строго, экой младой оставил, незащищенной, горячей. Берегли мы ее, и тебя она ждала, и тебя любила больше всех на свете. Да, видно, от посланного судьбой как убережешься. Если можешь, прости ее, грешную, да помяни добрым, ласковым словом. Она того стоит. Не оставляй в душе зла, любила она тебя, ох как любила, — говорил он печально и вполне сдержанно. Но наблюдая за зятем, за его лицом, он видел, что слова его почему-то не достигают сердца Селивёрста. И речь свою на том неожиданно оборвал, ничего больше к этому не прибавив.

Вечером у Егора Кузьмича собралась родня Кузьминых, Лешуковых, пришли и Поташовы, как свои, как близкие Селивёрсту. Застолье вышло большое, шумное, радостное. Только Селивёрст молча просидел вечер, не пил, не веселился, был сосредоточен на чем-то своем. И люди его не тревожили, сочувствуя и понимая, что нелегко должно быть ему — приехал вроде бы на запоздалые поминки собственной жены.

А рано утром, по первой заре, Селивёрст, перекинув ружье, пошел по Мирскому тракту в сторону Лидиной гари — так после пожара лышегорцы называли пальник — место ее гибели. Намерения у него были самые добрые: помянуть покоенку да возвращаться в Архангельск, дела сделать, а там и в Москву. Поскольку служил он тогда в Наркомате продовольствия. Узнав о случившемся с Лидой и о любви ее к ссыльному, он успокоился и подумал: «Судьба лишила меня Лиды, но и не оставила одного… И за то ей благодарность особая. С тяжелым я сердцем ехал, слов для объяснений не находил. А признаваться и некому». К Москве-то он был привязан уже не только службой…

Утро занималось ясное, и на душе у него было покойно, шел он быстрым шагом и даже не заметил, как скоро в пальник уперся. Встал на окраину, оглядел все вокруг, насколько глаз хватало. А пальник, играя в каплях росы, блестел всеми цветами радуги, словно это был рай, а не проклятое людьми место… И хорошо ему стало. Детство пришло на память, беготня в бор за грибами, ягодами, словно никуда он не уезжал отсюда, ничего, кроме этих мест, не знавал, не видел. Тепло разлилось по всему телу, душа обмякла, разомлела…

Он через пальник пошел навстречу солнцу наугад, наслаждаясь легким весенним воздухом. А внутри его такое ликование творилось, будто он на праздник пришел, а не на поминки. Вот оказия-то какая! От нахлынувших чувств все перед ним поплыло…

И тут надо же было такому случиться. Из глубины пальника навстречу ему вышла молодая женщина. Он заметил ее издали. Свободный широкий сарафан подолом бил по босым ногам, волосы следом летели по ветру. А по обличью вроде бы незнакомая. «Должно быть, из тех, что без меня выросли», — решил Селивёрст. Только когда она почти поравнялась с ним и он совсем близко увидел лицо, тогда лишь и узнал ее, не мог не узнать…

Лицо-то было прежнее, гладкое, без морщин на лбу, чуть-чуть смуглое от весеннего солнца, глаза светлые, переливались зеленью, будто вода в речке, на пороге, и такие же веселые, беззаботные. И улыбнулась она мягко, нежно, как прежде, в молодости, до женитьбы, когда встречала его на улице… Поклонилась низко до самой земли да и говорит застенчиво: «С приездом, Селивёрст Павлович, с возвращеньицем. Уж заждались мы вас, позабыли вы Лышегорье-то, позабросили…»

Он опешил. Живая, и как прежде красивая, приветливая, ласковая. И голос-то тот же певучий, как у весенней птицы. Такой он выбрал ее тогда среди других, такую любил и ревновал. А вот, видишь, забыл за столько лет, забыл напрочь.

Не подходя к нему, все так же на расстоянии, она вдруг говорит ему негромко, с ласковой печалью: «Уж кому только я ни наказывала, чтоб воротили тебя поскорей домой, дни и ночи считала, все тебя звала да умоляла, ну вот и вызвала, явился ты, родимый мой, единственный и незабвенный, кровушка моя дорогая, золотеюшко мой бесценный».

И тут словно щемящий запах огня и дыма ударил ему в лицо, необыкновенное чувство, сильное и неизвестное ему прежде, неожиданно колыхнулось в нем, взбудоражило все внутри, перевернуло. Неслыханная, ненасытная жажда обожгла его. Он бросился, чтобы обнять, прижаться к ней всей грудью, его душили слезы радости.

А Лида, не допустив до себя, так же неожиданно исчезла, как и появилась.

Он в отчаянии кинулся искать ее, кричал, как в угаре, звал ее, умолял вернуться, но…

В ту минуту ему показалось, что он действительно потерял ее навсегда, и такая буря в нем поднялась, такая лихомань на него напала, что весь мир стал ему разом не мил и вся жизнь его показалась зряшной.

И тогда, в полном чаду душевном и умственном, он разрядил ружье, пытаясь направить его в себя, да промахнулся…

Уже вечером, не дождавшись Селивёрста, Егор забеспокоился, спешно оседлал лошадь и поехал искать его. Лишь к полуночи, объехав всю Лидину гарь вдоль и поперек, он случайно наткнулся на него возле Нобы, где начинался бор, не тронутый пожаром. Селивёрст был в глубоком забытьи. Егор перекинул его через седло и привез домой.

Селивёрст возвращался к жизни с большим внутренним преодолением, совсем обессиленный, если и произносил, то буквально несколько слов. А так молчал. Молчал и Егор, лишь мягкая, добрая улыбка подолгу освещала его лицо. Он хотел, чтоб больной не чувствовал тягости, чтоб душу его ничто не угнетало. Но мысли Егора теперь постоянно возвращались к Москве, к последним дням перед их отъездом в Лышегорье.

«А может, вовсе не по простоте душевной позвал я его с собой, — начинал он настойчиво выискивать в себе всякие каверзы, — а если все ж из себялюбия немалого, а то и из слабости боялся, что при встрече с Лидой трудно будет правду сказать о друге. Правду? Эко дело, да у меня бы, пожалуй, язык не повернулся, будь она живой. А может, расставаться мне с ним не хотелось, ведь жизнь, можно сказать, вместе прожили, почти четыре десятка лет, каждый день бок о бок, что-нибудь-то это значит, али как?! Нет, и это утешение не утешение, а так себе. Однако вряд ли он поехал, чтоб увидеть Лиду, вряд ли?! С Наденькой он был счастлив, двух мнений быть не может. А тоска по дому, Лышегорью? Что же, он ведь не защищен от тоски по родной стороне».

Однако утешения эти покоя Егору не приносили. Он поглядывал на болезненно впалое лицо Селивёрста и ожидал, когда наступит перелом, когда спадет изматывающе затянувшееся беспамятство.

Так в молчании, лишь разговаривая постоянно с самим собой, Егор ждал того дня, когда Селивёрст воспрянет духом. И день этот настал. Здоровье Селивёрста пошло на поправку, землистый цвет лица сменился розовым, прояснились глаза, вновь обретя иссиня-голубоватый оттенок, и речь его зазвучала ровнее, без тяжелых срывов. Он сам, без каких-либо принуждений, решил рассказать Егору, что произошло с ним на Лидиной гари.

— Ты ведь знаешь, Егорушка, что таиться мне перед тобой нечего, — спокойно начал Селивёрст. — Пошел я на гарь в то утро с легкой душой, больше из потребности христианской.

Он перевел дыхание, помолчал, собираясь с силами.

Егор подумал про себя, что слаб он еще и жизненной энергии в нем маловато, но останавливать не стал, поджидая, когда он соберется с силами и сам продолжит разговор.

— Когда мы ехали с тобой в Лышегорье, — голос Селивёрста звучал тихо, — то я, в ожидании встречи с Лидой, довольно помучился. И даже не раз пожалел, что поехал с тобой, хотя и не признавался. Тревожно мне было, я все думал, как встречусь с ней, как в глаза ей погляжу, что скажу?! Фу-ты, неладная… — Он тяжело перевел дыхание, помолчал и продолжил: — Ведь собственно, сказать-то мне было нечего. Полюбил другую?! Так и напиши, чего молчал, на что надеялся, почему так безжалостно и долго мучил?! И все справедливо, и ни на один из этих вопросов, правду сказать, не было у меня сколько-нибудь вразумительного ответа. Одна отговорка — война. Потом шальная мысль: «А что, если прежнее нахлынет, любовь юношеская, чистая, святая, и переборет все во мне». Словом, Егорушка, скверно все это. Не знаю уж, заметил ли ты маету мою. Только… — Он горько махнул совсем ослабевшей рукой и вновь умолк, переводя дыхание и пытаясь успокоиться от волнения, которое нахлынуло на него.

— И правда, в дороге-то сумеречно на душе у тебя было, — поддержал его Егор, чтобы дать отдохнуть чуть-чуть Селивёрсту. — Сумеречно. И беспокоить тебя не хотелось, видел я, что глубоко ты в себя заглядываешь, до дна черпаешь.

— Как не заглянешь, вина на мне уж больно тяжелая, я даже лицо-то Лиды через столько лет ясно представить не мог, как солнце в тумане теплится, греет, а вроде бы все бесчувственно, не обжигает, не горячит. Вот как, Егорушка, было-то… Даже привычки Лиды, которые, как мне казалось, я особенно любил в ней, забылись, потеряли остроту. И при мысли о встрече озноб прошибал. Страшно было, муторно до неприятности от вины своей. У тебя все-таки дети растут, а тогда и жена, даже после долгой разлуки, жена… А у меня что?! Столько лет прошло, а она все вроде бы девица при живом-то муже, могло ли так быть. Это ж какую волю надо иметь столько лет ждать да томиться.

Селивёрст опять задохнулся и замолчал.

— Ты через силу-то не говори, не спеши, обождем, успеем еще, — склонившись над ним, тихо запришептывал Егор, настороженно чутким голосом своим желая его успокоить и обойти трудный разговор.

— Намолчался я, Егорушка, темные мысли покоя не дают, надо бы душе-то облегчиться, освободиться.

Глаза его заволокла матовая дымка, будто отрешился он в тот миг от всего и угас раньше назначенного судьбой срока.

Егор испуганно придвинулся поближе и припал легонько к его груди.

— Не тревожься, Егорушка, отдышусь чуток, поговорим немного еще, не уходи. В Наркомат-то ты сообщил что-нибудь?

— Сообщил, как ты просил: мол, дел тут много, и также Наденьке написал, чтобы не тревожилась.

— Ты написал ей? — Селивёрст приоткрыл глаза и внимательно поглядел на Егора. — Если еще соберешься писать, правду ей не пиши, она ведь пешком придет, если узнает, что я болен. Добрая душа-то у нее, добрая, бескорыстно легка и податлива. Но теперь она вряд ли поможет, и уж ты ее без меня не зови.

Селивёрст опять умолк на несколько дней, тяжелые ознобы сменялись горячкой, беспамятством, и Егор решил позвать Марфу-пыку, чтобы она травами да примочками помогла. Та долго ощупывала, осматривала уставшее от болезни тело Селивёрста и, подумав, сказала: «Мои травы, Егорушка, не пэ-п-по-помогут… Жди, когда все болести у него пэ-п-п-пройдут — лихоманка, трясуха, гнетуха, ломовая, маяльница. Всем этим он отболеть должен. Уж тогда огнёва пэ-п-падет на него, последняя и самая тяжелая болесть, тут и по-по-подумаем, как к жизни его по-по-вернуть. Душа у него пе-пе-перенапряглась, восп-п-п-ламе-нилась, зря на гарь-то он п-п-пошел. Зря…» С тем и удалилась.

А наступили сенокосные дни — надо было выезжать на пожни. Егор медлил, тянул, надеясь, что вот-вот наступит у Селивёрста перелом, но так и не дождался, поехал на сенокос. Смотреть за Селивёрстом, по общему совету и согласию, оставили Машу — младшую сестру Егора, девушку тихую, заботливую.

Болезнь малость поутихла, и Селивёрст снова возвращался к жизни. Теперь уже, приезжая, Егор рассказывал ему, как идет сенокос, какие сочные да пахучие травы поднялись на Нобе, и рассказами этими все хотел отвести подальше разговор главный, хоть и понимал, что времени после их отъезда из Москвы прошло довольно много, далеко на второй месяц перевалило, и про себя считал, что Селивёрсту надо бы сообщить в Наркомат что-то более определенное, а может, и о болезни написать, но предложить не решался.

А в один из приездов, увидев, что больной вроде бы совсем приободрился. Егор осторожно завел разговор, надеясь, что и сам Селивёрст этим же беспокойством мучается.

— Зря ты, Егорушка, хлопочешь, — вдруг ответил ему Селивёрст. — Ехать-то бы надо, да не готов я еще ни умом ни сердцем. Подожду, пока поправлюсь, а тогда остальное будет пояснее, подождем, повременим чуток.

— Может, все-таки напишем в Москву, там небось вовсю беспокоятся.

Егор еще не понимал до конца, что мог задумать Селивёрст, но предполагал, что тянет он явно неспроста.

— Да ведь и я беспокоюсь, только нет у меня ни душевных, ни физических сил, Егорушка, принять вполне определенное решение. Вот я и жду, и повод у меня ждать уважительный, — голос его зазвучал сипло, надтреснуто, он, видно, нервничал, сердился.

— И я хочу, как лучше.

— А если как лучше, то жди, не могу я, Егорушка, пока ехать, не могу, и не только потому, что как есть недвижим, а и по причине куда более важной.

— Какой же это? — встрепенулся удивленный Егор.

— Не уверен я, что ехать мне надо, понимаешь, лежу, думаю, ворочаюсь в постели, а мысль все одна, — он легонько приподнялся на подушках и присел попрямее, — так вроде дышится легче.

— Ну, так посиди.

— Посижу-посижу. Не по-мужицки долго болею, надоело лежать, будто барин какой, — он полустрадальчески улыбнулся и сокрушенно покачал головой.

— Да уж какая заклятая хворь, должно быть, если кряж такой свалила.

Егор отметил про себя, что глаза Селивёрста наконец-то посветлели, словно серая дымка с них разом спала, освободила мягкие голубые своды, тихие и задумчивые. «Ну и хорошо, — подумал он, — первый признак, что здоровье всерьез к нему возвращается». И посмотрел тепло, обрадованно, будто к нему самому жизнь возвращалась.

— Так ведь тогда вроде бы я и не рассказал тебе, что со мной на Лидиной-то гари случилось?

— Может, потом расскажешь как-нибудь? — Егор волновался, а как бы опять беда не стряслась.

— Сегодня я, пожалуй, могу, чувствую, что могу рассказать тебе все до конца.

— А то гляди, — Егор по-прежнему сомневался, насколько готов Селивёрст, все вновь припомнив, спокойно это пережить, и слова Марфы-пыки разом на память пришли об особых душевных болезнях Селивёрста, и он неуверенно, робко повторил: — Гляди, хватит ли духу…

— Может, и хватит, — он обвел комнату глазами, словно хотел припомнить что-то, связанное с жизнью здесь, помолчал и продолжал тихо: — А когда оказалось, что Лиды и в живых давно нет, и любовь у нее без меня была, и человек этот в доме моем жил вроде бы как муж ее, во всяком случае, человек ей близкий и все такое, то выходило, что грех мой, чувство мое к Наде, не такой уж и грех. Хотя я понимаю, что дело тут не в том, что оба мы… Ну, словом, легкое я придумал себе оправдание в тот первый день по возвращении нашем в Лышегорье. Но душе все облегчение, даже самообман, вроде не ты один?! Да, не ты один…

— Как-то ты не то, — хотел возразить Егор.

— Знаю-знаю, — перебил его Селивёрст, — чего грехи считать. Я не осуждаю ее, нет права у меня такого. Все же, Егорушка, человека не переделаешь. Но бросить камнем в грешницу я не мог. Сам виноват…

Фраза вдруг оборвалась на полуслове от нахлынувшего удушья, он молча лежал какое-то время, нервно теребил лоскутное одеяло, разглаживая коротенькие швы, и часто моргал ресницами, словно хотел защититься от яркого большого света, который неожиданно хлынул в его полузатемненную комнату.

— Может, оставим этот разговор до другого раза, — предложил Егор, сочувственно поглядев на Селивёрста. — Когда уж тебе совсем полегчает, тогда махом одним и расскажешь. Зря ты, Селивёрст, мучишь себя воспоминаниями. Ведь тяжело…

— Ты не волнуйся за меня, Егорушка. Мне и правда полегчало, только в горле что-то першит, вот я и задыхаюсь. Но расскажу тебе сегодня все до конца, так решил, может, и успокоение придет. А в другой раз я и не скажу тебе ни слова, ты же знаешь меня — все ношу в себе…

— Но гляди, поступай как чувствуешь, я тут возле тебя и слушаю со вниманием, — согласился Егор, придвинувшись поближе к кровати.

Селивёрст медленно, с передышками, рассказал обо всем, что жгло его изнутри все эти дни…

Слушая его, Егор поймал себя на мысли, что ничто в этом рассказе не удивило его, словно так и должно было случиться, словно он не сомневался и даже предполагал, что так и могла произойти эта встреча, вызвавшая столько душевного огня и страданий. Он понимал, что слишком велико было желание Селивёрста вернуть в свою память прежнюю Лиду, вернуть черты, которые когда-то так нравились ему. Видно, там, на гари, все сомнения и переживания прожитых лет вновь нахлынули на него, и воспаленный мозг явил забытый образ, и привиделась ему Лида. «Вот отойдет немножко, — решил про себя Егор, — и надо ему поскорее уезжать. В Москве спокойнее будет, и душа его остынет, успокоится, и жизнь пойдет своим чередом…»

— Ты, Егорушка, что молчишь? Ровно не слышишь меня? — недовольно, обиженно спросил Селивёрст.

— Слышу, слышу, только ума не приложу, как это могло явиться тебе, лекрень его возьми…

Егор намеревался подвести его к мысли, что привиделось все это ему и, мол, всерьез думать о случившемся не стоит.

— Так вот явилось же?! — Селивёрст нервничал и был раздосадован, что рассказ его не произвел на Егора ожидаемого впечатления, более того, не взволновал его даже. — Глух ты что-то стал, Егорушка, к душевной-то маете. Неужели ты не веришь, что Лиду я встретил? — Селивёрст буркнул что-то совсем неразборчиво и раздражительно.

— А если грезы это? Привиделось тебе, случается со всяким, — неожиданно произнес Егор, желая все сразу поставить на свое место.

— Не греши, Егорушка, не только грезы… Это судьба решила проверить меня самым трудным испытанием — Лидой! Кинула в молодость и душу вывернула наизнанку. Ты же говоришь, что сны и грезы — мысли сердца. Вот они, оказывается, мысли-то мои какие. О Лиде я постоянно теперь думаю, о Лиде. И о вине своей и перед Лидой, и перед Наденькой, перед обеими виноват я…

Вяло, раздосадованно он махнул рукой на Егора, но взмах его был жалостливым и совсем беззащитным. Селивёрст искал сочувствия и поддержки дружеской, определенности, но чувствовал явную настороженность Егора, который конечно же догадывался о настроениях друга своего, но согласиться с таким решением его никак не хотел. А потому и молчал, да так опять уехал на пожни, оставив его со своими думами…

А думы были совсем невеселые. На память снова приходили дни, когда он встретился с Наденькой, и не то чтобы увлекся, а, скорее, поначалу ему было просто приятно внимание к нему со стороны милой, совсем еще молодой девушки, которая, как ему казалось тогда, неожиданно поразила его своей невинной непосредственностью. «Как же давно это было», — думал он, вспоминая весну 1914 года и курьезные детали далекого знакомства.

Полк их квартировался тогда в Москве. Полковой командир ценил Кузьмина и Лешукова как мастеров по плотницкому и столярному делу. И частенько вызывал их в свой городской дом, посылал к своим приятелям — то поправить что-нибудь, то срубить флигелек, то пристройку дачную.

И вот однажды он приказал им поехать в Перхушково, в имение кавалерийского генерала. Они скоро собрались и поехали в сопровождении генеральского управляющего. Усадьба была большая, давняя, неухоженная, а дом был совсем новый, только-только построенный. Управляющий поручил к приезду господской семьи довести все до гладкости… Работа оказалась канительная, одна мелочевка. Но они любили работать и, не зная усталости, строгали, красили, подделывали то там, то тут, по всем углам огромного дома.

Стояли чудные весенние дни, май только начинался. Высыпала на лужайках густая, упругая трава, накрыв веселой, пестрой зеленью прошлогодние листья. В распахнутые окна дохнуло тепло. Весь дом заиграл вешними красками. Комнату, в которой они ночевали, застлал прогретый, настоявшийся воздух, а запах свежеструганого дерева и распускающейся зелени приятно дурманил головы.

Все круто шло в рост. По утрам их будил необычно звонкий треск, словно мартовские сосульки падали на тонкий ледок, дробясь жестко, ломко. Поначалу они даже вздрагивали от этого треска, пока неожиданно для себя не открыли, что так молодая, упругая листва разрывает тесную оболочку, спеша одеть тополя в летний наряд.

И, действительно, в какие-нибудь два дня тополя настолько затемнили их окно, что солнце с восходом уж не могло пробиться сквозь густую листву и нежить их голые спины.

Они разомлели от весны, от благости природы. По вечерам подолгу не могли заснуть. Лежали часами в светлых сумерках надвигающейся ночи и вспоминали Лышегорье, всякие оказии, случавшиеся с ними в пору молодости, деревенскими веснами.

И почему-то чаще всего говорили о Лиде. Возможно, оттого, что Селивёрст болезненно переживал разлуку с женой. Да видно по всему: вспоминать им Лиду было обоим приятно, приятно было говорить о красоте ее лица, волос, рук, о ее нежных, незабываемых песнях, которые она звонко распевала на вечеринках.

Иногда, уж совсем распечалившись, они потихоньку, вполголоса, запевали тягучую, грустную лышегорскую песню, самую любимую из Лидиных. «Дозволь, тятенька, жениться, дозволь взеть кого люблю…» Начинал Селивёрст, Егор легонько подхватывал, и на два голоса пелось им безмятежно свободно, слова лились как признание, полные таинственного и радостного смысла.

Бывало, что с песней на устах, облегчив души, они неожиданно засыпали. И томительно сладко и возбуждающе тревожно текли эти майские сны… Они вновь гуляли по Лышегорью, любили своих любимых, и все являлось к ним, чего они только желали наяву.

Закончить работу они не успели. Генерал решил переехать раньше назначенного дня. Их сначала задержали помочь разгрузить повозки. А при встрече оказалось, что хозяина имения они знали в лицо, видели его не однажды на армейских учениях в Бессарабии. Работой их он остался доволен. И повелел еще отделать флигелек в саду, предназначенный для семьи генеральского врача.

Флигелек этот передними окнами выходил на пруд и был в стороне от господского дома, в дальнем, затемненном углу огромного парка. В одной из неотстроенных комнат они поселились и опять споро взялись за работу. Им нравилась вольная жизнь на природе и это тихое, уютное место. Сердца их были по-мирски покойны, может быть, впервые за все годы разлуки с родным домом.

Семья врача приехала вместе с генералом и временно, жила в большом доме. Но каждый вечер заждавшийся постоялец Анатолий Сергеевич Клочков придирчиво осматривал, что они сделали за день и сколь хорошо. Иногда высказывал просьбы, что еще нужно подделать в той или другой комнате.

Случалось, что вместе с ним приходила его дочь Надя. Миловидная барышня лет семнадцати, возможно. Особо примечательного, пожалуй, в ней ничего не было. Разве что молодость и та свежая привлекательность, что бывает у девушек в ее годы, когда мягкий нежный пушок только-только явственно обозначит в лице застенчивую, стыдливую, но уже зрелую женственность, скрытую в припухлых, чуть-чуть увлажненных губах.

Прохаживаясь по комнатам с отцом, она, смущаясь, поглядывала на них из-за его спины и мило улыбалась, если он хвалил их за чистую работу. Но делал это, как правило, мимоходом, особо не задерживая своего внимания и не проявляя особого интереса к работающим.

А однажды, также похвалив их за отделку крутой винтообразной лестницы, ведущей на второй этаж, мягко погладив рукой теплое дерево резных стоек, неожиданно спросил:

— А вы, собственно, откуда, из каких мест?! Дерево в ваших руках очень податливо. Искусно работаете…

— Да, мы с топором в руках родились. — Селивёрст улыбнулся.

— Если для хорошего дела, для добра, ну, и слава богу, у нас в России чаще для разбоя рождаются с топором, сызмальства бузят, то разинцы, то булавинцы, то пугачевцы… Россия без топора — уже немыслима!

— Папа, ты же не о том хотел спросить, — вмешалась дочь.

— И верно. Так из каких вы мест и чьи будете?

А. разговор дальше вышел памятливый и, оказалось, на целую Селивёрстову жизнь.

— Лышегорские мы, деревня наша на Мезени стоит, — поспешил объяснить Егор, ему не нравился и разговор, и чванливый врач.

— На Мезени, — задумчиво повторил Клочков. — Так вы из старообрядцев-раскольников?

— Ну, какие мы раскольники, — неуверенно возразил Селивёрст, — так ни в бога, ни в черта не верим. Живем, святость природы уважая.

— Аввакум-протопоп в ваших местах проповедовал, кликушествовал, — чуть резко произнес Клочков.

— Почему же кликушествовал? — Селивёрст повернулся лицом к врачу. — Аввакум был муж дюжий, стойкий, его вон и огонь не взял, умом-то народ наш по-прежнему тянется к вере его, истинной, имя его славит.

— Интересно-интересно, — Клочков оживился, в упор, внимательно посмотрел на Селивёрста, — а в Пустозерске вам бывать не приходилось? Это далеко от вашей деревни?

— Не бывали, — ответил Егор, — место неближнее, да и в стороне от нашей жизни… Это ведь, если представляете, в низовьях матушки-Печоры, а мы, можно сказать, живем в верховьях Мезени… Как вам нагляднее представить, это как от Москвы да подалее чем до Киева, только через болота и безлюдье…

Клочков вдруг рассмеялся:

— Что же, это убедительно сказано…

— Но сам Аввакум был в нашей деревне, — добавил Селивёрст, — и обоз его ссыльный несколько недель стоял в Лышегорье в ожидании первых заморозков, чтобы болота было легче одолеть… И Аввакумов крест у нас в деревне уже более двух веков стоит.

— Ну, вот видите, — опять весело улыбнулся Клочков, — а вы говорите не раскольники? Да у вас в крови аввакумовская ересь… Спасибо-спасибо, потешили, рад был познакомиться с живыми, как вы сказали, аввакумовцами истинной веры…

— Зря вы, господин Клочков, смеетесь. — Селивёрст насупился. — Аввакум был человек народный, правду искал для народной жизни, чисты помыслы его были и совестливы перед народом. Иначе бы костер для него супостаты не развели… Чужой он им был, глаза правдой совестливой колол, народ защищал от ихнего лихоимства, вот и неугоден оказался. А вы смеетесь, потешаетесь, нехорошо как-то, будто и над нами смеетесь…

— Ну, это, батенька, вы переборщили, — по-прежнему с улыбкой возразил Клочков. — А, кстати, как зовут вас?

— Селивёрст, Селивёрст Павлович Кузьмин…

— А вас?

— Егор Кузьмич Лешуков…

— Очень рад, Селивёрст Павлович и Егор Кузьмич, познакомиться. Но ведь я, батенька, Селивёрст Павлович, тоже к супостатам отношусь… Да-да, и приведись мне судить вашего Аввакума на патриаршем суде, как знать, может быть, одним голосом было бы больше за его огненную смерть…

— Папа, ну зачем ты так? Они тебе все по сердцу, по душевной боли, а ты их пугать… Право, нехорошо… Ты же сам любишь людей честных и искренних…

Вмешательство дочери было неожиданным и для отца и для солдат.

— Хорошо, доченька, хорошо. Ты же знаешь, я заядлый спорщик и увлекаюсь… Однако, «Аввакум — совесть народная» — это интересно, это мысль. Я так не считал. Страдал за совесть, сгорел за совесть, а не за церковную казуистику?! Есть, есть над чем подумать… Спасибо, солдаты, спасибо. Пошли, Наденька.

И сразу повернул к выходу, на второй этаж не пошел, заспешил, увлекая за собой дочь…

Егор и Селивёрст еще несколько дней провозились со всякими доделками. Клочков заходил к ним, может быть, раза два, бегло осматривая, что они успели сделать, но разговоров никаких больше не заводил. Когда же флигелек был закончен и семья врача уютно расположилась в комнатах, Егор и Селивёрст собрались в полк. Но генерал задержал их еще — велел почистить пруд.

Обыкновенно в полдень к пруду выходила дочь Клочкова, садилась в сторонке и подолгу наблюдала, как они тянули сетку, чистили ее от мусора и снова закидывали. А если случалось, что кто-нибудь из них сваливался по неосторожности в воду, но особенно если Селивёрст, она вдруг, не скрывая тревоги, охала, сочувствовала, невольно смущая их своей участливостью, и бежала в дом за стаканом горячего чая и стопкой водки.

Они всякий раз отговаривались, мол де, неудобно им принимать такое внимание, но в конце концов она настаивала на своем, и дело завершалось искренними благодарностями. С тех пор они стали называть ее Наденькой и как могли заметить, ей доставляло это немалое удовольствие.

Вскоре их наконец откомандировали в полк. Они благодарно попрощались с хозяевами и особо тепло, с сердечной признательностью, с дочерью Клочкова.

Вновь началась служба. Иногда они вспоминали Перхушково, как им хорошо и ладно там работалось, опять же вспоминали, конечно, и воздух пряный, и лужайки, и соловьев, что пели по утрам под окном, и так близко, так звонко, словно пушки палили, бывает же вот такое! Но как-то ни разу не в шутку, не всерьез не произнесли вслух имя Наденьки, будто напрочь забыли ее…

«Удивительно, — думал теперь Селивёрст, — ведь этим могло бы все и закончиться. Светлое облачко мелькнуло на небе и проплыло мимо. Глазом его запомнил, но уж никогда больше оно не повторится, а вот в жизни людской может тебе выпасть и еще встреча, и может иметь продолжение, и даже определить твою судьбу… Велик мир, велика земля, а и на ней тесно бывает, как в деревне, не разминешься… Удивительно…»

Он встал с постели, чувствуя, что вряд ли уж уснет, и сел к окну, долго смотрел в поля, на медленно катившееся за лес солнце, смотрел неотрывно на медно-раскаленный, со светлыми прожилками шар и умиленно шептал:

— Ах, это диво — белые ночи… Красота-то какая, неужто на земле есть еще такое место, как наше Лышегорье, — и сам своим мыслям в лад качал головой, приговаривая: — Вот диво так диво. Свет круглые сутки, и никакой тьмы и черни мрачной. Свет — вот диво природы нашей северной и души человеческой. Могу ли я вновь оставить красоту такую, могу ли.

И почувствовал, как неприятно изнутри вырвался сдавленный, отяжелевший недуг и бесовой дрожью потряс все его тело. Слезы застлали глаза, он оперся головой о косяк окна и замер, ожидая, когда пройдет приступ.

Ночь незаметно растопилась в первых лучах солнца, и он совсем успокоился, когда оно, на миг спрятавшись за дальним лесом, снова пошло в гору, на восход. Неожиданно почувствовав себя бодрее, тут же захотел он заняться каким-нибудь делом. В поисках занятия наткнулся на ящик в углу, о котором ему говорили что-то еще в первый день его приезда. Но за болезнью он забыл обо всем, и, конечно, о ящике с книгами Лидиного постояльца.

Ящик был не заделан. Селивёрст легко приподнял крышку, откинул ее, снял легкое домотканое покрывальце и озадаченно посмотрел на книги в старинных толстых обложках, аккуратно и плотно уложенные одна к другой, по самую верхнюю кромку. Он мягко скользнул ладонью по шершавым переплетам, стирая давнюю пыль, и заинтересованным взглядом пробежал по вспыхнувшим золотистым названиям: «Сочинения Пушкина», Гомер «Илиада», «Сочинения Платона», «Сказания русского народа»… Ему показалось это последнее название несколько неожиданным, и он, подтолкнув книгу в сторону, легко извлек ее из ящика.

Вернулся к окну, сел поудобнее и открыл титульный лист: «Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым». Перевернул страницу, другую и наткнулся на слова, поразившие его: «Все здесь описано с подробностью, как было в старые годы, прежние, во те времена первоначальные…»

— Эко, как было?!-Да ведь по-всякому было, — раздумчиво повторил он про себя, а взгляд его скользнул дальше по строкам:

«Наши предки любили более чудесное, поражавшее их воображение, любили более великое, поражавшее их ум, любили более ужасное, оцепенявшее их чувства…» Он невольно вернулся к началу этой фразы и прочел еще раз, наслаждаясь могучей внутренней силой, заключенной в ней. «Какое, однако, светлое, ясное наблюдение! И верно ведь, поубавилось в нас простодушия сердечного… Поубавилось, куда ни кинь, — но горечи ему эта мысль не причинила, не ранила, он спокойно размышлял, углубляя ее. — А простодушные-то сердца, они мягки и податливы и на горе, и на утешение, и на радость, и на легковерный вымысел. Тогда и душа натруженно страдает, открывая для себя и чудесное, и великое, и ужасное… Во всем, что исстари проживал народ наш, в страхах его, суевериях, видениях и игрищах — во всем жила, проявлялась и множилась его духовная сила. Особенно у нас, на Севере. Точно подмечено, точно», — размышлял он, бегло оглядывая книгу, пока не попал на страницу, заставившую его суеверно вздрогнуть.

— Черно-кни-жи-е, — медленно прочел он, словно еще не смел сложить слова эти вместе.

Мягкое тепло волнения хлынуло изнутри, как это бывает, когда мы прикасаемся к чему-то вроде бы таинственному и навсегда сокрытому от нашего глаза, а тут нечаянно, в оказии, явившемуся.

— Неужто колдовство тут описано? Да бывает ли такое? Кто же чужие секреты им для книги открыл?

Он на миг замер в нерешительности и перевернул страницу: «Народ никогда не любил чернокнижников, как врагов семейной жизни, за их жестокое вторжение и способность наводить порчу между людьми…»

— Эх ты, порчу?! А верно, порчу, — согласился Селивёрст. — Вон, наш Лука Кычин, разве добро кому сделал?! А может, сделал, почем я знаю?! Да-а-а, вот те и книжка, да как же никто про нее не дознался, — и удивленно оглядел ее, приглаживая обветшавшие обложки. — А может, поскольку она писаная, то и силы волшебной не имеет, потому к ней интереса нету?..

Он перевернул еще страницу-другую и наткнулся на конверт. В нем было письмо, рассказывавшее о смерти Шенберева в госпитале. Селивёрст внимательно прочел его и был поражен словами Шенберева о Лиде, о своей любви к ней. Это место он перечитал несколько раз, и каждый раз будто заново. «Да ведь как сказано, с какой нежностью, — дивился Селивёрст. — И слова эти слышала Лида. И слышала еще раньше, здесь, от живого».

Он почувствовал легкое головокружение, усталость в теле, руки заломило в суставах, и, положив книгу возле себя на табуретке, а письмо под подушку, он лег в постель и, размышляя о чувстве Шенберева к Лиде, долго ворочался, прежде чем уснул.

Его разбудила Маша легким толчком в плечо и предложила попить молока.

— Егорушка наказал мне кормить тебя чаще.

Она улыбнулась ему светло и радостно, поставив рядом с книгой кружку молока и положив ломоть свежевыпеченного хлеба.

— Оставь, Маша, поем, обязательно поем, раз Егорушка наказал.

Он снова чувствовал себя разбитым, в голове шумело, и все предметы постоянно ускользали из его поля зрения. Это раздражало и утомляло его еще больше, он силился вновь закрыть глаза, но какая-то жгучая резь тут же слепила, и огненное марево больно ломило глазницы.

— Да что за чертовщина такая?! — устало пробормотал он и, откинув одеяло, стал медленно подниматься с постели.

— Нет-нет, лежи, ты всю ночь не спал, вот и кружится у тебя голова, — торопливо заговорила Маша, пытаясь удержать его.

— Ты разве еще здесь? — удивленно спросил Селивёрст.

— Здесь-здесь, а где же мне быть? — Она потянула его за плечо, предлагая лечь. — Я дам тебе сейчас попить навару, у меня уж все готово, и сразу тебе легче станет.

— Какой навар?

— А вот глотнешь чарочку и узнаешь, — она поднесла к его губам деревянную стопку и опрокинула в полуоткрытый рот, придержав голову.

— Ну и зелье, будь оно неладно.

— Хорошо-хорошо. Зато в кровь сразу пойдет. Марфа-пыка сама вчера принесла и шепнула мне: «Селивёрсту Павловичу попить это надо». Навар-то на свежих травах настоян, вот тебе и сразу полегчает.

— Марфа?! Это чья же будет?!

— Да ты знаешь ее, она росла вместе с тобой и Егорушкой, даже говорят, если бы не красота Лиды, то Марфа наверняка бы тебя присушила, — она засмеялась весело и по-девичьи звонко. — Любит вот тебя до сих пор. Да она же приходила, может, тогда ты в беспамятстве был.

Селивёрст от неожиданного озорства ее тоже улыбнулся.

— Так это дочка Луки Кычина?!

— Она-она, — Маша продолжала смеяться все так же заразительно.

— Да хотя бы раз я на нее глянул. — Селивёрст невольно смутился, почувствовав, что произнес вслух очевидную несправедливость, и, прячась от глаз Маши, откинулся на подушку.

— В молодости-то Марфа была неказистая, невидная, так себе, девчонка и девчонка, но что-то такое бисовое, притягательное в ней, верно, было.

— Да я пошутила. — Маша вновь залилась смехом. — Я хотела, чтобы ты хоть чуточку развеселился, а то как октябрьская ночь, черно лицо-то, сквозь не проглядишь.

— А какая она теперь? — оживленно спросил Селивёрст, и правда ощутив облегчение во всем теле.

— И теперь такая же неказистая, только власть у нее в деревне после смерти отца стала большая.

— А что так?! Чем она всех взяла?

— Отец-то у нее черный маг был, — таинственно, полушепотом заговорила Маша.

— Чернокнижником его называли в наше время.

— А что это, не одно и то же?

— Одно-одно, — согласно закивал Селивёрст, — один вред — порчу на людей наводить.

— Какая же это порча, дядя Селивёрст? У них просто тайна большая от людей есть.

— Какой я тебе дядя, Маша?! Я ведь брат Егора, стало быть, ты мне сестра. Так или не так?

— Так.

— Или уж в дедушки готова меня записать по хворобе-то моей проклятущей.

— Ну что ты! — засмущалась Маша. — Ты даже больной красивый, все наши молодухи только и спрашивают о твоем здоровье.

— Ну вот, — шутливо откликнулся Селивёрст, — спрос на меня еще есть, молодухи, говоришь, интересуются, а ты все «дядя да дядя».

— Вот встанешь на ноги, отбоя не будет. Только Егорушка говорит, что ты командировочный и как выздоровеешь, тебе надо возвращаться в Москву. Ну, так тоже ничего, лышегорку в Москву повезешь.

Селивёрст посмотрел на нее долго, внимательно и подумал, что в ней мало что от Егорушки, видно, она в Кузьму Петровича пошла, тот ведь тоже скор на слово, все в глаза выпалит, и шутейник неуемный.

— Лышегорку, говоришь, может, и лышегорку, — и грустно улыбнулся чему-то про себя. — А Лука-то Кычин давно умер?

— Давно, еще до пожара. Я маленькая была, дома сидела, нянчилась с братом.

— Маша, тебе сколько лет-то будет?

— Считай, когда вы с Егорушкой в солдаты ушли, мне четыре года было, я даже помню, как у нас все плакали, хотя и не понимала, почему это все плачут, когда вы живые, а не в гробу лежите… А теперь уж что, я большая, женихов пора принимать, да никто не сватается, — и застенчиво улыбнулась, пряча стыдливо лицо в концы платка.

— Так что же, тебе пятнадцать?

— Скоро будет!

И в сознании его промелькнуло, что ведь столько же лет было и Лиде, когда он посватался. «Но Лида была взрослее, видно, порода другая, ранняя, что ли. А эта совсем еще девочка».

— Так что же с Лукой-то было?

— Страх божий был. День-то выпал злющий, стужа, нас даже из дому не выпускали, снегири на лету замертво падали. А мы с Федькой, братом моим средним — тоже теперь уж покойничек, от испанки умер перед вашим возвращением, — потихоньку, задами возле дворов, и утекли из дому. Все ж колдун умер! Сколько страху мы через него натерпелись. Мама или отец, чуть что, сразу: «Луки на вас, дети, нету». Когда он приходил к нам, мы на полати — шмыг и носа не показываем, чтоб только не забрал с собой. А тут он вдруг помер. Вот мы и сорвались посмотреть. Прибежали, его уж выносят. Гроб открытый, без крышки. С левой стороны передним его несет Тимоха.

— Что-то он совсем глаз не кажет.

— «Не кажет». Он бы круглые сутки сидел возле тебя. Это ему Егорушка и Прокопий Васильевич строжайше запретили приходить, пока ты не поправишься. А то он разговорами своими бесконечными, долгими совсем уморит тебя. И опять душа твоя пойдет вразлом.

— Ты скажи ему, пусть зайдет.

— Нет-нет, и не проси, — круто, совсем по-взрослому, возразила Маша.

— Ладно, посмотрим, как будет завтра, — согласился Селивёрст. — Что дальше-то было у Кычиных?

— Так вот Тимоха опять был у всех на виду. Крыльцо у Кычиных, помнишь, высокое, ступенек много, поставлены круто. А Тимоха-то ведь косолапый как медведь, у него на ровном месте ноги заплетаются, а тут кто-то придумал еще впереди его поставить, так что вся тяжесть гроба на него пошла…

— Как же так?

— Да кто-то пихнул его туда на беду… Вот он, окаянный смехотворец, и споткнулся, гроб-то разом и завалил. Лука из гроба выскользнул и через голову-то Тимохи полетел вниз, ох темнеченьки, все так и ахнули. Ну не беда ли, колдуна опрокинуть. И молчание, никто рта не откроет. И к Луке никто не бросился…

— Ты, Маша, боязлива больно, — улыбнулся Селивёрст.

— Как не испугаешься тут, дальше-то ведь еще чище было… Лука-то полетел вниз, да на нижней-то ступеньке и встал в полный рост, ну, матерь божья, до чего страху на всех нагнал. А Тимоха не видит Луку-то и кричит: «Мужики, держите Ерофеевича, выпадет — худо нам будет, эка примета-то недобрая…» А никто ему не отвечает, все на Луку во все глаза глядят. И тот молчит, только повернулся к Тимохе, поджидая, когда он из-под гроба вынырнет. Ну и вылез наконец, сел на ступеньку и глаза в глаза встретился с Лукой.

«Так ты что, Ерофеевич, не помёр-р-р, оказывается, тогда чего на кладбище собрался?» — ничуть не удивившись, спросил Тимоха.

— Да что же Лука-то, и правда живой был? — опять улыбнулся Селивёрст, явно с недоверием восприняв рассказ Маши.

— Про то никто не знает, живой он был или мертвый. Только ведь разговаривал. Страшно скрипучим голосом своим Лука-то и отвечает: «С тобой, Тимоха, не то что жить, умереть спокойно нельзя. Что зеваешь-то, окаянный, неумытая твоя душа, а если я тебя на всю твою оставшуюся жизнь в колечко согну, а?»

Тимоха, вот бедовый, и глазом не повел: «Пошто, говорит, Ерофеевич, бранишься, давай не гневайся, пойдем в избу по чарке выпьем, ежели смерть тебя не берет».

«Не ярись, Тимоха, не ярись, будто не страшно тебе. В черный день, когда у тебя от горя зрачки внутрь обернутся, вспомни этот час, вспомни, что ты лишил меня покоя без надобности, по простоте своей шутейской», — угрожающе сказал Лука и упал замертво.

Мужики хотя и нерешительно, но все же подступились к Кычину поближе, повертели его, послушали — мертвый. Возвращаться в избу не стали, положили в гроб да и понесли на кладбище.

— Ну, Маша, и страхи же небесные ты рассказываешь. — Селивёрст рассмеялся неожиданно громко. — И что же вышло из угроз Кычина?

— Да пока ничего. Если не считать, что Тимоха у беляков в плену к расстрелу был приговорен, да вот как-то спасся, убежал.

— Так, может, Кычин и спас его.

— Ладно тебе шутить-то, все так и было, как я говорю, — Маша подала Селивёрсту кружку с молоком и настойчиво сказала: — Пей, а то с Кычиным и про еду забыл.

— Марфу в наследницы Лука сам выбрал?

— Сам, кто же еще.

— Вот те и раз, у него же сыновья были, помню, и постарше меня, и годом-двумя помоложе.

— Он собрал всех, Кычин-то, и говорит им, мол, всех вас, детки дорогие, я люблю и как детей своих не разделяю на плохих и хороших, всем вам и дело в руки идет, и смышления хватает. А вот призвание наше родовое — силу колдовскую, что у людей страх и уважение вызывает, — могу передать только дочери моей, сестре вашей Марфе Лукиничне.

— Чего это он?

— А вот так. Сынки-то, выслушав его, набычились. Лука им, оглядев каждого внимательно, и говорит, мол, лишь одна Марфа в душе имеет огонь внушения. Неистовостью своей колдовской она уж теперь, мол, в деревне посильнее его самого. «Никому из вас дар такой не дан, ей, стало быть, и призвание родовое наследовать, она лишь отмечена страстью такой, стало быть, и не мной выбрана. Я лишь волю ту высшую по необходимости выполняю».

— И что же?!

— На том всех и распустил. Умирать собрался. Целую неделю умирал. И ту последнюю неделю Лука и Марфа провели взаперти вдвоем, премудрости ее учил он. И на руках у нее крепко уснул как мертвый. Бездыханный, а она одна, по его завету, сутки возле него еще просидела.

— Сутки, говоришь?

— Сутки его берегла. А после оживления Луки стали в деревне говорить, не умертвила ли она его, будто бы сыновья по злобе слух такой пустили…

— Воно как?! А замужем-то за кем она?

— Уж дважды вдовица, с первым, говорят, лет пять-шесть жила, и умер неожиданно, со вторым — лет, наверное, тоже пять, и вот тоже неожиданно умер, с полгода, может, назад.

— И ребят нет?!

— Беременела и от первого, и от второго, да все мертвые рождались и преждевременные.

— Вот несчастье.

— Того никто не знает, счастье это или несчастье. Только сказывают, что детей она не хотела и во чреве своем умерщвляла их сама.

— Это почему же?

— Всякое говорят. Я слышала, как отец наш однажды в разговоре с Ильей Ануфриевичем сказал: «Чернокнижница, и вдруг добрая, шутишь. Дети пробуждают в женщине добро, а власть над людьми иссушает душу и делает своекорыстной, алчущей, беса в нее вселяет. Так зачем Марфе дети?!» — Маша замолчала и, помолчав, добавила: — Вот они и рождались у нее мертвыми.

— Возможно-возможно, — как-то совсем отвлеченно и безучастно согласился с ней Селивёрст.

— Опять же люди говорят, что Лиду на смерть отправила она. Глазом-то черным своим уперлась в нее и вела до самого огня. Не будь Пыки на пожаре, глядишь, Лида дрогнула бы перед лицом страшноты такой.

— Не дрогнула бы она, Маша, не дрогнула. Если она что-то решила, да еще для людей, так устоит перед любой бедой, такой всегда была. Пыка тут ни при чем. Это сама Лидушка по своей охоте да воле добро творила, — и, помолчав, неожиданно спросил: — А ты Лиду-то помнишь?

— Помню, особо когда она бедовала, с узлом на дорогу ходила, у реки заклинала. Как же, хорошо помню. Только дикая она тогда была, совсем ополоумела, и красота вся ее куда-то пропала.

Боль в голове Селивёрста улеглась, и сдавленность отступила, лишь слабость и сонливость вызывали еще легкое головокружение.

— Знаешь, Маша, а навар-то ведь помог.

Он заметил, что Маша неожиданно замолчала, а ему хотелось, чтоб она еще говорила и говорила. Разговор успокаивал его.

— А я вижу, что помог, глаза вон как посветлели, и хмарь с лица спала, — удовлетворенно согласилась она. — В этом Марфе-пыке не откажешь, зелье справить любое может, и в рай отправить, и в ад спустить.

— Что, и такое бывало?

— Отдохни, Селивёрст Павлович, хватит о ней говорить, а то она послушает-послушает да и сама пожалует.

И мягко улыбнулась, чем-то напомнив ему вроде бы очень знакомую улыбку, но чью — он так и не мог вспомнить…

— Маша, ты бы почитала мне книжку, а?

Селивёрст, не допив, поставил кружку с молоком. И подал Маше книгу сказаний.

— Чувствую, что самому мне трудно будет и страницу прочитать, а вот не терпится услышать, как они книжно-то звучат, все эти магические слова.

— Чтица-то я плохая, — Маша чуть покраснела и нерешительно взяла у него книгу, — всего две зимы училась, а потом отец отдал меня в няньки к Михею-лавочнику, как раз перед революцией. Вот я у них и работала за еду.

— Ну, попробуй, не спеши только. Открой, где закладка, и начинай кряду.

— О, господи-беда! — воскликнула вдруг она, открыв книгу на закладке.

— Не пугайся, Маша!

А про себя повторил «о, господи-беда» — да так же Лида говорила, вот как эхо долетело до меня с ее голоса… и улыбнулся.

— Не пугайся.

— Нет-нет, так, от неожиданности. Это книга Димитрия Ивановича — ссыльного?

— А ты откуда знаешь?

— Димитрий Иванович выписал ее из Петербурга, чтобы доказать Кычину, что заговоры и ворожба его — обман, вымысел, которым он обольщает людей. И когда книгу привезли, у Димитрия Ивановича вот здесь, в этой комнате, собрались Прокопий Васильевич, Тимоха, Илья Ануфриевич, наш отец, Татьяна — жена Егорушки, Лида и еще много других — полный дом был. И Кычина позвали, мол де, разговор мирской есть. Тот что-то побычился-побычился, но пришел. Видно, заинтересовался, что ли. Ну, расселись по лавкам, как полагается, Лида с Татьяной чай разносят, а Димитрий Иванович читать начал. После первых же слов его все так и замерли в страхе.

— Маша, ты-то откуда знаешь, рассказываешь, будто сама сидела и слышала Дмитрия Ивановича? — Он даже не заметил, как просто и естественно произнес имя ссыльного. — Не выдумываешь ли ты, девушка, все?..

— Это вся деревня знает. До сих пор как сядут в застолье праздничное, выпьют, ну и давай рассказывать, как Димитрий Иванович «чернокнижье» читал. Рассказывают да смеются.

— Так смеются. А ты говоришь — замерли все в страхе.

— Это потом, уж как все случилось. А когда Димитрий Иванович читал, тогда все замерли, оцепенели и сидели не шелохнувшись, пока он до конца не дочитал.

— Что же, целый вечер так и читал?

— Целый. И все молчали, и Кычин сидел мрачный, насупленный, но не ушел. А когда Димитрий Иванович, усталый, закончил читать, то и спрашивает у Кычина, что, мол, скажешь, Лука Ерофеевич? А тот спокойно, словно уж давно к вопросу такому приготовился, отвечает: «Слова, Димитрий Иванович, в твоей книге те же, что и я людям говорю, да только книжные они, в буквы уложены, и силы не имеют, пустые слова». — «Как же так?!» — удивился Димитрий Иванович. «А вот так, не в обиду тебе будет сказано. Каждый дохтур говорит слова, и часто одинаковые вроде бы, да не у каждого дохтура слова эти лечат. У меня, дорогой Димитрий Иванович, власть другая, нежели у вас, книжников. Ваше дело — мысль, она умом владеет, а ум дан не всем, он у избранных, а сердце, душа — у каждого. Тут никто не исключен из человеческого круга. А власть сердечная выше и сильнее вашей, книжной». Встал и ушел, не сказав больше ни слова. Вот и спору тому тут конец был.

— Чу́дно-чу́дно, все это чу́дно…

— А что тут чу́дного?!

— Кычин-то, гляди ты, умен как бес, эко лихо вывернулся. — Селивёрст улыбался и качал от удивления головой.

— Это еще что. А вот когда Димитрий Иванович собрался уезжать, то позвал попрощаться Кычина.

— Что же они, в приятельстве состояли?

— Нет, такого не было. Но Кычин любил заходить к Димитрию Ивановичу и вести всякие мирские разговоры. Мужики-то лышегорские очень хвалили Димитрия Ивановича за простоту в разговоре и ясность мыслей.

— Гляди, у нас ведь человек не сразу приходится ко двору, — с ревнивым чувством произнес Селивёрст.

— А он пришелся, характер, говорят, у него был покладистый, и больно добр был, к людям душой расположенный.

— Что же Кычин к нему вдруг тянулся?..

— Душу человеческую хотел понять глубже — так мужики судили…

— Да-да… — задумчиво согласился с ней Селивёрст, вспомнив опять письмо Лиде.

— Так вот позвал он Кычина и говорит ему, мол, Лука Ерофеевич, не примешь ли дар от меня, книгу-то хочу тебе оставить. А он ему в ответ: «Ты, Димитрий Иванович, человек хороший, душевный, добрый, но как есть еретик — ни в силу божественную, ни в силу чудодейственную, ни в силу царскую ты не веришь. Ни во что такое не веришь, чтобы не от ума нашего… Во всем ты разумом живешь, оттого и страдаешь. А душе, какой-никакой, ведь и отдохнуть надо, замереть иногда в изумлении или страхе и очиститься, чтоб потом опять сквернь всякую и суетность мирскую терпеть. Потому принять от тебя дар — это как причаститься у еретика. Не могу. Взять у тебя книгу эту — значит усомниться в собственных силах. Мои же силы духовные, стало быть, вечные, а твои — пусть и полезные, да суетные, скоротечные, и уходят без остатку, как вода в песок, — ни в теле, ни в душе не задерживаются. И человек ветшает, хиреет и умирает в бесполезности своей. К тому же подарок твой есть лишь хитроумное намерение твое среди лышегорцев сомнение посеять в кычинском предвидении дел людских. А я скажу тебе, Димитрий Иванович, чтобы ты не сомневался в силах моих, что жить нам с тобой на этой земле совсем немного осталось. Моя жизнь после смерти твоей и трех месяцев не продлится». Тем и разговор их закончился. Книгу Лука не взял.

— Бес, ну сущий бес… — восхищенно повторял Селивёрст. — А как со смертью-то вышло?

— А так и вышло. Осенью где-то умер в госпитале Димитрий Иванович, а зимой и Лука преставился… Говорят, что после смерти Луки Марфа-пыка просила Лиду отдать ей книгу, но уж не знаю, как там было, только осталась она в ящике Димитрия Ивановича. Татьяна, жонка Егорушкина, видала, что книгу эту Лида почитывала, и частенько, особенно когда уж не в себе была…

— Ну, читай, Маша, читай, — нетерпеливо сказал Селивёрст.

Он грузно повернулся, поудобнее приладив голову на подушке, и закрыл глаза.

— Читай, Машенька, слушаю тебя, — повторил он тихим голосом.

Маша села возле самой постели, открыла первую страницу и запришептывала вполголоса слова, пытаясь для пробы вчитаться и хоть чуточку пообвыкнуть, чтобы вслух читать не сбиваясь.

— А откуда начать? — несмело спросила она.

— А где глаз твой обопрется на звуки чудные и ладные, чтоб и мягко, и светло было, оттуда и начинай, нам ведь с тобой не ворожбу творить надо, а интерес удовлетворить.

И опять они молчали, и опять пришептывала Маша, отыскивая опорную строку. И, словно нечаянно споткнувшись, она произнесла:

— «Звезды ясные, затемните свой светло-яркий свет», — и замерла на миг, ожидая, что скажет Селивёрст.

— Хорошо-хорошо, Маша, — тут же откликнулся он. — Повтори только эти слова еще раз, уж больно ладно сказано.

— «Звезды ясные, затемните свой светло-яркий свет, чтоб без вашего светушку не было ему ни ходу, ни проходу. А ты, единственный мой, любил бы меня от роду до веку, по всю мою жизнь, чтоб тосковал, горевал, плакал бы и рыдал». — Маша неожиданно смолкла и побежала глазами по строчкам, боясь, как бы невоздержанными словами вновь не обеспокоить Селивёрста.

— Ты что смолкла?!

Он открыл глаза и внимательно посмотрел на нее и только теперь неожиданно, словно ненароком догадался, на кого она похожа. «Как же я это сразу не понял, — подумал он. — Да ведь Наденька лицом с ней схожа. Экая напасть. Уж не чудится ли мне, не придумываю ли я в утешение себе. Нет, схожа она именно с Наденькой. И глаза, и взгляд тот же продолжительный и сосредоточенный. Она сидит тут рядом со мной». Он ладонью утер пот со лба и вновь припал к подушке.

— Читай, Наденька, все читай, не тревожься за меня, — и даже не заметил, что ошибся, столь близко на языке было это имя у него. А Маша виду не подала, что назвал он ее Наденькой, именем женщины ей незнакомой, и опять принялась читать:

— «Чтоб тосковал ты, горевал, — и продолжала чуть погромче и повыразительней, будто знакомые слова произносила, — плакал бы и рыдал, помнил бы меня по всяк день, по всяк час, по всяко время…»

Она увлеклась, дыхание ее стало порывистей, голос возвышенно задрожал, и слова полились как в песне. Селивёрст почувствовал, что по-девичьи трепетное волнение Маши передалось ему и страстью возвышенной колыхнуло в нем воспоминания. Явственно открылись перед ним майский день и раннее утро, озарившее его сознание мягким светом юности. «Тогда все и началось, — подумал он. — Тогда…» И припомнилось ему время давнее, и совсем давний день… В то утро он развел костер во дворе дома, где жил много лет с теткой — сестрой матери, повесил над огнем котел со смолой и принялся шпаклевать лодку. Смастерили они ее с Егорушкой еще зимой, и стояла она на поветях, поджидая весеннего погожего дня.

А накануне вечером вынесли они лодку во двор, опрокинули вверх дном на балки, собираясь в ближайшие дни сделать шпаклевку. Но ему что-то не спалось, и он решил заняться лодкой. Селивёрст и сам не знал, откуда у него это беспокойство, то ли от белых ночей, то ли ему и впрямь хотелось поскорее покончить с лодкой, то ли по работе руки горели, то ли запах разогретой смолы, всегда слегка пьянившей его, будоражил нетерпеливо.

«Кто его знает?» — думал он, ловко и сноровисто подбивая паклю по шву. Ему и самому нравилась эта сноровистость, и это теплое утро, ласковым ветерком гулявшее по голой спине, и этот густой, ядреный запах смолы, постепенно заполнявший весь двор.

Он подошел к костру, чтоб помешать варево в котле, и почувствовал чей-то взгляд за спиной. Оглянулся. Но было еще так рано, что в соседних домах все спали и кругом не было ни души. Улыбнулся. «Чего это мне мерещиться стало?» Вернулся к лодке и вновь застучал деревянным молотком.

Но чувство, что кто-то внимательно наблюдает за ним, не проходило. Он напрягся и быстро всем корпусом развернулся к изгороди и встретился с настойчивым взглядом соседской девочки.

Она стояла за изгородью и в щель между верхними тонкими жердями сосредоточенно, не отворачиваясь, глядела на него. Он от изумления оторопело спросил:

— Ты чего не спишь в такую рань? Детям бы спать надо…

— Я уж не маленькая, Селивёрст Павлович, чтобы долго спать. Так ведь и проспать все можно, — она лукаво, по-взрослому, широко улыбнулась и, словно что-то не договорив, пошла прочь.

— Ишь ты придумала — «Селивёрст Павлович»…

И тоже улыбнулся ей вслед. По отчеству его никто еще не называл. Слышать это было странно, но, как показалось ему в тот момент, приятно.

Он смолил лодку, работал до седьмого пота, и почему-то целый день перед ним стояли внимательные, ясные глаза девочки, ее настойчивый, совсем не детский взгляд.

Уже в конце дня, за ужином, он невзначай спросил у тетки:

— А сколько же лет дочери Ильи Ануфриевича?

— Которой это? — удивилась Елена Петровна столь неожиданному интересу племянника.

— Лиде…

— Да, большая девочка-то, лет четырнадцать, поди, а то и все пятнадцать, — ответила Петровна. — Только ведь рослая она, так кажется, что ей и больше. А так-то совсем дитя. — Помолчала, а потом, поглядев на него внимательно, спросила: — А ты чего это, Селивёрстушка, поинтересовался? Уж не приглянулась ли она тебе?

— Да ты ведь сама говоришь, что она еще дитя, — уклончиво ответил он.

— Да вас, мужиков, разве поймешь, кто вам и когда больше нравится, — и улыбнулась, словно открылся ей тайный смысл его уклончивости кроткой.

Разговор этот Селивёрст не поддержал, только почему-то подумал про себя, что Лида-то моложе его лишь на три года. И именно с того дня он заметил, что живет она с ним рядом.

Хотя Лида больше уж никогда не смотрела на него в упор, открыто, но осторожно, украдкой глаза ее всегда следовали за ним. И днем, когда он работал у себя во дворе, и вечером, когда он с дружками веселился на горке. Обыкновенно в такие часы она стояла поодаль среди своих одногодков и наблюдала за ним. Он чувствовал, как день ото дня легкий, ласковый ветерок набирал силу и сладко волновал его душу…

Именно с того весеннего утра, с того мимолетного разговора Лида уж не выходила у него из головы. И при встрече с ней во дворе, на улице, в поле сердце его наполнялось радостью, будто он только и ждал, когда эта девочка вновь мелькнет перед ним. Ему нравилось, что она открыто смотрит на него и все же всякий раз смущается, краснеет и неумело пытается скрыть свое волнение. И его все больше захватывало страстное влечение к ней. Но он мучительно сдерживал себя мыслью, что Лида еще совсем девочка, подросток, хорошо ли оказывать ей знаки внимания?

Однако время шло, девочка росла.

И вот что случилось через зиму после того весеннего утра, в самый разгар поры летней…

Каждый год Селивёрст ездил на сенокос вместе с Лешуковыми. Их пожни были по соседству с поташовскими. Сначала Селивёрст работал на пожнях Лешуковых, а потом все переезжали в низовья Нобы и косили на пожнях Елены Петровны.

Обычно и Лешуковы, и Поташовы ехали на страду, прихватив всех детей от мала до велика. Северное лето быстротечное, короткое. Люди еще к теплу не привыкли, босые ноги по мягкой траве еще не обносили, а глядишь, и август донышко показал, опять осенний хлад дыхнул печально, и вся жизнь в природе вовсю заспешила на убыль.

А поскольку бывало, что иной год в Лышегорье даже в июле погожих дней с неделю не набиралось, то и Лешуковы, и Поташовы торопились взять больше сена, пока стояло вёдро. Вот всей оравой и работали, взрослые спешно косили, дети ворошили траву граблями, таскали в кучки сухое сено. Дело спорилось, стога росли ходко, каждый день прибавляя промежки.

Спали накоротке, от поздней вечерней росы до первых ранних зарниц.

Занятые работой, семьи редко виделись, хотя и жили рядом, лишь песни с берега на берег летели эхом навстречу и летнее небо протяжно отдавало перекатами звонких девичьих голосов.

Но когда падали тягучие, затяжные дожди, семьи сразу же спешили собраться под одной крышей. Чаще сходились почему-то у Лешуковых: то ли изба у них была попросторнее, то ли чай погуще, то ли мужского полу поболее. Словом, Поташовы всегда оказывались на сборы легче, и уж всей гурьбой, с туесками, полными морошки, молока, садились к общему столу, и начиналось общее времяпрепровождение, долгое и всем в удовольствие.

Снова шел разговор о погоде, о сене, кто сколько поставил, да у кого какая трава, да кто первым на покосе идет, да складные ли получаются стога. И разговор этот, так же как работа, неожиданно и легко перемеживался песней, то веселой, озорной, то грустной, протяжной. Грустные пела женская половина, а мужская слушала, и печально оглядывала своих жен, дочерей, внучек, и думала о чем-то своем, прожитом и будущем, далеком от этой летней лесной избы, этих песен, этих тяжело падающих заунывных дождей.

В такие часы Селивёрст нередко чувствовал на себе настороженно настойчивый взгляд Лиды. Иногда будто ненароком глаза их встречались, обжигая друг друга. И всякий раз он поражался, как много успевали они сказать ему за краткий миг встречи. Он слышал молящий, немой зов и чувствовал, что взволнованное томление ее действует на него, дурманит, щемит сердце. Ему казалось, что он взлетает вверх, к небу, слегка отталкиваясь, и от толчков его чутко колышется зыбкое пространство, будто во сне, а не наяву все с ним происходит.

Потом опять начиналась работа, и душевная боль постепенно отходила, только глаза Лиды по-прежнему смотрели на Селивёрста и возбужденно ласкали своим прикосновением.

Обычно мужчины на той и другой стороне речки вставали, как только багровое марево окрашивало ранние сизые сумерки, и косили, пока солнце не поднималось над лесом. В эти предутренние часы трава была росная, свежая и под косу ложилась податливо.

Селивёрст поднимался раньше других и прямо в ночной рубахе через пожни шел к воде. Он ценил эти минуты наслаждения и одиночества. Ему нравилось побыть одному в ранний час, когда белая ночь еще висела молочным облаком над пожнями, над речкой. На излучине было облюбовано просторное и глубокое местечко, где он купался, нырял, плескался в полное свое удовольствие.

После купания, усталый и обновленный, он несколько неспешных минут лежал в траве. Высоко над головой, рядом с небом, раскачивалась пышной белой кроной полностволая породистая ромашка. Где-то рядом скреб крот, потом топал вокруг него, словно человек, и затихал, притаившись. А то на руку его нечаянно садилась божья коровка и, заметив, что он за ней наблюдает, тут же притворялась мертвой — перевернется на спину, подожмет лапки — и замрет. Лежит тихо и бездыханно, пока он смотрит на нее, и стремительно вспорхнет, как только он от нее отвернется.

«Как складно все в природе, — думал Селивёрст. — Как складно и просто».

Его захватывало единение с миром, полным своей жизни, совсем отличной, казалось бы, от его собственной. Он не уставал каждый день наблюдать яркость возникновения и столь же скорого увядания трав, цветов. И не уставал размышлять над целесообразностью всего происходящего. Он понимал, что власть природы сильнее власти людской, сильнее, шире, могущественнее и безграничнее. В природе жизнь не замирает ни на секунду. Всегда новая, неожиданная, всегда полна красоты, радости. И даже увядание в ней ложится лишь тенью легкой печали. «Поразительно, — думал он. — Поразительно, как эгоистичны и несовершенны мы в сравнении с природой». И мысли эти волновали его, тревожили. «Опять же в природе все, как утро и вечер, всегда в движении, и потому нет ни начала, ни конца, есть лишь сама жизнь, когда-то давно взявшая этот неослабевающий в веках разбег…» Размышлял он тихо, покойно, и никто не нарушал его размышлений, никто не прерывал его медленно текущих мыслей.

А в то утро Селивёрст проспал. Встал позже обычного, уж все были на ногах, и чайник на столе дымил веселым парком. И он решил не ходить на прежнее свое место, а искупаться возле той луговины, которую они собирались косить. Не дожидаясь, когда соберется мужская половина Лешуковых, он торопливо пошел тропой к Нобе, еще полусонный, в полудреме легкого летнего сна, от которого утром всегда бывает мягко ухающее головокружение.

Селивёрст огляделся, выбирая поудобнее место, где можно спуститься к воде. Берег был невысокий, но кряжистый, крутой и весь порос мелкими упругими ивами, через которые надо было продираться, как сквозь шиповник на меже. Он приноровился и прыгнул вниз, на маленький, свободный от кустов, пятачок.

Скинул рубаху, штаны. И стал медленно раздвигать плотно вросшие друг в друга кусты, чтобы одним махом броситься на быстрину.

И увидел, как на той стороне Нобы на песчаный мысок вышла Лида, на ходу столкнув с плеч пестрый сарафанчик. И, нагая, остановилась у самой воды, по-женски внимательно и любовно оглядывая все выпуклости свои, как перед зеркалом.

Он невольно отступил, кровь ударила в виски, сухостью перехватило горло, и все в нем напряглось до неприятной дрожи в ногах. Он невольно закрыл глаза… Но пальцы словно окостенели, раздвинув прутья, и не подчинялись ему, уже через долю секунды вновь, не отрываясь, он смотрел на Лиду, все больше поражаясь женской зрелости ее тела — легкий скат полуокруглых плеч, резко очерченная талия, широкий таз, нежная припухлость живота и мягкий светлый пушок на матовых сосках круто заостренных грудей.

Нагота ее была столь привлекательна и столь женственно очаровательна, что Селивёрст почувствовал влечение, какого прежде никогда в жизни не испытывал, будто это была жажда, изнурительно томящая на солнцепеке в обезвоженной пустыне, да такая нестерпимая, что способна лишить всех радостей жизни. И возвращение к ним возможно лишь с утолением ее.

Он еще не сознавал до конца, но каким-то шестым чувством угадывал в ней напрягшуюся спелость плоти и готовность к жизни новой, томительным ожиданием которой она была полна.

Лида подошла к воде и — перед тем как пасть в реку — еще раз удовлетворенно оглядела себя. Только теперь он заметил, что лицо, губы и хрупко заостренные скулы были совсем девчоночьи.

Она, чуть касаясь, кончиками пальцев погладила вспухшие, острые соски, и, словно кого-то испугавшись, опасаясь чьих-то чужих глаз, всем телом пала в воду, и медленно поплыла через речку к кустам, где скрывался Селивёрст.

Светлые волосы ее, рассыпавшись, белым венком легли на воде вокруг головы. Течение подхватило их, понесло, увлекая за собой, и, не справившись с ним, Лида развернулась и полетела в согласии с силой воды, вниз по течению, к порогу, стараясь выгрести на глубину, к середине речки. Следя за быстро удаляющейся белой головкой, Селивёрст все еще видел ее наготу.

После того утреннего купания Лида целыми днями не выходила у него из головы. Косил ли он, метал ли в стога сено, удил ли рыбу на вечерней зорьке, она, как наяву, стояла перед ним, восхитительная и желанная. И настолько близко от него в эти секунды она была, словно опять входила в речку, приближаясь к нему с каждым шагом, и он вздрагивал от неожиданности, пытаясь руками отвести призрак.

Видения не оставляли его и ночью. И были еще чувствительнее, еще сильнее, еще больше разжигали в нем страсть; кровь вновь вскипала и больно ударяла в виски, ознобом проходила по телу, и судороги давили грудь. Тело ломило по всем суставам с мучительной болью. Он вставал и подолгу ходил по скошенным луговинам, пытаясь охладить неудержимое возбуждение.

Каждое утро он порывался вновь пойти к тому месту, где купалась Лида, чтоб хоть одним глазом вновь посмотреть на нее. «А может, с тем и успокоение придет», — с надеждой думал он и чувствовал, как теплое облако окутывает его при этой мысли.

Но все же перешагнуть робость было трудно, он откладывал свою затею до следующего дня. И утром вставал с желанием немедленно спуститься к ивнякам и, затаившись, ждать, когда Лида снова выйдет на мысок. И, даже направившись к речке, он почему-то всегда сворачивал на свою прежнюю тропу, что вела его к той излучине, где он всегда купался один или с Егорушкой. Иногда ему казалось, что Лида обязательно доплывет до него, сердце снова наполнялось теплом и надеждой. Купаясь, он все посматривал туда, за поворот, но время шло, Лида не плыла ему навстречу.

И кто знает, сколько бы он еще надеялся и ждал, если бы не подвернулся случай, решительно и быстро изменивший все в его жизни. А случай-то был сам по себе печальный. Да, видно, нет худа без добра.

Егорушка ездил в Лышегорье за мукой и вернулся с тревожной вестью. Тетушка Селивёрста тяжело занемогла и наказывала через Егорушку, чтобы племянник непременно приехал в село хоть на денек, не откладывая, а то, не ровен час, и свидеться больше не придется.

Елена Петровна уж несколько лет болела часто и подолгу, все жаловалась на боли в голове, Селивёрст не на шутку забеспокоился. Запряг лошадь в дроги и в тот же вечер погнал в Лышегорье.

Он любил тетушку, давно называл ее «мамой» без какого-либо к тому принуждения с ее стороны, берег и терпеливо, месяцами, ухаживал за ней, когда болезнь в очередной раз укладывала Елену Петровну в постель. Сам вел хозяйство, доил корову, мыл полы, стирал белье, рубахи, уж давно не гнушался никакой работой по дому.

Тетушка столь скорому приезду его очень обрадовалась, тихонько заголосила, запричитала. И сколько он ее ни утешал, сколько ни говорил ей добрых и ласковых слов, успокоить не мог.

— Чувствую я, Селивёрстушко, кончину свою, — сказала она, заливаясь слезами. — Себя-то мне не жаль, отжила уж я, давно не живу, а маюсь. Мутно, сынок, в голове-то от боли, мутно и серо, света белого не вижу. Можно ли так жить, и тебя, голубеюшко мой, то же ведь, поди, как маю да мучаю, все возле меня да возле меня… Но теперь ты большой, и один проживешь, рано только детство твое кончилось, судьба твоя, господи-беда, неутешная, сиротская. Не привелось тебе вольного, сладкого времечка прожить, беззаботного да счастливого. Все работа, а утехи — никакой. Лаской тоже не избалован. Но уж что могла, то и делала, а больше не по силам мне…

И он опять утешал ее, гладил руки ее, но успокоение не приходило к ней, и слезы все так же, неудержимо и болезненно, катились по впалым щекам.

— А чего призвала-то я тебя, — сглатывая слезу, прерывисто продолжала она, — хочу, чтоб при жизни моей ты женился, чтоб покойна я была, что ты не один остался, что хороший человек возле тебя, свойский и сердцем к тебе прикипевший.

— Да ведь мне еще и восемнадцати нет, — вырвалось у Селивёрста. — Куда мне, мамушка?!

— Так ведь будет через два месяца и восемнадцать, подкатится твой зрелый годок, подкатится…

Она неожиданно улыбнулась ясно и светло сквозь слезы, довольная и радостная, что велик он стал.

— А душа-то моя на том свете изведется в неведении, с кем ты тут да как у тебя. Выбери, Селивёрстушко, себе голубушку да женись. Жизни моей, может, и осталось еще месяца три, а то и того меньше… Долго, видит бог, не протяну. Не упрямься, уступи. Это моя последняя воля перед смертью.

И умолкла.

И оба они долго молчали, тихо погружаясь в опускавшиеся светлые сумерки летней ночи.

Но Селивёрст хоть и молчал, а лицо неожиданно озарилось, и легкое возбуждение охватило его. Он нервно теребил и мял уголок одеяла, которым укрывалась Елена Петровна, и думал о своем, собираясь с духом, и наконец спросил:

— Мамушка, а младшую поташовскую дочку посватаешь?

— Младшую? Да у них там все мал мала меньше. Так которую?

— Лиду бы? — с глубоким выдохом вырвалось у него.

— Да ведь она совсем еще мала, Селивёрстушко. Девчонка еще. А нам хозяйка нужна.

Елена Петровна была явно озадачена скорым выбором племянника. В душе-то она ругала себя, что сразу не назвала свою избранницу, давно ею примеченную и облюбованную для него.

— Хозяйку бы, сынок, хозяйку. Вот как Агриппинушка, старшая дочка Демьяна Лукича, уж всем хороша, — не удержалась тетушка, — и лицом, и статью, и рукодельница-умелица, и душой добра, отходчива. А добро-то, сынок, дар божий, редкий. Поди сыщи. А в Агриппинушке уже все прояснилось. Лет-то ей скоро двадцать будет. А Лида твоя — ребенок, от нее так и жди подвоха. Какой еще станет, одному богу известно. К тому же, что люди скажут, ребенка сватаем. Нехорошо это, сынок, ой как нехорошо! А Агриппинушка — маковка, глядеть на нее сердцу любо-дорого. Выбирай-ка ее…

Но Селивёрст молчал, ровно и не слышал, что она говорила, лицо его было безучастным. Имя Агриппины не произвело на него никакого впечатления. Он выждал и, почувствовав, что тетушка выговорилась, вновь спросил:

— Мамушка, так посватаешь Лиду?!

— Ты думаешь, Поташов отдаст ее?

Селивёрст тоже сомневался, но признаваться тетушке не хотел. «Пусть сватает, а там посмотрим», — подумал он.

Отец Лиды, Илья Ануфриевич, был человеком угрюмым, нелюдимым, на вид суровым и недоступным. Когда все семейство Поташовых на сенокосе приходило в дом к Лешуковым, сам хозяин чаще всего оставался у себя в избе. Редко участвовал в общем веселье, а если и приходил, то говорил обычно с Кузьмой Петровичем, распивая чай и не обращая никакого внимания на остальных. Все Поташовы — и жена Ильи Ануфриевича, и старшие сыновья, и дочери — всегда косили глаз на отца, опасаясь прогневать его какой-нибудь своей нечаянной выходкой или еловом неуместным, неловким.

Селивёрст представил себе, что стоит перед Ильей Ануфриевичем и просит руки его дочери, а он колючими, въедливыми глазами молча смотрит на него, что-то прикидывая неодобрительно. Селивёрсту жутко стало.

Елена Петровна, наблюдая, как племянник меняется в лице, понимала, что, возможно, он тоже думает о Поташове, о трудном разговоре, испытывая невольный страх перед ним.

— А Демьян-то Лукич наверняка отдаст Агриппинушку за тебя, — мягким, вкрадчивым голосом снова начала тетушка. — Он ведь в тебе души не чает. Да и дочка у него хороша.

— Мамушка, если свататься, то к Поташовым, — сказал он уж твердо, как бы определенно склоняясь к тому, что разговор о дочери Демьяна Лукича дальше и вести не стоит.

— А если Ануфриевич отрубит, тогда не подступишься.

— Переживу год-два, подожду, а там, глядишь, она и подрастет. Не сердись, мамушка, другой мне не надо.

— Когда ты только успел ее высмотреть?

— Так на глазах она, ягодка, росла-росла, да за одно лето выросла, — и весело рассмеялся, довольный, что тетушка вроде бы уступила ему.

— Ну, пусть будет по-твоему, — сказала она. — Попрошу Кузьму Петровича, он знает, как надо с Ильей поговорить, авось и по-твоему выйдет.

Вернувшись на пожни, Селивёрст передал Кузьме Петровичу, что тетушка совсем плоха и хотела бы увидеть его в ближайшие дни. Кузьма Петрович поворчал, что не время и некстати, но вечером, в тот же день, когда работа была уже закончена, уехал в село. И глубоко за полночь, не дожидаясь утра, вернулся обратно. Отозвал Селивёрста в сторону.

— Не отдаст Ануфриевич девчонку-то, мала она больно. Что тебе приспичило именно с ней сватовство заводить?

— Да как же мала, Кузьма Петрович? — голос Селивёрста вдруг напрягся. — Чем же это она мала?

— Не ростом мала, конечно, годами. Не принято у нас незрелых девок замуж выдавать. А то ты не знаешь.

— Да какая же она незрелая?

Селивёрст начал нервничать, и нотки разочарования зазвучали в его голосе. Он почувствовал, что тетушка не склонила Кузьму Петровича посватать за него Лиду. «А может, и не больно настаивала, чтобы племянника не обидеть, призвала Кузьму Петровича», — с досадой подумал он.

— Чего это тебя как беса в трясучку кинуло, дрожишь весь.

Кузьма Петрович внимательно и долго посмотрел на Селивёрста и добавил, вроде как соглашаясь с ним:

— Девушка она, конечно, видная, не по годам крупная, красивая, все в ней приспело и вызрело. Такая у них, Поташовых, порода, и кровь-то не по-северному буйная. Зреют быстро, страстями жить начинают рано. Кто знает, а вдруг Илья и отдаст тебе Лиду, на него ведь как найдет. — Кузьма Петрович сказал неопределенно и уклончиво. — Мой совет — подожди до конца сенокоса. А перед тем как съезжать, прямо здесь я и поговорю, вроде бы как сват. Только ты с Лидой изловчись перемолвиться, чтоб для нее не было неожиданностью. Хорошо, если она сама сердцем к тебе расположена, — по-отцовски одобряюще Кузьма Петрович толкнул Селивёрста в плечо, — тогда дело сделаем. А вот тетушка твоя, Елена Петровна, уж как есть не жиличка на этом свете, — вздохнул он тяжело, — как есть не жиличка.

И пошел в избу.

После разговора с Кузьмой Петровичем Селивёрст почти не спал и поднялся с постели рано, когда утренняя заря только набухала, раскрасив лес на взгорье густой багровой киноварью. Хотя прежней маеты он не испытывал, но на душе у него после разговора с тетушкой, а потом и с Кузьмой Петровичем было неспокойно. Томительное ожидание угнетало его. Он искал выхода, и ему хотелось, не откладывая, увидеть Лиду. «А может, удастся поговорить — тогда все яснее будет…»

Он, конечно, не надеялся увидеть ее сразу же, но решил, что отныне по утрам купаться будет только у того песчаного мыска, где наблюдал за Лидой из своего укрытия.

«Глядишь, невзначай, снова увижу ее и уж тогда непременно заговорю». Мысль эта согревала его, оделяя малым, но все же облегчением.

Пока он дошел до речки, солнце поднялось и нижним краем покатилось по кронам дальних сосен, раскачиваясь и западая за высокие ели, как корабль на крутой океанской волне. От ходьбы, веселого утра и сладкого ожидания на душе у него стало спокойнее. Он, не прерываясь ни на секунду, все думал, что же скажет ей — и скажет ли что-то определенное. «Решусь ли, решусь ли? Вот уж действительно напасть какая-то».

Остывшая за ночь вода приятно освежила, он вновь почувствовал себя сильным, освободившимся враз от тяжелой болезни, так хорошо и вольно было на душе у него. Он нырял, кувыркался, весело плескался и носился — то, озорничая, сплывал к самому почти порогу, то, выбиваясь из последних сил, напористо и широко греб, преодолевая несущийся навстречу бурный поток реки. И в краткие минуты эти он опять целиком отдавался природе, радостям ее, и все как будто отступало, забывалось, душевные раны не тяготили его настойчивой болью.

Увлеченный купанием, он не заметил, что на мысок вышла Лида и застыла в изумлении и страхе, увидев, как течение в очередной раз несло его на огромные валуны порога. Но продолжалось это всего лишь миг, она даже крикнуть не успела, он круто повернул и начал быстро грести сильными отрывистыми взмахами, напряженно выкидывая вперед руки. И уж только когда он выплыл вновь на спокойную воду, она радостно окликнула его…

Теперь каждое утро с восходом солнца Лида приходила на песчаный мысок и сидела, наблюдая, как Селивёрст купался, нырял и отдавался во власть быстрого течения. И всякий раз, как только поток подхватывал его и стремительно нес к валунам, она замирала, нетерпеливо ожидая, когда он повернет назад.

Потом, обессиленный и усталый, он вылезал из воды на своей стороне, и они разговаривали, перекидываясь словами через речку.

«И даже хорошо, — думал он, — что мы разделены Новой».

Лида смотрела на него открыто, и Селивёрст чувствовал, что ей нравилось смотреть на него. Несколько раз он поймал ее взгляд, когда растирал полотенцем грудь, спину. Тело его покрывалось сначала светло-розовым, потом багровым румянцем, и легкое, теплое облачко окутывало его. Кровь опять приливала к вискам, ему становилось то холодно, то бросало в жар… То ли от купания, то ли от присутствия Лиды и ее внимательного взгляда.

Встречаясь ежедневно, они немножко пообвыклись. Но легкое опьянение от близости не покидало Селивёрста, хотя он никогда не выходил к ней на берег, а она ни разу не купалась вместе с ним, видно, по-прежнему стесняясь его. Сидела, с восхищением наблюдая за ним, и мягко, таинственно улыбалась. И он был признателен, что она не купалась с ним. Он хотел, но почему-то боялся вновь увидеть ее обнаженной.

Накупавшись, он сразу же поднимался в гору, на пожни. Несколько раз с ним приходил Егорушка, тот обыкновенно переплывал речку и сидел рядом с Лидой, поджидая, когда Селивёрст насладится водой и вылезет одеваться. Тогда он возвращался к нему, и они уходили на покос.

Лида тут же скидывала сарафанчик и медленно входила в воду.

Прошло недели две. Наступил август, в воздухе повисла предосенняя легкая грусть. Селивёрст внутренне весь сжался в ожидании решающего дня, но так и не осмеливался объясниться с Лидой.

У него по-прежнему не хватало духа спросить: пойдет ли она за него замуж? Да и можно ли было об этом спрашивать через речку, это все равно что объясниться в любви перед всем белым светом…

Но в конце концов все произошло само собой, как это и бывает в жизни. Селивёрст в то утро, как всегда, пришел с восходом солнца и по привычке глянул на противоположный берег — Лиды не было. Он разделся и через ивняк бросился в воду и, уж когда вновь отдался течению и понесся к порогу, заметил, что Лида плывет ему навстречу, устало взмахивая руками. Он поравнялся с ней и тоже повернул назад, подстроившись в один взмах руки.

А выплыв на спокойное место, они облегченно вздохнули и легли на воде, широко разбросив руки и подставив лица солнцу. Течение мягко гладило их спины и легкими вьюнами катилось вдоль тел. Они испытывали чувство блаженства и невесомости…

Лида спросила у него, когда Лешуковы уезжают в деревню. Селивёрст ответил, что через неделю, и в свою очередь поинтересовался, когда съезжают Поташовы.

Лида долго молчала, глядя в утреннюю высь, казавшуюся с воды совсем бездонной. Глаза ее почти не чувствовали видимого упора, все рассеивалось в высоте, только легкая, ажурная прозрачность очерчивала небо полукругом. И Селивёрст, не дождавшись ответа, был намерен вновь ее спросить, она, почувствовав это, сказала:

— Да, все, Селивёрст Павлович, откупались мы с тобой, — и улыбнулась совсем грустно.

— Неужто сегодня и съезжаете, — оторопело спросил он и резко повернулся к ней лицом.

Она заметила его волнение и весело улыбнулась:

— Нет, завтра еще приду, а вечером и уедем. Так что заводи себе русалку, — и легонько толкнула его в бок.

— Откуда же она возьмется? — рассмеялся Селивёрст. — Если водяной свою дочь уступит.

— Такому парню наверняка уступит, — в голосе ее появилась грусть.

И нужные слова сами сорвались у Селивёрста с уст:

— А если бы этим водяным был твой отец, отдал бы он свою дочь?

— Так ведь смотря какую из них ты бы выбрал. У него их вон сколько!

— А если тебя?!

Селивёрст мгновенно повернулся в воде и в упор, настойчиво посмотрел ей в глаза. Но Лида не смутилась, глаз не отвела.

— Присылай сватов, тогда и узнаешь! — озорно ответила она и поплыла к своему берегу, легко и упруго отталкиваясь от воды ногами…

Вечером Кузьма Петрович пошел к Поташовым. Вернулся он за полночь. Селивёрст не спал и все ходил кругами — до дальней луговины и обратно.

— Ответ Ануфриевич даст в деревне, — сказал ему Кузьма Петрович. — Думаю, согласится. Срок-то он назначил больше для порядку. Потерпи. Ты ему по душе, по нраву. Так я понял. Хотя есть одна заковырочка, Илье нелегко через нее переступить.

— Какая это «заковырочка»? — недоумевая, спросил Селивёрст.

— Серьезная, если судить по нашим деревенским обычаям. В молодости, когда мать твоя Ульяна Петровна была такой же зеленой девчонкой, как Лида, Илья Ануфриевич сватов к ней послал. Не слыхивал ты об этом?

Кузьма Петрович настороженно придержал руку Селивёрста.

— Не слыхивал.

— Эво как. Думаю, тетушка твоя этой заковырочки и опасалась, потому и не больно охотно поддержала тебя в выборе. Серьезная заковырочка, да. А дело-то вот как было. Пришли сваты к мамушке твоей, а отец ее, Петр Еремеевич, покойничек, нраву был дурного, не приведи господи людям таким на свет белый появляться, взял да и отказал ему. Выдавил сквозь зубы, злобно, резко, мол, мала еще о замужестве думать. А Илья, как его ни отговаривали, решил ждать. Ясно было, Петр Еремеевич какой-то свой имел расчет. Но Илья-то ждет, год ждет, два… А на третий, лишь она подросла да расцвела красным цветом, прехорошая да премилая, тут ее отец и выдал за младшего сродственника своего, за Павла Калистратовича Кузьмина — человека, характером-то близкого Еремеевичу. Спеси у того и у другого выше головы, так что каждый день в доме будто после дурного похмелья. Выдал Еремеевич Ульяну Петровну силком и слушать ее не захотел. А Илья-то мил ей был. Уж как она к нему рвалась, как страдала, да по-ихнему-то, видишь ли, не вышло. Выдали Ульяну за Павла, но и недолго они пожили.

А у Ильи до сих пор заноза в сердце сидит, даром что жизнь доживает. Но, я думаю, за тебя он отдаст, ты в мамушку пошел и лицом, и характером. А он любил ее, оттого и ты ему по душе. Потерпи малость…

Селивёрст не помнил ни мать, ни отца, лишь что-то далекое и тревожно-смутное осталось в его памяти от тех лет. И жизнь их доносилась до него совсем слабыми отголосками. Иногда они с тетушкой ходили на могилу матери, а по пути останавливались и у могилы отца. Елена Петровна крестилась, отвешивала поклон, и они шли дальше. О матери же она говорила много, и о ее доброте, красоте, о кротости, о любви ее к сыну своему единственному, в котором она души не чаяла, тешила да нежила, мечтая вырастить и женить на самой красивой девушке. А там и внуков еще понянчить собиралась. Но не привелось ей радость эту земную испытать.

Селивёрст с ранних лет любил мать по рассказам тетушки. И частенько один ходил на могилу, убирал холмик по весне и осени. В часы эти ему бывало особенно грустно. Острее, чем когда-либо прежде, он чувствовал, что одинок на этом свете. Жалость подкатывала к горлу, давила внутри. Он, свернувшись калачиком, часами лежал на могильном холмике и тихо плакал. Ему казалось, что слезы теплом своим пробивали в песке две дырочки, уходили в глубь земли и ложились теплом на грудь матери, передав ей сыновью любовь и печаль.

Елена Петровна замечала, что он ходит на кладбище. И всегда возвращается грустный, одинокий, заплаканный, но никогда его ни о чем не расспрашивала и не отговаривала ходить туда. «Пусть страдает, душой мягче станет…»

И слушая рассказ Кузьмы Петровича о несчастной любви матери и Ильи Ануфриевича, Селивёрст с надеждой подумал, что чувство его к Лиде — это вроде бы как наследственный дар матери, в чем-то высшем стоящий над ним, его жизнью, жизнью Лиды, жизнью его матери и Ильи Ануфриевича. И мысль эта принесла Селивёрсту облегчение и успокоение.

Утром он вновь отправился на речку. Лида была уже на мыске. Сидела, обхватив руками острые коленки, и весело поглядывала на Селивёрста.

Он опять купался один, стремительно сплывал до порога, потом легко поднимался вверх. Лида не сводила с него глаз, и Селивёрсту чудилось, что с ним происходит что-то таинственно-необыкновенное. Он был переполнен влечением к Лиде. Ему было хорошо, когда он думал о ней, и с нетерпением ждал той минуты, когда в их отношениях наступит ясность, простота и естественность, как между людьми близкими. Он нестерпимо желал и этой близости, и этой ясности…

Накупавшись, усталый, облитый мелким серебром воды, прежде чем плыть к своему берегу, он впервые за все дни вышел на мысок к Лиде, подошел совсем близко, и тень его накрыла ее.

— Какой ты большой, Селивёрст Павлович, — восторженно воскликнула она.

— Неужели такой и большой? — улыбаясь, шутливо переспросил Селивёрст.

— А почему ты смеешься? — обиделась Лида.

— Это только дети видят взрослых большими, — он с нежностью смотрел на нее, — ты ведь не ребенок? Мы с тобой оба взрослые. Или не так? — уже вполне серьезно и несколько тревожно зазвучал его голос.

— Почему ты решил, что оба?

— Но если ты еще дитя, то на свидание тебя не пригласишь.

— А если взрослая? — Лицо ее вдруг просветлело, в глазах весело запрыгали солнечные зайчики. — Тогда что?!

— Тогда?! Вернусь в Лышегорье и позову тебя на свидание, — сказал он решительно.

— Ты всерьез?!

— Почему бы нет. Всерьез…

— Когда это будет? — и, полная нетерпения, посмотрела ему в глаза.

— В воскресенье, после полудня, в Высоком заулке.

— Где же там мы сыщем друг друга? — Ей показалось, что он шутит.

— На пашне Кузьмы Петровича, у Татьяниного креста. Придешь?

— Приду. Только ведь это далеко.

— Если ближе, то всем слышно будет, что я тебе скажу. Я хочу, чтоб только ты одна слышала и знала.

Наклонившись, он нежно поцеловал ее влажными губами в самый кончик носа. Она даже и сказать ничего не успела, как Селивёрст бросился в воду и поплыл на свою сторону.

Перед тем как совсем уйти с речки, окликнув ее, помахал рукой приветливо и прощально.

А она все еще сидела, обхватив руками коленки, и глядела вслед ему, пораженная столь неожиданным разговором и еще более неожиданным прикосновением, от которого даже закружилась голова.

В тот момент Лида не знала, что судьба ее уже решена и чувствам ее, трепетным и нежным, ревнивым и страстным, суждено прийти в согласие с жизнью.

Они оба прожили эту неделю в душевном смятении и недомогании. Даже тяжелая работа в последние дни сенокоса не могла осилить душевных мук Селивёрста.

В Высокий заулок Лида шла через перелесок, по тропинке грибников и ягодников. Селивёрст — лесом, через березняк, от ручья в гору. И встретились они нечаянно на перепутье, не дойдя до Татьяниного креста.

Оба вздрогнули разом от неожиданности, смутились и растерянно посмотрели друг на друга. Но все это длилось какую-то долю секунды, Селивёрст шагнул навстречу и порывисто привлек ее к себе. Напрягшись, они замерли в полуиспуге, нервная дрожь обожгла их, огненное тепло ударило в головы, и лесная тропинка медленно покатилась из-под ног…

Селивёрст тяжело перевел дыхание и стал приподниматься на подушках, ему было душно от нахлынувших чувств, от поразительной остроты воспоминаний… Только он, конечно, не знал и не ведал, что эти же картины их юности волновали и Лиду в последние дни жизни ее. В лешуковской избе на Нобе Лида провела последние счастливые часы, именно здесь она вновь обрела любимого Селивёрстушку, обрела навсегда, как и он сейчас воспоминаниями юности, воспоминаниями болезненно мучительными, невольно освежил душу и вернулся в мир ему по-прежнему близкий и дорогой.

Маша украдкой глянула на Селивёрста, заметила его смятение, но продолжала читать:

— «Думал бы ты обо мне, не задумал, спал бы, не заспал, ел бы, не заел, пил бы, не запил. Чтоб во всю-то жизнь твою была лишь я тебе милее свету белого, милее солнца пресветлого, милее луны прекрасной, милее всех избранниц твоих, будь они краше, лучше меня, и даже милее сна твоего глубокого по всяко время. Лишь меня единственную ты помнил бы и любил, и сердцем страдал, и жаждал меня во всяку пору, во всяк час ненастья и беды, радости и счастья…»

— Маша, девочка моя, хватит читать, устала ты, — перебил ее Селивёрст.

— Нет, хорошо мне, никогда я еще в жизни не слышала столько чудных слов. Сколько ни читай — и всех не переберешь, — восторженно ответила она.

— В другой раз почитаешь еще. — Селивёрст благодарно погладил ее по руке. — Иди домой, я полежу, может, усну… Спасибо тебе, добрая девочка.

Он поднял глаза, тепло улыбаясь в бороду. И опять поймал себя на мысли, что у Маши поразительно много сходства в лице с Наденькой.

«Откуда, однако, быть этому сходству? — устало думал он. — И где покой, где умиротворение мое, в ком оно? Да есть ли на свете душевный покой у людей странствующих? Вот жил бы я в Лышегорье безвыездно. Всю жизнь любил бы мою Лиду, ее берег, деток растил. Это ли не счастье — всегда быть возле любимого человека. А в странствиях Наденька встретилась, душой к ней привязался, казалось, она верх взяла и судьбу мою решила. А приехал, и вот тебе, покоя как не бывало. В какие сомнения да переживания Лидушка ввела. Чуть душа не отлетела. Даром что нет ее, покоенка, а чувствую, что она тут, со мной. Как же так быть-то может?..»

3

На сенокосе Егор не находил себе места. И работал в полную силу, до усталости, изнеможения, а в мыслях все были Селивёрст и Наденька. Он чувствовал свою глубокую вину перед ними, потому особо убивался, тяжело было у него на душе. И за нескончаемыми заботами летних дней постоянно видел другой сенокос, военный, на Припяти, в 1916 году. Почему-то ему казалось, что именно те далекие июльские дни и повернули все в жизни Селивёрста, повернули не без его молчаливого участия. И сама мысль о вине отзывалась в нем болью…

А дело-то происходило тогда так. Через несколько месяцев после их возвращения из Перхушкова, из генеральской усадьбы, началась первая мировая война. Полк их был отправлен на действующий фронт. И мирные дни, и Перхушково отдалились разом, заслоненные изнуряющей окопной жизнью.

Прошло больше года… Однажды послали их обоих помочь санитарам — посадить в поезд раненых. И посередь этой страшной войны они нечаянно столкнулись с Наденькой. Оказалось, что посадкой командовал ее отец, месяц назад назначенный начальником дивизионного госпиталя, а с ним сестрой милосердия приехала и дочь. Первым увидел ее Егор. Она узнала его и сразу же спросила, где Селивёрст Павлович. И, не ожидая конца погрузки, пошла вместе с Егором искать его. Пока не нашла, не успокоилась.

И как заметил Егор, Наденька и Селивёрст встрече очень обрадовались, словно их связывало какое-то давнее благорасположение, только не обозначенное словами, не высказанное вслух, но оттого и встреча для них была особенно радостной.

Она пригласила их в походную палатку отца, угостила крепким чаем с московским домашним печеньем, а тут и появился сам Клочков. Немало удивился гостям, но вполне приветливо поздоровался, улыбнувшись: «А, старые знакомцы-аввакумцы, как воюете?!» Егор и Селивёрст от этого напоминания почувствовали себя неловко, словно им давнюю рану неосторожно тронули. Но Клочков на их душевную напряженность не обратил внимания, предложил по случаю встречи по стопке водки, присел к столу. И сердито заговорил о потерях, об обилии раненых… Наденька ловко перевела разговор на воспоминания о Перхушкове, о флигельке на берегу заросшего пруда. Повеяло всем одинаково близким и в то же время таким далеким, будто ранняя юность, давно прожитая и ушедшая в Лету, дохнула на них горячим жаром чувств и ощущений.

А скоро Егор приметил, что Наденька зачастила в их полк по всяким госпитальным делам, но не так чтобы уж очень нарочито, больше вроде бы по делу.

Шла война, шло время.

Отношения Селивёрста с Наденькой стали приветливее, чем просто у старых знакомых. Открыв это, Егор про себя ни того ни другого не осудил. «Люди невольно друг в друге ищут тепла, душевной защиты. Может, оттого и Наденька потянулась к Селивёрсту, — неторопливо рассуждал он. — Все-таки в ее-то лета столько смертей видеть. Легко ли. Да и молодая! Что же ей, пропадать на этой войне».

Он понимал, что это довольно слабое утешение, однако душевному движению, что родилось в нем и как бы оправдало поступок Селивёрста, не сопротивлялся. К тому же, хорошо зная характер своего друга, Егор не сомневался, что отношения целиком зависели от Наденьки. Без ее настойчивого желания Селивёрст по собственному почину вряд ли бы отважился за ней ухаживать. И даже про себя Егор подивился ее выбору. «Ухажеров-то кругом хватало, — думал он. — И званием, и родословной повыше, чем Селивёрст. Пусть хоть он видный, рослый, заметный среди других, опять же и лицом тонок, печаль светлая в глазах, но все ж солдат рядовой».

В тот момент Егор и в ум не брал, что у Селивёрста есть жена. Связь с Наденькой казалась ему мимолетной, пройдет и канет вместе с войной, чего о ней печалиться. И участливым отношением своим он, конечно, в те дни поддержал Селивёрста и, возможно, снял немалый груз с его души.

А время шло. Летом шестнадцатого года полк их, потрепанный в боях и совсем обезлюдевший, был отведен с огневых позиций и ждал пополнения. Стоял самый разгар сенокосной поры, и попутно, пока переформировывались роты, пока новички обживались, велась заготовка сена. Наденька же, выхлопотав через отца разрешение на медицинский осмотр прибывших новобранцев, тоже приехала на сенокос.

Рано по утрам, на первой заре, поднимались косцы. Трава была свежая, росная.

Селивёрст обыкновенно ряд вел гладкий, а по напряженному свисту косы чувствовалось, что идет она у него легко, под самый корень срезая траву, забирал он чисто и широко, так что сразу же стал признанным, лучшим косцом.

Наденька без труда узнавала его среди других и подолгу внимательно глядела на него, как он сосредоточенно, азартно и сильно машет косой. И все внутри ее было переполнено волнением и напрягшимся ожиданием чего-то необыкновенного, что непременно, как ей казалось, должно случиться…

А после полудня солдаты шли грести душистое сено. Селивёрст и Егор, как мужики бывалые, крепкие, стоговали. Сено они клали на северный лад, в промежки, так, чтобы стояли стога неприступно, защищенные от зимних ветров, но и сено запаха и свежести своей не теряло, не сгорало и не слеживалось.

Наденька вертелась возле них. Щебетала, смеялась, и столько в ней радости и счастья было, столько неподдельного восхищения Селивёрстом, его силой и ловкостью, что Егора это даже забавляло. Он в шутку называл его «Ильей Муромцем искусителем». Наденька на лету подхватила слова Егора и повторяла их с мягкой нежностью, запальчиво и горячо.

Селивёрст всегда любил сенокосную пору. В деревне, бывало, с нетерпением ждал страдных дней и обычно долго помнил каждый прожитой июльский день. Каждый входил в его жизнь какой-то своей душевной приметой, которую он сам выделял, то ли в запахах дозревающих трав, то ли в сладком аромате спелой земляники, то ли в бледноватой голубизне стелющихся по земле колокольчиков, звон которых так явственно слышался ему ранними утренними зорями. Он любил обходить скошенный луг, когда воздух был густо настоян медом и пряностью чуть повядших стеблей. И всегда в такие дни ему было хорошо. Но сейчас этот сенокос, скрашенный передышкой между боями и присутствием Наденьки, казался ему неземным раем.

Егор это чувствовал и был рад, что так все складывалось. Когда теплые летние сумерки накрывали луг, они втроем уходили к реке, беззаботно погружались в приторно-мягкие, прогретые воды Припяти. Плескались, гоняли наперегонки по нескольку раз за реку и обратно, чувствуя упругую легкость тел и счастливую безмятежность. И так хорошо, вольно им было, что отодвигались куда-то боевой фронт и трудный завтрашний день страшной войны.

Разморенные, усталые, они выходили на берег и падали в душистые кучи свежего сена. Подолгу молча лежали, блаженно ощущая прохладное облачко, притянутое разогретыми телами из мглы опустившейся ночи. И никогда не знали, сколько длилось это молчание и сколько оно могло бы еще длиться. Сначала всегда поднималась Наденька (так повелось с первого вечера, как пошли они купаться) и медленно спускалась к тропке, идущей вдоль реки. Селивёрст поднимался следом, а Егор оставался лежать с закрытыми глазами. Тихий, безмолвный.

Скоро они растворялись в ночи. Лишь ветер, лениво прокатившийся вдоль реки, запоздало доносил до Егора нежный лепет Наденьки. И он, понимая, как, должно быть, они истомились в ожидании спасительной темноты, тихо улыбался, сочувствуя им всей душой.

Поутру, когда солнце багровым косматым диском только-только повисало над стогами, Селивёрст и Наденька возвращались. Мягким толчком они будили Егора, и он почему-то всегда напряженно вскакивал, но, увидев их улыбающиеся глаза, полные великой радости, которую испытали они в легкий предрассветный час, успокаивался…

И потом всегда он до боли явственно помнил Припять, утреннюю свежесть, нежный свет их счастливых глаз и усталую впалость лиц — отметину пылких бессонных ночей. И именно тогда, на Припяти, стали тревожить его самые неожиданные вопросы: «Неужели забвение приходит так же легко, как обновление души? А может, все скоротечно? И вовсе без труда вытесняет старое? А может, есть что-то магическое в этом тайном, необъяснимом отыскании близких душ?» И он вспоминал Лышегорье, Лиду. Он не сравнивал ее с Наденькой, давно решив, что они разные, но каждая по-своему, конечно, была прекрасна. И его неотступно стала преследовать малоприятная мысль: как могут сложиться отношения Селивёрста и Наденьки? Но разговоров об этом он ни с кем из них не вел, да и можно ли было всерьез на войне загадывать о будущем, однако беспокойство, появившееся тогда, уже не покидало его…

После короткой передышки и пополнения новобранцами полк вернулся на передовую, а Наденька — в госпиталь. Жизнь снова вошла в фронтовой распорядок: и Наденька, и Селивёрст виделись совсем не часто. Отец Наденьки наверняка догадывался об увлечении дочери, но при встречах по-прежнему был добродушен, приветлив, по-прежнему допускал появление Селивёрста в своей избе.

А осенью пошли долгие, холодные дожди. Наденька ненароком простудилась и заболела, состояние было не столь тяжелым, но отец решительно откомандировал дочь в Москву для длительного лечения, не вняв ее настойчивым возражениям. А после выздоровления она осталась дома и написала, что так решил отец. Но вскоре и отца отозвали в Москву. Письма от Наденьки какое-то время еще приходили по-прежнему часто. Однако со временем все само собой расстроилось, письма были все реже и реже, а потом и вовсе перестали приходить.

Егор видел, что молчание Наденьки гнетет Селивёрста, но тревожить его разговорами не стал, решив, что жизнь сама своею волей выбирает пути и перекрестки человеческие.

Прошло еще почти два года. Уже после Октябрьской революции, когда с германским фронтом было покончено и мир был заключен, Егор и Селивёрст наконец собрались домой. Везли их медленно, со множеством задержек, остановок и всяческих неприятностей. До Москвы добрались лишь на исходе апреля. А добравшись, они решили малость передохнуть, погостить у старых друзей. И скоро отыскали фронтовых товарищей, выдвинувшихся при Советской власти в большие руководители. Дорогим гостям были рады и принимали их везде по-свойски, тепло. Так за бурными разговорами о власти народной, о том, как жить, как править Россией, незаметно несколько дней и пролетело.

Но Егор замечал, что у Селивёрста — легкая грусть в глазах, какая-то невысказанная забота. Он сам про себя решил, что связано это, должно быть, с Наденькой. И с легкостью душевной предложил: «А не поискать ли нам, Селивёрст, Наденьку? Вот бы она удивилась…»

Селивёрст поначалу как-то неопределенно мялся, вроде бы и отказывался, так, без большой охоты, все воспринял, но потом вяло уступил настойчивым просьбам Егора. И они в тот же день отправились, без труда нашли на Садовом кольце Мещанскую улицу, а в самом начале ее — Грохольский переулок. В глубине переулка среди невысоких деревянных домов и стоял дом Наденьки — старинный двухэтажный особняк из крутообожженного красного кирпича. Семья Клочковых жила в верхнем этаже.

Дверь им открыла сама Наденька, очень обрадовалась, потащила в комнаты. И до позднего вечера просидели они у Клочковых, распивая чаи. Опять вспоминали весну в Перхушкове, словно именно она хранила то легкое, незабываемое очарование, что еще соединяло их, вспоминали и сенокос на Припяти, войну, революцию…

Отец Наденьки и на сей раз был весьма приветлив, расспрашивал о настроениях на фронте, что думают солдаты о большевиках и как долго, по их мнению, власть новая продержится.

Егор и Селивёрст горячо, перебивая друг друга, рассказывали все в подробностях. Последние два года оба неоднажды избирались в полковой и даже дивизионный солдатские Советы, оба умом повзрослели, жизнь России видели яснее и шире, чем прежде, и не сомневались, что перемена власти произошла надолго.

Однако по разговору и настрою Клочкова они чувствовали, что к большевикам он относился весьма сдержанно, чувств и симпатий своих никак не выказывал, даже более, оценивал действия правительства чаще критически, как мало эффективные, антидемократические.

А они, напротив, оба говорили о власти большевиков возбужденно, запальчиво, упирая на кровное родство ее с народом. Клочков им не возражал, слушал внимательно и все хотел поточнее узнать, а сколь велико в массах солдатских такое умонастроение.

— А все же, тогда в Перхушково, я был прав, — сказал он задумчиво. — Помните наш разговор об Аввакуме? Да, иначе и быть не могло в нашем благословенном Отечестве. «Новая Россия, революция, власть народу…» Да, собственно, что вы знаете о себе, о новой России, за которую готовы лезть на Голгофу… Что вы знаете?! Вы, темного аввакумовского семени люди… Учение расколоучителей ваших стало для старой России глубокой национальной трагедией. А вы затеяли новую, еще более чудовищную…

Егор и Селивёрст не ожидали такой категоричности и резкости, разговор протекал спокойно, рассудительно и ничего подобного не предвещал.

— Папа, ну, это просто грубо. — Наденька хотела освободить всех от создавшейся неловкости. — Их ли надо винить?!

— А кого? Нас?! Мы их не просветили, недоглядели, ввергли в войну и сами породили бурю… Это ты хочешь сказать, дочь? Да, наши революционные вожди — керенские, милюковы, набоковы — порядочные идиоты. Они играли в революцию. Не хотели понимать, что в России народная революция есть не что иное, как вольнодумство по-старообрядчески и вольтерьянство по-аввакумовски. Их прожектерство нам стоило России. Тысячу раз был прав старик Ключевский, когда после событий 1905 года беспощадно нападал на нас за увлечение марксистскими, заимствованными идеями. Холопство на чужих мыслях, говорил он, может оказаться для России гибельным. Вот оно, его пророчество — Октябрь по Марксу! Новая Россия по марксисту Ульянову. Ай-я-яй! Куда же мы съехали?!

— Анатолий Сергеевич, вам не дано судить о наших действиях, — настойчиво перебил его Селивёрст. — Вы лицо пострадавшее, вам не хочется служить новой власти…

— А я, милостивый государь, и не скрываю, да, не хочется, не могу, не вижу резона, не верю, что справитесь, не верю в вашу новую Россию, ради которой еще столько крови прольется, моря, океаны народной крови. Все затопите в ней…

— Папа, но ты же так не думаешь?!

— Нет, Наденька, откровенность за откровенность. Октябрь — это не что иное, как новый, еще более жестокий и глубокий раскол в России на долгие-долгие годы, раскол, не выстраданный Россией, а привнесенный с Запада. Чужая мысль без собственной морали — недомыслие, а мораль без собственной, мучительно выношенной мысли — фанатизм. Трудно не согласиться с глубокоуважаемым Василием Осиповичем Ключевским. Фанатизм — вот наша русская беда! Фанатизм — порой тупой, оголтелый… Вспомните Аввакума, сколько было уничтожено добрых людей. Какая была жестокая война. Без нее не обойтись и сейчас, все идет к этому.

— Вы заблуждаетесь. Мы мечтаем всех сделать равными, всем — одинаковые права и соответственно одинаковые обязанности, — попытался ответить Селивёрст.

— Вот-вот, это я и называю фанатизмом. «Всех сделать?..» Христос пытался раньше вас… Аввакум обрушился на книжные знания, на мудрецов человечества — Платона, Аристотеля, Диогена, Гиппократа… Думал, что спасет Россию от света знания. Неравенство идет от природы и существует в соответствии с природой. И восстание Аввакума было лицедействием, лишенным собственной мысли: «Куда идти, что делать?!» Неведомо ему это было. Понимаете, неведомо. Он всего лишь лицедействовал, а не искал выход, как помочь России. Об этом думал и заботился Никон вместе с Алексеем Михайловичем. Они открыли дорогу в Россию книжникам, они посадили российские умы за книги, пусть и чужие мысли, но тогда необходимые для развития России, ее соперничества с Европой, для ее освобождения от темной азиатчины. Это было благом! И война до кровопролития с Аввакумом — тоже была благом! Война с темнотой! Иначе не было бы Петра, его реформ, новой России — мировой державы, не было бы и того, что двадцатый век Россия начала на новом дыхании… Она явила, наконец-то, после стольких мук, лишений, бедствий, свою мысль, свою философию, свою науку, свою литературу, художества, своих гениев, равных которым не знал мир.

А что же вы сделали, темные аввакумовцы? Вы все повернули вспять, вам опять нужна чужая мысль, только на сей раз не вооружающая, а разрушающая нашу Россию, ее становой мыслительный хребет… Вы, конечно, это не понимаете, нет?! — Он вскочил и громко, до выкрика кинул им в лицо: — А я понимаю и страдаю за вас и за Россию, сердце мое разрывается от боли и беспомощности. Боже, как вам задурили голову!..

— Папа, ты слишком… Даже мне это неприятно, как же должно быть им…

Наступила тягостная минута молчания. Клочков отошел от стола, нервно раскурил трубку…

— Надежда Анатольевна, за нас вы не беспокойтесь. На фронте от офицеров царских мы и не такое еще слышали, — спокойно начал Селивёрст. — Они тоже все за Россию болели… И горячились так же, как Анатолий Сергеевич… А вот если без горячки, умом, как вы призываете, можете вы мне, «темному аввакумовцу», объяснить, что же такое народная жизнь в России? Знаете ли вы ее, понимаете ли, на чем она стоит?

— Это яснее ясного, надо ли даже и начинать такой разговор? — Огонек в его трубке вспыхнул и осветил сосредоточенное лицо.

— А почему нет, папа. — Наденьке явно не нравилось отношение отца к гостям. — Что мы действительно знаем о народной жизни?

— Ты мало видела ее на войне. У тебя не стоят в глазах эти пожары, когда огонь уносил не только стены, но и духовные ценности этого самого народа, который жадно набрасывался и палил, но не сумел, не потрудился дорасти до великого искусства, собственного, кстати, национального, талантливым от природы умом и чуткой, пылкой душой…

— Измученная веками душа в чем-то и могла найти освобождение…

Егор почувствовал по этой фразе, что Селивёрст вдруг потерял интерес к разговору. Но Клочков вновь сел к столу, постучал трубкой по краю блюдечка, выбивая пепел, и добавил в продолжение собственных мыслей:

— Селивёрст Павлович, и революционные романтики, коими вы себя считаете, должны видеть реальную цель. Солнце всходит, чтобы оплодотворять землю. Думаю, эта простая мысль ни у кого не вызывает сомнений?!

— Не вызывает. Поэтому мы и утверждаем: землю — крестьянам, фабрики — рабочим! Куда яснее и необходимее. Эта романтика в согласии с народной жизнью.

— Не буду вас переубеждать, пусть с годами вас переубедит сама народная жизнь. А что она переубедит, я не сомневаюсь…

На том они и расстались. Наденька вышла проводить и в молчании по Грохольскому переулку довела их до угла Мещанской. Потом Селивёрст вернулся с ней до подъезда — время было позднее. А Егор остался ждать его на Мещанской, размышляя и пытаясь понять, почему Клочков так обрушился на них и почему Селивёрст не вступил с ним в открытый революционный разговор, а позволил даже обозвать их чуть ли не темными людьми… Скоро вернулся Селивёрст, и они пошли к Садовому кольцу… Егор сразу же высказал свои сомнения, даже несколько разгорячился, обвиняя в нерешительности своего друга. Но тот молчал, а потом спокойно, без какой-либо запальчивости ответил: «Егорушка, не со всеми надо спорить. Инакомыслящего порой и послушать не грех. На дорогу истинную ты его не направишь, а вот ход его мыслей знать полезно, ой как полезно».

Егор же остался при своем мнении, так и не поборов душевной досады и горечи. Ему было неприятно, что они, люди бывалые в словесных баталиях, на сей раз сплоховали, не дали отпора. И он решил, что Селивёрст просто лукавит, не хочет признаться… А про себя подумал: при такой вражеской откровенности скорее всего это их последняя встреча с Клочковым. «Вот Аввакума я бы, пожалуй, ему не простил. Судит, о чем не знает. Сам-то он пошел бы за веру на костер… Ой ли?! Но если приведется еще свидеться, сам ему скажу, не буду ждать Селивёрста».

Мысль эта несколько его успокоила и вернула к воспоминаниям о Лышегорье. Он представил, как вернутся домой, как возьмутся за дело. Душа его постепенно обрела ровность. «Все, что бог ни делает, — все к лучшему», — утешил он себя, рассчитывая, что уже в ближайшие дни они двинутся дальше, на Север.

А дня через два Селивёрст уговорил Егора пожить еще недельку-другую в Москве, пока на Севере распутица и Печорский тракт в топях плывет…

Егор махнул рукой, мол, тоже верно, в топь-то не сунешься. Друзья московские им быстро дело подыскали, как бывалых плотников устроили на завод Михельсона в столярно-плотницкий цех. А по вечерам они помогали в городском штабе рабочих дружин.

Жизнь опять закрутилась в бешеном ритме…

Весна была хоть и ветреная, но солнечная. Днем они работали в цехе, а по вечерам проводили занятия во дворе, разделив рабочих на две группы. А уж позднее Селивёрст уходил на свидание с Наденькой. И наблюдая, как он все более втягивается в московскую жизнь и Наденька все больше занимает его, Егор опять забеспокоился и решил, что лучше, пожалуй, ему самому поговорить с ней.

«Надо ли им далеко-то заходить, все же и домой нам пора возвращаться, да и Селивёрсту с руки ли в городские записываться. И опять же Лида. Да и городские-то, они, судя по всему, непостоянны, настроение у них — голова всему. А настроение — ветер, перемена — каждый день. Надо ли Селивёрсту затеваться. Лучше домой, Лидушка-душа ждет, а чего еще мужику надо. Возможно, баловство это все, кто может правду про Наденьку знать, про чувства ее. А домой — как хорошо!..»

Он все чаще стал приходить к мысли, что зря настоял на розысках Наденьки, и обнадеживал себя разговором с ней, который, может, все и определит, поставит на свое место. «Поедем-ка мы с Селивёрстом домой, в Лышегорье, к женам своим», — думал он теперь постоянно, и мысль эта не давала покоя, неприятно тревожа своей затянувшейся неразрешимостью.

А вскоре, к счастью, случай для разговора ненароком подвернулся. Рабочие из заводской дружины позвали Селивёрста вечером на собрание партячейки. Оно затянулось надолго, и Селивёрст попросил Егора пойти к университету и встретить Наденьку после лекций. Тот в душе возликовал даже и пришел на Моховую улицу задолго до назначенного часа. Сначала ходил вдоль Охотного ряда, потом — по аллеям Александровского сада и в ожидании немножко поостыл, схолонула горячка, и решительности поубавилось.

«То ли я задумал? — сомневался Егор. — Вряд ли Селивёрст одобрит, что я по собственной воле да охоте жизнь его хочу вершить. И не похоже на него, чтобы вертел да скрывал он до сих пор и ничего Наденьке не сказал о Лиде. Не мог не сказать, не мог. А если даже и не сказал, то мне ли встревать в их дела? Но ведь и ехать бы нам надо, а поедет ли она с нами?! Э-э-э, торопыга я, как есть торопыга, не за свое дело взялся, как есть не за свое…»

Внутри него все сжалось от напряжения, он сокрушенно качал головой и не видел выхода, как ему поступить, как дело разумно и по сердцу поправить.

С тем он и вошел в тесный, неуютный дворик медицинского факультета, с нависшими со всех сторон мрачными домами, потемневшими за зиму от въедливой угольной копоти. Воздух, нагретый за день на площадях и улицах, лениво растекался по дворику и загустевал летним теплым настоем. Егор прислонился к стене, задумался, погружаясь в себя, в мысли, теперь уж далекие от его тревог, успокоился, затих и не заметил, как, отпустив с маху тяжелую застекленную дверь, из подъезда выскочила Наденька и нерешительно задержалась, оглядываясь кругом. Заметив Егора, она испуганно замерла и неспешно стала спускаться по ступенькам, поджидая, когда он обернется к ней, но с каждым шагом все более беспокойно поглядывала на него и вдруг торопливо застучала каблуками, устремляясь к нему. Длинная светлая юбка, широкая в подоле, отлетала взломанным гребнем, не мешая ей двигаться быстро и свободно. Егор даже вздрогнул, увидев ее, — ему показалось, будто идет Лида…

Наденька была довольно высокой, а в талии тонкой, и шаг у нее был ровный, только чуть-чуть замедленный, что придавало всей фигуре особую грациозность, а неторопливое движение руки и лебедино-непринужденный поворот головы — особую плавность и размеренность. Возможно, эта величественная стать ее и привела Егора в невольное смятение, а возможно, схожей ему показалась женственная мягкость в лице и по-девичьи легкая печаль в встревоженном взгляде.

Егор не мог точно сказать, в чем была эта схожесть — в лице, во взгляде, в походке, стати. Чем сосредоточеннее и напряженнее он вглядывался, тем больше сознавал, что в облике ее действительно есть что-то Лидино, неуловимо близкое и родное ему.

Но чем ближе она подходила, тем в лице ее явственнее проступала легкая, защитная тень горделивой отчужденности, независимости, столь присущая девушкам городским. И растворялось явное сходство с Лидой, столь разительное на расстоянии.

— А что с «медведушкой»?! — еще издали спросила она тревожно.

— Да ведь дела у нас, — уклончиво ответил Егор, — забот хватает.

— Опять собрание или митинг или что-нибудь в этом духе? — Она была недовольна. — Уж совсем он недоступен и вечерами все занят…

Голос ее неожиданно надломился, обмяк, выдав глубокую печаль и легкую ранимость.

Егор опять подумал: «Дело-то, видно, далеко зашло…» А сам неторопливо, желая утешить, ласково ответил:

— Не бойся, не в лес убежал твой «медведушка». Верно, собрание у него. Время нынче такое, все на собраниях решаем, — сказал он, думая о чем-то своем.

— Ну, хорошо. — Наденька решительно взяла Егора под руку. — Веди, где он там заседает, я тоже послушаю и его подожду.

— Не могу, Наденька, не могу. Селивёрст просил проводить тебя до дому. — Егор от такого оборота дела даже несколько сконфузился.

— До дому я и сама дойду.

— Да ты не серчай, ведь у него дело-то серьезное, не шутки-побасенки… — пытался он теплым словом утешить ее и сдержать излишнюю горячность.

Они вышли на Моховую, и Наденька сразу же свернула к Охотному ряду. Егор — следом за ней. Она молчала, молчал и он, решив отказаться от разговора, чтоб совсем ее не обижать. «Подумает еще, что Селивёрст мне поручил подготовить ее. Пусть сами разбираются». Так они поднялись до Большой Лубянки, а на пересечении с Бульварным кольцом она неожиданно предложила:

— Пройдем, Егорушка, к Чистым прудам, посидим, на лебедей посмотрим, домой идти совсем не хочется.

— Пойдем-пойдем, — обрадованно закивал он.

— Не сердись, я рада видеть тебя, но ведь хорошо, если бы рядом и «медведушка» был. — Она улыбнулась грустно и застенчиво. — Глаза у тебя чужие, нет в них прежнего тепла.

— Душа болит, ноет, не то мы делаем с Селивёрстом. Душе холодно, вот и глаза леденит…

— Душа! Когда ей болеть? — удивилась она. — Вы же в делах днем и ночью, — и обеспокоенно прибавила: — А папа говорит, что большевики теряют влияние в народе и скоро им придется потесниться.

— Папа твой, Наденька, с кем?! Я что-то никак не пойму.

— Он — либерал и судить обо всем прямо, резко ему совсем не по душе.

— Это как?!

— Ну, пойми, Егорушка, — она взяла его под руку. — Он не может отвергнуть все прошлое — уют, тихую, обеспеченную жизнь, круг умных, видных друзей, либеральные разговоры, критику вольную по душе, по настроению. Интеллигент не может без этого. Абсурд предлагать ему другое. Мой папа стеснен, когда его лишают элементарных условий, широкой духовной жизни… Он человек мягкий, интеллигентный… Но таких, как мой папа, в России много. Понимаешь ты меня, Егорушка?

— А как же равенство с народом, лекрень его возьми. Значит, мы простофили? — Егор начал горячиться, нервничать и говорил чуть ожесточившись, с напряжением. — Не готовы они жить с народом наравне. А вот власть им подай, тогда они над народом возвысятся и будут его поучать, а то, гляди, и унижать…

На Аввакума вон как отец твой напал. Да и нам эдакий упрек — «темные аввакумовцы…» Досадно и горько… Не любят они простолюдинов, кипят от ненависти…

— Не обижайся, Егорушка. Селивёрст мне говорил… Конечно, отец не прав. При чем тут вы. Он был раздражен. В последнее время это его постоянное состояние. Он потерял себя, ищет выход, и, судя по всему, ему мало что удается по-настоящему понять в происходящем. Он человек глубоко русский, все русское для него свято. Ему больно слышать, что в его любимом Отечестве возобладали мысли немца Маркса. Для отца Маркс — теоретик, а в жизни такой же либерал, как он сам, далекий от народа и народных бурь… К тому же и все близкие друзья, родственники революцию не принимают и разбираться во всем происходящем не хотят. Они живут лишь тем, что многого лишились, с их точки зрения, всего. Им нелегко…

— А Ленин? Как к нему относится отец?

— Ульянов — человек необыкновенный. Но отец считает, что он — неисправимый революционный романтик. Отец ему доверяет, защищает в кругу друзей… Однако им всем трудно поспеть за событиями, так стремительно и неуправляемо они разворачиваются.

— Мы же поспеваем, — улыбнулся Егор. — А с их умом, опытом им сам бог велел.

— Но ведь папа еще каждый день занят. Больных меньше не стало, их надо лечить. А многие его друзья время проводят в рассуждениях… Что в действиях правительства — за, а что — против здравого смысла… Второе, по их разумению, почти всегда превышает первое. Разговоры эти действуют на папу, он нервничает. Вот в один из таких дней вы к нам и попали…

— Чего же они хотят? Критиковать нас или помогать, лекрень их возьми?!

— Егорушка, они тоже хотят внести свою лепту в устройство новой демократии. Подход Ульянова им не во всем нравится. Они не против народа, я же сказала, они — либералы… И хотели, чтобы тон в государственных делах задавали люди умные, русские, болеющие за собственное Отечество, а не за мировую революцию… Какое нам с тобой дело, в конце концов, до революционной ситуации во Франции или Англии?!

— Как какое?! На земле должен править пролетариат вместе с крестьянством…

— Это песня совсем далеких лет. Не торопись. Так папа говорит.

— Вот видишь, все они нам сочувствуют. А кто болью народной болеть будет? Оттого и свысока на нас посматривают. Честолюбивы больно и на слова легки. Высоким именем народа хотят свои делишки обделать…

— Ну, хорошо-хорошо, ты, как Селивёрст, с вами лучше не спорить, а то еще стукнете в запальчивости. — Она звонко и добродушно рассмеялась. — Оставим, Егорушка, оставим это. Я ссориться не хочу. Ты лучше скажи, отчего у тебя душа болит? Может, я утешу тебя.

— А ты всерьез? — встрепенулся Егор.

— Почему не всерьез — всерьез. Расскажи, утешу.

— Домой надо ехать, домой.

И посмотрел на нее внимательно, как она отнесется к его словам. Но и тени не легло на ее лицо, она все так же сосредоточенно глядела на него и ждала, что он скажет дальше. «Что это я на нее напустился? — раздосадовался Егор. — Ей ли думать о равной жизни с народом, зачем мы ей? Эка незадача. Она — девица, мила, хороша. Но, видно, добра и сердцем привязчива. А так чего бы она к Селивёрсту привязалась такой мукой сердечной. Ясно, не умом она выбор сделала…» И посочувствовал ей всей душой как человеку заблудшему в сгустившихся сумерках жизни и не отыскавшему свои понятия о сложностях ее.

— Так что же ты замолчал, Егорушка?

Но мысль его была занята Наденькой, и он никак не мог с прежней страстью говорить о своем наболевшем. И начал медленно, выбирая отдельные слова:

— Да-а-а… Вот я и думаю, если землю нам, крестьянам, дали в безвозмездное пользование, то что это?! А? Это, по-моему, паши, сей, хозяйство веди, детей корми, чтоб все сыты-здоровы были, работай во все руки. А уж работать-то мы, крестьяне, умеем, сама видела и в Перхушкове, и на сенокосе у Припяти, помнишь?

— Помню-помню, — растягивая слова, согласилась она, словно догадывалась, к чему он клонит.

— И работать будем, Наденька, в свое великое удовольствие, чуешь, удовольствие! Но ты городская…

— И что же?!

— Ты это, — он запнулся, волнуясь, — ну, это, лекрень его возьми. Вот Селивёрст — мастак все объяснить-разъяснить, слово у него ловкое, умелое, и представил бы он тебе все мягко и понятно. А я уж напрямик, как есть…

— А «лекрень» — это что такое? — улыбнулась Наденька, с ехидцей посмотрев на Егора.

— Это такая лышегорская прибавка в горячем разговоре. Вот вы в городе, скажем, почаще какое-нибудь резкое словцо, ну, скажем, «черт» говорите, а у нас мужики — «лекрень» или «леший»… Старое слово. Ну да не о том я, Наденька…

Он замедлил шаг, повернулся лицом к ней, приостановив ее тоже на мгновение, и тихо, проникновенно сказал:

— Душу мою от тоски несусветной распирает, поработать на своей землице хочется, — и от нетерпения так сцепил пальцы, что они хрустнули от напряжения. — Тебе такая тоска незнакома… — С досады, что он не может все ясно и толково объяснить, рассказать ей о своих переживаниях душевных, сердито махнул рукой и умолк.

— Ну почему, Егорушка? — она обиженно выставила губы.

— Ты городская, чувство земли, да еще такое, до жгучей сердечной боли, так что душа в комок сжимается, тебе незнакомо. Посочувствовать нашим переживаниям, верю, ты можешь, сердце у тебя чуткое, на чужую боль отзывчивое.

— К чему ты это, Егорушка?

— Да истосковались мы с Селивёрстом по земле, по работе, не чаем, когда до дому доберемся.

И выдохнул протяжно, будто всю тяжесть душевную разом хотел превозмочь.

— Вот о чем боль твоя, — она нетерпеливо прикусывала нижнюю губу и смотрела мимо него на пруд, — разлучить меня с ним собрался…

И пошла к легкому, ажурному диванчику, но не села, а остановилась у самой кромки воды. Егор остался у нее за спиной, поглядывая на середину пруда, где белые лебеди неторопливо кружились возле деревянного островка. Они подныривали под него, упираясь в воздух взметнувшимися вверх широкопалыми лапами. А притомившись в резвости своей, по очереди поднимались на настил островка к кормушке и, уткнувшись в корытце, жадно выбирали пищу, потом плоским красным клювом беспечно чистили перья, разглаживая их усердно до матового блеска.

Егор не без интереса смотрел на размеренно сытую, беззаботно отрешенную от этого полуголодного мира жизнь лебедей, и перед глазами его явилась совсем неожиданная картина лышегорской весенней охоты на Визеньге, когда с неба, как густой черный снег, падают хлопьями, легко прирастая к озерной глади, гуси, вернувшиеся с юга, и устало бьют по воде крыльями, поднимая фонтаны брызг. Ему почудилось, будто слышит он радостный многоголосый клекот их: они снова дома, на родном озере, на родной воде. И говор их радостный захватил его, он слушал его с щемящим волнением, словно вместе с ними только что с неба опустился, отмахав крыльями десятки тысяч километров.

— Фу-ты, до чего ж тоска по дому может довести, — несдержанно чертыхнулся он.

— Может, посидим, Егорушка, — неожиданно окликнула его Наденька.

— Посидим, хорошо тут, — и тоже подошел к ажурному диванчику. — Возле воды всегда приятно, и глазу легко, ничто его не держит — скользит, плутает по воде.

— Хорошо, а говоришь «тоскливо», что же так?

Наденька, видно, хотела вернуться к разговору, столь резко оборвавшемуся.

Но Егор промолчал, не уверенный еще, надо ли его продолжать. И оба они опять затихли, глядя на отплывших к противоположному берегу лебедей.

— Скажи, а «медведушка» так же думает, как ты, тоже рвется в деревню, домой?

— Не знаю, поняла или не поняла, но, поскольку вижу, что к Селивёрсту ты всей душой, скажу тебе: он такой мужик… — и, помолчав, но так и не подыскав нужного слова, заключил: — Мужик-стихия! Ему во всем простор нужен, воля. Понимаешь? — сказал он, удовлетворенный, что словцо-то попалось ему хорошее, мудреное.

— Нет, не понимаю — как это стихия? — холодно, совсем отчужденно ответила Наденька.

— Стихия — это, стало быть, воля, когда человек сам себе принадлежит. А в городе Селивёрст уж не будет таким, разве тут есть воля…

— Как не будет?! Почему же?! — удивилась Наденька.

— Есть деревенские мужики, которых город словно преображает, они сразу же как рыба в воде жить в нем начинают, словно тут родились и выросли. И ничего, никакой тоски-печали у них по вольной волюшке. Я знаю, лышегорские мужики каждую зиму ходят в Питер на заработки, и бывают такие среди них, что и не возвращаются. Я ведь вижу, что тебе в нем нравится. Он как дуб могучий на большом ветру — стоит и не гнется, лишь листва шумит да волнуется. А Селивёрст, если он останется в Москве, возле тебя, уж таким не будет, нет. Не с руки тут ему, не с руки. А если станет не люб телом, не приделаешь и делом, так это бывает…

Но слова он произносил совсем не те, неубедительные, и это огорчало Егора. Он чувствовал, что они не раскрывают его тревоги, не доходят до сердца Наденьки.

— А что значит, «таким или не таким»?! — Наденька выдохнула облегченно, поняв наконец, что угрозы серьезной нет в его словах. — В наше время, когда все в людях ломается, все обесценивается, кто может сказать: какими мы будем. Да, в городе крестьян хватает. А вы?! Кто скажет, кто вы?! Да в вас деревенского ничего нет, а Селивёрст — так просто интеллигент-разночинец. А к тому же и могуч. Ему все по плечу, ты прав, Егорушка. Все… — и улыбнулась, счастливая и довольная. Теперь она была уверена, что все это Егор говорил по собственному разумению.

«Человек ко всему может привыкнуть, — думала она про себя. — Было б только желание. А если оно у Селивёрста будет, то о чем печалиться? И все остальное придет».

— Ты, Егорушка, от жизни отстал. — Она улыбнулась и легонько потрепала его за ухо.

— Как отстал?

— А вот так, — и опять совсем девчоночье, юное и озорное мелькнуло в ее лице. — Папа говорит, что очень скоро все люди будут жить в городах, даже в больших городах, а деревня отомрет за ненадобностью. Так что вы класс вымирающий, спасать вас надо.

— Ну уж и отомрет, — обиделся Егор. — Папенька твой еще и…

— Не договаривай, плохо ты к нему относишься, с большим недоверием. Но я и сама читала книги по экономике, в Соединенных Штатах город становится основным жилищем людей. Вот это прогресс!

— Ну, Америка и пусть живет по-американски. Мы-то — русские! — Егор явно сердился. Ему не нравилось все, что принижало, как ему казалось, Россию и русских. — Россия без деревни — как плотник без топора. В русской деревне, Наденька, все: хлеб, песня, ум, краса девичья, сила мужицкая и дух здоровый, вот так. Россия проросла на деревне, так ей и стоять.

— Уж только ли на деревне. Русь начиналась с городов, да еще каких — Киев, Новгород, Псков. Но это времена давние. А революция? Дело людей опять же городских. — Она его поддразнивала. — Как же тут одно соединить с другим?

— Ну, многие из них — те же крестьяне, только в городе малость пожили, а солдаты — те совсем одни крестьяне. А как было в давности, кто ведает?

— Было-было, Егорушка, в давности, не сомневайся. К тому и возвращаемся, большие города — и вокруг их посады. Крестьяне к городу тянутся, и вашему Лышегорью уж век недолгий.

— Мы с Селивёрстом свой век доживем деревенскими, а может, еще и правнуки наши, несмотря на твои угрозы, жить будут в Лышегорье, — оборвал он ее сердито и слишком резко.

— Не пойму я что-то тебя, Егорушка, — недоумевала Наденька, — чего ты так за деревню держишься?

«Да чего бы мне и не держаться, — подумал про себя Егор. — Ведь пока есть город и деревня, так есть и разница между деревенскими и городскими, что тут не понимать. Хотя ей-то откуда про то знать. Она городская от рождения. Ей и свет в окошке — город. Она-то думает, что именно он все взял — и ум, и душу, и жизнь лучшую, совсем отличную от нашей. Нет, девушка милая, душу он пока не взял, не осилил, а значит, пока не осилил главного в жизни человеческой. И когда осилит? Может, никогда…»

И улыбнулся широко своему неожиданному открытию.

— Ты что же мне не отвечаешь, Егорушка? — обиделась Наденька. — Я вот хочу понять, чем же он досадил тебе, этот город?

— Да особливо ничем, только, видишь ли, по моим понятиям, городской человек, — горячо зачастил Егор, высказывая мысли, давно облюбованные, давно выношенные, — на природу смотрит с позиций своей устроенности. А в деревне жизнь в простоте своей всегда старается идти в согласии с природой, с жизнью души человеческой. Ведь природа и человек — пока во многом чужие друг другу, им еще язык согласный искать надо. В деревне — легче его найти. И если человека, в общем-то, ненароком можно и подчинить, а то, гляди, и сломить, то природу — нет! Она, как ель молодая, дугой согнется, выждет, да и распрямится… Ой как распрямится, — он даже облегченно вздохнул. — Природа — такое чудо непостижимое, во всем непостижимое… Но мы можем жить в согласии с ней, тогда и душа наша бывает не так обеспокоена, живет ровнее, счастливее… Случается и такое, да…

Он неожиданно оборвал мысль и замолчал, погруженный в себя, лишь взгляд его все так же пытливо был устремлен к лебедям, словно он целиком был занят их легким движением вокруг деревянного помоста.

Наденька тоже вдруг вновь увидела лебедей, ее поразила их ослепительная белизна в надвигающихся сумерках. Она надела очки, чтобы повнимательнее рассмотреть их. И удивилась, сколь хороши они были в этот вечерний час. Медленный поворот головы, неторопливое приближение друг к другу, чуть приглушенный, нежный клекот — счастливая пара ведет свой семейный разговор…

«Все, как бывает у людей…» — поразился Егор. Хотя мысли его были сосредоточены еще на отношениях природы и городского человека и ему хотелось об этом говорить и говорить, но он сдержал себя, неуверенный, что это может быть интересно Наденьке, интересно то, что давно в нем созрело и, сопротивляясь, не принимало этих отношений. Все худое в городе он видел особенно остро и столь же остро отвергал, настойчиво и упрямо внушая себе, что последнее спасение русского человека — северная деревня, где еще творится добро…

— Селивёрст о природе думает как ты? — Наденька первой прервала затянувшееся молчание и вновь внимательно посмотрела на Егора.

— Как Селивёрст? Не знаю. Возможно, так, а может, совсем по-другому. У нас в деревне принято каждому по-своему думать, если речь идет о вещах не мирского порядка. Тут каждый свою мыслишку иметь должен. Я хотел лишь объяснить тебе, что разлучить Селивёрста с природой — это лишить его воздуха, как бабочку под колпак посадить. Он быстро завянет, засохнет и уж не нужен тебе будет. Кинешь ты его, измучаешь и сломаешь, хотя и гордый он человек, сильный.

Он наконец почувствовал, что слова его задели ее… Но именно в этот момент не испытал удовлетворения.

— Ну-ну, ты скажешь — его кинешь. Вот он кинет, так больно будет. Не знаю, как я переживу расставание с ним, и переживу ли?

Она поймала себя на мысли, что прежде никогда об этом не думала: «А вот, оказывается, и так может быть. Кинет, оставит и уедет навстречу природе. Ну, право, смешно. А если уедет, — и почувствовала острую боль в груди. — Ведь и правда уедет. Но из-за природы — это совсем несерьезно. Разве нет причин поважнее? Есть, конечно, есть. Только я себе в этом признаться не хочу…»

— К тому же, Наденька, какая вы с ним ровня?! — мягко, чтоб не обидеть ее, продолжил свою мысль Егор. — Ты сама говорила — семья твоя любит особые условия, привыкла к ним.

— Почему это не ровня? — удивилась она.

— А разве ровня? — озадаченно переспросил Егор.

— В одном, пожалуй, мы с ним действительно, Егорушка, неровня. — Она улыбнулась совсем грустно. — Ты прав, как есть неровня. Душа у меня помельче, чем у него. Я только не думала, что это согласие с природой в нем живет и душу его обогащает. А если оторвать его от природы, как ты говоришь, то и душа завянет. А мне кажется, раз бог его одарил такой силой душевной, то она одинаково будет творить добро что в городе, что в деревне. И потом, он ведь так легко и быстро обживается в любом месте, так ли тяжело ему будет здесь. Характер у него податливый, гибкий, уживчивый.

— Не сердись на меня, но не много же ты знаешь, не такой он легкий, не такой уживчивый и уж не так прост, уверяю тебя, совсем… — и, не договорив, безнадежно развел руками.

— Я хочу детей от него рожать. А ты меня все пугаешь и так и эдак. Возможно, он непрост. Но меня к нему тянет, как камень ко дну. Понимаешь?! Детей от него хочу. Какие ребятки выйдут, боже милостивый!

Лицо ее залилось ярким, багровым румянцем. Она вдруг устыдилась столь открытой невоздержанности своей, прямоты и ненасытного желания душой и телом принадлежать Селивёрсту. Помолчала, справилась с собой и улыбнулась:

— А я мечтала первого сына в честь тебя, друга дорогого, Егорушкой назвать. Хорошее имя, как спелая рябинка круто во рту катается. Егорка-горка-багорка, — и рассмеялась весело. — Ты, Егорушка, не торопи меня. Я ведь ради него к любой жизни приспособлюсь. Лишь бы ему хорошо было, а я живучая, выдержу и в деревне. Он у меня единственный на всю жизнь! Другого искать не буду. Позовет — и на Москву не посмотрю. Позовет — и в Лышегорье поеду, да возьмет ли только?

И вздохнула тяжело и печально.

Егор уже в который раз за вечер ругнул себя за торопливость, но был доволен, что настроена она открыто и решительно.

Он проводил ее домой в Грохольский переулок, а вернувшись, о разговоре с Наденькой Селивёрсту ничего не сказал. И тут-то его осенило: «Что же я о Лиде не спросил, говорил ли он о ней. Но, собственно, мое ли это дело? Да и вряд ли Селивёрст станет таиться? Наверное, уж давно рассказал, а как же иначе».

Ночью ему не спалось, он ворочался и постоянно в мыслях своих возвращался к разговору с Наденькой, но не испытывал никакого удовлетворения, более того, какой-то неприятный осадок лег на душу и надсадно тревожил, беспокоил его. Отыскивая причины неудовлетворения, он все больше приходил к выводу, что ненароком поторопился, наговорил глупостей, и даже оскорбительных для Наденьки, как теперь казалось ему. Ведь очевидно, что у Наденьки с Селивёрстом много еще неясного им самим, несказанного друг другу. А оттого и неизвестно еще, как и куда все повернется. Лучше бы домой поехать, вот было бы к добру. И решил про себя, что завтра же и поговорит с Селивёрстом. «Поедем-ка мы в Лышегорье, а то, не ровен час, и действительно уговорит его Наденька остаться. А надо ли? Сомнительно».

Но и у Наденьки разговор этот вызвал чувство неясной тревоги за Селивёрста и свои отношения с ним, чувство, которое уже никогда ее не покидало.

Утром следующего дня Егор примерился было поговорить с Селивёрстом, но что-то помешало ему. Скорее, он не был уверен, что Селивёрст одобрит его, и решил отложить неприятный разговор до вечера, а днем-то события развернулись так, что и разговор его с Наденькой как бы потерял смысл. Они узнали, что Мурманск занят интервентами, а английские корабли уже вошли в горло Белого моря, и Лышегорье оказалось в тылу врага.

А буквально, может, через неделю или две отряд рабочей дружины, в котором они вели боевую подготовку, по призыву Московского городского комитета партии в полном составе добровольно вступил в ряды Красной Армии. Мятежом чехословацкого корпуса началась гражданская война на Востоке. Полки из московских рабочих двинулись на фронт. Егор и Селивёрст были назначены командирами рот. Так выезд в Лышегорье они снова отложили до лучших дней.

Несколько месяцев они колесили с боями в заволжской степи, а к осени спустились к Царицыну. Селивёрста уже назначили командиром полка, начальником штаба у него был Егор.

А под Царицын к ним приехала и Наденька.

Оказалось, отец ее был одним из руководителей контрреволюционного заговора. А когда осенью 1918 года начались аресты, он, не дожидаясь чекистов, застрелился дома, в кабинете. Тогда, опять же, у Егора и возникла мысль: а не позвать ли Наденьку на фронт — очень уж отчаянные письма она слала Селивёрсту… Тот переживал, не находя выхода из создавшегося положения. Егор, думая о смерти Клочкова, в мыслях все возвращался к их разговору об Аввакуме: «Вот жизнь все и разрешила… Аввакум как был, так и есть совесть народная, боль огненная… Эх, себялюбцы, они еще народ вздумали учить. Слабы духом и телом, куда им против Аввакума. Только и могут, руки на себя наложить в час расплаты…»

А поразмыслив, он ощутил беспокойство, горько ему стало, что не попытались они с Селивёрстом разубедить тогда Клочкова, сказать ему все, что они сами думали о Новой России, как ее представляли, на что надеялись. «А если бы доверился?! И жил-поживал… Нехорошо получилось. Обиделись. А человек погиб…»

И Егор с еще большей энергией и настойчивостью взялся за хлопоты, пошел к начальству, объяснил про поддержку Наденькой революции, про разговор об Аввакуме рассказал и своего добился. Хотя командир дивизии так и не понял, при чем тут протопоп Аввакум, о котором он, донской казак, лишь краем уха слышал. Но душевное сочувствие Селивёрста и Егора одобрил, поддержал их и дал свое начальственное согласие.

Получив разрешение, Селивёрст телеграфировал в Москву Наденьке. Она приехала, оставив университет, приехала печальная, подавленная, озлобленная. Но скоро лицо ее посветлело, и прежняя ровность появилась в походке, легкость — в разговоре, мягкость — в голосе.

Егор к тому времени уже выспросил у Селивёрста, знает ли Наденька о Лиде. Тот сказал, что объяснились они между собой давно, еще в дни памятного сенокоса на Припяти. Он все рассказал ей о своей жизни в Лышегорье, не утаив и о любви своей пылкой к молодой жене, которую оставил в родной деревне…

Война нещадно крутила их в бешеном водовороте смертей, атак, отступлений и наступлений. Полк, которым командовал Селивёрст, воевал трудно, с большими потерями. Жизнь их нередко была в руках невероятного чуда, уберегавшего от неминуемой гибели, когда, казалось, в глазах уже вожделенно плясал огонь смерти.

В такой обстановке трудно было не сродниться, не сблизиться, и Егор понимал это, хотя собирался сказать Селивёрсту о Лиде, но опять отложил, решив: «У Наденьки беда, ей помогать надо, прав, пожалуй, Селивёрст». Да к тому же так вышло само собой, помимо их воли, что Наденька приехала в полк как жена Селивёрста, а лишь потом как врач полковой. Егор это воспринял как все, деться некуда было.

Когда белых оттеснили, Егор и Селивёрст, не считая себя людьми военными, попросили уволить их в запас.

В конце марта 1921 года приехали они снова в Москву. Поселились в доме на Грохольском. Квартира Клочковых была большая, в несколько комнат, но жила в ней теперь лишь мать Наденьки, больная, рано состарившаяся женщина, тяжело переживавшая смерть мужа.

Хотя между собой они никогда не обсуждали, поедет ли Селивёрст в Лышегорье, Егор понимал, что вряд ли поедет… И стал готовиться к отъезду один. Но, поразмыслив, решил ехать погодя. Он и сам не мог бы четко объяснить, почему так решил, то ли от дома отвык за эти годы, то ли к другу уж настолько прикипел, что не мог его сразу оставить, то ли что-то подсознательно удерживало его здесь, и он еще не освободился до конца от этого чувства, а может, не хотелось ему пока лезть в весеннее половодье. Словом, что-то взяло в нем верх, и он сказал Наденьке и Селивёрсту, что намерен, если они не возражают, пожить у них до сухих весенних дорог на Севере.

Они с легким сердцем и нескрываемой радостью одобрили его решение. Селивёрст к тому времени начал работать в Наркомате продовольствия и пригласил туда же Егора, а Наденька вернулась в университет.

Так тихо, спокойно, без особых волнений больше месяца прошло. А как только май середину перевалил, Егор, не дожидаясь большого тепла и устоявшихся дорог, засобирался в Лышегорье.

— Поеду, не держите и не уговаривайте, — больно спешно засуетился он. — То ли от весны, то ли от переживаний что-то творится со мной совсем дикое, — объяснил Егор Селивёрсту. — И сны беспокойные идут. Веришь ли, каждую ночь снятся мне дети, и оба мертвые. Лежат в маленьких гробиках на большом столе один к одному и Викентий, и Ульяша. Лиц-то их совсем не вижу, расплылось все. А бабушка моя, покойница ведь давно, будто живая шепчет на ухо: «Егорушка, не майся, бог прибрал твоих уродцев. Ведь столько лет воюешь, а они так и не выросли, карликами остались. Ну и то хорошо, что бог милостив. Можно ли уродцем-то на народе жить, всю жизнь хулу и насмешки терпеть. А я их, деток-то твоих, люблю и жалею. Но ведь и я уже не жилец, уйду скоро, и тебя нет. На кого же я их оставлю, уродцев родненьких… Вот я их и порешила, сама в одну ночь освободила их от этой кромешной людской несправедливости. Я ведь уж теперь старая, неподсудная. Восемьдесят мне минуло. Какой с меня спрос. А тебе, Егорушка, все облегчение. Ради тебя сделала. Можно ли тебе, после стольких-то бед, еще остатки жизни своей на уродцев тратить, когда и со здоровыми-то жить тяжело». Веришь ли, голос ее слышу, а саму-то не вижу, только гробики в ряд, да Татьяна моя, косматая, волосы распущенные, зареванная, стонет, вокруг стола мечется, на гробики бросается, обхватить их хочет. Страх божий, да и только. Ну и сон, лекрень его возьми, проснулся весь в поту от страха. Неужель, думаю, такое случилось. А сердце ломит, бьется, будто выскочить из меня хочет. Спасу никакого нет. Не сердись, Селивёрст, поеду. Не могу я тут больше спать в чистых постелях, ну их к шутам, и всю эту жизнь городскую, нескладную, суетную… Ты уж живи тут. А я хоть пешком, да все ближе к дому.

Сам постанывал, будто не сон видел, а получил известие о случившейся беде, и мысли свои беспокойные теперь развивал, пытаясь умом охватить все возможное, что жизнь без него уготовить могла в деревне.

— А если Прокопий-то неправду пишет, меня бережет? Да и писем-то уж сколько мы не получали, давно, года два, поди… Срок большой. Может, и правда, нет в живых моих ребятушек. А болезней сколько разных да смертных было. Одна испанка вон как косила, спасу не было, а война, нехватка… Нет, поеду, я здесь покоя не найду. А сны, они как мысли сердца, как предостережение о будущем, чтоб я был готов душой ко всему, ко всем страданиям. Так всегда велось. У человека предостережение, оповещение о беде чаще всего во сне является. Торопиться надо, никогда прежде я такой страшноты во сне не видал, торопиться надо, — скороговоркой повторял он. И как-то разом весь сник, ходил по комнате совсем подавленный.

Селивёрст и Наденька отговаривать его не стали, а молчание их и тихое сочувствие он принял как согласие и утешение. Торопливо рассчитался на работе, оформил бумаги деловые и уж ни о чем не думал, как только о доме. Видно, потому и не замечал поначалу ничего вокруг, и не сразу заметил, какая перемена в эти дни произошла с Селивёрстом. Потом, вспоминая отъезд из Москвы, всякий раз бранил себя за легкодумность, с которой сманил он Селивёрста, хотя, конечно, сделал это без намеренного умысла, а, скорее, по простоте душевной, из сочувствия к глубокой печали друга своего.

Сам он был уже весь во власти отъезда — и душой, и неожиданно полегчавшим телом. И все шло мимо его сознания, лишь тоскливо-грустные глаза Селивёрста беспокоили, словно упрекали в невоздержанной торопливости. Но Егор еще раньше решил про себя не звать Селивёрста в Лышегорье, чтоб не мучить его душу. Однако вышло не совсем так, как он рассчитывал, и укором тягчайшим и безмолвным остался в его памяти последний вечер в Москве.

Сидели они втроем тихим семейным застольем, пили прощальный чай. Егор и Селивёрст глухо молчали, лишь Наденька без умолку говорила, будто чувствовала приближающуюся беду и хотела беззаботным разговором своим отвести ее, и, может, отвела бы — час был поздний и говорить им не хотелось, наступила потребная для всех минута оставить скромное, прощальное застолье.

И вот тут-то Егор, глянув в очередной раз на подавленного Селивёрста, в его глаза, полные глубокой, застывшей тоски, не сдержался и, перебив Наденьку, неожиданно предложил, как это с ним обыкновенно случалось:

— Чуешь, Селивёрст, а что, если тебе на побывку в Лышегорье съездить, как в солдатский отпуск, а? Туда — и мигом обратно к Наденьке, — и даже улыбнулся мягко и широко.

Наступила гробовая тишина, будто кто-то умер в тот момент и речи лишил всех присутствующих.

— Ох, Егорушка, как я боялась этих слов, ждала и боялась, а ты вот не пожалел меня. — Наденька сокрушенно покачала головой и тяжело вздохнула. — Как чувствовала, сманишь ты друга, не удержать мне его…

Она сдавленно потянула воздух, словно не могла перевести дыхание, и слезы медленно покатились по щекам.

— Да что ты, Наденька?! Как его сманишь?! — смущенно и несколько виновато оправдывался Егор. — Что же у него, своей головы нет?

— Голова-то есть, да вот мечется он, переживает, трудно ему расстаться с тобой, трудно, и на меня не глядит который день, замкнулся, слова не проронит.

Она помолчала, видно, ожидая, что Селивёрст сам все поставит на свои места и разговор этот неприятный для всех повернет в благоприятную сторону. Но он, потупив глаза в чашку, нервно водил пальцем по краешку блюдца и молчал.

— Видишь, умолк «медведушка», помочь мне не хочет, самой сказать надо, а я ведь запруда слабая, воды большой не удержу, нет, не удержу. Не забыла я тот разговор на Чистых прудах, Егорушка. Он сидит во мне и столько времени покоя не дает. Эта природа, о которой ты говорил тогда, как бы не оказалась сильнее меня. Я именно сейчас крепко поверила в твои слова. Не повернется ли в Лышегорье все вспять, а ведь может, чувствую я, может повернуться все против меня.

Голос ее оборвался, она тихо застонала, встала из-за стола и вышла из комнаты.

— Эко неладно, дернул меня черт за язык, подумает, что я тяну тебя к Лиде, к старому, не верю в любовь вашу. Эх, нехорошо! — ругнулся Егор. — Вот беда, лекрень его возьми. Тебя пожалел, а ее, выходит, — нет. Как же так, чем же она виновата?

Егор не на шутку разволновался.

— Да ты не сыпь бранью-то, при чем тут Лида. Об этом ты не волнуйся. Нет повода ревновать. Между мной и Лидой что теперь может быть, столько времени прошло, как я с Надей. А вот в Лышегорье очень хочется, просто посмотреть. Душой согреться. Хорошо, что сказал. Спасибо тебе, Егорушка. У меня самого, пожалуй бы, духу не хватило, — спокойно, без какого-либо напряжения в голосе ответил Селивёрст. — Верно ты предложил, солдатский отпуск. Положен хоть один отпуск за две войны, а? — И решительно добавил: — Завтра же попрошу две недели. Вот и обернусь. Хотя бы денек провести в Лышегорье. Как подумаю, голова кругом и в глазах рябит…

Селивёрст поднялся из-за стола и пошел к Наденьке, а Егор посидел еще, поджидая его, и, не дождавшись, лег спать. Проворочался в беспокойстве всю ночь, но так и не сомкнул глаз. А рано утром заглянул к нему Селивёрст и попросил никаких разговоров с Наденькой не вести — ни утешать, ни извиняться.

— Так она скорее успокоится, — объяснил Селивёрст.

— Ну-ну, я наговорился, — согласился Егор. А сам все с беспокойством думал: «Не поговорить ли с Селивёрстом, чтоб отказался он сейчас от поездки в Лышегорье, а приехал как-нибудь попозже, и с Наденькой, чтоб не ввергать ее в такое расстройство». Но так ему и не сказал, а Селивёрст спешил в Наркомат и вышел из дому не задерживаясь, даже Наденьку не стал ждать, хотя в другие дни они уходили обычно вместе и пешком шли до Охотного ряда.

Отпуск Селивёрсту не дали, а командировали по делам Наркомата в Архангельскую губернию на целый месяц.

Вечером Наденька проводила их и опять плакала, тревожно поглядывая на Селивёрста, словно сама себя уверить хотела, что Селивёрст непременно вернется и вновь им будет хорошо и счастливо…

«Вот как виноват я, ой как виноват, — убивался теперь Егор. — Чего меня дернуло за язык, чего я его потащил с собой. Так бы отписал ему, что нет, мол де, Лиды на свете… Тихо и спокойно принял бы он эту весть, попечалился, да с тем и успокоился, никаких бы болезней не было, переживаний и расстройств. А ежели он и впрямь не захочет возвращаться? Нет-нет, мысль эта шальная, ехать ему надо…» А у самого на сердце будто камень лег от недобрых предчувствий.

4

Трудно сказать, как бы на самом деле поступил Селивёрст, чтобы он выбрал в конце концов — Москву или Лышегорье, если бы не всесильные обстоятельства, во власти которых мы все нередко оказываемся, но, оправдываясь перед собой, не желая согласиться с этой властью, называем их велением судьбы. Нечто подобное произошло и с Селивёрстом, но произошло не враз, что как-то бы могло стеснить его своей неожиданной необходимостью, а свершалось исподволь, в естественной смене дней, когда его собственные чувства и мысли творили будущее его…

Измаявшись от бессонницы, от тяжелых мыслей, которые не покидали его все эти дни, Селивёрст решил почитать занятную книгу Сахарова. Но вдруг раздумал, встал с постели и босой вышел в сенцы. Захотелось прямо из ведра выпить свежей воды. Он пригубил край и долго, ненасытно пил. Вода была из Домашнего ручья, родниковая, говорили, что когда-то молния ударила в землю в Белой Едоме и пробила ключ, глубоко, видно, взяла, вода была удивительно вкусная и даже в сенцах долго хранила обжигающую прохладу земных глубин.

— Вот и полегчало, своя-то вода и силы полнит, — сказал он, удовлетворенно откинувшись от ведра. — Пора обо всем подумать всерьез. Решать надо.

Ложиться в постель ему не хотелось, и он стал ходить по комнате. Потом опять перечитал письмо о смерти Шенберева, о его любви к Лиде. Перечитал и словно больно уколол себя, так заживо оно задело. Встал. И опять ходил по комнате из угла в угол, возвращаясь к одним и тем же мыслям — о Лиде, о Шенбереве, о Наденьке, о Лышегорье, о жизни своей будущей.

Но так ничего не придумав, собрался лечь в постель, почувствовав слабость. А перед тем как лечь, выглянул в окно. Он еще с детства любил смотреть в ночное небо, сплошь усеянное крупными яркими светлячками. И сразу вспомнились ему июльские сенокосы на Нобе, сновидения на душистых стогах, куда частенько забирался он теплыми ночами, чтоб быть поближе к звездам…

Он давно заметил, что мигающая жизнь далеких миров чувственно близка ему. Какое бы беспокойство ни охватывало его днем, стоило ему вечером остаться наедине со звездами, как приходило успокоение. И всякий раз, устремляясь глазами туда, в бездну неба, он отыскивал свое созвездие.

Еще когда он был мальчиком, Елена Петровна рассказывала, что в роду их велось от поколения к поколению загадывать исполнение желаний по верхней звезде Ориона. И мать его, Ульяна Петровна, вконец измаявшись от ревности и побоев мужа, загадала по Ориону — долго ли она еще будет жить да маяться.

И вечером стала ждать появления верхней звезды. Но небо в ту ночь совсем не вызвездилось, было темное и тяжелое, как вода в глубоком колодце. А следующий вечер был лунный и ясный, звезды мерцали мягко, вселяя покой и надежду, но лишь верхняя звезда Ориона словно запоздала к лунному часу и не появилась ночью.

Утром Ульяна Петровна, сокрушаясь, что уж не жить ей на белом свете, рассказала об этом сестре своей. А через два дня ее действительно не стало. Когда Селивёрст подрос, тетушка Елена Петровна поведала ему печальную историю смерти матери и наказала верить в волю верхней звезды Ориона.

Выглянув в окно, Селивёрст прежде всего посмотрел в сторону Ориона, но звездный час еще не пришел, небо было красновато-светлым.

— Ну и подождем, подождем, что нам скажет верхняя звезда Ориона, — неожиданное желание погадать позабавило его. — А чего бы и нет? Поглядим, какой совет даст родовая звезда…

И опять улыбнулся своей забаве, однако твердо решил ждать, когда взойдет звездное небо. А пока привалился на кровать, ему и отсюда было видно через окно то место, где должен был появиться Орион, да и незаметно для себя безмятежно уснул. И сон был странный, полный событий и происшествий совершенно невероятных, ранее с ним не случавшихся.

Будто бы сразу после гражданской войны он один, без Егорушки (про себя даже удивился этому), приехал в Лышегорье. И у дома, в котором жили они с тетушкой Еленой Петровной, его встречает молодая женщина, совсем ему незнакомая, и приветливо улыбается, вытянув вперед руки и ожидая, когда он ее обнимет. А он понять никак не может, кто бы это мог быть, и от неловкости даже шаг замедлил, надеясь хоть в последнюю минуту вспомнить и опознать.

— Ты что, сынок, мамушку не признал? — кричит ему с крыльца Елена Петровна. — Да это же она, мамушка твоя, голубушка наша, Ульяна Петровна. Что же ты не узнал-то ее, господи-беда.

«Почему же она такая молодая? — подумал Селивёрст. — Ведь, пожалуй, одних лет со мной будет. Вот странно. Но раз тетушка говорит, что мать, так, наверное, и есть».

Он припал к плечу Ульяны Петровны, желая выразить чувства свои, как положено сыну.

— Ну вот и встретились, привел господь и нас к счастливому часу. Пойдем в избу, сынок, пойдем, вот и хорошо, что жив-здоров, теперь все вместе и заживем ладно да складно, — приговаривала Ульяна Петровна, мягко поглаживая его ладонью по спине.

А ему все это было чудно́ слышать, он дивился всему происходящему с ним.

В избе он не сразу заметил, что в комнате еще кто-то есть. А когда огляделся, то удивился еще больше. Справа, возле стенки, сидели Наденька и Лида на лавке. Обе ему кивнули тепло и приветливо и опять разговором занялись. Он попытался вслушаться в их речь. «О чем же они могут говорить?! И откуда они друг друга знают? Вот диво! Может, Наденька раньше меня сюда приехала и успела со всеми познакомиться? Но как они ладно сидят, как близкие подруги, что же это на свете делается? Может, сон все это, привидение? Какой же сон, если они со мной разговаривают?»

И Ульяна Петровна опять позвала его. «Нет, не ошибся я. Все живые». Предложила умыться ему с дороги.

Пока он вытирался, прихорашивался, Ульяна Петровна о чем-то с Лидой и Наденькой разговаривала. И так хорошо им всем было, и так ласково они друг другу улыбались, и все такие красивые, молодые.

Но особенно хороша и красива была Лида. Волосы белые в косу уложены, на голове красный платок, глаза синевой полны, и родинка на подбородке, в которую Селивёрст больше всего любил целовать ее. А под стать Лиде, и даже ничуть ей не уступала в красоте и молодости мамушка его, Ульяна Петровна. Он находил, что у него в лице есть сходство с ней, особенно когда она мягко и сосредоточенно глядела, слушая кого-то… А душевная, светлая улыбка Наденьки столь охорашивала ее лицо, что казалось, милей и добрей нет человека во всем белом свете.

И хорошо было Селивёрсту сидеть с ними за одним столом, вести тихий, неспешный разговор, наслаждаться покоем душевным и любоваться каждой из них, испытывая величайшую радость, что женщины эти связаны с ним родством и любовью.

— Селивёрстушка, вот и Дмитрий Иванович, — необычно громко и торжественно сказала Елена Петровна, пропуская вперед гостя. — Писали мы тебе о нем. В прежние времена он в ссылке у нас был…

Селивёрст глянул на него с интересом. Впечатление производили непомерная худоба Шенберева и небывалый рост. А лицом он был совершенно неприметный, неяркий, и волосы, и брови, и ресницы, и усы серо-русоватого цвета, когда седина уже стойко забивает все остальные оттенки. Но улыбка была приятная, глубокая и отражалась теплом в глазах. «Должно быть, человек добрый, сердечный», — подумал Селивёрст.

И легко шагнул навстречу Шенбереву. Они крепко пожали друг другу руки.

Снова все сели к столу, и разговор перешел к земельным наделам, которыми, как оказалось, занимался теперь уже командированный Шенберев.

— Откуда столько земли возьмется, чтобы у каждой семьи своя большая пашня была? — усомнился Селивёрст.

— Вырубки леса будем вести, расчищать, туда, за Кокуй пойдем, за Васькин Лоб. Земли хватит всем, но поработать придется, — ответил тихо Шенберев. — Если этого не сделать, то всем можно нарезать лишь лоскутки. С лоскутков новое, революционное дело не начинается. Революции простор нужен.

— У нас ведь не донские степи! — улыбнулся Селивёрст. — Всегда лоскуты делили. А что за Кокуем? Холмистая местность. Камни — на возвышенности, болотина — в низине. Руки оставишь, прежде чем эту землю сохой разрежешь.

— Ну а как иначе? — Шенберев в упор, пристально, посмотрел на Селивёрста. — Как? Предложите!

— Как хозяйствовали, так и дальше будем, — Селивёрсту не нравилось, что Шенберев уже как бы все решил за лышегорцев, — пашни Михея-лавочника, Тихона Бозуря поделим, отдадим их малоземельным. А большинство у нас имеют наделы, может, только не все земли хорошие. Здесь помещиков и прежде не было. Остатки русской вольницы.

Гордо сказал Селивёрст, желая внушить Шенбереву исключительность положения северян.

— Верно-верно, — вполне миролюбиво кивнул Дмитрий Иванович, — только вопрос о земле и на Севере начало начал всей жизни, а в России в целом — тем более. Как пойдет дело на земле, такова будет судьба революции. Нас, большевиков, враги еще много-много раз будут проверять именно отношением к земле, еще много раз будут пытаться поссорить нас с крестьянством, как это было в гражданскую войну. Земли надо дать крестьянину столько, чтобы она могла кормить большую семью его и государство, и кормить сытно. Россия — страна отсталая и в массе своей голодная. А голодных всегда легко повернуть на неверный путь распрей, вражды, междоусобиц. Справедливое землепользование укрепит наши позиции, убедит людей в искренности и долговечности наших идей.

— Все это, конечно, так. Но если мы начнем с вырубок и расчисток, до сытного пирога далеко. Каждой семье отдельно поднять свою пашню тяжело, это если только вместе, всей деревней — тогда еще… И то не уверен, что много земли возьмем.

— Если не возьмем, Селивёрст Павлович, не выстоять нашей революции, — уверенно сказал Шенберев. — Поверьте мне, не выстоять…

А в сознании Селивёрста сквозь сон непроходящий вертелось, что он где-то уже слышал это. Возможно, думал он, в полковом солдатском Совете, где они полным голосом, надрывая горло, до хрипоты спорили по ночам, как будут делить землю и пользоваться ею, когда вернутся домой. Но и тогда ему казалось, что вряд ли все одинаково хорошо будут хозяйствовать на земле. А стало быть, очень скоро одни будут получать больше других, жить будут лучше, тогда как же всех равнять… Нет, равенства тут не предвиделось, и это мучило его, угнетая безысходностью мысли. Вот об этом Селивёрст и намеревался спросить Шенберева, когда в комнату вбежала Елена Петровна и закричала истошно:

— Дмитрий Иванович, Селивёрстушка, спасайтесь, прячьтесь, банда Пузана идет за вами. Вплавь на лошадях через Мезень переправляется.

Селивёрст оторопело открыл глаза, огляделся. «Ну, чудно́, — подумал он. — С воды родниковой, что ли, такие сны, будто в жизни все это происходит. Чего только с человеком не бывает от дум неусыпных, если нет покоя даже во сне…» Полежал так с открытыми глазами, дивясь всему увиденному, и опять уснул…

А только что виденный сон будто и не прерывался. Виделось ему, что в сумерках вернулся он домой, а Ульяна Петровна вся в слезах, от волнения слова выговорить не может. А когда немножко успокоилась и дыхание перевела, то объяснила, что Костя Пузан, сын Михея-лавочника, сам приходил за Шенберевым и Селивёрстом. А не найдя их, с собой взял под залог Лиду и Наденьку.

— Если вы к ним не явитесь до завтрашнего утра, то банда их увезет с собой в Тайболу. «Вот и пусть выбирают», — сказал Пузан. С тем и ушли…

— Где он прячет, не знаешь?

— Я посылала ребятишек, так они сказывали, что Пузан у себя в доме их держит.

— Тогда вот что, мамушка. Я пойду к Пузану, а ты поднимись вверх по ручью, там, у поворота на Кокуй, Шенберев ждет меня, веди его домой.

Селивёрсту снилось, будто бы он уже у Пузана. И дом поджег со двора, а сам поспешил в комнаты, рывком открыл дверь, держа наготове наган. В первой комнате было темно, кто-то завозился на печке, забормотал что-то во сне. Он огляделся. Сквозь дверную щель из дальней комнаты пробивался свет. Трое мужчин сидели за столом спиной к нему, а лицом — Лида и Надя. Селивёрст облегченно вздохнул. «Сама судьба обо мне позаботилась».

Лида и Надя увидели его и замерли в испуге. Он дал им знак, чтобы они поднимались из-за стола. А сам отступил обратно в темноту.

— Вы куда, мои хорошие? А, понимаю! Одних мы вас никуда, ни-ни, — шаловливо-угрожающе Пузан поднял палец, хихикнув игриво и мерзко, добавил: — Я сам за вами догляжу.

Как только Костя ступил с порога, держа свечу в руках, Селивёрст со всей силой ударил ему в затылок рукояткой нагана. А огонь уже подбирался к стенке, к верхним сенным стеллажам. Селивёрст держал Надю за руку, а Лида шла следом. Когда они были у ворот, Лида, шепнув, чтоб они ждали ее у амбаров, вернулась. Селивёрст отвел Надю за амбары, подождал секунду-другую и кинулся снова ко двору. Огонь уже вырвался с повети. Дымом заволокло стойла, было душно. Селивёрст сквозь сон закричал громко, на всю комнату:

— Лида, оставь их, поветь сейчас рухнет!

— Селивёрстушка, не могу, они ж живые, не могу.

Селивёрст несдержанно выругался и побежал открывать ворота. Лошади бешено устремились за ним и, сбив его, понеслись вон со двора. Падая, он увидел, как дальний угол повети рухнул и огонь поглотил Лиду. Он чувствовал, что ему уже не встать, и с болью подумал: «А как же там Наденька без меня? Кто ее защитит, кто позаботиться?» И черная, непроглядная тьма надвинулась разом, накрыла его своим тяжелым покрывалом. Боль разом стихла, тело онемело, утратив способность что-либо чувствовать. «Вот и пришел мой час…»

Селивёрст открыл глаза, была сумеречная белая ночь. В ушах еще стояли предсмертные слова Лиды, и грудь болела, словно по ней действительно прошел табун лошадей.

— Фу-ты, страхи-то какие, на войне такого не переживал. Может, зелье Марфино тому виной, а может, мысли мои бедовые творят всякие несуразности…

Глазами он неожиданно уперся в созвездие Орион, вспомнив, что перед сном ждал его появления. Теперь оно висело низко и тускло светило сквозь молочную пелену летних сумерек. Он попытался отыскать верхнюю звезду и не нашел ее на месте. Встал с постели, высунулся в окно и тщательно осмотрел весь рисунок Ориона, но верхний угол был размыт и не проглядывался.

— Видно, припоздала, а может, еще и рано, ночь только начинается.

Он сел к окну, поглядел в поле, было тихо, безветренно. Опять вспомнилось виденное во сне — и Лида, и Надя, и мать, и тетушка, и неизвестно откуда явившийся Шенберев, что теперь его больше всего привело в изумление.

— Чудно́, чудно́, да и только. Будто я с ним с живым поговорил, до того все ясно вижу и помню. А человек-то и впрямь, должно быть, интересный был, непростой. Вот те и сон, лекрень возьми. А Наденька с Лидой сидят и разговаривают как подруги. А может, так и было бы, узнай они друг друга… А теперь их нет никого, кроме Наденьки. Выходит, что самой судьбой она мне завещана.

Растревоженный сном, он стал думать о Наденьке, вспоминать всякие случаи и оказии. Мысль его, блуждая, блаженно набрела на дни, когда они жили у Припяти, косили сено, а по ночам уходили по тропинке вдоль реки.

«Почему так все устроено в жизни моей, — думал он, — что лучшие дни всегда связаны с летом, сенокосом. Как это так у меня получалось?» И улыбнулся тихо в темноте, находя в этом совпадении особую примету судьбы.

А пришедшие на ум воспоминания о Наденьке он не стремился заглушить, физически ощущая тепло тех безумных ночей на Припяти, первых счастливых ночей с Наденькой.

Селивёрст припомнил, что жил тогда как в бреду, тосковал, страдал в ожидании каждой встречи. Только теперь он начинал понимать, что узнал с Наденькой что-то совсем новое, неизвестное ему прежде по отношениям с Лидой, что-то таинственно магическое, действовавшее на него с поразительной остротой, болью и потом блаженно растекающей по всему телу истомой. Нетерпеливая дрожь Наденьки передавалась ему, захватывала его, как только они оказывались рядом. И стоило им остаться наедине, как Наденька неистово обнимала его, прижималась к груди, нервно ворошила волосы его, бороду.

В такие минуты она особенно нравилась ему, хотя он непомерно робел перед страстью ее, открытостью чувств и желаний. Но приятное нетерпение, сладкое и беззащитное, захватывало его, и он отдавался нахлынувшему наваждению, погружался в крепкий, здоровый настой запахов Наденьки, будто входил в июльский лес, полный благоуханной жизни.

Он целовал ее в живот, мягкую волшебную округлость пупка, где сходились в одну точку, один узел, тепло и кровь, где жизнь плыла размеренно и упруго, как вода на большой глубине. От прикосновения губ тело ее вздрагивало, словно ужаленное осой, и медленно возвращалось к жизни, пережив мгновенный счастливый шок.

И еще ему нравилось, когда в этом неистовстве страстей она произносила слова, не менее страстные, безумные и совсем для него неожиданные, никогда не слышанные им прежде:

— Ты мое божество, моя желанная нежность, море мое, — и ласково целовала его в закрытые глаза мягкими теплыми губами, — мой вечношумный океан, мое блаженство, мой кудесник, — и дышала прерывисто стесненно.

Сначала слова Наденьки смущали его, они казались ему непозволительно откровенными, даже слишком прямыми, несмотря на нежную легкость, словно хотели подсказать ему меру поведения. Но скоро он почувствовал, что огонь их передается ему, возбуждает, освобождая стесненные силы. Никогда Селивёрст не испытывал такой головокружительной податливости женского тела и такой власти над женщиной. В эти минуты он любил только ее одну, только ей принадлежал. Комок страстного влечения подкатывал к горлу, он терял сознание и сквозь сгустившуюся пелену опять слышал слова Наденьки:

— Селивёрстушка, «медведушка» мой, божество мое долгожданное, затеряемся здесь среди лугов, заблудимся, а?!

И такая благодать сходила с небес, что он не слышал уже слов, лишь голос ее, как ливневый дождь, проникал в него.

— Как же я смогу без тебя?! — Голос вот-вот сорвется, заклокочет в сдавленном плаче. — Хочу быть с тобой всегда, тебя любить. Что же молчишь, «медведушка» бессловесный, радость моя огненная, шальная, единственная. Как же я боюсь потерять тебя.

И Селивёрст чувствовал, что страх Наденьки передается ему, и от мысли, что он может потерять ее, останавливалась кровь, стыли губы и больно ломило в висках…

Он торопливо скинул одеяло и поднялся с постели, понимая, что уже не уснет до утра от этих бурных, взбалмошных воспоминаний. Он стал ходить по комнате из угла в угол, пытаясь успокоиться и хоть как-то сбить нервное возбуждение. И только тут почувствовал, что на нем от пота насквозь промокла рубаха.

— Эко, какую работу я себе задал, — он стянул рубаху и бросил ее на лавку. — А может, на здоровье повернуло?! — И его осенило глянуть еще раз на Орион. — Авось угол-то и прорисовался.

Он высунулся в окно и внимательно оглядел верхний край Ориона. Звезда верхняя действительно припоздала, теперь она была на месте, хотя рассмотреть ее было нелегко. Она тускло мерцала, посылая слабые-слабые сигналы света, которые с большим трудом, но пробивались сквозь белесые облака.

«Да, к чему бы это, то ли к здоровью, то ли к отъезду в Москву?! А может, к тому и другому… Поеду-ка я к Наденьке». Мысль эта вызвала удовлетворение и покой, он пересилил надолго затянувшееся внутреннее сопротивление.

Утром Маша застала его на ногах. Он бодро ходил по комнате и сам готовил себе еду.

— Я же оставила тебя вечером полумертвым, или мне показалось? — удивилась Маша.

— Живучий я, девочка моя, живучий. Ты лучше скажи, а где Костя Пузан, сын Михея-лавочника?

— Убили. Тимоха его застрелил.

— Как это?!

— Когда тут англичане с беляками были, Костя с ними крутился. А потом, после их ухода, остался в Тайболе, банду сколотил и грабил по деревням, сельсоветских людей убивал. У нас тогда в сельсовете председателем уже Семен Никитич был.

— Это что же, Елуков Семен Никитич?

— Он-он, как только беляков прогнали, он сразу же и вернулся в деревню.

— Мы ведь с Егорушкой и Семеном в один день уходили в солдаты.

— У Семена Никитича служба-то, говорят, легкая была, — Маша улыбнулась, — царя-батюшку охранял. А потом с большевиками Зимний брал. И все же домой раньше всех поспел и прямо чуть не в лапы Косте Пузану. Да мужики вступились за него. Вот тогда-то Костя и попытался было ускользнуть, оставив банду в селе, да, кстати, Тимоха подвернулся и застрелил его.

— Сон-то оказался в руку, вот бисова жизнь. — Селивёрст по-бабьи хлопнул руками по бедрам. — Все это верхняя звезда Ориона события в один узел сводит.

— Какой сон? — озадаченно спросила Маша.

— Так, к слову пришлось. — Ему не хотелось говорить Маше обо всем случившемся ночью, и он перевел разговор на другое, что тоже его занимало в это утро: — Скажи, а Татьянин крест в Высоком заулке стоит?

— Стоит, а что ему сделается. Отец прошлой весной его выкопал, просмолил, завернул как ребенка в новую берестину и снова поставил. И опять стоит, людей смущает да страхи наводит.

— Какие страхи!

— Да всякое рассказывают. Я его стороной обхожу, боязно.

— Так ведь крест-то ваш родовой, именем твоей бабки Татьяны назван, а ты боишься.

— Боюсь, — она застенчиво улыбнулась, — вчера заговоры-то читала-читала, а сегодня всю ночь снился мне Лука Кычин, покойничек, и все пугал, и все стращал, чтобы я больше этой книги в руки не брала.

— Не бойся, Кычин из могилы тебя не достанет. — Селивёрст добродушно рассмеялся. — Умеем мы себя запугать и сами неволю душе своей творить. Много еще в человеке, Маша, всяких страхов, сколько времени пройдет, пока человек от них освободится и станет в полном смысле вольным.

— Да как же без страхов? Тогда человек будет невесть что вытворять, натура-то человеческая темная, коварная, ее только страхами и обуздать можно. Того бойся и не делай, этого бойся и не делай. А тот, кто не боится ничего, уже и не человек, его бояться надо.

— Тогда и жить, Маша, не надо…

Она посмотрела на Селивёрста, и взгляд ее выражал недоумение и непонимание.

— А как же иначе, в деревне все так живут, не знаю, как в городе. Во всем примета страха, редко радости.

— Потому и зовут нас, деревенских, «темными», всего-то мы боимся. А вот заживем, Маша, по-иному, без страхов людских, подожди, заживем.

— Не знаю, Селивёрст Павлович, не знаю. Как это быть в лесу и не бояться, или в грозу от молнии не прятаться, или власти Кычиных и лихомани Кости Пузана не опасаться, иль вот такой беды, как на тебя свалилась, эдакая хмарь да маета, что и самая крепкая ель не выдержит. А злоба людская, зависть, наговоры, молва стоязыкая… Нет, Селивёрст Павлович, человеку есть чего бояться и опасаться. Есть…

— А если все переломить, лучшее в человеке поднять, чтобы оно пересилило дурное.

Селивёрст долго и внимательно посмотрел на Машу, словно пытался утвердиться, понимает ли она смысл слов его.

— Пересилить в человеке дурное и возвысить в нем лучшее, доброе, вот для чего революция отстранила от власти один класс и привела другой, способный это сделать. Правда, нелегко это. Не одним днем решается, но возможно…

— А как у нас? Кто тут тяжесть-то эдакую возьмет на себя?! О том подумал? Правдолюбцев да правдоискателей не больно много тут…

— Чего уж ты мужиков наших так обижаешь? Есть тут крепкая кость, та, что за справедливость голову отдаст. Это у нас, Маша, от ушкуйников еще в крови.

— Оглянись, людей-то еще не видел. Вот надёжа те, кто помоложе. Из деревни куда нам бежать? Где нас ждут? Вот о нас, детях наших вам и заботиться надо, чтобы в люди вывести, чтоб не в няньках да в поле мы с малолетства пропадали, а за партой. Тогда, может, и толк будет. А пока-то кругом темно, куда ни глянь…

Он посмотрел на нее не без удивления, не ожидая ни этой широты, ни этой, не по годам, рассудительности разума, способного оценить все происходящее и будущее столь реально. Он не остановил ее, чувствуя, что в словах, которые произносила она с таким неподдельным жаром, звучали голоса других людей, выражающих разные силы в лышегорском мире.

— В деревне говорят, что ты у нас не жилец, командировочный. Стало быть, уедешь? — Маша вопрошающе посмотрела на него.

Селивёрст промолчал. Ему не хотелось говорить о том, что он не решил еще сам. Маша, словно почувствовав это, чуть задержалась на полуслове, но продолжила:

— Так что на тебя рассчитывать не приходится. Семен Никитич Елуков учится полгода в Архангельске, не ровен час, может и не вернуться. Прокопий Васильевич — человек хороший, добрый, и ума палата, и у ссыльных за долгую-то жизнь кое-чего поднабрался, но ему ли это перестраивать, силенок-то у него на собственное поддержание еле хватает. А чтоб других вести? Не тот он человек. Вот и остаются наш Егорушка да Тимоха. Но Тимоха — шут деревенский, с ним смеяться или плакать можно, а не жизнь перестраивать, хотя умом и вышел, ничего не скажу. Егорушка один вряд ли что сделает. Выходит, что много людей в деревне, а головы у нас нет, а без головы ни одно дело, да еще столь тяжелое, не спорится. Вот если бы все вместе — друг за друга, и другие мужики — за нами, а уж тогда мы — сила!

— Маша, а кто речам таким научил тебя? — улыбнулся Селивёрст. — Или устами младенца глаголет истина?

— Да ведь если человек не глухой, на народе все услышит — и хорошее, и плохое. Вот и говорят, революция — дело стоящее, только ей у нас тяжело будет прижиться. Глянь, вон сколько у нас еще супротивников. Одно семейство Михея-лавочника чего стоит. Хотя они теперь и без головы, но своего не упустят. Старуха-то Михея слова другого, как голодранцы, и не знает. Так и жалит, так колет всех нас. Желчью исходит, что поприжал их Семен Никитич, так же и другие, те же Бозури… Муку на своей мельнице мелют только по выбору, нам ответ у Тихона Бозуря завсегда один: «Ваш Егорка-то в командиры красные подался, нашего брата жмет, а мы вам муку вразмол подавать будем. Это было бы не по-товарищески». И нагло так смеется в лицо. А ведь вроде бы и власть-то уже наша, но мельница по-прежнему у него. Отец и ездить перестал к нему, мужиков все просит. А беднота без своей мельницы — как и без земли. Крепко они еще тут, Бозури-то, сидят, и сила у них немаленькая. Разом не вырвешь. Или тот же дьякон Шванёв — тихо-тихо, а слова шепчет в исповедях вредные. И отца Василия бранит за сочувствие бедноте.

— Ты что, в церковь ходишь?

— Да ведь сам знаешь, рвения большого к церкви-то у нас нет, не воспитаны на этом. Так, соблюдаем порядок, как все… Случается, хожу иногда на вечерню с Ульяной, Егоркиной дочкой.

Селивёрст, поражаясь про себя, думал, как эта девочка легко и ясно высказывает его собственные мысли, к которым он многократно возвращался.

— Вот какие дела-то будущие — невеселые, Селивёрст Павлович.

— Так думаешь только ты?!

— Люди так думают, Селивёрст Павлович. И ждут, что ты останешься в деревне. А то вот Егорушка что-то больно хлопочет, чтоб ты уехал. Это всех беспокоит. Мужики считают, с твоей-то головой понадежнее всем было бы. Так что вези свою москвичку к нам, если дорога тебе судьба Лышегорья.

— Уж не уполномочена ли ты, Маша, со мной переговоры провести? — Он весело рассмеялся, немало удивившись серьезности, с которой она с ним разговаривала. — И чего это ты москвичку вспомнила? Наслышана, что ли…

— Люди полагают, что такой видный мужик, как ты, не без внимания же женского столько лет жил… И в Москве опять же больно долго вы каждый раз задерживались. По месяцам-то мы высчитали. — Маша сметливо подмигнула, полагая, что возразить ему нечем.

— Думаешь, не без внимания? — как-то совсем отвлеченно и безучастно переспросил Селивёрст.

— А все так думают, — спокойно ответила Маша и, помолчав, добавила со всей непосредственностью девочки: — Ну вот, если поедет она к тебе, с детьми или без детей, вези. Поживите, нашу жизнь направите, и поезжайте себе в Москву.

— Направить жизнь! Ты считаешь, это можно сделать легко и быстро? В три-четыре года? — Голос его зазвучал твердо, резко. — Нет, девочка моя, для этого потребуется вся жизнь — не только наша с Егором и Семеном, а еще и после нас, столько, что и посчитать трудно, опрометчиво было бы точно назвать…

Он посмотрел на нее внимательно.

— Жизнь-то твоя нужна нам, — Машу не смутила его резкость, — нам, твоим односельчанам, родне твоей кровной, поди, пол-Лышегорья с тобой в родстве прямом, — и уже энергичнее, запальчивее опять заговорила: — А в городе ты для кого все это будешь делать? Для общества? Почетно, слов нет, общество тоже без таких, как ты, прожить не может. Но ты лучше за своих возьмись. Худо ли — целый род, село целое в люди вывести? — говорила она дерзко, и тем острее, беспощаднее были ее слова для Селивёрста.

— Все это, Маша, вещи, конечно, серьезные, очень серьезные, и в один миг не решаются, — вяло, нерешительно отвечал он.

— Да уж не шуточные, ясно, — в тон ему подхватила она. — Только вот не пойму, чего это Егорушка тебя торопит и даже больного выпроводить в Москву норовит?!

— На службе я, Маша, командировка давно кончилась, а я в постели больной валяюсь, — несколько сконфуженно объяснил Селивёрст. — Егорушка — человек заботливый, беспокойный, волнуется, как бы чего плохого не вышло. Вот и торопит…

— А чего выйдет, если ты в лежку лежишь. Опять же понятно, тяжело тебе пережить все, что с Лидой случилось. Но то, что случилось с ней, вовсе не постыдно.

— Кто же говорит, что постыдно, ты что, Маша? Лида для меня — свет в окошке, на эдакое дело решилась ради людей, ради Лышегорья…

— Так вот и ты решись, — бойко вставила она. — Лучше помянуть ее нельзя, чем прожить тут, в памяти ее храня. И творя людям добро.

— Ой, Маша, и норовиста ты, — он улыбнулся печально. — Я решил, что еду в Москву. Поправлюсь и поеду. Все вроде бы за это…

— Один Егорушка за это. Я давно заметила, что он тебя к этому ведет. А зачем ведет, и сам, видно, не понимает. Ему-то без тебя тяжелее будет, чем всей деревне. Так ведь? А может, у вас промеж себя тайна какая есть. — Она озорно присвистнула. — Ой, не зря он тебя выпроваживает, это в селе всем в глаза бросилось. Только ты еще раз сам подумай, где тебе жить и с кем дело вести.

— Давай-ка, Маша, завтракать, — перебил ее Селивёрст, желая перевести разговор, принявший столь неожиданный для него оборот. — Голодный я что-то…

— Немудрено, — согласилась Маша.

В застолье они говорили о вещах совсем незначительных, житейских — о сенокосе, грибах, рябиновых грозах — и уж больше не возвращались к коренным переустройствам мира, Лышегорья и судеб их собственных. Маша, отметив про себя, что Селивёрст действительно выглядит бодрее и подвижнее, оставила его, пообещав зайти к полудню и накормить обедом…

Селивёрст остался один в полном душевном смятении. Он мысленно возвращался к разговору с Машей и опять думал о силе революции, взметнувшей гигантским гребнем человеческие судьбы. Он думал о сокрушающей силе этого гребня и о силе здоровой, еще не вызревшей во всю мощь, пока больше желаемой, нежели существующей.

Но эта сила не коснулась еще истощенного ума человека, его пороков, его бедности. Он опять погружался в противоречивую полемику собственных мыслей и доводов. Новый человек, рожденный революцией и воспитанный новым укладом, новым образом жизни?! Вот где судьба и воля революции будут всерьез решаться — на жизнь или на смерть. Но что я для всей России? И каков будет мой вклад в Москве?! Права Маша, там ли мое место?! А вот Лышегорью дать новую жизнь, пожалуй, смог бы и я. Тут у меня хватило бы и ума, и сил, и знаний, и опыта? Хватило бы!

И чем дальше и настойчивее он думал об этом, тем яснее в нем пробуждалось сознание, что он не так уж и волен, не так свободен и независим от судьбы родного села, как ему казалось прежде…

В состоянии этого смятения и застал его Тимоха, нежданно-негаданно явившийся в гости.

— Здорово, Селивёрст. Как живешь, пошто долго маешься в постели, тришкин твой кафтан… — Сам, легко припав на колено, наклонился к груди лежавшего Селивёрста и будто врач хотел сердце его прослушать.

— Неровно дышишь, неровно.

И звонко рассмеялись оба.

— Чудишь все, Тимоха, чудишь. И годы тебя не берут.

— А чего они меня возьмут, когда бес во мне сидит. Все мне надо бегом, вприпрыжку, скоком, а то, боюсь, не успею, дело революционное без меня состоится.

— Маша говорит, ты слабый тому помощник. Слов много говоришь, а чтобы…

— Ты брось мне, — перебив его, сердито отмахнулся Тимоха. — Манька, что она понимает. У меня замыслы, Селивёрст, великие. Хочу, чтобы коммуна у нас была.

Он вскочил со стула и начал спешно ходить, скорее, даже бегать по комнате, размахивая руками и повторяя:

— Вот затея так затея. Я, как узнал, уж которую ночь не сплю. Все думаю. Эко лихо — все равны в работе, за одним столом, все ответственны друг перед другом, все добро творят и поровну делят. Скажи, Селивёрст, стоящая затея. Нет, это золотая мысль. Только так на земле можно работать без распрей. Но!..

Он вдруг резко остановился у самой постели Селивёрста, уперся в него глазами и медленно произнес:

— Но я убежден, что без тебя создать такую коммуну в Лышегорье нельзя. Ты у нас человек благомыслящий… И без тебя нельзя. Ты должен быть головой всему делу.

— Когда это ты решил? — улыбнулся Селивёрст.

— Сегодня ночью!

— Ну и ночь сегодня была, сплошные сновидения.

— А я не спал, — вспылил Тимоха. — Я думал, и никаких снов, тришкин тебе кафтан.

— Не сердись. Я о себе, у меня были сплошные сновидения. Ты знаешь, кого я убил сегодня ночью?

— Убил… Скажешь тоже.

— Убил Костю Пузана…

— Эко, всякая нечисть тебе снится…

— Не только нечисть. Я и Шенберева видел, разговаривал с ним, и тоже о земле, и как наделы производить, и как дело в деревне вести.

— Я — против наделов, я — за коммуну! Шенберев, если бы жив был, возглавил коммуну. Он в деле революционном знал толк, даром что барин. А без него только ты можешь. Не зря его видел во сне, не зря.

Тимоха вдруг вытащил откуда-то газету «Беднота» и сунул ее Селивёрсту.

— Читай вслух, и обсудим, как это у них там все получилось. Я весь горю от нетерпения. Обсудим, и завтра же я пойду по дворам. К моменту, как ты поправишься, коммуна будет готова приступить к делу.

— Ну, Тимоха, ты неисправим, торопыга, смотри, споткнешься, упадешь да и не встанешь. Сердце собьется.

— Читай, моего сердца еще хватит на коммуну. Читай и думай, как нам все применить у себя.

Селивёрст прочел, как пятнадцать крестьянских дворов деревни Небытково на Алтае вместе с приехавшими к ним семьями ивановских рабочих создали коммуну. Заметка была небольшая. Точнее, даже не заметка, а письмо коммунаров к Ленину с просьбой одобрить их начинание и дать согласие, чтобы коммуна носила имя его.

— Тут про дела-то ничего не написано?!

— А что тебе надо расписывать, как они собрали на один двор десять тощих меринов и пять дохлых коров… Сам сообразишь. Ты идею оценил? Чуешь, как крупно мужики мыслят, а остальное мы и сами придумать можем. В таком деле умному — воля, дураку — гроб с музыкой. Люди ленинскую коммуну творят! Чуешь, куда история поворачивается. Вот дело, разве в городе такое завернешь? Не зря рабочие из города на Алтай поехали революцию творить, не зря. А у нас какой размах, разве сравнишь с Алтаем. Ой, Селивёрст, за дальний горизонт мужики глянули… ой за дальний. И мы не отстанем, лекрень его возьми.

— Ну, и лихой же ты, шуми-шуми дальше, шуметь — не работать.

Но в душе Селивёрста что-то шевельнулось, ожило, где-то в глубине души его вдруг опять затеплилась давно угасшая надежда поработать на земле товариществом, артелью, мысль близкая ему и дорогая.

И вообще-то, он, как и Тимоха, принадлежал к тому типу русских людей, ум которых вспыхивает мгновенно от нового толчка давней мысли и опять она движется свободно, вольно, легко, будто и нет перед ней никаких преград, способных поставить ее в тупик. И уж в согласии с мыслью неутомимо работает воображение. А сила воображения бывает столь велика, что способна открыть перед человеком в самой невероятной, абстрактно-фантастической мысли человеческие интересы, вполне земные, близкие, волнующие каждого. Вот и мысль Тимохи о коммуне в Лышегорье упала на благодатную почву. Тимоха знал это и неистово тормошил Селивёрста, чтобы он сейчас же поддержал его и они вместе представили во всех деталях и подробностях всю грандиозность Тимохиного замысла.

— Да ты погоди, как сразу-то? — пытался остепенить его Селивёрст.

— А как можно по-другому… Я ведь знаю, тебя может вылечить и поднять с постели стоящее дело, чуешь. Вот оно, верь ты моему слову. Только ты можешь увлечь людей, они поверят тебе и в коммуну поверят.

Знаешь, что я решил, — он торопился, будто боялся, что Селивёрст его перебьет или слушать не станет. — Через несколько дней мужики с сенокоса вернутся. Сочувствующих нашей идее я соберу у Аввакумова креста. На вечеру посидим, тришкин кафтан, от баб подальше. И все обсудим…

— А что ты баб боишься? — улыбнулся Селивёрст. — Без них в этом деле никак не обойдешься.

— Когда до дела дойдет, позовем. А пока без них?! Раззвонят и все испортят, а то и не поймут. У меня им в большой идее доверия нет, не их ума затея.

— Ладно-ладно, Тимоха, я подумаю. Дай мне побыть одному и газетку оставь. Голова у меня что-то кружится…

— Валяй, подумай, Селивёрст, подумай хорошо, — вдруг совсем жалобно попросил Тимоха и также скоро выкатился из комнаты, как появился.

Оставшись один, Селивёрст еще и еще раз внимательно прочел письмо небытковских коммунаров. «Может быть, они и правы, — размышлял он. — Ведь уж таков русский человек, что полнота жизни для него наступает не за сытным столом, нет. Ему подай что-нибудь недоступное, невероятное. Он всегда одержим безумной идеей, самой неожиданной и в чем-то, пожалуй, самой крайней. Коммуна. Отказ от всего своего, личного. Лихо. А как выскочить из нищеты? Коммуной. Разумно. Только вот ведь какая трудность…»

Селивёрст от волнения поднялся с постели и стал ходить по комнате, гулко ступая босыми ногами…

«А как быть с человеческими слабостями, дурными привычками, как одолеть пороки человеческие. Ведь соберутся коммунары вместе не только с достоинствами, а соберутся разные люди, будут среди них и просто не во всем достойные… Когда они врозь, каждый о себе заботится. Но когда они вместе, — как дети у одной матки, — коммунары… Готовы ли они к пониманию ответственности друг перед другом, к коллективному труду, совместным радостям и заботам, к жизни, когда каждому поровну все? А работать каждый будет, как сможет, как силы позволяют. Готов ли к этому вообще-то человек? А кто это может сказать? Никто. Попробуй, тогда узнаешь. Вот бы и попробовать. Легка мысль, а дело? О, до дела, пожалуй, еще далеко…»

Но целый день он думал только об этом, и чем больше думал, тем увлекательнее и живее представлялась ему жизнь коммуны, и тем ближе и дороже становилась для него сама эта человеческая идея.

Лишь к вечеру он вспомнил, что с утра, до прихода Тимохи, собирался к Татьяниному кресту, к месту первого свидания с Лидой. И на ум пришел сон: и Лида с Наденькой, и то, как они чу́дно сидели за одним столом, как равные, как ближайшие подруги — две его любимые женщины. И любил он их в тот момент одинаково страстно, и страдал всей душой. То вспоминал бессонные ночи на Припяти и безумный, легкий лепет Наденьки в самые уши, так, что от прикосновения губ ее кружилась голова, то вспоминал о Лиде, о тихих, теперь мерцающих вдалеке, счастливых брачных днях молодости. И ему опять нестерпимо хотелось увидеть ее, как тогда на пальнике. Мысль эта казалась ему отчаянно сумасшедшей, мучительной, но исподволь она преследовала его давно. И сборы к Татьяниному кресту были совсем не случайными, где-то в глубине души он понимал это. Но не отвергал своих намерений, хотя все в нем боролось, сопротивлялось, но все же вновь с постоянной настойчивостью возникало, заманчиво побуждая его пойти, попытаться, а вдруг…

И уж совсем под вечер через поля, по межам, он торопливо стал подниматься в гору, но скоро почувствовал, что сил-то у него маловато, больно жмет в груди и дыхания не хватает. Он присел на меже. Запах свежей ржаной соломы ударил ему в лицо. «Вот и хлеб приспел, лето пролетело».

Душа его встрепенулась, сжалась, и так грустно ему стало. «Опять в природе все пошло на убыль Хотя и воздух еще по-летнему прогретый, душный, усталый от зноя, безветрия, но все уж покатилось на замирание, на отдых, все отцвело, отстрадало».

Он тяжело вздохнул и печально поглядел вверх, в сторону Высокого заулка. Но возвращаться домой не стал. Вновь поднялся и медленнее, неспешнее, экономя силы, тронулся дальше в путь…

Татьянин крест, к которому шел Селивёрст Павлович, был назван лышегорцами именем жены Петра Даниловича Лешукова, матери Кузьмы Петровича и бабушки Егора Кузьмича. У Петра Даниловича было пять дочерей, а ему непременно хотелось сына — наследника. Но Татьяна по весне простудилась, перемогла, болезнь на ногах проходила, а вскоре заболела вновь, да и всерьез, надолго, уж полгода в постели лежала. Не вставала и не ходила. И ничего ей не помогало — ни травы, ни яства, ни заговоры. Сохнуть стала, стынуть тихо на глазах. Смерть крылом своим вещим коснулась ее и срок делам земным назначила. А Петр Данилович любил ее и видел, что дни последние его Татьянушка доживает. Вот тогда, с отчаяния, он завернул ее в теплые шубы и отвез в дальний скит на Цильму, где, по рассказам людей бывалых, умели лечить всякие болезни. Привез он туда жену и там же, у настоятеля скита, исповедовался, приняв обет, что, если выздоровеет Татьяна, поставит он в Высоком заулке на своей пашне старообрядческий крест. С тем и уехал обратно в Лышегорье. Жену ему обещали вернуть здоровой через шесть месяцев.

Так оно и случилось. То ли искусство врачевания скитников ей помогло, то ли в теле верх взяли здоровые силы, только к поздней весне, как и обещал настоятель, Татьяна пошла на поправку, а к осени поднялась на ноги, а еще через год родила сына, Кузьму. Петр Данилович в возблагодарение срубил громадный лиственный крест, в два человеческих роста, старообрядческий, с древним писанием на перекладинах. Все делал сам, и делал любовно, выбрав дерево возле пашни молодое, гибкое, доморощенное. Поставил крест в Высоком заулке, на самой горке, посередь своего поля, на чистом открытом месте. А чтобы ветры его не гнули и раньше срока назначенного не расшатали, закопал в землю поглубже, просмолив основание и бережно обернув в бересту. И закончил работу к петрову дню, в солнечный теплый полдень. Татьяна опрыскала его водой и завещанное полотенце повесила.

А в народе с тех пор и пошло название — Татьянин крест. И оказался он к месту, и был памятен всем, так что очень скоро люди завесили его расшитыми полотенцами да платками, искренне благодаря бога за помощи разные, им оказанные. То исцелил он кого, то присушил, то разлучил, то от печали освободил. У каждого была своя беда, но общая утеха в имени его и всесильная надежда на око его всевидящее… А как-то весной Кузьма Петрович, уже после смерти матери, посадил тонкие молодые березки вокруг креста. Они легко принялись и пошли в рост, еще более украсив это место, скоро ставшее доброй приметой, добрым знаком любви и веры лышегорцев…

Селивёрст еще раз присел на межу, передохнул. «Конечно, это видение, призрак лишь, но почему же он так волнует меня? Почему я жду этой встречи? Егорушка прав, воспоминания затмили мне глаза…»

От нетерпения его знобило, и, чтобы хоть как-то сбить неприятное нервное ощущение, он прибавил шагу и скоро оказался в березняке, памятном ему с давних пор.

За эти годы светлый березняк состарился, деревья потрескались, почернели и глухо, устало шумели в кронах густой августовской листвой, словно давным-давно отлетели их былое нежное веселье и звонкий голос молодых песен.

Он остановился, огляделся кругом и замер. Это было то самое место, где они столкнулись тогда с Лидой. Ему даже показалось, что на тропинке, на свежо взрыхленном дождями песке видны следы босых ног. Сердце его забилось. Он еще больше разволновался и суетливо, превозмогая усталость, заспешил вперед, к пашне.

А когда заходящее солнце, прорвавшись сквозь листву, ослепляюще ударило ему в глаза, посередь колосящейся ржи на самом пупке поля он увидел Татьянин крест в окружении берез, как и прежде, увешанный белыми полотенцами и платками. Они надувались, подхваченные ветром, как расписные паруса, и поднимали крест ввысь, в небо, и он легко парил над березовым кругом, над ржаным полем, величественно покачивая почерневшей кровлей на светло-желтых волнах. «Да, Петр Данилович, святое место ты выбрал, — подумал Селивёрст, — святое — рядом с небом. И как хорош, как могуч твой крест, твоя память о любимой Татьяне».

И, думая о своем, он долго глядел на этот торжественный полет Татьяниного креста, и мысли его опять обращались к прошлому, к молодости. И тепло ему было, и сердце поослабло, размягчилось, напряжение спало. Селивёрст встал, окинул взглядом поле на прощание, и вдруг ему показалось, что из-за креста вышла женщина и неспешно двинулась к нему, подавая знак рукой, чтоб он не спешил уходить, подождал ее. И в этом легком, неповторимом взмахе ему почудилось что-то до боли знакомое.

А когда она подошла совсем близко, Селивёрст почувствовал, что силы опять покидают его.

— Я давно жду тебя, Селивёрстушка. Мне хотелось, чтоб ты пришел сюда. Помнишь ли тот день в березняке, голубеюшко мой?!

— А ты не забыла?! — тяжело вздохнул он.

— Разве можно забыть первую зарю? Ведь другой уж такой не было, да и не будет. Одна-единственная на всю жизнь. Ты моя заря, мое солнце красное, Селивёрстушка. Слышала, уезжать ты собрался. Значит, не прирос сердцем к родным местам. Воли тебе хочется, простора. Близости нездешней, некровной. Кто тебя за это осудит! Каждому свое. Спасибо, что попрощаться пришел.

Селивёрст хотел возразить ей, сказать, что душа у него болит и сердце его разделено пополам, а может, не пополам, но не принадлежит лишь ей одной. Как сердце ее не принадлежало лишь ему одному. И почему-то ему безумно хотелось спросить о том человеке, о другом, от которого пришло ей письмо, полное нежности и ласки, и которого любила она, и спросить о другом дне, что взошел в ее жизни без него. Хотелось спросить, был ли тот день действительно сильнее и ярче. Мысли в бешеной гонке неслись, но слов своих он не слышал. Лишь ощутил, как Лида подошла к нему совсем близко, обняла и головой своей крепко прижалась к его груди. Пронзительно ударил запах волос ее, тот, прежний, всегда приводивший его в смятение, запах лиственницы, разморившейся на солнцепеке в июльский день, терпко-сладкий…

Он очнулся поздно ночью. Большой лунный шар катился неторопливо, рассеивая свет по полю. Рожь отливала янтарной спелостью и перекатывалась волнами через него. Он лежал почти у самого креста, не доходя, может, шагов пять-шесть. В голове гудело, как после дурного, тяжелого сна.

Селивёрст встал, огляделся. Было тихо, лишь белые полотнища гулко бились на кресте…

Как добрался до дому, он уж не помнил. А утром ему опять стало плохо, слег в постель.

Но ни Маше, ни Егорушке не признался, что ходил к Татьяниному кресту…

Мысли его теперь были еще более противоречивы. В отяжелевшем сознании то возникал разговор с Машей, то с Тимохой, то он подолгу думал о коммуне. И все сильнее в нем пробуждалось чувство родства именно с новым укладом жизни. Он понимал, что эта потребность в характере его: чем недоступнее и сложнее дело, тем оно желаннее и необходимее. То приходил на ум — в который раз — тот странный сон, то виделось ржаное поле у Татьяниного креста. «Что же так мучает меня, что гнетет? — неотступно думал Селивёрст. — Что так тревожит и не дает покоя? Почему она вновь явилась мне? Услышала мой внутренний голос, мою борющуюся страсть? Явилась, чтобы я остался здесь, остался с ней, прекрасной, красивой и молодой. Но ведь это лишь мертвая тень. Воображение мое больное, самолюбие мое ненасытное. Нет-нет, однако, все не то. Почему же тогда легкая тень воображения вызвала такую нетерпеливость, словно опять вернулась молодость. А если это дух ее мятежный явился проверить меня, проверить пылкостью любви, верностью?! Верностью?! Так ли уж мы верны друг другу, когда нас неотвратимо захлестывает круговорот легковерных измен и постоянных соблазнов? Почему же тогда я оправдываюсь сам перед собой? Разве я не прожил с Наденькой счастливых, блаженных дней?! Разве не любил, не страдал до потери сознания от одного ее прикосновения?! Как же все изменчиво в человеке…»

И он опять забывался, погружаясь в глубокий сон, мысли его постоянно путались. Ему грезилось, будто он возле Татьяниного креста разговаривает с Лидой и чувствует, какая удивительная благость нисходит на его душу, оживляя прежнее влечение к ней. И сцены эти были столь явственно реальны, что, открыв глаза, он никак не мог понять, почему возле него сидит Маша и устало клюет носом.

— Маша, шла бы ты спать. Что ты тут ночи коротаешь, неужто я настолько плох?

Она встрепенулась, по-детски закуксилась спросонок.

— Плох ты, Селивёрст Павлович, плох. Марфа-пыка вчера была, битый час возле тебя сидела, ждала, когда ты оживешь, а ты так и не пришел в сознание.

— Да ты что, Маша? Я спал, глубоко и крепко. Вот про себя я все помню, о чем думал, что вспоминал.

— Пыка-то и сказала, что ты пребываешь не с нами, а все в воспоминаниях, с покоенкой Лидой беседу ведешь.

— А ей откуда известно? — голос его задрожал от волнения.

— Ей все известно. Вот она и сказала: «Сидеть надо возле него круглые сутки. Как бы чего посерьезнее не вышло».

— Уж куда серьезнее. — Он тихо, через силу попытался улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса.

— А может быть, и серьезнее, — настойчиво повторила Маша. — Если покоенка тебя позовет с собой, сказала Пыка, то ты не устоишь, с ней соединишься.

— Что ты говоришь, Маша?!

— То и говорю, Селивёрст Павлович, что слышишь. Позовет тебя Лида, и пойдешь ты на тот свет. Болезнь у тебя такая, Марфа сказала.

— Ну-ну, — он отмахнулся устало, беспомощно, — вы с Марфой горазды на выдумки. Как же я, живой, пойду с мертвой. Ты, Маша, скажешь ведь тоже… Дай лучше мне попить да ступай спать в постель, не бойся, на тот свет не сбегу, — и сдавленно, лишь уголками глаз, улыбнулся мягко и виновато.

— Тимоха говорит, что был у тебя, разговаривал. Когда это он успел, как я его прокараулила?

— Был-был, девушка. Вы с ним об одном печетесь.

— Вот ты опять и разволновался. Ну, достанется мне от Егорушки.

Маша напоила его, подвернула одеяло, поправила подушку, взбив ее по углам.

Селивёрст, утешая, ласково погладил ее по руке:

— Не переживай, Тимоха тут ни при чем. Я сам поговорю с Егорушкой. Как полегчает, так и поговорю. Вины на себя не бери, нету тут твоей вины, Машенька, нету. Это я сам во всем виноват, и мысли мои покоя мне не дают. Ты отдохни. Видишь, я в добром сознании и памяти.

Маша закрыла окно, после росы дохнуло осенней свежестью, и послушно пошла в соседнюю комнату коротать оставшиеся утренние часы.

Селивёрст лежал с открытыми глазами и пытался вновь вспомнить, что с ним было в последние дни, но память его двигалась непосильно вяло и не могла ничего отметить, кроме долгих светлых снов, в которых он счастливо жил с Лидой, ходил вместе с ней возле Татьяниного креста по ржаному полю, разговаривал, смеялся весело и беззаботно, вспоминая милые сердцу утехи молодости. Они пересказывали друг другу, как в дождливые дни на сенокосе сидели в разных углах избы и переглядывались украдкой, обжигаясь от прикосновения взглядов, а то вспоминали Нобу и купание, и плавание наперегонки, а то — первую брачную ночь и страсть до бесчувственной немоты в теле, которой они так стыдились тогда, а страсть была сильнее и ненасытнее их стыда и вновь и вновь соединяла их, и длилось это бесконечно долго и сладко.

Но странная вещь, в этих снах Селивёрста угнетающе преследовала одна и та же мысль: ему нестерпимо хотелось спросить Лиду о чувстве ее к ссыльному, было ли оно сильнее того, что она пережила в молодости с ним. Однако он так и не спросил, да и не мог спросить, скорее всего, духу бы не хватило. Такой вопрос прозвучал бы как упрек, а упрекать ее было не в чем. Это он понимал.

Однако ревнивое чувство постоянно беспокоило его. Ему теперь казалось, что не столь самозабвенно любил он Лиду, скуп был на нежность. А возможно, Дмитрий Иванович был щедрее и нежнее, благорасположеннее к Лиде — женская душа ведь чутка к ласке, доверчива в нежности…

Сколько он ни думал, утешения ни в чем не находил. Мысли были печальны, тревожили душу его, уносили покой и силы. Он был совсем слаб, болезнь держалась по-прежнему цепко. Нередко он впадал в беспамятство, и Маша снова сидела возле него, ожидая, когда лихомань отпустит, рассеется, и живым блеском засверкают его глаза.

Лето уж пошло на исход, ночью стало совсем прохладно. Днем Маша топила печь по-большому не только чтоб приготовить обед, но и для тепла. Лышегорцы тем временем стали возвращаться с пожней, сенокос кончался, вернулся и Егор. Стали убирать хлеб, и Егор чаще заменял Машу у постели друга.

А болезнь не отступала, Селивёрст постоянно метался в бреду, пот градом лил с него, силы убывали. Все домашние уже не чаяли, встанет ли он на ноги. Вот тогда-то и появилась вновь Марфа-пыка.

Егор выслушал ее, но никак не мог взять в толк поначалу, чего она хочет. А когда уяснил, то высказал большое сомнение, надо ли это делать. «Как бы совсем мужика не загубить». Но в конце концов уступил настойчивым просьбам Марфы-пыки, доводы ее в чем-то показались ему обоснованными. Она действительно еще весной говорила, что после некоторого улучшения может быть ухудшение, и самое резкое. Так оно и случилось.

«А чего бы и не попробовать, вдруг хвороба-то сломится. Может, у него и впрямь огнёво, как говорит Марфа…» — решил, отчаявшись, Егор.

Рано утром, когда Селивёрст еще спал, Марфа-пыка вместе с Машей, Татьяной, женой Егора, и свояченицей Ириной Васильевной принесли тяжеленный ушат воды, полный до краев. И воды ключевой, холодной, из колодца. Внесли ушат в комнату, поставили за изголовьем Селивёрста. Тихонько, чтобы не потревожить, сняли с него одеяло. И в ту же секунду подхватили за края ушат, собрав все силы, подняли его на вытянутых руках да сверху и опрокинули весь на больного.

Селивёрст от неожиданности охнул надрывно, потом застонал глубоко, протяжно и, разом очнувшись, прытко вылетел из постели, запрыгал, заскакал, мокрый до нитки. А сам понять никак не может, что же, собственно, с ним произошло. Только увидев, как смеются жонки, тоже вдруг весело и беззаботно рассмеялся.

Его тут же переодели во все сухое и уложили в теплую постель, накрыв несколькими тулупами, на этот случай припасенными. И дня через три-четыре прояснилось лицо Селивёрста — жизнь крепко взяла верх. Он стал поправляться. А еще недели три спустя Егор завел с ним разговор об отъезде в Москву, заботливо напомнив, что хорошо бы успеть до осенней распутицы, иначе придется ждать глубокой зимы, пока речки не встанут.

— Никуда я отсюда, пожалуй, не поеду, Егорушка, — сказал тихо и совсем спокойно Селивёрст.

— Как это?! Ты что? — недоуменно поглядел на него Егор.

— Пошлялся по свету белому, помаялся, пора и честь знать… Погляди, о чем люди думают, — и протянул, вытащив из-под подушки, газету «Беднота». — Серьезно думают… — И ткнул в левый нижний угол полосы.

Терпеливо подождал, пока Егор прочитал письмо небытковских коммунаров.

— Ядрёно завернули, лекрень их возьми, — Егор удивленно покачал головой, — ядрёно…

И, будто спохватившись, спросил:

— Она, собственно, откуда у тебя?

— Да разве в том суть «откуда»? Ты по делу говори, что думаешь.

— Эко хватил, что думаешь. То ты не знаешь… Да я всей душой.

— Вот и я тоже всей душой. Ивановны, чтобы устроить это, на Алтай поехали, на свободные земли. А нам ехать так далеко не надо, у нас дома земли есть. Куда ехать, зачем?

— Ты обожди, — всполошился Егор, — а как же Наденька, сюда ее позовешь?

— Не знаю, — уклончиво ответил Селивёрст.

— Нет, тогда ты поезжай, коммуна — дело хорошее, но и без тебя может состояться. А Наденька, как же она без тебя? Опять же, и я тут виноват кругом — привез тебя в Лышегорье. Неужто все о Лиде думаешь всерьез? Брось, Селивёрст, брось, недобрую ты утеху себе нашел. Рассуди спокойно, без тяжких дум. Неужели тебе охота маяться видениями этими? Время ушло тебе не в примету. Ты не нужен ей, была вода талая, да канула в Лету, чего о ней говорить.

— Не в одной Лиде дело, Егорушка, хотя и она причина для задержки не последняя.

— Конечно, Лышегорью ты — человек нужный. Но в нас ли, лышегорцах, вся новая жизнь?! Здесь ли судьба революции нашей?! С твоим умом и сердцем — ты народу и Отечеству помощник, а мы и сами на ноги встанем. Новую жизнь надо построить там, в центре России, в сердце ее, а окраины — куда они денутся. Ты уж там подмогни общему делу. Как было на гражданской…

— А здесь, Егорушка, уж не народ и не Отечество?! Вот Маша говорит, у революции нет углов и окраин. И знаешь, она ведь, пожалуй, права. Я об этом много думал… Из бедности, нищеты и невежества надо одним махом, повсеместно подниматься, одним махом строить и перестраивать. Коммуна это может. А у революции, ты сам знаешь, все равны — нет первых и последних. Так я думаю.

— Возможно, возможно, да Наденька-то как же будет жить?! Тогда ее зови, — озабоченно и настойчиво уговаривал Егор. — Хотя она ведь долго думать не будет, тут же прикатит. Такая любовь, как у вас, на подъем легкая, — он взволнованно покачал головой, — ей-ей, прикатит. Зови тогда, зови! Раз все решил.

— Но найдет ли она утешение в глуши нашей? — возразил Селивёрст. — Найдет ли?

— А чтобы ей не найти? Вон в гражданскую — еще не в такую беду — под огнем за тобой носилась. — Егор явно нервничал, не понимал, чего же хочет Селивёрст. — Народ у нас хороший. И дело ей найдется. Больницу будем строить, она врач. Охрана здоровья — первейшее дело после учения детей. Сам говорил… — Егор недовольно глянул на Селивёрста.

— Возможно-возможно, — несколько полуотстраненно согласился Селивёрст. — Не сердись, Егорушка, есть затруднение, есть. Ведь я уж не тот, что уезжал из Москвы. Сердце мое теперь не целиком с ней, как прежде, понимаешь, не целиком. Вот оно как оказалось…

Егор озадаченно и тревожно посмотрел на него и подумал, что, пожалуй, он еще не совсем здоров и рано было затевать с ним такой разговор.

Но Селивёрст решил выговориться и, помолчав, продолжил:

— Видишь ли, жизнь так устроена, что никогда не знаешь, когда ты проживаешь свой самый счастливый день. Лишь память потом открывает нам глаза и как бы вновь обнажает давно затихшие чувства, но обнажает так, что вновь заставляет мучиться, тосковать, тревожиться, и мы открываем для себя всю полноту прожитого… — Селивёрст помолчал, словно собирался с мыслями. — Вот я и думаю, что же тогда счастье?.. Оно — миг, ровности и продления не имеет и нестерпимо жжет, когда уйдет от нас. Сердце мое, Егорушка, не с ней, лишь небольшая часть души моей еще живет Наденькой, а все остальное заняла Лида. Лишь о ней мне вспоминать и думать приятно, радостно. Живем мы, когда любим, когда все силы в нас на прибыль идут. Чего только человек не сделает, когда он любит. Да ты и сам это лучше меня знаешь.

— Но Лиды нету, какая может быть любовь? О чем ты? — Егор нервничал.

— Не сердись, Егорушка, это не бред больного. И не требуй от меня невозможного, помоги мне выстоять. Умом-то ведь я все понимаю. Умом жалею Наденьку, умом мне кажется, что ее только и люблю. Но-о-о — умом, — он задохнулся вдруг от кашля. Переводя дыхание, помолчал. — А ум все же плохой помощник в чувствах. Сердцем-то человек такое добро творит, на какое умом никогда не поднимется.

— Быть с Наденькой вместе, любить ее — разве это не добро?

— Добро. Но сколько я об этом ни думаю, спасения не нахожу. Лида как солнце висит над моими мыслями и огнем лучей своих топит их, и они, эти мысли, рассеиваются, лишь душевное тепло живет в сердце моем. И тепло это мне дороже всего. Никуда, видно, не денешься от единственного выбора. Любовь, как жизнь, дается человеку лишь один раз. А любовь мою и счастье унесла с собой Лида, оттого ничего у меня и не клеится. О ней, Егорушка, я постоянно думаю, чувствую ее, будто она всегда со мной рядом…

— Грезы это, грезы, — отчаявшись, повторял Егор, — и добра от них не жди. Променять живое, чуткое сердце на видения? Ты что, Селивёрст, в уме ли?

— Судьба, Егорушка, вещь загадочная, таинственная. Душа творит судьбу нашу…

Егор был в явном затруднении, он не видел доводов выше и яснее тех, что уже привел Селивёрсту. И хотя внутри его все сопротивлялось этим грезам, он с грустью подумал, что сейчас, пожалуй, как никогда, бессилен вернуть Наденьку в жизнь Селивёрста. Конечно, он чувствовал, что душа Селивёрста за время болезни еще более от Наденьки отдалилась, она действительно не занимала его, как прежде, целиком и безраздельно. Как всякий простой человек, Селивёрст был особо чуток к переживаниям сердца, сопровождавшим его в страдании, радости, печали и наслаждении. И переживания эти ему всегда ближе, дороже доводов разума, они сильнее владеют им. Он легко отдается во власть их, не задумываясь порой, что его может ждать на этом пути…

Тем разговор их и закончился.

Когда Селивёрсту совсем полегчало, он, не откладывая, написал Наденьке коротенькое письмецо и, не вдаваясь в подробности, объяснил, что принужден оставаться в Лышегорье. О Лиде и о болезни своей словом не помянул. А в Наркомат выслал все деловые бумаги с письмом, извещающим, что он остается в родной деревне строить новую жизнь, создавать коммуну.

А сделав это, успокоился, будто оставил позади что-то непреодолимо трудное и мучительное. Он подумал, что Наденька, гордая и независимая всегда и во всем, вряд ли напомнит о себе без его настойчивого зова. И это тоже его успокоило. Он твердо знал, что звать ее не будет…

Время вовсю подвинулось на осень. Наступило последнее, запоздалое ненастье — пошли холодные ливни, долгие, водяные. Разлились речки, набухли заболоченные низины на тракте.

По ночам молнии слепили глаза Селивёрсту. Он от неожиданности тихо вздрагивал каждый раз и чертыхался добродушно, размышляя, что жизнь новая, которую предстоит утвердить, это как могучая молния в непроглядном осеннем небе.

«А чтобы свет ее был постоянным и негасимым, сколько сил надо положить, — думал он, мыслью вновь и вновь возвращаясь к коммуне. — Но ведь если не мы, то кто за нас. Мы и есть жизнь. Живое в нас сильнее смерти, сильнее, раз мы способны переносить столь великие бури человеческие, как революция, гражданская война. Сильнее, вот и я теперь за гребень жизни, можно сказать, держусь крепко. Надо жить, раз во мне есть силы, рано подводить итог. Не настал еще тот день, когда умереть лучше, чем жить…»

И размышления его были полны неподдельного юношеского порыва и озарены той особой реальной мечтательностью, чем всегда отличалась русская душа, даже в годы, казалось бы, беспросветной гибельности всей жизни, но как потом всегда выходило — стойкость мечты и высота помыслов лишь укрепляли веру в русский идеал, поднимая новых стойких, самоотверженных поборников…

А буквально через несколько дней, против всех ожиданий, ливни сменились затяжной осенней распутицей — то дождь, то снег, то пронизывающий ветер. Дохнул порывистым холодом Ледовитый океан и мгновенно выстудил все кругом, затянув болотца, трясины обманчивым легким стеклом. Лышегорье надолго, до декабрьских морозов, было отрезано от мира. И теперь, заслонившись от всей своей прежней жизни, Селивёрст все чаще думал о том, что могло соединить Лиду и Дмитрия Ивановича, что могло так связать их, что до самой смерти оба они мучились, оторванные друг от друга. И уж в который раз он перечитывал письмо из госпиталя о смерти Шенберева, и о его любви к Лиде, и о мучительном прощании с ней…

«В чем же тайна этого человеческого соприкосновения, что может причинить столь нестерпимую боль и незатухающие страдания?» И чем больше Селивёрст думал об этом, тем настойчивее возникала и укреплялась в нем мысль, что, видно, не знал он свою Лиду. Не знал в ней что-то весьма существенное, редкое, что скрыто, наверное, в каждом человеке и выплескивается наружу, поднимается, как лава из глубин земных, только при чувстве большом, сильном, когда все настоящее, пылкое приходит в движение. И стало быть, не он в ней вызвал это великое чувство любви и страдания, что кинуло ее на такие испытания… Но тем нежнее он относился к ней, тем ласковее думал о ней и охотнее и настойчивее рассказывал Егору о летних встречах с Лидой.

И Егор все больше укреплялся в мысли, что потрясение, случившееся с Селивёрстом на гари, не прошло бесследно. Он потихоньку, сочувствуя ему всей душой, стал привыкать к чудачествам друга своего. Рассказы Селивёрста уж не повергали его в уныние. И, жалея его, он радушнее, чем прежде, стал поддерживать разговоры о Лиде, пытаясь душевным участием своим утешить, успокоить Селивёрста…

А как только встали реки и по Печорскому тракту вновь двинулись почтовые подводы, в Лышегорье из Архангельска вернулся Семен Никитич Елуков. Он сразу же вместе с Тимохой заглянул к Егору и Селивёрсту. Они не видели Семена с тех пор, как их, солдат-новобранцев, в Архангельске направили в разные стороны. Семен поехал служить в Петербург, а они — в Москву. Больше десяти лет с того дня пролетело.

Теперь не без удивления они оглядели друг друга, вспомнили солдатские проводы у Аввакумова креста, поговорили о гражданской войне, кто где был, чем занимался. Они искренне позавидовали Семену, что в решающий час революции ему привелось брать Зимний и даже с Лениным разговаривать.

— Ну, мужики, тришкин кафтан, — не удержался Тимоха, — и везения у вас. То видели, тех знаете, будто с неба спустились. Мне, правда, тоже повезло. Я на рыбалку возил Ворошилова.

— Неужели встречался? — удивился Егор. — Мы с ним воевали под Царицыном. А он и не сказал, что знает наше Лышегорье.

— Вот тришкин кафтан, не одним вам козырять, — горделиво улыбнулся Тимоха. — Этакую мы с ним семгу взяли…

— А как он попал сюда, в Лышегорье? Я слышал, он где-то в низовьях Мезени был, — не меньше удивился и Селивёрст.

— Где-то в низовьях? За Усть-Вашкой он был в ссылке, в деревне Юрома. Что тут до нас, два дня хорошей езды… А на постое он был у Рахманиной Устиньи Яковлевны, с дочерью к родне в Лышегорье наезжает. Неужель не помните?!

— А вроде бы у политических режим был строгий, — усомнился в словах Тимохи Семен.

— Строгий-то строгий, то мне ведомо, тришкин вам кафтан, — рассердился Тимоха, — но что приезжал, истинная правда. И в твоем доме, Селивёрст, жил, спал в поветной избушке.

— Ты давай все по порядку, — одернул его Семен, — не томи, по порядку…

— Ну, коли по порядку, то… дело обстояло так. Димитрий Иванович Шенберев — постоялец Лидушки твоей, Селивёрст, сильно заболел, аж при смерти был. Она, голубушка, хлопотала, места себе не находила. Димитрий-то Иванович и в жизни не больно жизнестойкий был, хлиповат здоровьем, а тут совсем худо. Вот однажды он призывает меня, просит срочно письмо в Юрому отправить. Я как есть мигом. Возвращаюсь, а у него сидит отец Василий… Речь ведут тихую, осторожную, не вслушаешься…. Как потом оказалось, тришкин кафтан, Димитрий-то Иванович умирать собрался и просил отца Василия похлопотать, чтоб разрешили приехать, попрощаться другу его старинному, ссыльному из Юромы, Климу Ефремовичу Ворошилову… Отец Василий на человеческую беду человек ответливый, то все знают, письма, куда надо, послал, и дело-то быстро обрешилось. Клим сразу же приехал и прожил всю осень до ледостава, уехал обратно в Юрому по зимней дороге… Ну, как, странники земные, тришкин вам кафтан, все ясно поведал?..

— Уж куда яснее, — рассмеялся Егор, а за ним Семен и Селивёрст раскатились смехом в один голос.

— Не понял? — насторожился Тимоха, словно ожидая какого-нибудь подвоха.

— Ну, хорошо, а какой он из себя? — все еще улыбаясь, спросил Егор, словно хотел проверить Тимоху.

— Красавец. Молодой, глаза вострющие, смешливые, опять же усики, походка легкая, как у мальчишки… Веселый, мы с ним всю осень, в дождливую-то распутицу по вечеринкам ходили. Жонки молодые, девки вокруг него гуртом, да нет, строг был в ентом деле… Домой вдвоем идем, он шутливые истории рассказывает, а я заливаюсь, тоже ведь на смешном месте родился — на святках, мать-то на сносях была, а тоже скоморошничала, в одежды смешные рядилась. Вот при оказии-то такой и родила меня…

— Ну, Тимоха, опять все перевел на свою персону, знаем, что выдающаяся, — перебил его Егор, — ты про Ворошилова рассказывай, нам интересно, как тут ему жилось…

— Ничего так жилось. Димитрий Иванович с его приездом на поправку пошел. Все же они люди городские, к жизни другой привыкшие, а тут им тоска — горе да беда одинокая. Потому Димитрий Иванович попросил меня внимание к товарищу своему проявить, пока он сам в постели должен лежать. «Ладно, — говорю, — не тревожься…» Потащил его на рыбалку, а в конце августа и охота приспела… В остальное время он проживал с Димитрием Ивановичем и другими ссыльными. Их было до империалистической в Лышегорье много, у них даже организация своя была и печатка собственная. Димитрий Иванович исполнил ее еще до болезни. А с Ворошиловым они вместе что-то сочиняли, в то меня не посвящали, и часто ссорились, Ворошилов-то, тришкин кафтан, большой спорщик… И неуступчив, вцепится в свое, как кремень. Вопрос у них был уж больно какой-то серьезный, заладят и гутарят. Сколько раз их слушал, а мало что понимал. Они все больше о партии своей говорили, когда и как ей надо поступать. Согласия у них в этом мало было. Клим все упирал на авторитет, личные разговоры с Ильичем, которого почитал выше всех. Шенберев относился к его авторитету спокойно, анализировал его книги и статьи. Клим горячился, тришкин кафтан, бегал по комнате, иногда и ругался, так круто, бойко… А на рыбалке вдруг, будто про себя, без всякой связи и скажет: «Мозговит Митя, вот бы ему с Ильичем повстречаться поскорее и поговорить… Ну, вернемся в Петербург, обязательно их познакомлю…» Однажды вот так же он сказал, а я и спросил: «Да что за Ильич такой, вроде Христа для тебя?..» — «А он и есть такой, только земной, невыдуманный, велик человек. Запомни, Тима, — так он меня звал, — Ульянов — его фамилия…» Вот так я познакомился с первым коммунистическим человеком, со слов его бойца-соратника.

— А мы с тобой, Селивёрст, хоть бы когда речь завели с Ворошиловым о Севере. Ну и ну, жизнь — нескладуха, — сокрушался Егор. — Интересно было бы от него услышать, скажем, о Тимохе, как они семгу с ним взяли острогой.

— И что, услышал бы… Только ты, Егорушка, не ехидничай, голосок-то у тебя смешлив, но не печалься, мы с Прокопием, учителем нашим, все тебе обскажем, только спрашивай. Он-то с ним разговоры все серьезные вел, умом с ним жил, а я так больше в утеху. Но тоже кое-что могу сказануть о великой правде народной и за революцию, о которой они спорили между собой с Димитрием Ивановичем, как есть, тришкин кафтан, все могу разобъяснить.

— Да у меня мысль совсем о другом, лекрень тебя возьми, торопыгу. Там в заволжской степи, в огне, в беде виделись мы с человеком, который без нас сидел за этим столом. А как бы хорошо там было вспомнить вместе Лышегорье, тебя, дурака. Как хорошо, аж сейчас от мысли такой сердце сжимается. А ты опять про ехидство какое-то…

— Не дурей тебя, — обиделся Тимоха. — Думаете, одни вы революцию готовили. Нет, мы тут тоже времени не теряли, тришкин вам кафтан…

— С большевиками семгу ловил да белок стрелял… Здоровье их укреплял, духом готовил к битве народной…

— Не насмешничай, Селивёрст, мы и революционное дело вершили. Ворошилов-то отчаянный был, хитрый, умом пытливый. Сходку устроил у Аввакумова креста, собрал всех ссыльных. По осени дело было, стояли последние деньки бабьего лета, погожие, теплые. А отца Василия он упредил, поскольку тот надзор вел, мол, собираемся послушать лекцию о протопопе Аввакуме. Отец-то Василий не раз с Шенберевым вел такие разговоры. Димитрий Иванович старожилов расспрашивал, что помнят, какие речения или легенды об Аввакуме. Книги опять, или, как он говорил, списки древние читал… А меня Клим попросил на дозоре стоять, когда все ссыльные собрались на эту сходку, мол, дело-то секретное, революционное, вдруг придет отец Василий.

— Ай да Тимоха, без оказий у него ничего не бывает, — покачал головой Егор, — и тут, лекрень тебя возьми, в историю влетел…

А Тимоха совсем распалился.

— Сижу, в дрему тянет. Клюнул носом, видно, маленько. И не заметил, как отец Василий неожиданно подошел, будто из-под земли явился. И так вкрадчиво, елейно, как только он один умеет, говорит мне: «Ты что, Тимоша, тут время коротаешь. То ли в деревню идешь, то ли кого поджидаешь. Не меня ли?» А глазами как туманом заволакивает… «Нет, батюшка, — отвечаю ему, — томлюсь в раздумье, то ли мне послушать Димитрия Ивановича про антихриста Аввакума или поберечь себя от ереси…» А он на меня: «Почему ты, Тимоша, решил, что он антихрист? Кто тебе такие мысли внушает?» Я возьми да и брякни: «Вы, батюшка… Сколько молебнов было у Аввакумова креста, а вы ни разу перед ним не перекрестились, как это делают все лышегорцы. А почему? Крест-то вроде бы господний… Вот и загадочка получается». Отец Василий хитрость мою понял. «Пойдем, — говорит, — Тимоша, вместе послушаем. Авось чему доброму научимся. Ты знаешь, как с еврейского переводится Аввакум?» — «Откуда же мне, батюшка, еще и с еврейского…» — «Вот-вот, Тимоша, знай. Аввакум — любовь божья. Высоким именем был наречен протопоп, как помазанник божий… Знай, Тимоша…» А я думаю: «Заладил: Тимоша да Тимоша. Лаской хочет взять. Свистну-ка я, пусть ребята поостерегутся…» Батюшка между тем меня повернул и вперед, настырно так, подталкивает. Тут-то я возьми да и свистни во всю мощь. Отец Василий аж задрожал от неожиданности. Оторопел и смотрит на меня в изумлении. «Бережешь их, Тимоша… Не сомневался я раньше в твоем благонравии, да вижу, зря… Ты ведь с ними, лихоимец, заодно…» — «А вы, батюшка, больно скоры на выводы». — «Не перечь, Тимоша, пойдем слушать Димитрия Ивановича…»

Подошли мы к кресту. А Димитрий Иванович тихо речь держит. Отец Василий присел вместе со всеми на бревно. Димитрий Иванович сразу же с вопросом к батюшке. Мол, у нас тут несогласие вышло. «Почему церковь записала Аввакума в святые, если сама его и уничтожила?» — «Ты, Димитрий Иванович, знаешь, что Аввакум никогда не был святым. Почему же вопросом своим ты желаешь обесчестить русскую православную церковь?..» — «Но разве Аввакум не пострадал, защищая имя господне?..» — «Аввакум пострадал из-за своей гордыни, заносчивости и по темноте природной. Он злоупотребил доверием царя. Споры из царских сеней ему захотелось перенести на алтарь… Исстари ведется: что доступно ушам царским — разврат для послушников его. И это, Димитрий Иванович, тебе ведомо… Аввакум — гордец и отступник…» — «Но разве страданиями своими, батюшка, и смертью своей высокой он не укрепил веру в Христа? — спросил отца Василия Ворошилов. — Таких страстотерпцев у церкви было немного. Грех от них отказываться. Ведь в них, в их неистовой, мученической вере — сила церкви?!»

Отец Василий встал, степенно прошел к тому месту, где сидел Димитрий Иванович. Внимательно, оглядел весь кружок, будто впервые их видел. «Вы же атеисты, дети мои, почему вас всерьез интересует Аввакум? Чем же он вам близок, что мысли его вы так внимательно, терпеливо разбираете между собой и даже спорите?!» — «Его судьба, батюшка, схожа с нашей. Мы в жизни, как и он, постоянные мученики, — ответил тихо Димитрий Иванович. — Не случайно мы собрались на том же месте, где он, направляясь в ссылку, беседовал с единодумцами. Два с половиной века с тех пор прошло, а ничего в России не изменилось. Учителей своих она гонит в места остудные, разжигая еще больше огонь истинной веры в правду, совесть, добро…» — «Не мути воду, Димитрий Иванович, — насупился отец Василий, — Аввакум — из расколоучителей, но царю был человек преданный, верный. А вы — отступники от власти, вы — против царя. Учительский, высокий сан вам не по плечу. Разница есть между царским отступником и учителем по вере…» А Димитрий Иванович спокойно ответил: «Вера у нас с Аввакумом разная, это правда… Поживем, батюшка, увидим, кто у народа в учителях ходит…» И закрыл собрание. Мол, довольно, здоровья нет для споров. Он еще слаб тогда был…

— Так что видишь, Егорушка, не одни мы с тобой воевали за Аввакума. — Селивёрст взволнованно встал и тоже присел к столу. — Вон как правда истинная голос подает, перекликается. Ей ни расстояние, ни время — не помеха, кличет к себе единодумов…

Тем временем Татьяна, жена Егора, поставила самовар, принесла рыбы, варенья, хлеба и стала разливать чай.

— Садитесь, мужики, к самовару поближе, — сказала она, — с чаем и Тимоху легче слушать. Его, лешака, не переговоришь. Он всегда все и про всех знает. У ссыльных-то был душа незаменимая… Они уж без него ни шагу. А нынче заладил. Газеты с тем только и читает, чтоб очередного знаменитого знакомца сыскать. Жаль, рано умер Димитрий Иванович. А то бы Тимоха с ним уже в Кремле сидел, делами мирскими управлял, может, там забыл бы свой «тришкин кафтан»…

И все рассмеялись, уж очень к месту она об этом вспомнила.

— Сидел бы, а что?! Не бойся, управились бы, не хуже других. Голова у Димитрия Ивановича была знатная. Это он мне первый говорил о коммунах, еще за много лет до небытковских коммунаров. Говорил, что в Париже такие ребята были. Вот, тришкин вам кафтан…

— Сел-сел на любимого конька, — улыбнулась Татьяна. — Никому прохода в деревне не дает из-за этой необыкновенной коммуны.

— Дело говоришь, Татьяна, — засуетился Тимоха, — забыл зачем пришел… Мужики, время вовсю приспело за коммуну браться. Семен готов нам помогать. Пока ты, Селивёрст, болеешь, дела вести будет он, как председателю сельсовета, ему и карты в руки. Он грамотей у нас первейший. А к весне окрепнешь, тут мы и развернемся… На расчистки нажмем, землицы доброй прибавим… Чего молчите? — рассердился он.

— А что говорить?! Ты уже за всех решил, — сказала Татьяна, подавая ему чашку с чаем. — Ну до чего же ты скор, Тимоха. А то не подумал, что кроме вас о коммуне ни у кого живот не болит. Люди, наконец-то, земельку свою в собственное пользование получили. Им бы хоть мыслью обогреться, уж не говорю об урожае. А вы им снова барщину грозите ввести…

— Дура баба, тришкин кафтан, что ты смыслишь в коммунистическом устройстве. Ишь какое словцо, чертовка, ввернула… Это же о тебе забота, чтоб тебе легче было… Так ты и в поле, и в доме, и с детьми, и со скотиной. Как вертушка вертишься, а у нас будет как у Михея-лавочника. Один — в поле, другой — со скотиной, третий — на сенокосе, четвертый — с детьми… Разделение труда! Наука! И все равны, никаких собственников-лавочников. Понятно?!

— Нет у тебя, Тимоха, сердца, одна башка… Умничать умничает, а чувствовать ей не дано, — махнула на него Татьяна. — Вот еще Мишка Михеев, такой же баламут, детям стихи о коммуне читает собственного изготовления… Смех и грех, мужики!..

— Ты это брось, тришкин кафтан, слышишь? Брось, Татьяна. Не губи общечеловеческую идею. А Мишка — молодец, по неверам стихом вдарил, знай наших! Егорушка, ты займись своей жонкой. Ее голос с твоим соединен, поэтому и ущерб идее может быть немалый…

Тимоха отодвинул чашку, забыв о чае, и принялся вновь, уже в который раз, распределять каждому задания.

Так начиналась их первая, после возвращения, зима в Лышегорье, зима во всем нелегкая, как и вся их жизнь, словно открытая ими теперь заново, во всем своем неласковом, многострадальном обличье…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Довольно странная вещь — зимние долгие сны, они как-то всегда бывают вне возраста. В детстве непременно ты в них — взрослый. А взрослому, особенно к старости, постоянно снится детство. Но мне вроде бы до старости срок да срок, а вот в снах частенько вижу детство, тихие лышегорские леса с густым июльским холодком в старых затемненных ельниках. И так хорошо, так сладко бывает на душе…

И думаю: «Отчего бы это вдруг? Будто и впрямь все со мной наяву происходит…» И доводы возникают всякие… Ныне ведь московские зимы, да только ли московские, больно переменчивы. То морозно-суровые, то совсем промозглые, а то и месяцами утомительно кислые, парные. Вода, слякоть под ногами, так что ни крепкого здоровья, ни зимних радостей, лишь надоедливые болезни, простуды да непроходящие насморки. И тело при такой жизни томится в по-зимнему утепленных постелях, исходит тоской по летней сухости, мается, тревожится в неспокойных снах.

Вот и случается, что в крещенскую морозную ночь неожиданно обожжет грудь знойный ветер, слетевший с прогретого хлебного поля, разом затрепещет все внутри, и уже грезится, будто бы сижу я разомлевший у самой воды на берегу Мезени. Благостно все кругом, и даже этот горячий ветер, ужаливший мимоходом и полетевший вьюнами дальше по темной глади. И вот уж зыбкая волна ударила в ноги, протяжно застонала металлическим, гулким звуком в тысячах небыстрых струй и медленно скатилась, пронзительно шелестя, как пожухлая осиновая листва в сентябрьский вечер.

Или еще бывает, кинет нежданно-негаданно в ливневую грозу, да такую трескучую с ослепительно белыми молниями. А после трескотни ливень встанет хлесткой густой стеной, так что пальцем не проткнешь, и вот сечет, и вот полосует нещадно, катит как из ведра за ворот рубахи… А мне хоть бы что! Глупо млею, смеюсь и так уж рад ему!..

Во сне взмокну весь, оторопело проснусь среди ночи и думаю: «Да что же это со мной происходит?! Откуда такое наваждение?..» Да еще сердце так и срывается от нахлынувшего волнения. Опять припомню в подробностях только что виденное, и душа затоскует, запечалится, и такое томление-предчувствие падет на сердце, будто жить мне осталось лишь миг краткий, не далее как до ближайшей осени. Так в маете пролежу до рассвета, мучительно обдумывая, как бы слетать туда, в детство, как бы успеть увидеть, может, последний раз собственными глазами незабываемо родную землю и по-сыновьи припасть к ней — припасть к весеннему, непрогретому лугу и, замерев, отойти, остынуть чуть-чуть разомлевшей душой.

И потихоньку теплея от мысли этой, обнадеживаю себя. Наступит весна, и уж ничто больше не удержит меня в Москве, ничто! Полечу-ка я туда, на Мезень… Но даже современные скорости не сократили желанные расстояния, не сделали их ближе, короче. Годы проходят в благих намерениях и затянувшихся ожиданиях, а дороги на Север так и не выпадает.

Казалось, не так уж и давно, перед самой Великой Отечественной, было у нас большое семейство. Близких, если взять двоюродных, возможно, набралось бы сотни две. А добрую-то треть Лышегорья наверняка составляли наши — Кузьмины, Лешуковы да Поташовы. Но война, за очень редким исключением, повыбила наших отцов и старших братьев. А старики и старухи состарились и где-то еще в конце сороковых — начале пятидесятых вымерли один за другим, особо не обременяя родню заботами о себе. Ну а младшие, к которым относился и я, как только подросли, хлынули из деревни прочь, словно бунтари, отвергнувшие многовековое братство лышегорского рода, его доброе, жизненное правило — где родился, там и пригодился. Счастье свое, в отличие от отцов и дедов, мы поехали искать на чужой стороне, в стольных городах, с юношеской легкостью и бесшабашностью оставив обжитую родительскую землю… Хотя одни ли мы так беззаботно оставили родную землю? За эти годы ушли, особенно из северорусских деревень и деревень русской равнины, многие миллионы людей. Ушли-то, по моему разумению, те, кому надлежало деревенскую жизнь держать на своих плечах…

Но опять же, если шире мыслью окинуть, разве города, в которые мы пришли, могли прожить без нас? Разве они могли достичь такого могущества без нас, не укрепленные нашим умом, духом, наконец, нашей кровью?

Однако меня беспокоит другое.

Вот уже много лет живя в этом огромном, разноязыком городе, неудержимо несущемся в свое лучшее будущее, живя среди друзей, товарищей, теперь и появившихся родственников, я все-таки никогда не испытывал здесь щемяще сладкого чувства кровного родства, которое соединяло меня с односельчанами в Лышегорье.

Когда я думаю об этом, то каждый раз невольно приходит одна и та же навязчивая мысль: при всей нынешней задушевности моих отношений, при всей их открытости и незащищенности жизнь будто ушла внутрь меня.

И так живу не я один.

Отчего же это с нами, бывшими деревенскими, происходит? Отчего каждый стремится отыскать покой, душевное равновесие не среди людей, на миру, как это прежде случалось в деревне, а больше внутри себя, своего запертого на сверхсекретные замки дома, строго подчиняя разуму сердечные порывы, нередко доводя их почти до автоматизма в самых чувственных, казалось бы, неподвластных настойчивой воле проявлениях?

Поразительно, но иногда мне кажется, что даже доверчивость, доброта, отзывчивость, даже нежность в городе больше плод развитого, утонченного ума, нежели благоприобретенные душевные добродетели.

А в детстве среди многолюдной деревенской родни все было по-иному — проще, теплее, сердечнее. Хотя бывало и голодно, и холодно, и просто тяжко среди бесконечных житейских невзгод. Но все же жилось там легче, отношения были потребнее и естественнее. Душа не столь была ограничена в своих проявлениях… И теперь еще, рассыпавшись по всей стране, мы по-прежнему силу берем от них, наших родителей, от родной земли, покинутой нами, и несем дальше извечную, противоречивую, но страстную, безумную в своей неистовости мысль о человеческом счастье. Этим они приметили нас в лице, душе, характере…

Однако способны ли мы передать детям то, что питало наш род много веков, да и возможно ли передать соль и сладость родной земли, взрастившей нас, передать сон, растворяющееся в дымке видение. Ведь в городе мы, как семя лесное на голом пепелище, много тратим физических и душевных сил на то, чтобы выстоять на переменчиво буйных ветрах человеческих прихотей, страстей, непомерных желаний. И в борьбе этой, несомненно, дробим намытые в устойчивом нравственном постоянстве крестьянских семей дорогие, редкие жемчужины духа народного и раньше назначенного срока обессиливаем душой и телом.

Но как же устоять на всесильном суховее двадцатого века, как сохранить духовное наследие родной земли и направить его в людской океан, обогатив Отечество, а возможно, в чем-то духовно возвысив и весь род человеческий…

Может, все это происходит лишь с нами, утешаю я себя, это заботы наши, горожан в первом поколении. Далее же, у детей наших, вновь начнется духовное восполнение, накопление, вернется к ним широта и щедрость душевная. Нам же, мучительно переживая утраты, надлежит смириться с тем, что есть, смириться ради будущего детей. Ведь для них и для всех последующих поколений город уже будет домом навсегда. А обжить его без потерь — нравственных, духовных — вряд ли можно. В том, наверное, и смысл жизни на земле, что все возвращается на круги своя. Прадеды наши, создавая Отечество, покидали свои младые грады — Новгород, Великий Устюг, Углич, Псков, Москву… А мы как бы возвращаемся к истокам, возвращаемся в их города, которые неумолимо и настойчиво «всасывают» нас в себя, чтобы дать новую жизнь России. Переселенцам же самой судьбой завещано мириться с утраченным…

Но вернется ли полной чашей могучий дух отцов и дедов, сохранят ли его дети наши, преумножат ли?.. Вот что хочется неотступно постичь, понять и где-то в глубине души успокоить себя теплой надеждой, оценить и принять всем сердцем, что сила духа нашего неизбывна.

Это всецело занимает меня, тревожит и не дает покоя долгими, капризными московскими зимами… Но все же невольно возвращаюсь я к мысли давно облюбованной: наверное, чтобы постичь грядущую жизнь духа народного, надо прежде постичь себя, родную землю, ее нелегкую судьбу, посильно охватив умом, сердцем все, что скрыто от глаз наших в прошлом и настоящем. И тогда, должно быть, неотвратимо предстанет перед взором — и мучительное, и счастливое, и вечное, и смертное, навсегда уходящее в тихой, неспешной смене зим и весен.

Но предстанет ли? А может, в том и есть секрет генной памяти. Ей надлежит хранить тайны наших чувств, рождающих неутомимую духовную ностальгию по прошлому. И разуму не под силу обороть ее, осилить, подчинить естественному ходу жизни. Но так ли это? Может, тайна ностальгии в чем-то другом, еще совсем не постигнутом. А может, правит всем власть давних душевных привязанностей, память крови, неодолимо, неотступно воскрешающая далекое прошлое, ставшее умилительно дорогим. Так ли это? Так ли?..

И все же, когда началась для меня эта смена зим и весен, где тот порог, тот перводень, от которого память моя хранит тепло и боль жизни?..

И припомнилось, был тот перводень трагическим, последним в жизни моего отца. Совсем больной, он сидел у окна и долго смотрел на холодный февральский закат, пока солнце не расплющилось о высокий, пронизанный ветрами угор за речкой и не угасло совсем в полярной ночи. Сидел печальный, весь погруженный в себя… А утром его уже не было в живых. И ранним вечером, в нависших февральских сумерках, шли мы с матерью за санями-розвальнями, в которых лежал гроб с телом отца, шли к тому же угору за речкой, на который он столь долго и пристально смотрел… И опять стыл закат, и опять в холодных отблесках угасало солнце.

У речки лошадь остановили. Подошли мужики, подняли гроб на плечи и, неуклюже приседая в глубоких сугробах, по узкой тропинке, выстроившись вдоль гроба по одному, понесли его к другому берегу осторожным, неспешным шагом, на ощупь. Положили гроб прямо с плеч в мелкую обледенелую могилу, вырубленную топорами. Большую глубину трудно было взять, земля той зимой была как камень. Так под вершком заледенелых комьев отцу предстояло лежать до весны…

Но в ту печальную минуту, когда комья гулко били о гроб, я не плакал, видно, еще не совсем понимал, что свершилось в моей жизни, моей судьбе, и не понимал, что горе надо выплакать, чтобы облегчить душу. Этот день ждал меня еще впереди. И пришел он скоро, через каких-нибудь четыре года, и остался в памяти во всех отягощающих сердце подробностях.

В тот несчастный день с самого утра я ушел с ребятами в лес. Стояло последнее августовское тепло, время грибное и ягодное. Из сосновых боров добра несли полные лукошки, корзинки и туески — в нелегкую военную пору лес кормил всю деревню — и своих, и эвакуированных…

Я любил ходить по грибы и ягоды, лес никогда не тяготил меня. А тут будто напасть какая случилась. Тянет домой, да и только. И ягод-то совсем не вижу, чаще всего мимо пальцев они попадают. Измаялся весь. Что-то неспокойное, неясно тревожное, предчувствие чего-то ужасного томило мне душу… «Пойдемте, ребята, я не могу, домой надо», — взмолился я наконец. «Брось ты, — ответили они, — времени до вечера еще сколько, собирай, не ленись…» А предчувствие не покидало, все с той же болью изматывающе ныло внутри, не давая покоя. И я решил больше не мучиться, оставив их, один пошел домой, вернее, тут же с места побежал во весь опор как угорелый через лесную чащу к дороге. Когда дыхание обрывалось и колики больно вонзались в живот, переходил на шаг, а как только резь опадала, опять бежал…

Но не успел.

Егор Кузьмич лежал на животе, перегородив вход в комнату из сенцев. В доме никого не было. Я потормошил его. Он не откликнулся. Потормошил еще, ни звука. Осторожно повернул его на спину и обмер, увидев безжизненно застывшие глаза.

Я очумело закричал, суматошно забился всем телом и бросился прочь от него. Выскочил из дому, завертелся как юла, не зная, куда бежать, и почему-то вдруг через поле махнул к ручью. Там упал в кусты, всем телом вдавившись в рыхлую землю, и безудержно плакал, кричал и бил, не чувствуя боли, сжатыми кулаками по пахучим стеблям крапивы. В голове шумело, и языки пламени жгли до предела воспаленный мозг…

На меня случайно наткнулась Мария Кузьминична, младшая сестра Егора Кузьмича, когда я уж совсем обессилел от слез. Она взяла меня на руки и, ни о чем не спрашивая, пошла домой.

Егор Кузьмич был занесен уже в комнату и лежал на сдвинутых лавках. Вокруг него собрались родственники во главе с мамой, и все ждали фельдшерицу. Она скоро появилась, бегло осмотрела, осторожно прикасаясь тонкими аккуратными пальчиками к телу Егора Кузьмича, и сочувственно объявила:

— Видно, сердце сдало…

Может, правду сказала, а может… словом, кто его знает. Осмотр она делала внешний, а что там внутри совершилось, могла лишь предположить… Но и за то немногое, что она сказала, ей были признательны… Все-таки хоть какая-то, но ясность.

Я к тому времени чуть-чуть отошел, и Мария Кузьминична послала меня разыскать Афанасия Степановича и передать ему, чтобы он попросил у председателя лошадь, да срочно, не откладывая до утра, поехал за Селивёрстом Павловичем. Я побежал на конюшню, где работал Афанасий Степанович, передал ему все и договорился, что он возьмет меня с собой, объяснив в слезах, что дома я не могу оставаться. «Тяжело мне, Афанасий Степанович». — «Чай, так, проси матку, поедем», — согласился он.

И в тот же вечер, поздно уже, поехали мы на мельницу за Селивёрстом Павловичем. Он работал мельником и в Лышегорье приходил редко. Дорога была неближняя, невеселая, молчаливая. Афанасий Степанович гнал лошадь и грустно, в такт визгливому поскрипыванию колес, посвистывал, но свист получался жалобно-тоскливый, как плач. А притомившись посвистывать, что-то невнятно бормотал про себя, так, что разобрать можно было только одну фразу: «Чай, как жить-то без него будем?! У кого защиты, чай, искать будем, ах, жизнь-матица…»

Я, молча, не вступая в разговор, слушал его заунывные причитания, его печальные, тревожные слова, оплакивавшие смерть Егора Кузьмича, и сердце мое сжималось от несусветной тоски.

«Что же такое смерть? — думал я. — Почему так неожиданно она лишает нас самых близких, самых дорогих людей?.. Смерть — это исчезновение… Значит, исчезнет еще и Афанасий Степанович, и Селивёрст Павлович, и мама, и сам я когда-нибудь тоже исчезну… Тогда зачем мы все приходим на эту землю, если каждому из нас надо исчезнуть? Зачем живем? Чтобы в один странный день, о котором мы ничего не знаем и не ведаем, уйти в могилу, стать прахом… Кануть… И все… Как это страшно… Почему так устроен этот мир?»

Дедушки Егора нет, он исчез. Это слово «нет» никак не умещалось в моем сознании. На память пришло сегодняшнее утро. Мы с дедушкой пили чай. Он сказал мне, что через две недели, первого сентября, пойдет со мной в школу. Сам отведет меня в первый класс. Он уже говорил с моей будущей учительницей Евстольей Георгиевной. Она попросила его побыть на первом уроке и рассказать ребятам, как сражается с фашистами Красная Армия…

А теперь уже нет его в живых, он не придет ко мне в класс… Как много мне предстоит еще пережить без него… Он мог бы быть со мной рядом, но его не будет, не будет и не будет… Внутри меня холодело, бил озноб. Я свернулся калачиком, стараясь зарыться в сено.

— Ты что, Юрья, озяб? — обернулся ко мне Афанасий Степанович.

— Да тэ-тэ-аак, — а у самого зуб на зуб не попадал.

— Эй, помощничек, чай…

Афанасий Степанович придержал лошадь, бойко соскочил с дрог, суетливо укрыл меня попоной, подоткнув ее по краям, чтобы не поддувал ветер, и мы снова тронулись в путь… Мне стало теплее, озноб прошел, а мысли по-прежнему вертелись вокруг смерти, ее непоправимого, беспощадного выбора.

— Как Селивёрсту скажем, как преподнесем? Весть-то больно страшная… Эх, Юрья, жить бы Егорушке да жить, а он вот что удумал, вон как решил…

Афанасий Степанович говорил и говорил, будто тоже про себя хотел понять тайный смысл неожиданного исчезновения Егора Кузьмича.

— Глянь, как разлучила их смерть-всесильница, — вздохнул тяжело Афанасий Степанович, и голос его плаксиво задрожал в волнении, — теперь когда души их соединятся… И где там они соединятся, ведомо ли нам, чай, там, должно быть, и не по-земному происходит душевное единение… Да и происходит ли, может, чай, утеху мы тут себе придумали… Утеху… А человеку живому все в успокоение…

Я молча слушал его и думал, как же быстро пролетел век дедушки Егора. На душе было тоскливо, муторно. Густеющие сумерки вдруг показались тяжелой, мрачной крышей, которая неумолимо опускалась на меня сверху, а с двух сторон вдоль дороги еще ближе придвинулся непроглядный, темный лес, и дроги наши будто въезжали в этот низкий коридор тьмы. Стало совсем жутко, и внутри словно что-то оборвалось от страха, я натянул попону выше головы, и наступило забытье… Сколько оно длилось, не знаю, когда сквозь тяжесть сна пробился сдавленный голос Афанасия Степановича:

— Поди, уснул в тепле-то…

— Так, чуть забылся, — пробормотал я.

— Глянь, уж, чай, подъезжаем. А я вот, Юрья, все думаю о Егорушке и Селивёрсте, все думаю, и мысль меня не покидает: что-то такое, может, даже неведомое нам, связывало их.

— Почему же неведомое, они были как братья родные…

— Нет, Юрья, между родными братьями так не бывает, у них все было глубже, теплее, сердечнее, чай, даже родство душ для них, пожалуй, маловато. — Афанасий Степанович закашлял глухо, отрывисто, болезнь, видно, крепко еще сидела внутри его. А отдышавшись и придя совсем в себя, добавил: — Хотя нельзя сказать, что жизнь им выпала равная, всегда они были рядом, а Селивёрсту всегда было потяжелее…

Прошло двадцать три года, как вернулись с гражданской войны Селивёрст Павлович и Егор Кузьмич, а теперь уже четвертый год, как шла Великая Отечественная, на фронтах которой они не воевали — возраст не позволял.

Двадцать три года — срок большой. Они оба многое пережили. Егор Кузьмич давно похоронил свою Татьяну, и Селивёрст Павлович еще раз овдовел. Женился он где-то вскорости после возвращения, в году, может, двадцать третьем или четвертом, на лышегорке Иринье Васильевне, свояченице Егора Кузьмича, женщине тихой, заботливой и уступчивой. Бог не наделил ее красотой яркой, броской, как Лиду, но в лице Ириньи Васильевны была та мягкая доброта, что всегда оставляет впечатление особой, милой привлекательности.

Но пожили они недолго, возможно, лет семь-восемь. Судьба и тут не пощадила Селивёрста Павловича. Занемогла Иринья Васильевна, рези тяжкие в животе пошли, помаялась дня два да и отошла в страшных муках. Детей после себя не оставила.

А овдовев вновь, в скорой смерти второй жены Селивёрст Павлович увидел предзнаменование судьбы собственной и уж жил один, заботясь сначала о детях, а потом и о нас — внуках Егора Кузьмича. В семье друга он обрел душевное родство и отцовскую утеху в старости…

— Юрья, ты, чай, гляди, волю слезам не давай сразу. Чай, надо аккуратно. Понимаешь?

— Понимаю. — Я сглотнул слезы и всхлипнул.

— Аккуратно, чай, у него тоже сердце, как бы еще одну смерть не посеять.

— Хорошо, Афанасий Степанович.

— Вон у Егорушки сердца на всех не хватило, заездили.

Егора Кузьмича уважали в Лышегорье, а родня его просто любила. Он умел обласкать, помочь всем, на всех у него хватало сил. Особенно в конце сорок первого года, когда шли сплошные «извещения о пропаже без вести», бабы, получив казенную бумагу, прямым ходом шли к нему, как к человеку в прошлом военному, за разъяснением смысла этих слов, страшных и не совсем понятных.

«Все же не умер, раз пропал, жив, стало быть?!» — упавшим голосом, с тихой озабоченностью выспрашивали они. И он, смягчая фронтовые обстоятельства, сеял добрые семена безутешных надежд. Многие из тех вдов уверовали и долгие годы терпеливо ждали «живые пропажи», храня верность и глубокую человеческую привязанность к мужьям своим… Но прошли десятки лет после войны, они так и не вернулись…

Теперь с кончиной Егора Кузьмича лышегорцы как бы разом осиротели. А мы — мама и я с младшим братом — осиротели второй раз.

Егор Кузьмич, как только узнал о смерти нашего отца, проехал сотни километров, чтобы забрать нас к себе, с трудом пробившись на оленях сквозь февральскую пургу и бездорожье. Он завернул нас с братом, совсем маленьких, трех-четырехлетних, в малицы, как катышки, и повез в Лышегорье, в свой дом, где уж несколько лет жил один — дети разъехались, вышли замуж, ушли на заработки, уехали в соседние деревни…

Эти годы он был для нас роднее отца. И как-то так повелось, что со мной он рано, возможно лет с пяти, начал разговаривать как со взрослым — старшим в нашей осиротевшей семье, приучая вести дело в доме. Часто брал с собой в поле, в лес, на пожни.

И как ровне своей, как взрослому, рассказывал о жизни, о странствиях по белу свету с Селивёрстом Павловичем, о войнах, в которых они участвовали, и о той, что шла далеко от нас. И за все, что там происходило, он болел сердцем. Развернув старую карту, «еще царскую», как говорил он, и расстелив прямо на полу, мы вместе с ним (часто к нам присоединялся Тимоха, или Афанасий Степанович, или Селивёрст Павлович, если он был в селе) ползали на корточках вокруг, отыскивая то Ельню, то Новгород, то Петербург — Ленинград, то Царицын — Сталинград, то деревню Прохоровку, которой на карте даже и не было.

Егор Кузьмич обрисовывал обстановку и высказывал, как старый штабист, разные предположения, как дело на фронтах дальше пойдет. Иногда Селивёрст Павлович поправлял его, и тогда обсуждение принимало острый характер. Все вставали и ходили нервно по кругу возле карты…

Но спор заканчивался мирно, с долгим чаепитием и уже спокойным разговором о делах деревенских. Егор Кузьмич усаживал меня за стол рядом с собой и говорил, как мне казалось, не ограничивая себя ни в чем, иногда спрашивал и меня: что я знаю или что думаю по тому или иному поводу… Именно с ним я совсем рано почувствовал себя самостоятельным и многое воспринимал как взрослый, с той же тревожащей душу заботой…

Уж глубокой ночью мы постучали в дверь мельницы. Открыл Селивёрст Павлович, немало удивленный столь поздним приездом.

— Вы что? Куда путь держите в такой час, иль как? — обеспокоенно выспрашивал он, поглядывая в темноту, и, видно, желал понять, на чем мы приехали и нет ли с нами еще кого.

— Да не проездом, нарочные к тебе, — глухо ответил Афанасий Степанович, — пошли в дом, лошадь я привязал и травы свежей бросил, пошли, чай, малец подзастыл.

— Ты-то, Юрья, зачем в ночь поехал? Дома не сидится?

— Дома страшно, — не удержался я, несмотря на наказ Афанасия Степановича.

— Страшно? Чего вдруг?! — и встревоженно посмотрел на нас.

— Нет больше, чай, Селивёрст, нашего Егора Кузьмича, с тем к тебе и приехали, — выдавил, тяжело переводя дыхание, Афанасий Степанович.

Я захлебнулся от слез, душивших меня, заплакал навзрыд.

— Ты чего, Юрья, в слезах весь? — недоуменно спросил Селивёрст Павлович, поскольку сама мысль о смерти Егора Кузьмича была для него еще совершенно непостижимой.

— Умер наш Егорушка, — плаксиво сказал Афанасий Степанович, — сегодня вечером умер. Шел, упал — и был готов, как осенний лист ветром сдунуло. Сердце перетрудилось, больно заботливое было, горячее до людских забот. Вот какое, чай, горе…

Селивёрст Павлович ойкнул надломленно и, отяжелевший, грузно осел на лавку возле стола. Долго молчал, стиснув голову руками и словно забыв про нас. Потом, тоже молча, накрыл стол, поставил кой-какую еду, чай горячий достал из топленной печки и предложил нам перекусить. А сам ушел из избы, на плотину…

— Пусть волю даст слезам, — тихо сказал Афанасий Степанович, — чай, теперь он — полная сирота. Ближе и дороже человека не было у него на этом свете. Эх, Егорушка-Егорушка, чтоб тебе еще пожить-то с нами, — сокрушаясь, качал головой.

Согревшись чаем, я совсем расслабился и тут же, за столом, уснул. Разбудил меня Селивёрст Павлович.

— Поедем, Юрья, поспешать надо. Какую же ты страшную весть мне привез… Вот и оставил нас с тобой Егор Кузьмич, оставил сиротами, как жить-то без него будем… — Он сдавленно сглотнул слезы. — Жить, а надо ли?..

— Ты не дури, Селивёрст, и Юрье зачем это говорить, чай, ему тоже нелегко… А жить всем надо. Егорушка эдакий, чай, жизнелюб был… Жить надо, чай, — сказал твердо Афанасий Степанович, направляясь к выходу.

Только-только забрезжил рассвет, на дороге было совсем сумеречно, а в лесу так и просто темно. Селивёрст Павлович молчал, и мы с Афанасием Степановичем его не тревожили. Так и ехали молча.

Мне было зябко, Селивёрст Павлович, словно почувствовав, что меня знобит, протянул руки и посадил к себе на колени, крепко прижав к груди. От него дохнуло теплом. Оно обдало, окутало меня мягкой пеленой, согрело, и я уснул, убаюканный ездой.

Но спал, видно, недолго.

И даже сразу не понял, отчего вдруг проснулся. Мне по-прежнему было тепло и уютно, кругом стояла ночная, непроглядная мгла. Афанасий Степанович молчал, сдавленно причмокивая и раскачиваясь всем телом… Молчал и Селивёрст Павлович. Грудь его тяжело вздымалась и опадала, то отталкивая, то привлекая меня к себе. И в короткий миг, когда я всем телом припадал к нему, на голову мне падали теплые увесистые капли, глухо дробясь о макушку…

Селивёрст Павлович тихо, беззвучно плакал.

Мне стало страшно. Я плотнее прижался к груди его. И горько-беззлобная обида опять сжала мне горло горючими слезами. В потоке их я вновь уснул, и Селивёрст Павлович, как сказала мама, внес меня в дом спящим и уложил в постель…

Пока мы ездили на мельницу, Егора Кузьмича вымыли, одели в чистую рубаху и положили на лавку в передний угол, накрыв все тело до лица белой простыней. А на лице его, как у живого, так и остался тихий, мирской покой, возвышенный и ровный, будто медленно текущий свет февральской луны.

Днем Селивёрст Павлович, Афанасий Степанович и Тимоха пилили доски, сколачивали гроб — просторный и глубокий, в две с половиной доски, срубили могильный граненый столб, гладковытесанный, наверху с крышей в два ската, накрыв их желобком с головкой конька и глазами, полными светлой печали.

К сумеркам все было готово, мужики внесли гроб в комнату и поставили на лавку, положили в него усопшего.

Наступила последняя земная ночь Егора Кузьмича. Была она удушливая и долгая. Я несколько раз просыпался. На подоконнике за гробом меркла слабым огнем керосиновая лампа, освещая лицо Селивёрста Павловича. А он сидел у самого изголовья Егора Кузьмича, не отрываясь смотрел на него и тихо плакал. Мне хотелось подойти к нему и побыть с ним рядом возле дедушки Егора, но я не решался… Только уж перед рассветом я выскользнул из-под одеяла и на цыпочках, босой, подошел к Селивёрсту Павловичу и замер у него за спиной. Он словно почувствовал и обернулся, привлек к себе, обнял, усадил на колени. «Эх, горе, горе наше неласковое, сироты мы, Юрья, сироты, — шептал он сквозь слезы, — как жить-то без него будем, не думаешь?..» Так мы и просидели с ним до восхода солнца, каждый по-своему оплакивая безвременную кончину Егора Кузьмича. И с ночи этой стали ближе друг другу и роднее.

На кладбище Селивёрст Павлович последним поцеловал трижды Егора Кузьмича в последний раз, заколотил крышку гроба и плакал вместе со всеми, не отворачиваясь и не стыдясь слез своих.

До глубокой осени по воскресеньям он приходил с мельницы навещать нас. Мы отправлялись с ним на кладбище и подолгу молча сидели на лавочке возле могилы дедушки. Иногда с нами ходили Афанасий Степанович или Тимоха, иногда мама, иногда все вместе, но чаще мы ходили с Селивёрстом Павловичем вдвоем…

Лышегорское кладбище было чистое, лесное и давнишнее. Не один век пролетел над ним. Говорят, заложили его еще новгородцы-ушкуйники. Они шли тут светлым летом веков шесть-семь назад, отыскивая дорогу в Сибирь. И на высоком берегу Мезени, перед переправой с левого берега на правый, по установившемуся обычаю отдыхали. Здесь и товарищей своих хоронили, погибших в пути от болезней или в схватке с белоглазой чудью, племенем сильным, могущественным, желавшим отвадить новгородцев ходить в эти места…

И раньше, чем появилось наше Лышегорье и стало родным местом для русских, в земле этой уже почили сотни новгородцев. Могилы их никто не огораживал, а частенько и креста не ставили, чтоб, как и на миру, души людей могли легко слетаться.

А рядом с ними в более поздние века появились могилы и других пришлых людей — иностранных торговцев — норвежцев, англичан, шведов, финнов, датчан, французов и даже испанцев. Но их могилы выделялись среди прочих — на каждой непременно лежал камень с выбитыми длинными, пространными надписями, сообщающими, кто тут, из каких земель пришел, по какому делу и по какой оказии не добрался до родного дома… Иностранный торговый люд издавна летом наезжал на торгово-меновую ярмарку в Лампожню (а ярмарка эта была годами старше знаменитой холмогорской), а после ярмарки поднимался вверх по Мезени, подолгу жил в деревнях, сбывая свой товар подороже и скупая у жителей всякую всячину подешевле. Нередко с торговцами хворь случалась, и последний приют находили они в чужой несогретой земле.

Так и повелось в Лышегорье могилы рыть на высоком кряжу, на бору, под густыми кронами сосен, и не отделять друг от друга дощатником, что своих людей, что пришлых… Лишь песчаные холмики и белостволые тесаные кресты, да и те чаще без надписей, были разбросаны по всему бору в хаотическом беспорядке. Свои и так знали, кто где лежит, хоронили обычно всей деревней, а чужому чего объяснять — имя ему ведь ничего не скажет. Все мы дети человеческие — дети не только живущих, но и умерших, безымянных, прошедших до нас в сотнях поколений.

Так и на нашем кладбище. Пока живы были близкие, смотрели за могилами отцов, братьев, дедов, матерей, сестер, бабушек. А проходила жизнь, и со смертью близких, в сменявшихся от века к веку поколениях, как в океанских волнах, терялись на бору холмики и опадали в забвении могилы, соединившись с могучей жизнью природы…

Егор Кузьмич был похоронен на самой опушке, возле молоденьких, тонкостволых сосенок. Место было просторное, ничем не затемненное. Мы приходили обычно на его могилу ближе к вечеру. Сентябрьское потускневшее солнце мягко припекало нам в спину. Селивёрст Павлович понуро смотрел в одну точку, и нескончаемо длилось печальное молчание. В небе проносились стаи птиц, собиравшихся в далекие края. Тихий говор соснового леса прерывался прощальным, пронзительным криком птичьих вожаков, сзывавших собратьев в нелегкую дорогу, — у осени прорезался зрелый голос.

В такие минуты мне хотелось спросить у Селивёрста Павловича: что такое смерть и почему она столь внезапна?.. А еще более меня угнетало: почему люди должны умирать, кто завел такой порядок и кто назначает день смерти?.. И почему все непременно должно иметь окончание, исчезновение, уничтожение?

Но поскольку Селивёрст Павлович обыкновенно молчал, то и мне было неловко тревожить его вопросами. Я откладывал их на будущее, для другого подходящего случая. А посидев, он брал лопату, подправлял осыпавшийся с могильной горки песок, а я обкладывал бока мелкой галькой, чтобы не размыло их долгими осенними дождями. Селивёрст Павлович, подкинув на осевшую у столба прогалину свежей земли, чуть-чуть прихлопывал ее сверху. Делал все неторопливо, ровно врезал острие и легко закидывал на самую горку несколько лопат чистого, непросохшего песка. Комочки застревали на камушках, образуя маленькие бугорки. Я старательно разглаживал их ладонями. И бока могилы получались гладкие и крутые, как у яйца.

Дерном могилы у нас не выкладывают. Живут они под белой песчаной насыпью, легко вбирая влагу, прибранные и ухоженные…

Потом я собирал возле могилы сосновые шишки, чтоб молодое семя не попало на свежую землю и не пошло в рост, складывал их в сторонке, на безветренном месте. И разводил костер. Шишки горели весело, с запальчивой трескотней и наполняли воздух смоляным, пряным запахом.

Перед уходом Селивёрст Павлович разбрасывал на могиле и вокруг нее несколько горстей ячменя, припасенного им на этот случай, приговаривая:

— Не скучай, Егорушка, птичек слушай, пусть они тебе песни свои поют…

И чудно́ было смотреть на него, как он широко раскидывал зерна и каждый раз повторял одни и те же слова… Словно и всерьез верил, что Егор Кузьмич услышит песню птиц.

С кладбища мы возвращались окраиной, через поля, любимой тропкой Егора Кузьмича. Он редко ходил через село, по главной улице, все больше полем, лесом, тропой, мимо овинов, где птичий гомон стоит круглый год.

К нашему возвращению мама накрывала стол, ставила рюмки — Егору Кузьмичу, Селивёрсту Павловичу, Афанасию Степановичу и себе. Стол с шаньгами, грибами, ягодами даже по тем, военным, временам получался и сладким, и вкусным… Но застолье выходило грустное.

Селивёрст Павлович вспоминал разные смешные оказии из жизни Егора Кузьмича, прошедшую жизнь, людей, иногда совсем незнакомых. Только мама да Селивёрст Павлович знали и чтили их. Однако были и такие, которых и мама не знала, но все же согласно кивала головой, чтобы расспросами не прерывать рассказ Селивёрста Павловича…

Он вспоминал, какие это были люди в забаве, работе, застолье. Говорил тепло, словно часть его собственной жизни была в каждом из них:

— Жизнь так устроена — хорошее помним со злом наравне. — И, обращаясь к Афанасию Степановичу, прибавлял: — А зря. Несправедливо!

Афанасий Степанович с ним соглашался, но всегда сдержанно, словно в душе считал, что зло тоже надо помнить, забывчивая память может и подвести, глядишь, одно зло легко сменит другое… У каждого из них свое было на уме…

Я не уходил из-за стола и сидел вместе с ними часами, испытывая удовольствие от того, как они неторопливо, несуетно обменивались словами. И разговор выходил сердечный, добрый, хоть и чаще печальный.

Где-то в середине его Селивёрст Павлович говорил маме:

— Ну, Аннушка, помянем-ка Егора Кузьмича…

Мягким, грудным голосом она запевала «Меж крутых бережков Волга-речка текла, а по ней, по волнам, легка лодка плыла…»

Селивёрст Павлович слушал ее и ждал, когда она доведет куплет до конца, и откликался вполголоса повторной строкой, но откликался настолько звонко и выразительно, с таким обилием полузвучащих оттенков, что песня зримо оживала в ярких, живописных картинах: берег Волги, молодец удалой, красный терем, в нем — красотка, жена воеводы лихого…

Пел Селивёрст Павлович вольно, широко, и только в конце, когда воевода отыскал полюбовника жены своей и сошлись они в смертной схватке, голос Селивёрста Павловича тускнел. «Волга в волны свои молодца приняла, по реке, по волнам, шапка с кистью плыла…» — заканчивал он глуше, печальнее, будто рассказывал о собственной судьбе, столько было в его голосе понимания и участия.

Когда песня кончалась, все сидели в задумчивости, и Селивёрст Павлович всякий раз повторял:

— А вот уж, Аннушка, как батюшка твой певал, мы с тобой никогда не споем. Видно, души маловато, поменьше она у нас, что ли. Бывало, на «империалистической», сидим в окопах, холод, голод, душа ноет, лихомань такая, что хоть пулю в лоб пускай, все опостылело. А ребята скажут: «Ну, Егорушка, спасай души христианские!» Вот и запоет. Тихо, но голос звучит мягко, певуче, как свирель. И по окопу всем слыхать. Чаще других вот эту песню, и даром, что она грустная, а что-то такое происходило, отодвигался куда-то очевидный конец жизни, освежалась душа. Жить хотелось. Вот какое сердце было у Егорушки…

Но от песни и от слов Селивёрста Павловича застолье становилось еще горше, еще безысходнее. К горлу подкатывал неприятный комок, печаль песни жгла внутри. Я чувствовал, что им тоже грустно. Они еще долго сидели молча, прежде чем Афанасий Степанович поднимался и, смахнув слезу, шел на улицу, чтобы совсем успокоиться не на глазах у всех. Друзья Егора Кузьмича переживали смерть его вместе с нами, и было что-то возвышенно-торжественное в этой общей скорби…

А утром Селивёрст Павлович уходил на мельницу. Я провожал его.

Мы шли краем деревни, мимо овинов, тропкой, до ручья Кобыляка. И самый первый раз, когда я провожал его после похорон Егора Кузьмича, у ручья он поднял меня на руки, посмотрел в глаза и сказал:

— Расти и помни дедушку Егора.

Обнял и поцеловал, как своего, как родного внука. С того дня я всегда называл Селивёрста Павловича дедушкой, как Егора Кузьмича. И каждый раз, когда он уходил из Лышегорья на мельницу, провожал его до Кобыляка. А дальше, за ручей, он меня не пускал.

Заступив в воду, Селивёрст Павлович неторопливо и тщательно мыл сапоги перед дальней дорогой. Мне всегда казалось, что ему тоже хочется хоть чуточку растянуть наше прощание… Выйдя из воды, легко подкидывал меня высоко над головой, громко целовал в самую макушку и бережно ставил на землю.

Тут наступала самая трудная минута.

Он вброд переходил ручей, поднимался на крутой пригорок к старым соснам, стоявшим попарно по обеим сторонам дороги, и, прежде чем ступить на обочинную пешую тропу, останавливался и ждал, когда я поверну в село…

Я срывался с места и, стараясь заглушить слезы, летел во весь опор, не оборачиваясь, пока острая боль в груди не валила с ног. Тогда я оглядывался, но его уже не было на пригорке…

В душевных переживаниях и осень прошла. А перед тем как выпал снег, мы с Селивёрстом Павловичем решили обложить могилу Егора Кузьмича еловыми ветками, чтоб в зеленом теплом наряде ушла она зимовать свою первую зиму.

Селивёрст Павлович рубил лапистые пушистые ветки, а я таскал их и прикладывал на могильном холмике, стараясь ловчее накрыть одну на другую, чтобы лежали они ровно, плотно и не топорщились на зимних ветрах. Работали споро, но еле-еле управились к сумеркам.

Домой собрались уходить уж совсем в темноте. И только спустились с пригорка к деревне, Селивёрст Павлович хватился, что топор забыл возле могилы. Я, не мешкая, побежал обратно.

По узкой лесной тропинке влетел на горку к сосновому молодняку, за которым была могила Егора Кузьмича, и, пытаясь перевести дыхание, пошел шагом, отыскивая глазами тропинку, совсем неразличимую на черной земле. И так был этим занят, что глаза поднял почти у самой могилы.

Да так и застыл оторопело.

На лавочке нашей, скрестив руки на груди и скорбно сгорбившись, сидела незнакомая женщина, одетая не по времени легко — без пальто. Она медленно отвешивала низкие поклоны, так что белые распущенные волосы ее то и дело падали и волнами рассыпались по зеленым еловым веткам…

Я обмер в испуге, и сдавленный пронзительный крик невольно вырвался, эхом отдавшись в небе. Она неспешно повернулась в мою сторону, прикрывая лицо ладонью, но я, не ожидая слов, кубарем полетел вниз под гору, не чуя под собою ног. И так, не оглядываясь, бежал до самого дома…

Увидев меня испуганного, запыхавшегося, Селивёрст Павлович спросил:

— Ты чего, Юрья, как мышь дрожишь? Уж не зайцы ли гнали тебя? — и улыбнулся озорно. — А топор-то где?!

— Какие уж зайцы? — с трудом переведя дыхание, ответил я. — Там, у могилы дедушки Егора, женщина сидит…

— Эка невидаль, мало ли добрых людей чтит Егорушку, — Селивёрст Павлович осуждающе покачал головой. — Ты что же, не знаешь ее?

— Первый раз видел, и потом, такой холод, а она босая, раздетая — во всем белом.

— Она говорила с тобой?

— Я испугался, убежал…

Селивёрст Павлович долго и внимательно посмотрел на меня, словно размышлял — продолжать ли ему расспросы.

— И волосы, говоришь, белые, распущенные.

— Про волосы я ничего не говорил. Ты что, знаешь ее?

Он опять замолчал, словно и не слышал моего вопроса. А помолчав, совсем неожиданно для меня сказал:

— Знаю, сынок. Это же Лида.

— Та, что сгорела?

Он кивнул головой, соглашаясь.

— Так откуда я ее увидел бы, она мертвая.

— Но вот увидел же.

Тут в комнату вошла мама.

— Быстро ты, Юрья, обернулся. Топор-то принес?

— Принес, Аннушка, принес, — опередив меня, ответил Селивёрст Павлович.

— А чего стоишь такой потерянный и глаза вон на затылке? Со страху, что ли?! — и тоже шутливо улыбнулась, как Селивёрст Павлович минутой раньше. — Да и напугаться-то немудрено, люди болтают, будто бы в сумерках к могиле дедушки Лида приходит… Эко ведь тоже скажут, лишь бы страху нагнать… Все что-нибудь в утеху души придумывают, скучно людям жить без страхов… Душе людской всегда перед чем-нибудь трепетать надо…

— Почему болтают? Я ее только что видел, — нечаянно выпалил я. — Ну… не ее, а какую-то женщину видел.

— Где же ты видел ее? — удивилась она.

— Там, у могилы, и видел.

— Вот как, а с дедушкой Егором ты, случайно, не разговаривал? — она ласково привлекла меня к себе и стала снимать пальто. — Не ходи один, сынок, в темноте на кладбище. Это от страха тебе померещилось… Такое иногда случается.

— Да вот и дедушка Селивёрст говорит, что она там бывает. Как же могло померещиться?!

— Кто бывает?

— Ну, Лида!

— Да ты что, Селивёрст, никак всерьез с ребенком о таких вещах говоришь?

— А почему бы и не всерьез, — спокойно возразил Селивёрст Павлович.

— Тебе она всю жизнь мерещится, в бобылях вековечных ходишь, — вдруг заговорила мама запальчиво и несдержанно. Такой резкой, пожалуй, я ее не видел никогда. — Ради грез этих ты и на мельнице живешь… Но это забота твоя, если уж батюшка наш, покойничек, не смог тебя на разум повернуть, то нам это совсем не по уму. Только ведь, господи-беда, ребенка-то зачем тревожить, душу ему распалять грезами, видениями, страхами несусветными. Все с ним как со взрослым, не думаете, а он дитя еще…

Селивёрст Павлович все так же спокойно продолжал настаивать на своем, видно, желая вывести меня из оцепенения, но в голосе его зазвучали нотки вины, словно он пожалел, что разговор затеял при маме.

— Оставим, Аннушка. Вырастет Юрья и сам во всем разберется, — он тепло улыбнулся и мягко погладил меня по голове, — тогда и узнает, что таинственное — это не только дух…

— Селивёрст, ну хватит, хватит, сколько можно? Юра ничего не видел и ничего не слышал… И, господи-беда, поменьше бы этих загадок ты ему открывал. Кем он вырастет, ты знаешь? — Мама тяжело вздохнула.

— Знаю, но сегодня пусть будет по-твоему…

Согласился он примирительно и весело, украдкой подмигнул мне, как бы желая сказать, что правда-то все-таки остается за ним.

Так вошла в мое детство, в жизнь моей созревающей души Лида. С годами я узнавал о ней все больше и больше — от дней ее светлых до дней печальных…

Скоро выпал снег и легонько припорошил могилу Егора Кузьмича, оставленную на зиму совсем без присмотра, как это и бывает в деревне, когда погост спит до весны… А жизнь между тем в Лышегорье и в семье нашей шла своим чередом.

У Селивёрста Павловича была самая горячка с размолом зерна нового урожая. С окрестных деревень на мельницу везли рожь и ячмень… Он торопился помочь всем и до больших морозов, когда шлюзы придется закрыть на зиму, работал без устали. И все это время у него жили люди. Одни уезжали, другие приезжали, как на почтовой станции. За этой людской круговертью забывалось горе, отодвигалась ноющая душевная тоска, постоянно непокидающая его после смерти Егора Кузьмича. В работе, на людях, теперь было его утешение. Он любил работу, такую, чтоб до седьмого пота, сколько позволяло здоровье. И людей ценил по работе, с отношения к ней для него и человек начинался…

В конце декабря пошли морозы трескучие, и он закрыл шлюзы. Народ с мельницы схлынул. Он заторопился в деревню — по Юрье соскучился. Но после Нового года потянуло его обратно, сославшись на дела и прихватив с собой Юрью на каникулы, вернулся на мельницу. Они в два дня навели порядок, убрали в кладовой, прочистили муководы… Но легче на душе не стало, и Селивёрст Павлович решил сходить вместе с Юрьей в Засулье.

Из выселка Цильма выехал с рыбой Варфоломей Васильевич, старый его приятель, еще с двадцатых годов, а Юрье он приходился дедушкой по умершему отцу его. «Небось тоже интересно внука увидеть», — думал он, собираясь. Одел Юрью потеплее, усадил в санки; несмотря на его протесты, на колени ему поставил узелок с немудреными гостинцами, и они двинулись. Вышли рано, еще в сумерках. День в январе совсем короткий, хотя и повеселее, чем в декабре, так что и в Засулье пришли затемно, еще не рассвело, хотя по часам время к полдню приближалось…

Варфоломей Васильевич обрадовался и внуку, и другу дорогому. Усадил их за стол, стал угощать семгой, вывезенной из выселок, заторопился в разговоре, расспросил все о смерти Егора Кузьмича, во всех деталях и подробностях, посокрушался, пожалел его, пожалел и осиротевших Юрью и Селивёрста Павловича, зная об их дружбе и любви Егора Кузьмича к внуку… И такое опять тяжелое чувство легло на душу Селивёрста Павловича… Но Варфоломей Васильевич обладал одним удивительным свойством. Он умел деликатно, безболезненно отвести самый печальный разговор на живое, потребное дело… И грусть-печаль как бы сама освобождала душу от пут… Селивёрст Павлович знал об этом и особо ценил такое в нем свойство. Может, потому еще и стремился в Засулье сегодня — груз, накопившийся за осень, с души снять.

Варфоломей Васильевич выезжал из выселок редко и только зимой. Место было неближнее, да и забот, несмотря на его без малого восемьдесят лет, хватало. Семнадцать мужиков из четырех цилемских дворов ушли на войну, и пока домой никто не вернулся — ни по ранению, ни по болезни, а вот убитых и без вести пропавших уже за десяток перевалило, так что стареть ему было некогда. Целое лето он заготовлял сено с бабами, ходил на озеро за рыбой, охотился и только после Нового года, справив все дела, выезжал в Лышегоръе, если не болел. Но и то последние годы выезжал со старшей дочерью Мариной, старшей от последнего брака. Ему уже было под шестьдесят, когда он второй раз овдовел. И взял жену молодую, с разницей почти в тридцать пять лет. Так что на старости лет обзавелся еще четырьмя малолетними детьми. Но на ноги их поднял, Марине уже шел шестнадцатый год… В школе после четвертого класса она не училась, помогала дома. А в Засулье приехала вместе с отцом.

Не успели гости с мороза обогреться, в избу влетела Марина, бойкая, рослая девушка.

— Тата, кого принимаешь-потчуешь? — прямо с порога громко затараторила она. — День еще не расцвел, а ты уже за столом…

— Что ты, девка, кричишь? Гостей дорогих принимаю, их и потчую. Погляди, племяш-то твой, Василия сынок, как вымахал… Встань, Юра, пусть поглядит. Ведь давно тебя не видела…

Юрья застеснялся от такого внимания и покраснел от смущения.

— Ну, ты, как девка красна, пошто краснеешь-то. — Марина села рядом с Юрьей. — Тата, ты сам хозяйничай, а я у тебя в гостях посижу… Селивёрст Павлович, а меленку-то не на кол ли поставил?

— На кол, Марина, морозы приперли…

— Вот, гляди-ка ты, тата, как мы с тобой опоздали… У нас два мешка вывезено специально, чтобы через твои жернова пропустить. Уж больно блины хороши после твоей меленки-то, не мука, а пух. Откуда ты такие жернова достал?..

— Помнишь, Варфоломей Васильевич, хлопоты наши?

— Как не помнить, тяжело дался мне этот гранит. Мороки-то сколько с ним было, сколько сил положили, чтобы вывезти. Ведь от самых выселок тащили да сплавляли.

— Время было золотое, какая жизнь начиналась. Всей коммуной — в колхоз!

— Прав-прав, Селивёрст Павлович, золотое было время. Ребята подросли, мужики в силу входили, любое дело по плечу! А война все разом порушила. Мужиков истребила и ребят подстрелила-осиротила. Куда ни кинь — кругом недобор да недостаток…

— А после войны, тата, люди в города кинутся, спасения искать будут на большом многолюдье, бросят они наши деревни-малодворки, запустение везде пойдет… Куда нам тогда деваться малокультурным да малограмотным?..

— Кто тебе, Марина, сказал такое? — удивился Селивёрст Павлович. — Не духом ли святым свет полнится?

— И святым тоже, — улыбнулся Варфоломей Васильевич. — Есть и сегодня свои пророки. Слава богу, на Руси пророчество еще не вывелось…

— Так и ты тоже в эти дела посвящен? — еще больше удивился Селивёрст Павлович.

— Посвящен… В последние годы, из-за войны конечно, народ опять к богу, к чудесам великим потянулся. Вот и заходили по рукам «чудо-грамотки», посланные якобы на землю господом богом. Война к концу идет, вот и пророчествуют, утешают и возбуждают бабьи души. Как им жить, чего ждать?!

— Ты что же, сам их видел, читал?

— Случалось, Селивёрст Павлович, случалось. Марина все носит, бабы сами-то прочитать не могут, так ее просят. Слова-то там пишутся заковыристые, староцерковные, мертвые для нынешнего языка…

— А вот я не слышал. — Селивёрст Павлович был явно поражен. — «Чудо-грамотки». Что же, так и называются?

— Ну, большевик, — рассмеялся Варфоломей Васильевич и дружески потрепал его за плечо, — да на Руси это издавна ведется. Поди, со времен Аввакума, а то и раньше… А что уж с Аввакума, так это доподлинно известно.

— С Аввакума?! Интересно, расскажи, что знаешь про аввакумовские чудо-грамотки… — Он разом, через столько-то лет, вспомнил былые споры в Москве с Клочковым и вновь ощутил потаенную потребность поговорить об Аввакуме широко, свободно и откровенно.

— Да ты меня просто конфузишь. Неужель не слыхал про Аввакума?

— Про Аввакума слыхал, а про чудо-грамотки — нет… — И почему-то не признался, утаил, что Аввакум в мыслях занимал его постоянно, то приближаясь, то опять удаляясь на годы.

— У деда моего, Ивана, когда я был еще мальчиком и помогал ему служить в нашей церквушке, грамотки были самого Аввакума, писанные им на бересте горелой лучинкой… Дедушка прятал их за алтарем… А потом я ушел служить, взяли меня на флот, служба долгая, вернулся, дед уже умер, и никто ничего о тех берестяных грамотках не знал. А мальчиком еще я их держал в руках, на старославянском писано было, буквы большие, ломкие, уголек-то слабенький был, да и в темноте, в земляной тюрьме, как крота его держали… А дух не сломили, вон как вышло…

— Что же, он всегда их писал?

— Видишь, как жизнь его складывалась? Сначала они ведь с Никоном за одно дело стояли, вместе часы коротали, в духовных разговорах в царских сенях, к Алексею Михайловичу были люди приближенные. Не без поддержки Аввакума Никон патриархом стал… А вот тогда они и разошлись… Никон влиянием стал у царя пользоваться, через церковь начал тайные царские помыслы в жизнь проводить. Зазвали в Россию книжников константинопольских, александрийских, антиохийских, иерусалимских, а те книги наши старомодными нашли, мол, ереси, старого, отжившего в них много. Внушения пошли, мол, только русской веры нет, есть вера общая, христианская, править книги надо, к делам соборным ближе стоять… Аввакум и его сотоварищи, их потом «расколоучителями» назвали, супротив встали. Русская православная и есть истинная вера… Тогда-то и нашла коса на камень. Жизни стоила многим людям, жестокая схватка началась, братоубийственная, какая только и бывает на Руси из-за веры.

— А может, из-за правды?! — усомнился Селивёрст Павлович.

— Нет, из-за веры… Правда бывает только одна. Правда не в вере, как многие думают. Правда, по-моему, Селивёрст Павлович, все-таки в добре, в мере добра, которое мы можем отвоевать у зла… Чем больше добра, тем выше, сильнее правда. И добра для всех, а не для одного человека…

Но сколько живет эта правда, рядом с ней идет ритуал жизни Христа, называемый верой… А ритуал он и есть ритуал — толкователей его избыток в каждом поколении. И великих, и выдающихся, и посредственных.

— Но сама Библия — книга жестокая, в ней добро и зло настолько переплетены, что чаще зло торжествует… Те, кто писал ее, думали не о народе и не о правде…

— А почему? — Варфоломей Васильевич долго и пристально, в упор посмотрел на Селивёрста Павловича, словно испытать его хотел.

— Тебе должно быть яснее, ты к церкви ближе…

— Не скрою, много я об этом думал, с отцом и дедом говорил, они оба в нашей деревенской церквушке службу вели, а до них и прадед, и прапрадед, начиная с того первого в нашем роду Антипа, который пришел на Цильму и срубил первую церквушку еще во времена Аввакума. По преданию, он даже говорил с Аввакумом. Берестяные грамотки, я думаю, от Антипа передавались, те, что хранил дед Иван. Так вот, о правде и вере, расскажу я тебе одну историю, случившуюся с дедом, а может, и до него это дело так же велось… Но дед был человеком добрым, благонравным, никого не обидит. И скотину никогда не ударит… Очень благочестивый… Такой же и отец был. Говорил, что у них это от веры идет…

— Тата, ты бы и горячего чаю подливал, от христовых разговоров тепла в теле не будет…

— Поди-ка, девка, сама, подогрей самовар да садись на хозяйкино место, а я рядом с Селивёрстом Павловичем.

— А мне, тата, тоже интересно послушать, не каждый день такое говоришь…

— Так не каждый день и собеседники подходящие бывают. С тобой, сорока, что ли, о мудрости говорить… Все же мужики в дом пришли, с ними и речь о вечном…

— Только, тата, о моих чудо-грамотках я сама расскажу. Мне тоже интересно с Селивёрстом Павловичем поговорить.

— Ты бы, девка, лучше с подружками о своем, о девичьем, заветном… Женихов у вас теперь мало, война унесла и города в работники себе подобрали, у вас теперь и старики, вроде меня, в большой цене…

— Ну, тата, тебе-то грех прицениваться при молодой жене, мамушке нашей чуть за сорок… А вот Селивёрст Павлович, тот мог бы и сватов заслать, да бабы говорят, что он устойчивый однодум, — и зарделась веселым румянцем во все лицо.

Селивёрст Павлович тоже невольно смутился, хотел прихлебнуть чаю, но загремел пустой чашкой и еще больше смутился. Варфоломей Васильевич уже сердито поглядел на Марину:

— Не ты ли сватов собралась принимать? Ой, беда с ними… Так и жмут матушку-жизнь, так и озоруют.

— Молодому — цвесть, а нам — стареть, — улыбнулся Селивёрст Павлович, — у каждого возраста свои резоны…

— Верно-верно, только теперь все наши резоны, веками устоявшиеся, напрочь порушены. После войны еще столько горя хлебнем, век пройдет, а народу все икаться будет. Подожди вот, победители вернутся, они ведь не такими придут, какими на фронт ушли. Какую плотину мы тут им поставим, чем огородим бабье вдовство… Больно думать в ожидании.

— Ну, а все-таки, история-то какова?

— Да простая история. В церквушке нашей два алтаря было. На одной половине молились старообрядцы-раскольники, а на другой — все остальные…

— Как же так?!

— О том же и я спросил деда Ивана. А он отвечает: «Перед правдой мы все равны — христиане, а перед верой разница есть, поэтому и церковь поделили на две половины. Правда — одна, а вера от человека, сынок, зависит. От правды отталкивать не надо… Места в церкви для доброго дела всем хватит…» Я поражен был. Говорю ему: «Тебе же надлежит веру укреплять. Ты — учитель по вере божьей…» — «Так-то оно так, но у меня есть свои понятия. Вот в нагорной проповеди Христос говорит апостолам: «Вы — соль Земли, Вы — свет мира…» Подумай, разве учитель — соль Земли? Мы, церковнослужащие, соль Земли, свет мира? Слишком великая цена наших, очень скромных трудов. Соль земли — народ, его труд, его талант, его правда, его совесть, его честь перед другими народами. А что мы в сравнении с народом?! Если взять в сравнение с таким, как русский?! Жалкая кучка жрецов… Первым в России против этого восстал, неистово поднялся до смертоубийства инок соловецкий Епифаний, духовный отец Аввакума, а за ним и сам Аввакум со своим духовным учеником Лазарем… Епифанию и Лазарю языки вырвали, чтоб они в немоте пребывали, словами с Аввакумом не обменивались… А тогда Аввакум взялся за перо, точнее, за уголек лучины, и талант его могучий еще в большую силу взошел, грамотки его, полные правды беспощадной, вся Россия читать стала, и имя Аввакума, народным признанием поднятое, стало великим. Так кто соль?! Те, кого он называл толстобрюхими, толсторожими, блудливыми, продажными, связавшимися с дьяволом, или те, кто мается в ежедневных изнурительных трудах и раз в неделю приходит в церковь для духовного разговора о правде жизни. А им, негодовал Аввакум, по-латыни читают заученные проповеди… Нет, такого братства нам не нужно.

Братство должно быть по правде, иначе рано или поздно ему приходит конец. И на Руси Аввакум первым это возвестил, написав, с убийственной мощью, о церковных блуднях и чревоугодниках… За то и на костер попал… Это был не раскол, а протест народный против лихоимцев. Не случайно и Степана Разина, и Аввакума царь Алексей Михайлович обезглавил собственными указами, да еще и изощренной смертью лишил их жизней… Только ли за веру они пострадали? Нет, за правду! Если бы речь шла о вере, о ритуале, они бы договорились… А речь-то шла о народе, который Алексей Михайлович крепостным ярмом обложил, новой азиатчины корни пустил на Руси… Тут-то Аввакум и поднялся, да сгорел на высоком яру…» Вот какой ответ мне дал дед Иван… И сознание мое ясным светом осветил…

— Две веры, а правда — одна, поэтому народ — носитель ее — и соль, и свет земли, — повторил Селивёрст Павлович, — великая мысль! Давно к пониманию ее я шел, а не ведал, что открытие ее рядом. Чу́дно устроен мир, чу́дно… Оказывается, она давно открыта и давно владеет умами. Спасибо, Варфоломей Васильевич, уважил. А ведь ты мне никогда не говорил этого…

— Случая подходящего не было. А потом, откуда мне знать, что Аввакум занимает твой ум, твое сердце…

— Еще как занимает. У меня за него спор давний. Человека того, спорщика, давно в живых нет, а я все как духовное дознание веду, истину понять хочу, так ли был темен Аввакум, как некоторые хотят представить…

— В том, Селивёрст Павлович, тебе разбираться. Я что знал, рассказал, а уж ты своей головой думай, свой ум прикладывай…

На том их разговор и оборвался. То ли действительно они исчерпали давно обдуманное и теперь выраженное в словах, то ли торопить не хотели слово, зреющее в их умах, но не наполненное еще чувственной и умственной энергией. Марина к тому времени куда-то ушла и про свои чудо-грамотки не рассказала. А Селивёрст Павлович засобирался на мельницу. «Пойдем-ка, Юрья, пока светло. К вечерним сумеркам на мельнице будем». И сколько его ни отговаривал Варфоломей Васильевич — не отговорил. Он собрал Юрью, снова усадил его в санки, а Варфоломей Васильевич проводил их за реку…

Мороз жег лицо Селивёрста Павловича, гулко потрескивал в заснеженных ельниках, и колкая пыльца летела с верхушек деревьев. Полозья санок визгливо скрипели на затвердевшей колее. Юрья в тепле своей малицы размяк и тихо дремал. А Селивёрст Павлович был целиком занят собственными мыслями. Разговор с Варфоломеем Васильевичем обострил, казалось бы, давно умершие мысли, о которых он забыл много лет назад. «Но ведь не забыл, более того, до сих пор они больно жалят!..» На память пришел разговор с Клочковым в Москве, после революции, когда он их с Егором назвал «темными аввакумовцами». Только теперь он понял подлинный смысл, который вкладывал Клочков в эти слова. «Сокрушительную силу правды Аввакума Клочков считал темной… Эта сила была направлена и против Клочкова, ясно… Но почему он осторожничал? Боялся? Не рассчитывал, что мы поймем его, примем его точку зрения? Он был раздражен, судьба России была уже не в их руках…»

Это мучило его, но ответа он не находил…

За грустными мыслями о жизни своей он не заметил, как подошел к мельнице… Подхватил Юрью на руки, внес в тепло избы, натопленной с утра… «Надо понять, что происходит с правдой, надо развязать этот узел… Подрастет Юрья, что я ему скажу, что открою? Или мы — «темные аввакумовцы», не ведавшие, куда их вели, или мы — соль и свет земли, народ, сам, по своему уму, нраву, характеру и здоровью, выбравший единственный, начертанный ему мировой судьбой путь в этой жизни…»

Все дни после Засулья, пока я жил на мельнице, Селивёрст Павлович был занят какими-то своими мыслями. Подолгу молчал, погруженный в книги, которые остались от Шенберева, что-то сосредоточенно записывал в толстую амбарную книгу, почему-то хранившуюся в тайнике. Хотя в доме его все было на виду, открыто и ничего не пряталось. Уходя в деревню, он даже мельницу никогда не закрывал на замок. «Мало ли какая заблудшая душа потеряется, все спасение… В лесу живем, чужих не бывает… А кто с дурным намерением придет, его и замки не удержат…»

В конце недели он отвез меня в Лышегорье и, не задерживаясь, вернулся на мельницу.

Начались тоскливые дни учебы, именно начальные классы оставили у меня в памяти такое чувство. Учительницы менялись каждый год, совсем молоденькие, сразу же после педучилища, ничем толковым они увлечь не могли, жизнь за стенами школы была интереснее, сложнее, разнообразнее, а школа была чем-то принудительно-обязательным. К тому же жизнь взрослых мне была ближе и понятнее, чем заботы ровесников. Еще с тех, совсем ранних, лет рядом со мной всегда был зрелый, умный человек. Сначала — дедушка Егор Кузьмич, потом — Селивёрст Павлович, Афанасий Степанович, Тимоха…

Вот на эту зиму, первую после смерти Егора Кузьмича, ближе всех оказался Афанасий Степанович Полденников. Человек он в Лышегорье — новый, приезжий. Работал колхозным конюхом и был близким другом Егора Кузьмича и Селивёрста Павловича.

Я чувствовал, что со смерти Егора Кузьмича для меня начинался новый круг жизни, настолько остроосознанно я воспринимал пережитое за последние месяцы и связанное с жизнью и смертью дедушки Егора… Все прошлое как бы отступало, давая дорогу новым впечатлениям, переживаниям, новым чувствам и новым, не по возрасту ранним, человеческим открытиям и испытаниям.

…После школы, забросив домой книги, я бежал на конюшню к Афанасию Степановичу и пропадал там целые вечера. Помогая ему разносить сено по кормушкам, гонял лошадей к колодцу на водопой. Хлопотал, поспевая за Афанасием Степановичем во все углы конюшни.

А он приветил меня, был разговорчив, обсуждал вслух всякие деревенские заботы, находя во мне терпеливого слушателя… Я же готов был на всё, лишь бы побыть лишний час возле лошадей.

Сам Афанасий Степанович очень любил лошадей и берег их. И в бережливости этой был требователен до невероятности. Если кто-нибудь из колхозников возвращал лошадь с натертыми плечами, то назавтра виновнику предстояло объясняться с председателем. Такую неистовую привередливость колхозники относили к чудачествам Афанасия Степановича и даже посмеивались над ним, однако председатель колхоза поддерживал его всячески и нередко наказывал виновных.

Люди ворчали на конюха, но не обижались. И уж в следующий раз сами без лишних слов затягивали потуже подгузник, хомут, чересседельник. А когда они это делали, то получалось, что и лошадь лучше работала.

Афанасий Степанович был мужиком тихим, работящим, с лошадьми разговаривал необыкновенно ласково, так что даже самые измученные за день мерины мягко улыбались, будто счастливая радость освежала их усталые глаза…

Селивёрст Павлович и Егор Кузьмич любили Афанасия Степановича за спокойный нрав. Он никогда ни на кого не накричит, лишнего слова, злобливого, никому не скажет, всегда с умом, всегда с открытым сердцем к любому человеку… А люди находили, что природа у них у всех троих была одна — крепкая, здоровая и добрая.

Афанасий Степанович был из волжских середняков, из-под Сызрани. Крестьянствовал в деревне Кашпировка, и, видно, неплохо крестьянствовал. А в начале тридцатых годов не по своей воле оказался у нас на Мезени. Поначалу жил обособленно. А потом по хворости своей приехал в Лышегорье — показаться врачу. Было это перед самой войной.

Вот тогда-то дедушка и попросил Селивёрста Павловича пустить на постой Афанасия Степановича. Мол, вроде бы дом-то также пустует, Селивёрст Павлович большую часть времени на мельнице проводил, нельзя было сказать, что постоянное общение они имеют. Тот поглядел-поглядел на хождения Афанасия Степановича, да и, махнув на все рукой, позвал его к себе.

Вскорости как Афанасий Степанович поселился у Селивёрста Павловича, дедушка Егор склонил председателя сельпо, несмотря на все его отговорки, взять Полденникова на работу. Так Афанасий Степанович стал ночным сторожем у сельмага, а потом конюхом на конюшне сельпо.

А как только оказалось, что конюх он редкий, председатель колхоза переманил его к себе и, не принимая в члены колхоза, держал его по найму.

Афанасий Степанович часто бывал у дедушки. Здесь познакомился он с Марией Кузьминичной, его младшей сестрой, когда-то девочкой еще сидевшей у постели больного Селивёрста Павловича. Муж ее погиб в первые месяцы войны, и осталась она одна с тремя дочерьми. А скоро Афанасий Степанович съехал с постоя от Селивёрста Павловича и поселился в доме Марии Кузьминичны. Сначала вроде бы тоже на постой, хотя ни для кого уже не было секретом, что живут они с Марией Кузьминичной одной семьей, доброй и заботливой. Видно, уж не чаял Афанасий Степанович дождаться того благодатного дня, когда он сможет вернуться к своим детям на Волгу…

За целую зиму, постоянно пропадая на конюшне, я настолько пообвык, что весной Афанасий Степанович позволил мне даже помогать ему, когда он принимал роды у кобыл. Ожеребились они вовремя, без больших хлопот и волнений. Жеребята были здоровые: одни — послабее, другие — покрепче. Одни — с первого дня с норовом, другие — еще полусонные после долгого ожидания света белого. Но все пригожие, веселые и с желанием жить. Оставалась неожеребившейся лишь одна кобыла Линька — последняя в лышегорском табуне из знаменитых голицынских лошадей. Три века назад князь Голицын, сосланный в Красногорский монастырь и много лет проживший на Севере, выписал из Москвы лошадей со своего конезавода. И занялся выведением породы, приспособленной к условиям нашего сурового края, лошадей быстроногих, крепких в долгой езде по неукатанным, рыхлым, снежным дорогам. Скрестив своих породистых жеребцов с местными кобылами, он вывел породу «мезенок», лошадей славных и сильных. Времени с тех пор много прошло, и порода «мезенок» почти выродилась лишь осколки ее редко, но попадались.

Афанасию Степановичу очень хотелось иметь от Линьки жеребеночка, чтоб удержать породу голицынских лошадей, продолжить их добрый род.

Около неожеребившейся кобылы, боясь упустить жеребенка, мы с Афанасием Степановичем дневали и ночевали. Он беспокоился, не хворь ли какая напала, что Линька с родами так задерживалась. И послал меня к участковому ветеринару: «Авось дома захватишь?! Так зови его посмотреть».

Но Иван Васильевич Чирков на месте никогда не сидел, ездил по окрестным деревням, участок у него был большой. Домашние сказали, что ждут его не раньше как недели через две. Тогда Афанасий Степанович пошел в правление, по телефону пытался отыскать ветеринара в соседних деревнях, но не нашел и положился целиком на себя.

Ранним солнечным утром кобыла ожеребилась.

Афанасий Степанович осторожно освободил жеребеночка от материнских пут. А он тут же лихо вскочил на ноги и пронзительно заржал. Линька подняла усталую голову, посмотрела, тепло улыбаясь тускло меркнувшими глазами, и лизнула жеребеночка в лысок на голове, как бы благословив его на долгую жизнь и ясный свет.

Афанасий Степанович был очень доволен, что все закончилось благополучно, и ласково гладил жеребенка по спине, по мягкой влажной шерсти, приговаривая:

— Ишь какой здоровяк выскочил… Выспался, чай, вылежался у матери на иждивении, едёна нать.

Широко улыбался и счастлив был необыкновенно.

— Хорош конек, Юрья, хорош, чай, а?

— Да ведь это же дама!

— И хорошо, что дама. С приплодом, чай, будем. Авось и табун возродим… — И опять улыбнулся. — А только пока жеребенок, так он всегда коньком зовется. Уж потом, с годами, когда женские хитрости возобладают и стать особая придет, не мужская, а сугубо женская, дамская, точнее сказать, ну, чай, тогда и дама будет. Пока же конек, конек. И до чего хорош!..

Жеребенок неловко скакнул и чуть не повалился на бок. Афанасий Степанович подхватил его на лету, придержал на руках.

— Ну и торопыга, да что же это ты, чай, спешишь, ненароком и ножку подвернёшь…

Он не мог налюбоваться на жеребенка, так ему нравился он свежестью своей, восторженно-радостным ржанием и серебристо-пепельной мастью. Он ласково и небольно ощупывал его, желая убедиться, что жеребенок действительно здоровый и полнокровный.

— Юрья, имечко-то коньку приготовил?

— Назовем Вербой?! — вдруг предложил я.

Уж и сам не пойму, отчего это захотелось мне назвать его так. Но именно Верба пришла в тот момент в голову.

— Нельзя ли похитрее, помудренее, уж больно просто — Верба, так любую лошадь назвать можно. А эта вырастет, лучшей породистой «мезенкой» станет. Ей и имя надо такое, чай, на вырост, чтоб звенело.

— А Верба что, не звенит?! По-моему, еще как… Короткое только, а так красиво. Я бы Вербой и назвал. А чего мудрить, ведь хорошо, и опять же по-нашему, лышегорскому.

— Это верно, по-лышегорскому, а все-таки получше бы, чай…

— Вербное же воскресенье сегодня, — неожиданно осенило меня. — Мама утром на счастье вербами нас с братом стегала. Праздник же. Вот и жеребеночка бы тоже вербами легонько погладить — счастливая примета…

— Вот это, чай, хорошо, Юрья, придумал, тащи несколько веток, — заволновался Афанасий Степанович, — праздник весенний — день счастливый. Тащи, Юрья, вербы, ива там у изгороди вызвездилась уже.

Я быстро наломал несколько небольших веток и вернулся в конюшню.

— Ну давай, Юрья, только чтоб коньку не больно было, — а сам, придерживая, обхватил за шею жеребеночка.

— Вербащики — не ящики, не я секу, верба секет… — повторял я утреннюю мамину присказку, мягко постегивая жеребенка по спине. — Вербой белою — на возмужание, вербой красною — на красоту редкую, вербой черною — на радости земные, долгие, вербой синею — на счастие…

— Вот бы еще, чай, придумал — на счастливое продолжение породы голицынского табуна.

— Вербой белою — на счастливое продолженьице, вербой красною — породы мезенских скакунов, вербой черною — на радость нам с Афанасием Степановичем.

И оба рассмеялись довольные.

— Ну вот и пусть будет Вербочкой, — согласился Афанасий Степанович, — к языку-то имя льнет верно, легкое. Верба-Вербочка, и белая, и красная, и черная, и синяя, хорошо, чай, хорошо.

И ласково потрепал Вербу за уши.

Только Линька, видно, переносила жеребенка. После родов захворала, занемогла. А уж по старости с хворью этой не справилась. Сдохла недели через две.

Верба осталась сиротой, без материнского молока. И я три раза в день всю весну ходил на ферму за молоком и поил ее из бутылки с соской. Она сначала не брала соску, капризничала, а со временем привыкла и охотно выпивала бутылку и даже другую.

Верба росла игривой, задиристой и веселой, но часто простужалась, кашляла, чихала. Перед холодной ночью я обкладывал сеном ясельки, укутывал ее попоной. Она прижималась ко мне, отогревалась и тихонько повизгивала от удовольствия, если я чесал ей гриву.

Афанасий Степанович, наблюдая за нами, разводил руками:

— Откуда она, чай, Юрья, такая неженка. Кашель, насморк, ласку любит, как есть дремлет в ней арабская томная кровь. Погляди, как она млеет от руки твоей, ой, Вербочка-арабочка, — и нежно грозил ей пальцем. — Тоскуешь по знойному солнцу. Ты погляди. Юрья, какой у нее кроткий, застенчивый взгляд. Ну, девушка, да и только.

Верба поднимала на него глаза, долго смотрела и снова замирала, наслаждаясь мягким щекотанием моих пальцев…

А как только пошли дни потеплее и загон возле конюшни подсох, оперившись молодой травкой, я стал выпускать ее из ясель. Мы бегали с ней по загону наперегонки, она любила баловаться, драчливо грудью наскакивала на меня, толкала, и, если случалось, что я нечаянно падал, игриво подпрыгивала, и, радостная, неслась прочь.

Афанасий Степанович смотрел на нас из-за изгороди, улыбался и, довольный, повторял:

— Хороша, ну, чай, хороша Вербочка-арабочка…

О лошадях Афанасий Степанович всегда говорил возвышенно, красивыми эпитетами.

— Ум у лошади велик, — степенно объяснял он мне, — и тонкий, наблюдательный, с хитринкой, а то и с ехидцей. Даром что наши-то мерины совсем сирые, работяги заезженные, а приглядись к ним — душой светлы. Опять же, Юрья, учить лошадь, как и дитя, может только человек добрый, разумный, способный растрогать, опечалить и возвысить душу ее.

Я немало дивился его словам.

— Да-да, не гляди на меня так, именно возвысить. Лошади живут, зреют и увядают, как люди, — уж такова мудрость жизни. Лишь один ворон черный не цветет, триста лет живет и всю жизнь — падаль. А лошадь знает и прекрасную пору. Не зря арабы, еще до рождения жеребенка, заботились, чтоб у него были глаза любящей женщины, чтобы лошадь плакала и улыбалась, чтобы чувства нежные ей знакомы были. А у Вербы уж кое-что проглядывается. Может, нам судьба солнышком улыбнется, — и весело тормошил меня, предвкушая, должно быть, что может получиться из Вербы.

Тут лето подошло. И при всей пестроте и многообразии впечатлений того непростого лета на дно памяти легло немногое, но и оно обозначено своей непреходящей приметой.

Начиналось лето большой радостью, смешанной со столь же большой печалью. Всех возвращавшихся после Победы фронтовиков встречали со слезами, плачем. Плакали те, к кому возвращались, и те, кто уже не ждал своих мужей, братьев, отцов…

Вернулись, конечно, единицы из сотен ушедших. Но времени они сразу же зря терять не хотели. Кто-то из них съездил к Селивёрсту Павловичу на мельницу и попросил, чтоб он, как лучший плотник в округе, помог им обветшавшие за годы войны дома обновить, подладить.

Он сразу же поспешил в Лышегорье и теперь целыми днями без устали махал топором. Был рад этому обновлению в селе, рад сердечным разговорам с бывшими фронтовиками. Расспрашивал их о боях, о Победе, о Берлине, как все это происходило. И каждый день пребывал в добром расположении духа, веселый и непоседливый. Я тоже вертелся возле него, счастливый и довольный, что он наконец все лето дома.

По вечерам мы ходили с ним на конюшню к Афанасию Степановичу. Я чистил Вербу, чесал гривку. Росла она хорошо, была крепкая и резвая. И в ней, как говорил Афанасий Степанович, уж вовсю видна была порода голицынских лошадей. Селивёрсту Павловичу Верба тоже нравилась.

— То-то, Юрья, будет лошадка, — улыбался он, — уж она тебя побросает, дай ей только в стать войти.

Сам не без удовольствия гладил Вербу по мягкой, пушистой шерсти и ласково смотрел ей в глаза.

Пока жил Селивёрст Павлович в Лышегорье, еще одно событие подоспело. Позвонил Ефим Ильич, спрашивал Селивёрста Павловича. Выяснилось, что звонил он уже из райцентра.

Афанасий Степанович тут же запряг лошадь, и мы с Селивёрстом Павловичем помчались навстречу. Селивёрст Павлович очень волновался, спешил и на переправах, когда перевозчики крайне медленно гнали паром, шумел нетерпеливо. А те, зная уравновешенный, спокойный нрав Селивёрста Павловича, с удивлением поглядывали на него, чего это, мол, старик разошелся…

Ефим Ильич был сыном Ильи Ануфриевича Поташова. Родился он спустя года четыре, как Лида сгорела на пожаре, и был последним ребенком, «поскребышем», как его в шутку всегда называл сам Илья Ануфриевич.

Когда мальчик подрос, то люди вдруг увидели в лице его, в жестах, в манере говорить, улыбаться все Лидино, взятое им от старшей сестры. И такое это близкое сходство было, что даже родинка на заострившемся клинышком подбородке попала в то же самое место и с таким же матово-коричневым оттенком, как у Лиды. И лицо его было той же чуть-чуть припудренной бледности, и те же глаза светлые и веселые. И когда в нем столь ярко и неожиданно проявилось сходство с Лидой, будто она сама вновь явилась на свет белый, Селивёрст Павлович мальчика особо привечать стал, держал поближе к себе.

После окончания школы-семилетки по просьбе Селивёрста Павловича направили Ефима в лесную школу. У Селивёрста Павловича был такой расчет, что после окончания этой школы тот непременно вернется обратно в Лышегорье. Но проучился он два года, и началась война. С первого и до последнего дня Ефим Ильич был солдатом, войну закончил в Берлине, теперь возвращался домой…

И по всему видно, спешил, не терпелось ему к порогу родному прислониться, так что не доехали мы с Селивёрстом Павловичем до райцентра. Еще на полпути, в деревне Белощелье, он бросил вдруг вожжи, выскочил из дрог и кинулся к молодому парню в солдатской гимнастерке. Крепко обнял его, и долго они стояли, не разнимая рук, оба в слезах. Словно и не надеялись встретиться, а встретившись, не могли поверить, что день, которого столько ждали, настал.

Оказалось, в райвоенкомате Ефиму Ильичу, как полному кавалеру трех орденов Славы, выделили подводу с извозчиком. Вот он и успел проехать добрую половину пути навстречу нам.

Теперь он пересел в наши дроги, и мы поспешили в Лышегорье. А успокоившись и оглядевшись, Ефим Ильич, кивнув в мою сторону, спросил у Селивёрста Павловича:

— Это чей? По обличью я что-то не узнаю.

— Внучек Егорушки, а стало быть, и мой… Я ж тебе писал про Егорушку-то… — Селивёрст Павлович потер рукой свою пышную бороду и украдкой махнул пальцами по ресницам, чтобы Ефим Ильич слез его не заметил.

— Чей же мальчик, у Кузьмича — внуков-то, — Ефим Ильич не договорил и улыбнулся застенчиво, смущенный, что не знает тех, кого растил Егор Кузьмич.

— Да сын Анны. Она же при тебе замуж вышла за Василия Аншукова.

— При мне. Помню, как Егор лихо отплясывал на свадьбе.

— Вот-вот, — поддакнул обрадованно Селивёрст Павлович.

— Но когда она успела такого большущего сына вырастить?

— А ты дома-то сколько не был?

— Да, считай, лет семь.

— Так-то, — с грустью согласился Селивёрст Павлович, — девушки твои и замуж вышли, и деток народили, да и уж детки вон в добрый рост пошли. — Он повернулся и ласково взъерошил мне волосы. — Юрья у нас совсем большой, все заботы по дому ведет с матерью наравне, первый у нас в семье советчик.

Хотя он говорил это полушутя, но была в его словах и немалая истина. Началось это с легкой руки Егора Кузьмича, а теперь и мама, и Селивёрст Павлович, а за ними и Афанасий Степанович, и Мария Кузьминична, да все, кто в доме нашем бывали часто, вели себя со мной как со взрослым. Говорили обо всем, что их волновало, порой взваливая на мои плечи груз совсем непосильный.

— В жизни оно всегда так, Селивёрст Павлович, юное растет, а старое старится, — в тон ему ответил Ефим Ильич.

— Это не ты ли уж старик?!

Лицо Селивёрста Павловича оживилось — и грусти как не бывало. Я часто замечал, как в нем живо и неожиданно, без каких-либо принуждений, одно состояние сменялось другим. Он подмигнул мне заговорщически.

— Ну да не печалься, Ефимушка, мы поможем твоей беде. Такую невесту для тебя вырастили, пока ты Отечество защищал. Ахи-охи, где мои семнадцать лет!

И он засмеялся, испытывая явное удовольствие от одного воспоминания о будущей невесте Ефима Ильича.

— А кто такая, своя или приезжая? — шутливо, в тон Селивёрсту Павловичу, спросил Ефим Ильич, будто и в самом деле приготовился участвовать в розыгрыше.

— Погодь чуток, приедешь, познакомишься чинно-благородно, а уж тогда и «кто такая?»…

Он хотел, видно, подзадорить Ефима Ильича.

— Ну что за секрет?! Приезжая, что ли, раз скрываете?

— Своя-своя, верь моему слову стариковскому, доморощенная. Среди приезжих таких не бывает, — ответил Селивёрст Павлович с нескрываемым обожанием. — Только ты не гонорись, Ефимушка. Не знаю я, выберет ли она тебя. Хотя парень ты что надо и по уму, и по обличью и грудь у тебя золотом да серебром увешана. Да ведь и она!.. — Селивёрст Павлович лихо присвистнул, так и не договорив.

Помолчав и будто что-то вспомнив, вдруг спросил:

— А ты с музыкой едешь?

— Как же, трофейный, новенький, — и похлопал рукой по кожаному чемодану.

— Что же, немчура на баянах играла?

— Нет, это аккордеон! — с гордостью ответил Ефим Ильич.

— А можешь?! — Селивёрст Павлович ехидно стрельнул глазом.

— Еще как!

— Ну, тогда, может, дела твои не так плохи…

— Да кто она такая? Что ты все басни да побасенки рассказываешь…

Ефим Ильич был нетерпелив и даже сердился на Селивёрста Павловича. И тот, видно, почувствовав это, решил сдать свои позиции.

— Не помнишь ты ее, она еще девчонкой была, когда тебя на войну призвали.

— Небось малышня сопливая, — разочарованно сказал Ефим Ильич. — А ты уж ее в невесты. Теперь невестами хоть пруд пруди.

— Эко размахнулся, хороших-то всегда мало.

— Мне хватит. Выберем не из сопливых.

— Тебе самому-то, воин-герой, сколько будет?

— Да уж четвертак скоро разменяю.

— Да ведь разменять еще надо, а пока-то — двадцать четыре.

— Ну…

— И девушка в восемнадцать лет для тебя слишком уж молода? Ай да воин, ай да герой! — Селивёрст Павлович громко рассмеялся и молодецки разгладил бороду, словно сам примерялся в женихи. — Поглядим-поглядим. Может, для Юрьи побережем, он у нас быстро растет.

— Чего ты его женским именем каким-то величаешь — Юрья да Юрья. Юрий, что ли?!

— Так меня дедушка Егор называл, стало быть, Юрья… — обидевшись на такую его вольность, сердито вставил я.

— Верно он тебе дал отлуп. И ничего женского в имени нет, звучит легко и певуче — Юрья-я-я… Егорушка на такие дела мастак был. А это его любимый внучек. И хотелось ему называть его по-своему, по-особому, чтоб и ласково и сердечно было.

— Вот оно как! Тогда извини, извини, не хотел тебя обидеть. Так, может, ты, Юрья, знаешь, кого мне в невесты Селивёрст Павлович выбрал? А-а?!

Я молчал. Меня и самого немало заинтересовало, кого это Селивёрст Павлович так настойчиво предлагал Ефиму Ильичу, но посчитал неуместным высказывать вслух свои догадки.

— Ты парня оставь, — защитил меня Селивёрст Павлович, — он для тебя не сват, а вот я сват! Ты со мной речи веди. Не хочешь жениться на молодой да красивой, губу тянешь? Видишь ли, ему «пруд пруди…» — В глазах Селивёрста Павловича так и запрыгали ехидные чертики. — Смотри, не останься раньше времени без запруды. Найдешь себе какую-нибудь молодую бездетную вдовушку. Это дело нехитрое. Полдеревни, поди, будет вдов-солдаток, и молодых, и опытных, и пожилых, и бездетных. Каких хочешь, война не спрашивала, кого пожалеть, а кого наказать. И верные, и неверные — все без мужиков теперь. Пояса-то некрепко завязывают, а подол всегда свободен, ночку провести никому не претит, все одобрено… — Он сделал вид, будто бы и правда обиделся на Ефима Ильича за такой поворот дела, и сидел молча, нахлестывая прутиком по сапогу. А помолчав, также неожиданно вдруг, уже вполне серьезно, добавил: — Но я тебя, Ефимушка, предупреждаю: ты вдовьи сердца не вороши, сам знашь, истомились они… Плоть на умы камнем давит… Их и обманывать не надо, они сами с легкой душой готовы обмануться, только знак подай…

— Да ты что, Селивёрст Павлович?!

— Не «да ты что», Ефимушка. Не ты первый возвращаешься, поглядели уж мы на вашего брата, фронтового холостяка.

И сделал какой-то весьма выразительный жест рукой, который был понятен только им двоим.

— Ты что всерьез и обо мне так думаешь? — озадаченно спросил Ефим Ильич.

— Я ж тебе сказал — не думаю, а предупреждаю, чтоб глупостей каких ты не наделал, — и он опять улыбнулся широко. — А невесту тебе подглядели, чтоб не тратил ты себя попусту. Эдакая радость после такой-то войны встретить добрую красивую девушку да полюбить ее всем сердцем.

— Если она добра, умна да лицом вышла, ну кто от такой откажется, — виновато сказал Ефим Ильич, явно желая успокоить Селивёрста Павловича.

А я, перебрав в уме всех наших девушек-лышегорок, подумал, что, возможно, он имел в виду Антонину — старшую дочь Марии Кузьминичны, сестры дедушки Егора. Я не раз замечал, что он глядит на нее с удовольствием и разговаривает как-то особо мягко, уважительно.

Она была красивой девушкой. И вернулась домой недавно после окончания медицинского училища в Архангельске. А теперь работала медсестрой в Лышегорской больнице. «Селивёрст Павлович, — подумал я, — наверняка говорит о ней». Но поскольку имени ее он не назвал и никогда прежде не говорил о своем выборе, то я ожидал, что он еще скажет. А Селивёрст Павлович перевел разговор на другую тему, волнующую его не менее чем женитьба.

— Чем займешься, Ефимушка, где работать будешь?

— Да ведь я на побывку, а скоро уж и обратно.

— Это куда же? — Селивёрст Павлович аж весь встрепенулся.

— Учиться поеду, надо же закончить лесную школу.

— А возьмут? — все также озабоченно и настойчиво выспрашивал он.

— Договорился, ждут к концу августа. Поживу, на тебя посмотрю, — он повернулся к Селивёрсту Павловичу и тепло, с сыновьей нежностью обнял его за плечи, — на сестриц-куниц, сероглазых птиц, на племянников, да и айда обратно.

— Потом-то, потом-то куда, Ефимушка, домой? — с затаенной надеждой выспрашивал Селивёрст Павлович.

— Так надо, чтобы лесничество в Лышегорье открыли. А то что же, из Лешуконского не наездишься?!

— И ездить не придется, откроют, уж мы похлопочем! — обрадованно заговорил Селивёрст Павлович. — Похлопочем, Ефимушка. Будет лесничество. — Он вздохнул тяжело и озабоченно: — Лесу-то вон сколько повырубили, а сколько еще пожары унесли, во время войны их никто и не гасил, рук не хватало. О возрождении лышегорских боров надо думать. Сосна наша на весь мир знаменита. Англичане, французы только и просят корабельную золотоствольную сосну с Мезени. А у нас теперь голыши кругом. Вырубки да пальники. При таком-то расходе природа сама, может, и восстановит, но уж века два-три ей на эту работу надо. Так можно и потомство, — он кивнул в мою сторону, — без лесов оставить…

— Не оставим, — улыбнулся Ефим Ильич и сгреб меня в охапку, посадив к себе на колени.

Еще дорогой чем я больше к нему приглядывался, тем он больше нравился мне своей приветливостью, мягким, негромким голосом, глубоким уважением, которое он испытывал к Селивёрсту Павловичу. И внешне мне тоже все в нем нравилось — ладность во всей фигуре, крепость, плечистость, открытый, веселый нрав и даже родинка на подбородке, придававшая его суровому лицу какую-то особую прелесть, женственность.

Я подумал, что такой парень, да еще при всех орденах и медалях, и без нашего способства с Селивёрстом Павловичем должен обязательно понравиться Антонине. Да и сам он наверняка сразу же выделит ее среди всех молодых лышегорок, почему-то я уверен был в этом.

Антонина была светло-русая, глаза светло-голубые, без тени печали и грусти, и характером веселая, жизнедеятельная. После возвращения из Архангельска наряды носила городские, чем выделялась среди своих сверстниц. И этим мне тоже очень нравилась.

В Лышегорье женщины и девушки платья, сарафаны шили в складку, просторные, бесформенные, длинные и с длинными рукавами, желая скрыть стыдливо все округлости тела, чтоб красота лишь узнавалась по свежести и здоровью лица. Антонина же носила платья и сарафаны заталенные, с подобранными внутрь складками на спине. Но чаще ходила в узкой юбке и белой кофте с короткими рукавчиками. Наряд ей этот был очень к лицу. Выглядела она высокой и на редкость привлекательной.

С дороги Ефим Ильич поехал не к сестрам (ни отца его, ни матери уж давно не было в живых), а прямо к Селивёрсту Павловичу. И жил у него, а к сестрам ходил в гости.

На следующий же вечер после приезда Ефим Ильич принарядился, начистил до блеска медали и ордена, взвалил на плечо новенький трофейный аккордеон, и мы пошли с ним в клуб.

Я сидел у него за спиной, поглядывая из-за высокого плеча на танцующих. Антонина в этот вечер не пришла, оказалось, что она дежурила в больнице.

Он спросил меня: мол, есть среди них девушка, о которой говорил Селивёрст Павлович. Я покачал неуверенно головой:

— Мне кажется, нет.

— Тогда пусть будет по-твоему. — Он улыбнулся.

И вскоре сославшись, что устал с дороги, собрался домой, несмотря на ласковые и настойчивые просьбы еще поиграть. Лышегорки молодые вокруг него роем ходили, только чтоб чем-нибудь уважить.

А на другой день Ефим Ильич готовился особенно усердно. Мама постирала ему гимнастерку и брюки, выгладила, подшила свежий воротник, я протер фланелькой ордена и медали, начистил ему до блеска сапоги городской черной ваксой.

И мы опять пошли в клуб.

Он отыскал ее глазами, пока опробовал аккордеон. Пробегая для форсу несколько раз по клавишам сверху вниз, он толкнул меня локтем в бок и, указав в ее сторону легким кивком, спросил: «Она?»

Я улыбнулся, счастливый, и радостно ответил: «Она!»

И уж как он играл в этот вечер, как старался, один вальс сменялся другим. То веселый, шумный, то вдруг грустный, с тихой жалобной мелодией.

Но парни и девушки будто бы и не замечали его грусти. Они и под грустный напев также весело кружились, переговаривались и жили своей жизнью, вовсе не согласной с мелодией. Парни любезничали, шутили, легонько, будто невзначай, обнимая своих милых.

И только Антонину глубоко тронула и опечалила задумчивая мелодия вальса. Она кружилась легко, руки ее то стремительно взлетали, то падали как птицы, поражая гибкостью, белизной и нежностью. И так ей было хорошо, и так грустно, и такое блаженное чувство было на лице ее, что выглядела она еще краше прежнего…

Ефим Ильич все заметил и не сводил с нее глаз.

Ночи еще стояли белые, светлые, не успевала погаснуть вечерняя заря, как занималась утренняя. И веселое солнышко вновь играло в окнах клуба. Фронтовики резво выстукивали лихую кадриль казенными сапогами и жадно веселились всю ночь напролет, будто хотели насладиться всем упущенным и безвозвратно уходящим от них — и молодостью, и волей, и весельем, и заманчиво трепетной девичьей близостью.

Уж за полночь аккордеон домой унес я, а Ефим Ильич вместе с парнями пошел на горку к реке.

Навстречу им поднималось солнце матово-багровым диском, от реки несло мягкой утренней свежестью. Девушки чистыми голосами, спокойно, покатисто, не напрягаясь, запели «Ой, туманы мои, растуманы…» Парни подхватили, и все слилось в едином порыве. Вот они опять вместе, и жизнь их как бы начиналась заново. Им в этот момент не думалось, что ждет впереди, лихо ли, добро ли… Радость целиком захватила их, как июльская светлая заря опять обнимала легко вздохнувшую землю.

А после этой ночи Ефима Ильича и узнать было нельзя. Он жил и дышал лишь Антониной. Селивёрст Павлович даже не спросил ни у него, ни у меня, ту ли он выбрал девушку… Мы переглядывались, тайком улыбались, но помалкивали.

Каждый вечер Ефим Ильич начинал с вальса «Осенний сон». Скоро я понял — для Антонины. Она сидела задумчиво и не танцевала, а Ефим Ильич, чуть-чуть налегая на клавиши, словно оплакивал кого-то. Антонине легко передавалось это состояние его. Она сиротливо поглядывала в нашу сторону и грустно улыбалась глазами. Принужденный играть на танцах, Ефим Ильич отводил душу в провожаниях. И провожался подолгу, бывало, что петухи последний раз отпоют утреннюю зарю, а он только домой возвращался…

К началу августа, не без участия мамы и Марии Кузьминичны, Селивёрст Павлович посватал Антонину за Ефима Ильича и, не откладывая, свадьбу сыграли. А еще накануне свадьбы Селивёрст Павлович поселился у нас, свой же дом уступил молодым.

Прожили молодые медовый месяц, и Ефим Ильич уехал в лесную школу, на станцию Обозерская, которая стоит на дороге из Архангельска в Москву.

2

Кончились необыкновенные дни. Я пошел в школу, а Селивёрст Павлович — снова на мельницу. Все светлое время лышегорцы проводили в поле — и колхозники, и не колхозники — тоже. Сентябрь на редкость выдался теплый, даже ночами воздух почти не остывал, к рассвету холм, самое высокое место нашей окрестности, обычно окутывал легкий розовый туман, который почему-то не рассеивался, а поднимался как шар вверх к солнцу, когда оно вставало из-за реки.

После уроков мы с ребятами бежали на Лидину гарь по ягоды, по грибы и за два-три часа набирали полные корзины. Столько было этой осенью добра в лесу — носи не переносишь.

Но от этой осени в памяти моей осталась и куда более существенная примета. Мне кажется, именно тогда я преодолел еще один внутренний рубеж и жизнь моя и людей, меня окружающих, предстала вдруг совсем в ином свете. Я неожиданно увидел нечто большее. Теперь я думаю, что это пришло ко мне слишком рано, не по возрасту опять же я стал чувствовать и понимать, почему люди ведут себя так, вернее, принуждены так или иначе вести себя, почему они страдают и не умеют или не могут защитить себя. Все это пришло ко мне и неотразимо ранило, ожесточило душу мою на долгие годы.

Так вот, той осенью самые счастливые часы я по-прежнему проводил с Афанасием Степановичем, работая в конюшне. Табун лышегорский был, конечно, полуживой. На тяжелых, малопосильных работах лошади извелись, издержались, повысохли раньше времени. Из добрых лихих «мезенок» за годы войны выродились в меринов, способных лишь нескорым шагом воз да плуг тащить. А хороших, крепких, тех, что в борозду не ставили, было совсем немного. Жеребец Орлик, кобыла Пальма и молодые двухлетки Ветер да Метелица.

На Орлике ездил Евгений Иванович Ляпунов, наш новый председатель колхоза. Человек он был городской. В селе говорили, будто бы его привезла за собой Старопова, председатель Лышегорского сельсовета. Он еще в войну по ранению вернулся с фронта, досрочно закончил Архангельский пединститут и пожелал учительствовать в деревне. Направили его в Лешуконское, в районную школу-десятилетку. Но поработал он в школе всего одну зиму и вот приехал в Лышегорье.

Колхозники считали, что в крестьянском деле он мало что понимал. Однако любил лошадей. И бывал на конюшне ежедневно. Ему нравилась мысль Афанасия Степановича возродить породу голицынских «мезенок».

К верховой езде Ляпунов пристрастился сразу же. Орлик спокойным нравом, горделивой осанкой и легким широким шагом пришелся ему по душе… Председатель держал его целый день наготове под седлом, хотя ездил не так часто. Обычно вечером Афанасий Степанович посылал меня привести Орлика в конюшню.

Я брал его под уздцы и вел от правления за угол ближайшего дома, мне не хотелось, чтобы Ляпунов видел, как я езжу на его жеребце. А там забирался на изгородь, садился впереди сдвинутого седла и катил обязательно по главной лышегорской улице на виду у всех ребят к Домашнему ручью возле моста. Досыта поил Орлика водой и, сдерживая поводья, скорой рысью несся к конюшне. Ездить мне на нем очень нравилось. Орлик тоже был из породы голицынских лошадей, а с матерью Вербы — Линькой — они были брат и сестра, только Орлик был моложе и его всегда берегли.

Кобыла Пальма — это была из местных лышегорских лошадей и, собственно, сохранилась совсем случайно. Еще жеребенком она болела. Ее с трудом выходил Афанасий Степанович и потому жалел, в работу тяжелую не впрягал, больше держал на гостевых выездах — то из района кто приедет, то свои к соседям поедут — всегда была свежая лошадка. Но с годами Пальма окрепла, набрала силу, и Афанасий Степанович намерен был подпустить к ней жеребца, рассчитывая, что неплохое продолжение может быть — крепкий конек.

А тут случилось, что вместо неожиданно умершего председателя Лышегорского сельсовета Тимофея Ивановича Саукова, человека доброго и заботливого, прислали «выдвиженку» из райцентра Анну Евдокимовну Старопову, женщину еще сравнительно молодую, но по виду крутую, заносчивую.

В сельсовете же лошадка была худенькая, такая, что на ветру шаталась. Тимофей Иванович ездил только в санях, верхом, по годам своим, не осмеливался и всегда нескорым шагом, больно не погоняя.

Анна Евдокимовна, увидев сельсоветскую лошадь, в первый же день распорядилась заменить ее. И на почве этой повздорила с председателем колхоза Еремеем Васильевичем Мякушиным, которого, кстати, вскорости и заменила Ляпуновым. Еремей Васильевич недели две сопротивлялся, не желая отдавать ей хорошую ездовую лошадь. Однако позвонили из райисполкома, и пришлось ему уступить…

Старопова, не доверяя никому, сама пришла на конюшню. Обошла все ясли, обнажая и внимательно оглядывая зубы у каждой лошади.

— Вы что же лошадей-то заездили? — бросила она сердито через плечо Афанасию Степановичу. — Одно старье осталось…

— Так ведь не мы ездили, едёна нать, а заботы людские — тяжелые по нынешним временам, чай его вдоль, горе наше человеческое, — возразил ей Афанасий Степанович.

— Ты чего, конюх?! Что за речи? Какая такая едёна нать? Какое горе, о чем это ты? Мы Победу отпраздновали. Радость у всех великая, а ты про горе… Я ведь знаю, что ты незаконно тут работаешь. — Она резко повернулась, чуть не столкнувшись с Афанасием Степановичем. — Так что гляди, не больно бери на себя, — нарочито грубо оборвала она.

— Вы, дамочка, ведь, чай, лошадь пришли выбирать, а не конюха, — спокойно продолжил он. — Или я ошибаюсь? И уж никакая радость, дамочка, горя нашего пока не покроет. Война — всегда горе народное… Так-то оно, дамочка, и для лошадей — тоже горе. Они надрывались, чай, как люди, чтоб беду превозмочь сообща.

— Ишь-шь как распустились… Война кончилась, гляди, мы вам резьбу подберем, — и лихо махнула над головой плеткой, которая неожиданно для нас оказалась у нее в руке. — Гляди, не круто напирай…

— Нельзя ли потише, дамочка, а то и наших дохлых лошадей распугаете. Эко орудие нашла, эх, чай, беда… Выбирайте поскорее, нам делом надо заниматься, — недовольно и ворчливо выговаривал Афанасий Степанович.

— Больно ты самостоятелен в суждениях, — и глянула на него зорко. — Опять же, думаю, не без умысла дохлых лошадей мне показываешь?!

— А других бог не припас.

— Ты не юли, как Еремей. Уж не он ли тебя научил?

— Добрый человек, дамочка, добру учит, может ли Еремей Васильевич со своим добрым сердцем плохому учить…

— Ты что выкомариваешь? — недовольно вскинула она голову.

— Уж больно вы, дамочка…

— А ну-ка, покажи ту, что в гостевые сани впрягаете…

— Она у нас единственная… Мы бережем ее для гостей высоких, чай, с вашим появлением они зачастят…

— А жеребец где? — перебила она. — Пропал, что ли? Жеребца впрягайте в гостевые сани…

— У него, дамочка, чай, свойство другое… Он ведь жеребец, и единственный, ему силушку беречь надо…

— Не ты ли меня еще учить будешь, как разумно хозяйствовать… И оставь эту манеру — дамочкой меня называть. Я тебе власть, а не баба, понял!

— Что вы, собственно, разошлись? — не удержался я, не совсем понимая, почему Афанасий Степанович так терпеливо выслушивает ее брань.

— Это еще чей? Уж не твой ли таким растет, от горшка два вершка, а злословит…

— Нет, не мой, внук Егора Кузьмича. И при нем, дамочка, вы, чай, могли бы посдержаннее.

— А что ты тут делаешь, мальчик? — неожиданно мягким, вкрадчивым голосом спросила она у меня, будто и не было раздраженного, нервного, властолюбивого тона, полного гонора и спеси.

— Помогаю…

— Хорошему мальчику, да еще внуку уважаемого всеми Егора Кузьмича, тут делать нечего…

— А дедушка Егор уважал Афанасия Степановича, они друзья были…

— Вот оно как! Далеко же тут дело зашло, разберемся, — сказала она и, обернувшись к Афанасию Степановичу, уже более решительно повелела: — Давай гостевую лошадь. Как тебя зовут-то, конюх?

— Я ведь вам говорил, дамочка, — в тон ей язвительно ответил Афанасий Степанович.

— Возможно, и говорил, не запомнила. А как лошадь зовут?

— Пальма…

— Так это кобыла? — раздражаясь, переспросила она.

— Кобыла, — повторил Афанасий Степанович и, почувствовав ее недовольство, тут же предложил: — Может, мы вам мерина подберем, но такого, чтобы в ходу покруче, побойчее был. А эта кобыла своенравная. Если вы еще с непривычки, чай, так и скинуть может, ей ничего не станет.

— Да что же я — кукла? — огрызнулась Старопова.

— Опять же по весне обрюхатится она, вам надо будет к осени лошадь менять, чай, хлопотно все это.

— Доёрничаешь, я тебя выгоню, сниму с конюхов. Показывай, и если выберу ее, никакой случки — без жеребцов проживет. Не всем рожать надо…

— Ей без этого нельзя, чай, молодая еще…

— Вижу, конюх, ты так и хочешь, чтобы я, не глядя, от нее отказалась, не крути у меня.

— Ну, Юрья, нашапковались, буде, едёна нать, пусти-ка лошадку вольной, слышишь… А то, гляди, дамочка нас укусит со злобы…

— Ты хоть слово можешь оставить без ответа, а, конюх?!

— Ну, буде-буде, буде, чай… — успокаивал ее, улыбаясь, Афанасий Степанович.

Я накинул Пальме кожаный ремень на шею и через задние ворота вывел в загон. Сбросив ремень, легонько шлепнул ей по бедру…

Она взметнула хвостом и резво понеслась вдоль изгороди, обдав пылью Афанасия Степановича и Старопову.

— Вот это кобылка! — с облегчением вздохнула она.

— Сколько бы жеребят хороших, крепких она родила, — опять осторожно заговорил Афанасий Степанович. — После войны надо бы, чай, и табун колхозный обновить.

— Табун обождет. Будет день, и пища будет. О колхозе мы думаем, мы заботимся, а не какое-то там кулачье недобитое, — говорила она несдержанно, зло и бранчливо… — Помни об этом, конюх, и слова мои помни.

— Буде, буде вам, при ребенке всякую нечисть нести. — Афанасий Степанович долго и тяжело на нее поглядел.

Она глаз не отвела, взгляд выдержала и только уж тогда, будто чуть-чуть отступив, добавила:

— Лови лошадь, конюх, поеду…

— Как вам, чай, в сани запрячь, не верхом же вы восседать будете, все-таки какая-никакая, а дама? — также с ехидцей продолжал Афанасий Степанович.

— Что я — старуха? Хватит подкалывать…

— Но дамского седла у нас нету…

— Что вы меня изводите этими разговорами, — опять набросилась она. — Седлайте!

Когда все было готово и Пальма, нетерпеливо переступая, уже ждала седока, Старопова легко взлетела в седло и с места понеслась галопом… С тех пор никто ее пешей и не видал. Она сидела в седле по-мужски уверенно, откинув голову. Случалось, что и по селу, будто в поле, гнала галопом, во весь опор, нахлестывая Пальму плеткой и вздергивая удила, прохожие едва успевали в сторону отскочить.

Так что единственной нашей отрадой с Афанасием Степановичем оставалась Верба. Росла она хорошо, резво. По утрам я приносил ей кусочек сахара, она жадно молола его мягкими челюстями, перекатывая от угла к углу, и наслаждалась, медленно глотая сладкую слюну… В благодарность клала свою голову, тяжелеющую день ото дня, мне на плечо, прижималась к уху и, причмокивая, мягко шевелила губами. Разговор наш был неслышным и теплым… Мне всегда казалось, что я понимаю ее тихий лепет.

Мы с Афанасием Степановичем берегли, холили Вербу, как умели и как могли, торопя тот счастливый день, когда колхозный табун пополнится породистой молодью. И казалось, что день исполнения нашего желания и будет той вершиной, достичь которой мы оба желали всем сердцем…

Из всех бывших друзей дедушки Егора как-то особняком стоял Тимоха. В Лышегорье его считали чудаком с давних пор. И теперь, по первому взгляду, он производил впечатление странное, будто весь был из обнаженных нервов. И суетлив чрезмерно. Небольшого роста, реденькие клочковатые волосы всегда торчком. Заспанное, неухоженное лицо, глядя на которое трудно понять, то ли он давно не брился, то ли щетина до бороды вырасти не может. Все от мала до велика называли его Тимохой. Со своей искренней непосредственностью, живостью и сердечностью он как бы для всех был равным: с малым — мал, с большим — большой, со старым — стар, а для всех — Тимоха, отчество к нему так и не пристало.

Был Тимоха по душе и характеру своему человеком редкой доброты и ума немалого, наблюдательного, тонкого. Но случилась с ним беда, правда давно, в двадцатых годах. Женился он на женщине старше себя, лет, может, на десять. И очень любил ее, хотя и жили они бездетно. А как-то летом она неожиданно исчезла, нашли ее мертвой, задушенной, следов никаких, и дознание ничего не установило.

Тимоха заболел, в постель слег с горя. И будто бы тогда явился к нему покойник Лука Кычин в обличье страшного беса, да хвастливо, насмешливо и бросил ему в лицо:

— Это я лишил тебя жены, будешь знать, как спотыкаться под гробом… Теперь я буду состоять при тебе заместо жены твоей…

Однажды рано утром я застал Тимоху в конюшне — он только вернулся из ночного. Было это, как мне помнится, в сентябре.

— Юрья, поди, паренек, сюда, — окликнул издалека Тимоха.

Я поздоровался с ним, спросил, как он чувствует себя, хорошо ли ему было в ночном…

— Слушай, Юрья, не поедешь ли со мной в ночное сегодня, — предложил Тимоха. — Афанасий Степанович говорит, что надо взять и Орлика, и Пальму. Начальство, будь оно неладно, вишь, отдыхает. Боюсь, у меня на них, тришкин кафтан, и сил не хватит. А ты дружков своих позови, и махнем на Большие поляны, ведь воскресенье сегодня — ученья у тебя нету.

— Если бы вот Вербу еще взять, тогда я, пожалуй бы, поехал.

— А чего не взять?! Пошли к Афанасию Степановичу, враз все разрешим…

Афанасий Степанович согласился и даже сам вызвался поговорить с мамой, чтоб отпустила меня в ночное с Тимохой.

Я зашел к Петьке Жданову и Леньке Елукову — они года на три, наверное, были старше меня, но это не мешало быть нам закадычными дружками…

Вечером, перед заходом солнца, все собрались у конюшни. Лошадей, вернувшихся с работ, Афанасий Степанович собрал в загоне. Я привел от председателя колхоза Орлика, а Ленька Елуков — от председателя сельсовета — Пальму.

Тимоха пришел раньше всех и что-то возился в конюшне… Потом он запряг лошадь в дроги, бросил сверху на траву несколько попон, полмешка картошки, два котелка и свое старое ружье с сумкой патронов.

И вывел Вербу, предложив пустить ее в табун.

Но Афанасий Степанович не согласился:

— Чай, первый раз она пойдет в ночное, хорошо бы поаккуратнее с ней. Давай-ка, Тимоха, привяжем ее к дрогам на веревке. Пусть следом за тобой и бежит неспешно…

— Да что вы, Афанасий Степанович? Пусть она попрыгает, порезвится, — настаивал я.

Но Афанасий Степанович вдруг стал неумолим. Мы с ребятами сели верхом: я — на Орлика, Ленька Елуков — на Пальму, Петька Жданов — на Метелицу… Громко гикнув, мы понеслись вперед, к Мирскому тракту. Табун — за нами, а в самом хвосте, поотстав, легонько подгоняя ивовым прутиком старого мерина, ехал на дрогах Тимоха, за ним, нервно мотая с непривычки головой, бежала Верба.

Еще засветло мы въехали на Большие поляны.

Когда-то это были две огромные пашни, разделенные перелеском, а со временем сделали их отхожим выгоном для лошадей и стали подсевать травы. Место было чистое, открытое, солнечное, защищенное с трех сторон сосновым бором, а со стороны Мирского тракта — несколькими рядами берез.

Поляны во всех отношениях были примечательными. Снега здесь выпадало довольно много, но был он почему-то всегда рыхлый, не слеживался, и с первым весенним солнцем стекал ручьями в обводный канал, вырытый вдоль тракта, потому рано тут появлялась свежая пестрая травка, значительно раньше, чем на других луговинах в окрестностях Лышегорья. Оттого весной и осенью в ночной выпас колхозных лошадей Тимоха гонял сюда. Трава здесь стояла дольше, почти до первого снега, опять же, сочная и свежая, особенно если выпадали теплые осенние дожди. А нынче прошли реденькие веселые дождики, прямо для молоди.

Свернув с Мирского тракта, мы с ребятами решили остановиться на поляне, которая была со стороны Лышегорья, тут и табун спешили.

Но Тимоха, подъехав к нам чуть позже, велел гнать лошадей на поляну за перелеском. И теперь сам поехал вперед, а мы — следом. За перелеском он сразу же свернул вправо, а нам махнул выезжать на середину…

— Только Пальму и Орлика стреножьте и пустите поближе к костру. Слышишь, Юрья? — кричал он вдогонку. — Эти «начальники» могут и табун увести с испугу.

— Как же это ты стреножишь жеребца? — спросил меня Ленька. — Он тебе зубы высвищет.

— Ты ему ноги будешь держать, а я буду вязать. Вот и поглядим — кто будет без зубов.

Но Орлик стоял послушно, пока я, ныряя у него под животом, путал ноги веревкой. А вот с Пальмой пришлось повозиться, она переступала с ноги на ногу и никак не давалась, даже взбрыкнула пару раз, так что мы едва успели отскочить. Увидев наше замешательство, подошел Тимоха.

— Ишь-шь, сучка, вся в свою председательшу, не зря в народе говорят, кого долго везешь — тем и сам станешь… Была хорошая лошадка, несла седока легко, послушно, уступчиво. А теперь? — Он обвел всех суровым взглядом. — А теперь задерганная, нервная, капризная кобылица, поверьте моему неласковому слову. Не тронь — лягнет или укусит. Вот те истая Евдокимиха, вся дурь на виду. Как у женского полу легко дурь передается? Вот загадка природы…

— Ну, Тимоха, слышала бы она тебя, — Петька Жданов даже лихо присвистнул для бо́льшего эффекта, — хватил бы лиху…

— Эко пугнул, — засмеялся Тимоха. — Да я бы на нее своего дружка-беса окаянного напустил, тришкин ей кафтан… Вот бы она попузырилась.

— Только нас с самого вечера бесом своим не пугай, — попросил я Тимоху, — иначе будет не ночь, а светопреставление.

— Ладно-ладно, — он вдруг потерял всякий интерес к разговору о Староповой, — давай, Ленька, ты покрупнее и повыше, держи Пальму под уздцы, только, смотри, крепко. А ты, Юрья, удавку быстренько из веревки сделай и пошире раскинь ее на земле. Петька, помоги ему.

Он распорядительно и живо командовал нами.

— Вот, хорошо.

Пальма, еще покуролесив немножко, все же шагнула в удавку, и мы ее стреножили.

— Видишь, — суетился Тимоха, — даром что хитра и ловка, а мы ловчее… Так-то вот жить промеж людей, дорогая Пальмочка… — И мягко похлопал ладонью по ее пухлым губам, снимая узду и вытаскивая удила. — Так-то… Никогда не знаешь, что они могут придумать, как могут исхитриться…

Лошади, изнуренные за день, устало разбрелись по поляне, отыскивая лакомый кустик травы, а некоторые сразу же повалились на землю, понуро общипывая траву вокруг себя. Лишь Орлик да Пальма еще стояли на месте и обнюхивали друг друга, лениво помахивая хвостами.

— Этим к еде спешить нечего, — оглянулся Тимоха, — сыты. Им бы полизаться да в грех впасть, дери их горой… Ан-н-н нет, удавки не дают, — и рассмеялся звонко, рассыпчато. — Неволя, куда от нее денешься… Так-то. Пошли, ребята, костер жечь, картошку печь, побасенки слушать, те, что сердцу любы-дороги.

Он распряг лошадь, убрав хомут под дроги, и стал скидывать попоны, разбрасывая их вокруг костерного пепелища.

— Петька и Ленька, тащите сушняк для костра, а ты, Юрья, освобождай Вербу.

Я отвязал веревку и повел Вербу в глубь поляны.

— Юрья, слышь! — крикнул мне вслед Тимоха. — Ты ее к «начальству» не подводи, а то еще Пальма куснет ненароком, лучше с Метелицей спарь, пусть возле нее гуляет.

Верба за лето подросла. Во всей фигуре ее было теперь довольно угловатости, неуклюже отяжелела грудь, плечи. Она пугливо озиралась по сторонам, вслушиваясь в легкий шум леса, и старалась держаться ко мне поближе.

Пальма и Орлик стояли на прежнем месте, упершись носами и нежась, как бы целуя друг друга. Я поискал глазами Метелицу. Но ни Ветра, ни Метелицы поблизости не было, а в надвигающейся темноте разглядеть их было просто невозможно. Мы пошли с Вербой по дальнему краю поляны и ненароком наткнулись на Метелицу. Я легонько подвинул Вербу вперед. Метелица обернулась и пошла навстречу нам…

Я подождал, пока Верба обвыкнет и забудет обо мне.

— Юрья, куда пропал? Ты что, тришкин кафтан? — обеспокоенно закричал Тимоха. — Чего скрываешься?

— Иду, — откликнулся я.

И медленно, поглядывая, как поведет себя Верба, пошел на огонь, высветивший в темноте три фигуры. Верба спокойно стояла возле Метелицы и даже не обернулась в мою сторону.

Ребята натаскали целый воз сушняка и теперь расстилали попоны возле самого костра, выбирая место поудобнее.

— Тимоха, чего ты место для караула выбрал плохое? — заворчал Петька.

— Чем же оно тебе плохое?

— Ну, с угла, с краю, а потом, ветер в лицо, дым в лицо, и медведь за спиной, задницу кусает.

— Эко, соображать надо! Зачем медведю твоя тощая задница? Ну какой ему прок! А вот если он пойдет на табун, то с того дальнего конца. И у лошадок разгон будет — вторая поляна, просторно пойдут они и мимо нас. Мы их пропускаем, — быстро размахивая руками, Тимоха бегал вокруг костра, — лошадки шмыг, а вот зверю мы — дуло в пасть. Как придумано?! И тактически — умно, и стратегически — дальновидно, — тришкин ему кафтан.

— Кому? — засмеялся Петька.

— Что кому? — не понял Тимоха.

— Кафтан-то кому, спрашиваю?

— Зверю кафтан…

И все рассмеялись.

— Ой, Петька, все поддевочками промышляешь, гляди… — и сердито погрозил ему пальцем.

— Да ведь ты как заладил «тришкин кафтан», так он у тебя через слово.

— Верно, Петька, верно, сорный у меня язык, как погремушка, все собирает — и пыль, и грязь, и золотник, и оловянник. Вот вас с малых лет учат языку культурному, чистому, по книжкам-грамматикам, а все же слово «задница» и у тебя в ходу. А потом рассуди так: учение — оно полезно, а добродетель приятна сердцу нашему. Учись, но о сердце не забывай… Добродетель всякого человека красит…

Тимоха замолчал, о чем-то своем задумался, а потом вдруг будто ни с того ни с сего и спрашивает:

— А школу кто рубил?! Ну-ка, небось и знать не знаете, кто вам такую высокую добродетель оказал…

— Кто? Советская власть. Чего ты нас проверяешь? — недовольно проворчал Ленька.

— Власть, она обо всех заботится, а кто конкретно?

— Говорят, коммунары рубили, — произнес я неуверенно.

— Верно, Юрья, коммунары, а стало быть, и я…

— Да ты же не плотник, откуда тебе? — возразил Петька.

— А вот не плотник, да рубил. — Тимоха присел на попону между мной и Петькой. — Это все затея была Селивёрста. Ох, горяч был мужик, теперь уж подзавял, а тогда… — он бойко выбросил руку вперед. — Мысль стремглав летит, а за ней — дело человечье поспевает. Вот как Селивёрст поворачивался… А коммуну мы с ним вместе придумали и начинали.

— Что же со школой-то было? — спросил я.

— Будто бы вам учителя и не говорили, как эта школа построена?! — Тимоха с недоумением посмотрел на нас.

— Не говорили. Не знаю, как вот у ребят в старших классах, а нам — нет, — сказал я.

— И нам — нет, — подтвердили Петька и Ленька.

— Чему же они вас тогда учат?! Вот дозволили бы мне, — Тимоха даже встал, — я начинал бы самый первый урок в первом классе с рассказа, как появилась эта школа. Эдакие они недоумки, ваши учителя. Короткая еще память у людей на добро, ой, какая короткая. А ведь когда память живет долго, она как солнце на небе — от нее на душе теплее…

— Тимоха, рассказывай по порядку, — приглашая его сесть, я потянул за полу фуфайки, — а то любишь все к небу обращаться. Темно, неба не видно, садись.

— Ну, темно так темно, — и послушно сел, — только давайте сюда мешок с картошкой.

— Куда картошку, и углей еще нет, — закричали мы разом на Тимоху, — будут одни огарыши, и в рот не возьмешь.

— Чего вы на меня напустились, тришкин вам кафтан? Мешок будет рядом со мной, как нагорят угли, потихоньку буду накладывать, так-то, милые ребятушки.

— Тащи, Петька, — предложил я. — Он ведь не успокоится.

— Верно-верно, Юрья, понимаешь натуру человеческую, беспокойная она у меня, дери ее горой, все занятья ищет, — и, не ожидая, пока встанет Петька, он сам нырнул к дрогам.

— Юрья, гляди, кто идет, — крикнул Тимоха из темноты.

Я обернулся, а за спиной стояла Верба.

— Нагулялась, наша голубушка, — теплым, мягким голосом заговорил Тимоха, возвращаясь с мешком картошки. — Юрья, клади Вербочку на попону возле себя, пусть побудет с нами, погреется у огня.

Я взял на дрогах еще одну попону и кинул чуть подальше от костра. Но Верба, мотнув головой, прыгнула игриво в темноту и скрылась.

— Оставь ее, — сказал Ленька, — захочет — сама придет… Тимоха, хватит бегать, а то все побасенки твои проспим.

— Про школу — это, брат Ленька, не побасенка, это сущая правда, — вздохнул глубоко Тимоха, — и история возвышенная, чувственная, какая только у русских людей и бывает, едёна нать… Да, чувственная…

А сам все так же суетливо высыпал картошку на землю возле попоны, поближе к костру, и стал бережно оглаживать рукой каждую картошину.

— Подсохнет малость, песок с нее осыплется, тогда испечем и есть будем прямо с кожурой. А со школой-то вот, ребятушки, как дело происходило.

Он сел на попону, подвернул ноги под себя крест-накрест, а шапку-ушанку снял и откинул за спину.

— Было это двадцать один год назад, эх, матерь божья, как время-то летит, совсем не в примету. Давно было, в январе, когда Ленин умер.

Телефонов, радивов, телеграфов тогда у нас еще ни в деревне, ни в уезде не было. Задвённая сторона наша, как есть задвённая, да-а-а. И вести-то из Архангельска к нам везли лошадьми по тракту.

Это не то, что теперь — немчура лапки кверху, а мы уж в Лышегорье через час оповещены и за Победу нашу стаканчики светленькой поднимаем. Вот жизнь-матица куда идет, куда катится, слов-то и не видно, как они летят, а ведь слышим — до каких ухищрений человеческих дожили. А до чего еще доживем, аж душа, ребятушки, болит…

— Тимоха, ты не отвлекайся, больно много комментируешь, пока всю губернию не опишешь, до дела не дойдешь, — попрекнул его Петька.

— Верно, Петро, грешен, а все ж интересно, что там голова человеческая еще замышляет… Не знаю, как вам, а мне больно интересно, дери его горой.. Вот жаль только, без меня все откроется…

Сам все нервно руками перебирал: то огонь в костре подшевеливал длинной клюкой, то картошку гонял по попоне, то бороду свою реденькую выщипывал.

— И весть-то о смерти Ленина из уст в уста долго перекатывалась, прежде чем до нас докатилась. Ямщик-то прямо к отцу твоему, Ленька, и подкатил под крыльцо. Семен тогда в сельсовете председательствовал…

Вечером это было и поздненько, уж лунища светло-желтая вовсю катила. А морозы в те дни стояли крещенские, по избам только стукаток да громыхание шло, углы трещали, как смоляные дрова в печке. Лихомань стояла, тришкин ей кафтан…

А мы с Егором вечером у Селивёрста сидели, чай пили. Иринья Васильевна, покоенка, добрая душа, подливала нам горяченького, булькающего. Селивёрст такой чаек-то любит, все ему прямо с огня. Тихо, мирно, в лад говорим о делах коммуны нашей… Тут-то и влетает Семен Никитич. «Мужики, Ленин-то умер…» — «Болеет он, — отвечает ему спокойно Селивёрст, — с чего ты, Никитыч, взял?» — «Читай, сообщение ВЦИКа…» И Семен подает газету.

Почитали да и обмерли… Вот как, ребятушки, беда-то к нам нежданно-негаданно подкатила.

«Валяй, мужики, в три конца деревни — собирай народ», — сказал Селивёрст. «Куда собирать? На улицу?!» — забеспокоился Егорушка. «Может, у кого-нибудь из коммунаров в доме соберемся?» — предложил я. «Нет, Тимоха, — отвечает мне Селивёрст, — надо собрать всех, не только коммунаров, всех, кто пожелает почтить нашего дорогого Ленина. Давай в церкви, она топлена, и народу хоть вся деревня влезет», — неожиданно предложил Селивёрст. «Да нас вздуют за такую затею», — уперся Семен. «Мы же не отпевать собираемся, а память почтить. Верно, Селивёрст, мыслишь, давай в церкви..» — поддержал его Егорушка. «Тимоха, ты лети к отцу Василию и ключ у него возьми, отпирай церковь и жди нас». — «Ладно, говорю, будет сделано, как просишь». — «А ты, Иринья, к Филиппу Артамонову, пусть на колокольню лезет», — сказал Селивёрст жене.

Вышли на крыльцо. Они вдруг, не сговариваясь, шапки долой и по такому-то морозу пошли в обход с обнаженными головами, с трех концов народ созывать. Люди до сих пор вспоминают да удивляются: морозище-то был — в собачьих мехах тело стыло, а они не обморозили ни лица, ни ушей. Может, оттого, что сами были белее снега январского. Чудно́, что с человеком во всеобщем горе бывает, какой в нем дух подымается, какая сила!.. Да-а-а…

Я поглядел им вслед да по тропинке напрямик за Домашний ручей отправился к отцу Василию, попу лышегорскому… Жил он тогда не напротив дома Селивёрста, а в новом доме — возле церкви. Оказалось, он уж почивает… Я попадье: «К нему надо, самому».

Он, видно, услышал наш разговор и выходит — грузный, сердце у него больное было, но, говорят, жив до сих пор, где-то в Архангельске, в Соломбале, что ли, приход имеет. Смотрит так тускло на меня и молчит. Я ему объясняю: так, мол, и так, просьба властей сельских (все трое — и Егорушка, и Селивёрст, и Семен — члены сельсовета были) — церковь надобно открыть, митинг траурный провести.

«Это ж по какому случаю?» — спрашивает. Я ему тогда толкую, мол де, Ленин умер…

Он разом как-то обмяк, — еще больше отяжелел. Благонамеренный был человек, перекрестился и тихо проговорил: «Сохрани, господи, Россию-матушку…» — «Брось ты, отец Василий, власть удержим, не бойся…» — «Надо бы, надо бы, да вот как, знаете ли?» — «Знаем», — уверенно отвечаю я. «Но ключей у меня нет, лети к дьякону. Пусть откроет. Лети, а я следом в церковь приду…» Вот какая оказалась незадача — к дьякону — это на другой конец села надо бежать. У меня времени в обрез. Куда денешься, поспешаю… Дьякон-то у нас был заносчивый, человек неважный… Застал я его дома, объясняю: мол, так и так, Шванёв, отец Василий наказал церковь срочно открыть… А он так зло на меня рычит: «Куда спешка, службы-то нет, аль коммунария решила молиться о спасении душ своих?» — «Это ты не дождешься». А он смеется мне в лицо, нечестивец. «У нас Ленин умер, горе у нас, понимаешь ты?» Он так и оторопел. «Ленин, говоришь? Вот день-то долгожданный, за мольбы наши пожалованный. Да уж без него-то у вас кишка тонка будет, как есть тонка. Он вам силу немалую дал… За спиной вы у него скрывались, тешились. Такого то у вас больше нету и не будет, голодранцы». А сам от радости чуть ли не приплясывает. Я ему говорю: «Постыдись веселиться, ты ж лицо духовное, призванное горю людскому сочувствовать. И ключи давай, там, мол де, на морозе ждут». А он все свое плетет… «Конечно, Ленин ваш православный был, крещеный и в церкви венчался, знамо дело, проститься надо. Только ведь он главный враг воли божественной. Зачем же с ним в церкви прощаться, а?! Об этом отец Василий подумал? Нет, ключей я вам не дам, как хотите. Осквернять церковь господа бога нашего — не позволю. Ишь, собаки, чего придумали, где тепло и приют нашли, церковь им открывай…» Весь так в злобе и зашелся.

Уж не знаю, чем бы дело кончилось, если бы не жена Шванёва, хорошая была женщина, добрая, покладистая. Вот она-то и сунула мне в руку ключи… «Торопись, говорит, Тимоха». И я был таков, с крыльца прямо без ступенек в снег скакнул, обратно спешу. И только под горку, на пруд спустился, кто-то сзади — крепко так — хвать меня за ворот. Гляжу, Шванёв, дери его горой, лешака проклятого. «Не успел! — кричит он мне. — Не добежал, красный оборвыш». И лезет, ключи отнять. А на льду скользко. Я — кувырк, он — на меня. И пошли мы елозить друг на друге… Он был поухватистей, рукастый, лешак эдакий… Вижу, дело принимает серьезный оборот. Хитрить, думаю, надо, иначе не донесу ключи… Силенок у меня против него маловато…

— Что же они тебя на самое трудное дело послали? — не выдержал Петька. — Вот чудаки… Других, что ли, не было?!

— Никакие не чудаки, доверяли, знали, что Тимоха в лепешку разобьется, а дело сделает. Ты брось, Петька, хулить меня, — горячился Тимоха. — Брось, лучше послушай, как дальше было…

— Кто-нибудь на помощь подоспел, ясно, как было, — упирался Петька.

— Нет, я сам увернулся да и вмазал дьякону в пах со всей силой, что была в моем бедном теле, он так и обмер, а я наутек, в гору. Тут-то и пришла моя беда: хочу бежать, а дыхания нету, хоть ползи, тришкин кафтан, задыхаюсь — и все, ног передвинуть не могу. А он, леший, быстро оправился — и опять за мной… Хоть плачь, вот какая история…

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — улыбнулся Ленька. — Так же и у тебя, Тимоха.

— Нет, дело уж вовсю поспешало. Филипп Артамонов — тоже из наших коммунаров — ухитрился тем временем на колокольню влезть. А звонил он умеючи, ой как звонил, что тебе веселый, праздничный звон, что тебе печальный, и все как голосом живым. Он-то и вернул мне силы… Колокол языковый как запел отходную, и полетела она по морозу гулко, вязко, у меня аж мурашки по спине пошли… И Шванёв уж в затылок дышит. Ну, думаю, крепись, Тимоха… Рванул я из последних сил, да на одном дыхании и влетел в гору… Не дотянулся… до меня дьякон, не успел.

А на крыльце отец Василий, блаженный человек, поджидает. Я ему ключ сунул в руку. Мол, открывай, батюшка, а я дых переведу. Отец Василий только дверь отворил, дьякон подлетает. «Батюшка, не впускай в святой храм антихристов, господом богом молю», — кричит он истошно. А отец Василий будто и не слышит, идет в сени и вторые двери открывает. Народ-то уж подсобрался и — следом за отцом Василием в церковь… А Филипп на колокольне вовсю жалобится да стонет. Шванёв видит — назад не повернуть, подчиниться бы надо… Тогда он опять отцу Василию: «Гляди, батюшка, гляди, предупредить хочу тебя. Об осквернении храма напишу архиепископу…» — «Народная беда, Шванёв. А мы — слуги божьи, в беде первые помощники. Так и напиши», — спокойно отвечает ему отец Василий. «Но я предупредил тебя, батюшка…» — «Предупредил, чего тут скажешь, как есть предупредил…»

Отец Василий зажег свечи по всей окружности, и с понятием, не освятил алтарь и иконы, те, что были по стенкам. Собрание все ж, мирское… Потом позвал меня за алтарь, предложил вынести возвышеньице в две ступеньки, чтобы было откуда речи говорить… И все делал благорасположенно, сердечно.

А народу битком уж набилось — и мужики, и бабы, и подростки. А коммунары, те все до единого, и семьями. Свои, словом, собрались, оно и ясно. Зачем родне Михея-лавочника или Тихона Бозуря — кулака лышегорского — такие поминки…

Наконец, обойдя село, входят разом Семен, Егорушка и Селивёрст. Люди их к возвышеньицу пропускают… Тихо, слышно, как свечи трещат…

«Селивёрст Павлович, — в этой тишине-то раздается елейный голос Шванёва, — поскольку в месте божьем собрались, так и начнем, православные, с молитвы по усопшему… Все же Ульянов человеком верующим был… Грех не помолиться по осударю вашему, теперь навек усопшему…»

— Ну и гнида — этот ваш Шванёв, — не выдержал Ленька, — да я бы тут же его и пристукнул за одно слово «осударь», а он еще солью на раны — «навек усопшему…»

— Эдак ты лихо, тришкин твой кафтан, «пристукнул». Не те это были люди, чтоб кулаки в ход пускать. Селивёрст и бровью не повел, будто и не слышал, поднялся на возвышеньице, огляделся вокруг. А у самого ресницы блестят на свету и слеза дрожит… Но перемолчал он, сдержался… Вот во всякий раз, когда Селивёрст говорит, в горе ли, в радости ли, душа моя птицей взлетает, до того он ясно, ладно говорит, все про всех знает по своей божьей должности и мудростью своей наши умы освещает…

А Шванёв-то опять настырничает, пользуясь затянувшимся молчанием: «Ну так почнем, православные, молитву заупокойную».

Селивёрст уж, видно, к тому времени справился со слезами, голос его зазвучал звонко и торжественно:

«Товарищи, помянем минутой молчания усопшего, нашего дорогого Ильича».

Тихо стало, слышно, как мороз в углах трещит… А на глазах у всех слезы… Долгая была минута, казалось, конца ей не будет.

«Товарищи! — заговорил снова Селивёрст. — Ленин был действительно верующий, великий верующий! Только верил он не в загробное благоденствие, как церковь учит, он верил в лучшее будущее простых людей на земле. Ильич был первым среди всех живущих во все времена, кто стал для людей дороже солнца — вечного источника нашей жизни земной, тепла и радости человеческой. И если попы строили церкви, веками затемняя сознание народа, то мы в память о нашем усопшем вожде построим в Лышегорье коммуну, в которой все будут равны, а для детей наших построим школу, чтобы сознание их опиралось на знания, как могучая ель опирается на сильные корни. Мы сделаем все, чтобы сердца детей наших были полны глубокой веры в правоту жизни великого сына Земли — Владимира Ильича Ленина. Клянемся в этом ему, люди!»

«Клянемся!» — ответили все разом, и эхо глухо откликнулось в дальнем углу за алтарем.

Тимоха неожиданно умолк. Встал на коленки перед костром и разгреб угли, выбирая те, что были помельче и жару меньше держали, и положил ближе к краю кострища несколько картошин, видно, для пробы.

— Юрья, гляди, Вербочка-то опять нагулялась, за спиной у тебя стоит и нас слушает. Нет ей жизни без тебя, Юрья, нет. — Тимоха качал головой, дивясь такой привязанности. — Вот ведь как все устроено у живого — доброе сердце к доброму тянется, а злое — к злому, и никак ты эту цепь не разорвешь.

— Тимоха, ну расскажи хоть одно что-нибудь до конца, — затеребил его Петька за штанину. — Садись, для картошки жару больно много. Обожди.

Я позвал Вербу к себе и уложил на край попоны, прикрыв ей спину от огня. Она тут же закрыла глаза и задремала, вздрагивая легонько во сне.

— Уморилась, — ласково погладил ее Тимоха, — все ей тут внепривычку. Темнота, лес, огонь, шорохи, шумы всякие. Пусть поспит, сон в лесу, Юрья, одна легота, как вода родниковая: сколько ни пей — не напьешься.

— Тимоха, что дальше-то было, — нетерпеливо повторил Петька.

— А дальше то и было, — он опять сел, подсунув ноги под себя, — что я вам скажу. Шванёв пробился от алтаря к Селивёрсту и так гнусаво говорит ему: «Что же ты божье место оскверняешь, здесь можно только господу нашему в вере клясться… А вы что делаете, люди православные?» Сам подталкивает Селивёрста освободить возвышеньице и уж кричит: «Господу помолимся, люди добрые, и в молитве нашей помянем раба божьего…»

Тут отец твой, Ленька, дьякона легохонько за рукав да и к выходу направил. И люди, передавая Шванёва по цепочке, препроводили его к дверям. А отец Василий, как стоял в уголочке, тихо, набожно крестился, так и остался там. Благонамереннейший был человек, чего скажешь. Попят ведь многие, а с понятием глубоко человеческим и попов бывает мало.

А Селивёрст тем временем все продолжал: мол, помянем Ильича делом, работой нашей революционной, завтра же утром пойдем рубить лес для школы. И, не откладывая, деловито и сосредоточенно спрашивает, кто пойдет на рубку, кто в возчики, кто грузить — всем применение нашлось. И час сбора назначил. Добро, леса-то уж свои были. Тут же и оговорил, что весной, в день рождения Ленина, начнем всем миром сруб возводить. Люди согласно закивали, всем эта мысль на душу легла. В добром деле всегда почин дорог, так у русских людей ведется.

И, чтобы закрепить в умах и сердцах людей клятву Ильичу, Селивёрст еще сказал: «Люди, небо не говорит о себе — «Я высокое», оставаясь для нас теплой попоной на всю нашу жизнь, так и Ленин, достигнув непомерных вершин в делах человеческих, был и остался для каждого из нас самым близким и дорогим. Он как земля наша твердоступная, как небо наше светлоокое, дальновидное. Клянемся же, люди, что мысли могучие Ильича крыльями нам станут, и поднимемся мы, строя счастливую жизнь, до высот его…»

«Клянемся», — ответили люди и пошли с обнаженными головами к выходу.

Селивёрст поблагодарил отца Василия, тот согласно кивал головой, но от волнения, видно, ни слова не проронил.

Мы последними выходили из церкви — Семен, Селивёрст и Егорушка. Шванёв нам и шепчет, но так, чтобы люди, стоявшие на крыльце, тоже слышали: «Клятвы этой господь вам не простит, коммунария, нет, не простит. Можно ли простому смертному, как святому, эдакую хвалу воздавать…» — «Разные у нас с тобой, Шванёв, святые, твои — на небеси, а наши — в жизни многотрудной, — отрезал ему Егорушка. — И потом, именем бога людей добрых не пугают. Не так ли?!»

Дьякон что-то невнятно пробурчал и захлопнул дверь, вот как, тришкин ему кафтан…

А утром рано все поднялись да как махнули! Вот диво, вот работа была! За три дня нарубили и вывезли весь лес на школу. И закатали штабелями на берегу. А стройку, как уговорились, отложили до весны.

В середине апреля опять Семен, Егорушка и Селивёрст с трех концов пошли по деревне, спросили мужиков, кто куда станет — то ли доски пилить и тесать, то ли на самом срубе топором махать. Всех расписали, всех к делу приставили.

И в день рождения Ленина — день апрельский, теплый — вместе с солнышком поднялись. И каждый к своему месту пригодился. Мужики рубахи скинули. Рубят да крякают… Человек русский любит артельную работу, тут уж он перед всем миром старается и силушки своей, уменья своего не жалеет, спешит, ярится, и дело спорится. А Егорушка — плотник знатный был — меня в пару с собой взял, углы рубить. Дело искусное, сноровки, верного глаза и ловкого взмаха требует. Лихо работали…

К полудню, как солнце поднялось над головой, бабы столы, скамейки принесли, еду расставили. Шумно все сели, ели в удовольствие, как и работали, смеялись, бабы даже песню завели… И опять за работу принялись.

Дом большой заложили. Селивёрст на чертеже изобразил, как все должно выглядеть. Мужики заспорили: мол де, и ребят у нас столько нету.

«Нет, так будут, — сказал Селивёрст. — За одно дело дважды браться не будем. Мы грамоту самоуком узнавали, пусть же ребята наши умом чинно и ладно за партой зреют…» Так вот эдакую хоромину в два этажа в неделю срубили, полы накрыли и крышу подвели.

День рождения Ильича и отметили.

А уж на Первомай, на Егорьин день как раз, в доме том праздник устроили, всей коммуной березы возле школы сажали… Вон какие теперь выросли густые да звонкие…

А за лето и печки сложили, бабы все вымыли, выскоблили… Первого сентября все село собралось, ребят тогда, и правда, в классы на первый этаж не набралось. А вот уж теперь, я слышал, вам и места не хватает… Значит, верно думал Селивёрст. Школа стоит, да еще и внуки ваши в ней учиться будут, вот как мы тогда сработали. И я помахал топориком в величайшее удовольствие… Может, не лучше других, но и не хуже, старался…

Тимоха стал вытаскивать картошины и раскидывать их по траве, а в угли закладывал новые, подсохшие возле огня.

— Эх, тришкин кафтан, забыл вам рассказать-то, столько лет прошло, — всполошился Тимоха, — и вот уж забыл напрочь…

Первого сентября, когда все у школы собрались и Семён, как голова сельского Совета, на крыльцо поднялся, чтоб речь сказать, вдруг откуда ни возьмись рядом с ним — Шванёв… В рясе, с посохом, и кадило чадит благовониями.

«Семен Никитич, надо молебен совершить, освятить надо школу, все ж о таком мирском деле договаривались в божьем месте. Слово, данное в церкви, святое. Не зря и дело восторжествовало…» И норовит впереди всех в школу зайти, размахивая кадилом. Тут мужики подскочили, за рученьки — и прочь его. Вот какой вёрткий человечишка-то был, ох до чего вёрткий!.. Сколько смеху потом было, воспоминаний…

Школа у нас, ребятушки, словом сказать, Ильичева. Не было и нет такой школы во всей нашей округе, учеников из соседних деревень с тех времен еще и по сию пору возят к нам.

Вроде бы простое дело, а эдакое полнокрылое, скольким лышегорцам, теперь уж большим людям, там, в городах живущим, — силу дало. Вот и вас, соколиков, тоже потихоньку к полету готовят. Одно только жаль, раньше непутевые из родного села уходили искать счастье на чужой стороне. Оттого деревне был не убыток, а вот теперь они-то и остаются дома, а путевые — улетают. И беднеет деревня духом, силой, умом и талантом. В непутевых какой прок. Да еще война порешетила. Эх, жизнь-матица, куда идешь — куда катишься?

— Туда и катится, деревне на закат, — улыбнулся Ленька. — Мы уж век свой доживать будем в городе, точно, Юрья?

— Да кто знает? — уклончиво ответил я.

— Ты-то, Ленька, не ярись, какой тебе город…

— А чего так?

— Вот так, подрастешь — узнаешь, не торопись и не ярись, я тебе говорю… Хотя, что там будет в городах, уж мне неведомо… Я тут умру, тут меня похоронят… А город-то я и одним глазком не видал. Что за невидаль такая, ума не приложу. А увидеть хотелось бы… Только вот про жизнь нашу я так раскидываю умом… В коммуне у нас поначалу было дворов пятнадцать, а перед колхозом — уж за сорок, и еще желающие были… А колхоз человеку больше самостоятельности дал… Жизнь дальше по кругу пошла. Вот как…

— Ребята, зарево вон по верхушкам пошло. — Петька вскочил и будто хотел посмотреть за невидимую черту леса, удостовериться, светает ли.

— До рассвету еще песня долгая. — Тимоха подкинул сухих веток в костер и подживил огонь клюкой. — Ленька, может, пойдете с Петькой по краю поляны да поглядите, как там наши мерины… Особливо гляньте, как Пальма и Орлик. Ходу большого у них нет, но все же.

— Пойдем, только ты, Тимоха, прежде расскажи, что же дьякон-то, пожаловался куда-нибудь?

— Насчет власти церковной — не знаю, врать не буду. Только отец Василий приход сдал вскоре другому попу помоложе и будто бы новый приход получил в Соломбале. Стало быть, на повышение пошел, а может, и такое ему было наказание… А вот в уезд, в Совет, кто-то анонимку написал. Скорее всего, сам Шванёв и написал. Вызвали твоего отца, Ленька, как председателя сельсовета, в уезд. Выяснили, пожурили.

А Семён-то — не будь простаком — раз вызвали — тут же и вопрос об учителях для новой школы поставил: мол, надо нам не меньше десяти учителей сразу к этой осени. Тех чуть кондрашка не хватила. Тут пошла кутерьма, обсуждение, как да откуда, а уж про церковь и забыли.

— И что же, дали десять учителей?

— Нет, Ленька, не дали. Направили к нам той осенью двадцать четвертого года трех комсомолок из Архангельска… Хорошие девушки были…

— Тем дело кончилось?

— Нет, еще раз им помянули, когда Селивёрста и Егора в партию принимали.

— А что же они там, на гражданской, не вступили, как мой отец? — недоумевал Ленька.

— Ну, про то у них надо спросить… Опять же, твой отец был связан с большевиками еще до революции, потом Зимний брал, эту шпану — Керенского громил. А они в то время в окопах вшей кормили. Словом, об этом разговор никогда не заходил, врать не буду. Только после смерти Ленина они оба — и Селивёрст, и Егорушка — заявления написали с просьбой принять. В уезде их и спрашивают: «Как же так, красные командиры — и молебен в церкви устроили?..» Но ответ за двоих Селивёрст держал. Он этих людей, в заседании-то, и спрашивает: «А что, вы тоже считаете церковь святым местом, неприкосновенным, оплотом христовым?»

Те и опешили, тришкин им кафтан…

«Если это такое же для нас место, как любое другое, то почему бы там людей на митинг не собрать…» — «А клятва как же, уж совсем по чувству, мол, религиозному», — задиристо спросил кто-то. Но нашего Селивёрста этим не ухватишь, не ущемишь… «Мы повторили великую клятву партии Ленину, хотя еще и не знали о ней… Потом она до нас дошла, докатилась. Нельзя было русским людям с таким человеком, как Ленин, без клятвы прощаться. Слово наше до его души долететь должно было. Это мы почувствовали и против сердца не пошли… Если есть в том какая-нибудь вина, судите…»

На том их и оставили в покое. Конечно, не все с этим были согласны, кое-кто норовил огонь разжечь… Но в партию их тогда приняли… Вот, пареньки, как дело с вашей школой обстояло.

— А Шванёв-то куда делся? Что с ним стало? — спросил я.

— Что, Юрья, с падалью бывает. Рано или поздно находит себе конец. Так же и со Шванёвым. Напился как-то зимой, на праздник. Крещение, что ли, было, уж не упомню. И спьяну-то, что ему ударило в голову, выскочил он с ружьем на крыльцо и давай лупить из двух стволов по прохожим. Лупит и орет: «Смерть коммунарам, лицедеям и пакостникам, смутьянам народа…» Мужики было попытались уговорить его, а он — ни в какую, лупит, к себе никого не подпускает.

— И что же, пристрелил кого-нибудь?

— Да ранил легко двух жонок… Но кто-то из мужиков все же исхитрился, из-за спины вышиб у него ружье. Связали. Врачи не сомневались, что психически он вполне здоров. Судили. Лет-то ему что-то дали немного, так, больше для острастки. А он в тюрьме-то и повесился, тришкин ему кафтан. Почему, отчего — никто не знает. Ночью на подштанниках и завис. Видно, добра уж от этой жизни не ждал, да и чего ждать-то ему было, если весь он злобой изошел.

— Странно как-то? — усомнился я.

— Ты думаешь, его кто-нибудь в петлю сунул? — удивленно посмотрел на меня Тимоха. — Не сомневайся, он сам. Порода такая. От безысходности.

— Вряд ли. Как так добровольно?

— Бывает, не сомневайся. Ну, ребятушки, хватит разговоры разговаривать, подите гляньте на меринов, гляньте, — суетливо забеспокоился Тимоха. — О смерти всерьез вам еще рано думать, тришкин кафтан, рано…

— Так мы пойдем.

— Идите с богом. Ленька, только ты, паренек, ружьишко бы взял. Мало ли что, сразу и пали, а не бегством спасайся.

— Верно, возьмем.

— Юрья, ты бы лег возле Вербы, так теплее. Подремли чуток. А проснешься — картошка уж будет готова, позавтракаем — и айда домой. Поспи, а то будешь клевать на уроках.

Я привалился на попону к Вербе, Тимоха заботливо накрыл нас. Стало тепло, блаженные потоки хлынули по ногам, по спине, ударили в голову, и глаза сами тут же закрылись.

Сквозь сон я слышал, как вернулись ребята и Петька рассказывал Тимохе: «Орлик и Пальма все на том же месте стоят, и нежатся, и чистятся, как влюбленные куропатки…» — «Начальники любятся, и лошади их любятся», — рассмеялся Тимоха.

Проснулся я неожиданно — замерзла спина. И спросонья потрогал рукой — Вербы рядом не было.

— Убежала твоя подружка, — Тимоха стащил с меня попону, — вон прыгает, солнцу радуется. Вставай, картошка стынет.

Петька и Ленька сидели уже с измазанными ртами, довольные, раскатывая в руках картошины.

— Юрья, глотни-ка водички свежей, — хлопотал Тимоха, — и принимайся.

Из тлеющего пепла он вытащил несколько картошин и бросил мне на попону. Обжигаясь, я принялся снимать запеченную кожуру и легонько надкусил дышащую благовонным жаром и здоровьем картошину.

— Тимоха, а Шванёв все-таки проклял вас за это собрание в церкви?

— Кто это тебе сказал, Ленька?

— Люди говорят, потому вы все трое — ранние, закоренелые вдовцы, а у тебя с Селивёрстом Павловичем и детей даже нет.

— Ну, отец-то твой не вдовец, и детей у вас — семеро по лавкам, он ведь с нами был от начала до конца.

— Так его по навету посадили. Тоже проклятие…

— Чей навет на Семена Никитича был, мы знаем, едёна нать. Еще когда его арестовали, Селивёрст и Егор в Лешуконское ездили, хлопотали. И у друзей своих разузнали, чьими «хлопотами» Семена Никитича в тюрьму запрятали.

— Чьими же?

— Неужто не слыхал? Мать не говорила? — Тимоха удивленно на него посмотрел.

— Не слыхал.

— То-то ты и не ждешь подвоха от Евдокимихи. Ну, смотрите, расскажу, — и погрозил нам своим тощеньким узловатым кулачком. — Только ни-ни, язык на замке держите, тришкин вам кафтан. Может, еще и не положено вам знать такие дела, может, рано вам открывать простую вещь, что в белом свете есть серое, а возможно, и черное, то есть всякие-разные цвета. А вы пока, ребятушки, видите лишь белый и живете, не печалясь до поры до времени, а когда узнаете, что белый-то имеет и то, и это, и пятое, и десятое, жизнь покажется вам сущим адом. Да если еще характер ваш не больно ляжет на эту расцветку, ну, тогда лиха хватите.

— Ничего-то ты, Тимоха, попросту не скажешь, — Ленька рассердился, — мы что — дети, если наравне со взрослыми работаем?

— Верно, не дети, если детства-то у вас не бывало, — согласился Тимоха. — Так вот наша нынешняя Старопова, которую народ обзывает Евдокимихой, стало быть, лет восемь назад была заметной барышней, а на лицо так и просто недурна… У мужского пола интерес имела. К тому же, по первому впечатлению, скромна, слова лишнего не обронит, все к месту, все личит. По молодости ведь и урод не урод, все спрятано да скрашено. Работала она в райцентре, в Лешуконском, в исполкоме, инспектором в управлении колхозами. Да и приехала к нам с проверкой — как к посевной готовимся. Но баба будь хоть генералом, у нее на первом месте одна забота — дамская слабость. С начальственных позиций она все мужика себе приглядывает…

А у нас как тогда было? Селивёрст уж мельником работал, от дел общественных отошел, коммуну, а потом и колхоз он начинал, а когда успехи наши в новую мельницу уперлись, он взял эту заботу на себя. Мельницу с соседями артельно строили, он еще председательствовал, но уж прихварывать стал, опять нервы вразнос пошли. И мужики сообща присоветовали отдохнуть. Вот он на мельнице-то и осел. Колхоз вел Егор, а уж его, вернувшись с фронта по инвалидности, в сорок третьем сменил фронтовик Еремей Васильевич, дружок мой сердечный. А дальше вы знаете, Ляпунов — мужик, конечно, неплохой, и даже городское происхождение ему не помеха. Мог бы в наше крестьянское дело влезть. Но с бабьего стремени все смотрит, и дело портит пуховая подушка да теплый бабий живот. Ох, до чего она проворна с мужиками, как бывалая солдатка, ведающая, в ком больше сласти.

— Нет, Тимоха, тебя могила исправит, — рассмеялся Петька, — опять увел. Мы и сами видим, за чью юбку держится Ляпунов.

— Верно, детки, видите, верно.

— Ты учти, Тимоха, еще час, и ехать надо, — забеспокоился Ленька, — солнце, смотри, где!

— Ладно-ладно, — согласился добродушно Тимоха, — потороплюсь. Ну, стало быть, что, приехала эта барышня к нам проверять. Туда нос сунула, сюда. А сама, эдак исподволь, к Семену льнет, тихо, деликатно, но больно прилипчиво. Мужик он видный, усы, лицо холеное, бледно-белое и русское, никаких примесей, стать благородная, рослый, поджарый. Словом, красавец. Ты вот, Ленька, видно, в мать, мягковат телом-то, не в отцовскую породу.

— Зато характер отца, мать говорит.

— Ну и ладно, характер-то у него стойкий.

— Опять же, урода вряд ли бы взяли царя охранять.

— И то верно, Юрья, в царский охранный полк солдатушек отбирали со всей России-матушки. За всю-то историю из Лышегорья только один Семен и сгодился для такого дела. А в том полку его большевики и приметили, и в работу вовлекли… Да-а-а… Евдокимиха-то девка-самокрутка была, но тогда скрывала, конечно, прятала сучность-то, а и такой же бабой стала. Вот она повертелась-повертелась вокруг Семена — так ластилась и эдак, он оказался мужиком неподатливым на легкую приманку. И даже ей что-то такое выговорил: мол, не всяка мохнатка сладка. — Тимоха хихикнул ехидно. — Простите, ребятушки, я уж больно разошелся, слова всякие говорю, тришкин кафтан. Ну, словом, дал он уездной барышне от ворот поворот. С тем и укатила она обратно… И никак не могла забыть и умягчить в сердце своем обиды этой, отказа неожиданного… А через месяц, может, ночью милиционеры нагрянули — обыск. Семена — в сани, и был готов…

Оказалось, что написала бумагу Старопова, что-то там такое изобразила, да не одна, еще там охотники нашлись…

Селивёрст и Егор — помогать, просить в райцентр, но им же и разъяснили писаки-то: мол, все в биографии Елукова темно… Возвращайтесь, вы — мужики хорошие, не на подозрении. Вот как дело повернули…

Так и приехали они из райцентра ни с чем. Написали письмо Михаилу Ивановичу Калинину… Дошло ли до Кремля — не знаю, только вскорости вызвали их в Лешуконское и опять разъяснили, но уже сурово… Тогда они написали еще одно…

Но тут война началась, сердце у них хоть и болело по-прежнему за Семена, да заботы другие — потяжелее — пришли.

А вот после Победы я слышал от Селивёрста, будто бы он опять написал, теперь уж самому главному человеку в стране. Но есть ли ответ — не знаю. Не слыхивал что-то от него.

— Разве по такому делу можно быть забывчивым? — Ленька встал и пошел от костра к телеге. — Все же мой отец не чужой тебе человек…

— Ты, паренек, не фурчи. Я все узнаю. Редко теперь Селивёрст бывает в деревне, больно уж досаждает ему Евдокимиха с просьбами. Все тянет, чтоб Селивёрст Ляпунова нянчил, тришкин ей кафтан. То ж ей академию имени Лысенко в Лышегорье открывайте! Изворотлива, бестия!

— Какого еще Лысенко? — не понял я.

— Да есть такой, газеты все о нем пишут. Будто бы чем больше мочой оросишь зерна, тем урожай получишь обильнее… Смех и грех, все равно что петух потопчет-потопчет курицу да и от науки такой сам начнет яйца нести, тришкин им кафтан, этим академикам… Кур-то, должно быть, давно не топчут, разучились от перенапряжения умственного, вот и выдумывают: мочиться на зерно. Такую же науку и Ляпунов собирается у нас развернуть, если в постелях совсем не пропадет, едёна нать.

— Понесло тебя, Тимоха, — сердито крикнул из темноты Ленька, — ты лучше об отце доскажи…

— Я все сказал, как было… Ты, Ленька, не серчай, что раньше не привелось, но тебе подрасти надо было умом, чтобы страсть-беду разумом мог остудить.

— Бороться надо за отца! — настойчиво выкрикнул Ленька.

— Слушай, Тимоха, а написал бы ты товарищу Ворошилову, — пришло вдруг мне на ум. — На фотографиях в газетах и в кино он всегда рядом со Сталиным. Значит, и доложить ему может честь по чести. Только что он забыл и Лышегорье, и тебя? Давно ведь было…

— Как еще давно! Теперь я старик глубокий, а тогда был парень холостой-неженатый, для девок — один раздор, тришкин кафтан.

— Тимоха, не отвлекайся. Опять повело вбок. О деле же серьезном говорим.

— Глянь, ведь в краску меня вогнал своими попреками, пострел.

— Ну, а что же! Мы с тобой о товарище Ворошилове, а ты, как девки тебе в молодости проходу не давали. Или писать не хочешь, так и скажи, — наседал я на него.

— Клим Ефремович завсегда был человеком уважительным. Он, если даже и не может, сам скажет. Ездила тут к нему дочка Устиньи-то Яковлевны, у которой он на постое в Юроме был. Принял, выслушал, делу ход дал, а адъютант его, шутишь, в чине генерала, ей Москву показал по приказу Клима. Почему же он мне в помощи отказать может? Верно ты мыслишь, Юрья. Мою мечту высказываешь. Но сам я написать хорошо и умно не могу, а Егорушка с Селивёрстом уперлись и ни в какую. Последний раз с Егором-то перед смертью его говорил.

— Так ведь дело еще не пропало. Ты диктуй, а я за тобой писать буду. Напишем как есть, а в остальном он сам разберется. Да и скажет товарищу Сталину.

— Верно-верно, — согласился Тимоха, — как это я забыл, что свой грамотей подрос, тришкин кафтан. Надо писать, Юрья, теперь жизнь пошла гумажная, по всякому делу гумагу пиши…

— Да бросьте вы писать, «гумагу» изводить, — передразнил Ленька Тимоху и схватился за ружье. — Я ее сегодня же пристрелю.

— Эко, выискался стрелок-охотник, хрен бы тебя взял, — рассердился Тимоха. — Не валяй дурака, не наскакивай на гору, хребет сломаешь. «Стрельнуть» ему захотелось, ну и сам, как злодей, пулю получишь. А матери кто будет помогать, робяшей растить, о том подумал, ворошиловский стрелок благородного мщения… Это тебе не война, не стрельба из окопов по врагу… Нынче все, чуть что, сразу же за ружье хватаются, вот до чего она нас довела, война окаянная… Мирно жить надо, паренек, и умом во все проникать. Ум вершит наши судьбы, а страсти — лихоманят, беду сеют, судьбы ломают, коверкают, все летит в темную пучину. Поверь мне, паренек, я всего нагляделся на белом свете. Уж как бывает горько иногда, как душа изойдет, изноется. Глядишь, все одним ударом бы и решил, а подумаешь опять, ударом-то кровавым, мстительным, диким.

Вот оно как Лёнюшка!

Нынче мщением из-за угла и заседанием в суде не защитишь семейную честь. Возвысься умом, тогда, может, и покараешь лешачиху, а то, гляди, она еще и тебя заденет, злобы у нее на всех хватит… — Тимоха помолчал, а потом прибавил: — Жизнь в своем ходе извечном, конечно, вернется к разумному, справедливому и воздаст память пострадавшему, только ведь, пока ждешь, и жизнь пройдет.

— Ну какова! — кипел Ленька. — Главное, сюда же и приехала, глаза ее бесстыжие, наглые.

— Здесь-то она и хозяйка, а как же. Теперь Селивёрст, и Егор, и Семен не у дел, а помощники их, люди чистые, на войне полегли, вот на место их пырей и поднимается. Но подождите, ребятушки, она свернет себе шею… Крута больно…

— Ну, Тимоха, и ночь ты нам устроил, — сокрушенно покачал головой Ленька…

— Давайте, ребятушки, собираться. — Тимоха опять суетливо забегал вокруг костра, дрог, собирая вещи. — Юрья, Орлика освобождай, а Ленька — Пальму. Ленька, осторожно удавку снимай, как бы не взбрыкнула окаянная. Петька, не стой, помогай мне. Живо! А то до школы часа два осталось.

— Тимоха, пустим Вербу вольной до деревни. Зачем привязывать, она уже привыкла к табуну.

— Хорошо, Юрья, хорошо, только держи ее подле себя и не давай Пальме кусаться, та, сучка, тоже ведь не терпит, когда другие кобылки возле Орлика появляются. Она не посмотрит, что Верба жеребёночек еще. Гляди.

Табун двинулся, когда лошади были собраны и посчитаны, Тимоха выехал с Больших полян последним.

Расстались у конюшни, договорившись, что в субботу все опять соберемся вместе и погоним табун.

А тепло кончилось на этой же неделе. Пошли дожди, засеверило, и осень заспешила зиме навстречу, съездить нам с Тимохой в ночное больше и не пришлось. Но в памяти навсегда остались эта сентябрьская ночь у костра и невеселые рассказы Тимохи. И кто мог предположить, что не пройдет еще и года, как лихоимство Евдокимихи коснется и нашей семьи, и меня непосредственно, коснется болезненно и остро…

Началось все с зимы еще, которая была совсем нелегкой. Даже во время войны мы не переживали таких лишений. Все, что было припасено на «черный день», за долгую северную зиму подъели. И это бы ничего, но уж так в жизни ведется, что «черные дни» любят прибавку. Так выпало мне пройти еще одно испытание.

В сельсовете вдруг сделали перераспределение хлебных карточек. И вместо положенных трех на вторую половину апреля нам выдали две.

— Не проси, не волнуй меня, — несдержанно отрезала Старопова, когда мама пришла к ней на прием. — Землю ты не пашешь, так перебьешься. Пахарей надо кормить. Не умрут твои детки с голоду. Экономь. Полкилограмма — тоже хлеб.

И выставила за порог. Мама по натуре своей была женщиной доброй, постоять за себя не умела, принимала жизненные обстоятельства как неминуемые и решила, что надо терпеть и ждать лучшего дня. А работала она санитаркой в больнице, и семья наша, до смерти дедушки Егора пребывавшая в крестьянских, теперь относилась к служащим. К тому же мы с братом в сельсовете шли по графе детей «нефронтовых». После смерти отца пособия нам никакого не назначили, разовыми вспоможениями нас тоже обходили. Скотины или живности какой-либо семья не держала, тем и жила, что в сельмаге могла купить. Но много ли можно было купить на зарплату санитарки в голодный год?! Лишь Селивёрст Павлович поддерживал и помогал нам всю зиму — то зайца принесет, то рыбы мешок, то муки к празднику на шаньги.

А теперь и он, защитник и надежда наша, отрезан был от села распутицей. Весна была капризной, многоводной. Речки набухли, разлились, мосты унесло. И жизнь по всей дороге замерла. Бывали весны, когда Селивёрст Павлович до двух месяцев, не выезжая, проводил на мельнице.

Мама, желая смягчить очевидную несправедливость, чтобы не легла она в душах наших тяжелым чувством, озабоченно приговаривала:

— Лишков-то, сынки, теперь нету ни у кого — ни у государства, ни у людей! Из одного амбара всех кормить надо. — И уж теплее и увереннее добавляла: — И впроголодь, ребятки, проживем как-нибудь. Вот пройдет неделя-другая, а там, может, дедушка Селивёрст придет, глядишь, и разберется, что к чему, и карточку вернут.

И мы вместе с ней не теряли надежды, что в ближайшие же дни дело к добру повернется. Но прошла неделя, распутица затянулась, Селивёрст Павлович не приходил.

Тут и подошла самая трудная пора. Остатки картошки мы подъели, и дни настали полуголодные.

В апреле, как только оголились поля, по талому льду утренних заморозков, чтоб хоть как-то перебиться, я ходил собирать оттаявшие картошины и оставшиеся ржаные колоски на жнивье. Иногда мы отправлялись вместе с Ленькой Елуковым.

Утопая до колен в вязкой, размытой весенними паводками глине, мы обходили угор за угором, поле за полем, изнемогая от усталости и неутолимого голода. Иногда казалось, что солнце превратилось в маленькую черную точку, на которую смотреть было невозможно — зрачки от боли вываливались из глаз. А то еще такое возникало ощущение, будто тело теряло весомость, а живот прилипал к спине и внутри уже не было постоянно ноющего пустого пространства, лишь удушающе соленый привкус слюны мутил, подташнивал, ржавые круги плыли перед глазами то сужаясь, то расширяясь, поле угрожающе поднималось над головой, готовое вот-вот накрыть нас.

В страхе мы невольно хватались друг за друга, останавливались. А пока стояли, липкая жижа настолько засасывала сапоги, что вдвоем мы с трудом вытаскивали их из трясины. И снова брели, и снова наудачу выглядывали в размякшей, водянисто-холодной земле хоть одну картошину. Здоровые встречались редко, больше — мороженые и гнилые — от них мы тоже не отказывались… А колоски, те совсем редко попадались, зерен из них потом набиралось блюдечко — от силы — два.

Картошины мама промывала, что-то выбирала, месила, прибавляла чуть-чуть муки, подолгу держала в печке, и получались вполне съедобные лепешки. Мы их называли «гнилушки», но ели, в школу с собой стыдливо не брали, терпели — в школе не так остро, как дома, чувствовался голод, и время там обычно проходило скорее, незаметнее.

С «гнилушками» кое-как скоротали недели две. Думали, что на май карточку наверняка вернут. Но весна запаздывала, распутица продолжалась, Селивёрст Павлович по-прежнему был отрезан речками, и мы снова остались с пайком в полкилограмма хлеба.

Я мучительно думал: «Почему Евдокимиха лишила карточки именно нас?» Говорил об этом и с Афанасием Степановичем, и с Тимохой, они только разводили руками, тоже недоумевая. Но пойти выяснить, что и как, почему-то никто не решался. Я жалел маму, брата, себя. Обидно было, что мы совсем беззащитны. И возникало чувство настороженности, несогласия. В конце концов, набравшись смелости, не сказав ничего маме, я пошел вечером в сельсовет. Выждал, когда Старопова осталась одна, и молча встал у порога, негромко поздоровавшись.

Она что-то торопливо писала и, казалось, совсем меня не замечала. Я решил не мешать, стал внимательно оглядывать ее кабинет — тем более что был я в нем впервые.

Кабинет, по существу, был пустой. Голые, давно крашенные стены, немудреный стол без ящиков, небольшой сейф на табуретке в углу, несколько стульев, сколоченных на скорую руку, да застекленный в верхней части старинный книжный шкаф, очень добротный, резной, видно, из раскулаченных домов — Михея-лавочника или Тихона Бозуря (они только и могли в нашу глушь завезти такую роскошь из города). Я удивился, увидев, что шкаф этот закрыт на маленький привесной замочек. «Странно, у нас в школе книжные шкафы на замки не закрываются. А тут?!»

На полках стояли тонкие книжонки и брошюры, лишь на двух верхних — вперемежку — были темно-коричневые тома сочинений Ленина и Сталина — такие же, как на мельнице у Селивёрста Павловича. Там я их неоднократно держал в руках, подавая Селивёрсту Павловичу, когда он на выбор что-нибудь читал жонкам и мужикам, собиравшимся на мельнице осенью в дни размола зерна. Чаще других почему-то, по общей настойчивой просьбе, он читал заключительные главы статьи Ленина «Очередные задачи Советской власти», где речь шла о смелой и решительной власти — диктатуре пролетариата. И сколько раз я бывал при этом чтении, всегда замечал, что слушали его люди с большой заинтересованностью, будто в том, услышанном ими, была высшая правда, доселе им не известная…

— Тебе что, мальчик?.. — добрым, теплым голосом неожиданно спросила Анна Евдокимовна, резко подняв голову от стола.

— Мне нужна карточка, — тихо, неуверенно пробормотал я.

— Какая карточка? — удивленно переспросила она.

— Хлебная, — ответил я подавленно.

— Хлебная? Но это дело взрослых. А ты чей?! — Она пристально посмотрела на меня. — Что-то не припомню, хотя лицо знакомое.

— У нас все друг друга знают в лицо… Аншуков — я, внук Егора Кузьмича.

— Ах, как же, как же, помню, на конюшне Полденникову помогаешь. — Она встала из-за стола, подошла ко мне вплотную и, глядя в глаза, тихо сказала: — Значит, вам нужна хлебная карточка? Хорошо. Есть-пить всем надо, мальчик. Только чем же я тебе помогу? Сельсовет об урожае думает, силы пахарей бережет, им надо помочь. А ты уж как-нибудь.

Но при ровном, спокойном голосе такая злоба, такая беспощадность была в глазах ее, будто я причинил ей непоправимо глубокую душевную боль.

— Но разве наша карточка накормит пахарей? — все-таки спросил я.

— С миру по нитке. Накормит. А ты иди домой, расскажи, мол, отказала Анна Евдокимовна. И пусть тебя больше не подсылают, есть у вас радетели подобрее меня, и ключик к ним полегче, у тетушки твоей в руках, — говорила она сдержанно, настойчиво вглядываясь мне в глаза, и словно желала внушить что-то свое и, видно, самое важное, но не хотела договаривать вслух.

— Вы же не имеете права лишать нас карточки — это незаконно, придет Селивёрст Павлович, он разберется, — выложил я свой последний, как мне казалось, самый веский довод.

— Его-то я и жду давно, но вот никак не дождусь, чтобы он тетушке-то твоей хвост слегка прижал, больно вольничать стала без мужа. Что же вы до сих пор не сообщили ему, что вас лишили карточки? Зря так долго ждете, зря… Мать твоя, видно, ради подружки детей голодом морить готова, но уж тут моей вины нету, мальчик.

Она открыла дверь и осторожно подтолкнула меня к выходу…

Я ничего не сказал маме, но о разговоре в сельсовете думал постоянно, и какое-то гнетущее предчувствие не покидало меня. Почему ей надо было столь грубо и злобно говорить со мной? И потом, сообщите Селивёрсту Павловичу, она, видите ли, ждет его… И все больше укреплялось предчувствие, что, видно, неспроста она с нами так обошлась. Но при чем тут Антонина?! При чем?! Однако «ключик в руках у тетушки твоей…». «Надо идти, пожалуй, к Селивёрсту Павловичу», — решил я про себя.

Селивёрст Павлович чувствовал, что последние зимы он пережил тяжело… «Все пошло на душевное расстройство после смерти Егора, — думал он. — Потом эта история с появлением председателя сельсовета, а следом и председателя колхоза. Что-то сразу их не приняли, так с нашими не бывает. Надо поговорить, поближе поглядеть, разузнать, что они за люди, чего в жизни хотят… Старопова, судя по всему, осторожничает, чего-то выжидает, а Ляпунов, пожалуй, учитель, в земле человек малосмыслящий…»

Но чувствовал он, что не только эти перемены его беспокоят. В тайниках сознания его постоянно тлел уголек того разговора в Засулье с Варфоломеем Васильевичем об Аввакуме. Мысль оказалась неугомонной во времени, неудовлетворенной в молчаливом, затянувшемся споре с Клочковым. Он и раньше испытывал томительную потребность поговорить с толковым, знающим человеком, вылить душу, умерить сомнения. Но не было вокруг такого собеседника, владеющего и большими книжными знаниями, и пониманием глубоким аввакумовского учения. А ему хотелось непременно добраться до сути огнепального человека.

«Теперь уж и с Варфоломеем Васильевичем не поговоришь, собирался еще раз наведаться, а жизнь его и откатилась…» Умер он этой зимой, в самую крещенскую стужу. Хорошо, оказался в Лышегорье, а не в Выселках. Как бы там бабы выкопали ему могилу — в малодворке после войны — ни одного мужика. Ни один до деревни не дошел. А в Лышегорье у Варфоломея Васильевича было много родни и много слез… Дали знать и Селивёрсту Павловичу — он приехал попрощаться. А проводы Варфоломея Васильевича вернули вновь к разговору в Засулье…

После поминок на вечеру он отправился к Аввакумову кресту. По разъезженной дороге дошел до пригорка, высоко засыпанного снегом, и, может, впервые в жизни, прожив возле креста более шестидесяти лет, внимательно, даже придирчиво его осмотрел… Ведь это дерево поднимал и освящал сам Аввакум, оно хранит прикосновение его рук, дух его хранит…

Почти по пояс утопая в снегу, он обошел, скорее прополз, вокруг креста, подолгу задерживаясь на каждой его стороне. Зажатый снегом (с неба — на четырехскатной крыше лежала высокая, искрящаяся на солнце шапка, а с земли — огромный четырехгорбый сугроб) крест не казался, как обычно, парящим, вознесенным в небо. Он был приземист, словно врос в этот до боли в глазах белый снег. Но неожиданное ощущение он испытал, когда добрался до западной стороны и крест оказался в лучах заходящего зимнего солнца, которое уже светило на пригорок снизу. Крест от основания вспыхнул огненно-красным костром, языки заплясали по стволу, перекинулись на крестовины, и по всему стволу от верхней крестовины стал просматриваться силуэт человека, повисшего над костром с распахнутыми по сторонам руками. Костер наливался силой, и пламя охватило обнаженные ноги… Селивёрст Павлович вскрикнул от пронзительной боли и отвел глаза… Жар, мгновенно охвативший все его тело, постепенно спал. Возбуждение перешло в покой… Не оглядываясь на крест, поджидая, пока скроется солнце, он присел на снег и стал смотреть на ровную бархатную гладь замершей реки, засыпанной снегом. Взгляд его случайно остановился на дальней движущейся точке, будто перекати-поле, подгоняемое дуновением ветерка, легко скользило к пригорку. Но скоро он потерял его из виду… И уж почти совсем справившись с собой, хотел приподняться, как вдруг белый шар стремительно перевалил через гребень сугроба и скрылся за крестом с западной стороны. Он повернулся и вздрогнул. Перед ним стояла Лида…

«Зря ты ищешь здесь ответ на свои думы тяжкие, Селивёрстушка, зря сердце мучаешь… Дух Аввакума давно отлетел, крест — лишь память о нем… Истина его теперь в книгах и в сердце людском, вот там и ответ ищи… Да начни с дома собственного, с мельницы, глядишь, и найдешь там скорую утеху сердцу, облегчение мыслям своим…»

Он и слова проронить не успел, как видение тут же рассеялось, а ствол креста вновь обрел свой приземистый, вросший в снег вид, будто и не бушевало пламя, и не светился он изнутри огненным светом…

Селивёрст Павлович немало подивился словам Лиды, пытаясь понять, что же может быть такое в его избе, чтобы он не знал. Но на следующий же день поспешил на мельницу…

Долгой дорогой, на пешем ходу, он все перебрал, все передумал, однако ответа подходящего, что могла иметь в виду Лида, не нашел. Смутное предположение теплилось, что тайна, возможно, в книгах Шенберева. Но те, что были в избе, он знал, можно сказать, наизусть… Правда, та часть, что оставалась в ящике, который он много лет назад перевез на мельницу, была вне его внимания. Он почти к ней не прикасался, даже вспомнить сейчас не мог, когда последний раз открывал ящик. Тем более что стоял он в летней, чердачной комнатке, куда они, еще тогда, с Егорушкой, его подняли на веревках, да и забыли о нем. Даже лестницы подходящей Селивёрст Павлович на этот воображаемый второй этаж не собрался сделать. В жаркие летние ночи там обыкновенно спал Юрья, но он поднимался по лестнице-времянке, которую ему приставлял на эти дни Селивёрст Павлович.

«Пожалуй, этот ящик… Там, помнится, что-то было и кроме книг. То ли письма, то ли записи». Чтоб не ворошить прошлое, Селивёрст Павлович никогда не заглядывал в них. «Откуда же знает Лида? — с удивлением думал он. — Может, он рассказал ей. Интересный человек, этот Шенберев… Вот с кем поговорить бы…»

Почувствовав реальность своих предположений, он заспешил, хотя и так шел добрым, быстрым шагом… Уж недалеко от поворота с Мирского тракта к мельнице ему встретился секретарь сельсовета Алексей Леонидович Жданов… Поздоровался, остановился, будто хочет что-то спросить, да не решается. Селивёрст Павлович поинтересовался, больше из вежливости, для дорожного разговора, откуда тот идет и куда…

— К тебе, Селивёрст Павлович, собирался завернуть. Да сомневался, на месте ли ты, слышал, что ушел Варфоломея хоронить…

— Ты ведь как вернулся с войны, не бывал у меня?

— Да, не приводилось… Без дела к тебе не пойдешь, а по делам председатель сельсовета ездит…

— Знамо-знамо, мы без дела нынче в гости не ходим. — Селивёрст Павлович скупо улыбнулся в бороду. — Такую-то деловитость вы с войны, пожалуй, принесли… А раньше мы любили ходить по гостям… С доброй душой посидеть за чаем — какая радость. По-моему, это чисто русская привычка или только наша, северная, Алексей Леонидович? Ты теперь свет дальний видел, должен знать…

— Да, какие-то мы вроде, как по-нашему, по-северному, замороженные вернулись с войны, вялые, сил еще не хватает, что ли. Вот и плохо гостюем…

— И это возможно, помню, после гражданской до того смурной был… Ну, да чего стоим? Раз в гости идешь — пойдем гостить.

Они скоро дошли до мельницы. Селивёрст Павлович растопил печь, поставил самовар, спустился в погреб, достал холостяцкий провиант — грибы, капусту, ягоды, варенье. Усадил гостя за стол, а уже тогда и рассмотрел его повнимательнее. Отца его, Леонида Петровича, он знал хорошо, еще в свое время по работе в сельсовете. Засулье всегда входило в Лышегорский сельсовет, а Леонид Петрович, когда создали колхозы, засульским председателем долгие годы был, вплоть до войны. Ушел в сорок первом и сразу же погиб под Москвой… Алексей Леонидович, отметил Селивёрст Павлович, мало похож на отца. И, несмотря на солидный фронтовой стаж, выглядел совсем мальчишкой.

— Тебе, должно быть, чуть-чуть за двадцать? — решил уточнить Селивёрст Павлович.

— Двадцать два…

— И с сорок второго воевал?

— С конца сорок второго. Я на Белорусском, а потом на Берлинском направлении был…

— Где же, конкретно? — поинтересовался Селивёрст Павлович.

— А всю Белоруссию прошел, Витебск, Гомель, Брест…

— Так на Припяти был?

— Форсировали. Тяжело нам далась эта речка, ребят положили, будто Днепр брали…

— Известное дело, спина-то немецкая уже в свой дом почти упиралась, вот и сатанели… Знаю я этот немецкий нрав и Припять знаю. Тридцать лет назад мы там с немцами крепко дрались… Время идет, а ничему их не учит. Все лезут…

Он встал, не договорив, и принес самовар на стол…

— Ну, давай, Алексей, почаевничаем. Душа-то успокоилась, отошла от войны?

— Да что ты, Селивёрст Павлович, к старости поспеет ли, а то с тем ознобом военным и умру…

— Ну, ты это брось! — сердито как-то окрикнул его, неожиданно даже для себя, Селивёрст Павлович. — Брось, озноб задержавшийся и сломать может!

— Креплюсь, да не получается.

— Как сельсоветишь-то?

— Вот с тем к тебе и пришел, Селивёрст Павлович. С детства запомнил, когда у отца что-нибудь не получалось, он запрягал лошадь и к тебе в Лышегорье или на мельницу ехал. У меня лошади нет, пешком пришел.

— По проторенной дорожке всегда легче идти. С чем пришел?

— Напрямик если… — он запнулся, словно раздумывал еще, говорить ли, но, преодолев внутреннее сопротивление, разом выпалил: — Согласия с Анной Евдокимовной не получается.

Селивёрст Павлович молчал, ожидая, что Алексей выговорится до конца, а уж потом можно будет и поразмыслить. Однако гость сконфуженно молчал, будто вдруг пожалел, что начал этот малоприятный им обоим разговор.

— Что-то я не слышал, женился ли ты? — Селивёрст Павлович переменил разговор, чтоб Жданов с духом собрался. — Или не огляделся еще?

— Женюсь, пожалуй, на своей, засульской. В школе вместе учились…

— Ну и хорошо. Вам после такой войны, страшноты черной, лучше начинать с семьи, сердце отеплить надо, душу от гнетущего груза освободить… Я вот Ефима, слышал, может, немедля на жизнь направил… А в чем несогласие-то у тебя вышло со Староповой? Тебя ведь только осенью избрали?

— Как избрали, так и пошло несогласие. Избрали против ее воли, она подружку свою, Касманову, хотела протащить. Вот и закусила удила, как норовистая кобыла.

— Может, тебе с непривычки? Ты партийный?

— Нет. Когда был в райкоме партии на беседе, советовали не тянуть… Готовься, мол… А тут началось… Вечные поблажки Ляпунову, скидки, как выдвиженцу. Ну, а если он ни в зуб ногой в этом сельском хозяйстве? Для него озимые от яровых мало чем отличаются… Надо ли таких выдвиженцев? Я, по неосторожности, возьми да и скажи на заседании в сельсовете. Речь шла о подготовке к посевной. Ляпунов покраснел, начал горячиться, мол де, если вы герой войны, то не значит, что вам все дозволено… «Сев мы обеспечим, чего бы это ни стоило!..» А потом сама Старопова набросилась: «Недооцениваете линию партии, пренебрежительно относитесь к партийным кадрам». Дальше — больше. «Молодо-зелено, а уже рекомендации высказывает». Она, мол, будет ставить вопрос обо мне в райкоме. А остальные молчат… Она не удовлетворилась угрозами, оставила меня после заседания и прямо: «Мы с тобой, Алексей Леонидович, не сработаемся, подумай. Неопытен ты и горяч для государственной работы… Я предупреждала в райкоме, со мной не согласились, придется еще раз заострить вопрос… Здесь не поле боя, дал команду — и врукопашную. Психологический момент надо учитывать…» И пошла, и пошла… Чего только она не наговорила, чем только не грозила. Мысль одна: «Уходи сам подобру-поздорову…» И, понимаешь, я все думал: «Чего это она на меня навалилась?» Преступления я никакого не совершил, а сказал, так сказал-то правду.

Только поздно вечером, когда пришел домой, все и разрешилось. Я на постое живу у Мардаровны, баба она бойкая, горластая, передовица всю войну. Объясняю ей, вот так и так вышло. А она смеется: «Чудак ты, Алеша, по нынешним-то временам какая баба своего хахаля в обиду даст. А она еще и с собой привезла его. Тут и честь мундира защищать надо. Тут даже не защищать — драться надо. Иначе другие уведут. У нас, вдов-то, помоложе ее, считай, половина Лышегорья… Есть кому ее лопуха зацепить…» Я так и остолбенел. Ларчик-то как просто открывался. Уж месяц после того разговора прошел, а я все места себе не нахожу. Попросился в командировку, объехал все девять деревень Лышегорского сельсовета. В колхозах со всеми председателями — общий язык. Хорошие, толковые мужики, наши, деревенские, все фронтовики. Правда, ни одного выдвиженца Староповой среди них нет.

Селивёрст Павлович, слушая Алексея, был поражен не меньше его, будто какой-то несбыточный сон ему рассказывали.

— Ты уверен, что Мардаровна правду сказала? — Селивёрсту Павловичу трудно было согласиться с этим утверждением, он хотел отодвинуть беду, усомниться. — Нынче бабам тяжело, одинокие, издерганные, они везде видят грех. У Ляпунова ведь семья, и Лариса Александровна добрая, милая да и молодая женщина, двое детей. Конечно, сама Старопова одинока. Но тоже неразведенка, муж погиб. Кстати, я его знал до войны, хороший, умный был человек. Она против него и мизинца, пожалуй, не стоила. Но это дело их, кто тут разберется… Жили, дочь родилась… Наше поколение сходит, видишь, мрем как мухи. Вам дело в руки брать надо. Староповой, Ляпунову, тебе, Ефиму… Не ожидал я такого, не скрою, не ожидал. Может, Мардаровна язык распустила, наговаривает? Хотя зряшного слова на человека она не скажет, не помню такого…

— Похоже, что правду говорит, а утверждать не могу… На часах, как говорят, не стоял. Только после этого, Селивёрст Павлович, смотреть на нее не могу…

— А ты и не смотри, — рассмеялся Селивёрст Павлович. — Только давай договоримся по-мужски: обойдись без бузы… Работай, свое дело выполняй. Это прежде всего. Я не собирался до весны в Лышегорье, но теперь постараюсь выбраться. Все-таки к мнению самого старого члена сельсовета, может, и прислушаются. Выясним, в обиду не дадим. А вот с Ляпуновым ты меня очень огорчил. Я ему почему-то поверил. Да и мужики нам нужны. Он все же не в Архангельск, сюда поехал. А мог и в город… Неужели она такую власть над ним имеет?!

— Выходит…

— Плохо выходит. Давай не будем торопиться, жизнь рассудит… А «герой войны» — это присказка или основания есть?

— Да что ты, Селивёрст Павлович, — смутился Жданов, — это ведь она так, из ехидства непомерного…

— Ну, а боевые награды есть?

— «Слава» второй и третьей степени, «Красная Звезда», медали кой-какие, начиная с «Отваги» и до «Взятия Берлина»…

— Старопова, может, и ехидничает, ты прав, если это чувствуешь. А что герой ты первостатейный, сомнений быть не может… Молодец! Тебе рекомендации в партию кто дает?

— Я не говорил еще, думаю, поработать надо… А то люди вроде бы как с моих слов обо мне судить будут. Нехорошо, не по-нашему…

Алексею нравился разговор откровенностью, и в то же время он чувствовал какую-то настороженность, недосказанность, словно Селивёрст Павлович где-то в глубине души ему не доверял. Но будучи человеком еще не искушенным в таких делах, он решил, что этим, пожалуй, надо ограничиться, и так немало сомнений посеял, явно вывел Селивёрста Павловича из равновесия. А он будто услышал его внутренний голос и предложил:

— Давай-ка, герой, отдыхать, а будет день и будет пища.

— Тут до Засулья быстрым шагом час ходу, добегу…

— А чего бежать, места хватит, и мне веселее, к тому же дельце одно надо осилить. Поможешь?

— Почему нет, — с радостью согласился Алексей.

— Вот и хорошо, давай укладываться.

Жизнь научила Селивёрста Павловича никогда не торопиться, если дело касалось отношений между людьми. Понять, почему человек так или иначе поступает, что им движет, взвесить аргументы, правильно оценить все доводы — это было его принципом. Вот и теперь он решил, что ночь для размышлений — срок хороший. «Что же за человек эта Старопова? Хватка у нее, пожалуй, на редкость решительная. Алексей — молодой, против нее ягненок еще, хотя и войну прошел. Но такая открытость намерений, даже навязчивое насаждение, пожалуй, что-то новое, видно, новым временем принесено… Новое время. А оно ведь действительно новое, новая жизнь начинается. Какая она будет, что принесет? Облегчение или долгую тягостную неустроенность? Все ж полстраны в руинах лежит…»

Мысли эти тяжестью ложились на сердце, оно сжималось от боли, и перехватывало дыхание. Не справившись с собой, Селивёрст Павлович прихватил малицу, валенки и прямо в нижнем белье выскочил в сени. Оделся, привычно нащупал запор на дверях и вышел на крыльцо. Луна полным светом высветила замершее озеро, небо было чисто-голубое, искрящее в морозном воздухе. Он спустился с крыльца и направился по тропинке через безмолвное озеро на отсвет луны. Предощущение беды не покидало его. «Может, и мой час пробил. Пора пускаться вслед за Егорушкой… Не сделал еще кое-что, не понял, не разобрался…» И кисло улыбнулся своим мыслям: «Что она, косая, спросит?.. Но сигнальчик есть… Только молчит мой ангел-хранитель, моя Лидушка. Предощущение беды, и все же не конечной…»

Морозный холод давно проник под малицу и охватил все тело. Но Селивёрст Павлович упрямо шел к противоположному берегу, темной каймой леса очертившего озеро, ожидая, когда спадет боль. «Неприятно, что часто стало это повторяться… Когда-то Егорушка уговорил переехать на мельницу и продлил мне век… Но теперь и мельница не спасение, кругом столько беды, как мимо пройдешь… Вот и новый фокус: везет с собой друга постельного вместе с его семьей… Есть над чем поразмыслить, если это так. Какое удобство… Да как же она бабам-то несчастным, лишенным в ранней молодости самого что ни на есть человеческого, в глаза смотрит?.. Так и смотрит!» И он выругался тихо и по-мужски крепко… «Вот беда так беда… Попробуй рассуди… Кругом горе, воздержание, нравственная могучая красота, а рядом — гниль, себялюбство, похоть…»

Он вошел в береговую лунную тень и дорожку чувствовал только по твердому насту под ногами. Боль от ходьбы спала, он чуть-чуть успокоился и повернул обратно. «Нервишки, стало быть, шалят. Надо попить травяного настоя, что-то там осенью еще оставила Марфа…»

У крыльца его ждал Алексей.

— Ты что мерзнешь? — сердито спросил Селивёрст Павлович.

— Проснулся, тихо и дыхания не слышно, окликнул, опять тихо. Зажег свет, глянул, а тебя нет. Подождал, да и на крыльцо. А куда кинешься, где искать будешь, кругом лес… Ну, Селивёрст Павлович, страху на меня нагнал. На войне такого не бывало, аж сердце зашлось…

— Вот оно самое меня и прижало. Так я бегством спасаюсь…

— Не лучший способ!

— Другого пока не изобрел.

— Тебе одному тут нельзя жить, Селивёрст Павлович. А вдруг? Кто спасет, кто поможет…

— Только тут еще и можно жить, Алешенька. — Голос его прозвучал по-отцовски ласково, успокаивающе. — Пойдем в избу, намерзлись оба.

Селивёрст Павлович закрыл входную дверь на запор.

— Пока я стоял в ожидании тебя на крыльце, все проклял. Чего я сунулся с этими разговорами. Своих забот у тебя мало… Помню, еще отец говорил: «Какое у Селивёрста Павловича отзывчивое, чуткое сердце. Такое долго не выстоит…» Меня разом и проняло. Хлестануло побольнее речей Евдокимихи.

— Не кляни себя, не кляни. Мне приятно, что мы с тобой единодумы, как были с отцом твоим… Теперь единодумы повывелись. Они на войне остались. Надо настраиваться, Алешенька, на новую жизнь. Весь вопрос, какой она будет?! А наметки пока, как видишь, по крайней мере, у нас с тобой, не очень обнадеживающие. С войны шел небось с широко раскрытой душой… А тебе узелок, да еще какой, сразу не развяжешь. Ляпунов-то ведь тоже из ваших, из фронтовиков, только что постарше и воевал поменьше тебя… А тебя что, и пуля не царапнула?!

— Да как, семь раз — дважды пуля брала, а пять раз крепко осколками… В госпитале отлежусь месяц-другой и снова в дело. Молодой, зарастало быстро, только рубцы оставались… Мать говорит, мол, она сберегла. После гибели отца она к Марфе-пыке ходила, та ведь в родстве с нами каком-то, и якобы еще до моего отъезда Марфа колдовала, заговоры творила, чтоб смертельную пулю отвести. Как тут не поверишь? Отвела.

— Эта может и отвести, крепкая косоплетка… А ты на могиле отца был? — Селивёрст Павлович и сам не понимал, почему он это спросил… Но уж слово сказано, хотя в душе пожалел.

— А как же… Из Берлина возвращался через Москву. Остановку сделал на несколько дней. И поехал в Звенигород. До чего же красивые места!..

— А деревню Перхушково проезжал? — робко спросил Селивёрст Павлович.

— Да не приметил я такой, их ведь там сколько?! Не то что у нас, только версты считай от деревни до деревни, там же будто одна длинная-длинная деревня тянется… Перхушково, говоришь? Нет, не приметил… А что?

— Я это так, свое вспомнил, ты рассказывай дальше…

— Приехал я в Звенигород к райвоенкому, мол, так и так… Он сразу же: транспорта нет, провожатого нет. А сам глаз косит на мои награды… «В действующей, значит, был?» — осторожно спрашивает. «А на войне для солдата другой не бывает, — отвечаю ему, — только действующая… И вот отец мой тоже в действующей был, в декабре сорок первого погиб тут, у вас…» И такое зло что-то меня взяло. То ли он это почувствовал, то ли что-то сам про себя решил. «Ладно, — говорит, — сержант, не горячись. Я тебе свою подводу дам. Только если решишь задержаться, обратно пешком пойдешь. Понял?» — «Ну, чего не понять?!» Поехал. А это Бушарино оказалось местом совсем неближним. Возчик, мрачный старик, молчал, даже не сказал, как его зовут. Бывают же такие люди. Час едем — молчит, второй — молчит. И лошадь не погоняет. Шажком неспешным, топ-топ. Говорю ему, батя, ты бы это, поспешал, все ж у тебя служба. «Моя служба вышла, жизнь кончается, чего горячиться…» И опять умолк. Так в молчанке и до Бушарино доехали… Спишь, Селивёрст Павлович? Может, хватит, а то история у меня долгая…

— А у нас с тобой ночь длинная, зимняя. Выспимся еще, рассказывай, до утра далеко.

— Тогда гляди… Ну, возчика, молчуна этого, я держать не стал, отправил сразу… За четыре часа я и сам пешком дойду… Смотрю, деревенька-то маленькая, будет ли десяток домов. А стоит весело, на самом бугорке, за речкой Сетунь… Пошел по дороге за околицей и сразу же уперся в холмик напротив трех молоденьких лип. Столбик со звездой воткнут, а никаких надписей нет. Оглядел, сиротливо солдатики лежат. Аж душа заныла. Неделю ухлопал, пока все сделал по-человечески. Земли навозил, дерном обложил, оградку поставил, все же на краю поля, мало ли, тракторист пихнет или машина наедет. А в последнюю очередь за обелиск взялся. Крепкую березу вырубил, вытесал и для надежности жестью обил, покрасил, сверху звезду из железа выбил. Сходил в соседнее село Троицкое, водочки достал, объяснил, мол, по такому случаю… Обошел в Бушарине все дома, пригласил на вечеру за околицу выйти. Собрались, немноголюдно, два старика да бабушек ветхих пять-шесть, среди них и моя хозяйка, у которой я на постое был, да несколько баб молодых, вдовых с ребятами. Сели на лужайку возле могилы. Я рассказал им: кто, откуда, почему приехал и кто мой отец, что лежит в этой братской могиле со своими семью товарищами… Говорю, а у самого дыхание сводит, такая горечь-обида подступила, не удержался, заплакал. А тогда они на меня посмотрели сочувственно, а так несколько дней вроде бы спектакль шел… А сколько таких могил, Селивёрст Павлович, оставили мы по пути к Берлину. Наспех, наспех. Потом вернемся, потом оборудуем… Зимой земля мерзлая, рубишь-рубишь, сантиметров на восемьдесят влезешь, положишь их на дно и опять вперед… Эх, народ русский, по всей-то Европе миллионы мужиков в таких могилах лежат.

— Куда деться, Алешенька? Такая у нашего народа судьба, нареченная…

— Да почему же она нареченная?! Никак в толк не возьму? И наш политрук, как ты, все за судьбу России болел, об особом предназначении ее говорил. А полег мужик за Варшаву… Вот тебе и хрен весь, вот и судьба!

— Но Россия стоит, разве мало?!

— Тем теплом и живем, что Россия стоит. Только какая? Разрушенная, ободранная, сиротская, вдовья, хлебнувшая горя полной чашей, выше краев. Вот какая она стоит! И сколько ехал от Берлина — другой не видел. Я, Селивёрст Павлович, пожалуй, не из оптимистов.

— А жизнь, Алешенька, без света в душе не бывает. Такой человек гибнет прежде времени, и такой народ в большой беде никогда не выстоит. Сломается. Свет в душе — это надежда на жизнь, пусть горькую, трудную, но жизнь. Свет в душе — это свет впереди, есть к чему идти. Наблюдал ты, костер прогорел, а угасшие угли сколько еще времени держат огонь. Дунь на них ветром жизни, и снова огонь полыхает. Так и с душой. Горевать — горюй, жертвы войны — немалые, но от ветра жизни сердце не закрывай.

— Так-то оно так, да не всегда получается…

— Получится, какие еще твои лета. Жизнь только начинаешь. Рано в старики записываться. Мой Ефим тоже стариковать собрался. Так я его тряхнул, девку такую сосватал, что успевай поворачиваться.

— Слышал-слышал, что ты его в оборот взял, по вдовьему следу не пустил.

— А как же с вами?! — удовлетворенно согласился Селивёрст Павлович. — Давай-ка, парень, спать. Я что-то стомился совсем. День у меня больно длинный получился…

Жданов ему нравился обстоятельностью, прямотой, открытостью душевной. И засыпая, он подумал, что толк с него будет во всем, только надежно поддерживать надо. Утром, встав уже засветло, Жданов помог ему опустить с чердака шенберевский ящик с остатками книг, наскоро попил чаю и заспешил в Лышегорье. Селивёрст Павлович проводил его, и, как оказалось, встретились они совсем не скоро. Буквально через неделю после прихода к Селивёрсту Павловичу вызвали Жданова в Лешуконское и избрали секретарем райкома комсомола. А вместо него секретарем сельсовета по настойчивой рекомендации Староповой избрали ее близкую подругу, бойкую молодуху с метеостанции Касманову. Селивёрста Павловича на это заседание сельсовета не пригласили. Узнав о нем, он озадаченно подумал: «Неужели она так легко управилась со Ждановым? — И сам себя остановил: — Все-то мне мерещится, парень он с умом, расти надо, о нем заботятся…» С тем и отодвинул до поры до времени тайный смысл происшедших в Лышегорье перемен…

А в то утро, проводив гостя, Селивёрст Павлович сразу же нетерпеливо откинул крышку ящика, стоящего теперь в избе. Хотя, строго говоря, называть ящиком его было бы даже и не совсем верно. Это был большой, ладно сработанный сундук. Такие в деревне заказывали редко, а в городах Селивёрст Павлович видал у многих. А этот по-настоящему только теперь и рассмотрел, да немало подивился мастеровитости Шенберева (Тимоха, кажется, говорил, что ссыльный сам сделал сундук).

Селивёрст Павлович решил не выкладывать книги, чтоб не терять времени, а порыться в самом сундуке. Но ничего подходящего под руки не попадалось. Наконец он наткнулся на пачку, аккуратно и плотно перевязанную тесемкой. Он сел к столу и стал расшнуровывать тесемку. «Далеко припрятано… Что бы могло быть?» Когда шнуровка распалась, Селивёрст Павлович извлек несколько тонких книжек и листки, исписанные мелким убористым почерком и сложенные наизгиб тетрадкой. Сначала он осмотрел книжки. Одна из них была давнего издания, 1862 года. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное». Вторая, уже века нашего — «Никон» из павленковской серии биографий выдающихся людей. Селивёрст Павлович знал эту серию, книжки из нее ему и прежде встречались. А третья — особенно его поразила своим присутствием здесь — «Древнерусские жития святых как исторический источник». Автор — Ключевский. Имя это слышал Селивёрст Павлович от Клочкова, когда у них вышел спор об Аввакуме. А потом уж и сам читал его книги по истории с большой охотой, но вот этой не встречал. Глянул на год издания — 1871-й. «Немудренно, что не встречал… Ну что ж, клад открыт. Теперь надо его внимательно изучить…»

Селивёрст Павлович начал с записей.

«Март 1913 года. Выселок Цильма. Записано со слов старца Ивана Антиповича Аншукова, собирателя старины северной, печорской и мезенской. Хранит аввакумовские берестяные грамотки, писанные самим протопопом. Почерк Аввакума неспешный, угловатый, слова страстные, бранные. Писаны углем лучины, порядочно стерлись, но читаются без затруднений… Талант литературный несомненный, большой, яркий, эпически-острый…»

Селивёрст Павлович отвлекся на минуту от чтения: «Так это же, должно быть, дед Варфоломея Васильевича… Говорили, что он прожил почти сто лет… А почему Варфоломей Васильевич не сказал мне, что у них бывал Шенберев? Забыл?! Вряд ли. Опустил в разговоре? Почему? Надо бы у Тимохи спросить, может, он помнит».

«Старец говорит медленно, но ум ясный, память светлая, дальняя, взгляд на жизнь народную — благородный, сочувственный; взгляд на учителей народных — благодарный, независимый от временных привязанностей…

АВВАКУМ

(Рассказ старца, что успел записать, повторять он не любил, при переспросах капризничал.)

«— Все, что скажу, не мной придумано, а людьми русскими, православными говорено, их мысли — моя память…

— Жил, долго жил могучий Аввакум, а теперь все слабее теплится в памяти народной образ его, защитника и борца за правду, жаль, многие уже точно и не знают, за какую правду… Причин для забвения хватает… Цари для того потрудились немало. Потому как правду он искал для народа… Его бесстрашными устами сказано: «Для всех един покров — небо, едино светило — солнце».

— Умный был человек, горячий, в спор кидался — все забывал, сам только правым был. Обсудить мог и дела царевы-государевы, осуждал смело, кого неправым видел — царя, патриарха, бояр, воеводу, урядника. В обсуждении перед правдой всех равнял. Правду выше всего ставил, отсюль ему звание высокое — праведник. Русский был человек — руку, душу и слово твердое в других признавал… Но и его слово, как пуля-свинчатка, крепко было. Ныне оскудели мы духом и словом. Нет таких слов. Забыли, должно. Либо не смеем сказать.

— Имена его сподвижников-сотоварищей Епифания, Лазаря, Федора не забыты. Чисты помыслы их были во всем, а в чем оступятся, повинятся перед всеми. Благость от них нисходила.

— Аввакум силен был, росту саженного, а телом худой. Борода большая клочьями росла. Руки длиннущие, говорил — увлекался, имами как крыльями взмахивал, будто к небу взлетал.

— Весь век плохое у него житье было. Ноги в тряпье, а то и боском. Одежонка совсем плохонькая, своедель, кой из чего. Еда того хуже. Подавали какой кусочек, ел осторожненько, не кидался, а голодовал, случалось, люто. Бывало, сидел в земле, по три дня не ел, не пил, уморить его хотели. А он духом жил… От худобы жизни такой не озверел. Человеком был. Слово судимое и утешительное сберег. И не жалился, а других жалел, защищал с силой праведной, богатырской.

— Голосище у него был густой, слова-то кричал горлом. Слово знавал такое, говорят, жгло оно, что там жгло, рану кровоточащую оставляло.

— А по писанию жизни его, им самим составленному, от страданий его до сих пор содрогаешься. Может, его страдания и повыше Христовых. Так народ наш судит. У того — часы боли нечеловеческой, а у Аввакума — вся почти жизнь его прошла в муках страшенных. А смерть его с чьей из святых на Земле сравнить можно…

— По святости жизни прожитой, по праведности ее, по мукам ради людей принятым — Аввакум первый святой на Земле. Потому как ни перед чем и ни перед кем не дрогнул. Сам из плоти человеческой, а не дух святой, слетевший на Землю.

— Вот так, может, речи мои еретические. Но я вам по уму говорю, а не по вере. Вера моя со мной. А жизнь и смерть Аввакума выше меня смертного, она с самим народом наравне стоит. Таких людей у народа много не бывает за целые тысячелетия — один, два, от силы три…

— А как смерть принял, то особый рассказ. О том — большая народная память. Я еще подростком был, когда матушка мне о смерти его рассказала. Содрогнулся я, и душа моя обмерла, со страху спасения нигде не было, во снах кричал, пожар видел…

— Сказывали, поставили их в сруб деревянный, и горели они огнем, дым черный высоко вздымался, а их видать было в дыму, тела светились, огонь их не брал. Так до конца огня и не пали. А как пеплом древесным посыпать стало, тела в землю ушли. Души у них праведные, и человеческий суд им ни во что.

— Как сожигали их, не затучились небеса, не закрылись для глаз праведных, а гремело, свет небесный до Земли, как стрела палящая, падал. Страх был для сожигателей. А страдальцам — утешение, не одни горят, огнем небеса прожигает страдание ихнее.

— Аввакум Петров от несчастного народа шел, и сам был без доли. За него шел без страху. К нему пришел на вечную память. Север наш, наши люди укрепили в нем правоту. Он поверил им и стоял до конца. Нам и рассказ о нем вести, вестью вещей сердца людские пробуждать.

— Был я в Пустозерске, на Пусто-озеро глядел. Только оно и помнит его глаза, его огонь. Остальное все за два века изменилось. Поклонился тому месту, где Аввакум-учитель вместе с сотоварищами своими в землю ушел. Стоят на том месте четыре креста — памятник каждому из четырех сожженных мучеников-страстотерпцев. А земля возле них черная, на том месте третий век и трава не растет, пепел как живой ворошится.

— Наше место — Цильма — памятно. Он был здесь, когда его везли в Пустозерский острог. Антипа-скиталец жил тут один-одинешенек. С Аввакумом у него разговор состоялся. После той встречи единоверцы аввакумовские возле Антипа собираться стали, от того времени скит пошел. А когда его разорили по царскому указу, выселок стал — людей ссыльных на поселение сюда повезли.

Аввакум знал, что тут единоверцы его, да рядом с Печорским трактом, и грамотки свои святые слал в Цильму, а отсюда они в Россию уходили, через грамотки те и знаменит он стал.

— Вот и все, как мог, сказал. За краткость не обессудьте».

Селивёрст Павлович был неожиданно взбудоражен, оглушен, потрясен, столь сильными, необыкновенными казались ему эти слова и мысли старца Ивана Антиповича. И тяжесть, давно томившая все его существо, спала с души. «Жертвенность ради народа, вот чего не принимал Клочков в Аввакуме. Как я не понял этого раньше».

Он отодвинул записи Шенберева, решил заняться хозяйством, подумать обо всем, что он узнал, залпом проглотив несколько страничек. Но чем бы он ни занимался, его снова влекли мысли Шенберева об Аввакуме. Он не сомневался, что Дмитрий Иванович не случайно оказался в Выселке, значит, какая-то настойчивая мысль его преследовала. Однако Селивёрст Павлович сумел справиться с собой и уже в сумерках снова открыл листочки Шенберева. Случайно сразу же наткнулся на удивительное место. Это уже писал сам Шенберев.

«Если следовать формуле В. О. Ключевского о назначении интеллигенции — понимать окружающее, действительность, свое положение, своего народа, то Аввакум — наш первый гений и первый русский интеллигент из народа. Его борьба с Никоном и Алексеем Михайловичем открывает личность яркую, небогобоязненную, открыто выступающую не за идеалы христианства, а за истинную веру своего народа, который он отделял от всего остального христианского мира и русских церковнослужителей во главе с Никоном.

Аввакум открывает славный ряд великих русских интеллигентов, из коих следующий взойдет лишь через столетие и опять же из народа, опять же из этих северных свободолюбивых мест — Михайло Ломоносов… И только Пушкин ярким гением своим примет эстафету народных мыслителей, чтобы потом уже долгое время она оставалась привилегией дворянства и разночинцев.

Но Аввакум, как первый русский мыслитель, писатель, интеллигент, как могучий страстотерпец и мученик за народные идеалы будет всегда захватывать наше воображение, наш ум, наши чувства».

Селивёрст Павлович вновь отодвинул шенберевские листки. Громадная фигура Аввакума надвинулась на него во всем своем немыслимом многообразии свершений, талантов, помыслов. Он только теперь начинал понимать то, что защищал много лет назад в споре с Клочковым стихийно, по внутреннему чувству. Сам Аввакум во всем своем естестве превосходил все его представления.

«Если все это знал о нем Шенберев, — мучительно думал Селивёрст Павлович, — то не мог не знать хоть часть этого Клочков?!»

Ему неожиданно стало больно, грустно, он почувствовал себя старым, уставшим человеком, перед которым обидно поздно открылась важная человеческая мысль, живущая в мире неусыпно неутомимой жизнью триста лет…

3

К концу мая вода шалая на речках спала и плотники навели висячие мосты. Не дождавшись, когда Селивёрст Павлович сам придет в Лышегорье, я попросил маму отпустить меня на мельницу одного. И рано утром отправился в дорогу. Но по пути решил еще заглянуть на конюшню к Афанасию Степановичу.

— Чего это тебе не спится? — улыбнулся он, увидев меня.

— Я к дедушке иду, на мельницу.

— Один?! — озадаченно спросил он.

— Один.

— Измаялись вы, чай, без него, — он погладил меня по голове и привлек к себе. — Ничего-ничего, все образуется, вот увидишь. Придет Селивёрст Павлович, он покажет Евдокимихе, как самоуправствовать, перед ним-то она уж наверняка дрогнет. Это ей не с жонками воевать. Жаль, что я вам не защитник, сам, чай, без прав.

Он вздохнул тяжело и горько, видно, по-прежнему близко к сердцу принимал свою стесненную жизнь, хотя и не говорил никогда об этом.

— Ну да, чай, все образуется. — И опять тепло улыбнулся, потрепал меня за вихор на голове и прибавил сочувственно: — Были б проезжие мосты через речки, дал бы я тебе Метелицу, и махнул бы ты, как ангел, — туда и обратно. А пешком-то далеко, за день не обернешься. Чего из дружков кого-нибудь не позвал, все веселее?

— У Леньки Елукова экзамены, он ведь в седьмом классе, ему пропускать нельзя, а других звать не хочется… Да обернусь я быстро. — И, выскользнув из рук его, пошел к яслям Вербы.

Она весело взвизгнула и больно щипнула мне ухо. Я легонько шлепнул ей по губам и, подтянувшись на носках, поцеловал в теплый лысок между ноздрями. Верба выросла, стала поджарой, стройной лошадкой, на высоких тонких ногах. Я, почти не пригибаясь, мог пройти у нее под животом. И была игривая, веселая. Вечерами, когда подкладывал в ясли сено, выбрав для нее помягче, поароматнее, посвежее, она шаловливо выкидывала его и тянулась в соседние ясли к Орлику, жадно выхватывая, будто оно и правда было лучше того, что я положил ей. Ох и шалунья!

Зимой начал приучать к верховой езде — подводил к изгороди и вскакивал на спину. Она настолько привыкла ко мне за этот год, что послушно ждала, пока поудобнее пристроюсь, и тихо, не капризничая, переходила на бег. А по свежему белому полю обкатывал ее даже в легких зимних санках.

Афанасий Степанович заранее, уж с нынешней весны, начал подыскивать Вербе достойного жениха, выспрашивая у людей бывалых и знавших лошадей, в какой деревне есть жеребец из «голицынских». Оказалось, что, кроме нашего Орлика, был еще один в деревне Ценогоры. Афанасий Степанович списался и скоро узнал о нем все, что его интересовало. И был весьма удовлетворен таким женихом, с нетерпением поджидая наступления срока, когда сможет запустить Вербу в брачный загон…

Он проводил меня до ворот конюшни.

— Ну, кланяйся Селивёрсту Павловичу. Да загляни по пути на Большие поляны к Тимохе — он «старух» на свежей траве пасет.

Поначалу дорога показалась мне влажной и холодной, особенно в низинах, где было больше талой вешней воды, и я пожалел, что пошел босиком. За зиму в теплой оленьей обувке ноги стали мягче, нежнее. И с непривычки создавалось ощущение, что иду по мелкой, остывшей за холодную осеннюю ночь гальке, тысячи иголок впивались в подошвы, неприятно жалили, жгли, я думал, что конца этим мукам не будет. Но в дороге скоро боль прошла сама собой.

А когда повернул на Мирской тракт, под ногами почувствовал обогретую мягкую землю. Впереди до самого взгорья дорогу высветило солнце и все сильнее припекало в лицо. День занимался по-настоящему погожий. На небе ни облачка. И такая несусветная синь стояла, аж дух захватывало. То ли от утреннего свежего леса она шла. То ли от густо-влажного воздуха, повисшего прозрачными клочками ночного тумана. То ли от необычной пустоты над лесом, что бывает лишь поздней весной, когда серый зимний потолок совсем растворяется в теплом небосводе и прорывается такая неохватная, иссиня-нежная высь, что и проглядеть ее непостижимо трудно, даже напрягшись всей силой глаз.

Солнце придало бодрости, вернулось веселое настроение. Шагалось мне легко и ходко.

Неожиданно стало теплее, легкий, мягкий туман застлал глаза, и приглушенным, безболезненным ударом отозвалось сердце. «Хорошо, что зима эта долгая, бесхлебная наконец-то кончилась. Раз дотянули до весны, так, пожалуй, еще поживем…» Я почувствовал радостное освобождение, словно этим солнечным весенним днем кончались все наши беды.

Первый раз я шел Мирским трактом один. Я знал, что где-то внутри меня, глубоко, на самом дне души, таится страх, но, как мог, старался скрыть его от самого себя, отвлекая внимание на вещи, сопровождавшие в дороге.

Зачем это в наших местах столбами расстояние отмечать? Чужих у нас нет, за малым исключением, почти не бывает, а свои и так знают, что до Больших полян ходу — минут сорок, до первого взгорья широким шагом — час, а хорошей езды — минут двадцать. До первой развилки ходу будет, пожалуй, часа полтора. А там и Лидина гарь начнется.

Шел и летучих мыслей своих не останавливал. Плыли они легко и свободно, не наползая друг на друга, а так, одна другой вслед, как льдины на полой воде неторопливо плывут своим ходом. И оттого на душе было покойно. Ничто не стесняло, ничто не настораживало.

Я давно заметил, что люди наши верстовыми столбами, поставленными в пору давнюю, когда еще ямщики гнали лихие тройки, вовсе не пользовались, а все больше по своим приметам, облюбованным добрым глазом, счет километрам вели.

А стало быть, и заведены кем-то были эти столбы не столько для пользы людской, а скорее для большей важности иль в согласии с заведенным порядком. Мол, и эта дорога не какая-нибудь непримеченная, а российский тракт. И столбам при нем надлежит быть. Селивёрст Павлович рассказывал, что если счет годам вести с тропинки, когда-то пробитой здесь доброхотами, то нашему Мирскому тракту уже около тысячи лет. И разное он видел за свою долгую жизнь. Попервости прошла тут чудь. А потом, века спустя, прошли новгородцы. Подивились необычайной красоте этих мест и пожелали поселиться.

Чудь к намерению их отнеслась неодобрительно, но вынуждена была уступить, потесниться. А проиграв решающее сражение недалеко от Лышегорья, на Медвежьем кряжу (бойня была страшная, кровавая, полуистребившая могущественное племя), она совсем ослабла и растворилась с годами в пришельцах, наделив их в потомстве выносливостью, тихой суровостью душ, немалой физической силой, да и на лице новых поселян легли черты неистовой чуди — глаза бело-серые, стальные, а нередко и серо-голубые, темно-каштановые волосы, языческая мудрость во взгляде и фанатическая вера в приметы — поклонение Матери-земле, Отцу-солнцу красному, обожествление всего живого, что населяет лес, реки, озера. С тех давних пор живут вдоль Печорского и Мирского трактов люди русские, отличные среди других сердцем добрым, отзывчивым на человеческую беду и радость…

Я не заметил, как дошел до Больших полян. И решил заглянуть к Тимохе. Свернув с тракта, тропинкой через березняк вышел на поляны. В дальнем углу, у самого леса, сидел Тимоха. А вокруг него паслось десятка полтора лошадей, сменных на пахоте. Это были старые, отработавшие свой век лошади. Но хозяйственный Афанасий Степанович ставил их в упряжку через два дня на третий, и они еще тянули плуг, хотя и были «стариками» и «старухами», как он их называл.

Я окликнул Тимоху. Он поднялся от костра и пошел мне навстречу.

— Ты чего, пострел, так рано? — спросил он еще издалека. — А сам-то Афонька где? Поди, случилась беда?

Голос Тимохи звучал настороженно, озабоченно. Я посочувствовал ему: ожидание беды не покидало его ни на минуту.

— Да нет, все хорошо. Я к дедушке Селивёрсту иду, к тебе завернул поздороваться.

— Ну-ну, забыл нас дедко-то, сидит там, как леший, будто у него и душа не болит, — ворчал он сердито, недовольно.

— Так ведь мостов нет, — мне вовсе не хотелось, чтобы он бранил его.

— Ты скажи ему, пусть, не мешкая, приходит, — наставлял меня Тимоха, — без него карточку не получите.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Да там же узнал, где и ты. — Он пробормотал еще что-то гневно-сердитое. — Мы же с тобой, оказывается, на прием к ней ходили в один день. Не знаю уж как разминулись, я-то был после тебя. Гляжу, вечером свет у нее в сельсовете горит, давай, думаю, спрошу, чего это она ребят голодом морить взялась… А она мне и выкладывает.

— Чего выкладывает?

— Пусть придет, узнает и невестке своей любимой, больно им обожаемой, жару поддаст.

— Какой невестке?

— Тоньке! А то ты не знаешь, Евдокимиха же сказала тебе, что тетушка твоя с Ляпуновым путается, бисова душа, нету ведь терпежу подождать Ефима. Все похоть эту окаянную справляют…

И ругнулся бранчливо и зло…

— Да ты что, Тимоха?! — пролепетал я, совсем ошарашенный его словами. — Этого она мне не говорила.

— Тонька, по глупости своей бабьей, дролю у Евдокимихи увела. Та вне себя, мечется, как бы вернуть его, сводит счеты.

— Так сводила бы с ней, а с нами-то чего?..

— Уж больно все на виду было бы, вот сельсоветчица и хитрит, хочет всех облукавить, по родне шарит, и чтоб Тоньке больно было и вам тоже. Чему хорошему, а этой пакости-то, умению ужалить побольнее — ныне научились. Вон куда грамоту свою большую направили, будьте неладные, лешаки проклятые, искусники образованные.

— Можно ли так? Она ведь для пахарей карточки взяла, и не у одних нас…

— Верно, не только с вами ей надо полаяться, есть и другие. А ты думаешь, все она делает по правде, и уши развесил. Тоже мне нашли житницу России. У нас хлеба растут скудные, нынешний колхоз себя прокормить не может. И больше ржи не будет, больше земля не родит. Евдокимиха это знает. «Пахарей кормить». Гляди, куда махнула. Сколь ловка. Дело тут, Юрья, сучье! Уязвленное самолюбие, вот так, хрен их взял. Мужиков никак не поделят, дери их горой.

Тимоха вдруг вскочил как ужаленный и заходил взволнованно вокруг костра.

— Месяц Евдокимиха ждала, думала, что мать твоя, или Марья Кузьминична, или Афанасий Степанович, — словом, кто-нибудь из своих — поговорит с Тонькой, бросит она якшаться с председателем, хотетельница тоже… А у вас родня-то деликатная. Никто и думать и слышать не хочет, что это все из-за Тоньки. Егоркино семя, хрен вас взял. Пахота, мол, как не помочь. Ей надо Селивёрста выманить с мельницы, а уж он Тоньке спуска не даст. Евдокимиха уверена, что с нее взятки гладки. Душа ее давно коростой обросла, глухая душа, а плоть без души всегда с бесом живет. И Ляпунов, мужик с умом, незряшний какой-нибудь, делает вид, что ничего не знает. Заплелись все. Ну, да ты мал еще эти пакости человеческие знать.

Он, видно, почувствовал, что погорячился и наговорил без меры, смутился и как-то совсем виновато и ласково спросил:

— Один не боишься?

— А кого бояться?

— Хорошо-хорошо. Торопись, и дедку накажи — пусть спешит, — ворчливо говорил он мне вслед. — На Лидину гарь не смотри, когда пойдешь мимо, чтоб не померещился кто. Все ж один идешь, страх-то так возле тебя и вьется. Но уж крепись, мужичина. Рано Егорушка ушел, нас с тобой, беззащитных, оставил…

Голос его дрогнул.

Я повернулся и побежал, чтоб самому не расплакаться. И уж только возле дальнего поворота глянул назад, он словно ждал этого и все еще стоял на обочине дороги, согнутый и какой-то совсем жалкий, одинокий, и мне стало не по себе. Я остановился и помахал рукой. Он бойко ответил.

Солнце уже поднялось над лесом и пекло во всю весеннюю могучую силу. Но прежнего радостного настроения как не бывало, опять мучили сомнения, ожидание чего-то чрезвычайно неприятного, тягостного.

Я даже не знал, почему слова Тимохи так расстроили. Ведь прежде я не раз слышал, что близкие отношения Евдокимихи с Ляпуновым будто бы возникли еще до Лышегорья, когда он работал в райцентре. Мужчина он был заметный, даже его хромота на правую ногу не портила вида, а клюшка, на которую он опирался, была как бы знаком его фронтовых доблестей. К тому же он был молодой, высокий, а правильные черты лица придавали особую привлекательность и интеллигентность. Опять же говорлив был и, даже когда сердился, слова произносил красивые, поучающие. И прихвастнуть любил, и покуражиться слегка, порисоваться. Бабам, уставшим без мужского внимания, нравилось слушать его, чтобы он ни говорил. Они глядели с обожанием, теплыми, млеющими глазами. К тому же жена председателя, Лариса Александровна — женщина робкая, застенчивая — занята была не столько мужем, сколько своими дочками-двойняшками и школой, где она вела химию. Ляпунову нравилась эта необремененность, он распоряжался ею, как умел.

«Но при чем же тут Антонина? — Мне даже думать не хотелось, столь неприятна была сама мысль эта. — А если и правда что-то есть?!»

После отъезда Ефима Ильича Антонина жила одна в доме Селивёрста Павловича и у нас бывала часто — жили крыльцо в крыльцо. И раньше, до замужества, она тянулась к нашему дому, но став замужней, Антонина как-то особенно тесно подружилась с нашей семьей — и с Селивёрстом Павловичем, и с мамой. Была очень внимательна и ко мне, и к брату.

И все мы с удовольствием писали Ефиму Ильичу хорошие слова о жене его и хвалили, как только могли. А теперь вроде бы получается, что это был обман? Одно лишь предположение приводило меня в ужасное состояние. Мне хотелось о ней думать, как прежде, и видеть все той же — открытой, милой, независимой… Но все же, если это правда?! И Евдокимиха не зря намекнула… Хотя ей вольно на всех бросаться, может, она ревнует его?

Мне стало легче.

Ведь ревновать она может лишь к молодой, красивой, свободной. А что Ляпунов засматривается на Антонину, так это ни для кого не секрет. А почему бы на нее не посмотреть, если она красивая?! Может, Тимоха тоже со зла, не подумав, сказал… Хотя Тимоха без особых на то причин вряд ли может сказать об Антонине дурное. Он человек добрый. Плохое говорит, лишь когда люди того заслуживают. И то уж если только так прижмет, что нельзя не сказать. Но почему тогда он сам не пошел к Марии Кузьминичне или Тоне? Постеснялся?! А может, сказал?!

И чем больше я думал, тем меньше мне хотелось верить во все дурное, тем чище и честнее мне казалась Антонина. Вот бы увидеть ее сейчас, посмотреть в глаза, и уж больше ни о чем думать не надо было бы.

«Ее глаза не лгут…» — говорит Селивёрст Павлович.

За нескончаемым разговором с самим собой я не заметил, как лес кончился. По всему необозримому горизонту с той и другой стороны тракта лежала черная выжженная земля. Страшные, истерзанные бешеным огнем стволы сосен, обуглившиеся пни, затухший пепел. Солнце высветило и обнажило пугающе-мертвое поле, без легкой весенней тени, птичьего гомона и тихого шелеста листвы. Даже в такой светлый день здесь было пустынно и сиротливо.

Больше всего я боялся именно этого места. А тут еще и Тимоха, словно почувствовав что-то, сказал мне о страхах… Почему-то сразу же вспомнился осенний вечер, кладбище, могила дедушки Егора и тень косматой женщины. Внутри у меня все похолодело.

Я невольно прибавил шагу и на гарь не смотрел, поджидая, когда дорога вновь нырнет в лес. Но чувство страха так и не проходило…

Все обошлось хорошо, к полудню поднялся на долгожданный пригорок и прислушался, падает ли вода на мельнице. Выделив наконец из лесных шумов тяжелый гул, вприпрыжку полетел вниз. Мельница работала, Селивёрст Павлович наверняка был дома.

Под горой тракт уходил влево к реке. А узкая дорога в два колесных следа сворачивала вправо, в молодой осинник. Там, еще за двумя крутыми поворотами, глухой бревенчатой стеной высоко поднималась мельница.

Селивёрст Павлович сидел на крыльце, лицом к солнцу, и курил самокрутку. Он обрадованно подхватил меня на руки, легко подбросил вверх, поймал, поцеловав в самую макушку. Улыбаясь, приятно щекотал, нежно касаясь жесткой пружинистой бородой щек, лба, носа. Потом поставил на землю и, ни о чем не спрашивая, пошел в дом. Принес из печки горячую кашу, мягкие лепешки, поднял из подвала крынку молока — расставил на столе у крыльца. При виде всего этого у меня под ложечкой так больно засосало, будто я и крошки в рот не брал несколько суток, и подташнивающий комок застрял в горле… Поел совсем мало, но комок так и не отступил.

Селивёрст Павлович повесил на костре чайник. И только тогда спросил, чего это я нежданно-негаданно, да еще и один, объявился, уж не сбежал ли из дому…

Он, конечно, не ожидал, что Старопова отважится на такой шаг, очень был расстроен и рассердился, что мама столько времени молчала и раньше не дала ему знать. О разговоре с Евдокимихой и Тимохой я ничего не сказал.

— Да ведь речки взбаламутились, весна, — начала я осторожно, чтоб отвести разговор.

— А позвонить в соседнюю деревню, чтобы мне наказали, не могла?

— Думали, образуется.

— Образуется, только не у Евдокимихи. Я ведь чувствовал, уж больно сердце у меня болело. Чего это, думаю, так жмет? А видишь, не зря. Вы маетесь, голодаете, а я, как глухарь на току, сижу здесь сыт и заботушки не ведаю. — Он не скрывал досады и никак не мог успокоиться. — Давно собираюсь, ну завтра, ну еще денек. Мельницу-то не оставишь, будь она неладна. Вода постоянно стоит большая. Тает-то в этом году неторопливо, вот она жмет и жмет, лекрень ее возьми. Придется вечерком к Федору Ивановичу в Усть-Низемье махнуть, чтоб он остался на день-другой да за водой последил.

Селивёрст Павлович хлопотал вокруг стола, раскладывал блюдца, чашки, коротким, точным взмахом охотничьего ножа колол кусковой сахар, отрубая одинаково равные дольки.

— Ты давай, Юрья, пей чай — и в постель, поспи часок. Я сварю уху, пообедаем да и пойдем вместе. Ты — домой, а я — к Федору Ивановичу.

Я согласно кивнул. Он налил чаю. И тоже присел к столу.

— Что же у нее за сердце, у этой Староповой? — размышлял он вслух.

— Тимоха сказал, что в коростах.

— Ты когда его видел? — почему-то насторожившись, спросил Селивёрст Павлович.

— Да он «старух» пасет на Больших полянах. Кланяться тебе велел.

— Здоров он, не болеет?

— Здоров-здоров. Евдокимиху люто бранил. А почему действительно она так себя ведет? Кто ей позволил?

— Да никто ей не позволял. Она из тех людей, кому нрав дурной, своекорыстный весь свет затмил. Еще как-то зимой говорил мне Николай Данилович, что никакого с ней сладу нет, просил усовестить ее, а я вот не откликнулся. Так, пропустил мимо ушей.

— Это какой Николай Данилович? Милиционер, что ли?

— Да, наш участковый, он у меня бывает, хороший мужик. Вот ты бы к нему сходил. А то ждешь, когда распутица кончится. Мужик ты уж, Юрья, воевать надо, добиваться…

Но в голосе его звучало скрытое чувство вины, он, видно, сердился на себя и оттого еще больше нервничал.

— Антонина как? Что-то о ней молчишь?

Он поднял глаза и посмотрел на меня в упор, внимательно.

— От Ефима писем нет? Не принес?

— Не принес. Забыл. Антонине пишет, что в июле будет дома, уж совсем. Экзамены теперь сдает.

— Ну и хорошо, а то она без него измаялась. Молодой ждать тяжко…

И сказал это как-то очень сердечно, со свойственной только ему интонацией в голосе, которая выражала и теплоту, и участливость, и ожидание, и внутреннее беспокойство.

— Так как Антонина? — повторил он.

— Хорошо-хорошо, — поспешил утешить его. — Не болеет, работает. У нас часто бывает, Ефима ждет, о нем и говорит лишь, — последнее прибавил от себя, так, для большей убедительности.

— Ну и хорошо, что ждет, — и опять улыбнулся тепло, словно посочувствовал ей всем сердцем. — До июля доживет. А ты, Юрья, иди вздремни.

Он выхватил меня из-за стола и на руках понес в дом, в постель.

— Ты как пушинка, совсем изголодался, паренек. И дедушка, видишь, у тебя тетерев глухой. Но уж потерпи, немножко осталось, вернем все как есть. Спи.

Но мне не спалось, и даже столь долгожданная сытость не сморила. Я ворочался, вертелся, сбил одеяло в жевок. В избе было душно, тянуло на волю, к солнцу.

Я спустился к запруде, пристроился на выступном бревне поудобнее, над самой гладью, и стал смотреть вниз.

Воды было много, настолько много, что нельзя было даже сколько-нибудь ясно рассмотреть какой-либо отдельный предмет на противоположном берегу, так отодвинулся он в глубь леса.

Остановленная вода всей тяжестью своей угрожающе давила на плотину, Селивёрст Павлович держал три шлюза полуоткрытыми — скидывал лишний запас. Прорвавшись сквозь небольшие щели, ничем не обремененная, вода гулко падала вниз с высоты трех метров на деревянный скат, дробилась, размалывалась, теряла свою могучую силу и легкой, пенистой волной наплывала на прибрежные камни.

Солнце выкатилось из-за мельницы и встало на свое полуденное место. Запруду затопило светом, скрыв под ровным переливающимся блеском таинственно дремлющую энергию.

Я закрыл глаза. Мягко двинулись теплые, розовые сумерки. Мне было хорошо и покойно, тяжелые предощущения растворились в густом настое солнца.

Когда глаза пообвыкли, пересел на верхнее бревно четвертого — закрытого — шлюза и стал смотреть на воду — видимость была хорошая, бревна можно было посчитать почти до самого дна. И на глубине вдруг увидел хариусов с серебристыми боками и продолговатыми спинками в черно-нежную крапинку, точечками разбросанную по всей длине вдоль хребта. Среди густой зелени на бревнах запруды они вели охоту — то лениво набегая на добычу, то так же вольно взлетая вверх к поверхности воды.

Хариусы — рыба чистая — ест мальков, рачков, песчинки — и осторожная — живет в ключевой, проточной воде. Обычно мы их ловили на порогах, когда они поднимались против течения, скользя упругими белыми животами по холодным, гладко полированным камням. В крутой, бурлящей, как кипяток, воде взять их голыми руками нелегко. Они проворно проскакивали мимо, обманно кидаясь вверх, вниз. Постоишь до жгучих коликов в костях, до озноба, прежде чем выловишь два-три хариуса. Но за то награда сполна — рыба вкусная, во рту тает.

Однако никогда прежде я не видел, чтоб они целой стаей так мирно паслись, играли, шаловливо поддавая друг друга в бока заостренными носами. Круг их то ломался, то восстанавливался, то замедлялся, то ускорялся. Игра была бесхитростная и простая, близкая мне по нашему ребячьему кругу своим стремительным движением, непрерывной сменой мест, неистовой забавой, хариусы, как мы, играли в мячик и носились, стараясь не пропустить свою очередь, и вытолкнуть его вверх, и держать его там как можно дольше.

Безумно захотелось стать в их круг, толкаться, нырять, кувыркаться столь же азартно и страстно. И тут будто кто-то позвал меня. Я оглянулся. Пусто. Глянул на хариусов, на их веселый, беззаботный хоровод. Они-то позвать не могли. Странно, померещилось, что ли.

Но ощущение, что кто-то наблюдает за мной, не проходило, я чувствовал чей-то пристальный и настойчивый взгляд. Может, зверь какой?.. Страх оцепенело сковал меня, и, крадучись, осторожно я приподнял глаза и огляделся снова. Подолгу рассматривал каждый куст. Но кругом — ни звука, ни шороха, безмолвие, даже ветка не шелохнется, как бывает всегда на мельнице, когда солнце в зените.

И все же беспокойство не улеглось, я решил пойти к Селивёрсту Павловичу, посидеть возле него. Только хотел встать, как откуда-то, с самого дна запруды, из темной, непроглядной мглы, взметнулась огромная, плоская, как доска, щука. И встала колом ниже хариусов.

Щука была очень старая, с белесой шершавой кожей вокруг помутневших зрачков, а на лбу маленькими травянистыми клочками торчал светло-зеленый мох в коронке. На рыбалке, если изредка попадала такая щука в сети, Селивёрст Павлович ее никогда не брал. «У нее мясо тверже хрящей, — говорил он, — только и знает, вековуха, что хариусов глотать». И выбрасывал обратно в воду.

Хариусы, увлеченные игрой, даже и не почувствовали опасности, все так же ломался, сжимался, раздвигался их круг, все так же были они веселы и беспечны.

Я притащил несколько камней, выбрав на берегу те, что были покрупнее, и замер, выжидая, чтоб, изловчиться и ударить щуку в самую корону.

Неожиданно глаза наши встретились. Но я не увидел охотничьей страсти, в них было больше печали, скорби какой-то… Она лениво, беззлобно мимоходом посмотрела на меня и плавно повела хвостом, нацеливаясь в круг хариусов. Камень сам выскочил из рук и, обдав вихрем брызг, резко врезался в воду.

Тягуче-тяжелые круги пошли к берегам, догоняя друг друга. А когда рябь улеглась и зеленоватая вода вновь высветлилась почти до самого дна, из мглы все так же упрямо и беззлобно, даже несколько иронически-насмешливо смотрели на меня выцветшие глаза щуки.

Хариусов не было…

Из-за спины подошел Селивёрст Павлович и посмотрел в воду.

— Камнями, Юрья, ее не уколотишь, живучая тварь. — Он похлопал меня по плечу. — К тому же это ее участок давний, тут ни одна щука не властна, кроме нее.

— Почему это? — удивился я.

— Уха готова, пойдем, а об этом как-нибудь поговорим, только не сегодня. Я что-то никак не приду в себя от того, что ты рассказал мне.

Но, прежде чем уйти, я снова посмотрел в воду. Щука всплыла. И опять, встав колом, приоткрыла зубастую пасть, выжидая.

А еще через мгновение от берега из густой травы вылетели хариусы и как ни в чем не бывало понеслись стремительно по кругу. И я ничем не мог им помочь, да и можно ли было им помочь. Толкнув камень прямо в пасть нацелившейся щуке, пошел прочь.

Обед Селивёрст Павлович накрыл на летнем столе у крыльца. Это был длинный стол в четыре широких доски на невысоких толстеньких столбиках, вкопанных в землю. По осени, когда начинался самый большой размол зерна, за ним собиралось до двадцати человек.

Мельничное хозяйство Селивёрст Павлович вел ладно. В пору, когда хлеб на полях рос, он ремонтом занимался. Мужики по весне помогали ему поднять верхний жернов. И целый месяц он выстукивал огромные камни, ладонью обнаруживая все бугорки и прогалины. Ладонь его скользила легко, словно по гладкой воде, не пропуская ни малейшей зазубрины. Зазубрины попадались часто. За год сколько всяких железок — то гвоздик, то гайка — пройдет с зерном через жернова, и все они непременно свой след оставят. Через прогалины зерно уже дробится, а не мелется. И он эти зазубрины легко отыскивал и камень в этих местах выравнивал. Вот люди и говорили, что у Селивёрста Павловича жернова особые, мука получается как пух, свежа и хороша, хоть тонкие блины пеки, хоть шанежки, хоть пустовару ставь.

А к новому урожаю он обычно готовился заранее. И любил радостный осенний разговор людей, любил, чтобы приезжали они на мельницу как на большой праздник, чтобы благоговели перед хлебом, чтобы уважали и почитали могучую власть хлебную. Он припасал к этим дням грибков, рыбы, ягод, варил бражку. Неизменно всем в застолье наливал по стаканчику. «За хлебушек наш северный, многотрудный. За новый урожай! Как у людей во всем мире водится», — одобрительно сопровождал он эту трапезу. Даже в тяжелые военные годы застолье было с песней, веселой улыбкой, обогретой душой. Так и жил он посередь человеческого горя и добра, всем нужный и всем потребный…

Только теперь вовсю цвела весна. И до осенне-зимнего людского наезда было далеко. Мы сидели с ним вдвоем за большим столом, наслаждаясь покоем и тихой волей прогретого легкого ветерка. Селивёрст Павлович снял котелок с костра. Уха душисто пахла огнем и свежими ершами и окуньками.

Я отхлебнул несколько ложек и есть не стал. Из глубины кринки все так же неотступно смотрели глаза старой щуки, втиснутые в широкий, плоский лоб с отвратительно склизкой, пузырчатой кожей.

А Селивёрст Павлович аппетитно прихлебывал уху глубокой деревянной ложкой и прерывисто сопел от удовольствия. Лицо его было по-прежнему задумчивое, даже печальное. Закончив с ухой, он раскурил самокрутку и все время молчал, сосредоточенно о чем-то думая. А покурив, он сладил небольшой заплечный мешок, к углам его привязал концы полотенца, чтоб плечи не резало и нести было удобно, узлом-удавкой перехватил горло мешка. Ушел в избу и скоро вернулся с готовой ношей.

— Донесешь? — он внимательно посмотрел на меня.

— Донесу. Что тут, пуд, что ли?

— Не пуд, но все же, Юрья, смотри, у тебя ведь целая дорога впереди.

Он сунул мне за ворот два горячих душистых колобка, видно, прямо из печки. Они ловко легли возле ремня, приятно обжигая кожу.

Селивёрст Павлович закрыл дверь на замок. И до тракта мы пошли вместе. Тропка вилась среди низкорослых ивовых кустов, прикрытая влажной, еще от утренней росы не просохшей густой травой, разопревшей, теплой. Она мягко била по босым ногам, ступать было приятно, словно брел по мелководью июльского лесного озера.

Селивёрст Павлович шел широким шагом, уверенно, хотя тропка постоянно терялась, но он один знал ее и постоянно пользовался ею. Просунув под мышку руку, он легко приподнял меня да так и пронес несколько метров, раскачивая в воздухе. Эти шалости мне были приятны, я чувствовал его силу, крепость. Пропала куда-то гнетущая незащищенность. Я любил его, и, может быть, в эту минуту нежнее, чем когда-либо.

Когда мы вышли на тракт, он закинул мне на плечи мешочек, приладил его поудобнее и выпустил из рук.

— Иди, зверь тебя не тронет, а человек не обидит… Жаль, что пообещал сегодня вернуться, а то б пожил пару деньков, и вместе махнули… Ну да иди!

И долго стоял на обочине тракта, глядел вслед и одобрительно кивал головой. Я поднялся на пригорок, обернулся, он все еще стоял.

Я шел, наверное, уже часа два, как стал потихоньку накрапывать реденький, мелкий дождь. Он падал просвеченный солнцем, чистый и радостный. Мне не хотелось уходить с дождя, хотя он был по-весеннему холодный, не грел. Однако вызывал приятное чувство, когда, искрясь капельками на солнце, легонько бил в лицо. Чтобы не намочить муку, я перешел на обочинную тропу, которая петляла между елями сбоку от дороги. Теперь даже редкие капли дождя меня не настигали.

А скоро наползли тучи посерьезнее, закрыли солнце, день совсем стал киснуть. По верхушкам елей пошел ветер, резкий, порывистый, засвистел угрожающе гулко, свирепо. И за собой из-за леса потянул уж совсем черные, набухшие водяные тучи. Где-то вдалеке загромыхало, заухало, и раскатистый гул поплыл по земле, предвещая не только дождь, но и настоящую грозу.

Лес кончился, дальше дорога шла через луг, за ним были небольшой перелесок и Лидина гарь. Снял пиджак, прикрыл им сверху мешок. Вглядываясь в сероватую дымку нависшего дождя, я думал, что, видно, без затяжного ливня не обойдется. А над Лидиной гарью небо висело так низко, как бывает только зимой, серое и грустное.

Я решил переждать. Жалко, если мука пропадет. И тут же наткнулся на две ели, сросшиеся у комля так, что получалась совсем удобная сижанка. На этой выемке и пристроился, под навесом густых раскидистых сучьев, перемежавшихся с двух сторон. Забрался с ногами. Знобило. Мешочек сунул под согнутые колени, озябшие ноги завернул в пиджак. Рубаха на лугу промокла. Придвинулся ближе к ели, уперся спиной в теплый ствол, пытаясь согреться.

Достал дедушкин колобок, он еще не остыл. Придавил его губами, он податливо таял во рту…

А гроза между тем докатилась и до меня. Узкой огненной полоской вспыхнула молния, и тотчас небо вспучило, приподняло да как грохнет, аж душно стало. Напрягся, еще плотнее прижался спиной к ели и почувствовал себя крайне беспомощным перед этой грозной, сильной стихией, извергавшейся небом столь страстно и молодо.

В одно мгновение хлынул обильный дождь, который тут же сменился градом, смешался и круто пал белесой отвесной стеной. Ветер, налетевший вместе с грозой, свирепо рвал эту упругую стену дождя, метался в кронах сосен и елей, пронзительно завывая. И сиротливое чувство одиночества, оторванности и заброшенности сдавило душу.

Но ветер надолго не задержался, полетел дальше, на восток, вслед за грозой, за всполохами молний. Моментально пропал рваный звук тревоги, лишь беззаботно монотонный шелест ливня, убаюкивая, заполнил все кругом. Душа обмякла, успокоилась, и я не заметил, как уснул.

Снилась счастливая ягодная пора. Воздух настоян густым сладко-нежным ароматом. Мы с мамой собираем малину на межах лешуковской пашни в Высоком заулке. Идем медленно в гору к Татьяниному кресту. А малина крупная, спелая, на каждом стебельке полнотелые бусинки в светло-розовых или темно-бурых пупырышках. Тронешь их неосторожно, и брызнет в лицо веселый вкусный фонтанчик.

Сначала я усердно собирал малину в туесок, потом совсем забыл о нем. Клал ягоды в рот, наслаждался. А чтобы зерна на зубы не попадали и не портили вкуса, глотал целиком. И так мне хорошо было, что не заметил, как поднялся к Татьяниному кресту, живописно украшенному приношениями — расшитыми платками, полотенцами. Ветер подхватывал свободные концы их, трепал, бил, гулко разрывая тишину пашни. Оглядевшись, хотел позвать маму, но из-за креста, легко раздвинув высокие стебли малинника, передо мной во весь огромный рост поднялся медведь с белым ошейником.

Я замер в страхе, не смея ни крикнуть, ни двинуться с места…

Переваливаясь неуклюже на двух лапах, он совсем близко подошел и, нависнув надо мной непомерно большой косматой головой, в знак приветствия, что ли, лизнул мой нос влажным твердым языком. Не успел я еще прийти в себя, он подхватил меня в обнимку и понес с межи в поле.

Возле креста оттоптал рожь, прикатал ее до гладкости спиной, будто застлал соломенным ковром, усадил меня, сам сел напротив, кривясь страшной пастью в улыбке и озорно подмигивая. Взял туесок, опрокинул его. Малина рассыпалась мягкой горкой, и настоявшийся запах, густой и сладкий, ударил в лицо. Медведь аж взвизгнул от удовольствия, отбросив туесок в сторону, принялся уплетать, загребая ягоды в пригоршню и лихо закидывая их в пасть.

Я сидел зачарованный… А медведь мотал головой, толстым языком давил малину, так что багровые ядра летели во все стороны, и добродушно урчал, как кот на теплой печке зимним вечером.

Он взял очередную горсть малины и неожиданно предложил мне, по-свойски подмигнув уголком левого глаза. Я рассмотрел, что левое ухо у него рваное, висит, как тряпка, тремя лоскутами… Я подставил ладонь, и он, довольный, улыбнулся всей мордой, так что шерсть на лбу встала дыбом. Улыбка его была доброй, приветливой.

Он управился с малиной, языком вылизал место, где она только что лежала кучкой, подбирая сладкие капли, отыскал туесок, вновь опрокинул его и лапой звонко постучал по донышку. Но ни одной ягоды не упало. Тогда он ловко поддел туесок на лапу и провел по бокам. Облизал шерсть, когти, причмокивая вкусно, с отрыжкой. И широко, протяжно зевнул… Сел, скрестив передние лапы на груди, и внимательно стал разглядывать меня.

Я тоже смотрел, отметив, что нижняя губа у него разделена глубоким кровавым шрамом, а на лбу — вмятина, даже шерсть на этом месте вырвана и торчит блестящий голыш. «Видно, драчун, — подумал я, — если столько у него отметин».

И все же он мне нравился своей добродушной физиономией и хитрыми плутовскими глазами… Страх куда-то улетучился, и мне хотелось ласково пошлепать его по улыбающейся морде. Только я так подумал, как медведь одним рывком обхватил меня передними лапами и опрокинулся на спину, а потом легко подбросил вверх. Тут-то и пошла кутерьма, вскочив на ноги, я пустился наутек. Он догнал меня, ловко закинул к себе на спину, начал крутить по полю. Я вцепился в загривок и сидел, замирая, чтоб не слететь. Он неожиданно остановился как вкопанный, я соскочил и снова пустился наутек. Он догнал меня и легко подбросил в воздух, поймал, и мы опять закрутились с ним по полю.

Я упирался в теплую, лохматую грудь и старался вырваться из его лап. Он же мягко, совсем небольно, обнимал меня и крепко держал, не выпуская. Я тормошил, шлепал, трепал его рваное ухо… Он крутил своей огромной головой, откидывая меня к земле. И оба мы, захваченные веселой живой игрой, забыли обо всем на свете…

Я открыл глаза, а передо мной стоял настоящий медведь, с которым я только что возился, играл и катался на его спине. Он виновато смотрел на меня, и рваное ухо его висело совсем сиротливо. Голова его была белой. А рядом с ним стояла молодая красивая женщина. Она стремительно наклонилась, обдав тонкими запахами весеннего леса, погладила меня по голове, ласково и успокаивающе:

— Хорошо я вовремя о нем вспомнила, а то пошел бы ты домой с пустыми руками.

Она шлепнула медведя по губам, покрытым влажной серой пленкой. Он обиженно зафыркал, заурчал сердито, угрожающе раздувая ноздри. И выглядел теперь страшнее, чем во сне.

Я невольно сжался и отпрянул от него.

— Ты не бойся, он хоть и шатун, но милосердный. Больше любит поиграть, подурачиться… Я вижу по глазам, вы с ним повозились всласть…

Она улыбнулась, на щеках ее обозначились глубокие ямочки, а лицо осветилось ясным, внутренним светом. И только теперь я заметил, что у нее, как у Ефима Ильича, родинка на подбородке, и она на него поразительно похожа.

— Вон всю траву измяли. Только он ведь плут, доверять ему нельзя, игра-ать-то он с тобой играл, а муку выманил и чуть всю не съел. Что бы ты домой принес, господи-беда?!

Она взяла медведя за уши и вытолкнула из-под навеса. Следом за ним вышла сама.

Я смотрел на нее, и у меня было такое впечатление, словно я давно знал ее, и настолько хорошо, что помнил и эту белую, вышитую золотистым крестом кофту с пузырчатыми рукавами, проткнутыми у самых кистей коваными запонками, и легкий ярко-малиновый сарафан, туго перехваченный в талии широким вязаным пояском с кистями.

Она посмотрела на меня пристально и улыбнулась…

В глазах зарябило, и неожиданно радостное чувство захватило целиком. Я потянулся, чтобы встать и подойти к ней ближе. А она повернулась и, не оборачиваясь, пошла прочь. Медведь, все это время нетерпеливо переминавшийся с лапы на лапу, вразвалку двинулся за ней.

Сарафан ее отрывисто ударял по головкам ромашек, гибко прижимая их к земле. Они пружинисто отталкивались, не ломаясь, и долго раскачивались на тонких стеблях, медленно затихая, как круги на чистой воде. Откинув голову, она шла легко, и волосы ее, подхваченные ветром, ровно скользили в воздухе.

Я окликнул ее. Она была уж далеко от меня, но, перед тем как войти в лес, задержавшись на мгновение, обернулась.

Я бросился к ней.

Но из травы поднялась туча светло-желтых бабочек и заслонила ее. Земля закружилась, я упал в мокрую траву, а когда очнулся, уже было пустынно и тихо кругом. Гроза давно кончилась, дорога успела подсохнуть, легкий ветерок вертелся над лужами, размахивая воздушными головками рослых одуванчиков…

Я запеленал в пиджак разодранный мешочек с остатками муки и вышел на дорогу. Светлые сумерки повисли над трактом. Время было уж совсем позднее. Я глянул еще раз на то место, где Лида и медведь вошли в лес, и с грустью подумал: «Встретимся ли еще когда-нибудь?!»

На душе было покойно, волнение улеглось, и обиды никакой на медведя не было. «Весна все-таки тяжелая, — оправдывал я его, — и ему несладко приходится, что возьмешь под обледенелой землей? Живет небось туговато, впроголодь, иначе чего бы ему в чужой мешок залезать…» Я заторопился домой, стараясь бежать, пока хватало дыхания.

Домой добрался далеко за полночь. Мама начала беспокоиться и собиралась уж пойти навстречу. Я выложил на стол остатки муки и колобок, что лежал за пазухой. Рассказал, как встретился с медведем, но о Лиде ничего не сказал.

— Это чудо какое-то, сынок. Весной медведи шальные, голодные, бывает, и на людей бросаются. А шатун, тот ведь ни в чем удержу не знает, своенравный, характер у него бывает просто дурной.

Она встревожилась, беспокойно ощупывая меня, словно не верила своим глазам, что жив и здоров. И еще что-то говорила, но я уже ничего не слышал и не понимал, и вновь все пронеслось перед глазами как в бреду — и мельница, и гроза, и встреча на дороге.

Я уснул и проспал почти сутки.

Через пару дней пришел Селивёрст Павлович. Из сельсовета он вернулся с карточкой.

Но после разговора со Староповой был очень расстроен, таким печальным и подавленным я видел его только в дни смерти Егора Кузьмича. Он целый вечер провел у Антонины, домой вернулся глубоко за полночь, и так случилось, что разговор его с мамой я нечаянно слышал.

— Что же, Евдокимиха говорит правду или как? — спросил Селивёрст Павлович извинительно-робко.

— Ты о чем?

— То ты не знаешь, о чем? — Он, видно, даже несколько опешил от ее вопроса. — Целый день лишь и слышу об этом, а ты вдруг спрашиваешь, о чем.

— Я лышегорских сплетен не собираю.

— И я не собираю, только на чужой роток не накинешь платок. Приходится слушать.

— А ты не слушай.

— Может, это и не сплетни вовсе, может, горькая правда. — И несколько тише, настороженно спросил: — Юрья спит?

— Спит, — уверенно сказала мама. — Но, чтобы душа у тебя не болела, прикрой дверь в угловую комнату. Он там спит.

Селивёрст Павлович прижал дверь, но не успел дойти до стола, как она вновь откатилась.

— Да оставь ее, он спит, — повторила мама.

Вернувшись к столу, Селивёрст Павлович помолчал, видно, ожидая, что мама сама продолжит разговор. Но так и не дождавшись, обиженным тоном заметил:

— Получается-то нехорошо, даже глупо. У Антонины слова не вытянешь, у тебя — тоже. Значит, Евдокимиха права, так выходит.

— Селивёрст, хватит тебе убиваться. У меня лично доверия Евдокимихе нет, да и Ляпунову тоже. Вертлявые они люди. Что ничего между Антониной и Ляпуновым не было, в этом уверена. — Она помолчала, словно раздумывая, ограничиться ей этими словами или прибавить то, что она сама видела и понимала в связи с этой историей. — Но ведь лет-то Тоне сколько? Девятнадцать. Ты только подумай. Ей ли без внимания мужского жить? Ты ведь и сам-то глядишь на нее как мужик.

— Как это? — удивился Селивёрст Павлович.

— Ну а как смотрят мужики на чужую женщину, когда она им нравится?

— Да ты, Анна, скажешь, — совсем сконфуженно заговорил Селивёрст Павлович. — Она не то что в дочери, во внучки годится.

— Какое это для вас имеет значение, во внучки или в дочери. — Мама негромко рассмеялась. — А особо по нынешним временам, чем моложе, тем и слаще. Но я-то чувствую, Тоня сама тянется к этому Ляпунову, что-то в нем видит, что-то ее в нем интересует. К тому же он ведь и не стар, что ему — лет тридцать или чуть-чуть за… Мужик что надо. Речист, слово ласковое к месту и ко времени сказать может, герой, а что нам, бабам, еще надо. Но Тоня ему нравится, он так и льнет к ней при всяком удобном случае. А она строга, никаких поводов для разговоров. Евдокимиха вообще шальная, в ревности — дикая, кого уж только не преследовала за Ляпунова.

— Неприятно, будто меня дегтем всего вымазали. Неужели Антонина всерьез увлечена Ляпуновым? Странно.

— У меня такое впечатление, что все это ты говоришь из ревности. Уж не ревнуешь ли ты ее в самом деле?

— Не нравится мне наш разговор, Анна. — Голос его задрожал от волнения. То ли он что-то понял, то ли почувствовал что-то важное за всей этой недоговоренностью мамы. И заговорил решительно, без каких-либо извинительных ноток: — Не нравится. Меня беспокоит не Евдокимиха и не Ляпунов. А люди мне родные. И когда вернется Ефим, я должен поговорить с ним и уберечь от деревенской молвы. Но есть у меня забота важнее и этой — Юрья. Он — мальчик правдивый, смотрит на все нашими глазами. А у нас вдруг ложь кругом. Мы сами себе правды в глаза сказать не можем.

— Какая ложь, Селивёрст? И что он может знать? — говорила она ровно, еще не чувствуя особого беспокойства.

— Анна, он рано стал зрячим. Он порой многое видит лучше нас с тобой. От него уже и скрывать-то ничего не надо, — Селивёрст Павлович тяжело вздохнул. — То, что не скажем мы честно и открыто, ему скажет со зла Евдокимиха или кто-нибудь еще вроде нее. Ты что, не знала, он был у Евдокимихи и, как я могу догадываться, она изложила ему свой взгляд на случай с хлебной карточкой?

— Не может быть! — испуганно воскликнула мама.

— Потому он и пришел на мельницу, что Евдокимиха поставила условие: или голод дальше, или ее разговор со мной.

— А что же он не сказал? Как же так? — раздосадованно повторяла она.

— Не мог он тебе сказать, да и что было говорить. Он понимал, что дело тут не в вас, а в Евдокимихе, а может, понимал, что и в вас с Антониной тоже, но ведь вы-то ничего не предпринимали. Терпеливо ждали, а он ждать не мог, он хотел знать, почему это происходит… — Селивёрст Павлович, видимо, ходил по комнате, шагов неслышно было, но говорил он в ритм ходьбе — резко, отрывисто. — Юрья должен видеть, что мы сами способны защитить нашу честь и достоинство, сами, не опускаясь до лжи.

— Неужели он все знает? — снова озабоченно переспросила мама.

— Возможно, знает. К этому тоже надо быть готовыми, и всегда, не только сегодня. Меня эта история просто убила. Не ожидал я ни от Тони, ни от тебя такого легкомыслия. Нашли героя. Одно скажу: жалко мне вас, бабы. Ох и натворите вы еще дел! Когда плоть забивает ум, добра не жди. Но это дело ваше, только Юрью поберегите. Егорушка мне этого никогда бы не простил, да и, думаю, тебе тоже.

Оба они не сказали больше ни слова, с тем и разошлись. Селивёрст Павлович поднялся спать на поветь.

Весь следующий день я провел в беспокойстве. Меня все угнетало, ничего не хотелось делать, слонялся по дому, потом пошел к реке, по пути заглянул к Афанасию Степановичу.

— Ну, как дедок? — спросил он.

— Хорошо.

— Карточку-то вернула наша властительница?

— Вернула, куда ей деться. Только вот наговорила дедушке всякой чепухи… У меня аж внутри все болит, и сердце жмет.

— Не надо, не бери в ум. Приедет Ефим, он сам разберется с Тонькой, что тебе тужить да горевать. Обидно? Верю. Дедушке — переживания? Малоприятно. Но все обойдется, уверяю тебя, на то человеку хитрость дана, на то он и бородой опушается… Рано тебе душу и ум таким расстройством изводить.

Афанасий Степанович громко рассмеялся, подхватил меня на руки и пошел к яслям Вербы.

— Пойдем-ка лучше посмотрим, как там наша голубушка, солнышко красное… Вот это забота, а остальное — не бери пока в ум… Настанет час, придет твоя охота, тогда и переживай…

Селивёрст Павлович провел в Лышегорье еще несколько дней, а сделав все дела, заторопился на мельницу. Перед уходом попросил маму, чтобы она отправила меня к нему, как только вернется домой Ефим.

Рано утром он собрался уходить, и я, как всегда, пошел провожать его до ручья Кобыляка. Он грустно насвистывает мелодию «Меж крутых бережков Волга-речка течет…» Зашел опять в воду, долго мыл сапоги, оттирая грязь рукой…

И вдруг спросил:

— Испугался, Юрья, медведя-то, а?! — улыбнулся глазами. — Скажи, ты не заметил случайно, ухо у него не рваное ли?

— Рваное… — изумился я.

— И голыш на лбу, и нижняя губа со шрамом, и шерсть белая ошейником?

— Верно, — не переставал удивляться я.

— Так этот шатун от людей и лошадей наутек бегает. Он из милосердных. И такие среди них бывают. Милосердный он, живет в наших местах давно. Только вот дурачиться все норовит.

Он вышел из воды, поцеловал меня в макушку и двинулся через ручей на обочинную тропу к старым соснам, стоявшим попарно с той и с другой стороны дороги.

Шел на сей раз Селивёрст Павлович неторопливо, часто приседал для короткого отдыха, тяжело было на сердце, внутри что-то тревожно щемило, прижимая иногда до боли в боку, и подолгу держала боль в тисках, не отпуская. «Старею, что ли?» — успокаивающе думал он и снова пытался прибавить чуть-чуть шагу, но безуспешно… И опять тяжело оседал на палку, задыхаясь, останавливался, чтобы выровнять хотя бы немножко ритм ходьбы, и все думал и думал о происшедшем.

Он чувствовал, что-то вдруг нарушилось в системе понятий, которую он давно для себя определил. Но, пожалуй, самой неожиданной была не выходка Евдокимихи (от нее можно всего ожидать), а поведение Антонины и Анны. Тут он что-то недопонимал, оставалась какая-то досадная, до назойливого неприятная неясность, которая не давала ему покоя.

В чем состояла эта неясность, он не мог сам себе объяснить, но чувствовал, что во всех разговорах в Лышегорье так и не узнал правды… «А как узнать ее, эту правду? Да и надо ли знать, если она мало что прибавит для отыскания добра. Откроет еще одно зло, только не ожидаемое, а уже свершившееся. Надо ли мне это знать. Судя по всему, Антонина заблудилась, Анна ее покрыла, сказать всего не хочет, Евдокимиха этим раздражена, а страдает Юрья. Они-то в конце концов разберутся, жизнь бабий узел разрубит, а вот Юрье надо помочь. В том и должна быть вся забота для меня…» Он почувствовал, что мысль его достигла целесообразного, того, что могло осветить дальнейший ход всех его поступков.

С этими невеселыми думами он добрался до мельницы. Проверив уровень воды у плотины, сразу же лег в постель и как в бездну провалился. Тяжелым и долгим был его сон. Но и он не принес облегчения. Так продолжалось еще день, второй, третий, и кто его знает, сколько бы еще продолжалось, — в одиночестве новое, отвлекающее возникает нечасто, даже, скорее, совсем редко, человек все больше прошлое, наболевшее обдумывает. А вдруг откуда ни возьмись на мельнице появилась сама Евдокимиха. Селивёрст Павлович толком и припомнить-то не мог, когда она была у него последний раз. Зимой, что ли, как-то, проездом. И была не одна, с Ляпуновым и еще каким-то командированным из райисполкома.

И вот накатила одна, верхом в седле. Бойко спрыгнула на землю, бросив поводья и прямо став перед ним, сказала:

— Что, не ждал? По лицу вижу — не ждал. Ну и хорошо, тем приятнее. — Она рассмеялась и шаловливо полуобняла его. — Пусти Пальму на привязь, я к тебе надолго.

— Как надолго? — оторопело переспросил он.

— Да заночую у тебя, — все в том же шутливо-шаловливом тоне отвечала Старопова. — Не погонишь же одинокую женщину в ночь.

— Теперь светло, солнце сутками не устает, — отвечал он явно невпопад, никак не улавливая ее действительных желаний и досадуя на себя.

— Говорят, ты шатуна завел, так что опасно и светлой ночью. Слышала, он внучка твоего поцеловал, да пожалел, а меня не пожалеет, у меня грехов много, — задиристо рассмеялась, глядя ему в глаза. — Или не так? Так-так ты считаешь, греховна. Потому не гони, медведя-шатуна мне есть резон опасаться.

— Ну-ну, опасайся, — Селивёрст Павлович тоже вдруг улыбнулся, — мельница большая, места хватит.

— А мне и не надо много, я могу и на одной кровати с тобой… не дрогну. — Она озорно подмигнула ему: — Смотри не проворонь, не каждый день доброй бываю.

— Этой доброты, Евдокимовна, на мой век хватило, что любо было, все взял, а что не любо, так оно не любо, всего вина не выпьешь, всеми бабами не насладишься.

— Ладно-ладно, не торопись, будет ночь — будет и разговор, может, зря важничаешь. Помоги-ка лучше снять сапоги, а то ноги в езде затекли, мочи нет.

Стянув ладно сшитые хромовые сапоги, но, видно, тесноватые ей, он бросил их в сени.

Старопова поднялась со ступенек крыльца и, босая, пошла к плотине. Над шлюзом грудью оперлась на высокую перекладину и стала смотреть на скользящий вниз поток воды. В глазах зарябило, и камнем потянуло вниз, она откинулась в испуге, крепко ухватившись за перекладину, и перевела дыхание… И стала смотреть на солнце и дальнюю гладь воды. Это успокоило.

— Хорошо тут у тебя, Селивёрст Павлович, больно хорошо, лучше, чем у нас в Лышегорье. Покой, тишина, душа на месте, не шалит, не мечется.

Он не ответил ей, молча разводил костер, чистил хариусов, готовил уху, размышляя про себя, что же могло привести Старопову на мельницу. «Может, разговором нашим в сельсовете не удовлетворилась? А может, что недосказала? А может, рассердилась, что верх тогда надо мной не взяла?» И, распрямившись, глянул в ее сторону. Она тем временем успела перейти плотину и медленно шла по тропинке по противоположному берегу. Невысокого роста, сухонькая, с коротко стриженными на прямой пробор волосами, она казалась совсем молоденькой девушкой. Он удивился, увидев ее такой. «Хотя какой ее возраст, только-только за тридцать. Молодая совсем. Но больно горячая, все в затеи какие-то играет. Вот и теперь, явно не без затеи приехала…»

Когда она так же неспешно вернулась из-за плотины, он успел сварить уху, поставил хлеб и соль на стол.

— Я там, у плотины, щуку видела. Ну и страшна! Чего ты ее не убьешь?

— А кому она мешает, живет себе и живет.

— Но страшна, того гляди проглотит, пасть как ворота и зубов полный рот. Страшна, жуть как страшна.

— Дак ей, поди, лет двести. Станешь страшной, — Селивёрст Павлович улыбнулся скрыто в бороду. — У вас, женщин, один подход — красит или не красит, а зачем живет, вас не волнует.

— Зачем щуке так долго жить? Не понимаю. Природа будто экономит на хищниках, ими дорожит. Удивительно. Вот бы человеку такой долгий век.

— Человек и за шесть десятков все положенное ему проживает.

— Проживает-то проживает, конечно, но все-таки мог бы в свое удовольствие и пожить дольше. А щуке двести лет глотать хариусов какой же прок? Ее могла бы сменить и другая.

— Нет, Анна Евдокимовна, природа распорядилась правильно, разумно, целесообразно. Хищников ведь должно быть столько, сколько природе потребно. А ей потребно немного. Представь себе, что завтра в нашей запруде появилось бы несколько тысяч таких щук, они подчистую бы вымели хариусов. Разве так может быть? Нет. Природа хищникам счет строгий держит и век им продлевает, чтобы числом их меньше было, чтобы за каждым доглядеть можно было. Так что зачем мне убивать эту старую щуку?

— Да ну тебя, Селивёрст Павлович, вечно ты простейшее переведешь в такую сложность, что и умом никак не охватишь. Страшна щука? Страшна. Убить ее надо, а у тебя… Да ладно, — и махнула безнадежно рукой. — У тебя на все свой взгляд.

— Свой-свой… — закивал, посмеиваясь, Селивёрст Павлович. — Садись, Евдокимовна, гостья ты нежданная, так что чем богаты, тем и рады, не обессудь, — сказал Селивёрст Павлович, приглашая ее к летнему столу возле крыльца. — А может, к ухе-то по рюмочке?

— Если только неразведенный спирт, чтобы внутри все освободить, а то я перенервничала в последнюю неделю. С тобой разговор о хлебной карточке, в райцентре по севу, теперь вот к соседям в Вожгору с проверкой ездила. Много для одной недели. Да к ухе-то оно и сам бог велел. Опять же и разговор у нас впереди нелегкий. Не вечернюю же зорьку я приехала к тебе встречать.

— Чувствую по всему, что оно так, — кивнул согласно Селивёрст Павлович. — С вестями добрыми нынче не приезжают, все одни нехватки да недостатки.

Он сходил в избу и принес припрятанную на всякий случай бутылку питьевого спирта. А Старопова уже разлила уху по глубоким деревянным тарелкам и поставила по кружке холодной воды.

Они сели напротив друг друга, и, может быть, впервые оказались так близко их глаза, что отвести было некуда. Старопова смотрела открыто, неуступчиво.

— Ну что, Павлович, не ждал не гадал, что я сама приеду к тебе с низким поклоном. Видишь, и недели не прошло, приехала.

Говорила она надсадно, через силу, и Селивёрст Павлович невольно чувствовал себя стесненно, а чтобы снять эту неловкость, он налил в граненые стаканчики спирту и предложил выпить да приниматься за уху, чтобы не остыла совсем.

— Налей до краев, — неожиданно предложила Старопова и добавила извиняющимся тоном: — Я пью один, но полный…

— Давай-давай, Евдокимовна, у каждого на это свой вкус.

— Но ты уж и сам сделай так же…

— Верно-верно, надо поддержать дамский зачин. — И вдруг рассмеялся: — Вот ведь как бывает в жизни, каждый и в выпивке по-своему удовольствие творит. Ну, будем здоровы, Евдокимовна.

Она выпила первой, легко и до дна. Поставила стаканчик и только после этого глотнула воды из кружки, И тут же жадно принялась есть уху и, пока не съела всю тарелку, не проронила ни слова.

— Может, еще плеснуть в стаканчик? — осторожно спросил Селивёрст Павлович.

— Будет, давай лучше пить чай. Уха знатная, не откажусь, если добавишь еще, а спирт убери, мало ли кто завернет к тебе, зачем смущать людей.

— Гляди, гляди, Евдокимовна, выпивку никому не навязываю.

— Знаю, Селивёрст Павлович, знаю о жизни твоей скромной, наслышана с девичьих лет. Уноси бутылку и давай чай покрепче.

Он убрал бутылку, стаканчики, пустые деревянные тарелки и принес из избы чашки с блюдцами.

Белые сумерки заглушили звуки, на воду лег тяжелый малиновый отсвет присевшего к кромке леса солнца. Молчание их затянулось. Но Селивёрст Павлович решил не проявлять нетерпения, он ждал и не без интереса рассматривал Старопову: «Да она еще совсем молодая, гладкое и довольно милое лицо, усталое только. Но забот хватает». Отметил, что в ней сейчас не было той отталкивающей жесткости, которая всегда была, неприятна ему в Староповой. «Не такая уж, видно, одинаковая всегда…» Она подняла глаза и долго, изучающе на него посмотрела. И он опять отметил, что в глазах ее была располагающая мягкость, теплота, даже доверчивость.

— Так, Селивёрст Павлович, я приехала звать тебя в село, — тихо, не отводя глаз, сказала Анна Евдокимовна. — Что, неожиданно? — И, помолчав, продолжила: — Я должна была с тобой об этом поговорить еще в Лышегорье, но вспылила, понесло меня, грешную. Знаю, с карточкой-то хлебной набедокурила. Хотела ущипнуть твоих молодух, они оказались гордые, просить меня всерьез не стали. Пострадали дети. Поняла это, когда пришел этот, мальчишечка небольшого роста, глянул на меня осуждающе, а взгляд-то твой, смотрит укоризненно, в упор, душу аж мне вывернул, а я и тут устояла. Бывает со мной такое, Селивёрст Павлович, бывает — накатит, накатит злоба какая-то, будто темень из черной сентябрьской ночи хлынет. Что откуда берется? Не знаю, я ведь по характеру-то другая. А тут не могу, захлестывает, и все.

— Уж не в такой ли дикой злобе ты и на Лешку Жданова обрушилась? — решил проверить свою догадку Селивёрст Павлович. — Выпихнула парня, из него помощник подходящий мог бы быть, и свой, деревенский. Душа у своего-то больше болит, чем у выдвиженца.

— Ой, люди-люди, напели, — покачала головой Старопова. — А может, он сам тебе пожаловался? Был ведь зимой на мельнице, ночевал, не о бабах же вы с ним долгий вечер гутарили. Признавайся, Павлович, обнадежил паренька своей защитой?

— Обнадежил…

— Признание за признание. Поняла я, когда прослышала о визите его к тебе на мельницу, что мне торопиться надо. Вот я и ускорила выдвижение Жданова. Добро, и место неплохое подвернулось, вроде бы в рост пошел…

— А почему это ты так, «вроде бы в рост пошел»? Вот станет руководителем районного масштаба, тогда тебе несдобровать. Он тебя раскусил…

— Раскусил, да не закусил. Не торопи время, Селивёрст. Пусть станет районщиком, тогда и глянем, какой из него «правдолюбец». Я тоже не такая была, когда начинала секретарить в райкоме комсомола.

— Ну, ты всех-то на себя не примеривай. Он огни-воды и медные трубы прошел к своим двадцати двум годам, — сердито выговорил ей Селивёрст Павлович. — А тебе горький вкус въевшегося пороха даже на губах мужа не привелось ощутить..

— Да ладно, ладно, — неожиданно согласилась Старопова, — в том не моя вина, что не привелось, а моя беда. Она свела меня с Ляпуновым, теперь я не отступлюсь, любую угрозу отведу. Жданов еще молодой, да и настырный больно. Он свое не упустит, а мне Ляпунова оберегать надо. Он тоже фронтовик, и раны у него болят, ногу вон еле волочит. Вы же ради правды-матки своей кого хотите уколотите, не зря говорят, лышегорцы — аввакумовское семя, хоть на огне будут гореть — только бы по правде жизнь шла. Прямо тебе скажу, Селивёрст, тяжелый народ у вас, скрытный, с подкуской, попросту слова не скажут.

— Коренной народ, своерощеный, не то что у вас, в Лешуконском, с миру — по нитке. Вот вы и шалобродите, пакостите без оглядки. Разве так народ может жить?! Народу во всем ясность нужна, узнаваемость, открытость в действиях, поступках, решениях. А вы как хотите?! Все промеж себя, а люди, мол, дураки, за вами пусть следуют. Нет, Евдокимовна, так у нас не бывало. Ты первая от имени власти дела так у нас повела. Вот я и думаю, то ли нрав у тебя дурной, по ошибке ты в должность попала, то ли манеру дурную усвоила и на нас распространить ее желаешь.

— А я, наивная, думала, до тебя отголоски доходят. Сидишь в лесу и сиди. Ан нет… Знаешь и размышляешь…

— Ты ведь даже про хлебную карточку правду сказать мне не могла, а я ждал, думаю, повинишься перед людьми. Да где там. — Он безнадежно махнул рукой.

— Раз вернула — в том и повинилась, какие еще торжества нужны? — недоуменно посмотрела на него Старопова.

— Я скажу тебе какие. Народ у нас понятливый, не такую лихомань переживал. 1923 год. Голод, испанка, за зиму полдеревни вымерло, детей в живых было ли больше пятидесяти. Собрались миром, взялись за руки и выстояли. А вы миром-то боитесь, он вам страшнее чумы. Что тебе Касманова на хвосте принесет, то ты и творишь.

— А ты откуда ведаешь?

— Да старый я больно. Мне и сло́ва иногда хватает, чтобы понять весь ваш несложный роман.

— Видишь, какой ты, хитрый, лукавый. И половины мне не сказал, когда приходил в сельсовет насчет карточки.

— У тебя, Евдокимовна, ум-то где? — Селивёрст Павлович в упор, не отводя глаз, посмотрел на Старопову.

— Больно круто берешь, Павлович, круто! — неожиданно рассердилась она. — Уж совсем готов меня списать по негодности. Не выйдет! И ум есть, и опыт, и знание людей… Райком, партия не ошибаются, Селивёрст Павлович, ты это знаешь не хуже меня.

— Я-то знаю, что от ошибок никто не защищен. Жизнь тому учит неутомимо. Только одному ошибки действительно — наука, после этого ему сил прибавляется, а другому — хуже горькой редьки, в голову дурманом бьют… Вот он злобой исходит, виноватых ищет. Нет чтобы внутрь себя заглянуть.

— Да, чего-чего, а злобы у меня хватает, ты прав. Я никогда никому в этом не признаюсь, а тебе скажу. Бывает. Даже мальчишечку не пожалела, а он ведь ждал от меня добра, верил в меня, иначе не пришел бы, тоже натура, хоть и мал, а я не пожалела. Так была зла на твою Антонину, что и он для меня был виноватый, понимаешь?!

— Зря ты Антонину подозреваешь, — нерешительно сказал Селивёрст Павлович.

— Не о ней речь, я о себе говорю. Ты послушай, послушай все, хочу очистить душу, до дна очистить от всей скверны, а тогда хоть суди, хоть бей — отворачиваться не буду. — И в лице ее, как мог заметить Селивёрст Павлович, опять появилась отталкивающая жесткость и решительность.

— Да, говори-говори. — Ему хотелось, чтобы вернулись прежняя мягкость, усталость и доверчивость. — Говори, я ведь понимаю тебя.

— Нет, Селивёрст Павлович, не бери грех на душу, не все понимаешь, потому как и допустить не можешь, насколько коварной и жадной донельзя бывает страсть моя. Будто во мне темная сила поднимается и добро, что есть во мне от рождения, наглухо перекрывает, и я сама не своя становлюсь, мне непременно хочется, чтобы все по-моему было. А если кто встанет поперек желания моего, мне кажется, что я даже способна убить его.

Слушая ее с недоверием и настороженностью, Селивёрст Павлович думал: может, она распаляет просто себя… «Ну а если не распаляет, если все так и есть. Тогда она добром, пожалуй, не кончит. Сорвется где-нибудь да и не совладает с собой. Уберечь ее надо, уберечь», — с горечью вдруг подумал он.

— Вот какая я, Селивёрст Павлович, и вся перед тобой как на духу.

Голос ее звучал твёрдо, уверенно, в нем не было извинительных или раскаивающихся интонаций. И это тоже его немало поразило, больно глубоко она открылась перед ним. Он понимал, что это ко многому обязывает.

— Чего же ты от меня-то хочешь? — несколько сконфуженно спросил Селивёрст Павлович.

— Хочу, чтобы переехал в Лышегорье, помог нам, если честнее — мне…

— Теперь я какой помощник, не по годам мне. — Он толком, до конца, не мог еще понять, чего она все-таки от него хочет, куда интерес свой клонит. — Ты себе вон какого орла привезла в помощники.

— Да, привезла. Ты осуждаешь? — Она несколько презрительно посмотрела на него, и он почувствовал эту сердитую женскую самозащиту.

— Должно быть, знала, кого везла, — ответил он уклончиво. — Только против Еремея Васильевича он, конечно, слабоват как председатель, уж остальное не знаю. Вам виднее, что он за изюмина.

— А ты ему помоги, с тем и на поклон пришла. Мужик — изюмина, а председатель — малоопытный.

— А-а-а, вот оно в чем дело-то, — разочарованно присвистнул Селивёрст Павлович. — Я думал, ты о людях заботишься, а ты деловую репутацию любовника спасаешь… Он того, Анна Евдокимовна, не стоит. Вот вернутся мужики, я рассчитываю, еще за год-то пять-шесть фронтовиков придет. Мы соберем собрание и дадим твоему Ляпунову от ворот поворот. Так что готовь ему место, если уж он такая изюмина.

— Обожди, Селивёрст, ты не так меня понял. Ляпунову я и без тебя помогу. Мне не привыкать работать днем и ночью. Помочь мне надо, Лышегорью.

Она нервно встала из-за стола. Видно, что-то томило ее, жгло внутри, но не хватало решимости сказать все до конца. Она дошла до плотины, повернула назад и от стола опять пошла до плотины. Селивёрст Павлович молчал, молчала и она… Но, в очередной раз подойдя к столу, сказала вдруг:

— Налей еще спирту, только немножко, меня что-то знобит.

Она села за стол, выпила и молча, долго и внимательно смотрела на Селивёрста Павловича. В лице ее была уже только досада и усталость.

— Ну что, Селивёрст Павлович, вижу, сердце твое я не растрогала, колыхнулось оно, но не разволновалось. Нет во мне дара будить сердца.

— Да ведь оно у меня старое, рубцованное, боль людскую чувствует больше по памяти, а к присказкам — снисходительно. Все, что ты сказала, Евдокимовна, вроде бы сердечно, а для меня — присказка. Говоришь все вокруг да около. Что томит тебя, что гложет до боли? Не знаю не ведаю. И этого ты мне не открыла. Всерьез говорить о Ляпунове — вздор. — У Селивёрста Павловича появилось желание сказать ей больше, чем он намеревался раньше, сдерживая себя и подбирая слова поаккуратнее. — Разве о нем надо говорить? Если даже он и небезразличен Антонине или она ему. И тебе это, конечно, неприятно. Разве в том дело?

— А в чем же? — не удержавшись, вспылила Старопова.

— Не в том, Анна Евдокимовна, не в том. Мужиков в конце концов вы поделите, не поделите — так подеретесь и все-таки поделите. Так в жизни всегда велось. А вот то, что ты властью, данной тебе людьми, так похотливо и себялюбиво распорядилась, это серьезно. А тут-то я раскаяний не слышу, угрызений совести не чувствую. Люди в тебе видят не бабу, а прежде человека, властью наделенного для общего дела, для общего интереса. Ты же мне толкуешь, что мальчишечку обидела, не пожалела. Он, кстати, уж давно умом-то не мальчишечка, ты присмотрись к нынешним детям повнимательнее. Они бывают взрослее нас. Как бы и тут тебя не занесло. Их война вырастила, а она никого не щадила.

— Верно, Селивёрст Павлович, верно ты говоришь, бывает, знаю, что не права, а отступиться, уважить человека не могу, вот нрав. Я власть люблю, люблю подчинение других моей воле. Ведь никто меня не упрекнет, что я не работаю, не стараюсь ради других, что делаю это хуже, чем делали вы до меня, скажем, Егор Кузьмич, или Семен Никитич, или ты, наконец. Нет, упрекнуть в этом меня не могут. Но в другом — я грешна. Да, могу привезти Ляпунова, покрывать его неумелость, люблю вот так напоказ выставить себя — чтобы знали, мне он принадлежит, мне, а не Ларисе Александровне и ее детям. Могу оставить ребят ненакормленными, как твоих. Грешна в том и каюсь. Потому и к тебе приехала и терплю все твои упреки, что себя преодолеть хочу. Искренне хочу, поверь мне… — Она как-то совсем тупо посмотрела на него и, не отводя глаз, добавила: — Устала я, Селивёрст Павлович, устала, помоги, но не проси отступиться от Ляпунова. Пока не могу. И не трави мне душу, она и так настрадалась.

— Чем же тогда помочь? Мирить тебя с бабами, которых ты то и дело кусаешь из-за Ляпунова? А если начинать, то с главного. Он — обуза твоя и наша. Я, вообще-то, правду тебе сказать, не очень понимаю, что ты за него так держишься. В такое трудное время пример от нас ждут нравственный, а ты творишь черт знает что, лекрень возьми.

— Больно ты круто, — спокойно прервала она его, — жить-то надо, если своего, законного, нет. Не вернулся и не вернется.

— Жить надо, но не так, ты играешь людьми, и Ляпуновым играешь, властью упиваешься.

«Может, он и прав, — подумала про себя Старопова, — сладострастна я, вот что объединяет меня с Ляпуновым. Вот о чем беспокоится он, когда говорит, что я властью упиваюсь. Нет-нет, до большего не дошло, есть лишь ошибки… Ошибки? Но серьезные. Как это я раньше не додумала. Придут мужики с войны, и мне замена будет, не удержусь, пожалуй. Тем более я должна сделать его своим союзником, уговорить его, открыться до конца. Он сердечный, уступит…»

— Послушай, Селивёрст Павлович. — Она вышла из-за стола, полуобняла его и порывисто, словно втиснувшись в него, прижалась к спине, обдав жаром разгоряченного тела. — Послушай, мне напрямик-то и поговорить здесь не с кем. Тебе все могу сказать, но и с тобой нелегко. Семен-то Никитич так и стоит между нами?

— Возможно, и стоит, такое не забывается, — ответил он тихо.

— А ты поверь мне, я в том не виновата. Супротив его стояли люди покрупнее меня. С врагами боролись, случалось, и попадали свои, как Елуков. Это я теперь понимаю, а тогда…

— Думаешь, стала разборчивее, прозрела? — Он ухмыльнулся затаенно в бороду.

— Думаю, что прозрела.

— По твоему отношению к Афанасию Степановичу этого не скажешь.

Он мягко высвободился из ее рук и тоже встал. Пошел к костру, пошевелил угли, раздув их до красноты, бросил сверху сухой валежник. Пламя занялось легко, побежало быстрыми струйками по облупившейся коре, заплясало огненными языками, Он долил в чайник воды и вновь его навесил.

Она тоже повернулась к костру. И подумала, что они, пожалуй, достигли критической точки. Ей не хотелось сейчас обсуждать ни Елукова, ни Полденникова. Это был бы долгий и трудный разговор, к которому она совсем не готова — ни душевно, ни физически. В ней все давно копилось, собиралось, утверждалось и отрицалось, но картины в целом еще не было, ей многое еще предстояло понять заново, открыть, она видела несправедливость отдельных решений по отдельным людям… Но судить открыто и ясно, как, возможно, мог это сделать Селивёрст Павлович, она не могла. И жалостливо, грустно посмотрела на Селивёрста Павловича, умоляя его глазами остановиться и не судить ее строго. Она тоже подошла к костру, вытянув к огню руки, встала напротив Селивёрста Павловича, лишь пламя их разделяло, высвечивая языками лица, тихие и задумчивые.

— Когда ты в Лышегорье, рядом, я живу совсем по-иному. Я чувствую твое присутствие и уж не так лихоманю.

В лице ее Селивёрст Павлович опять увидел мягкость и доверчивость. Это несколько расположило его.

— Война кончилась, и жить надо по-другому, — так же тихо продолжала она. — По-другому, и без мужиков. А тут еще разрешено скрытое отцовство, рожай — от кого хочешь, записывают — на кого скажешь. Жизнь должна прибавляться по всем статьям. Правильно, должна. Но устала я с бабами. Одно дело в войну управляться с ними, и другое — в мирное время. А твой авторитет с моим не сравнишь. Вот думай и решай. Я же пойду спать, с ног валюсь.

— Иди в избу, ночью там прохладно, хорошо. Ложись на кровать, а я тут, в сенях.

— Ну, гляди, — она резко повернулась и пошла, потом также резко и неожиданно обернулась, — если наган я оставлю на столе, тут никто?

— Оставляй, но можешь и под подушку, чтобы на сердце было спокойнее.

— Хорошо, я так и сделаю, — и пошла в избу.

Скинув с себя все, она достала из сумки длиннополую ночную рубашку, просторную, из белого воздушного батиста, сшитую специально для поездок. И нырнула в нее, предвкушая сон и покой.

Она отбросила лоскутное стеганое одеяло, отметив про себя опрятность и чистоту постели, и, поджав ноги, свернулась калачиком. Уснула сразу, как только дотронулась до подушки, так и забыв припрятать свое оружие.

Селивёрст Павлович убрал все со стола, сходил проверить закинутые на вечерней зорьке удочки. Улов был совсем неплохой. «Ну, вот и хорошо, — подумал он, — будет, что дать гостинцем Евдокимовне». Он не испытывал уже прежней досады и раздражения по ее поводу. Все отошло куда-то, все обиды и глухое недовольство. Он почему-то сочувствовал ей сейчас. «Может, и правда, по молодости, по глупости все она творила, не всегда ведала, что делала. А теперь поняла, раскаялась. Никто же ее к этому не понуждал, сама пришла, сама призналась, и горько ей было, я же видел. Чего же мне тогда зло держать. Надо помочь ей поближе к людям стать, а сил, энергии у нее хватит…» Мысль эта была близкой ему, и он чувствовал, что она действует на него успокаивающе, растопляя горечь и неприятный осадок, которые оставались в глубине души.

Он вернулся к мельнице, пустил рыбу в бочку с водой. Короткая белая ночь уже кончалась, солнце опять пошло от леса вверх, заполнив все движением, гомоном птиц и тем неуловимым обновлением, которое приносит каждое летнее утро. Эту прибавку Селивёрст Павлович всегда замечал, любил замечать, целиком погруженный в природу.

Но сегодня он все делал словно по заученному правилу, мысли его были заняты разговором со Староповой. «Оставить все тут, вернуться. Тяжело, свыкся…» Попытался прилечь, но сон не шел, и, чтобы не мучить себя понапрасну, направился к плотине, проверил уровень воды, закрыл два шлюза и оставил только лотковый водосброс. Сел на бревна, подставив лицо солнцу, припекающему по-утреннему ласково, закрыл глаза. И явилась в памяти вдруг картина неожиданная, казалось, совсем забытая… Заволжская степь под Царицыном, осенняя холодная ночь и скромное застолье в хате. Сидят они втроем — Егор, он и Калинин, приехавший по заданию Ленина на фронт. Гражданская война уже на переломе. И разговор идет о жизни, о будущем. Егор, всегда стремящийся открыть грядущее раньше, чем настоящее, спрашивает Калинина: «А что, Михаил Иванович, сил наших хватит, чтобы выстоять в вековом противостоянии врагам?» — «Вековом? — Калинин даже удивился. — Больно большой срок назначаешь, Егор Кузьмич. Перевес сил в мире на стороне пролетариата скоро будет, я уверен, а с ним и противостояние, как таковое, примет другие формы, не такие враждебные…» — «А я думаю, — отвечал Егор Кузьмич, — что нам, русским, век-то, по меньшей мере еще, на себе это революционное начало надо держать. Хватит ли у нас, наших детей для этого сил? Не одолеет ли нас раньше времени усталость, не согнемся ли под тяжелеющей ношей?»

Калинин хитро, по-мужицки, прищурил правый глаз и медленно погладил бороду, как бы размышляя и прикидывая в уме возможные исторические варианты. «Я уверен — выстоим. Мы — народ молодой. Что такое тысяча лет? Это только наполнение крови и созревание ума. Ум наш вызрел, силы обрели вольность, размах. Самое время ковать железо, не зная усталости». — «А если все ж устанем? — настаивал Егор. — И не успеем довести дело до ума». — «Другие сменят, — все так же хитро, с прищуром, поглядывая на него, продолжал Калинин. — Дети сменят, в России традиции семьи — основа основ. Нам этим дорожить надо». — «Ну а сколько, ты сам-то считаешь, нам придется стоять к врагу лицом, так если исторически на это глянуть?» — «Думаю, десятка три-четыре придется». — «Нет, Михал Иванович, маловато ты берешь. Бери век, а то и больше. Вот при таком сроке надо подумать и об усталости, потому как много еще людей потеряем, ранний уход лучших ничем не восполнишь. А в русском народе надо всегда огонь грядущего поддерживать, он только ради живота, как, скажем, немцы, жить не может, не будет. А без огня — усталость тут же ляжет на плечи…»

Калинин ничего ему не ответил, только прищур его озорной вдруг погас, он стал задумчивым, еще посидел чуть-чуть и предложил отдыхать.

Селивёрст Павлович несколько удивился, что именно этот разговор вспомнился. «Нет, пожалуй, не случайно это вспомнилось. — Он чувствовал, как изнутри в последние годы давит душевная усталость и становится все ощутимее от переживания к переживанию. — Устал жить. Вот о чем, почти тридцать лет назад, тревожился Егор. Без него стало особенно тяжело. И люди уж не те, а после войны кое-что в них еще изменится, и, может, даже не в лучшую сторону, права, пожалуй, Старопова в своих опасениях. Набедовались люди, истомились в ожидании добра. А где оно, добро-то, кем приготовлено и когда? Самим его делать надо, самим. Хватит ли у меня сил помочь, да и чему особому я их могу научить. Долготерпению? Что же, они мало терпят? Этому их учить не надо, они научены. Вселить веру в будущее? И это у них есть. Надо что-то такое, что силы прибавит им и мне. Тогда в деревню резон перебираться. А внуки Егора? С ними надо заниматься. Юрья растет быстро. Да к Ефиму и Антонине надо бы быть поближе. Уж не такой у них яркий свет впереди, судя по всему…» Но чувствовал, что не готов к этому переезду, многое ему еще предстояло крепко обдумать…

Он чуть приоткрыл глаза и улыбнулся приветливо. От солнечного берега по воде шла Лида. «Вот оно, родное видение, куда я от него уйду, как оставлю…» — мелькнула никогда не покидавшая его мысль. Он ждал, что она подойдет ближе, и напряг глаза, чтобы лучше ее рассмотреть… Но видение сегодня почему-то как возникло, так разом и пропало, растворилось в лучах поднимающегося солнца. Это навеяло на него еще большую грусть. Погруженный в свои думы, он просидел на плотине не один час, но сон не сморил его. Белые сумерки совсем исчезли, и вовсю начинал шуметь новый день.

Он только собрался подниматься, как шею его ласково обхватили руки и со спины обдало теплом.

— Ах, своенравник, не люба я тебе значит, если даже и поутру не пожелал бабу малость поласкать. Ну, да ладно, я на тебя не в обиде. Отдохнула я хорошо, спала как убитая. — А пальцы осторожно перебирали его бороду, погружаясь до самой кожи и нервно обжигая прикосновением. — Так что надумал, полуночник? Какой ответ приготовил?

— Отложим до следующей весны. — Селивёрст Павлович помолчал и добавил: — Выберу потолковей мужика, подучу его, за зиму вдвоем ремонт сделаем, чтобы все чин чином было, а уж с лета он один за хозяйство возьмется…

— Хотелось бы поскорее, но основательность твоя мне по душе. Зимой будешь почаще оставлять тут его одного, а сам подольше в Лышегорье сможешь задерживаться. И мужика-то не лышегорского, а здесь где-нибудь, в Усть-Низемье, может, найти?

— Я так и думаю, есть у меня на примете крепкий мужик…

Руки ее все так же неторопливо играли с его бородой, а тепло от мягкой, не стесненной лифчиком груди растекалось по телу, возбудив, казалось бы, давно забытое чувство. Он торопливо приподнялся, суетливо высвобождаясь из объятий. Она поняла его встревоженное движение, невольную суетливость и как бы нарочно попыталась сопротивляться ему.

— Евдокимовна, чайку на дорогу выпьешь или перекусишь немножко? — Он уже был на ногах и, чуть-чуть придержав Старопову, отстранил от себя.

— Нет, Селивёрст Павлович, ничего не надо. Седлай Пальму, я окунусь и поеду.

— Ну, хоть кружку молока из подвала.

— Молока давай.

Она, не дожидаясь, когда он уйдет в избу, не прячась за кусты, тут же на берегу, возле плотины, скинула батистовую рубаху и встала у самого края воды, нежась на солнце. Она знала, что Селивёрст Павлович вынужден посмотреть на нее, чувствовала его настороженный взгляд и немножко задержалась у воды, колыхнула легонько стройным, упругим телом и тогда только пала в запруду.

Селивёрст Павлович чувствовал себя неловко, даже покраснел словно пристыженный и чертыхнулся сгоряча: «Вот бисова баба, ярится, лекрень ее возьми, так и норовит кольнуть побольнее, будто я уж совсем не мужик. Будто не вижу, что все при ней. Сладка, как ягода…»

Отвернувшись от нее, пошел в подвал за молоком. Пока он ходил, Старопова повернула назад, не заплывая далеко. «Видно, вода-то пока холодная для купаний…» — подумал он, глядя, как она подплывает к берегу. Но, чтобы не вводить себя еще раз в искушение, прибавил шагу и пошел седлать Пальму. Когда он вывел кобылу, Старопова уже собралась и, сидя за столом, допивала молоко.

— Я тебе хариусов на гостинец приготовил, — сказал Селивёрст Павлович, подавая ей туесок.

— Не откажусь. Привяжи к седлу. А вода-то пока не прогрелась. Зря я сунулась, тебя своим видом напугала, — и рассмеялась весело и беззаботно.

— Да мы пуганые. — Селивёрст Павлович почувствовал, что опять краснеет, и отвернулся.

— Ладно, Селивёрст Павлович, поеду. Помоги-ка мне, — и шаловливо ткнула его в бок.

Он подсадил ее в седло.

— Смотри не передумай. А я к тебе еще заверну как-нибудь. Ты ведь совсем не старый, только прячешься за бородой… Ах, черт, забыла наган. Принеси, там, на столе лежит. Нет, не для бабы иметь постоянно при себе оружие. Я его точно где-нибудь забуду или выстрелю некстати. Вот Матвеев, дружок твой, требует, однако, чтобы оружие всегда при мне было, мало ли что, мол, случится…

— Дело государственное заботиться о безопасности твоей, на то он и участковый, — сказал Селивёрст Павлович, подавая ей наган.

Она, как девчонка, чмокнула Селивёрста Павловича в нос, небрежно сунула наган в сумку и, лихо свистнув, с места погнала Пальму бойкой рысью.

Глядя вслед, Селивёрст Павлович подумал, что приездом ее отмечен явный поворот в его жизни, пусть и неблизкий, но неминуемый…

Старопова же, в свою очередь, была довольна вчерашним разговором, но более всего тем, что сумела выманить Селивёрста Павловича с мельницы. Она возлагала большие надежды на его возвращение. И где-то в глубине души была рада, что он не принял ее настойчивых и даже несколько не сдержанных ухаживаний. «Мудрый старик, взгляд-то живой, теплый… А может, бог даст еще, чем черт не шутит?..» — улыбнулась озорно, внутренне готовая к любой оказии.

4

В первых числах июля вернулся домой Ефим Ильич. Он был назначен лышегорским лесничим.

Ефим Ильич никакого беспокойства не выразил, был все дни после возвращения счастливый, улыбка не сходила с его лица, и Антонина рядом с ним преобразилась. Уже не было прежней, гнетущей печали, будто груз какой она скинула с плеч. И я успокоился и был рад, что все так хорошо обошлось.

Вместе с Ефимом Ильичом мы поехали на мельницу. А после встречи с ним повеселел и Селивёрст Павлович. У него было доброе настроение, и невзгоды голодной весны, неприятных огорчений и досадных переживаний постепенно забылись, казалось, навсегда. В добрый день редко помнят о трудном. Все возвращается, когда вновь приходят дни несчастий. Они нас ждали еще впереди…

В то лето мы с Селивёрстом Павловичем много работали, и нам было хорошо вдвоем.

По вечерам в тиши тающих белых ночей он читал вслух книги, оставленные Дмитрием Ивановичем Шенберевым. Я рано начал их читать самостоятельно. Брал с полок и «Слово о полку Игореве», и «Евгения Онегина», и «Сказания русского народа», и «Войну и мир».

Все было прочитано еще тогда и еще тогда вошло в мою жизнь, чаще, конечно, полусознательно, лишь яркими картинами, выхваченными из целостного ряда, но постепенно, с годами, возвращаясь к этим образным полотнам гениев, прибавлял что-то и свое, уже осознанное и выстраданное.

Но, пожалуй, то лето на мельнице все-таки осталось в памяти моей не работой, а именно вечерами, которые мы провели вместе с Селивёрстом Павловичем за большим столом у крыльца, когда он глуховато-монотонным голосом читал, выделяя понравившиеся ему мысли, образы, краски. Больше всего он любил греков — «Диалоги» Платона и «Илиаду» Гомера — и читал их неторопливо, ладно, возвышенно, выбирая места в книгах по душевному состоянию.

Он живо обрисовывал картины боев: и как рвались ввысь божественные кони Зевса, и как вздымались над полем битвы колесницы непокорных троянцев, вихрем летевших навстречу пришельцам. Селивёрст Павлович с наслаждением перечитывал строки, где Гомер славил коней, одушевляя их и возвеличивая. Мне это напоминало рассказы Афанасия Степановича об арабских скакунах.

«Вероятнее всего, — думал я, — в троянских колесницах были запряжены именно арабские лошади, умевшие любить, как женщины, и плакать, и улыбаться, как люди…»

Строки, воспевающие переживания коней, и теперь, через столько лет, на слуху у меня, на памяти и звучат как божественная мелодия: «Кони Пелеева сына плакали стоя, с тех пор как почуяли, что их правитель пал, низложенный во прах… Словно как столп неподвижен, который стоит на кургане, мужа усопшего или жены именитой, — так неподвижны они в колеснице прекрасной стояли, долу потупивши головы; слезы у них, у печальных, слезы горючие с веждей на черную капали землю, в грусти по храбром правителе…»

И слушая Селивёрста Павловича, как Зевс-промыслитель создал коней нестареющих и бессмертных, я непрестанно думал о Вербе, мечтая о табуне рослых, быстроногих коней, которые, без сомнения, как казалось мне, вырастут в Лышегорье. Мы с Афанасием Степановичем вдохнем в них благородную силу.

И все чаще скучал по Вербе, по Тимохе, по Афанасию Степановичу. Иногда они мне снились в летних легких снах, и я просыпался с мыслью, что люблю их больше, чем прежде.

И еще: каждый вечер на мельнице, замирая от страха и нетерпения, я ждал, что вот-вот явится видение. Внимая тому, что читал Селивёрст Павлович, я украдкой поглядывал на плотину, и мне не раз казалось, что я чувствую тонкие запахи ее одежды. И она, должно быть, уже стоит рядом. Но видение не являлось. И Селивёрст Павлович ни словом о Лиде не обмолвился за эти месяцы. Я уже стал сомневаться, а была ли та встреча после грозы, может, это был всего лишь сон в майскую белую ночь.

Но как-то в один из августовских вечеров сидели мы с Селивёрстом Павловичем на берегу озера. Время еще было непозднее, горел небольшой костерок, на огне висел чайник, Селивёрст Павлович солил рыбу вечернего улова, вечер был теплый, тихий, благостный.

— Да, Юрья, считай, что август донышко показал. Еще неделя-другая — и поедем мы с тобой в Лышегорье, учиться в школе. Беда у нас на Севере, ждешь-пождешь, а лето, как дрова в печи, сгорит в одночасье, и опять дышит в лицо занудливая «северянка». И зима шает-шает, как торф на пожарище, одна тоска да едкий дым…

— Ты уж бы и не напоминал, что скоро ехать, аж сердце заболело.

— А как же? Надо тебя исподволь готовить, перестраивать душевное состояние. Когда подготовишься душой, всегда легче к новому делу приступать… Я все забываю спросить, ты вроде бы привез список книг, какие тебе надо за лето прочитать. Как, выполнили мы программу?!

— «Повести Белкина» не дочитали…

— Покойного Ивана Петровича… Ах, как я их люблю. Неси книгу и читай вслух с того места, где остановился.

Я вернулся с книгой, пристроился поудобнее возле костерка, вытянув босые ноги к теплому огоньку, и открыл нужную страницу. Это был «Станционный смотритель». Я легко вчитался и ровно вел рассказ от лица Ивана Петровича Белкина. И все шло нормально до того места, когда ротмистр Минский бесцеремонно выставил за дверь смотрителя, сунув ему в рукав подачку — смятые ассигнации… Отсюда стало у меня першить в горле и дыхание перехватывать. Я несколько раз перепутал предложения и возвращался к началу абзацев…

Селивёрст Павлович попросил читать спокойнее, относя сбивчивость к моей торопливости. Но чем дальше я читал повесть, тем все больше вместе с сочувствием нарастала обида за смотрителя, жалостливая, беспросветная. Я увидел его таким несчастным и беззащитным, будто он стоял со мной за порогом в кабинете Евдокимихи.

Когда дошел до описания сирого деревенского кладбища, усеянного деревянными крестами, не осененного ни единым деревцем, голос мой пискляво задрожал. А после слов, когда барыня пришла к могиле отца, легла здесь и лежала долго… — совсем сорвался.

Селивёрст Павлович с недоумением посмотрел на меня:

— Да что же ты слезами заливаешься?!

— Смотрителя жалко… Вспомнил могилу дедушки Егора и эту проклятую Евдокимиху, — бормотал я, размазывая слезы по щекам. — Обидно. Всегда кто-нибудь нас унижает. У бедного старика Вырина последнюю радость воровски увезли, защиты искать и не у кого…

— А ты, Юрья, не держи слезу, пожалей и Дуняшу… Ее тоже можно понять и пожалеть. Жизнь так устроена.

— Дуняша, как наша Антонина, головой трясет, ей отца не жалко. А красоту-то ей кто дал?! Лучше была бы она замарашкой…

— Тогда Белкин повесть бы не написал. Красота, Юрья, всегда греховна, всегда вокруг нее страсти кипят. Может, она и дается немногим, чтобы жизнь не была пресной или пресыщенной.

— Красота Дуняши — жестока, самовлюбленна. — Слезы душили меня, в голове все путалось, обида больно жгла все внутри.

— Судишь ты не по возрасту своему, Юрья. А подрастешь и Дуняшу пожалеешь, как жалеешь теперь Антонину, я ведь чувствую, что ты страдаешь из-за нее… Видишь, как в нашей жизни человеческой, российской, и вольный человек — да невольный.

— Как велика разница между слезами коней Пелеева сына и старика Самсона Вырина…

— Слезы смотрителя, Юрья, — это наши слезы, свои. Это душевная боль твоя. А у греков все возвышенно, красиво, мудро, без жалящей боли. Как это и бывает у богов.

Селивёрст Павлович сел со мной рядом, отложил книгу, обнял, и мы молча смотрели на угасающее солнце, степенную, тяжелую гладь воды, на дальние золотистые кроны сосен… Слезы на моих щеках высохли, туго стянув кожу, а душа замерла, как настороженная птица… Молчание длилось долго. Костерок совсем погас, угли покрылись белесым пеплом. За озером закуковала кукушка, и легкий ветерок донес двойное эхо, отраженное от воды и от высокого безоблачного неба…

— О Пушкине, Юрья, думай чаще, читай его, он душу очищает. Может, и не знал он хорошо народную, многострадальную жизнь, но чувствовал пророчески во всех тонкостях. Другой такой грустной и беззащитной повести нет в нашей российской литературе. Когда наступят счастливые времена и людей уже не станет занимать сытный кусок, а более дух, духовное в жизни, Пушкин станет отцом нации, ее духовным зиждителем. Может, ты и доживешь до тех лет… Послушай и помни эти могучие истинно русские слова, вырвавшиеся из самых глубин русского сердца.

Селивёрст Павлович снял руку с моего плеча, чуть-чуть отодвинулся, освободился телом, медленно откинул голову и тихо произнес:

— «Отцы пустынники и жены непорочны, чтоб сердцем возлетать во области заочны, чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв, сложили множество божественных молитв; но ни одна из них меня не умиляет, как та, которую священник повторяет во дни печальные Великого поста».

Он перевел дыхание, задумался на мгновение, будто готовился к самому трудному, решительному шагу, глянул пристально в даль озера, позолоченного лучами заходящего солнца, и продолжил, столь же неторопливо, размеренно и тихо, словно произносил, размышляя, сердечное заклинание:

— «Всех чаще мне она приходит на уста и падшего крепит неведомою силой: Владыко дней моих! дух праздности унылой, любоначалия, змеи сокрытой сей, и празднословия не дай душе моей. Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья».

Голос его дрогнул и обрел волнующую трепетность.

— «Да брат мой от меня не примет осужденья, и дух смирения, терпения, любви и целомудрия мне в сердце оживи…»

Он умолк, а помолчав, справившись с нахлынувшими чувствами, добавил:

— Вот каков он — наш Пушкин!

Селивёрст Павлович встал, огляделся, снял чайник, давно остывший, но подживлять костер не стал.

— Пойду-ка я, Юрья, поставлю на ночь крючки, а ты ложись спать или подожди меня, я быстро вернусь, — и двинулся сразу же, не откладывая, по тропинке вдоль озера. Скоро и шаги его погасли в густой траве.

Я подумал, что надо бы встать и пойти на плотину, посмотреть игру хариусов да пугнуть щуку. «Ведь наверняка всплыла на промысел…»

Но из головы все не выходила выринская Дуняша, никак я не мог согласиться с покойным Белкиным, что она так легко, ради ухаживаний вертопраха-гусара, могла обмануть и бросить старика отца. Я снова открыл книгу, нашел то место, где добрейший, простодушнейший смотритель доверился гусару и отпустил Дуняшу в церковь…

Слезы покатились, комок обиды, протеста, бессилия снова подкатил к горлу, слова размылись, разъехались, и так, в слезах, сморил меня сон.

И снилось мне, что по озеру от плотины плыли ко мне два красивых селезня. Они плавно двигались, лишь иногда настороженно поворачивали головки в сторону плотины, словно чувствовали какую-то опасность. Вдруг с лесной стороны на плотину выскочил молодой, стройный гусар с черными усиками, в халате и красной скуфье, в руках у него было ружье. Он стремительно вскинул его на изготовку. Я закричал и бросился в воду, чтобы вспугнуть птиц, но прогремело подряд два выстрела, и головы их упали.

Я поплыл к ним, они держались на плаву, и попытался прибить их к берегу. Провозился долго, устал, но к берегу их притащил и вышел из воды, чтобы отдохнуть немножко перед тем как поднять их повыше, на угор.

И в этот момент к берегу спустилась Лида, она притронулась рукой к селезням, и передо мной поднялись две красивые, стройные девушки. Одну я узнал сразу же — это была Антонина. Обращаясь к другой, она назвала ее Дуняшей. «Неужели выринская Дуняша?! Вот так диво». Они все трое поднялись к костру, где я сидел, девушки подали мне по тонкому ярко-пестрому перу и сказали: «Спасибо тебе за спасение. Лидушка пришла оживить нас по твоему душевному зову, чтобы сердце твое не знало беды и обиды…»

Они спустились к озеру и пошли по воде к плотине. В середине шла Лида, волосы ее летели по воздуху, белые, будто вознесенные в небо крылья лебедя. И перед тем как ступить на плотину, она обернулась и махнула мне приветливо рукой…

— Откуда, Юрья, у тебя такие перья красивые? — Голос Селивёрста Павловича звучал издалека, но я слышал и открыл глаза.

Первое, что я увидел, два пера, переливающихся всеми цветами радуги, на раскрытой книге. Она по-прежнему лежала на коленях. А надо мной стоял Селивёрст Павлович.

— Что, вздремнул немножко? Лучше бы шел в избу. А перья сохрани, видишь, селезень тебе на счастье обронил…

Вот так этим вечером и закончилось для меня лето и счастливое, вольное житье на мельнице. Надо было собираться в Лышегорье.

Холодная осень, против обыкновения, пришла в этом году рано, еще в середине сентября. И даже бабьего лета, как такового, не было. Сразу задула океанская «северянка», дыхнуло ледовым полюсом, приступили промозглые, проливные дожди. Пронизывающе устойчивая влага въедливо лезла во все щели и вытягивала тепло из домов, так что уже осенью топили печки докрасна, как в крещенские январские морозы.

Селивёрст Павлович приехал в начале сентября на уборку и молотьбу хлеба. Днем он пропадал в полях, на овинах, где сушились снопы, постоянно заглядывал на молотилку — и везде бывал вместе с председателем колхоза Ляпуновым. Видно, внял просьбе Староповой и решил малость подучить хозяйствованию Евгения Ивановича. Случалось, что они заходили и к нам, на обед или вечером попить чаю. Но никогда с ними не заходила Старопова, хотя днем нередко сопровождала их то на дальние поля, то часами сидела с ними в правлении колхоза. Я не думаю, чтобы ее не приглашал Селивёрст Павлович, скорее она сама сторонилась нашего дома. За все время жизни своей в Лышегорье она никогда ни по какому поводу не бывала у нас, видно, гордыня так ее заела, что она не могла уступить, принародно повиниться…

В один из таких осенних вечеров Селивёрст Павлович пришел с целой компанией. И с порога попросил:

— Юрья, ставь самовар, а то мы в правлении не доспорили, там холодно, и Евгений Иванович чаев не подает, а без чаев какой может быть у лышегорцев теоретический разговор. Все же не зря нас зовут «водохлебами».

Я заспешил с самоваром и поначалу даже не рассмотрел, кто с ним пришел. А оказалось, что, кроме Тимохи, Афанасия Степановича и Ляпунова, был еще Михаил Игнатьевич Михеев или, как его звали в деревне одни — «Мишка-Мичурин», другие — «Мишка-Мичуря». Дружбы большой Селивёрст Павлович с ним не водил, так они встречались от случая к случаю, то в клубе, то в правлении, то на мельнице, куда Михеев заходил зимой, поскольку зимами он охотился и жил в землянке на Нобе возле Терехова. А с весны вместе с Марьей-огородницей (прозванной так за многолетнее ведение колхозного огорода) он хлопотал на грядках, выращивая северные деликатесы — морковь, репу, брюкву, турнепс, лук, капусту. Небогато против среднеравнинных и южных овощных услад, но все же и то каждой осенью радость была теплая, в застолье всем приятная.

Когда я входил в сознательную жизнь, Михаил Игнатьевич уже был «Мичуриным», а дети его «мичуринцами». Историю этой прибавки знали все от мала до велика, и по сей день, хотя самого Михеева давно нет в живых, дети наследуют отцовское прозвище. В Лышегорье они все «Мичурины», только, в отличие от отца, к земле не имеют никакого отношения.

По рассказам Селивёрста Павловича, Михаил Игнатьевич выглядел всегда большим чудаком. От него я знал, что в году 1928-м или 1929-м, когда лышегорская коммуна силу набрала, Михеев стал резко критиковать ее порядки. «Не согласный я, приют какой-то или монастырь… Надо что-то, паря, — сказал он Селивёрсту Павловичу, — придумать свое, посложнее и похитрее, мы не христовы дети, мы — антихристы, а живем по христовым законам…» И сколько его ни убеждали, переубедить не могли.

Он собрался, оставил семью и ушел искать подлинно коммунистический образ коммуны. Ходил он по России несколько лет, когда вернулся, лышегорская коммуна уже не существовала, коммунары вступили в колхоз. А лышегорцы с удовольствием слушали рассказы Михеева о дальних, незнакомых им местах, о новых порядках, о разных людях, которых он узнал в этих странствиях, но чаще рассказывал об Иване Владимировиче Мичурине, в саду которого в городке Козлове Михаил Игнатьевич работал от весны до осени. Очень возлюбил он Мичурина и привез с собой подаренные им семена яблонь, которые должны плодоносить и за полярным кругом. И яблони эти, мичуринские, он вырастил, все ходили на них смотреть, только они были низкорослые и не плодоносили. С тех пор и прилипла к нему приставка «Мичурин». Так он жил, так и умер «Мишкой-Мичуриным».

Пока я грел самовар и собирал на стол, понял, что спор у них идет о расширении огорода. Спор этот — давний. В правлении колхоза были сторонники Михеева, но большинство против. Потому как в годы войны все сто шестнадцать гектаров возделываемой пашни шли под хлеб и дорожили каждой соткой. Кормились в основном своими хлебами, а огород всеми воспринимался, как деликатес, как приправа, в колхозе можно было обойтись и без него. Такого же взгляда придерживался и Селивёрст Павлович.

Но после войны прошло несколько лет, положение менялось, и стол людям хотелось бы видеть поразнообразнее. Судя по их репликам, союзником Михеева выступал и Ляпунов, видно, они хотели склонить Селивёрста Павловича, с тем чтобы его авторитетом, как предполагал я, оказать влияние на остальных членов правления…

Но скоро выяснилось, что предположение мое неверное. Селивёрст Павлович вовсе и не возражал против расширения огорода, считая, что с хлебом можно рассчитывать на помощь, тяжелое лихолетье на черноземных землях России прошло, но был против того, чтобы отводить под огороды всхолмье, где собирали лучший урожай ржи по всей нашей округе. Как говорил Селивёрст Павлович, у этой ржи каждое зернышко калиброванное — на два зуба попадает. По нашим краям — большая редкость. Михеев же гнул, что рожь и в другом месте поспеет, а овощи — солнце любят и боятся морозов. Так лучшего места в Лышегорье, чем всхолмье — нет, мол, то доказано и практикой. Огород был у самого подножья холма, сразу за Домашним ручьем. И Михеев, и Марья-огородница настаивали расширять тут же, Селивёрст Павлович в этом очень сомневался, предлагая весь огород перенести в Сергееву Новину, где и земли были хорошие, и солнце стояло весь световой день…

Времени уже прошло порядочно, но так они ни к чему обоюдосогласному и не склонялись. Но пока ни Тимоха, ни Афанасий Степанович в их споре участия не принимали, видно, присоединились к ним по дороге, решил я, а теперь ждут, когда те переменят тему разговора. Но Селивёрст Павлович неожиданно спросил их, что они думают по этому поводу…

— Я вас, мужики, на сей раз позвал на чай с корыстью, — улыбнулся он. — Уж спорщики мои больно неуступчивы… Помогайте.

— Так бы и сказал, тришкин тебе кафтан, а то мы ждем, пока вы докалякаетесь, — возбужденно ответил Тимоха, истомившийся в ожидании и готовый тут же ринуться в бой за справедливое решение. — Не сегодня же стало известно, что Мишка, едёна нать, порядочный вралина, может, и свет-то такого не видывал.

— Тимоха, ну, ты без брани и оскорблений, так истина не выясняется, — одернул его Селивёрст Павлович.

— А что, не так? Любой в Лышегорье со мной согласится, что мичуринские яблоки и на Луне растут, только не в огороде у Мишки-Мичури… Зато сколько речей было, страсть несусветная, создадим колхозный чудо-сад, потрясем весь мир, едёна нать, северными сладостями… Какие посулы он только не делал, какие авторитеты в свою пользу не приводил! Жизнь и творения покойничка Ивана Владимировича Мичурина все Лышегорье назубок знает… Одно только не ведаем: какой из трехсот сортов, выведенных Мичуриным, привез нам Мишка… Ни цветов, ни фруктов не дождались, тришкин ему кафтан.

— Ну и бес же ты, паря-Тимоха, зловредный, злопамятный бес, язва многолетняя. Ишь, чего припомнил?! Евгений Иванович, — Михаил Игнатьевич повернулся к Ляпунову, — всерьез от Тимохи это принимать нельзя…

— Ты — вралюка, а меня, стало быть, едёна нать, и принимать всерьез нельзя. Ты вспомни, почему укатил из коммуны?

— Опыт полезный надо было собрать, самим над собой вырасти.

— Опыт?! Его своими руками создают, едёна нать, — Тимоха явно горячился и уж не сдерживал себя, — головой в стенку стучать, но работать не покладая рук, по нашей высочайшей рабоче-крестьянской сознательности. А ты что придумал? В поход за опытом… И улизнул от работы, от седьмого пота, пошел бродяжить, видишь ли, кому на Руси жить хорошо? А мы сообща, едёна нать, твоих робяшей кормили. Я тебе этого, чудотворец, никогда не забуду…

— Тимофей, вы, право ж, слишком резко, — вступился за Михеева председатель, — дело давнее, кто теперь может судить?!

— Я могу, едёна нать, потому как вижу, куда он тянет. Огород расширить, бригаду огородников создать, и он опять в чине, командовать будет. А командир-то он никудышный, так, срам один. За него Марья сейчас работает, а он опять мыслью ворочает, туман огородный наводит.

— Нет, Тимоха, ты, я вижу, удержу не знаешь, заладил ругаться — не остановишь. И опять же привередливо несправедлив по отношению к Михаилу Игнатьевичу, — урезонивал его Селивёрст Павлович. — Романтика и безделье — суть вещи разные, лекрень тебя возьми. Не ты ли сам когда-то во всем его поддерживал, друзьями были, водой не разольешь. А вот как вернулся он из странствий, между вами будто кошка пробежала. Чего делите-то?!

— Нечего нам с ним делить, — буркнул понуро Михаил Игнатьевич, явно смущенный, сконфуженный речами и такой озлобленностью Тимохи. — У нас только он мастер на все руки…

— Если уж я не мастер, то и не лезу, как ты, едёна нать…

— Тимоха, потерпи, или давно не видел Михаила Игнатьевича? Я не хочу, чтобы у Евгения Ивановича осталось о нем превратное представление. И ты мне в этом должен помочь.

— Тут я тебе не помощник, не жди, — отрезал Тимоха.

— Ладно, попробую объяснить сам, хотя вдвоем мы бы это сделали лучше.

— Давай сам, выгораживай его, а мне петь лазарем ему аллилую сколько можно?! Хватит, едёна нать.

— Тогда помолчи, — уже более твердо и определенно сказал Селивёрст Павлович. — Так вот, Евгений Иванович, лышегорская коммуна в замысле своем начиналась с этих двух чудотворцев — Тимохи и Михаила Игнатьевича. Они этим заразили всех остальных, а Михаил Игнатьевич даже и стих присочинил по такому поводу, который тогда произвел на нас большое впечатление. В чудачествах им, ни тому, ни другому, нельзя отказать сызмальства. Но Михаил Игнатьевич, как поэт по натуре и романтик по социальным устремлениям, всегда превосходил Тимоху в симпатиях публики. Его затеи находили и бо́льшую поддержку, и понимание. А вот на коммуне — тут они сошлись, и все у них было заодно. И лес корчевали до седьмого пота, и школу строили, и пожни обустраивали… Боже, сколько мы тогда работы своротили, теперь и подумать страшно, как работали. До коммунизма рукой хотели достать. Но Михаил Игнатьевич, как поэт и романтик, зажигается быстро, но и быстро остывает. Когда коммунизм оказался не так близко, он затосковал, начал капризничать, гундеть, критиковать, выискивать в делах наших всякие каверзы, совать нам в укор заметки из газет, где писалось всякое-всяческое, происходящее по всей России. Ведь все пытались, все думали, все лбы себе сшибали на торной дорожке. Тогда Егор Кузьмич покойничек и предложил: «Давайте-ка, мужики, делегируем Михаила Игнатьевича поглядеть, как строится в других местах коммунистическое завтра. Выдадим ему такой документ — и пусть странствует, пока не убедится сам, что мы на верном пути. А семья его пусть живет в коммуне». Ты что же, Тимоха, забыл этот разговор и общее собрание коммуны, принявшее решение делегировать Михаила Игнатьевича? Неужто забыл?! Молчишь — значит, помнишь! Ну, а что он ходил долго, так ведь не бездельничал, везде работал, спорил, пробовал, пытался сам все понять, открыть… Сколько времени на такие дела надо. Ой-ёё… Как, Евгений Иванович, немножко я прояснил вам?

— У меня и сомнений не было насчет Михаила Игнатьевича…

— Быстро же он вас расположил, едёна нать, — не удержался Тимоха, — будто в академии Лысенко вместе сидели…

— Я — мичуринец! — вскипел вдруг Михеев. — Ты меня с этим мочеведом не сравнивай, а то я могу и вдарить за оскорбление.

— Нет, мужики, вас определенно надо развести по разным углам, — рассмеялся Евгений Иванович, только теперь, видно, поняв всю непримиримость двух этих стариков-чудаков.

— Ладно, от тебя, Тимоха, толку мы не дождемся. Уж если ты заладил — тебя не переладишь. Афанасий Степанович, — Селивёрст Павлович тепло улыбнулся, повернувшись к нему, — а как у вас с огородами обстояло в Выселках? Народ-то у вас был волжский, степной, опять же днепровский, против нас совсем южный.

— Действительно, это интересно, — поддержал Селивёрста Павловича Ляпунов. — Выселки, мне кажется, рядом были, отсюда километров пятьдесят?

— Так оно, так, чай, — подтвердил Афанасий Степанович. — И огород у нас был большой, и парники большие — не только для рассады…

— Вот, паря, какие молодцы, — тут же подхватил Михаил Игнатьевич. — Я и толкую: нужны большие парники. Помидор, огурец, редиска, укроп, петрушка… Все может расти…

— Эх, едёна нать, людей нечем кормить, а он о петрушке балаболит. Мичуря как был, так и остался…

— Подожди, чай, Тимоха, — осерчал Афанасий Степанович. — Пошто не даешь людям дело сказать…

— Валяй-валяй, много молящихся — да мало верующих… Так же и вы, молитесь-молитесь чудесам Мишки-Мичури, а сами в них не верите.

— Пошто не верим, это ты один неверующий, а я вон, чай, своими руками сажал и урожаи снимал. Да какие урожаи, мужики вожгорские, соседи наши по Выселкам, диву давались, какие овощи могут расти в этих местах.

— Вот, паря, я и говорю: пора нам жизнь строить новую, на широкий размах, чтоб человеку и здесь солнце светило не только с неба, но и на столе стояло, как у южан… Вот, паря, скажу я вам, о чем мечтал Иван Владимирович Мичурин. Во всем собирать соки Земли и Солнца, только этими соками жив человек и только в них, паря, его долголетие. Вот куда мысль наша должна восходить. Не грядки сами по себе нам нужны, Тима, — виновато-ласково обратился он к нему, — а коммунистическое долголетие людей.

— Завирай дальше, едёна нать, это ты умеешь, — и безнадежно махнул рукой.

— Афанасий Степанович, зайдите-ка завтра ко мне в правление, расскажите, — обратился к нему Евгений Иванович, — вижу я, у вас в Выселках были большие умельцы.

— Как же, чай, крепкие крестьяне, умельцы искусные — цвет нации, они, чай, на земле что хочешь вырастят. Только дай им волю — и урожаи соберут, какие мир не знал, — увлекся Афанасий Степанович. — Мы ведь тоже в Выселках жили коммуной, все общее, и каждый работал до устатка, не жалел себя ради других. Оно и выходило, за что, чай, ни возьмемся, все по силам, все получается… Вот как жили. Домов сколько срубили, школу, столовую, кухню огромную, конюшню, общую баню, водопровод и кладбище успели свое завести. И до всего мужицким умом дошли и мужицкими руками сотворили…

— Вот, паря, и я того же мнения. Мужицкий ум — всегда светлый, всегда выгодой народной прирастает, — зачастил Михаил Игнатьевич, — сколько земель я прошел — кулойскую, пинежскую, двинскую, сухонскую, волховскую, волжскую, камскую, уральскую, окскую, днепровскую — и везде, скажу вам, паря, дело крепко мужиком. Он всему — чудотворец, его руками дело спорится.

— Чего же ты с ними, чудотворцами-то, не остался, едёна нать? — не утихал Тимоха.

— Вот, паря, беда какая, дома все хотелось так же обустроить, потому и спешил, паря, потому и не все земли обошел. — Он широко и простодушно улыбнулся. — А как хотелось, паря, как хотелось. Но усмирил себя, и, опять же, Иван Владимирович, я ведь к нему попал в какое время-то, когда городок его Козлов повелели назвать Мичуринском. Иван Владимирович как увидел в газете указ, слезой крутой, омывающей душу, прослезился по-старчески. «Что ж, по мне теперь вечная память жить будет?» Я ему отвечаю: «Так это ж лучше, чем в Святцах имя твое повторять будут… Из Святцев могут и выбросить, как не раз на Руси случалось, а городок с твоими садами жить будет…» Вот, паря, человек какой чувственный был, а с природой схватывался крепко, не разнимешь, пока ключик золотой не отыщет…

— Ну, раз до Мичурина дошли, конца разговору не будет…

— А я, Тима, и остановлюсь, чтобы тебя не сердить, серчишко-то, я слышал, у тебя пошаливает, так чего испытывать, живи! Ты мне лично завсегда в радость, хотя и брюзга порядочная, паря…

Все рассмеялись и тем лишили Тимоху возможности снова вставить какое-нибудь едкое словцо. Ляпунов, ссылаясь на поздний час, засобирался домой, с ним пошел и Михаил Игнатьевич. Селивёрст Павлович проводил их до крыльца и вернулся в избу.

— Юрья, кипяти самовар, а то за горячими спорами и чай застудили, хотя бы чашку крепенького на сон грядущий с Тимохой выпить… Он у нас нынче вон какой герой: хорошего мужика ни за что в дураках выставил. И не стыдно тебе, Тимоха?!

— Тебе стыдно — ты и стыдись. А мне по поводу этого вруна стыдиться нечего. Я что думал, то и сказал, да могу еще повторить десять тысяч раз, если у вас есть желание слушать, едёна нать.

— Знаешь, Тимоха, хватит. Покобенился, почудил, Ляпунова, как мне кажется, озадачил своей агрессивностью, ну и хватит. Мы с Афанасием Степановичем к твоим шуткам люди привычные и давай-ка пить чай.

— Ишь, едёна нать, рассудил. Шутка?! А и вовсе не шутка. Вралюка он, истинные мысли свои скрывает, не верил он в наше социалистическое дело и не верит.

— С чего ты, чай, так решил? — с недоумением спросил Афанасий Степанович.

— Потому как, едёна нать, никогда не страдал за него, — до неприязни резко ответил Тимоха. — А кто не страдает, тот и не верует. Это не нами проверено, церковь на ту истину, считай, едёна нать, тысячелетия загубила… А мы всего только-только на четвертый десяток заступили…

— Тимоха, это слишком серьезное обвинение, чтобы его так, походя, лекрень тебя возьми, бросать, — Селивёрст Павлович сурово посмотрел на него, потом на меня, потом на Афанасия Степановича. — Надо не забывать, когда мы нечто подобное произносим при Юрье. Скоро нас не будет, а он поди разбирайся с нашими бреднями. Ты, Тимоха, в этом отношении очень и очень неосторожен. Прошу тебя…

— Что ты все учишь, едёна нать? Что учишь?! — яростно вскипел Тимоха. — Ты вот их учи уму-разуму, эту потаскуху, в юбке и молотобойца ее, понял?! А я ученый. Может, ради Юрьи я сижу тут и разговариваю с вами, едёна нать, чтобы вы парню мишурой своих глубокомысленных рассуждений уши не завешивали. Пусть все знает и там, где мы согласные, и там, где я вам никогда не уступлю ради высшей правды. Когда мы все вкалывали до седьмого пота, до соленого столбняка, до грыжи, он, видишь, тришкин ему кафтан, искал, кому на Руси жить хорошо. Искал-искал, а между тем робяши выросли, жена нагуленного родила, а он все ищет: кому же все-таки на Руси… Вот, едёна нать, порода! Не могу я его уважать, потому как он есть человек зряшный на этом свете… Ему, видишь, хорошо греться в лучах социализма, а не работать не покладая рук, таких попутчиков у нас вдоволь. Он мог бы сделать больше, да не захотел, не по нраву ему… Славы жаждет, признания своего высокого рвения. Да только скорее у него от усердия поганого чирей выскочит на лбу, чем голову осенит лавровый венок.

— Да что ты так его невзлюбил? — с удивлением посмотрел на Тимоху Селивёрст Павлович. — Открой свою тайну друзьям.

— Какая тайна, едёна нать, жизнь рядом прожили. Просто я ему не верю, не верю в его лживую романтику, в его чудо-сады, чудо-огороды и в него, как преобразователя природы. Тот Мичурин из городка Мичуринска был чудак, но чудотворец, хотя природа и для него оказалась недоступной и коварной. Замах-то у него, едёна нать, был большой: «Не надо ждать милости от природы…» А вот взять-то, даже по его учению, не всегда получается, нашел тоже с кем на «ты» — с самой матушкой-природой. Больно они самоуверенные, напористо-наглые… Ну, тот все-таки Мичурин — трудом, не разгибая спины себе имя зарабатывал, а наш-то, «Мичуря» — вот и все звание ему.

— Ну-ну, Тимоха, чего ты, чай, человека совсем заклевал?! — осуждающе поглядел на него Афанасий Степанович.

— Ладно-ладно, чего мне с вами в человеколюбии тягаться, по этой части, известно, вы — мастаки. Только помянете меня, он еще вам выкинет, едёна нать, номер. Содрогнетесь!

— Не дури, Тимоха, уж мочи нет, — застонал Селивёрст Павлович.

— Ан нет, так я пошел, — и тут же шапку, шубу подхватил и выкатился, а за ним поспешил и Афанасий Степанович.

— Пойдем, Юрья, спать. На сегодняшний день хватит. У тебя небось, как и у Ляпунова, голова кругом пошла.

— Никак не пойму, какая блоха Тимоху укусила, он никогда не был таким злым? — озадаченно спросил я.

— Какая-то укусила, не обращай внимания, с Тимохой бывает. А вот Михаил Игнатьевич — человек совсем непростой, с изюминкой человек, только не от мира сего. С небом, Юрья, нельзя говорить каждый день, тогда на Земле работать будет некому. Он этим страдает, очень пристрастен к возвышенному…

Тем и закончилось это, несколько неожиданное, чаепитие. И, может быть, оно так бы и растворилось всуе дней, если бы…

Весь сентябрь лило как из ведра, поваленные хлеба выбирали по стебелькам серпами. Уборка далась тяжело, на полях работали все, кто мог держать серп, даже мы, ученики, ходили всей школой после занятий на перевозку снопов, на просушку их в овинах. Ляпунов гонял Орлика по полям, желая всюду поспеть, помочь, подсказать, организовать. Не все у него получалось, но старание было налицо. Селивёрст Павлович не оставлял его действия без внимания, частенько заглядывал к нему в правление. И как-то вечером сказал: «А предложение Михаила Игнатьевича о расширении огорода приняли… Они с Ляпуновым такую экономическую подкладку выложили, что трудно было устоять… Будем теперь с витаминами…» И сам же почему-то рассмеялся, я так и не понял: верил он в эту затею или нет. На вопрос мой он ответил уклончиво: «Доживем до следующей осени, посмотрим…»

Однако до следующей осени дожить оказалось совсем непросто, события начали развиваться стремительно и совсем не так, как могли предположить лышегорцы…

Однажды утром, на рассвете, когда спится особенно беспробудно-сладко и сны кружатся легкие, безоблачные, утешая душу, меня разбудил Селивёрст Павлович. Не открывая глаз, я повернулся на другой бок. Он настойчивее потянул одеяло.

В комнате было сумеречно, почти темно, чуть привернутым фитилем коптила керосиновая лампа, высвечивая маленький желтовато-тусклый кружок на столе. Все еще спали, и я никак не мог понять, почему надо вставать в такую рань, и снова нырнул под овчинное одеяло, наслаждаясь устоявшимся густым теплом.

Но Селивёрст Павлович, поглаживая рукой по сукну одеяла, настойчиво повторял:

— Вставай, Юрья, вставай. Не ленись. Веселее открывай глазки, спешить надо.

А сам уже подсовывал одежки, что были потолще, на вате. Натягивал мне на босые ноги шерстяные носки, нагретые, с печки. Аккуратно разминал голяшки сапог, высохших за ночь так, что их нельзя было согнуть.

Я медленно застегивал фланелевую рубашку, путая спросонья пуговицы и попадая все не в те петли — то выше, то ниже.

Селивёрст Павлович ушел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с ружьем, старинной двустволкой еще царских времен. Посмотрел на свет лампы в оба дула, мягко захлопнул замок, достал коробку с патронами. Выбрал несколько заряженных и положил в сумку.

— А зачем ружье-то? — с недоумением спросил я. — В лес, что ли, пойдем?!

— На всяк случай. Может, и в лес. Мало ли что нас ждет. Пошли, Юрья, пошли. — И сам торопливо направился в сени.

Мы вышли из дому и мимо прясел двинулись к лесу. Было свежо и зябко. Я прижимался к Селивёрсту Павловичу, он, крепко взяв за руку, молча тянул меня за собой. Тяжелый осенний туман тягуче раскачивался меж домов и оседал мелкими крапинками на нашей одежде и ложе ружья.

Оказалось, что мы шли к конюшне.

— Случилось что-нибудь?

— Погоди, Юрья, сейчас все узнаем. Афанасий Степанович нас ждет.

Он оставил меня у загона, сам пошел искать Афанасия Степановича.

Я залез на верхнюю жердь изгороди и стал высматривать Вербу. Она обычно втискивалась в середину табуна и грелась от общего тепла.

Лошади были чем-то обеспокоены, нервно топтались на месте, тесно сбившись в кучу, и пугливо озирались по сторонам. И сколько я ни вглядывался, Вербу отыскать не мог. Может, она в конюшне?!

— Ты чего высматриваешь, Юрья? — окликнул меня Селивёрст Павлович.

— Я что-то Вербу не вижу?!

— Не ищи, без нее пришли лошади, — сердито сказал Афанасий Степанович, тоже направлявшийся к загону. — Орлик привел табун. Он, чай, пугливый как заяц, мог сняться и без причины, за ним и остальные. Орлик да Пальма криком-то меня и подняли с постели. Прибежал, а они тут все, кроме Вербы, токуют.

— А Тимоха?!

— Ни Вербы, ни Тимохи! Возможно, и беда случилась. Лошади летели как оглашенные, видно, зверь их пугнул.

— Ну, пошли, Юрья, — сказал Селивёрст Павлович, — торопиться надо. Афанасий, мы с Юрьей пойдем через поля и ручей Кобыляк к Большим полянам. А ты держи прямиком по тракту. Если по дороге встретится Тимоха, сигналом будет выстрел. А сходимся, в любом случае, у дальней развилки, на Мирском тракте.

Афанасий Степанович торопливо поддакнул, и мы разошлись.

Уж совсем рассвело. Серое, насквозь промокшее от дождей утро медленно отходило после тяжелой ночной дремоты. Селивёрст Павлович сразу перешел на широкий скорый шаг. Наполненные росой подорожники хлестали по сапогам, нарушая напрягшуюся тишину.

Прясла кончились. За ними начинались овины. Они стояли почти у самого ельника. Селивёрст Павлович свернул с тропинки и пошел через поле к изгороди. Там был ручей, дальше — лесная дорога к Мирскому тракту, которой он всегда ходил на мельницу. Вдруг, не сказав ни слова, Селивёрст Павлович устремился к краю поля. И на бегу, скинув ружье с плеча, взял на изготовку.

Я пустился за ним, еще не осознавая, что нас ждет. Только подбежав вплотную, почти к самому ручью, мы оба уткнулись в истерзанное тело Вербы.

Она отдавала теплом. Смерть, как видно, наступила недавно. Нежный цвет шерсти еще не потускнел, и была она, как прежде, серебристо-пепельной масти. Только роса, обильно павшая ночью, намочила и пригладила шерсть на бедрах. Почерневшая от крови трава парила, окутанная летучим белым облачком.

Отчаянная боль пронзила меня до бешеной дрожи в груди. Я припал к голове Вербы, силясь ощутить хотя бы слабеющее дыхание. Гладил ее потухшие глаза, трепал челку, которую сам не однажды подрезал. Меня душили слезы, и я еще, конечно, не понимал всего того, что стряслось, не понимал, какую глубокую и незаживающе-болезненную рану в душе оставит гибель Вербы.

— Не унесли тебя и легкие ноги. Эх ты, горе наше…

Голос Селивёрста Павловича задрожал.

— Взял-таки, проклятый… — И тихо, почти неслышно выругался. — Глотал живую кровь, как воду из ручья… По всему огляду — его работа. Вон спину как ей изодрал, видно, сверху насел. Не так легко она ему далась…

Слова его доносились до меня откуда-то издалека, и смысл их я почти не улавливал. Он наклонился и внимательно осмотрел потемневшие кровавые раны…

От ельника из-за ручья потянул ветерок, дохнул на нас утренней влажной свежестью и легко полетел дальше, к деревне, унося терпкий запах молодой крови… И опять на память пришло ужасное чувство, что пережил я в день смерти дедушки Егора, и вновь явилась мысль о беспощадно-непоправимом выборе…

Слезы застлали глаза, чувство одинокой, тоскливой жалости захлестнуло все внутри. Худо мне было. «Уж никогда больше я не услышу твоего ласкового лепета, Вербочка, и руки мои не утонут в мягкой, нежной шерсти твоей. И не придется мне в ночном спать возле тебя, греясь, как у раскаленной зимней печки… Не уберегла тебя ни верба синяя, ни верба черная, ни верба белая, ни верба красная, не уберегли тебя духи языческие…»

Селивёрст Павлович тоже не скрывал слез. Он любил и жалел Вербу, как любил и жалел ее я. И привязался к Вербе, наблюдая, как я за ней ухаживал. Он привлек меня к себе, поднял с земли и, успокаивая, тихо гладил по спине, пока я чуть-чуть не отошел.

Потом он повернулся и уж больше не глядел на Вербу. А двинулся к ручью, увлекая меня за собой. Мы вброд перешли ручей. Он осмотрел на песке следы.

— Медведь ее взял, Юрья, — сказал он, показывая на глубокие отпечатки от голой медвежьей ступни. — Стрелять мы, пожалуй, не будем. А встретимся с Афанасием Степановичем у развилки. Не приведи господи, если такая же беда и с Тимохой стряслась. Эх, горе, горе наше, — по-бабьи, нараспев, жалобно повторял он, словно причитал.

Но мы и половину пути не прошли, как раздался выстрел.

— Ну и хорошо, Афанасий Степанович встретил Тимоху, — сказал Селивёрст Павлович и ответно пульнул в воздух.

У развилки нас ждали Афанасий Степанович и Тимоха. Однако толком, сколько-нибудь вразумительно, Тимоха объяснить ничего не мог. Виновато озирался по сторонам, смешно топырил пальцы и заискивающе жаловался, ругая сны бедовые.

Он не мог сказать, когда ушел табун и что случилось с лошадьми. Все говорил про беса, который вертелся на полянах всю ночь, пугал лошадей и путал Тимоху.

— Лучше бы, едёна нать, он попутал тебя, — зло оборвал его Афанасий Степанович.

Мы пошли обратно к деревне лесной дорогой, которой медведь гнал табун. Тимоха плелся рядом с нами и что-то бормотал несвязное про себя. Увидев истерзанную Вербу, он заплакал, сник, совсем скрючился. Сел на кровавую траву возле Вербы, стал гладить и тихо причитать.

Он медленно раскачивался и будто стонал, с болью произнося каждое слово. И в душе моей поднималась лютая ненависть к ворогу и страстное, ненасытное желание отомстить.

Плакал и Афанасий Степанович. Будущей весной мы собирались в Ценогоры. Он очень хотел, чтоб Верба пришлась по нраву жеребцу и чтоб любовь у них вышла взаимная… А с нелепой, злой смертью теперь надолго отодвигалась заветная мечта освежить табун сильным, породистым молодняком «мезенок». А может, отодвигалась и навсегда. Он чувствовал, что жить ему осталось не так уж много.

Селивёрст Павлович вернулся к ручью, перешел его, углубился в лес и был там довольно долго. А возвратившись, сказал, что убирать Вербу не будем.

— Чует мое сердце, вернется он сюда сегодня же вечером. Вот и устроим ему тут пекло, — предложил он. — Вгоним пару огненных пуль, чтобы неповадно ему было вокруг села вертеться.

Афанасий Степанович согласился с ним. А я был рад, что час расплаты не отодвигался. Селивёрст Павлович помог Тимохе встать. Он был совсем плох, с трудом держался на ногах. А когда привели его в село, он не мог узнать ни меня, ни Селивёрста Павловича, ни своей сестры, в доме которой жил. Его мучили кошмары, он суматошно кричал, защищаясь от невидимых обидчиков.

Я сбегал к Ефиму Ильичу и предупредил его, чтобы готов был к вечеру. Днем вместе с Селивёрстом Павловичем и Афанасием Степановичем у ручья Кобыляк соорудили засаду. Лабаз решили накрыть не один, а два, по обе стороны дороги, выбрав старые сосны, стоявшие на пригорке у ручья вдоль лесной дороги. Подняли наверх и положили на сучья сосен на высоте четырех-пяти метров лежалые толстые доски. Потом поправили изгородь, сваленную ночью табуном.

Селивёрст Павлович зарядил патроны (мужики в Лышегорье, не скупясь, поделились с нами боеприпасами, чем могли, ради такого дела). Я помогал, отмеряя порох, рассыпая по патронам и готовя пыжи. Тщательно отбирал пистоны, те, что поздоровее, без червоточины. Раскладывал на столе картечины (днем мы ходили с Селивёрстом Павловичем на кузницу и нарубили из кусочка разогретой красно-матовой мякоти десятка полтора катышей с остро-рваными углами).

— Эти картечины, — сказал Селивёрст Павлович, — как молнии прошьют зверя. Так что, Юрья, не переживай, не уйдет он никуда.

— Вербу жалко, другой не будет.

— Верно, сынок, не будет. Но душе облегчение придет, когда накажем зверя.

С того самого момента, когда утром мы наткнулись на Вербу, медведь целый день будто шел за мной по пятам. Я чувствовал его дыхание за спиной, легкий, вкрадчивый шаг, его глухое, сердитое рычание. И звуки эти были настолько явственны и реальны, что я каждый раз оборачивался, готовый к любой, самой невероятной неожиданности.

Все во мне было переполнено ненавистью к медведю. И это преследование только усиливало желание встретить его. Я с нетерпением ждал этого момента, надеясь, что у меня тоже будет возможность выстрелить и, может быть, даже убить… И тогда я избавлюсь от жгучей, ноющей боли в груди. Что-то щемяще-тоскливое разъедало душу, что-то совсем зыбкое волновалось во мне, пробуждая чувство мщения беспощадного.

Селивёрст Павлович обычно брал меня на охоту лишь с согласия мамы. А на сей раз, еще утром, там, возле Вербы, сказал, что возьмет на лабаз обязательно. И когда мама стала его отговаривать, он настоял на своем:

— Пусть Юрья посмотрит зверю в глаза. Уж не маленький, пора ему знать, кто чего стоит. Все же Вербу вырастил он. Теперь пусть посмотрит, кто ее загубил. Может, жизнь ценить больше станет… Глядеть на медведя он будет сверху, из безопасности. Так что ты, Аннушка, не волнуйся. Да и представится ли ему еще случай с ворогом встретиться, за загубленную Вербу расплатиться? Ведь он не только Вербу задушил, лишил и табуна «мезенок»…

Нашим настойчивым просьбам мама уступила неохотно…

К вечеру все собрались у нас в доме. Мне показалось, что я почти успокоился. Боль вроде бы немножко улеглась. Я уже был способен думать. И вот тогда возникло это неведомое мне доселе беспокойство, даже не беспокойство, а какая-то непонятная хмарь душевная. Я пытался убедить себя, что вызвана она подготовкой к охоте. Я еще днем заметил, что испытываю какое-то странное сопротивление. Может быть, это страх? Но припрятанные лабазы, страшная картечь. Вряд ли страх? Чего бояться, мы подготовились и защищены. Не с голыми же руками идти на него? Тогда чем же вызвано это беспокойство, эта душевная хмарь?.. Но ответ не являлся…

Прежде, на мельнице, я стрелял из ружья Селивёрста Павловича, а на сей раз он впервые дал мне старое ружье Егора Кузьмича, висевшее в комнате на стене без употребления. Сам почистил его и проверил. Мы разобрали патроны, приготовленные днем. Оговорили, кто на каком лабазе заляжет…

Двинулись не спеша, засветло, время не подгоняло. У Вербы остановились. В сумерках сиротливо чернела она на остывшей земле. И я опять почувствовал обжигающий прилив ненависти. Селивёрст Павлович сказал, что стрелять в медведя будем, только когда он перейдет ручей и подойдет к изгороди. Место было довольно чистое, кругом ни кустика. А на фоне белых березовых жердей медведь должен был выделяться особенно заметно.

На правый лабаз пошли мы с Селивёрстом Павловичем, на левый — Афанасий Степанович с Ефимом Ильичом. Уговор был такой: при любых обстоятельствах первым стреляет Селивёрст Павлович. А уж следом за ним — Ефим Ильич. Выходило все ясно, без каких-либо непродуманных заковырок.

Когда сумерки устоялись и луна сухим светом осветила дорогу и лес, ружья взяли на изготовку. Видно было хорошо, даже обочинная тропа ясно проглядывалась — все выходило нам на руку.

Однако луну ненароком перекрыли случайные бледно-серые тучки, и скоро пошел дождь, мелкий, вялый. Тоскливо, навязчиво застучал по листьям осинника, зашумел в кронах сосен, подхваченный ветром.

— Сам бог нам послал его, — прошептал удовлетворенно Селивёрст Павлович. — Следы наши смоет и дух человеческий растворит. Не грех ему, лешаку, и обмануться.

Дождь плаксиво заморосил, заморосил, будто намеревался втянуться да и пасть ливнем, большим и обильным. Но почему-то не разошелся, легонько и капризно покапал еще, хлестнул слабым, совсем надломленным порывом и смолк.

Сумерки провалились в бездну мрачной, тяжелой ночи, все по-осеннему умолкло, ни птиц, ни звука, ветка не хрустнет. Тишина оглушительная, напрягшаяся до боли в висках сдавила со всех сторон, словно окаменела и вымерла земля. Только ровное, с затухающим присвистом дыхание Селивёрста Павловича напоминало, что я не один в этом мире и впереди ждет совсем не легкое дело.

Но не прошло и часу, опять налетел ветер, засвистел, заскрежетал в старых елях, зазвенел голыми ветками берез и стремительным, порывистым ударом качнул сосны, на которых мы залегли. Они встрепенулись, легко сдвинулись и поплыли, раскачиваясь как лодки на зыбкой, протяжно-покатистой волне.

Лабаз неожиданно полетел вниз, кровь ударила в голову. На секунду даже стало жарко, комок подкатил к самому горлу, придавил язык и перехватил дыхание от ожидания чего-то страшно-жуткого, что должно было совершиться сейчас… Но также неожиданно скольжение приостановилось, лабаз выровнялся и сиротливо повис в воздухе.

А от ветра в лесу все ожило, зашелестело, зашевелилось, заскрипело, застонало. И звуки вроде бы успокоили, вернули чувство реальности. Скоро и тучки разлетелись, рассеялись. Не проясненная до конца, вновь выглянула краешком луна, и вызвездилось небо. Селивёрст Павлович иногда поглядывал на звезды и почему-то качал головой. Видно, думал о чем-то своем…

Я устало глядел на дорогу. Как все странно необычно происходит с человеком. Прошел день, и я чувствовал, что острая боль сменилась тревогой, настороженностью. На ноющую боль ненависти накладывался какой-то еще еле уловимый оттенок. А если это не страх и не боязнь встретить медведя, но боязнь выстрелить в него, тогда что же мешает, что беспокоит меня? Ведь погибла Верба, могу ли я так?

Тут я вспомнил, что в порыве этой ненависти совсем зазря обидел Тимоху… А сейчас и ему плохо. Произошло с ним что-то совсем непредвиденное, ужасное и мучительное. Целый день он метался в бреду, ругал беса и жалобно звал Вербу. А мне очень хотелось его утешить, сказать, что я отомщу за него и за Вербу. Но фельдшерица не позволила даже подойти к постели. «Тяжелый нервный шок, так что о Вербе ты лучше с ним не говори, пока он не поправится».

Болезнь Тимохи легла на душу тревожным и неприятным осадком, словно в том была и моя вина. Вот и носились роем сомнения, сея тревогу и настороженность, тяжелели, грузно давили, будто впереди, с боков и со спины окружала меня высокая рубленая стена. И, чтобы заглушить это гнетущее беспокойство, я стал думать о Вербе, вспоминая, как поил ее молоком, как объезжал в санках, как берег в ночном. Вспоминал — уж в который раз! — и день трагический, слезы Афанасия Степановича и Тимохи. И как бы заново прожил всю короткую жизнь Вербы, и вдруг физически ощутил, что же есть смерть. Это уничтожение живого. Злая сила истребляет добрую, истребляет красоту. Вот что такое смерть. Уничтожение. Но ради чего? Ради жизни злой силы? Только-то? Вряд ли. Ведь если теперь придет медведь, мы его покараем. Мы уничтожим злую силу, способную истребить еще много доброй, полезной. Но и медведь может быть силой доброй! Тогда где же та грань, что отделяет добро и зло, когда добро становится злом? Надо обо всем расспросить Селивёрста Павловича. А теперь ясно одно: медведь, которого мы ждем, порушил добро и его надо покарать. Но почему кара — это только уничтожение? Иначе мы ничего с ним сделать не можем? Почему медведь хотел смерти именно Вербы? Почему он не выбрал другую лошадь? Почему чаще гибнут лучшие? Вот и на войне также было. Почему щука должна есть хариусов, и в этом еще должна быть польза для всех? Какая в том польза для меня, если мне жалко хариусов и не жалко щуки. Я сам готов ее убить. Странно-странно все устроено в мире. Кого карать, кого жалеть, кому помогать, кому прощать, кого выручать, кого защищать, кого щадить, кого любить??? И все это между продолжением жизни и смертью. И все это, казалось бы, подвластно человеку и в то же время неподвластно. Ведь он тоже в конце концов умирает, даже самый всесильный, и его уж не может заботить, с кем, когда и как поступят, кого накажут за зло, им сотворенное… Что же тогда движет каждым из нас при жизни? Что движет медведем, Вербой, мной, Селивёрстом Павловичем, Афанасием Степановичем, Тимохой? Что? Смерти своей мы не ищем сами и не стремимся скорее себя уничтожить, а хотели бы, насколько возможно, задержаться на земле. Разве это желание незнакомо медведю? Тогда почему мы ждем его с ружьями? Он пошел против нашей воли, и мы должны его покарать. Против воли — всегда ли это против добра? Так много вопросов, и все скрывают тайный смысл, который надо понять. А смерть все-таки страшнее всего. Уничтожение, исчезновение, край всего сущего. Край, бездна, ничто. Страшно…

Времени прошло довольно много, лес все так же угрюмо и однообразно шумел, а на дороге не было долгожданного гостя. И въедливая, как дым, дремота все настойчивее кружилась перед глазами.

Последнюю неделю перед трагической ночью Тимоха пребывал в большом беспокойстве, которое шло неизвестно откуда и потому особенно его мучило. Ночные выгоны вдруг превратились в какое-то светопреставление. Его постоянно и неотвратимо тянуло ко сну, он начинал ходить, чтобы побороть сонливость, и ходьбой своей тревожил тихо дремавших лошадей…

С этой же проклятой сонливости и начиналась трагическая ночь. Он развел костерок у перелеска для тепла и скупого рассеивающего света, уже почти в темноте на ощупь отбирая сухой валежник. Сел возле костра на попону, кинутую поверх пышных еловых веток, и стал смотреть на огонь не мигая, чтобы одолеть дремоту. Лишь иногда, на мгновение, у него падали веки, но тут же, мотнув энергично головой, он поднимал их вновь и чутко вслушивался в тревожный гул осеннего леса.

Он давно обо всем передумал и думать ему совсем не хотелось… Ничто его не занимало настолько, чтобы необычностью своей пересилить эту проклятую, тяжелеющую с каждым часом дремоту.

К тому же бороться ему со сном ой как трудно. Он больше всего на свете любит сновидения, и сновидения разные, и легко предается им, когда легкие, прозрачные картины кружат и кружат, сменяя непрерывной чередой друг друга. И особенно любит Тимоха, когда грезится ему что-нибудь приятное, такое, что в жизни бывает совсем редко, а то и вовсе не бывает. Тогда на душе его становится тепло, и жизнь кажется нескончаемо-прекрасной.

Но сновидения в ночном всегда оборачиваются какой-нибудь неприятной оказией — это он заметил давно. И теперь, чтобы справиться с сонливостью, он больно ущипнул свой нос. Не помогло. Потом намочил обильно глаза слюной — не помогло. Подергал ухо, но через мгновение опять полудрема стомила его.

И уж грезилось ему, будто с удочкой в руках в погожий летний день сидит он в затишье у реки, в тихом рыбном месте. На душе легко и безмятежно. Никакое беспокойство не охватывает его. Только и ждет он, когда поплавок зашевелится и удача его посетит.

А то опять грезится другая приятная картина — будто тянет он блесну по Мезени, на самой яме, где семга в глубинах отдых себе устраивает при переходе из моря, и чувствует, что рука-то, дрожа и упираясь, пошла к телу — взяла крупная!..

А то жена-покойница, Марьюшка его незабываемая, явится перед ним нежданно-негаданно, подсядет рядышком, тормошит, ластится, жмется к нему… А он старается отстраниться, так дивно ему, что она, уж давно неживая, по-человечески все мягко и ласково делает, как когда-то в счастливые дни. Он думал, что совсем отвык от нее, но стоит ей появиться, и сердце вновь легко колыхнется сладким томлением…

Вот и сейчас Тимоха весь подался к ней, вытянул руки, хотел ответно обнять. Тут ружье выпало из освободившихся рук, больно ударило дулом по ноге. Видения рассеялись. Он сидел как огорошенный и ничего не мог понять, что происходит. В полузабытьи поднял ружье, прижал к себе и снова уткнулся головой в колени. Очень хотелось вновь встретиться с Марьюшкой, уж больно редко покоенка приходит. А он весь век один прожил, лишь ее любя. Но она не явилась вновь.

А грезилось, будто сидит он со своим дружком закадычным Еремеем Васильевичем и потягивает свежую бражку. И так ему хорошо. Бражка греет, живот совсем не пучит. А Еремей Васильевич похваливает да подливает. И речи все говорит смешные, будто с ним оказии случались, совершенно невероятные. Однажды он один целый полк немчуры лихо пленил — и рассказывает во всех подробностях, как это все проистекало, начиналось как и чем кончилось. И за то ему «Слава» трех степеней сразу была пожалована самим Сталиным. Тимоха знает, что он врет, и «Славы»-то у него никогда не бывало. Вот медали всякие есть и ордена боевые — это Тимоха видел и за то уважает друга любезного. «Но вот «Славы»-то, ну, точно же нет», — думает Тимоха. Но уж больно складно ведет речь Еремей Васильевич, и так ловко и смешно, что слушает он охотно, поддакивает и заливается веселым смехом. И чувствует, что уж всласть разогрелся и от бражки горючей, хмельной и от еремеевских забористых речей.

А видения идут да идут, и все такие забавные, милые сердцу Тимохи. Какие, видно, только и могут являться на воле, в лесу среди земных неторопливых звуков. «Одно от них удовольствие, — думает Тимоха. — Будто и вправду так и живется на свете упоительно сладко… Эх, жизнь-матица, и ты счастливой можешь быть…» Лишь он так подумал, как перед ним вдруг вырос давний мучитель и враг его — бес с длинными-предлинными рогами, свернутыми во множество замысловатых колечек самой невероятной величины. Он игриво поприветствовал Тимоху обычной безобразной гримасой, от которой тому стало совсем тошно, словно и не являлись только что радостные картины жизни. Тимоха, раздосадованный, цыкнул на беса и даже погрозил ему кулаком…

Тот отпрыгнул в сторону, легко перелетел через пламя костра и снова стал поддразнивать Тимоху недобрыми словами и грозить, что уведет весь табун в темный лес, Тимоха не найдет ни одной лошади. Но видя, что угрозы его не действуют, бес нырнул в черноту ночи. И Тимоха услышал тонкое, жалобное ржание Вербы. Он всегда узнавал ее голос, веселый, легкий. А тут — тревожный и далекий, словно откуда-то издалека, из-за леса, он пробивался. Тимоха прислушался: «Не ошибся ли?!» Ржание повторилось, только совсем жалобно-тревожное.

Тимоха вскочил, кинулся на крик в темень ночи. Но споткнулся о лежавшую рядом с костром лошадь, кубарем в обнимку с ружьем полетел через нее. А в полете нечаянно нажал на курок. Хорошо, что дуло было кверху, и пуля ушла в небо. Но шальным выстрелом растревожил лошадей. Они вздыбились разом, заржали испуганно, затопали, заходили. Тимоха бросился искать Вербу. А она стояла в середине табуна и, высоко подняв голову, с беспокойством вслушивалась в звуки ночи. Тимоха припал головой к ее гриве, провел рукой по мягкой, гладкой шерсти и ласково запричитал:

— Жива, Вербочка, жива, голубушка, жива, красное солнышко…

Верба весело заржала в ответ. Он облегченно вздохнул и только теперь оценил, чьи это проделки. Выругался громко, несдержанно, на весь лес, обозвал беса последними словами. И стал ласково гладить лошадей, обходя и успокаивая их и успокаиваясь сам. От ласковых слов тревога в табуне постепенно спала, лошади вновь принялись выщипывать осеннюю жесткую траву, а он вернулся к костру, положил на огонь несколько сухих веток валежника. И все еще не мог простить себе, что зазря пугнул лошадей. «Больно несдержанно вышло, и все это сны. Уж пронесла бы их нелегкая», — раздосадованно размышлял Тимоха.

Он снова прикорнул калачиком у костра, вслушиваясь в пролетающий высоко над головой голос леса, в далекий гул земли, неясный, но по-ночному тревожный, вкрадчивый. Однако никаких сколько-нибудь подозрительных звуков не выслушал. Лес шумел привычно ровно, не затихая… Языки пламени в костре стали бледнеть, свет их стал мягче, прозрачнее, не столь густой, как в самую темень ночи. И по воздуху, влажному и совсем охладившемуся, Тимоха почувствовал, что ночь кончается, вот-вот забрезжит рассвет. Он еще раз раздосадованно ругнулся и повалился на попонку и еще долго, не мигая, смотрел на огонь, пока лицо не пригрелось от костра и веки ненароком опять не упали вниз. Его накрыла сладкая истома, что бывает только в ранний утренний час, запоздалая и неотвратимая, когда спится крепко, почти без сновидений. И не слышал он, как на рассвете за спиной у него, вопреки его тактике и стратегии, прошел большой рослый медведь и засел в перелеске, оглядывая и обнюхивая Большие поляны.

У медведя не раз возникало желание пошалить, поиграть с пастухом, уже несколько ночей он наблюдал за ним издалека. Но пастух приходил всегда сердитый и улыбался, лишь когда дремал среди ночи. «В таком состоянии, того гляди, вместо игры схватишь пулю».

А в эту ночь медведь подкрался совсем близко к костру. И вдруг пастух вскочил и даже пальбу устроил. То ли почуял что-то, то ли ему что-то страшное пригрезилось, с медведем такое тоже бывало. Он понимал пастуха и из темноты сочувственно посмотрел на него, но решил все-таки сыграть с ним шутку: пугнуть табун, чтобы лошади ушли с полян узкой тропой в дальнем углу, не беспокоя спящего. «Пусть спит, а когда проснется — табун уж будет в деревне. То-то пастух страху натерпится…» Медведь всей страшной пастью улыбнулся, представив себе, каким будет его лицо, когда он не обнаружит лошадей на полянах. Эта затея ему очень нравилась, и он затаился, ожидая, когда пастуха окутает утренний сон, совсем нечуткий к звукам и шорохам.

Перед рассветом, в густых сумерках, медведь из-за сосен, с подветренной стороны, поглядел на пастуха. Тот беспробудно спал, крепко обняв ружье. И медведь потихоньку, вкрадчиво, чтоб не потревожить лошадей раньше времени, пошел вдоль перелеска в глубь полян. Лишь подойдя совсем близко к табуну, он почувствовал, как в ноздри ударил свежий, здоровый запах лошадей, вкусный и аппетитный, как настой малинника в летний день на хлебных межах. И внутри его, против всяких добрых намерений, неожиданно все захолонуло, он напрягся, с трудом сдерживая себя. Проснулась давно забытая страсть. Он не ожидал, что в нем столь невоздержанно все перевернется. Ведь на табун он не ходил с тех лор, как на его глазах лошади забили брата.

Было это, возможно, через год, как их оставила мать. Зима была холодной, спячка беспокойной, и по весне они решили взять жеребенка, чтобы хоть немножко восстановить поослабшие силы. Вместе с матерью им такая охота всегда удавалась. А тут произошло что-то невероятное. Кобылы, заметив медведей, не бросились бежать, как они рассчитывали. А, оттеснив жеребят внутрь, заняли круговую оборону и били их с братом копытами, не давая подступиться к жеребятам. Вот тогда-то и погиб его брат, кобыла ударила так сильно, что он сдох, не встав больше. И ему тогда тоже досталось, не чаял, что поживет еще. Долго сводили судороги и трясла падучая дрожь.

С того дня он выбирал жертвы, которые можно было взять без особого риска, хитростью, ловкостью и превосходящей силой, взять без больших затрат, без жестокой схватки, без пьянящего чувства победы. Но запах табуна был настолько ошеломляющим, что медведь не мог устоять, страсть и азарт охотника взяли верх. Он стал высматривать жертву ближе к лесу, чтобы в случае неудачи можно было сразу же отступить в надежное прикрытие.

Он не собирался гнать табун, намерен был выхватить одну лошадку, помоложе и поглупее, чтоб обойтись без больших забот, не ввязываясь в серьезную драку. Но, как всегда, ночной ветер, столь переменчивый на этих полянах, подвел его — лошади, почувствовав запах зверя, торопливо двинулись от леса к тропе, настороженно подталкивая друг друга и стремглав выскакивая на тракт.

Медведь промешкал, лошади слишком быстро ушли с полян… И он без большой охоты решил пуститься в погоню, но не по тракту, следом за табуном, а, наоборот, лесом и отрезать прямой путь к деревне, повернув лошадей на лесную узкую дорогу. Однако не успел он выйти на перекресток, как жеребец, пугливый и быстроногий, почему-то сам свернул с тракта на эту трудную, вертлявую дорогу. Табун пошел за ним. Лошади неслись сломя голову, бились в неистовой сутолоке, лезли друг на друга, больно кусали в бока и холки.

Но в нем по-прежнему все боролось, все было в полном несогласии. «А может, не гнать, лучше повернуть назад?! И ушел табун далеко. Надо бежать до полного изнеможения. Если все-таки остановиться?! И деревня близко, намнут бока, и добыча уплывет. А если еще каленая пуля? Рано умирать, рано, без азарта можно прожить. Отказаться? Опять горькие, жесткие корни, от которых ноют по ночам клыки, и соленые муравьи, от которых сводит в животе и до сих пор противная отрыжка в глотке. А там наступят холода. Выпадет снег. И снова придется ждать лета, когда силы вернутся для нового буйства. Но вернутся ли?! Старею уж. Боюсь всего…»

Ему казалось, что живет он все-таки давно. И с каждым летом сил все меньше и меньше, вянут мышцы, да и страсть не бывает прежней. Когда-то он одним ударом головы мог на всем скаку повалить любую лошадь. Еще год назад ему не страшен был и человек. Сколько раз, став во весь рост, он поднимался навстречу самому отчаянному смельчаку. «Теперь удаль не та, и сила сохнет в жилах… А может, еще рывок — и будет добыча?!» Несмотря на сомнения, он не терял скорый шаг, не останавливался, потный запах лошадей пьянил его, тянул вперед, будто волшебная сила вошла в него. Он несся вслед за табуном, ощутимо сокращая разрыв. И уже грезился ему приторно сладкий запах горячей молодой крови, который холодил и будоражил все внутри. В долгих зимних снах этот запах заставлял его поминутно ворочаться и неистово сосать лапу, дурным, удушливым запахом застывшего пота сбивая голод.

Дорога пошла крутыми зигзагами. Он летел напрямик сквозь сосновую чащу, срезая языки и забыв обо всех предосторожностях. Он увлекся погоней. Но время было потеряно. Передние лошади во главе с жеребцом вышли к ручью и, свалив грудью изгородь, через поля кинулись во весь дух к конюшне.

Жеребец радостно заржал, выскочив из лесу на поля. Визгливое, отчаянное ржание его рваными раскатами понеслось впереди табуна, подхваченное ветром. От крика этого медведю вдруг стало душно. Перехватило дыхание, резко кольнуло в груди, и боль неприятно передалась по всей спине, вздыбив шерсть на загривке. Он чувствовал, что силы его на исходе. Тяжелее стал дышать, сердце теряло ритм, но с отчаянием он сделал последний молниеносный рывок.

Сильно оттолкнувшись на пригорке перед ручьем, медведь легко понесся в воздухе и уж на той стороне ручья передними лапами успел-таки хищно вцепиться в круп лошади. Она стремительно пошла по кругу, завертелась, потом, на всем скаку припав на колени, попыталась сбросить его. Однако теперь медведь готов был выдержать любую схватку, даже смертельную — но не уступить!.. Скоро он почувствовал, что лошадь ему попалась молодая. Хотя сил у нее много, но хитрить не умеет, тратит их попусту, того и гляди иссякнет… Он начал действовать смелее. Перекинулся передними лапами на спину и навалился всей своей тяжестью, пытаясь переломить ей хребет.

Она тревожно заржала, призывая на помощь. Медведь с опаской оглянулся, мгновенно вспомнив тяжелую схватку с кобылами. Однако сегодня он не сомневался, табун не станет отбивать оставленную лошадь. Жеребят здесь не было, а в осеннем табуне уж каждый сам за себя, редко сыщется смельчак, способный повернуть всех лошадей против зверя. А жеребец? Медведь посмотрел вслед табуну. Жеребец заботится о себе, летит, ног под собою не чуя. А вот он, пожалуй, мог бы и постоять за всех. Сила у него есть, но больно труслив, он ведь с испугу повернул на лесную дорогу, по тракту взять их было бы трудно. Но теперь никто не вырвет добычи, никто не изменит ее роковой судьбы…

Почувствовав, что настал долгожданный момент, он свалил ослабевшую лошадь, придавил ее к земле и твердым, гладким языком ощупал горло, выбирая место повернее. Она тяжело захрипела, и последний надломленный крик, как прощальный плач, взлетел над лесом… Молодая живая кровь упруго вырвалась из-под клыков и обожгла ему ноздри.

Он вздрогнул от неожиданности, но тут же торопливо припал вновь, ощутив пряный вкус горячей крови. И глотал ее жадно, захлебываясь. Оторвался лишь на секунду. И на весь лес раздался истошный, дикий, устрашающий вопль, будто каленым шомполом прожигали ему ноздри. Это был зов радости, победы и ненасытной жажды крови.

Медведь быстро пьянел, на какое-то мгновение даже почувствовал, что совсем захмелел, и устало откинулся навзничь. Кровь ручьем хлынула по траве, расползаясь липкой, густой лужей, в которой он барахтался, сопел, разгоняя пузыри. Но отдохнув, он вновь приник к ране, вновь жадно и ненасытно пил, пока не замер в полном изнеможении возле умирающей лошади. Так и пролежал бесчувственный, пока утренняя заря совсем не занялась.

Очнувшись, он капризно потянулся и обнаружил, что шерсть на спине и на боку клейким слоем прилипла к траве. Брезгливо повел носом и лениво встал. Отряхнулся. Ковыляя в полудреме, с закрытыми глазами пошел к ручью. Обнюхал воду, выбирая место почище, на быстрой протоке. И пил неторопливо короткими глотками, словно из большой чаши выбирал по янтарной капле, удовлетворенно мотая головой. Вода пошла хорошо, пронизывая холодными коликами все внутри. Тогда он забрел поглубже, повалился спиной на упругое песчаное дно и стал весело плескаться, когтями срывая клейкую, застывшую корку крови.

Дно приятно пружинило под его тяжестью и отдавало теплом. Он с удовольствием ощутил былую силу и легкость во всем теле. Сердце вновь учащенно забилось. Он невольно пришел в неописуемый восторг… И охотно, с нежностью посмотрел в сторону жертвы…

Темень ночи стала потихоньку рассеиваться, от полей, несмотря на плотный туман, поднимался тлеющий свет. В деревне беззлобным лаем залились собаки. Потянуло утренним домовым дымком.

Он уверенно встал, бодро отряхнулся. Попил воды на глубине. Но к добыче возвращаться не стал. Только еще раз долго и внимательно посмотрел в ее сторону и вдруг пожалел загубленную лошадь, но лишь на какое-то мгновение… Чувству сострадания он не позволил взять верх над собой.

Вышел из ручья. Постоял секунду-две и свернул в лес. Ну и пора, не оглядываясь! Если до вечера не уберут, можно будет вернуться…

Скрылся он невдалеке, на ближайшем болоте, куда поздней осенью люди вряд ли могли зайти. Облюбовал себе местечко на сухой, чуть заметной опушке, под корявой мелколистной березкой, продуваемой со всех сторон холодящим октябрьским ветром, и уснул на мшистой лужайке, как в теплой постели.

Спалось ему сладко и благостно, и сновидения шли совсем беззаботные. Впервые за много лет он не ощущал во сне голода и его не мучили кошмары. Снилось ему что-то безоблачно-розовое, как заря перед восходом солнца. И ничего, кроме этого яркого и свободного света, он не запомнил из долгого сна.

Только уж перед тем как проснуться, почувствовал легкое покалывание в сердце. Поворочался с боку на бок — не проходит. Встал. Осмотрелся, но ничего не заметил, что могло бы предвещать беду. Потоптался вокруг березы, и боль улеглась… Он вспомнил, что за ручьем его ждет свежее мясо, и совсем повеселел, сладко потянулся, аж суставы хрустнули от накопившейся силы. Он тихонько заскулил, издавая звук тонкий и радостный. Скоро сердце его совсем успокоилось, и он вновь уснул, теперь уж до глубокой ночи.

Наступало раннее осеннее утро, холодное, промозглое. Чувство безысходной тоски, обреченности захлестнуло целиком. Тускло стало на душе, тускло и одиноко. На меня навалилась усталость. Дорога плыла в светло-малиновых бликах. Я совсем истомился. Затекли руки, ноги, сквозняк перекатывался леденящим комом по спине. Одежда намокла от росы, отяжелела, и сырость пронизывала до костей. Бороться со сном становилось все труднее, последние два-три часа уж не помню, как скоротал, настолько они были мучительными.

Медведь в эту ночь не пришел. Может, почуял опасность, а может, не вышел на дорогу и тоже сидел в засаде…

Мы разошлись, договорившись снова собраться к вечеру…

Добрый час мы с Селивёрстом Павловичем отогревались у раскаленной печки, торопливо прихлебывая горячий чай, чтобы кипятком растопить глубоко осевшую стужу.

— Неужели прохвост провел нас? Неужели высмотрел и задурачил нам голову?! — сокрушался Селивёрст Павлович.

— Да не может быть, скорее, не приходил, выжидает, должно быть, опытный…

— Возможно, возможно и опытный.

— Но откуда у него столько ума, что он обхитрить нас может? — спросил я у Селивёрста Павловича.

— Да ведь обхитрить можно не только при уме, а и при чутье тоже. У медведя-то чутье повыше ума.

— Разве так может быть?

— А почему нет! Помнишь щуку, ну ту, старую, у мельницы… Я наблюдаю за ней много лет и первое время все выловить ее хотел. Но в сеть взять не мог, на крючок она не шла, одно выходило — застрелить! А сколько с ружьем ни караулил, она не появлялась. Приду без ружья — как есть на охоте, хариусов берет. Кинусь опять за ружьем — ее как не бывало… А ведь ума у нее никакого. Но — чутье! Еще какое, хищницы жадной, беспощадной. У медведя тоже чутье, и очень тонкое, чувствительное, даже нежное.

— Как нежное? — удивился я.

— А так, на ласку он идет, чувства человеческие самые искусные замечает, человечий образ любит, интерес к нему проявляет, да-да, не смотри на меня так. У него душа тоньше, чем у щуки.

— Душа у щуки? Да как же это?

— А то нет! Именно душа. У всего живого, Юрья, есть душа. Если ты считаешь, что у медведя она есть, а у щуки — этой старой и безобразной хищницы — ее нет, то глубоко ошибаешься. У всего живого есть душа. Только у щуки она хищная, корыстная, злая, а у медведя она разная, бывает и добрая, бывает и злая, у него, как и у человека, многое зависит, какой у него характер и в каком настроении пребывает.

— Значит, от души зависит, что он делает, добро или зло?

— От души, а то как же, от души, как и у человека. Помнишь, какое шатун с тобой игрище устроил? Душа у него пела. Хорошо тебе было с ним?!

— Хорошо, — невольно улыбнулся я, вспомнив, как мы ели малину и как катался я у него на спине по полю.

— А у меня однажды был случай и твоего похлеще, лекрень его возьми. Поздней осенью охотился на уток. Да-а-а, ушел вверх по Нобе выше наших пожней, знаешь эти места, мы ходили ведь туда с тобой. И, как на грех, к вечеру попал в густую еловую чащу. Темень, как ночью. Иду, иду, и конца нет черной глухомани. Отвернул в сторонку, вроде бы поредело чуть-чуть, потом и совсем светло стало — в березняк попал. Ну, может, шагов десять ступил — надо же! — лоб в лоб с медведем уперся.

Я так и опешил.

А он стоит преспокойно, разглядывает меня, вот лешак! И даже будто размышляет: «Что это за диво явилось?..» Трухнул я малость от неожиданности, но виду не подаю. Жду. Вижу настроение у него вполне миролюбивое, смотрит на меня без злобы. Однако какие у него намерения, откуда узнаешь? Сурьезные, аль одно баловство? Ружье у меня заряжено мелкой дробью. Для медведя — это что за угроза? Укус комара! Раздразнишь его, и только. Думаю: «Ну что, деться некуда. Авось пронесет, посмотрит на меня, да и пойдет своей дорогой, без драки…» Я-то с него глаз не спускаю ни на миг, прямо в зрачки ему так и гляжу. Он посмотрел-посмотрел и равнодушно так отвернулся. Тут-то я и сделал промашку, переступил с ноги на ногу, тоже вроде бы собираясь уйти. Нервы, видно, сдали.

— А что, нельзя было?

— С ним? Ни-ни. Жди как вкопанный и гляди ему в глаза, пока он сам не уйдет подобру или не двинется на тебя. И надо же было так вот оступиться. Он разом вскинулся на задние лапы и пошел на меня. Большой да страшный.

— Э как!

— Вот так, лекрень его возьми… Я и пальнул вверх для острастки. А вдруг одумается… Но он ровно знает: пули не для него и всерьез-то защититься вроде бы нечем. Не кулаком же… Идет на меня, да и только, сто чертей ему в голову, полтораста под пяту, лешаку настырному. Да, тут я трухнул. Только смотрю: глаза-то у него озорно смеются, подмигивают и пасть в улыбке кривится. То ли в шутку смеется, то ли насмехается. «Ну, если уж ты наваливаешься на меня, черт эдакий, пальну в пасть из двух стволов… Может, тогда тебе горько станет». Но сам потихоньку пячусь. И не заметил, как спиной в березу уперся. Аж вздрогнул, вот оказия. И со страху-то пальнул ему по выставленным лапам.

Он завопил, да как метнется на меня. А я за березу — он так в нее и влип. И пошла у нас карусель, Юрья. Он за мной, а я вокруг берез мечусь. Вот и носимся по кругу как оглашенные. А голова-то кругом идет: «Чтобы такое придумать, как бы выскочить из медвежьих объятий…»

— А врукопашную нельзя было?

— Не решился я, Юрья, думаю, сломает он мне хребет. А раз он открыто на человека идет, то, значит, не в таких еще переделках бывал, драчун со стажем. Ну, а делать что-то надо, как-то исхитриться, облукавить. Бегаю, а сам на ходу бересту с берез сдираю. И смех, и грех, и жить хочется! Вот ведь как бывает, лекрень его возьми. Хорошо берестина загорелась с первой спички, вспыхнула, затрещала. Я по одной горящей берестине и стал разбрасывать по следу. Дни стояли сухие, трава и мох сразу же пламенем занялись. Когда огонь разошелся и пламя поднялось, как в большом костре, я сквозь огонь прыгнул внутрь круга. А медведь так и замер на той стороне.

— Почему?!

— Боится он огня. В костер никогда не полезет, но вижу, избавление мое все же не наступило. Он сел и сидит. Ждет. Я подбросил еще берестин в огонь, но пламя далеко не идет, наверх языками пляшет, а вширь не расходится. Вижу, долго я за этим костром не напрячусь. Еще сухих листьев, валежника кинул в огонь, чтоб дымовую завесу устроить, сам полез на березу, ту, что была покрупнее да покрепче. Пристроился, перезарядил оба дула и жду.

— А медведи же на деревья лазают…

— Но все же у меня позиция была теперь повыгоднее. Сверху — это не снизу. Всегда защититься можно. Как только костер прогорел, медведь сразу же к моей березе. Обхватил ее в обнимку лапами да и давай трясти. Вот, лешак, как ярился… А я бога молю, чтобы только береза выдержала. Но слышу, где-то в стволе трещит, надламывается. Ну что делать?! Изловчился, да сразу два дула и разрядил ему вдоль спины, так, чтобы побольнее дробью-то пощипало. Он бросился на землю, вопит, катается, шерсть мнет. И рычит, лапой загривок хватает, сердится да неистовствует. «Ну, даст он мне теперь трепку, лекрень его возьми». А потом гляжу, нет, угомонился, потоптался вокруг, но к березе больше не подходит. Выбрал место посуше и лег на бок, подложив лапу под косматую голову. Лежит, а одним-то глазом внимательно следит за мной. Вот, лешак окаянный! А ты спрашиваешь, есть ли у него ум?.. Так он остаток дня и пролежал. Я решил: ночью уйдет. Но слышу, он все топчется да топчется. Опять к березе подошел, опять давай ее трясти. Пришлось еще раз пугнуть его выстрелом. Тут и рассветать стало. Смотрю, а он все в той же позе лежит, голова на лапе и ухо торчком сверху стоит. Смирный такой. И опять, отвесив нижнюю губу, ехидно улыбается… «Ну какой же это зверь, если в минуту вражды лютой он лежит себе и улыбается? А может, это не вражда у нас, так, забава? Кто кого перетерпит. Подступиться-то ведь мы друг к другу боимся… Какая же тут вражда?» Но сутки вот так мы в глаза и проглядели. Возможно, очень уж ему хотелось надрать мне уши… И все-таки я его пересидел. На следующий день он ушел. А я подождал-подождал и слез с березы. Решил, будь что будет. А он, видно, пожалел меня, даже не показался. Хотя спиной чувствовал, он вроде бы следом идет и скрытно наблюдает за мной. Видишь, отходчивый оказался. На его месте волки спуску бы не дали, нет, не жди. Простояли хоть суток десять, пока измором бы тебя не взяли, пока не свалился бы ты к ним в пасть в полном изнеможении. Волки жизни никому не даруют, от рождения хищники лютые, кровожадные. Свое всегда возьмут. И щука такая же, как волки. А вот медведь отходчив душой. И вражды-то настоящей с медведем у нас быть не может, а так, страсть, азарт… Игра, одним словом…

— А если бы медведь напал на тебя? Ведь и так могло бы быть.

— Но опять же не из вражды, не по природе хищнической, а опасаясь, как бы я не опередил его выстрелом. Он ведь понимает, что я в руках держу.

— А вот мы целую ночь лежали на лабазах, его поджидая, что, тоже из азарта?!

— Нет, мы ждали хищника, ему природа его изменила, и стал он жадным до крови и ненасытным, лекрень его возьми. Не для того человек красоту создает, такую, как Верба, чтобы кто-то из прихоти своей губил ее, нет, не для того… А раз он порушил созданное умом и руками человека, мы его должны покарать. Медведь-то от рождения, Юрья, как мы с тобой, травоядный. Мед, малина, сладости, корни всякие — вот его наслаждение. И как все травоядные, он от рождения — милосердный, душой понятливый. Вот оно как. А хищником его делает жизнь несладкая, тогда в нем может и зверь возобладать…

— Что же, от несладкой жизни он и Вербу нашу порешил?

— И так могло быть.

— Тогда почему мы его убивать должны? Если он от плохой жизни?

— Чтоб неповадно было. Дай такому волю, он всю деревню завтра разорит.

— Ну уж и разорит?

— А что! Вот табуна, что мог бы с арабскими скакунами сравняться, у нас уже не будет. Можно ли так медведю поступать даже и при плохой жизни?! Красоту такую, как наша Верба, губить. Нет, это негоже, какие оправдания ни ищи.

— Тогда он враг наш?

— Эко куда взял. Само слово-то «враг» к природе, сынок, не применимо. Щука, скажем, кому она враг? Мне, тебе, хариусам?! Никому! Вот оно как, Юрья. Я тоже думал сначала, что она враг хариусам, и пристрелить ее хотел, чтоб защитить их. А оказывается, они в защите такой не нуждаются — я бы им, наоборот, вред нанес.

— Почему же это?

— Потому что в природе все по своим законам живет: растет ли, размножается ли, сопротивляется, защищается, умирает ли, — всему свой черед и своя от всех зависимость. Природа не знает вражды, потому как в ней высшее состояние — согласие всего. Одна жизнь от другой зависит нередко целиком. Кто знает, не будет в нашей запруде хариусов — и не будет щуки?

— Ну уж не будет? Сомневаюсь я что-то… Такая страшнота везде себе место найдет…

— Нет, в природе все взаимосвязано, живут хариусы, возле них щука… Согласие движет всем в природе, развивает, украшает, обновляет. А душа над всем властвует. Слово «враг» — это из нашей жизни, человеческой. В нем — слове этом — и жалость, и злость, и коварство, и хищность ума. Лишь люди, наделенные умом, могут стоять друг против друга до полного истребления или против животных — так что ни одного зверя или птицы на земле не останется. А в природе, у живого мира, такого не бывает. Вражьей изощренности ума природа не знает. В природе всеми поступками душа правит. Злая, жадная она у щуки — вот и имеет одно стремление все живое глотать. Так же и волки. А у медведя душа пошире, она и добро и зло вмещать может.

«И я так же думал, — отметил я про себя, слушая Селивёрста Павловича, — все сходится в узел добра и зла. Только почему душа всем правит?..»

— И у каждого — лошади, оленя, белки, собаки — душа своя, одинаковой промеж всех не бывает, — продолжал Селивёрст Павлович. — А душа, она всему приказчица, все делает неожиданным, разным, неровным. Ведь бывает, что звери плачут, как люди, потому как душа у них плачет. Не зря говорят, чужая душа — потемки.

— Так то говорят о человеке. А разве можно всем человеческим зверя наделять? Душа у медведя, у щуки? Не знаю. У Вербы была душа. Но мы и воспитали душу ее.

— Подрастешь, Юрья, узнаешь, пока прими на веру. А вот если речь зашла о человеке, то разве ты можешь сказать, что там, на душе, у него грузом лежит, а что — радостью? Да что говорить о чужой! А собственная-то разве всегда в твоей власти? Иногда умом-то понимаешь: «Вот так бы надо сделать, вроде бы так будет лучше, достойнее…» А не тут-то было. Вдруг делаешь все не так, как думал. И пересилить себя невмоготу, лекрень его возьми. Ну, будто кто-то ведет и ты как в клещах и освободиться не можешь. А это, оказывается, душа дело свое творит, вот и крутит да вертит тобой. Бывает и наоборот, душой тянешься к чему-то, греет тебя это, а ум, если он окажется сильнее, обязательно приглушит все позывы.

— Почему ум и душа в одном человеке могут жить розно?

— У одних людей они могут жить в полном согласии, и это люди понятные, хорошие, уравновешенные. А у других — ум и душа соперничают. Эти люди всегда разные, бывают и злые, и даже страшные в изощренности своей.

— Почему же?

— Ум и душа — они свой норов имеют. Ум бывает жестокий и сочувственный, завистливый и корыстолюбивый, светлый и дремучий, добрый и памятливый, малый и большой… Так же и душа все эти оттенки тоже может иметь, только ее проявления бывают еще тоньше, потому как она чувствам нашим — родник неизбывный. Сколько людей — столько умов, столько и душ… Схожести не бывает, хоть крупицей, но отличается один от другого. И хорошо, если душа и ум в лучшем как бы вровень друг с другом окажутся. А если вровень, но в худшем, лекрень его возьми. А если от души — лучшее, а от ума — худшее… Вот и поди разберись, все перемешано. Сколько людей — столько и сочетаний. Повторений не бывает даже у одной матки. Все дети — разные. И частенько так оказывается, что умом человек вроде бы светлый, а приглядишься, поживешь и видишь, что возле него не согреешься…

И чем настойчивее и яснее старался Селивёрст Павлович обнаружить передо мной всю сложность жизни человеческой и жизни природы, тем неотвязчивее меня преследовала одна и та же мысль, возникшая еще ночью на лабазе: «А что, если Вербу загубил медведь с рваным ухом, милосердный, которого я встретил весной?.. Лидин шатун?» А сейчас, под впечатлением разговора, я нечаянно произнес вслух закравшееся в душу сомнение:

— А медведя с рваным ухом мне было бы жалко, как и Вербу!

— И мне было бы жалко, — неожиданно ответил Селивёрст Павлович. — Но, если он виновник в гибели Вербы, мы должны его убить.

Сказал это Селивёрст Павлович настойчиво, но мягко, сочувственно, видно, и сам тоже мучился, и сомнения мои были ему столь же близки и столь же для него болезненны, как и для меня. Только договорить нам так и не удалось, усталый и совсем обессиленный, разогретый чаем и разговором, я уснул прямо за столом, на полуслове.

Однако снилось мне, будто мы снова на лабазе. Уже забрезжил рассвет, серый, дождливый. Селивёрст Павлович легонько толкнул меня и кивком головы показал на дорогу.

Внизу, метров за пятьдесят от нашей сосны, почти сливаясь с лесом, еле различимый в лунных отсветах, по обочинной тропе шел медведь. Словно что-то почувствовав, он стремительно отлетел за ель и затаился выжидательно, готовый к любой человеческой каверзе. Но выждав, снова, не торопясь, двинулся к нам, глубоко припадая по очереди на передние лапы. Он не крался, а шел ровно, спокойно, словно был уверен в своей безопасности. Только голова его была приспущена и настороженно ловила звуки. Он был под нами и сверху казался внушительно огромным… У меня даже кончики пальцев окоченели от нетерпения, так близко от нас он был теперь. И только тут я увидел, что пояс белой шерсти явственно обрамляет его шею… Меня будто молнией поразило: «Да это же шатун!» Я спешно потянул Селивёрста Павловича за рукав, чтоб он не стрелял.

Но воздух колыхнулся, больно ударил в уши и поплыл гулким эхом. За ручьем, у самой изгороди, лежал убитый медведь. Все спустились вниз. Я поглядел, а у него действительно было рваное ухо и глубокий кровавый шрам на нижней губе…

И так мне горько стало. Селивёрст Павлович утешал меня, приговаривая тихо и участливо: «Не плачь, это Ефим стрелял, он же не знал ничего про нашего шатуна. Не плачь. Что теперь сделаешь?.. Мертвый медведушка рваное ухо…»

Я проснулся заплаканный, и чувство вины не покидало меня весь вечер…

В сумерках мы опять залегли на лабазах. От шершавых досок шло мягкое тепло, постоянное и уютное, а сбоку меня грел Селивёрст Павлович. Медленно тянулись часы ожидания. Было уже далеко за полночь, в душе моей, где-то в тайниках ее, все настойчивее теплилась надежда, что медведь не придет…

И действительно, вторую ночь мы тоже прождали напрасно.

Дома, за чаями, я осторожно заикнулся Селивёрсту Павловичу, что, может, уж и не ждать больше медведя, снять засаду и похоронить Вербу.

Он мягко, понимающе улыбнулся, потрепал ласково по голове и сказал:

— Сердце твое отошло, подобрело. Поговорю с мужиками, авось и склоню их в твою пользу…

Но Афанасий Степанович и слушать не хотел, даже обиделся на Селивёрста Павловича:

— Что-то уж больно ты добрый, Селивёрст, едёна нать, — сердито выговаривал Афанасий Степанович. — С такой уступчивостью, чай его вдоль, не то что новый табун не заведем, но и старый растеряем… Сегодня, чай, медведь будет, чую я, чую, едёна нать, никуда не денется, не перехитрит, придет…

И он пошел вон из дома, хлопнув тяжело дверью, и разговаривать больше не стал.

Ефим Ильич, тот, конечно, спокойнее отнесся к предложению Селивёрста Павловича, но вовсю уверял, что нам стоит еще ночь подождать, а вдруг не выдержит косолапый…

Селивёрст Павлович развел руками, сказал, что мы с ним в одиночестве остались, надо согласиться с мужиками…

Я опять глядел на дорогу. Низко, над самыми верхушками сосен, почти на уровне лабаза, повисла луна, но свет был тусклый, не яркий, словно ее завесили шторкой.

На душе было довольно тоскливо: гибель Вербы, болезнь Тимохи, ночи ожидания на лабазах измотали, утомили и поубавили напористости, отчаянной нетерпеливости в охоте на медведя. «Пусть уж лучше все кончается скорее, чтобы тихо-мирно похоронить Вербу и навестить больного Тимоху…»

Я пришел в себя, когда выстрел уже прозвучал. Неужели прокараулил?!

Оглянулся, у Селивёрста Павловича из дула дымок идет, а впереди, перегородив ручей, лежит медведь. Вскинув ружье, Селивёрст Павлович заспешил вниз, я следом за ним. А когда спустился на землю, к медведю уже бежал и Афанасий Степанович, и спешил Ефим Ильич.

Но тут эдакая оказия приключилась. До медведя им оставалось, может, еще шагов десять. Он вдруг вскочил и стремительным, мощным рывком, как огромный бык, кинулся им под ноги. Они от неожиданности отпрянули, даже ружья на изготовку не успели взять. А медведь мимо них одним махом взлетел на опушку — и прямо на меня. Я оторопело смотрел на него, не двигаясь. И хотя прошла всего лишь какая-то доля секунды — для меня это была вечность. Я увидел рваное ухо, голыш на лбу и белый ошейник…

— Юрья, за сосну! — донесся истошный крик Селивёрста Павловича.

Но было поздно. Медведь боком резко оттолкнул меня, свалив с ног, и помчался напролом в лес, волоча подстреленную заднюю лапу.

В момент Селивёрст Павлович был рядом со мной и вслед удаляющемуся медведю выстрелил пару раз. Гнать медведя не стали, без собаки взять его даже и раненного было трудно, к тому же ночью. Да и возбуждены все были до крайности.

А когда более-менее успокоились, Афанасий Степанович спросил:

— Селивёрст Павлович, ты зачем, едёна нать, с лабаза сразу снялся?! — Но спросил как-то настороженно и недоверчиво. — Рано ведь ты, чай. То ли в медведя стрелять, то ли в тебя. Суетно вышло… И Юрью чуть не загубили с твоим легкомыслием…

— Так я же уложил медведя-то, Афанасий Степанович, уложил, лекрень его возьми. Рухнул, вижу, и лежит, ну, думаю, каюк медведушке. Если что, решил, добью в упор у ручья. А он, лешак, кадриль выкинул…

Однако говорил Селивёрст Павлович неуверенно, и в голосе его звучала какая-то надломленность.

— Уж больно ловко, — не унимался Афанасий Степанович, — медведь-то задурил нам голову, чай его вдоль… Не сговорился ли ты с ним, Селивёрст Павлович. Медведь до изгороди еще не дошел, а ты лупишь. И такой стрелок — вдруг в заднюю холку, вот, едёна нать, оказия…

— Да как же я с ним сговорюсь, — Селивёрст Павлович улыбнулся виновато, — не Лука же я Кычин, нечистой силой господь бог не наделил.

Мы с Ефимом Ильичом молчали, не вмешивались в разговор их. Но притворство медведя было неожиданным для всех. Потрясли находчивость и смелость его. Лихо он ушел из засады.

— Подождем до утра, — вполне миролюбиво предложил, Селивёрст Павлович, — авось этот хитрый лешак решит, что ждать мы его не будем, да и опять придет.

— Ну-ну, придет он, едёна нать, гляди, — по-прежнему сердился Афанасий Степанович. — Вот только если поблагодарить тебя, Селивёрст Павлович, за спасение, тогда, возможно, и придет.

— Хватит, Афанасий Степанович, — вмешался Ефим Ильич, — ты же все видел сам. Ну что говорить — промахнулся Селивёрст. А медведю только это и надо было. Благодарите судьбу, что Юрья жив остался. Это ведь диво какое-то: медведь пролетел мимо и не тронул его. А уж в какой ярости был…

Афанасий Степанович вроде бы согласился, хотя и ворчал еще что-то себе под нос. Но все-таки пошел на свой лабаз, и мы снова залегли.

«Значит, медведь-то все же Лидин, — думал я. — Вот незадача… Но тогда как же так? Он, оказывается, немилосердный. А возил меня на спине, ел со мной малину. И все же немилосердный. Как же все переплелось — и Верба, и Лида, и шатун».

…По настойчивой просьбе Афанасия Степановича они втроем провели на лабазах еще две ночи, я с ними уже не ходил.

Но медведь действительно так и не появился.

Верба стала отдавать падалью. Решили не ждать. И больше всех настаивал на этом Селивёрст Павлович.

На похороны собралось все Лышегорье. Так у нас ведется издавна: хорошая лошадь в последний час свой имеет честь не меньшую, чем человек… Люди, казалось бы, привыкшие за годы войны ко всяким самым горьким утратам, были потрясены гибелью Вербы, словно все село разом потеряло близкого человека.

Пришел и Тимоха. Все дни, пока мы караулили медведя, он метался в бреду. И только сегодня утром заговорил внятно, в сознании. Дома у него проговорились, что село хоронит Вербу, и удержать его уже было невозможно. Он пришел на могилу, хотя был еще совсем слаб.

Недалеко от конюшни в ближайшем перелеске положили Вербу в глубокую сухую могилу, обложенную на дне и по стенкам еловыми ветками. Горку насыпать не стали, разровняли песок и утрамбовали лопатами. Могилу выложили дерном, чтоб по весне тут образовалась мягкая зеленая лужайка. И столбик поставили. На дощечке, прибитой Афанасием Степановичем, под его диктовку крупными буквами с водянистыми химическими разводами я написал: «Верба, полутора лет от роду, загублена зверем — стихией природы». Про стихию я уж от себя прибавил. Мы долго еще оставались у могилы впятером — Афанасий Степанович, Ефим Ильич, Тимоха, Селивёрст Павлович и я. В сумерках вернулись домой.

Тимоха еще пролежал несколько дней в постели, однако здоровье его круто пошло на поправку, только по ночам иногда мучили кошмары, но уже не столь изматывающие. Он выглядел и лицом свежее, и бойчее зазвучал голос, как прежде живой, ехидный и жесткий. Когда я к нему приходил, с первых же слов он вспоминал Вербу. Тяжело нам всем было. Лишь Селивёрст Павлович все эти дни не проронил ни слова ни о шатуне, ни о Вербе. А сам я этого разговора с ним тоже не заводил.

Так прошло недели две, а может, и чуть больше. Выпал первый снег. Селивёрст Павлович собрался на мельницу, а я, как всегда, пошел его провожать до ручья Кобыляка. По дороге мы решили завернуть на могилу Вербы. За конюшней пересекли лесок и вышли на прогалину. Кругом чернела свежая земля. Столбик с дощечкой был откинут в сторону. Могила вырыта, на дне на еловых ветках лежала застывшая голова Вербы.

— Уволок-таки! Ты подумай, и тут взял верх. Выждал и уволок!

Селивёрст Павлович совсем беззлобно, лишь с тихой печалью, добавил:

— Эх! Верба, Верба! Горе ты наше, горе… Вот тебе и вербное счастье, вот тебе и вербное воскресенье, даже мертвой покоя не дают.

Я побежал в Лышегорье. Принес лопаты, мы вновь зарыли могилу, водрузили на место столбик с дощечкой. Постояли, обнажив головы, и двинулись к тракту.

— Вот тебе и шатун милосердный, покойников потрошит, лекрень его возьми. — Селивёрст Павлович горько ругнулся, он был совсем расстроен. — Да это я, старый дуралей, все еще сердцем живу, жалостью. Надо же ему было из лесу-то, лешаку, выскочить прямо подо мной. А как увидел рваное ухо да ошейник белый, ружье не наводится, и все. Ну, будто за меня кто-то метит не в затылок ему, а в заднюю лапу. Он ведь, пожалуй, не успокоится, так и будет всю зиму шалабродить… Верба ему аппетит разохотила, то и гляди теперь, залезет кому-нибудь в хлев. Ты, Юрья, скажи Ефиму, пусть покараулит.

Селивёрст Павлович вздыхал, и на сердце у него, видно, тяжело было.

— Неужели медведь лишь чутьем так ловко обхитрил нас? Ведь во всех его действиях больше было разумного…

— По его месту в природе и ум ему воздан, — ответил мне Селивёрст Павлович. — Все же он властитель леса, лекрень его возьми, — он чертыхнулся опять сердито на свою жалость. — А чтоб он делал без ума, как бы властвовал… Тогда любая, мало-мальски юркая живность могла бы его вокруг носа обвести. Так в природе, Юрья, не заведено. Видишь, у ручья как он в одно мгновение все оценил: люди бьют сверху и сзади. Хоть и промазали, лапу пробили, но их там не возьмешь. И бежать некуда, второй раз могут не промахнуться. Э-э как! Он разом и плюх в ручей. Далеко не всякий человек так быстро сообразит. Он затаился и ждет, когда охотники на землю спустятся и к нему подойдут, уж тогда можно хитростью обойти человека или в открытой схватке помериться: кто кого возьмет. К этому он тоже был готов. А получилось все складно, будто и впрямь мы с ним договорились, как его вызволить. Вот Афанасий Степанович и заподозрил, тут что-то нечисто. Нехорошо, Юрья, получилось… Разошлась у нас душа с умом…

— Медведь скоро на целую зиму залезет в берлогу и уж ни на кого не нападет. А там придет весна, с ней — новая жизнь. Все забудут о медведе, а он, наученный горячей пулей, подальше будет держаться от людей и лошадей, разве не так?

— Оно, может, и так. Но рассудил ты, Юрья, лишь умом. А душа имеет жизнь свою, другую. И все мы — ты, я, Тимоха, Афанасий Степанович — еще долго не забудем Вербу именно в душе. А может, и до конца дней наших не забудем, и виновника смерти ее — тоже… Душа человеческая памятливей, мягче, податливей, просторней, привязчивей, наконец, гибче ума. — Он говорил медленно, словно хотел, чтобы слова его дошли и открыли тайный смысл истины, глубоко скрытой от меня. — И сила душевная бывает величественнее, могущественнее, чище, яснее и благороднее силы ума, И только в доброй душе живет нежность. Редчайшее душевное свойство. Заметь, человека умного мы чаще всего лишь уважаем, а душевного — всегда любим! Любим, Юрья. Вот она, штука-то какая необъяснимая. Вот столь глубока разница между умом и душой. А все отчего, думаешь? Молчишь. А я думаю, душа — страдалица. Она и посочувствует, и пожалеет, и приласкает, и приголубит, в ней и нежность, и ласка, и любовь, и долгая память. Душа бывает безмерно глубока, как океан, в страданиях наших и, как воля океана, всегда неожиданна. А ум любит властвовать, подчинять. Он сдерживает душу, как говорили великие греки — помнишь, мы читали с тобой в речах Сократа — ум, властвуя, лишает душу божественного стремления, легкого, податливого, возвышающего человека, как особь на земле редчайшую. И все же лишь добродетель душевная греет наш ум.

— Но ведь мы ценим людей за ум. Как бы мы жили, отдав себя целиком только душе?

— Этим, Юрья, и велика природа человека, что в нем не угасает единоборство души и ума. То и другое, в разной степени, не дается человеку изначально. Хотя от рождения сущность нашу составляет все-таки душа. Она живет, трепещет еще в утробе матери. А ум когда еще проснется у ребенка. Но с годами то и другое вырастет. Однако если душой человек может вырасти и среди своих близких, в семье, то умом — только в семье, особенно семье людей простых — не вырастешь. Знайка бежит, незнайка лежит, для ума дорог почин и поиск. Уму простор нужен, людская помощь нужна, общее участие. Мало у простого человека собственных сил, чтобы он без помощи сам мог возвыситься умом. Простые люди, Юрья, такие, как мы с тобой, должны расти на миру, под сочувственным оглядом всех, под благотворным солнцем ума лучших людей… Хорошо, что у тебя еще все впереди. А у нас с Егорушкой в твои-то годы лишь желание ненасытное было: поучиться бы, уму-разуму набраться, книжки умные почитать. Да не привелось за партой посидеть и двух лет. Самоуком все постигали. Не лучшая школа, прямо тебе скажу, далеко не лучшая. Потому самоук — не выход. Нет. Нужны были условия, чтобы все дети в школах повседневно, без всякого исключения, уму-разуму учились, преодолевая темноту и дикость. Дело это кропотливое, тяжелейшее и дорогостоящее. Да особенно если оно начинается в бедности кромешной, как было в России нашей матушке. А чтоб все же начать эту величайшую работу — надо было государство такое создать, чтоб оно силой закона и власти своей заботилось, чтобы все люди имели возможность расти умом и душой, чтоб ум целого народа был творцом, созидателем в технике, науке, культуре, чтоб он создавал богатства, которые равно определялись всем, и чтоб душа каждого в согласии с умом росла и возвышала человека. О таком-то порядке вещей мечтали до нас самые светлые умы в течение многих веков, но только нам суждено было начать эту новую жизнь. Дух мятежный веками скапливался в народе нашем, повергая то в печаль, то в тоску, то в безысходность горемычную. И сколько, казалось бы, должно было утечь беспутно потерянного времени, прежде чем дух этот возымел силу великую и явился как дар… А явившись, столь дерзко останется с людьми навеки, если они, конечно, сумеют постоять за просветление умов своих. Так было с нами… Мы мотались по всем фронтам гражданской войны, дрались как бешеные, удержу не зная в жестокости. Все-таки русскому русского убивать — эдакая чернота среди белого дня. На роду нам не написано ходить стадами друг против друга. А тут вот случилось. Идешь врукопашную и все разглядишь — косматую бороду, русые волосы, нос уточкой и глаза тихие, без злобы… А схватимся — и жалости никакой.

— Это почему же? Ведь все-таки свои — русские. Что же за бешенство такое бывает с человеком, когда ни ума, ни сердца нет?

— Бешенство, говоришь? Нет, Юрья, то, можно сказать, свет в глазах у нас был. Ведь на такое братоубийство, против единокровных-то, можно идти только ради дела великого, святого! Что выше стоит всякой родовой, национальной принадлежности.

И это святое — была для нас новая жизнь, жизнь не только наша собственная, и внуков, правнуков, праправнуков… Новая — при которой государство первейшей своей заботой считает рост и процветание ума и души, духовных начал всех простых людей из поколения в поколение. И порядок такой отныне извечен! Это возвышало нас над собственной же жестокостью. Не одним днем и годом мы жили, а будущими счастливыми столетиями освобожденного ума миллионов людей — ради этого можно было пострадать, незазорно было умереть! Не кусок на каждый голодный рот прельщал нас. Делить все поровну сложно и при бедности, и при богатстве — всего на всех не хватит. Как ни примеряйся, как хитро и умно ни дели… Этот день не близкий… И придет еще не скоро, мы знали это и не спешили. Но мы чувствовали, что настал час — за нами могла открыться новая многовековая жизнь русского народа, и уступить было нельзя, живот надорви, умри, но — выстой! И выстояли. А домой вернулись — с коммуны начали, с куска хлеба, чтобы в каждом бедняцком доме он был. Много надо, чтобы простые люди через все потолки бедности и унижения к ясному солнцу пробились… Нелегко мы живем, разное с нами случается, жизнь-то, Юрья, делают люди. Даже вон у нас в деревне все враз не повернешь… Не такое простое дело творить добро для всех, чтобы у каждого кусок хлеба был и жилище над головой, а у детей — надежда на будущее — образование, на взлет ума и таланта. Охотников повернуть назад, к наживе, тогда хватало, и теперь их немало, с ними зорко надо глаз держать и ухо востро, они быстро гибельную нору подкопают. Слаба в этом природа человека, но не народа. А духом владеет народ, он-то и будет поднимать новые и новые поколения людей к осознанию величия справедливости, добра. Понимаешь ли ты меня, Юрья, может, и не понимаешь еще, но слова мои запомни…

— Почему тогда Старопова делом распоряжается?

— В том-то, сынок, и загвоздка. Над тем еще Ленин бился, чтобы власть была в руках людей справедливых, некорыстных, стойких перед слабостями людскими. Вот оно, в чем штука. И думал о том крепко, как оградить волю и власть народную от староповых. Все же они просачиваются, ловчат, юлят, хитрят. Но в главном, Юрья, мы от цели не отступаем: вон как пошел в рост ум людей, свободно взлетел, как птица, выпущенная из долгой неволи. И глянь, какие несметные открылись богатства, какие возможности, как далеко шагнули мы вперед и как еще шагнем, когда народ откроет и разовьет все свои таланты! Земляк наш, Михайло Ломоносов, верно славил умы из народа, знал им настоящую, великую цену.

— И каждый человек действительно может возвыситься умом и сердцем?

— Каждый-каждый, — сказал он как-то особенно взволнованно. — А когда это случится, эх, от высоты такой голова закружится. Какое чудо еще откроется перед людьми! Еще на твоем веку, Юрья! Какое чудо, какое вешнее половодье талантов. Если уж на моем веку душа человеческая стала ровнее, глаже, размереннее, возвышеннее в своих благородных порывах, достойнее, то в будущем жизнь ума и души будет еще сложнее, богаче, в чем-то, может, и противоречивее… Не все вышло, как мы хотели, как мечтали, но велик ли срок — не прошла еще и одна человеческая жизнь, мы хотим уже пожинать урожай, а он, как вековой лес, растет поколений пять-шесть человеческих. Одно только несправедливо: великие идеи не всегда при утверждении своем имеют таких самоотверженных, настойчивых, несгибаемо преданных последователей, как при возникновении…

Я слушал его, но никак не мог понять и почувствовать, когда же наступает тот момент, что ум и душа объединяются в удвоенную силу, сообщая жизни человека согласие и душевный покой…

— Это мера каждого человека. Сам он должен почувствовать, что в нем совершается, — ответил Селивёрст Павлович, выслушав меня. — Ведь человек будет образованный, воспитанный, способный сам в себе все наблюдать и контролировать. Видишь ли, ум берет верх над душой — опасность такая может быть, — когда только об уме проявляют большую заботу. Ум иссушает душу, и душа вянет, человек чахнет, как дерево без солнца и влаги. Оттого и заботиться надо, чтоб ум и душа мужали ровно, жили в согласии, возвышая человека в его лучших достоинствах умственных и душевных. Душа — глубока, а ум — прозорлив. Это и есть благомыслящий человек…

Он замолчал, думая о чем-то своем, вызванном, возможно, нашим разговором… В этот момент кто-то громко окликнул Селивёрста Павловича, мы обернулись. Поспешая, нас догонял Михаил Игнатьевич Михеев.

— Чего ты так запыхался? — улыбнулся Селивёрст Павлович, приветственно протягивая руку Михаилу Игнатьевичу.

— Ну вы и ходоки! Видел, как мелькнули на горке, и вот уже минут двадцать жму…

— А мы вроде бы и не торопимся, так тихонько, за разговором…

— Не на мельницу ли отправились?

— На мельницу, а Юрья меня провожает. Э-э, да уж Большие поляны, — спохватился Селивёрст Павлович. — Ты, пожалуй, Юрья, поворачивай назад, далеконько ушли.

— Брось, Селивёрст, тревожиться попусту. Чего тут пареньку пробежаться. Миг один. Пусть пройдет с нами до Койнасского ручья, а оттуда и повернет.

— До ручья далеко, вот если до следующего пригорка, — неохотно уступил Селивёрст Павлович.

И рядышком, заняв дорогу от колеи до колеи, мы двинулись дальше.

— Как Тимоха? Отошел после встречи с медведем? — спросил озабоченно Михаил Игнатьевич.

— Полегче стало, лекрень возьми этого шатуна, — ругнулся Селивёрст Павлович, — чуть ведь не загубил нашего Тимоху. Мог быть смертельный исход от сильных переживаний. Такая у него болезнь проклятущая.

— А я ведь этого медведя знаю, — лукаво улыбнулся Михаил Игнатьевич, — случалось и целоваться с ним, почти нос к носу выходили. Он с белым ошейником и рваным ухом. Шатун. Всю зиму шалабродит. Не раз ко мне в землянку лез, да я его быстро отвадил.

— А чего ты, Миша, избушку не построишь? — вдруг спросил Селивёрст Павлович, будто и не слышал о медведе. — Уж сколько зим охотишься на Нобе?

— Да немало, как вернулся из «бегов»…

— Не сердись на Тимоху, он ведь про бега-то сгоряча.

— Что ты меня утешаешь? Один ли Тимоха так думает… — И неожиданно обратился ко мне: — Юрья, ты, браток, крепись духом. Жалко Вербу, всем жалко. Будто сад яблоневый, расцветающий на глазах, загубили. И табуна «мезенок» не будет. Понимаю тебя, ой, как понимаю… Но ты крепись. А шатуна я при встрече чикну… Набаловался он.

— А почему вы думаете, что это он? — робко возразил я.

— Афанасий Степанович мне описал его, но я ему не признался, что это твой дружок, с которым ты по весне встретился. Уж кто-кто, а Селивёрст промахнуться не мог, пожалели вы бедолагу… Да зря. Он теперь не успокоится. Попил молодой кровушки, сил набрался, войдет во вкус. Помяните меня, скоро о его делах услышите. Он ведь и в дом, и в скотный двор залезет.

— Прав, Миша, прав. Промашка вышла, пожалели, надо его чикнуть. До беды недалеко…

— Если встретится, я чикну, не пожалею дурака… — И почему-то с грустью в голосе прибавил: — Вот так, Юрья, всегда добро и зло в обнимку ходят…

— Почему? — удивился я.

— Это разговор долгий, да и не дорожный. Поговорим как-нибудь, при случае, не торопясь. Только скажу тебе, и добро, и зло внутри нас, а мы его почему-то всегда ищем вовне.

— Миша, ты определеннее, что значит «внутри нас»? Один несет добро, а другой — зло? В обнимку, в одной душе человеческой — это редко бывает.

— Не меряй людей по нам, северянам, — возразил Михаил Игнатьевич. — У нас другая стать и порода человеческая, в других условиях мы проживаем. Здесь земная природа выправляет злыдней человеческих. Так, брат, не везде ведется, и, как добро и зло в одном человеке в обнимку ходят, я насмотрелся, хватил лиха на дальней стороне.

— Так живи дома, — рассмеялся Селивёрст Павлович.

— Теперь уж куда двинусь. Силы поубавилось, чтоб Землю шагами обмеривать. А глянуть, хоть одним глазком, было бы интересно, но только лет через тридцать, когда окопы совсем травой зарастут и новые люди, что в эти годы, после Победы, народились, вырастут и в жизнь войдут.

— Далеко заглядываешь, такого на Руси еще не бывало. Все кто-нибудь да лезет к нам…

— Да я и не чаю, что доживу до тех времен, — Михаил Игнатьевич приостановился и повернулся к Селивёрсту Павловичу, — душа стала болеть, грызет что-то изнутри и все…

— Может, устал от деревни, посидишь на Нобе, походишь по лесам и отойдешь…

— Нет, Селивёрст, это не усталость, предчувствие чего-то грозного, рокового.

— Ты не запугивай себя, по осени мне тоже всегда смерть грезится. — Селивёрст Павлович сочувственно толкнул его в бок. — Юрья, давай-ка поворачивай, паренек, а то я беспокоиться буду.

Он поцеловал меня, пощекотал застывшей колючей бородой мой нос, как это всегда у него получалось, мягко и нежно, и легонько подтолкнул к Михаилу Игнатьевичу. Тот протянул руку:

— Не жалей шатуна, Юрья. В нем добро и зло точно в обнимку, я чикну его, чикну, не сумлевайся…

Я промолчал, мне не нравились его слова и его настойчивость в желании расплатиться с медведем. Не выпуская руки, он внимательно посмотрел на меня, и я поразился, вдруг увидев в его глазах расширяющуюся гнетущую тень, будто тщательно скрываемая боль дошла до белков и накрыла их чернотой…

— Только трактом иди до самой деревни, Юрья. Лесной дорогой не ходи, — наставлял Селивёрст Павлович.

Я отбежал от них и обернулся. Они, видно, стояли в ожидании, и враз оба взмахнули руками. Я ответил им и полетел вприпрыжку к деревне, но за первым же поворотом перешел на шаг, мне хотелось подольше побыть одному, подумать обо всем случившемся за последние недели, постоять возле старых сосен, где мы несколько ночей поджидали медведя, заглянуть в перелесок на могилу Вербы. И хотя я пообещал Селивёрсту Павловичу идти трактом, на перекрестке, не раздумывая, свернул на лесную неезженную дорогу. Ветер пуржил, ходил вьюнами между деревьев, пронзительно завывал, но во всем чувствовалось легкое настроение первоснежья. Оно передалось и мне. С душевной приподнятостью я ощутил морозный воздух, бодрящий и успокаивающий.

А может, где-нибудь тут, думал я, совсем рядом на бору под старой елью лес спрятал шатуна. Забравшись в теплую берлогу, разгоряченный от жары, он спит, ворочаясь томительно и сладко. И, возможно, ему грезится гон, осеннее буйство, удачная охота… Вновь всем телом он чувствует мощный прилив сил. И легкая радость окутывает его. Вновь видит ярко-красную зарю, как в день отчаянного гона…

Мыслью я невольно возвращался к весне, опять испытывая удивительное чувство от встречи с шатуном, от игры с ним и шалостей его. И где-то в глубине души был убежден, что Селивёрст Павлович наверняка знает, как Лида привязана к шатуну и смерть его была бы для нее наверняка мучительной. А может, для нее столь же мучительна смерть Вербы? И Лида сочувствует нам всем, только мы об этом не знаем. Может, ей тоже хочется покарать шатуна…

Дорога неожиданно вывела к неубранным лабазам, к ручью, уже покрытому льдом, к белой березовой изгороди. Снег повсюду накрыл землю и унес последние следы трагической гибели Вербы… Я с печалью стоял на пригорке под старыми соснами и смотрел в безжизненную заснеженную даль. И опять думал о Вербе, о Лиде, о Селивёрсте Павловиче, и неожиданно почудилось мне, будто совсем рядом земля наполнилась гулом и разнеслось над пустым лесом веселое, звонкое, до боли знакомое ржание. И вот уже божественные, бессмертные кони Зевса, широко выбрасывая сильные длинные ноги, летят навстречу, оставляя за собой снежное облако. А впереди всех, горделиво вскинув лохматую гриву, несется Верба.

Не добежав до ручья, перед березовой изгородью, они вдруг оттолкнулись, стремительно взмыли ввысь и, распластавшись в небе, как могучие, ширококрылые птицы, легко парят над дорогой, лесом, поляной, зовут меня с собой. И никто не властен их погубить.

Почувствовав что-то неладное в настроении Михаила Игнатьевича, Селивёрст Павлович уговорил его пойти с ним на мельницу, а уж, мол, потом дня через два-три он, напрямик, через кряж доберется и до своего охотничьего угодья. Михаил Игнатьевич отговаривался, но в конце концов согласился, и теперь, вспоминая свое житье-бытье на мельнице, не жалел, что завернул к Селивёрсту Павловичу. Из всех их долгих бесконечных разговоров больше всего его поразили рассуждения Селивёрста Павловича об Аввакуме. Сам он так никогда не думал, ему представлялось, что это был просто упрямый поп. А тут вдруг такие дальние горизонты в заботе об Отечестве… И эти неожиданные записки Шенберева, которого он хорошо помнил и даже говорил с ним несколько раз о стихах, о Пушкине. Но ему и в голову не приходило, что ссыльного может интересовать судьба Аввакума…

Уже два месяца он жил в своей охотничьей землянке. И первое время все порывался сходить к Селивёрсту Павловичу и продолжить разговор об Аввакуме. Протопоп его преследовал в мыслях и днем и ночью, снился ему, даже однажды вместе с ним во сне горел на костре. Михаил Игнатьевич проснулся от собственного дикого вопля. Чтобы освободиться от утомительных наваждений, он решил сходить в Лышегорье, а возвращаясь, заглянуть к Селивёрсту Павловичу. Но возвращался он нагруженный хлебом и охотничьим провиантом, при такой поклаже давать крюк в двадцать километров — тяжело. И он отложил встречу с Селивёрстом Павловичем до следующего раза.

А в мыслях все вел спор. Он никак не мог согласиться со старцем из Цильмы, что мученические страдания Аввакума и его смерть на костре во имя истинной веры ставят протопопа выше Христа. Михаил Игнатьевич не считал себя религиозным, набожным человеком. Северяне такой неистовостью вообще не отличались. Многие, скорее, скрыто были против церкви. В жизни их много места занимала природа. И бог больше являлся не в образе Христа, а в образе природы. И как сама природа, его действия были неожиданны, непредсказуемы и удивительны. Этим Михаил Игнатьевич не отличался от других, но ценил Библию, как собрание человеческой мудрости. И не разделял язвительных колкостей и скептических замечаний Селивёрста Павловича о библейских изречениях и легендах.

В этом внутреннем споре с Селивёрстом Павловичем, старцем из Цильмы и Шенберевым шли дни, и на какое-то время отступило беспокойство, неуемная тоска, которые мучали его. Он вновь, как много лет назад, почувствовал, что у него во всем пропал интерес к жизни. Тогда, в двадцатых годах, ему помог Егор Кузьмич. Он почему-то уловил скользящее падение его души, его жуткое состояние, понял, что его снедает тупая, безысходная тоска, и подсказал выход: пуститься в бега, пойти по Земле пешком. Поначалу он опешил, услышав совет Егора Кузьмича, но со временем, не находя успокоения, принял его и пошел по России. И к нему, действительно, вернулось душевное равновесие.

Работая с Мичуриным, он вновь увлекся жизнью, почувствовал азарт и цель… Тогда и пришло желание вернуться домой… Если бы не война, возможно, думал он, ему бы удалось вырастить яблоки и в Лышегорье. Но силы и запал с годами ушли, все оставалось лишь в намереньях. Иногда ему казалось, что мысль человеческая — дело совершенно несбыточное. Задумано хорошо, высоко, красиво, а глядь, и что-то точит, точит изнутри… Ведь какая замечательная мысль: люди созданы любить друг друга. Ан нет, до любви бывает дальше, чем до Луны. Он тоскливо улыбнулся, понимая, как он небережлив, как скор на затею… Та же коммуна. Ведь как он загорелся, как сердился, споря с неверами, а остыл раньше других… Или жену свою в молодости как любил, как нежил, на руках носил, а сбежал и от нее, и от ребят.

Уж столько лет прошло после возвращения, и опять зимами живет на Нобе, только чтобы ее не видеть, до того она стала ему ненавистна. И почему это с ним происходит, он и сам себе объяснить не мог. Что за болезнь в нем такая сидела, что за неприязнь ко всему, он никак не мог разобраться.

Однажды только Марфа-пыка ему правду сказала, будто огнем сердце прожгла: «По ошибке ты, Миша, на свет белый попал, вот и маешься, сам себе утешение или смерть ищешь, никак не разберусь». Он тогда, скрывая признание, грубостью ответил: «У тебя, Марфа, на все черный глаз…» А она опять же спокойно: «Ты, Миша, все ж немножко п-по-побаивайся смерти, остерегайся п-п-подолгу один жить, она с тобой п-пэ-п-плохую игру ведет…» — «Кто она?» — «Да известное дело, лешак ты эдакий, смерть-матушка…»

Сколько лет уж прошло, разговор этот был еще до войны, а он его забыть не мог, поражаясь, как Марфа сумела открыть его душевную маету. Но тогда еще тупая тоска и равнодушие к жизни не преследовали его постоянно. А теперь будто все вернулось обратно, как было в конце двадцатых годов, нигде он не находил покоя. И скрывать свое состоянье было уже тяжелее, годы не те, и он каждой осенью с большим нетерпением ждал, когда сможет уйти из деревни на зимнюю охоту…

Но оставшись один, облегчения не почувствовал, что-то внутри разъедало его, беспокоило, мысли о жизни надвигались отяжелевшей тучей. «Ради чего я жил? Что сделал? Может, права Марфа, что я по ошибке на свете оказался? А все, кто являются в этот земной мир, разве подобного чувства не испытывают? Но почему же тогда надо мучиться мне? — Но утешения он совсем не чувствовал. И еще настойчивее тиранил себя. — Не хочется быть травой, что умирает вместе с каждой осенью. Но ведь я и — трава. К чему лукавство… Устал от жизни?! Ближе к истине… Устал». Он чувствовал обострившуюся нервозность, нетерпимость. Дома все его раздражало. А с Тимохой в любой момент готов был на кулаках схватиться. Опять же этой осенью пару раз стрелял солью из ружья по ребятишкам, что ползали в колхозный огород за морковкой. «Много ли эти голодные воробьи унесут, — потом сокрушался он, — одну-две маркушки. А я по ним из ружья. Сущая собака стал, злая дворняга… Беда-беда мне, будто война ничему не научила. По голодным — из ружья!» И клял себя последними словами, но понять до конца, почему он это делал, не мог, и не мог объяснить причину своего внутреннего расстройства. «А ведь я с отцами этих, ребятишек коммуну начинал, кусок скромный равно на всех делил, их, молодых тогда, добру учил… Теперь они в поле сыром лежат, в земле дальней, считая, что дома Михаил Игнатьевич остался, он добрый и робяшей их не обидит. А я что творю?! Как Евдокимиха стал, по ее научению с ружьем против робяшей бегаю… Нет, брат-Мичуря, не в ту степь ты полез. Не туда ум и смысл дела коммунистического направил…»

И чем больше он в себя погружался, тем ненавистнее ему был человек, живущий под именем Михаила Игнатьевича. Он перебирал в памяти дни дальние и уж в который раз возвращался к одной и той же истории. Было это на Каме, в глухом таежном селе. Он сдружился с мужиком, пылким, взрывчатым, как и он, убежденным в идее коммунистической неистово, до разрыва сердца. Когда в село пришел Михаил Игнатьевич, о коммуне тут только слышали, но большого, ясного понятия о ней не имели. Он взялся за агитацию и скоро сошелся со своим единодумом, Макарием Савватьевичем. Переселился к нему в дом. Жили они душа в душу, как родные братья, один стих в два пера писали, в честь величайшего душевного доверия друг другу. Зимой, где-то под Новый год, собрались на свое первое собрание будущие коммунары… Михаил Игнатьевич выступил, рассказал о лышегорской коммуне, о кулойской, пинежской, двинской, где сам бывал и сам видел. Говорил бойко, норовисто, красиво. Ему нравилось учить, он увлекся, пересыпая речь поэтическими фразами и стихами собственного сочинения. Речь затянулась и скорее была похожа на лекцию заезжего пропагандиста, но это его не смущало, ему нравилось, что его слушали, и он продолжал велеречиво описывать красоты предстоящей жизни… И чувствовал, что еще не иссяк, когда его неожиданно перебил настырный старичок: «Родименький, — спросил он лукаво, — а хоть до осени-то с нами доживешь? Аль, поди, дальше пойдешь погремушкой своей трясти…» У него будто жара спала, азарт прошел и слова пропали. Он вдруг стушевался, речь оборвал на полуслове и примостился на стул. Тут же вскочил Макарий Савватьевич и друга в обиду не дал. Запальчиво шумнул про звонкоголосых мужественных поэтов, пробуждающих от спячки край зырянский. Народ одобрительно загудел, а кто-то крикнул: «Макарка, валяй стихом, величай гостя!» После речи Макария Савватьевича, начался опрос, кто готов записаться в коммуну. И опять все шло хорошо, пока не наступил черед жены Макария Савватьевича, молчаливой, сухопарой женщины, годами, может, и постарше мужа. Она и испортила весь праздничный ход, заявив, что в коммуну вступать не будет и не даст мужу ни одной плошки, ни одной животины на общий двор не приведет. Макарий Савватьевич от неожиданности чуть с лавки не свалился, клюнув вперед. А женушка его повернулась и из избы вышла. Народ почему-то сразу же всей затее сомнение выразил, мол, Макарка, ты давай дома договорись, тогда и обществом двигать будем.

Вернулись они домой расстроенные, обманутые в лучших своих надеждах, и немножко рассвирепевшие… Жена по-прежнему молча подала им ужин и спать направилась. Макарий Савватьевич вскочил из-за стола и одернул ее: «Слово держи, отчего сподличала?» — «Нечего с голодранцами объединяться…» — «Во куда! — Макарий Савватьевич захлебнулся от возмущения. — Высеку, к стенке поставлю!..» — «Дури-дури, я спать пошла…» И дверь за собой захлопнула…

Михаил Игнатьевич чувствовал какую-то неловкость и на друга не наседал, понимая, что горячий Макарий Савватьевич может хватить и через край. Следующий день ушел на уговоры. А вечером доведенный до отчаянья Макарий Савватьевич вытащил два ружья, поставил жену к печке, приказал Михаилу Игнатьевичу целиться и сам вскинул ружье… Но и тут она молчала, не страшась наведенных стволов. «Да что же она у тебя кремень такой крепкий?..» — усомнился Михаил Игнатьевич, наведя ружье больше для поддержки друга, чем для серьезной угрозы. «Хлопнем, Миша, и кончится кремень кулацкий… Ну, жонка, прощайся, не жить тебе вне коммуны…» А она молчит, будто не о ней речь, и руки на груди сложила, стоит свободно, легко и уголками глаз смеется над ними. «Последний раз спрашиваю: одумалась?» — «Давай, пали, пойду загробный коммунизм строить, только в коммунию твою не вступлю…» Тут-то и грохнул выстрел, который звучит в ушах Михаила Игнатьевича до сих пор… Смертельно ранил жену Макарий Савватьевич. Когда она пришла в себя, попросила позвать председателя сельсовета и сказала ему, что сама выстрелила нечаянно, не знала, что ружье заряжено… Отходила она тихо, а они вдвоем, кисло поникшие, сидели возле ее постели… И только перед тем, как совсем отлетела ее душа, она обронила несколько слов: «Хорошо, что застрелил, я бы тебе не уступила. Вы оба вредные чудаки, от вас на земле не согреешься». И умерла. А дня через два Макарий Савватьевич все имущество из дома перенес в коммуну, оставив голые стены… Еще через неделю Михаил Игнатьевич ушел из села, несмотря на уговоры, зимовать не остался. Что-то гнало его подальше от трагедии Макария Савватьевича, более того, он ни разу ему не написал, никакой весточкой не дал знать о себе, хотя при расставании обещал писать и обязательно весной приехать. Не приехал и не написал, но лицо жены Макария Савватьевича перед смертью помнил и часто видел во сне ее живую, и почему-то всегда разговорчивую…

А теперь, через двадцать лет, эта история все чаще стала являться ему на ум. «Грех тогда большой я сотворил… Из-за меня Макарий выстрелил, не утерпел, пылкий был человек в страсти идейной… Но можно ли это называть чудачеством? Нет, чего-то жена его не понимала. Какой же вред людям от чудаков?.. А идея — это разве чудачество? Однако жены Макария давно нет на свете, а слова ее я помню, страдаю, мучаюсь… Лишь она, покоенка, не страдает… А мне вот и жизнь надоела… Хоть самочинно ею распорядись…»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Наверное, не прошло и трех месяцев после похорон Вербы, как стряслась беда с Селивёрстом Павловичем — все наши несчастья сошлись одно к одному. Случилось это в дни моих зимних каникул — я как раз жил на мельнице, — рано утром. А к полудню, не подъезжая к дому, мы с Ефимом Ильичом провезли Селивёрста Павловича прямиком в больницу. Он лежал в санях на животе, накрытый тулупами… Врач лышегорской больницы Мария Петровна практики большой не имела, самостоятельно работала, наверное, месяца три — назначена к нам была сразу после окончания института. Увидев истерзанную спину Селивёрста Павловича, она не на шутку испугалась, позвонила в райцентр. А через два часа внесли его на носилках в самолет. Антонина, как старшая медсестра, полетела с ним, чтобы досмотреть в дороге. Ему было совсем плохо. Он сдержанно стонал, закрыв от боли глаза, и только, прощаясь, сказал:

— Ефимушка, вместе с Юрьей поезжайте сегодня же на мельницу-то, не оставляйте там зверя и закройте все… — С тем он и улетел.

Афанасий Степанович, а за ним и Тимоха, как только узнали, что Селивёрста Павловича чуть не задрал медведь, оба пожелали поехать с нами на мельницу. Ефим Ильич поначалу сопротивлялся и говорил, что ему нужны мужики покрепче. «Медведь-то крупный, завалить его на сани и справиться с лошадьми не так-то будет просто». Однако ни тот, ни другой и слышать ничего не хотели. Мол, бери, и весь разговор.

Афанасий Степанович, когда мы с ним запрягали лошадей, не без затаенной мысли все повторял:

— Чует мое сердце: черной неблагодарностью аукнулась Селивёрсту его доброта.

— Почему же? — спросил я его, не понимая, о чем это он.

— Медведь-то небось, чай, с простреленной ногой… Ты его, случаем, не узнал?!

— Было там когда узнавать, вертелось все как в аду…

— Понимаю тебя, понимаю… И везет же тебе, Юрья. Вечно ты суешься, чай, судьба у тебя такая, что ли?..

— Не знаю, — рассеянно ответил я.

Внутри еще не осели страх и смятение от всего, что случилось с нами утром на мельнице. Говорить и обсуждать мне совсем не хотелось.

Ляпунов дал лошадей и отпустил Афанасия Степановича и Леньку Елукова — после окончания семилетней школы он работал в колхозе возчиком. Так, впятером на двух санях, не мешкая, тут же мы и выехали, чтобы к вечеру домой вернуться. В одни сани запрягли колхозную двойку, во вторые — лошадь лесничества и пустили ее на привязи следом за нами.

Был тот же Мирской тракт, те же приметы по бокам его, только теперь они выглядели особенно печально. Потускнели березы, потеряв праздничную легкокрылую листву. И после первых же морозов молодая нежная береста их скрючилась, пожухла, посерела. Осинники загудели тяжелым зимним гулом, и скрежет голых стволов был сильнее и звонче скрипа полозьев. А небо нависло так низко, что дуга с тенькающим, писклявым колокольчиком почти касалась его. И на всем осиротелом и одиноком тракте только могучие ели своей торжественной, дворцовой белизной немножко скрашивали унылый зимний вид.

Дорога ожидалась долгая и скучная. Правда, зимой она другой и не бывает. Утренние сумерки тоскливо висят до полудня. И какое может быть веселье, когда кругом тишь кромешная, снег сумеречный, тлеющий да уныло-голые деревья. В такой дороге одно спасенье, если попутчики выпадут не молчуны-затворники. Завернувшись в долгополые ямщицкие тулупы и повалившись на свежепахучее сено, сначала все тихо обвыкали, лишь Афанасий Степанович, сев за вожжи сам, погонял лошадей. Лошади, всегда послушные ему, бежали ровно и ходко, вздымая рыхлый, неслежавшийся снег. Он взлетал пышным облаком над санями и, оседая, ласково пушил лицо. Афанасий Степанович иногда легонько гикал на лошадей, и опять повисало долго-терпимое безмолвие. Молчали и мы с Ефимом Ильичом. Прикрывшись толстой рукавицей от встречного ветра, Ефим Ильич курил глубокими затяжками самокрутку, словно не замечал общего заинтересованного ожидания. Первый не выдержал Тимоха:

— Юрья, может, ты начнешь? Ефимушка молчит что-то. Давай ты рассказывай, не томи душу…

— Чай, страх-то у вас прошел, — улыбнулся Афанасий Степанович. — Аль нет, дрожит еще душа, как у Тимохиного беса?

И все весело рассмеялись.

— Да, страху-то натерпелись, чего доброго. На войне так не дрожал, как сегодня, будь он неладный, этот медведь, — совсем грустно сказал Ефим Ильич.

— А не думаешь того, что на лабазах мы его и поджидали? — вдруг перебил Афанасий Степанович. — Может, тот? — настойчиво спросил он и в упор, обернувшись, поглядел на Ефима Ильича.

— Клеймо личное ты ему поставил? — неожиданно рассердился Ефим Ильич.

— Да я ведь что? — виновато осекся Афанасий Степанович. — Боюсь, другие поставили. Поглядим… Юрья что-то его не признал. А я думаю, что это наш супротивник.

— Не сердись, батя, — Ефим Ильич, видно, до сих пор не мог успокоиться и явно нервничал, — не сердись, может, и тот, а может, кто его знает. — Он раздосадованно швырнул недокуренную самокрутку в снег.

— А как вышло-то все? Чего молчишь? — не унимался Тимоха. — Давай, Ефим, начинай. А ты, Юрья, слушай да подсказывай, если что существенное выпадет у Ефимушки. Валяй, Ефим, валяй.

— Да просто вышло. Совсем без всяких даже хитростей. Объезжал я лесников, думаю, дай-ка загляну на мельницу, посижу с Юрьей и Селивёрстом, заговорился, да и ночевал у них, — говорил Ефим Ильич глухо, прикрываясь от ветра воротником тулупа. — Утром встал рано, лошадь у меня в Усть-Низемье была оставлена на колхозной конюшне. Селивёрст мигом печку растопил, чайку согрел. Посидели, почаевничали. Тут и Юрья встал, тоже к столу присел. Луна уж стала меркнуть на просветлевшем небе, когда на двор вышли. Селивёрст намерен был проводить меня немножко. Отошли, может, метров пятьдесят, вдруг за спиной у нас кольцо на двери звякнуло, и так громко. Мы насторожились. «Ветер, что ли?» — решил Селивёрст. Остановились, послушали. Дверь неожиданно хлопнула, и кольцо опять звонко ударилось о металлическую набивку. «Может, человек какой? Дай глянем, как бы Юрью не напугали», — говорит Селивёрст. А сам через плотину к мельнице возвращается. Я, понятное дело, за ним. Он поднялся на крыльцо, открыл дверь и скрылся в темноте сеней. А вот как все дальше-то вышло, я и не заметил. Только вдруг вываливается он на крыльцо в обнимку с медведем.

Я оторопел, и такая бабья боязнь взяла меня — стою, и двинуться не могу, и что делать не знаю. А Селивёрст держит медведя за горло на вытянутых руках, чтобы тот пастью его не взял, и все пытается его оттолкнуть, высвободиться.

— Эко, лихо, тришкин кафтан, он что же, Юрья, к тебе в избу впёр? — удивился Тимоха.

— Не успел, я даже и не слышал, как он в сенцах шарил. Когда дедушка закричал, я тогда и выскочил на крыльцо. А уж тут вовсю драка шла…

— Да, так оно и было, — продолжал Ефим Ильич. — Бросился я в избу за ружьем. Выскочил обратно. Ни Селивёрста, ни медведя. Кричу, Юрья, где они. А он, бедняга, в одних носках — одеться-то не успел — прыг с крыльца, я за ним. Сугробы у мельницы, под косогором, слава богу, нырнешь не вынырнешь. Гляжу, они в этих сугробах-то, как дети малые, и катаются. Только пыль клубами стоит. То один сверху, то другой. А медведь, разъярившись, все по спине Селивёрста гребет да гребет и стонет. Вскинул я ружье. А Юрья под ухом кричит, дедушку убьешь. И правда, куда стрелять-то, ядрена мать! Посудите сами?! Не ровен час, уложу обоих. Комедь, да и только. Хоть плачь, хоть смейся. А Селивёрст умоляет: «Погодь чуток, не промахнись». Я и жду, когда медведь опять сверху будет. «Тогда, думаю, и бахну…» Да где тут?! Прошу, Юрья, нож неси, а сам опять пытаюсь с ружьем примериться, но вижу, ничего у меня не выходит. Чувствую, слабеет Селивёрст на глазах, хоть сам голыми руками берись за медведя.

— А чего же ты не взялся, сила у тебя есть, чего рот-то, лешак эдакий, разинул?! — рассердился Тимоха. — И так уж затянул дело-то. Окажись на месте Селивёрста мужичонка вроде меня, был бы полный каюк с таким копухой. С тобой только смерть и искать, ружьем бы его огрел по башке тупой, и делу конец, едёна нать.

— И пошел, и пошел, ты хоть послушай, что было, тут любой на моем месте замешкался бы…

— Ну, валяй, копуха, и ты, Юрья, тоже уж смекнуть не мог, что почем… — Тимоха недовольно махнул длинным рукавом шубы. — Загубили мужика, лешаки эдакие.

— Нет с тобой никакого сладу, Тимоха. Послушай. И на Юрью не греши, он быстро обернулся и нож принес. Сунул мне его в руку, и как раз Селивёрст с медведем опять уж во весь рост встали. Но медведь все так же его в обнимку держит, рычит, упирается, головой крутит, а Селивёрста не выпускает, лапы, как замок, на спине его соединил.

Я тогда мигом подлетаю к ним, желая приноровиться и ударить медведя. А Юрья вдруг умоляюще закричит: «Обожди, Ефим, обожди, не ударь ее…» Я удивился, глянул, нет никого… Бредит, думаю, что ли, со страху… А тут и Селивёрст сам: «Голубушка, ты отойди, видишь, медведь-то мало что понимает, не поможешь ты ничем. Убить его надо. Отойди. Силы меня покидают…» Ну, думаю, чудеса. Они кого-то видят, а я нет… Юрья уж у меня на руке висит, и все свое «обожди»… И плачет, слезами заливается. А Селивёрст неожиданно застонал так жалобно-протяжно, и тяжко так, видно, мочи совсем уж не стало у мужика… Тут я наконец, как от обморока, пришел в себя, Юрью откинул в сугроб, изловчился да и сунул нож под лопатку медведю…

— А женщина-то куда делась? — нетерпеливо спросил Тимоха. — Юрья, а ты что молчишь? Кто это была? — Он резко толкнул меня.

— Да не видел я никого… — Мне было неприятно, что Ефим Ильич рассказал это. Я почему-то был уверен, что он промолчит. — Ему, должно быть, просто послышалось, в такой момент чего только…

— Ничего мне не послышалось, да и потом, чтобы ты вцепился мне в руку, не от страху ведь?.. — Он посмотрел на меня внимательно и, видно, заметив мое недовольство, сказал: — Да впрочем, кто его знает? Не до нее было, пришлось повозиться, пока Селивёрста из лап медведя вызволил. Потом в избу его с Юрьей отнесли, на кровать положили. А Селивёрст что-то все бормотал про себя, видно, в полузабытьи пребывал. Я оставил Юрью возле Селивёрста и — скорее в деревню — лошадь подогнать. А когда вернулся, уж никого не видел.

— Не сестра ли твоя была там, Ефим Ильич?

— Ну и язык у тебя, Тимоха, чистый хлам… Думаешь, все видениями живут, как ты… — сердито ответил Ефим Ильич. — Вон спроси у Юрьи. Если что-то было, так он лучше меня знает.

Я промолчал, вступать в разговор мне совсем не хотелось. Все было обострено в моей памяти, и утренняя картина жила еще своим неугасшим светом. Шатуна я узнал сразу, как выскочил на крыльцо. И все внутри меня обожгло мгновенной пронзительной болью страдания и сочувствия. Но даже в тот трудный момент не было у меня к нему палящей ненависти. Я лишь успел подумать, что не случайно Селивёрст Павлович тянул с медведем, катался с ним по сугробам, видно, хотел образумить его. А тут еще Лида.

Я выскочил на крыльцо и вижу — сидит она в сугробе возле медведя и гладит его рукой. Я подождал секунду-другую да и окликнул ее, но она не отозвалась и даже головы не повернула в мою сторону. Встала и пошла прочь, только сарафан ее бил по верхушкам сугробов, поднимая снежную пыль. Но чтобы не тревожить еще больше Селивёрста Павловича, я ответил ему, что нет никого возле медведя. Он застонал, заворочался и глухо сказал, с трудом выговаривая слова: «Как же она теперь одна-то будет ходить по этим лесам? Эх, горе наше, горе, лекрень его возьми… Ты его узнал, Юрья?» — вдруг тихо спросил он. «Узнал», — также тихо ответил я. «Мужикам-то ничего не говори, сердиться будут…»

— Ты чего, Юрья, примолк? — Тимоха толкнул меня в бок. — Будто ничего не слышишь. — И, отвернувшись от меня, спросил Ефима Ильича: — А медведь-то не старый наш знакомый? Ты, случаем, не опознал?

— Как же это я его опознаю, что он тогда, осенью здоровался со мной? Зверь как зверь, огромный только…

Ефим Ильич замолчал. И теперь уже никто его не переспрашивал и не тревожил, каждый молча переживал услышанное. Да и сам-то Ефим Ильич вновь был взволнован не меньше нас. Но больнее всех в эту минуту, возможно, было мне. Я ведь знал больше их и открыть им всей правды не мог.

Наступило долгое безмолвие, лишь тенькающий колокольчик на дуге да скрип полозьев пробивались сквозь оглушительную тишину. С правой стороны белым безбрежным полем начиналась Лидина гарь. Ветер вольно гулял по ней, срывая макушки снежных сугробов, и легко поднимал их в резком, стремительном вихре. Снега накрыли мертвую черноту гари, украсив ее сверкающей белизной. Она слепила глаза и своим долгим, нескончаемым однообразием клонила в сон. Только высокие обгорелые пни зияли как темно-водные проруби в январской реке, пугая невымеренной глубиной и сокрытой таинственной жизнью. Я смотрел на мелькающие пни, на изумрудно переливающийся снег, на прыгающую линию горизонта, где начинался темной стеной лес, и все навевало во мне тяжелую, непреходящую грусть.

Неожиданно выглянуло солнце, с трудом прорвавшись через плотную серую пелену зимнего неба, и ярко осветило белую гарь, позолотило гребни сугробов и покатилось лучами по всему полю, намеренно и шаловливо спотыкаясь о пни… А спотыкаясь, оно словно проникало в них, как в полые проруби. И там внутри, на высвеченной солнцем глубине, вдруг закрутились веселые хороводы хариусов. И уж во всех прорубях по всей огромной гари, как волшебное и радостное диво, летали они мячиками, сжимая и разжимая круг, игриво упираясь друг в друга лобастыми головками. Я улыбнулся, пораженный этой картиной и этими несчетными стайками хариусов, поразился, как они необыкновенно красивы в своем пестром чешуйчатом наряде, переливающемся в лучах медленно катившегося красно-медного солнца. Мне показалось, что не зимнее, а весеннее солнце светит на небе и теплый день веселит хариусов, вселив в них прежнюю беззаботность. Струйки тепла потекли по телу, словно мягкий, ласковый дождик своей нежной влагой окутал меня. Я не знал, сколько это длилось и сколько еще могло бы длиться, но неожиданно посередь гари, в большой зияющей проруби появилась зубастая щука и стала колом на всю многометровую глубину. Наши глаза встретились. Она смотрела на меня тускло мерцающими зрачками и тяжело дышала. Жабры ее, как мощный горн на старой кузнице, вздымались и медленно опадали. Она лениво повела плавниками, чтобы не потерять меня из виду, и по-прежнему неотступно смотрела мне в глаза долгим, тяжелым взглядом. Чего она привиделась? Страшна как смерть. Почему Селивёрст Павлович ее жалеет и говорит, что без нее и хариусов не будет. Странно? Я так его об этом и не спросил. Боже, какие у нее жуткие глаза… Но тут на гарь налетел легкий ветер, закрутил поземкой, накинул матово-белую пелену на проруби и припорошил снежком оскаленную пасть щуки. Все внутри меня отяжелело, и страх сдавил грудь, я невольно повернулся на другой бок, чтобы не видеть ни гари, ни мелькающих прорубей, ни леденящих зрачков щуки…

Дорога уж всем порядком наскучила, каждый про себя думы все перебрал. И Тимоха, желая вызвать Ефима Ильича на скорый разговор, спросил, явно не без подвоха:

— Слушай, Ефимушка, неужто ты и впрямь на войне-то страху не знал, как ты тут нам объявил. Аль все ж бывало, что и подштанники к мокрой заднице прилипали, — и хохотнул, мотая бороденкой.

— Ты сам-то, Тимоха, на какой войне был?

— А, почитай, ни на какой, — благодушно ответил Тимоха. — Не взяли, непригодный я человек, едёна нать. Раз был арестован белыми и сидел у Артамоновых в сарае. Так по человеческой глупости даже расстрелять они меня грозились, но я ночью сбег. А в бою-то единожды лишь участвовал за всю жизнь — против белой банды Кости Пузана в двадцатом году. Весной это было. Ночи светлые стояли. Пузановцы, видно, в распутицу сидели в Тайболе, истосковались и пошли шарить по всем деревням. Где убьют красных — председателя сельсовета иль уполномоченного, а где лошадей уведут, скотину зарежут, дом спалят и просто ограбят амбар. Зачастили они и в Лышегорье. Все хотели взять твоего батьку, слышь, Ленька, что говорю.

— Слышу. — Ленька заворочался в санях и повернулся к Тимохе.

— Да-а-а, Семен-то Никитич только вернулся из Питера, большевиком был, партейным, его и председателем сельсовета сразу же избрали.

Мужик хороший, работящий, заботливый, понятливый, как есть партейный большевик. — Тимоха сказал это с большой, сочувствующей печалью. — Наделы земельные тогда провел по советским законам, справедливо, и пожни, и пашни, и вырубки под новые пашни поделил на каждый дом. Людям, кто победнее, — земли получше, кто побогаче, — надел их прежний, идущий от тех времен, царских, урезал до равного с бедняками. Бедным против богатых как быть сильными-то хочется… Эка, тришкин кафтан, охота человеческая. Да-а-а. — Тимоха о чем-то подумал своем и явно потерял нить рассказа.

— Ты же про бой собрался рассказать, — напомнил ему Ефим Ильич.

— Так вот Костя Пузан, — послушно, без обычных своих отговорок, продолжал Тимоха, — все хотел взять Семена живьем. «Это, — говорит, — красная зараза, вошь питерская забралась к нам… Раздавить ее надо, чтоб людям умы не смущала, да-а-а…» А у банды было одно неудобство, жировали они за рекой, и чтоб в Лышегорье попасть, им надо было через Мезень переправиться на виду у всего села. А пока пузановцы переправлялись, Елукова всегда успевали предупредить об опасности. И ни разу им взять его не удавалось.

— И что же, они приходили, разбойничали и уходили, а милиция где? — недоумевая, спросил я Тимоху.

— Милиция-то далеко в Мезени, пока она наедет. А потом, что пять человек против такой банды — как заяц против стаи волков. И заботы у них на весь уезд. Долго они ловить не могли, Тайбола-то у нас вон какая, гуляй, сам черт не сыщет. А Пузан-то все лихоманит и лихоманит. Запросили тогда из Архангельска отряд красноармейцев. Ждали, что он вот-вот со дня на день подойдет. А банда словно чувствовала, что последние деньки доживает, пришла в Лышегорье ночью, и не из Тайболы, а по Мирскому тракту, со стороны Пинеги, уж не знаю, где они там были, кого грабили. И прямиком — к дому Елукова, тут-то и взяли они Семена. Решили его увезти с собой. Для верности Костя Пузан закрыл его у себя в поветной избушке и охрану поставил. Жена Семена Афимья прибежала ко мне: «Ангель мой, спасай, забрал Пузан родимого…»

А у нас с мужиками был уговор, если появится банда, дать ей бой на переправе, и ружья уже приготовлены были. Устали все от лихоимства-то пузановского. Я кинулся к Прокопию Васильевичу, учителю, он у нас за командира был. Оповестил и всех. Мне поручили с тремя мужиками выручать Семена, а Прокопий Васильевич должен был с остальными устроить засаду. А Филиппа Артамонова, самого умелого звонаря лышегорского, отправили на колокольню. План-то был отчаянный. Но деваться некуда. Решили, что снимаем охрану, освобождаем Елукова. Поджигаем дровяной сарай пузановский, а увидев пламя, Филипп бьет набат, бандиты кинутся к пузановскому дому, а тут по ним из-за засады и ударят наши мужики. И все вышло как нельзя лучше. Охрану сняли. Сарай подожгли. Елукова освободили. А в дом-то Пузана попасть не можем, все на задвижках. Я поставил ребят в укрытие возле окон, а сам залег на задворках. Филипп-то уже вовсю колотит, такой звон стоит, что мертвого поднимет, спасу нет. И надо же было такому случиться: Пузан решил бежать именно через сенцы, где я стоял. Во двор-то и на поветь им двери закрыли; он, видно, ткнулся и видит, что обложили его. И пихнулся в это оконце в сенях. А оконце-то невелико, голову и руки выкинул, а пропихнуться-то ему тяжело. Вот я выждал, когда он голову-то совсем вытолкнет, да и оба дула разрядил ему прямо в харю. Он и повис, лешак эдакий. Только я подскочил к оконцу, чтобы вытащить его, а уж тут мать пузановская разъяренно глядит на меня. Едва я успел отскочить за угол, как пошла она лупить из сыновьих-то наганов. Взяли ее, когда патроны все перестреляла. Вот бестия. Так разъярилась, что падаль эту я убил. Пятьдесят бандитов уложили мы в ту ночь, остальные еле ноги унесли. А на следующий день, к радости нашей великой, пришел отряд красноармейцев из Архангельска и добил банду.

Тимоха умолк, сник, глаза его потускнели, живость пропала, словно черным облаком его накрыло. И все разом притихли, лишь Афанасий Степанович все так же лихо насвистывал в ритм скорого шага бегущих лошадей.

— А старуха-то пузановская куда делась, я что-то не помню ее? — Ефим Ильич, видно, так, для поддержания разговора, спросил Тимоху о ней, не подозревая, какая тайна скрывалась за этой старухой, тайна, о которой, возможно, Тимоха и не собирался нам говорить, а тут под впечатлением вдруг весь и открылся.

— Откуда тебе ее помнить, она умерла где-то вскоре, может, года через четыре после разгрома банды. Ты еще совсем мал был. — Тимоха рукавицей провел по щекам, стерев легкий пушок осевшего снега, взъерошил заиндевевшую жиденькую бороду и, помолчав, добавил: — Тяжело умирала старуха-то, мучилась, всю ее скрючило и так нещадно трясло, ломало. Испугалась она, что ее за грехи земля не принимает и смерть не берет, да и послала за попом Василием — исповедаться захотела. Тут-то отец Василий и узнал до конца ее черную душу. Хлам, а не душа была. И вот перед смертью старуха рассказала, что до замужества еще грешила со своим отцом, а потом с сыном жила, с Костей-то Пузаном… Вот какова потаскуха. А когда узнала, что Пузан-то живет еще с сестрой, то есть с ее дочерью, мужу ее сказала об этом — убрала с дороги. Свихнулись проклятые на сладострастии, что сынок, что мать — одного поля ягоды оказались. Сам-то Михей, отец Пузана, что-то подозревать стал, следить за ними начал, так они натопили поветную избушку и уморили его. А когда выродка-то ее, медоносного полюбовника, я застрелил, она решила отомстить. Вот и выследила мою женушку, Марьюшку мою, и задушила ее, когда та с пожни шла одна. И нашли мы ее мертвой, а дознаться не могли, кто сделал. С тех пор ко мне и бес привязался, тяжело мне далась смерть Марьюшки. А старуха сама призналась отцу Василию. Отец Василий был человеком благонравным. Выслушал ее да и проклял за распутство и кровосмешение. Сам пошел к Семену, как председателю сельсовета, и отхлопотал, чтоб ни на кладбище, ни в окрестностях деревни ее не хоронили. И крест на могиле ставить не позволил и в гроб класть. А когда ее родня воспротивилась, то рассказал, в чем старуха ему исповедалась. И пригрозил, что грех на всех их падет, если они с ней по-христиански обойдутся. Тогда и сунули ее в мешок и отвезли за Визеньгу, на самом топком, страшном болоте и бросили в темную пустую глазницу. Вот оно как было со старухой-то…

— Почему я никогда об этом не слышал? — удивился Ефим Ильич.

— Так ведь чего доброго, а падаль-то вспоминать кому охота. Жила мразь, да на воде сгорела и на огне ее унесло, и вспоминать нечего. А у меня-то своя печаль светлая, Марьюшка, и так ее помянешь, и эдак помянешь, а зайдет сердце злобой, так и Пузана вспомнишь, и старуху, тришкин ей кафтан, пусть ей, лешачихе, земля никогда пухом не будет. Так вот и живу, и маюсь. Все после того боя, а ты говоришь — не воевал. С меня и одного хватило на всю жизнь. Уж така, видно, судьба моя…

И в эту минуту я еще больше полюбил Тимоху, сочувствуя ему всей душой. Хотя прежде ни он, ни Егор Кузьмич, ни Селивёрст Павлович при мне никогда этого не рассказывали, но я всегда считал, что Тимоха, несмотря на свою резкость, ехидство непомерное, лукавство, человек добрый, сердечный.

— Ты давай, Ефимушка, теперь про себя сказывай. — Тимоха долго не мог ехать молча. — Мой сказ, видишь, короткий, на дорогу целую не хватило. — Он грустно и легко улыбнулся, видно, за столько-то лет перегорело в нем горе…

— У тебя небось поинтереснее нашего, всякое случалось?

— Давай, Ефим, чай, куролесь что-нибудь веселое, — откликнулся Афанасий Степанович, — от Тимохиных бед у меня под тулупом спина стынет…

Ефим Ильич смутился и сказал неуверенно:

— Да вы ж все знаете, сколько я вам рассказывал, целые вечера напролет.

— А то, что знаем, чай, и не говори, — охотно согласился Афанасий Степанович, — про Днепр исключи, про Буг тоже, и про Курскую мы слышали. Как ребята в Прохоровке стояли, помним и, чай, как фашистские танки шли на вас полным ходом, скорости не сбавляя, а вы лупили их до красноты орудий, до мякоти дул.

— Да ты, я вижу, лучше меня все знаешь, — улыбнулся Ефим Ильич, — словно рядом в одном окопе был.

— Ефим, ты давай-ка сегодня про Херманию, туда, ближе к Победе, — предложил Тимоха, — там дни-то были уж повеселее, солнце Победы полной зарей поднималось. Как нас жали к Москве, не надо. Давай про Херманию, как мы там Победу добывали…

— Может, тебе, Тимоха, чай, еще и без смертей? — добродушно улыбнулся Афанасий Степанович. — Больно ты охоч до грома оркестров.

— Война без смертей не бывает, как святки без девичьих поцелуев, ты, Афанасий, меня не подкалывай, все бы тебе только вышутить хороший разговор.

Ефим Ильич придвинулся спиной к Афанасию Степановичу и так сел, чтобы говорить можно было без большого напряжения в голосе.

— Откуда мне начать? — озадаченно переспросил Ефим Ильич.

— А подальше от конца, чтобы дела хватило до самой мельницы, — смеясь, предложил Тимоха.

— Тогда так и сделаем, — согласился Ефим Ильич, видно, выбрав уже историю для рассказа. — В апреле сорок пятого это случилось.

— Вот и хорошо, знатное время, — закивал Тимоха.

— Шли мы в обход северо-западнее Берлина и должны были выйти на рубежи Бранденбурга. Командование торопило нас. Продвижение было расписано по часам. Да мы и сами понимали, куда история клонится. Города и поселки немецкие брали с остервенением, себя не жалея.

Ефим Ильич, не ломая языка, легко называл дороги, селения немецкие, и так звучно, как, скажем, Тулу или Рязань, чем меня тогда еще удивил немало, словно во всех этих селениях он жил, а не стоял лишь сутки, а то и несколько часов, перед очередной атакой.

— И приключилась тогда с нами прямо-таки страшная трагедия.

— Как это так, что же, до того, чай, ты не видел, как бойцы погибали, — удивился Афанасий Степанович.

— Видел, да оказалось, что одна смерть может быть пострашнее всех виденных. Вот как это было, мы замыкали колонну дивизии и городок небольшой Хауэн должны были пройти последними. Дивизия оставила его накануне вечером, продвинувшись километров на десять вперед, а нам, двум батальонам артиллеристов и роте автоматчиков, было приказано на рассвете перейти канал, вступить в город и догонять дивизию на марше. На рассвете, разморенные после короткого сна, полуслепые, тихонько плетемся за автоматчиками возле своих пушек. Автоматчики уж глубоко в улицу втянулись, а следом за ними и наши артиллерийские расчеты. У всех на уме-то: город взят еще вчера. А тут, мать моя родная, из окон и с крыш с той и другой стороны улицы ударили пулеметы и автоматы.

— Вот те, едёна нать, — ахнул Тимоха.

— И рота автоматчиков, и наши головные расчеты враз были уничтожены, только хвост колонны и успел откатиться обратно за канал. Осталось у нас четыре орудия. За каналом окопались. Связного в обход вокруг города срочно послали в штаб. А успокоившись после такого переполоха, решили городок этот разглядеть в бинокли повнимательнее. «Мол, что это за нечисть там засела?! Откуда взялась?» Городок оказался и впрямь совсем небольшим. Всего четыре улицы, а в центре, на площади, — ратуша, кирха, и в середине веселенький фонтанчик в три струи мочится, от которого ни прохлады, ни виду, одна утеха — мол, и этот город в Германии не хуже других, тоже со своим фонтаном.

Ефим Ильич говорил прерывисто, морозный воздух перехватывал дыхание, однако он уже вошел в охотку, рассказывал теперь легко и увлеченно, стремительно размахивая тяжелыми рукавами тулупа, отороченными белой овчиной. Словно встав у снежного поля, метал во все стороны снежки, лихо подкидывал их, и метал, и метал без устали.

— Ну и чего же вы, горемыки-воины, примерзли к этому каналу?! — Нетерпеливо наседал Тимоха.

— «Примерзли?!» А куда сунешься? Окопались, ждем распоряжений. И распоряжения тут же не преминули прибыть. Командование перекинуло к нам часть солдат, все дороги из города перекрыли, входы в улицы тоже. Всю ночь стояла пальба, через кольцо никто не прорвался. Но языка взяли. Выяснилось, что, после того как прошла основная часть нашей дивизии, ночью в городок со стороны Берлина неожиданно вошли гестаповцы. Пробивались на запад к американцам, нам сдаваться не хотели. Но после нападения из города сразу не ушли, что-то промешкали, а может, с темнотой хотели отступить, кто их знает. А когда командование наше узнало, что это гестаповцы…

— Да кто же такие естаповцы? — спросил Тимоха.

— Самые отъявленные головорезы, не солдаты и не люди, а живодеры…

— Ну и объяснил, едёна нать… — Тимоха крепко ругнулся. — А вся немчура кто такие?

— Разные люди… Словом, Тимоха, среди прочих частей у фашистов гестаповцы были особые. И уж, когда у нас была возможность взять их, гадов, живьем, мы шли напролом, понял?

— Мало что понял, но валяй дальше. Мне одно: что естаповец, что не естаповец, все немчура паршивая. А раз ты их можешь еще и разделять на разные, то дело твое, валяй дальше.

— Тимоха, ну что ты насел, — Ленька потащил его за рукав шубы, — про гестаповцев я потом тебе все объясню, у меня даже книжка о них есть.

— Ладно, Ленька, я обожду с естаповцами, — согласно закивал Тимоха.

Ефим Ильич помолчал, медленно свернул и закурил самокрутку, а уж потом опять продолжил:

— Вдруг на позицию к нам вместе с командиром полка приезжает сам дивизионный. А был он совсем еще молоденьким, говорили, будто бы ему всего лет двадцать пять стукнуло, а возможно, и меньше. И в полковниках-то он ходил несколько месяцев, а командиром дивизии был недели три, временно замещал погибшего накануне старого, опытного генерала. А в нашей дивизии он был давно, долго ходил начальником штаба дивизии. Всегда, бывало, подъедет к расчету нашему и не надолго, но задержится. Шутит, смеется — и такой ласковый, мягкий, как ребенок. В лицо ему смотреть было, ну, одно удовольствие: такое оно светлое и к жизни расположенное. И сам он хоть росту невеликого, но завсегда живой, подтянутый, весь в кожах, ремнях. По всему видно было, в командирах ходить ему нравилось… А тут приехал грустный, все-таки столько ребят положили ни за что ни про что. В его возрасте, хоть и при такой большой командной должности, все чувства на лице. Куда денешься от них! Да еще наши командиры в один голос: «Гестаповцы вряд ли сдадутся по доброй воле, а ребят гробить — за что же?! Смести, мол, городок с лица земли, и делу конец!»

— Ефим, а как фамилия у того малого была? — неожиданно спросил Тимоха.

— У какого малого? — недовольно, но вполне терпеливо, не совсем поняв, о ком идет речь, переспросил Ефим Ильич.

— Ну да у полковника-то молодого!

— Кузьмин. А что?!

— Так я и знал, тришкин тебе кафтан! — обрадованно воскликнул Тимоха, смерзшаяся борода его лихо взлетела вверх от легкого удовлетворенного кивка. — А прозывали его как? По имени и отчеству?

— Что ты, Тимоха, привязался? Он ведь со мной за ручку не знакомился.

— Не ярись, Ефим. Все же не так много в Отечестве Кузьминых. Поди поищи. Они все небось в нашей деревне живут, тришкин тебе кафтан.

— Ну, опять закафтанился. — Ефим Ильич недовольно что-то пробурчал еще, но совсем неразборчиво. — Больно ты много знаешь, Тимоха. Пол-Смоленской области, пол-Новгородской, пол-Псковской — и все одни Кузьмины.

— Но паренек-то уж больно приветлив, должно быть, наш, — не сдавался Тимоха.

— Да погодь ты, в том разве дело, — сердито отмахнулся от него Ефим Ильич.

— Ну чего погодь, едёна нать!

— Погодь, понимаешь. Вечно у тебя, Тимоха, сто вопросов по ходу и все вбок.

Ефим Ильич негодовал и даже присвистнул от досады, что тот ни с того ни с сего сбил ему всю плавность рассказа, в который он вжился, и легко и убедительно вел его, изображая, как ему казалось, все достоверно и в лицах подлинных.

— Что же, ты думаешь так просто подойти к командиру дивизии? Да еще к молодому, видному. Вокруг него начальство снует штабное, полковое, батальонное, ротное. А ты вдруг ему: «Здравия желаю, не из нашей ли деревни будете?» Когда я и так знаю, что не из нашей. Там таких сродственников, Тимоха, знаешь сколько? Каждый желал бы с ним в родстве или землячестве состоять, каждому от того честь была бы. Понял?! Меня тоже сомнения одолевали, вроде бы как и обличье даже наше, северное?.. Но нехорошо лезть к человеку в душу.

— Да ты, Ефим, на все руки от скуки мастак, а тут как девица красная, стыд тебя съел, — ехидно подтрунивал Тимоха. — Что за народ непытливый?! Вот мне приведись такая оказия, я бы…

Мы с Ленькой зашикали на Тимоху, понимая, что если Ефим Ильич умолкнет, то и история останется неоконченной, а она все ж военная, к тому же и дорога совсем скучной станет. Да и морозно. Никому рот открывать не хочется.

— Да ты послушай все толком, по порядку, а уж тогда — «непытливый-непытливый», — вроде вполне миролюбиво ответил поддержанный нами Ефим Ильич.

— Ну, слухаю-слухаю, не серчай, — закивал Тимоха, глядя на дорогу.

— У ребят своих еще раньше, как только он появился в полку, я спрашивал, да никто толком не знал ничего. Кто-то сказал, что он москвич. Другие — другое предполагали. А я тогда им и бухнул вроде Тимохи: «Мол, в Москве, конечно, всего много, но уж так, чтобы и фамилия, и обличье наши были, лышегорские, такого, мол, в городе нечасто встретишь». Ребята рассмеялись: «Ну и мастер же ты почудить, Ефим. Теперь вся деревня в город подалась, и ваша, наверное, тоже. Так что все перемешались, и редкости твои давно не водятся. Скажи лучше, что с начальством породниться норовишь». Ну и в душе моей еще больше сомнений посеяли…

— Словом, трухнул ты, Ефимушка, так бы и признался, а то все вокруг да около…

— Нет, не трухнул. Я сказал тебе, Тимоха, обожди, не торопи меня. Подведет когда-нибудь эта твоя… Так и скажут: «Раб божий, колхозный пастух Тимоха, человек смышленый и презабавный, умер от нетерпежу, чем особо страдал во все годы свои… Оттого и смерть принял…»

Ефим Ильич смешно тянул слова, выпячивая губы, раздувал щеки и также тяжело придыхал на окончаниях слов. Получалось, как у Тимохи, и очень смешно.

И мы все смеялись, наблюдая за кислой, недовольной его физиономией.

— Вот ты слушай меня и жди, когда все разъяснится… А не перебивай… — спокойно сказал Ефим Ильич.

— Ну, ладно-ладно! Давай, Ефим, шуми дальше, как все проистекало в этой самой Хер-р-р-мании…

Ефим Ильич, довольный столь скорой покладистостью Тимохи, охотно продолжил свой нечаянно прерванный рассказ:

— Так вот, полковник-то решил дело уладить мирно и предложил гестаповцам сдаться в плен. О чем наш переводчик прокричал им несколько раз. Но они после этих призывов саданули по нашим позициям из минометов. Однако полковник надежды не терял и через час все повторил, и гестаповцы повторили обстрел. Тогда он попросил все пушки выкатить на набережную канала. А канал выше улиц был — и городок у нас как на ладони. Мы выкатили орудия. Он приказал бить прямой наводкой по улицам, наводя сумятицу, но по домам не стрелять. Мы прицелились — и как пошли скорострельным, страх божий, что делалось! Двадцать минут стреляем — молчат, тридцать — молчат. И вдруг из-за угла самого к нам близкого дома — белый флаг. Полковник командует: «Встретить парламентеров». Встретили: это оказались антифашисты. Они-то и вызвались провести наших автоматчиков к тем домам, где засели гестаповцы. Словом, сработали наши ребята хорошо. Быстро гестаповцев вычистили. И как только на ратуше появился красный флаг, мы тоже двинулись со своей артиллерией. Городок был взят. Входим, а у них уж как ни в чем не бывало белые флаги на каждом доме и тишина гробовая, людей ни души, все попрятались.

— Ну что же это за город такой — белые флаги на каждом доме? — усомнился Тимоха.

— Да, на каждом, порядок для них — превыше всего! Так по всей Германии было…

— Нет, нам, русским, это не по праву! Порядок не порядок, а уж белых флагов, думаю, мы за все годы войны им не развешивали, — заворчал Тимоха возмущенно. — Эка нация — белые флаги. Они что же, развесив флаги, и всерьез порядок соблюдали, и в спину нашим ребятам не лупили? А?!

— Лупили. Кто говорит, что не лупили. Но ты все же послушай до конца, аль я тебя притомил.

— Ну да, слухаю-слухаю… Видишь, нашли кого уважать, немчуру, рады, что они драным бельем их встречают.

— Тимоха, ты меня не заводи, лешак эдакий. — Голос Ефима Ильича окреп и резко, звонко, с легкой надтреснутой хрипотцой, зазвучал на морозе.

— Они-то нас не больно жалели, а у таких миролюбцев, как ты, Ефим, языки вырезали или в петлю сували, — по-прежнему горячился Тимоха.

— Да что же ты за человек, я тебе что-нибудь о жалости говорил? Разные они, эти немцы, разные. И хорошие люди есть, и дрянь, какая и у нас водится! — Ефим Ильич кричал во всю мочь.

— Тебе не воевать, а с иконой в руках по земле ходить. — Тимоха не сдержался и ядовито выругался. — Глядишь, мир бы установил на вечные времена, хреновый миротворец…

— А я поддерживаю Тимоху, — полуобернувшись ко всем, осторожно, как бы не желая вмешиваться в разговор, сказал Афанасий Степанович, молчавший всю дорогу, хотя заинтересованно и внимательно слушавший перепалку Тимохи и Ефима Ильича. — Больно все жалостливые, чай, стали. Ровно забыли, что германцы-то землю нашу сожгли и черным плугом перепахали… И, чай, зуб на нас, русских, сколько веков имеют? Того мы не забыли и зуб им сломали наконец, вот те на! Чай, первенство у них в Европе не вышло. А хотели, ой, как хотели!

— Да вы что, сговорились против меня, — совсем нервно огрызнулся Ефим Ильич. — Я не армиями командовал, был рядовым солдатом, лекрень вас возьми, рядовым, каких миллионы!

— Знамо, не генерал, — улыбаясь, охотно согласился Афанасий Степанович, — был бы ты хоть полковник, не говоря уж, генерал, за такую жалость к врагам нашим вывалили бы тебя из саней в сугроб, да еще бы и примяли…

Он явно хотел отшутиться, чтоб не вводить Ефима Ильича в большее раздражение, но Ефим Ильич то ли не почувствовал этого, то ли уж остановиться не мог, распалив себя до полной несдержанности.

— Послушай, батя, тебя ведь в собственном Отечестве «врагом» назвали.

— А при чем тут я? Ты говори, чай, да не заговаривайся… Неужели ты думаешь, что я затаился, что я, чай, на самом деле кулак, контра?! А?! Видал куда кинул… — Афанасий Степанович от возмущения пустил долгую бранную тираду. — А уж кто враг и как бить его надо, я, чай, знаю получше тебя. Ты еще только на свет родился, а я за наше революционное дело беляков-то рубал до седла одним махом и за броневой щит орудий не прятался. В наше время врагам в глаза смотрели, чтоб в лицо знать, кто есть кто, и страха не испытывали. Трус в такой войне, как гражданская, сражаться не мог. Врагов не прощали. Ни мы, ни они. Такой водораздел жизни был. Царей, не моргнув глазом, к стенке ставили. Сама жизнь-матушка, чай, примирить нас с ними уж никогда не смогла бы. И не за голодный живот воевали, чтобы набить его дворянскими яствами, а за новую нашу народную власть, и власти этой я не чужой! Я за нее глотку кому хочешь перегрызу, а ты зубоскалишь, чай его вдоль. — Афанасий Степанович опять ругнулся зло и бранно. — Только она, конечно, не барышня! Юбкой вертеть перед каждым из нас не будет. Но только за то, что обошлись со мной несправедливо, я от нее не откажусь! И никогда никто меня не убедит, что я контра… Никто не смеет упрекнуть ни меня, ни моих товарищей, погибших на фронтах гражданской войны, будто бы мы не знали, за что боролись и умирали. Нет, мы знали, и знали так хорошо, что жизни своей не жалели. И не ошиблись! А умереть здесь, на берегу Мезени, еще не самое большое наказание. Меня, во всяком случае, чай, это не унижает. Запомни, Ефим, объясняю, чай его вдоль, лишь как родственнику, зятю своему, поскольку раньше такой разговор не возникал и я, по наивности, думал, в мыслях ты Селивёрсту сродни, а ты… Да что говорить, не своей головой живешь… — И резко повернулся лицом к дороге.

— Ну, Ефим, давай в ноги и прощения вымаливай, — полушутливо, но все же больше всерьез сказал Тимоха, — разошелся ты что-то с этой немчурой и на своих бросаться стал. Вот что значит защищать неправое дело — и своих в запальчивости легко обидеть.

Ефим Ильич поостыл немножко, норов его горячий поутих, и стало до него, видно, потихоньку доходить, какие он слова наговорил…

— Батя, не сердись, я ведь без умысла, — виновато начал он.

— Оставим, Ефим, не ты первый, не ты последний. Всякого наслышался, через разный люд прошел, только одно скажу — от тебя такое услышать тяжко, — уж вполне спокойно, лишь с какой-то пронзительной печалью в голосе, ответил Афанасий Степанович. — Что сказано — того не воротишь. Хорошо, что вырвалось у тебя, так, по крайней мере, яснее будет, нежели бы скрывалось в потемках ума твоего.

Ефим Ильич еще помялся, возможно, что-то хотел сказать Афанасию Степановичу, даже привстал, упершись коленями в сено, но так и не собрался, сконфуженно махнув рукавом тулупа.

— Ефим Ильич, давай расскажи историю до конца, а то уж скоро доедем до мельницы, — попросил я, видя, что молчание может наступить затяжное и тяжелое.

Он помолчал еще, будто не слышал моей просьбы, но скоро совсем укротил нрав свой и заговорил:

— Вошли мы в городок, а пленных всех уже автоматчики наши собрали на площади. Гестаповцев, с ними еще и просто солдат бродячих из разных рассыпавшихся частей фашистских набралось, наверное, сотни четыре. Они — с одной стороны площади, мы — с другой. Только что мы — с автоматами и пушками, они — безоружные. — Ефим Ильич снова увлекся, хоть и говорил сдержаннее прежнего. Рукава его шубы, отороченные белой овчиной, опять стремительно летали, как чайки над косяком рыбы, то припадали, то взвивались вверх. — В центре фонтанчик в три струи плещет, струйки-то тихо шумят, а вокруг него местные добровольцы по пленению гестаповцев и любопытствующие. Народу собралось много, свободным остался лишь маленький пятачок. Ждем, когда подъедет командир дивизии, чтобы ему все порядком доложить. А лица у этих гестаповцев хмурые, тяжелые, в глазах такая злоба, такая ненависть и бешенство от своей беспомощности. Ну, волки, да и только, и те добрее бывают. Мы построились. Ждем. Выезжает, на площадь в открытой машине наш дивизионный командир. Только шофер машину притормозил, она еще и хода не потеряла, как вдруг из верхнего окна ратуши пулеметная очередь. И полковника-то, будто птицу легкокрылую, выслеженную и подкарауленную в чистом поле, срезала наповал. А с ним шофера, адъютанта и двух автоматчиков из охраны, они тоже сидели в машине. Кто-то из наших ребят как закричит истошным криком: «Автоматы и орудия на боевой, мать вашу!..»

— А ты говоришь, они не звери, — бросив вожжи и повернувшись к нам, возбужденно заговорил Афанасий Степанович. — Сущие звери. Ну так выждали, гады зловонные. Ведь не то чтобы тебя, Ефим, аль какого другого простого смертного, рядового солдата, выследили, а то подкараулили, когда приедет голова делу всему. Его и уложили, чтоб нам же, чай, побольнее было… А ты все про порядок ихний талдычишь…

— Хреновые бойцы, командира такого загубили, — возмущался Тимоха.

Ефим Ильич на сей раз молчал и, не вступал в спор с ними. Он терпеливо ждал, когда они перекипят. Да и видно, события подошли к той черте, когда и ему надо было время, чтобы перевести дыхание. Воспоминания не давались ему так легко, как казалось по первому впечатлению.

Лидина гарь давно кончилась, и мы уже проехали сросшиеся ели, под которыми я спасался весной от ливня. Ели стояли накрытые снежным покровом от вершины до комля, стройные и нарядные, как невесты под венцом.

Афанасий Степанович сердито хлопнул вожжами, лихо и пронзительно свистнул, да так тревожно и угрожающе, что даже лошади повели ушами и бойко ускорили шаг. И замолчал, ошеломленный неожиданной смертью полковника.

А Ефим Ильич, помолчав, возможно, уж не в первый раз пережив тяжелую утрату, рассказал, как все происходило дальше.

— Ряды гестаповцев, те, что стояли ближе к нам, как подкошенные повалились, сраженные автоматчиками. Ну, еще доля секунды — и каюк-то им точно был бы всем, и городок бы их в тот момент мы наверняка бы снесли… Но откуда ни возьмись, вырос перед гестаповцами наш полковой комиссар да как закричит: «В меня стреляйте! Душу вас ети…» И так звонко, слышнее очередей автоматных, прозвучали слова его, будто обухом по голове. Все так и замерли, только один, словно не слыша ничего, лупанул…

— Хоть один воин нашелся среди всех-то, тришкин вам кафтан. — Тимоха даже плюнул с досады…

— Хорошо, сосед приподнял его автомат, а то бы не живать нашему политруку. И такая вдруг тишина на площади наступила, слышно было, как мягко и лениво струи фонтанчика бьются. А политрук, не потеряв самообладания, уже приказывает обследовать ратушу, роте автоматчиков окружить пленных, пушки держать на боевом взводе. Ребята как ошпаренные кинулись в ратушу, по лестницам вверх. Секунда-две, может, прошли, и на самом высоком балкончике, где красный флаг был поднят, появляется гестаповец, офицер. Комиссар кричит: «Не стрелять!» А тот бешено оглядел всю площадь, сорвал наш флаг, швырнул его вниз… В это время автоматчики на балкончик врываются. А схватить его и не успели, кинулся он головой вниз, шмякнул глухо на брусчатку, как мешок с отрубями, тяжело вдавившись в камни. Мы подбежали уже к мертвому.

— Ефим, ты никогда нам этой истории не рассказывал, — тихо сказал Афанасий Степанович.

— Да ладно, батя, зудить тебе. Ты думаешь, легко вспоминать о таком деле. Лучше бы меня тогда застрелили, лекрень его возьми, а не командира.

— Легко спрятаться хочешь за смерть, нет, ты поживи с больным, непроходящим укором, — зачастил Тимоха. — Поживи, едёна нать…

— Поживу, куда теперь денусь. — Он помолчал, осоловелыми от горя глазами поглядел на нас и продолжал: — Полковника было приказано похоронить утром, а с ним и шофера, и адъютанта, и автоматчиков из охраны. Могилы выкопали на площади у фонтанчика. Немцы сами пришли к нашему начальству и сказали: «Городок просит похоронить их возле ратуши на площади как героев».

— Слышь, Афанасий Степанович, — ехидно ухмыльнулся Тимоха, — похоронить как героев, стало быть, погибших вроде бы за них — немцев, дери их горой! Вот ведь куда все вышло…

— И могилы немцы сами выкопали, — уже не обращая внимания на эти подковырки, рассказывал Ефим Ильич, — гранитные плиты из темно-серого камня, отполированные, с высеченными надписями приготовили и цветники с живыми цветами, с ярко-красными ранними тюльпанами. Сделали все чистенько, аккуратно. На похороны весь город пришел. Народу на площади собралось — яблоку негде упасть…

— Еще бы, помянуть человека завсегда легче, эх, бойцы-бойцы, за командира постоять не могли. — Тимоха клял всех на чем свет стоит.

— И даже городской оркестр выставили. Только не духовой, такого у них, может, не было, а тот, что в ресторанах ихних играет. — Ефим Ильич говорил тихо, заглушая речь рукавом тулупа, прикрывающим его лицо от ветра. — Но инструменты в нем все были благородные: скрипки, контрабасы, аккордеоны, даже рояль на площадь выкатили, большой, черный, блестящим лаком покрытый. И когда вынесли из ратуши покойников, вся эта инструментария заиграла наш гимн. Мы сами его слышали, может, раз или два по радио, ухо-то не привыкло к нему еще. А немцы разучили его со слуха, напел им кто-то из приехавших штабных офицеров. И целый час, может быть, звучал один гимн вместо всех похоронных и торжественных маршей. Выглядело все величественно, хотя на душе было горько. Прощальную речь произнес генерал — из штаба армии приезжал специально по такому поводу. Потом от немцев выступил какой-то заморенный, сухощавый старичок, совсем не похожий на немца. Благодарил нас за пожалованную им жизнь, за великодушие и благородство русских солдат. Говорил, что сердца и души немцев зачерствели за годы фашизма, ожесточились против других народов, но ради детей их, ради жизни он просит судить их строго, но милостиво.

— Поди ж ты, куда загнул, — сердито заметил Афанасий Степанович.

— Вот так и сказал, мол, милостиво судите, что теперь они вместе с нами будут бороться с фашизмом и умирать ради освобождения от фашизма, не страшась смерти…

— А вы уж рады басням-то. Как же… Эх, канительный вы народ, Ефим, все-то на веру принимаете — что это за порок такой у русских людей, ума не приложу…

— Ладно тебе, Тимоха, наседать. Дай дорасскажу, а то сердце колет.

— Валяй, раз колет.

— Так мы и оставили нашего полковника, положили его в чужую землю, салют боевой ему отдали, а гимн звучал высоко и торжественно, будто враз и памятник вечный открыли ему в вражьем городе. Вот какие переделки бывают, когда и враг вроде бы не враг. Стоит с тобой у могилы твоего товарища и клянется отомстить за пролитую им кровь.

— Что бы ты, Ефим, ни говорил, как бы нас с Тимохой ни одергивал, а вот послушал я тебя, и все внутри у меня горит жарким пламенем. Раскуксились вы, как бабы, раскуксились.

— Это ты брось, батя, брось. Победителю подобает вести себя благородно. На то он и победитель. А у русского народа, если ты хочешь знать, благородство в характере, — Ефим Ильич вспыхнул вновь, занервничал. — Я и сам, без ваших указок, отомстил бы за полковника. Но там я почувствовал сердцем что-то такое, что не позволяло зверствовать, казнить женщин, детей, стариков, даже этих самых — будь они неладные — фашистов. Если уж выпало нам на роду среди других народов добрым, щедрым и отходчивым сердцем выделиться, то тут ничего не попишешь. С тем и дальше жить будем…

— Тебе бы, Ефим, в организацию всех наций. Там речами твоими заслушались бы… А того в ум никак не возьмешь, хотя и толковал тебе Афанасий, с кем мы остались после войны? Сколько мужиков домой вернулось, знаешь?

— Не считал.

— А ты посчитай, вот у нас в Лышегорье — двадцать! — это из двух-то с половиной сотен, что мы проводили. Да так по всей России-матушке. По всем деревням и селам, а их у нее — неоглядное количество. Каких мужиков поглотила война?! Умом охватить непосильно… — Голос Тимохи задрожал, и он вдруг заплакал, продолжая говорить сквозь слезы: — А ты все свое — душа у нас щедрая, нараспашку… Больно тяжко от горьких вдовьих стонов, чтобы захлебываться от радости мирового возвышения…

Тимоха говорил и говорил, и все так же резко, взволнованно, видно, слова эти в нем давно приспели. Сглатывая слезы, он бранил Гитлера и народ, поднявший руку на Россию, размахивал своим кулачком перед носом Ефима Ильича и грозил, что он еще доберется до таких защитничков, как Ефим. Мы все, в том числе и Ефим Ильич, молчали, понимая, что в таком состоянии лучше Тимоху не останавливать, а дать ему выговориться. Иначе можно обидеть его еще больше… Но не успел закончить Тимоха, как его снова поддержал Афанасий Степанович.

— Ишь ведь до чего благородны, грудью гестаповцев закрывают! — подхватил он, от волнения забыв о лошадях и о дороге. — Война — она для того и случается, что врага надо бить до последней минуты, пока он не падет от твоей руки. У недобитого врага отрыжка дурная, опасная, он выждет, сил наберется и, глядишь, такой огонь раздует, что сгоришь и поминай наших. И еще, Ефим, живешь ты поменьше моего, запомни, враги с нами, русскими, никогда не бывали добрыми, милостивыми, иго Чингисхана, вороги Лжедмитрия, солдаты Наполеона — всех не сочтешь. Грабили, жгли, убивали, разоряя нашу землю. Знаем мы милость этих завоевателей, дери их горой.

— Ты, Афанасий Степанович, не горячись. Давай рассудим спокойно. — Ефим Ильич говорил вполне миролюбиво, без запальчивости. — Конечно, война, какой бы народ ее ни затевал, — тяжелое дело. И для того, кто затеял, и для того, на кого он напал. Верно?! — Но не дождавшись ответа ни от Тимохи, ни от Афанасия Степановича, продолжил: — А для простого человека война бывает потяжелее, чем даже для народа. У одного человека силенок не всегда хватает, да и случается, что судит он обо всем по своему уму. А если ум невелик? Ну, чего объяснять, сами понимаете.

— Ты куда это клонишь?! — насторожился Тимоха.

— Скажем, вот я про себя потом много раз думал: смог ли бы, как наш полковой комиссар, гестаповцев грудью закрыть? Если честно? Ну так, не кривя душой. Не смог бы, лекрень его возьми. И опять же не из страха перед смертью. Нет. На миру и смерть красна. Чего уж тут говорить. Только я бы все-таки поступил тогда как ты, Афанасий Степанович, и как ты, Тимоха. Изрешетил бы гестаповцев, а с ними и всех горожан — всех без исключения! И городок этот сравнял бы с землей! Такая во мне ярость кипела, — сказал он жестко, звонко, с предельной решительностью. — Сколько раз снилась мне потом эта проклятая площадь, столько раз я стрелял в этих гестаповцев с таким остервенением, с таким бешенством, с каким, может, не стрелял на Курской дуге. Вот она правда моя. Видите, я, как и вы, слаб духом, ненависть во мне сидит. Душа моя полна мщением. Как комиссар, я бы не смог! Нет, сколько ни примеряюсь, не смог бы. Я его нынешним, конечно, умом за такое самообладание глубоко уважаю. Не каждому это дано, далеко не каждому, — голос его обмяк и оборвался неожиданно. Он как-то особенно горько вздохнул, о чем-то про себя подумал и снова вздохнул, видно, крепко пережил все случившееся и никак не мог успокоиться.

— А как он выглядел, этот комиссар? — вдруг заинтересовался Тимоха.

— Да как, обыкновенно, мужик и мужик, ничего в нем такого определенно примечательного не было…

— Так и не было? — не поверил Ленька, видно, по-своему уже представивший комиссара.

— Ничего, как есть ничего, обыкновенный русский, лет ему было эдак под тридцать, среднего роста, крепыш, такой ухватистый, жилистый, видать…

— А ты говоришь «ничего», тришкин тебе кафтан, — зачастил Тимоха. — Порода-то в нем все же наша, жилистый и крепыш, да и ухватистый, а вот врагов грудью взялся защищать. Не за дело взялся, мужичок, — и опять замолчал, что-то бормоча про себя и соображая.

Потом вдруг встрепенулся, словно догадка какая-то его нечаянно посетила, и спросил:

— Послушай, Ефим, а как звали по имени и отчеству полковника-то того?

— Да я же сказал тебе, что не спрашивал.

— Не крути, Ефимушка, дери тебя горой, что же, в речах похоронных его только полковником и прозывали, ой не крути. — Тимоха угрожающе-смешно придвинул рукавицу к самому носу Ефима Ильича. — Да к тому же и на плите, думаю, на русский манер высекли, как полагается, ты бы и прочитать мог или опять любопытства не проявил?

— Вот репей, — Ефим Ильич улыбнулся, — ну никак ты от меня не отвяжешься.

— А потому как говори правду, не крути. Иль умысел у тебя какой есть?

— Скажи ты ему, — обернулся Афанасий Степанович, — он ведь не успокоится, небось уж про себя сочинил какую-нибудь версию.

— Звали-то его просто — Егор Селивёрстович…

— Вот те и фокус, дери тебя горой, — ахнул от изумления Тимоха, — Егор Селивёрстович. Явно это был наших кровей парень. Или ты, Ефим, знаешь что-то такое, или умом ты на войне совсем слаб был. Ты вот рассуди спокойно, холодно, по правде, но по полной, а не по той, что половинкина дочь. С фамилией, ты говоришь, дело не вышло, таких в России много. А возьми имя и отчество? — Тимоха, пораженный своим предположением, даже привстал в санях, а Ленька ухватил его со спины за тулуп, чтобы он не свалился в сугроб. — Вот ты, Ефим, полсвета прошел. Ну где ты еще такие имена встречал, кроме нашей деревни, чтобы Егор и Селивёрст рядом стояли? А? Уж само по себе счастливое совпадение.

— Да в одной нашей роте три Егора было…

— А Селивёрстов?

— А Селивёрст имя редкое, но тоже встречал… Война — народ со всей России-матушки…

— И все же, может, чем черт не шутит, паренек-то родня нашему Селивёрсту. Откуда ты знаешь? — и Тимоха лукаво улыбнулся, довольный таким поворотом мысли.

— Скажешь тоже, — совсем сконфуженно ответил Ефим Ильич. — Такое-то только в твою дурную голову и могло прийти.

— А почему бы и нет?! Сколько Селивёрст прожил на чужой стороне! И что же это? Никакой женской оказии с ним произойти не могло? Он мужик, конечно, смирный, попусту не влюбчивый, по подолам не шастает… Но, уж если случится, от своего не отступится.

— Да уймись ты, Тимоха, — рассердился Ефим Ильич.

— Нет, мало в тебе любопытства. Я бы на твоем месте непременно спросил у полковника: «Не из наших ли, мол де, мест будете иль родню у нас имеете?!» Как-то так деликатно, по-ихнему… Непытливый ты, Ефим, вот и сказ весь. Непытливый! А ведь полковник тот через Селивёрста и впрямь родственником твоим мог оказаться. И для него эдакая новость, и для тебя честь… Глядишь, по родственной линии орденочек бы лишний получил…

— Я ведь не блатной какой-нибудь…

— Ну, не кипи, я пошутил насчет орденочка. Ты парень-герой, в храбрости, может, тебе и никто не откажет, но фантазии у тебя, Ефимушка, ой маловато! Вот мне бы так подфартило, едёна нать, я бы на чины не поглядел, все как есть расспросил бы и узнал. А ты, одно недомогание… — Тимоха потерял всякий интерес к этой истории и повернулся к дороге, погрузившись в свои думы и устремив взгляд на бегущую за санями колею.

За Тимохой и все смолкли, уж до самой мельницы никто не проронил ни слова.

Короткий зимний день кончился еще в дороге, в опустившихся сумерках мы подъехали к плотине, лошади, почуяв медвежий дух, вздыбились, пришлось выпрячь и пустые сани подкатить к крыльцу… Огромный медведь лежал на боку в луже смерзшейся крови. Чтобы получше разглядеть, Ефим Ильич и Афанасий Степанович повернули его на другой бок… Тимоха с трудом прикрыл застывшую пасть. Шерсть на разъяренной морде вздыбилась острыми стальными иголками, а рваное ухо сиротливо торчало закоченевшими лоскутами…

Прошло после этой истории недели, может, три. И однажды вечером, придя из больницы, мама сказала:

— Юрья, ты слышал, на Нобе Мишка-Мичуря застрелился?

— Как?! — Для меня будто гром среди ясного неба разразился.

— Уж не знаю, как и почему, только застрелился. Васька, сын его, ходил в Терехово к землянке и нашел отца мертвым, хорошо, хоть зверь не погрыз, а ведь мог. Сегодня участковый Матвеев с врачом туда ездили, осмотрели все и труп привезли.

— Чего вдруг Васька туда отправился, за хлебами же Михаил Игнатьевич сам приходил?!

— В том и дело, что на этот раз в обещанный срок не вышел. Ждали-пождали, и мать-то отправила с хлебами Ваську. Поутру рано он побежал, а к полудню уж обратно вернулся вот с такой вестью-бедой…

— А почему застрелился? Может, что другое…

— Так ведь специалисты ездили, с пониманием, ты что, парень… А Тимоха твой возчиком навязался, покойника оттуда вез, он тебе все расскажет, если чего-нибудь не прибавит… Не любил Тимоха Мичурю-то, люто не любил, уж не знаю, чего они не поделили. При жизни, бывало, их все дедушка наш, Егор, мирил, а после его смерти Селивёрст у них миротворцем ходил. Ох, уж они и схватятся промеж себя, как кошка с собакой.

— А чего это?!

— Поди разбери их, Юрья, два чудака, хуже чем дети малые, такая уж у них родовая печать…

— Селивёрсту Павловичу надо бы сообщить, — предложил я.

— Не торопись, у него своих забот хватает. Приедет, подробности узнает… А о самоубийстве участковый в район сообщил, так что и Селивёрст знает…

На следующий день я заглянул на конюшню к Афанасию Степановичу и не ошибся. Тимоха был здесь. И, наверное, не по первому разу вел рассказ о случившемся. Увидев меня, он готов был начать сначала, но Афанасий Степанович воспротивился, сказал, что ему надо лошадьми заниматься, и ласково выпроводил нас, понимая, что ничем другим Тимоха сейчас заниматься не может.

За воротами конюшни Тимоха совсем загадочно зашептал, что ему надо кое-что мне показать.

— А чего ты шепотом?

— Пошли ко мне домой, я тут не могу тебе сказать, а главное — показать, — все так же тихонько пришепетывал он.

— Зайдем простимся с Михаилом Игнатьевичем и тогда к тебе, — предложил я Тимохе.

Но он почему-то категорически запротестовал. Я ему объяснил, что надо это сделать за Селивёрста Павловича. Он уступил, но у самого дома Михаила Игнатьевича опять уперся и ни в какую, сколько я его ни уговаривал.

— Юрья, я его вез в деревню, обязанность свою справил, честь, как полагается, отдал. Иди один, минутой обойдешься, я подожду.

Войдя в комнату, где стоял гроб с покойником, я удивился, что провожающих собралось совсем немного. Обычно же, пока гроб в доме, полдеревни стоит в сенях, в комнатах, на подворье. Тут же были только свои — близкая родня. Гроб был выдвинут ближе к окнам, а по бокам с двух сторон на лавках сидели бабы, но никто не плакал, сидели смиренно, будто только для ритуала.

Я встал в ногах Михаила Игнатьевича и глянул в лицо. Оно было спокойное, негустая мягкая борода опушила щеки и подбородок (на долгой зимней охоте Михаил Игнатьевич, обыкновенно, не брился), только усы, которые он носил постоянно и очень холил, стояли торчком, будто их забыли причесать. На лице не было и тени страданий, скорее оно было умиротворенным, когда душа входит в согласие с последней мыслью, осенившей чело.

— Вот видишь, Юра, что с собой уделал Михаил Игнатьевич, — подошла ко мне жена его, рослая, ширококостная женщина, выглядевшая старше своего мужа, — дедушка твой, Селивёрст-то, медведя обнимать вздумал, а мой вон охотку какую стешил, медвежью пулю съел, о, господи, беда с этими мужиками.

В голосе ее была плаксивая нота, но слезу она не обронила. Я постоял еще минутку и вышел на улицу. Тимоха припрыгивал возле колодца, метрах в ста от дома.

— Ну и ходишь же ты, я уж выстыл весь, — накинулся он на меня.

— Так ведь не сразу же… — И, чтобы вовлечь его в разговор, спросил: — Тимоха, чего народу-то маловато?

— На твоей памяти небось это первый самоубивец?

— Первый…

— А ради чего он себя жизни лишил, единственной и драгоценной? Что? Безумная отвергнутая любовь? Старик он для этого дела. Казну своровал? Таковой у нас в Лышегорье не водится. Аль, может, грозила ему тюрьма до глубокой старости? Али дети дурни? Так и это не скажешь. Жена потаскуха? Было дело, да прошло. Да и к тому же человек без греха, как комар без укуса. Одна преснятина, едёна нать… Греховность, Юрья, в такой же цене, как и целомудрие. Они атакуют друг друга и усиливают жажду жизни, сшибают человека, чтоб он не жил как мореная муха, едёна нать.

— Ну, хорошо, а народу-то почему мало?

— Потому и мало, что лышегорцы не любят такого нечестного расчета с жизнью. Родился — живи, терпи, пока твой час не придет. Не тобой жизнь дана — не тобой и возьмется. А если завтра все пищалить будут, палить медвежьей пулей в сердце, кто жить будет, кто на ноги вас поднимать будет?! Он пошел против рода человеческого, такое ему и внимание.

— А может, у него трагедия, о которой ты и не знаешь?

— Может, — легко согласился он. — Но то людям неизвестно, видимых причин нет, а невидимые — забота самого человека…

За разговором мы быстро дошли до дома Тимохи, поднялись на второй этаж. Сестры его не было, и он сам занялся хозяйством.

— Посиди маленько, сейчас мы с тобой тихонько почаевничаем… Ты ведь у меня редко бываешь, будто трудно и забежать иногда… А все же я по тебе скучаю, едёна нать…

— Тимоха, ты бы лучше рассказал, как было на Нобе?

— Приехали на двух подводах. На первой, как водится, начальство — Евдокимиха, участковый, врач. На второй — мы с Васькой. Сама-то, жонка его, не поехала.

— А почему?

— Да сынок, говорит, Васька, справится. А чего там справляться, народу столько, подумаешь, завалить покойника в сани. Ехать-то ей надо было из чувств. Ну, видно уж, тришкин ей кафтан, повымерзли сердечные порывы…

— Ты давай как было, по порядку.

— Так ведь так и было, едёна нать, как тебе говорю, — он что-то начинал сердиться, — в молчании доехали, Васька у них не краснослов. Участковый скомандовал не дотрагиваться. Осмотрел. Потом врач осмотрел тело. Застрелился он на горке возле трех сосен. Спустились в землянку. Собрали его вещи. Тело завернули в одеяло и положили в сани. Двинулись обратно.

Тимоха поставил на стол самовар и сам наконец присел разливать чай.

— Что же, это и все? — с недоумением посмотрел я на Тимоху. — Но ведь причина-то у него была? Не мог же он так просто… И что же он, ни слова, ни полслова нигде не оставил? Да не может быть. Вы все осмотрели?

— Николай Данилович, участковый, глядел, — уклончиво объяснил Тимоха.

— А что ты мне хотел показать? — вспомнил я разговор у конюшни.

Он промолчал, словно не слышал моего вопроса. Потом встал, порылся в ящике комода и принес мятый обрывок старой газеты. Это был лоскут, оторванный с верхнего угла.

— Ладно, до Селивёрста мне не дотерпеть, горит все внутри, рассказать хочется, а ты человек свой, лишнего никому не скажешь.

Прежде чем дать мне в руки газетный обрывок, Тимоха спросил:

— Помнишь ли ты тот разговор, у вас дома, когда я сцепился с Мичурей?

— Помню…

— А помнишь, что я ему сказал?

— Ты ругался все больше, по-моему…

— Не только, едёна нать… Вот Мишка Мичуря тот разговор хорошо запомнил, если и перед смертью о нем думал. Читай. — И подал мне газетный обрывок.

Я осмотрел его и поначалу даже ничего не заметил, уж вознамерился переспросить у Тимохи, что он имел в виду. Но тут на чистых полях газеты я увидел карандашные пометки. Почерк был мелкий и неразборчивый, крючковатый. Только пристально вглядевшись, можно было прочитать эти закорючки.

— Разбираешь?

— Попробую…

— Разберешь хорошо, прочитай вслух, — попросил Тимоха. — Все-таки ты поглазастее меня, может, я чего и не понял.

Но прочитать оказалось не так просто. Многие слова были недописаны или буквы так прыгали, что их трудно было разобрать. Пока я расшифровывал, Тимоха сидел молча и терпеливо ждал. Однако чем внимательнее я вчитывался в эти пометки, разбросанные, разорванные по мысли, тем больше нарастало беспокойство, растерянность и какое-то жуткое чувство, незнакомое мне.

— Ну, ты и закопался, иль не разберешь никак, едёна нать?

— Замысловато уж очень он выражается.

— Даже перед смертью не мог написать попроще, едёна нать, расшифровывай его китайскую грамоту. Ну да теперь-то мне все стало яснее ясного.

Я начал читать, что смог понять.

— «Тимоша не собрался я паря до смерти с тобой поговорить. Теперь поздно наступил мой последний час. Для тебя моя смерть не диво. Этот выход подсказал мне ты. Лучше умереть чем жить не веря ни во что».

— Я ведь говорил, что рано или поздно он обязательно в этом, едёна нать, признается.

— А может, он шутит? Ведь Селивёрст Павлович говорил, что вы друг друга разыгрывали постоянно.

— Брось, Юрья, перед выстрелом в сердце, едёна нать, какие шутки… Ты еще не знаешь, что такое смерть. Это у тебя впереди… Давай, что там еще написано.

— «Вот ты Тимоша все бранился что я романтик. Но романтиками были и Ленин и Мичурин. На таких держится мир. Когда они уходят мы не только остаемся сиротами а чувствуем и ведем себя как маленькие дети. Потому и не вырос у меня чудо-сад».

— Ну, ты чего замолчал?

— Разобрать не могу. А, вот…

— «Помнишь ли ты мой стишок о коммуне? Забыл, должно быть. Много лет с тех пор прошло и жизнь наша с тобой прошла. Оставляю тебе на память вот этот. Не поминай лихом. Поклон Селивёрсту. Ему только верю. И помню наш разговор об Аввакуме».

— А где же стишок?

— Сейчас, он в другом месте записан. Слушай. Но стишок-то очень странный.

— Валяй, читай.

— Он даже четверостишья написал в разных местах. Пожалуй, вот так:

Не прожить мне в этой жизни

Ни денька при коммунизме

Ты прости меня Тимоша

Тяжела твоя мне ноша

Этот тришкин белый свет

Лишь один мне дал совет

И пошел я в царство тьмы

Где уж точно все равны.

— Ну, стервец, ну, завещаньице оставил, едёна нать.

— Да ты бы не ругался так, Тимоха. Хорошо ли о покойнике? Он ведь еще на земле. Лучше расскажи, где ты это взял?

— Да в землянке у него, едёна нать.

— А Николаю Даниловичу ты почему не отдал? Ведь это прощальная записка.

— Слушай, как вышло. Я ведь в землянку и не заглядывал, когда вещи собирали. Я с покойником возился, пока мы с Васькой его в одеяло завернули, в сани положили, веревкой прихватили, чтоб не ездил туда-сюда… Время прошло, они все оглядели. Евдокимиха торопит участкового, мол, все ясно. А тот чего-то все ищет, тянет. Ну, наконец вроде бы готово. А Николай Данилович кричит мне: «Тимофей, глянь еще в землянке, ничего не забыли, и дверь подопри, чтоб зверь не залез». Я мигом снялся, дверь открыл пошире, влетел, глядь-поглядь, пусто. Только на нарах в изголовье за доской угол газеты торчит, «Правды Севера». Вытащил обрывок и на свет. В глаза мне сразу же эта строчка — «Ты прости меня Тимоша». Дальше я и читать не стал. За пазуху сунул, дверь подпер и к саням. Кричу Данилычу, мол, поехали, дверь закрыл крепко. Тронулись в дорогу. Я еду и думаю, что он там мог такое насочинять. Бумага аж жжет мне кожу. Кое-как до деревни добрались. Покойника внесли. Меня вдова на поминки зовет. «Ладно», — обещаю ей. А сам стремглав домой. Не раздеваясь — к лампе и давай читать. А он, бес, так наворотил, поди разбери его каракули и мысли паскудные.

— Тимоха, ну, что ты все с такой бранью?

— Маловат ты еще, Юрья, не понимаешь всего, что он написал. Вот приедет Селивёрст, будет ему, тришкин кафтан, подарочек.

— Да ничего дурного. Только потерял всякую веру в себя, человеку надо посочувствовать, а не браниться. К тому же эта бумажка могла и не попасть тебе в руки. Он явно на это мало рассчитывал.

— Юрья, судьба меня вела, чутье, данное от природы. Как услышал, что он застрелился, скорее ветра полетел к участковому, чтобы взял возчиком. Будто сам Мичуря позвал, такое беспокойство меня охватило. Я ожидал какой-нибудь писульки, но когда они ничего не сыскали, подумал: «Скукожился Мичуря, побоялся признаться в истинных причинах самострела». Но беспокойство тревожное не прошло. А тут и просьба Данилыча. Полетел к землянке ног не чуя. И глазом-то сразу впялился в этот обрывок. Не может быть, чтоб они его не видели. Просто посчитали, что обрывок газеты. Он ведь куряка был, садил самосад по-черному, «козью ножку» из газет делал. Данилыч-то это знал, потому и не подобрал газетный лоскут. Ан нет, едёна нать, тут-то и было его признаньице, не унес он его в могилу. Не мог унести. Если бы записочки этой не было, Юрья, дух его, прилетевший в Лышегорье, не позвал бы меня в дорогу.

— Это уж твои фантазии, — усомнился я.

— Никакие не фантазии, едёна нать, жизнью проверено. Давай погляди, нет ли еще чего-нибудь. Видно, он не враз писал, а все по случаю мысли…

— Вот, есть еще варианты стишка, строчки отдельные.

— Валяй…

— «Ты прости меня Тимоша ни к чему мне эта ноша». И вот. «Этот тришкин белый свет так и не дал мне ответ».

— Эх, пустомеля, тришкин ему кафтан. Сам измучился и нас измучил. Зимами сидел в этой норе на Нобе, от людей бежал. Охотник-то он был никудышный. Вот кропал там стишки. Один-одинешенек. Все хотел себя открыть, вот и открыл для царства тьмы, а до света так и не добрался. Горе ты наше горькое, и при уме сколько человеку маеты выпадает…

Он встал, суетливо забегал по комнате, потирая руки, весь погруженный в себя.

— Ну, что, Юрья, всё? — и подскочил ко мне с намерением взять обрывок газеты.

— Нет, на обороте еще какие-то слова. Нет, не разобрать…

— Потом разберем. Вот что, Юрья, перепиши-ка мне разборчиво все его памятки.

И дал мне чистую ученическую тетрадь и карандаш.

— А ручки нет?

— Карандаш химический, пиши покрупнее, разборчивее.

— Что же ты участковому не показал?

— То мне написано и попало по назначению. При чем тут Матвеев, он ни сном ни духом не знает про наш вековечный спор. Им начнет еще мерещиться всякая муть, вроде того, кто за Родину, а кто против… Нет, Юрья, тут дело в другом. И Матвеев — нам не судья, он лишь представитель власти, не наших душ. А душа Мичури сломалась, когда он пошел искать счастье по Руси, не внял, едёна нать, совету Некрасова: счастье там, где родился и пригодился. Вот он от своего-то берега оторвался, а к другому не пристал, и болтался, как дерьмо в проруби.

— Тимоха, чего тебя несет на такую ругань?

— Сердцем еще не откипел, едёна нать. Потому и не пошел прощаться. Видеть его не могу после этих поганых записок. Проиграл он жизни сражение. Только ты, Юрья, никому ни гугу. Приедет Селивёрст, он нас рассудит…

Однако Селивёрст Павлович вернулся не скоро. Раны его на спине заживали плохо. Он нервничал, ворочался, терпения у него не хватало, и выздоровление шло крайне медленно. Мама, Ефим Ильич и Антонина ездили в райцентр несколько раз. А в середине января Ефим Ильич на самолете, по такому случаю им выхлопотанному, привез Селивёрста Павловича домой. Самолёт сел на реку и, выбрав место позаснеженнее, подрулил по льду к самому берегу. Мы с Тимохой и Афанасием Степановичем уже ждали, мама натопила баню и наказала поторапливаться. Погрузив Селивёрста Павловича в сани и накрыв тулупом, повезли его домой.

И сразу же, не откладывая, с холодка пошли попариться в жарко натопленной бане, а более всего посмотреть на драную спину Селивёрста Павловича. И хотя все были готовы увидеть нечто страшно уродливое, но когда Селивёрст Павлович, скинув рубаху, обнажился до пояса, то все так и ахнули от неожиданной боли, пронзившей каждого. До чего же страшна была спина его от кровавых швов, синяков. Живого места на ней не осталось, все было вскопано, изувечено, а потом старательно прилажено и сшито…

— Вот тебе и отметина за твою доброту-то, — не без иронии, но мягко сказал Афанасий Степанович, легонько погладив, не касаясь швов и ран, по воздуху, багровую спину Селивёрста Павловича. — Ты-то, чай, пожалел его, верняк пожалел. Уж не знаю, чем он только сердце твое тронул, эдак обворожил тебя, что ты даже жизнь ему сохранил. А с твоей легкой руки он и вошел во вкус, и Вербы ему, лешаку, видишь, мало показалось. — Афанасий Степанович опять чертыхнулся бранно и зло, приговаривая свое «вдоль чай», и еще, и еще повторил любимое ругательство, прежде чем закончил мысль: — Нет, Селивёрст, что зверь, что иной человек добро ценить никогда не научатся. Все норовят хапнуть.

— Уж больно ты круто, мы же с тобой не хапаем, и Ефим, и Юрья, и Тимоха, и Матвеев, и Тоня, и Анна, да мало ли добрых людей на свете. А ты вот так — разом. И звери, они тоже, Афанасий, разные, — недовольно заворчал Селивёрст Павлович.

— Оттого я и говорю — иной человек. Но все же таких немало, — быстро, скороговоркой ответил Афанасий Степанович. — Темна еще природа человечья, хоть мы с тобой и боролись с шашкой наголо за просвещение ума людского, да скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается. А уж о зверье-то и говорить нечего. Зверь он и есть зверь, какой тут сказ.

— Да в чем же это темна природа человечья? — с улыбкой, явно желая перевести разговор на веселый лад, спросил Ефим Ильич.

— А ты бы, Ефимушка, не улыбался, тебе ли неизвестно, пройдя пол-Европы, как мало добра еще на свете? Аль, чай, все уже забыл и ночами тебе не снятся военные дороги и людские беды? А мне вот снятся, хотя там, с тобой, я не был. — Афанасий Степанович сердился, чувствуя, что всерьез почему-то ни Селивёрст Павлович, ни Ефим Ильич говорить об этом не хотят.

— Так ведь то война была, от нее чего же милости ждать, — помолчав, ответил Ефим Ильич.

— Эко куда метнул. А враг на войне, он что же, не человек?! — Афанасий Степанович опять чертыхнулся.

— Да, человек, ясное дело. — Селивёрст Павлович то ли с непривычки немножко устал от разговора, то ли решил изменить ход его. — Послушай, Афанасий Степанович, вот, скажем, иду я полем и гроза вдруг пала. Да такая, что молнии ходят одна белее другой. Я от греха подальше с чистого поля, под ель, и стою-поджидаю, когда эта смертоносная трескотня кончится, — Селивёрст Павлович тяжело передохнул, видно, говорить ему было совсем нелегко.

— Ну и что же, к чему ты это, чай, тут никакой загадки нет?

— А ты слушай дальше, — Селивёрст Павлович мягко улыбнулся, согнав с лица болезненную тень, — и вот одна из молний возьми да и пройдись по моей ели. Ель загублена, и я, считай, не жилец. А гроза была — да и прошла, рассеялась по белу свету, пала ливнем…

— К чему бы это, чай, так и не пойму? — снова недоверчиво переспросил Афанасий Степанович.

— И вот ты, как мой сердечный друг, возьмешься ли отомстить грозе, наказать ее за мою смерть. — Он по-прежнему тепло и мягко улыбался, глядя на всех нас.

— Ну да, ищи ветра в поле, — Афанасий Степанович тоже улыбнулся, несколько обескураженный неожиданным поворотом. — Однако гроза — это гроза, чай, стихия, человеку не подвластная. А медведь…

— Против грозы сил твоих маловато, — вмешался Ефим Ильич, — а против медведя вполне достаточно, и покарать его можно.

— Именно, так-так, только покарать надо за смерть Вербы, — Афанасий Степанович снова загорячился и говорил торопливо, сглатывая окончания слов. — А ты, Ефимушка, зачем до Берлина шел, ведь мог погибнуть на чужой земле эдак раз десять, а шел?! Чтобы покарать врага, так иль не так!

— У меня еще долг перед Отечеством был, и не только перед ним одним, кроме собственной охоты…

— Вам с Селивёрстом во всех народах хочется братьев видеть. А они, братья ваши, чай, у себя на уме. Какие бы ты пламенные речи ни произносил, Ефим, а враги-то свою думу думали, когда к Москве перли. Только сила их могла сокрушить. Вот я и говорю, темна еще природа человечья, если она способна подчиниться не собственному уму-разуму, а лишь страху перед уничтожением. Вон американцы кинули бомбу в Японии, да и сами ужаснулись, что сотворили. А ведь тоже союзники. Нет, чтобы удержаться, не тут-то было, надо же русским толстый кулак показать. Сила правит миром и нашими умами. Тут удержаться бывает трудно. А вы мне все про добро толкуете. Я думаю так, чай, без нужды в ход оружие пускать не надо. Я не против людей и не против всякой живности — пусть все живет и множится. Только уж если ты поднял меч, тебя и покарать надо, не лезь, куда тебя не звали. Так надо с человеком поступать, а уж со зверем-то и подавно, его природа еще темней и дремучей, чем человека. И вот тебе-то, Селивёрст, за непонимание эта отметина роковая на всю жизнь, — он указал на багровые рубцы на спине. — Уложил бы медведя у ручья и был бы здоровехонек. А ныне надо жить вон с такой дранью-немочью, да и то спасибо еще жив остался, а ведь мог и каюкнуться, чай его вдоль…

— С чего ты взял, Афанасий, что это был тот самый медведь? — спросил его Ефим Ильич. — Их в округе нашей ходит, может, десятка два, а то и больше. Я со счету уж сбился, хотя мне их всех надлежит «в лицо» знать. А ведь на лбу ни у одного не написано, что именно он задрал Вербу…

— А у этого, Ефимушка, было написано, доказательства имею…

Он проворно выскочил голышом в холодные сенцы и тут же вернулся, вытянув перед нами раскрытую ладонь.

— Это чья? Узнаете?!

Селивёрст Павлович взял картечину с острыми, рваными углами и повертел в руках, оглядывая запекшуюся в зазубринах кровь.

— Откуда она у тебя?

— Узнал, чай, собственное производство.

— Ясное дело, картечина моя, с Юрьей рубили на кузнице, в тот день как Верба погибла… А ты откуда взял?

— У шатуна вашего, чай его вдоль. — Афанасий Степанович сердито нахмурился. — Думаю: «Дай-ка, чай, проверю». Проткнул ножом в нескольких местах правую ляжку и чувствую вдруг упор твердый, еще раз ткнул, несомненно, на металл попал… Так что ты, Селивёрст, с умом лупанул тогда ему в мякоть. А ведь как сыграл, что промахнулся. Не ожидал я от тебя этого, никак не ожидал. И чего ты его пожалел, не пойму.

— Юрья, брось воды на каменушку, холодно что-то стало. — Селивёрст Павлович съежился, и нервная зябь прошла по его спине. — Давай-ка, ребята, попаримся, а то за разговором-то и баню выстудим, Аннушка нас за то не похвалит, — и первым полез на полок, пристраиваясь там в тепле поудобнее. И оттуда, сверху, как бы завершая разговор, сказал: — Была причина-то, Афанасий, была. Ну, да коли не понял, чего объяснять…

Афанасий Степанович ничего ему не ответил, только покачал несогласно головой и пошел в сенцы припрятать картечину.

Я размочил веник в горячей воде, налил в таз холодной воды и поднял наверх Селивёрсту Павловичу. Он любил париться подолгу. В бане было так горячо, что я лежал на животе на полу, и то у меня от палящего жара невыносимо больно пощипывало уши. А когда уж мне становилось совсем невтерпеж, я, не поднимая головы, подползал к двери и стремглав выскакивал в сенцы.

Ни Афанасий Степанович, ни Ефим Ильич не были такими заядлыми банщиками, хотя попариться тоже любили, Селивёрст Павлович говорил, что у них, мол, температура в теле другая, нормальная, жару большого не несет. И всегда весело смеялся, когда они после первых же ковшиков воды, брошенной на каменушку, начинали охать, ахать и уговаривать Селивёрста Павловича переждать немного жар, не махать веником. А он громко крякал от удовольствия и ворчливо выговаривал им:

— Сто чертей вам в поясницу, мужики, да полтораста в бороду, вот тогда бы вы поняли, что такое жар, тогда бы душа ваша холодная обогрелась, — и кричал мне: — Давай-ка, Юрья, еще полковшика лини на разминку мужикам, пусть поярятся немножко…

А они уже летели спешно вниз — и в сенцы.

— Ох-ти мнешеньки, горе горькое, до чего же тошнехонько с этими мужиками, — смешно, по-бабьи причитал Селивёрст Павлович. — Когда только они людьми станут? — А сам еще лупил и лупил себя веником до полного изнеможения.

Но на этот раз Селивёрст Павлович не озорничал и жару большого не просил наводить, а веником прошелся только по ногам, по груди и по животу… Когда жар немножко спал, он повалился на живот во весь полок и попросил меня легонько помахать по спине.

— Рука-то у тебя, Юрья, мягкая, ты так и маши, — сказал Селивёрст Павлович, — не нажимай больно-то, а я потерплю, потерплю.

Афанасий Степанович стал его отговаривать, мол, как бы чего не вышло.

— Не томи, Юрья, маши.

И я начал потихоньку.

— Вот тебе и рай, вот тебе и благодать, — приговаривал Селивёрст Павлович вполголоса, — ну кто же на том свете-то нас так будет обхаживать да обглаживать, ох-ти мнешенько, горе ты горькое, человеческое. Рай — да и все тут, мужики.

А мне казалось, говорил он это — лишь бы не выдать каким-нибудь неосторожным вздохом иль движением нестерпимую боль. И причитал тихонько, призывая меня не останавливаться. Я чувствовал, что руки мои немеют от усталости и тело неприятно напряглось, превозмогая обжигающий жар. Еще чуть-чуть, и я упал бы в изнеможении.

— Ну, вот и хватит, сынок, поди, ног под собой не чуешь. Обдай спину холодной водой…

После бани подошел еще Тимоха, мы все вместе еще долго чаевничали. А мама подливала целый вечер горячий, душистый чай и приговаривала: «Пейте, мужики, кипятку-то на всех хватит…»

Глубоко за полночь они разошлись, и мы с Селивёрстом Павловичем остались одни. Он спросил:

— Тебе на мертвого медведя страшно было смотреть?

— Не страшно, жалко только.

— Видишь, Афанасий-то разгадал нашу тайну. И ведь по-своему прав, ради чего мы шатуна пожалели?!

— Так ведь надо было пожалеть, а то как же… — Чувство щемящей жалости осело на дне души моей и осталось навсегда.

Селивёрст Павлович обнял меня, прижал к себе, будто лаской и нежностью хотел передать всю глубину своих чувств.

И лишь когда укладывался в постель, неожиданно вспомнил, что Тимоха ни словом не обмолвился о смерти Михаила Игнатьевича. Поначалу я удивился, как это он утерпел, а потом подумал, что он не хотел, видно, говорить о записях при Афанасии Степановиче. С этим предположением я и уснул, а проснулся от громкого голоса Тимохи. Было еще совсем рано, мама собиралась на дежурство в больницу, а Селивёрст Павлович хлопотал возле печи, разгребая обуглившиеся головешки. Он вставал всегда рано и на мельнице, и когда бывал дома.

— Что, соскучился, едёна нать, по хозяйству? Больничная койка — хуже плохой жены. Сколько ни лежи — радости мало.

— Верно, Тимоха, верно говоришь. Ты куда это спозаранку?!

— А к тебе. Соскучился за ночь. Дай, думаю, и утренние чаи с Селивёрстом погоняю. Что, против? Я со своими хлебами, сестрица манных сковородников тебе послала. Угости, говорит, страдальца.

— Спасибо ей, никогда уж не забудет, все чего-нибудь шлет.

— Поставь их, Селивёрст, на шесток. Пусть отеплятся немножко… А Юрья что, седьмые сны досматривает?

— С тобой, Тимоха, досмотришь. Порог еще не успел переступить, а грому на весь дом.

— Вставай, тришкин тебе кафтан, ты же знаешь, что у нас дельце потайное есть до Селивёрста.

Но еще прошло какое-то время, прежде чем мы сели за стол, и не успели взять по сковороднику в руки, как Тимоха вытащил ученическую тетрадку, в которую я переписал посмертные заметки Михаила Игнатьевича.

— Селивёрст, ты ведь про Мичурю-то знаешь? — осторожно начал Тимоха.

— Знаю столько же, сколько и все. А ты к чему это?

— Так ведь он памятку оставил по смерти-то своей.

— Николай Данилович мне ничего об этом не говорил, когда заходил в больницу в Лешуконском.

— Он об этом и не знает.

— Участковый не знает, а ты знаешь? — Селивёрст Павлович посмотрел с улыбкой на Тимоху. — Чудишь все, брат, чудишь. Дался тебе Михаил Игнатьевич, и после смерти его тревожишь.

— Чего мне его тревожить. Вон, гляди, — и подал ему газетный лоскут. — Почерк его разбираешь, а то Юрья тебе переведет эти китайские письмена.

— Больно уж мелко и коряво, глаза сломаешь. И карандаш-то бледный, другого у него не нашлось.

— О карандаше ли ему было думать перед самой смертью, — вступился я. — Тимоха, дай тетрадку, чего кругами все ходишь?

Тимоха подал тетрадку Селивёрсту Павловичу.

— Так это твоей рукой, Юрья, писано?

— Я только переписал то, что разобрал.

Селивёрст Павлович медленно и очень внимательно прочел все, что было в тетрадке. Потом, придвинувшись поближе к керосиновой лампе, углубился в карандашные пометки. Мы с Тимохой молчали, ожидая, когда он сам начнет говорить. Изучив и пометки на газетном обрывке, он положил перед Тимохой тетрадь и лоскут газеты. Но, не сказав ни слова, принялся разливать чай. На сей раз и Тимоха не спешил, терпеливо ждал. По Селивёрсту Павловичу трудно было понять, как он воспринял прощальные строки…

За эти недели я не раз в мыслях к ним обращался. И мне казалось, что Тимоха с каким-то явным озлоблением толкует слова Михаила Игнатьевича, углядывая в них свой тайный смысл. Я же воспринимал их как грустное дружеское признание Михаила Игнатьевича Тимохе перед смертью. «О многом они мечтали вместе, но далеко не все воплотилось в жизни», — об этом он и хотел сказать Тимохе, признав тем свою нетерпеливость, свою романтическую жадность к жизни, к воплощению идеалов их молодости.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Селивёрст Павлович тихо, но довольно резко, категорично сказал:

— Зря ты это утаил от Николая Даниловича. Ему в районе довольно трудно было объяснить смерть Михаила Игнатьевича. Он ведь не знал его так хорошо, как мы. А пометки раскрывают его душевное состояние, явный срыв. Как же ты так?! Мало ли кому в голову придет сказать дурное о его смерти. Нам с тобой надлежит в этой жизни честь его защищать. О нас он думал в свой последний час, с нами делился своими сомнениями. Что же они для нас с тобой, новость? — Голос Селивёрста Павловича был печальный, видно, горько ему это было говорить. — Ты даже и не переживаешь, что такой чудный мечтатель ушел из жизни, брат тебе по нраву, по влюбленности в идеалы. Одно тебя занимает и переполняет твою душу: ты оказался прав в своих предположениях. Ну и что?! Человека-то нет, понимаешь?! Ах, как мне больно, сердце не выдерживает. Лучше бы ты это скрыл и от меня, как скрыл от других.

— Ну, Селивёрст, ты, едёна нать, не вали на меня бочку арестантов. То всем и не предназначено было, другое дело Николаю Даниловичу для оправдания перед начальством…

— Да пойми ты, бисова голова, что в нашем деле будут еще и сомневающиеся и разочаровавшиеся. Что же, ты их всех к стенке будешь ставить? А кого же тогда воспитывать, как учил Ленин?

— Мичуря не новичок. Он с нами был с самого начала революции. Тридцать лет с гаком прошло. А он все еще не разобрался?! — Тимоха истошно закричал. — И отправился, едёна нать, в царство тьмы, где косая всех уравняет. Так, что ли, тебя надо понимать?!

— Не кипятись и не кричи на меня. Михаил Игнатьевич не заслуживает такого отношения. Мы, его друзья, Обязаны сохранить добрую память о нем. Он был человек чистый и честный перед собой и перед друзьями. И выбор он сделал честный. Что же, если у него не хватило духу жить, так надо его отвергнуть?!

— После такой смерти я ему не друг. — Тимоха встал из-за стола и засобирался уходить.

Но что-то медлил, тянул, однако Селивёрст Павлович не остановил его, и он, попрощавшись, в молчании вышел. Несколько дней он у нас не появлялся. Потом как-то вечерком зашел, и они вдвоем с Селивёрстом Павловичем ушли. Оказалось, что с газетным лоскутом Михаила Игнатьевича они ходили к Николаю Даниловичу, участковому…

На том все разговоры о Михаиле Игнатьевиче в нашем доме прекратились. Только много лет спустя, наезжая в Лышегорье, я слышал от разных людей по-разному толкуемый стишок его, оставленный Тимохе. Но уже кое-что в нем было исправлено, отдельные строчки и слова явно искажали действительный смысл сомнений и страданий лышегорского мечтателя.

2

А дни опять настали необыкновенные. Врач не разрешил Селивёрсту Павловичу уезжать из Лышегорья — ему был прописан постельный режим. На мельнице управлялся Федор, иногда заглядывал в село, чтобы Селивёрст Павлович понапрасну не волновался. И Тимоха, и Ефим Ильич, и Афанасий Степанович почти каждый вечер просиживали у нас. И дом был обогрет их долгими, бесконечными разговорами, густым своерощеным табаком и чаями до семи самоваров кряду. В один из таких вечеров Тимоха почему-то вспомнил, как мы ездили за медведем и как они поругались с Ефимом Ильичом.

— И знаешь, Селивёрст, — Тимоха перешел на полушепот, — Ефим-то, тришкин ему кафтан, с твоим сыном на фронте встречался. И вон сколько молчал. А тут малость проговорился.

— Не греши, Тимоха, не выдумывай, — рассердился Ефим Ильич. — С твоим языком и то, что не было, — было…

— Верно, не говорил, — также легко согласился Тимоха. — Но, услышав твой рассказ о гибели дивизионного командира, я сам пришел к такому умовыводу. Ну, ты посуди, Селивёрст, эко совпадение — Егор Селивёрстович Кузьмин? Ну, скажи?! Что, каждый день встречаются парни при такой фамилии, а имя опять же и отчество… Тут, едёна нать, чую наше, лышегорское.

— Так ведь свет-то большой, — уклончиво и сдержанно ответил Селивёрст Павлович, — всякие встречаются. Только что больно удачное совпадение.

— И я ему про то же, — подхватил Ефим Ильич, — а он меня корит за нелюбознательность.

— И теперь корю, — Тимоха явно был настроен вернуться к разговору вновь, — все бы яснее нам было, и худо ли в родню такого парня записать, своим назвать. Нет, Ефим, бедна твоя человеческая фантазия… Бедна, никакого опять же воображения… Я тебе это говорил и для пользы дела еще раз повторяю, подумай. Без фантазии, грез, догадок зачем человеку жить? Разве это жизнь — тоска одна.

— Как зачем? Что, человек ради этого живет? — спросил я.

— Ты, Юрья, подожди, не встревай, — повернулся ко мне Тимоха, — давай сначала выясним все с Ефимом, как он без фантазии живет. Это же просто горе, спасать мужика надо.

— Зато у тебя уж больно много ее, — усмехнулся Ефим Ильич, — что хочешь, то и лепишь. Не фантазия, а черт знает что.

— Не жалуюсь.

— Ну-ну, ищешь повсюду чертей да лешаков. Не от богатой ли фантазии они тебе мерещутся.

— Хватит-хватит, чай, — вмешался Афанасий Степанович, — в дороге тогда повздорили чуть не до кулаков, довольно.

— Но все же, Селивёрст, — не унимался Тимоха, — скажи-рассуди, столько лет ты был на чужой стороне, неужто и греха на душу не принял, тришкин твой кафтан, неужто ничью постель не мял, любовь не крутил! Не верю я в такое, не похоже это на тебя. Известно, и мял, и крутил, может, то последыш твой. Уж больно мне любо, по сердцу мне о полковнике том думать как о твоем сыне. — А сам все на Селивёрста Павловича в упор глядел, будто признания ждал.

Но тот как-то совсем виновато молчал и даже не проявил особого интереса и расспрашивать, против обыкновения, не стал, что за парень этот командир. И все это почувствовали как-то разом, хотя и словом неосторожным он не обмолвился.

— Но что ты, Тимоха, как репей все льнешь, — напустился на него Афанасий Степанович, — ведь ясное дело, Россия большая. А такое совпадение только богам и подвластно.

— И все же я скажу тебе, Афанасий, ты не прав, будто только боги и всесильны поступать неожиданно, — по-прежнему запальчиво произнес Тимоха. — Жизнь — всего властитель. Так или не так, Селивёрст?

— Да ведь так, а как же еще, — неохотно откликнулся Селивёрст Павлович.

— А если так, и вот Селивёрст такого же мнения, то позволь, Афанасий, с тобой и вовсе не согласиться.

— Разве я просил тебя соглашаться? — вдруг шутливо перебил его Афанасий Степанович. — Тебя вон, чай, бесы уж сколько лет переубеждают, однако никакого проку. Ты все свое «позвольте не согласиться, тришкин тебе кафтан». — Афанасий Степанович довольно верно при этом передал визгливые интонации Тимохи.

Все весело рассмеялись.

А сам Тимоха, было приготовившийся обидеться, сердито оттопырив нижнюю губу, тоже улыбнулся, безошибочно услышав в голосе Афанасия Степановича не просто верные интонации, но и как бы воочию увидел весь свой неуступчивый норов.

— Ладно-ладно, — уже более миролюбиво сказал Тимоха, — по части вышучивать человека нет среди нас мастера бойчее тебя, Афанасий. Ты вон как Евдокимиху «дамочкой» выставил — ей до сих пор икается. Вышучивай и меня, я не обижусь. Но вот что могут боги, а что — смертные, — не унимался он, — я все же скажу, сколько бы вы меня ни сбивали.

— Тебя бы к Сократу в школу, — улыбнулся Селивёрст Павлович, — достойный бы говорун был, там бы тебя оценили.

— Это что же за Сократ такой, что за голова, я не слыхал что-то? — озадаченно спросил Тимоха, еще вроде бы и не почувствовав подвоха.

Селивёрст Павлович и Ефим Ильич весело рассмеялись, а Тимоха, поняв наконец, что его опять разыграли, чертыхнулся, но совсем беззлобно, по-свойски…

— Нет, Тимоха, не шутка это. Был такой человек, людей говорливости учил, и ученики у него на мраморных скамьях сидели. — Селивёрст Павлович утирал слезы, выступившие от смеха, и разглаживал их по бороде. — Только не дождался тебя Сократ, не хватило ему двадцать четыре века с лихвой, чтобы с тобой побеседовать и положить тебя на лопатки в говорливости.

— А что, хороший человек был? — вполне серьезно спросил Тимоха. — Аль барин какой?!

И уж в тон ему Селивёрст Павлович, поутихнув от смеха, ответил:

— Нет, не барин, такой же, как ты, гол как сокол. Но хороший, мудрый был человек, перед словом его и самые сильные враги бессильными становились, редким, можно сказать, высшим человеческим даром природа его наделила — жить в согласии со своим вещим словом. Он ведь и умер-то оттого, что высокому слову своему изменить не мог, и, осужденный на смерть, принял яд, но поклон врагам не отвесил.

— Вот вам, — обрадованно подхватил Тимоха, — это ли не бог, а ведь смертный, а жизнью своей вон как распорядился. Поди, такого от него и не ждал никто.

— Не ждали, не ждали, думали, что не выдержит, пойдет на сделку или сбежит. Ученики подговаривали его к побегу. Но… не соблазнился, остался верен слову своему. И стойко принял смерть.

— Вот о чем я вам и говорю, — возбужденно зачастил Тимоха, — жизнь тем и хороша, что она всегда нечаянно-негаданно может нас поразить, выкинуть коленце, что-нибудь такое-эдакое, и против всяких ожиданий. Мы уж привыкли вроде бы так думать и считать и по-иному себе ничего не мыслим, а она возьмет да и… под каблук нас, чтобы знали свое место. Эх, хорошо это, едёна нать, хорошо! И страшно, а хорошо. Дух так и захватит от неожиданности, во рту все пересохнет, а хорошо. Ей-богу, хорошо! Кто бы вот подумал, что комиссар ваш, Ефимушка, такое выкинет? Никто! Я его тоже не одобряю, что он грудью, и врагов. Но ведь под пулю-то шальную, вострущую — экий риск! В глазах — темно! А он… Вот те и жизнь, вот те и коленца!

— Какой комиссар? — недоумевая, спросил Селивёрст Павлович.

— Э, да ты ничего не знаешь, — засмеялся Тимоха и с величайшим удовольствием, в свойственной ему манере ко всему былому прибавить еще чуток от себя, в силу своего воображения, принялся пересказывать всю историю, случившуюся с Ефимом Ильичом и его полком в небольшом немецком городке.

— Вот и скажи-рассуди, Селивёрст, — Тимоха внимательно поглядывал то на Ефима Ильича, то на Селивёрста Павловича, — можно ли своей грудью врагов закрывать?! Извергов?! Коих сгноить-то мало!

Селивёрст Павлович молчал, думал о чем-то своем, словно не слышал просьбы Тимохи.

— Ты чего молчишь? — Тимоха распалил себя рассказом и лишний раз убедил себя в своей правоте и теперь жаждал подтверждения этой правоты человеком, всеми уважаемым. — Аль думаешь о парне этом? Но ты теперь рассуди лучше нас, о парне потом. Вот как бы ты поступил, Селивёрст, тришкин тебе кафтан, окажись ты на месте комиссара? Ведь ты тоже красный командир, тоже полком командовал и во всяких переделках бывал.

— Видишь, Тимоха, я могу тебе сказать, как бы я поступил, рассуждая умом, а как на самом деле — это, брат, трудно, это надо быть там. — Селивёрст Павлович говорил как-то вяло, невпопад, с долгими паузами между словами, словно никак не мог сосредоточиться и уловить, о чем идет речь.

— Ну, умом так и валяй умом, лекрень его возьми, этот ваш ум, будто всему царь. Я-то его так высоко не жалую. Но ты, раз хочешь, валяй умом, — сказал Тимоха.

— Мне думается, — медлил Селивёрст Павлович, — я бы поступил по сердцу, ум не поспел бы, он — тихоня, а сердце — молния! Оно в таких случаях всегда выше ума!

— Ну да хрен с ним, с сердцем-то, — нетерпеливо перебил его Тимоха, — ты говори скорей, как поступил бы… Иль отвлекаешь нас от сути, увиливаешь?

— Так вот умом-то, Тимоха, я поступил бы, как комиссар.

— Вот тебе, чай, и сто чертей в голову и полтораста в бороду! — ахнул Афанасий Степанович, никак не ожидавший такого ответа.

— Нет, Селивёрст, ты, пожалуй, не красный, — недоверчиво покачал головой Тимоха, — застыла твоя большевицкая кровь, помутнела и обесцветилась.

— Большой народ, такой, как русский, народ великий и характером своим великодушный, должен и на миру жить умом большим, светлым, чтоб не застилал ему глаза мусор страстей, не мутил ума, не лишал ровности и высокого достоинства. — Селивёрст Павлович неожиданно взбодрился, резко вскинул бороду, как бы желая сбросить тяжкий груз дум своих. — Ведь если поступить по-твоему, Тимоха, то сначала фашистов надо перестрелять, а потом всех жителей городка, а сам городок с лица земли смести.

— Верно, а как же, чтобы знали, лешаки, на кого руку подняли.

— А там и всю Германию перепахать и овсом засеять, так что ли?

— Так-так! Чтобы больше война им никогда не снилась и не виделась.

— А чем ты тогда лучше их, этих фашистов-то?

— Эко куда загнул, едёна нать, — вскипел Тимоха. — Ты хоть думай, прежде чем вслух-то произносить.

— А как есть ничем не лучше, — обрадованно подхватил Ефим Ильич, поняв наконец, что Селивёрст Павлович на его стороне. — Они у нас вон пепелищ-то сколько оставили, полземли выжгли. Только обгорелые дымоходы, как пни на нашей Лидиной гари, торчат посередь мертвых деревень…

— Вот что они нам оставили! — вдруг визгливо крикнул Афанасий Степанович. — И миллионы людей в свои земли угнали и в печах сожгли, чай, и пеплом этим людским жирным слоем поля свои осыпали, чтобы утробу ненасытную набить мягкой, пышной булкой.

— Да какие они люди? Зверье самое настоящее, едёна нать…

Тимоха от возмущения даже слов выговорить не мог, выскочил из-за стола, покрывая всех бранью невоздержанной. Ему никто не возражал, и он долго еще шумел. А когда он малость поутих, успокоился, Селивёрст Павлович закончил свою мысль:

— Конечно, злобы у иных немцев непомерно много против других народов, и злобы, и чванства. За полвека две мировые войны на их совести. Надо большое высокомерие иметь, чтобы стольких людей ни за что ни про что в прах обратить.

— Вот-вот, теперь ты дело говоришь, — закивал согласно Тимоха, — ядовитая желчь в них сидит и разум их отравляет, таких-то уж не перевернешь, не переиначишь, нет. Вон как шатуна — он один раз крови живой напился и захмелел. Так уж лезет — не остановишь. Тоже и с фашистами.

— И все же скажу я тебе, — продолжал Селивёрст Павлович, — народ русский сам бы себе изменил — победив, стал бы лихоманить и мародерствовать. Не бывало с нами такого никогда, тем и славны мы среди других народов. Русские не только смелые, сильные, выносливые, но и душой отходчивы, великодушны, незлобливы, незлопамятны, чутки к чужому горю, к беде чужой, жалостливы к детям, старикам и женщинам, пусть и вражьим. Как у нас говорят: был враг на чужой стороне, да вышел. Мудро говорят. — Он помолчал, хотя и чувствовал общее нетерпеливое ожидание, и закончил так же неспешно: — Скажем, случись в бреду, в порыве бесчувственном — солдаты наши смели бы этот городок вместе со всеми его жителями. Но и тогда, уверяю тебя, Тимоха, поостыв, они сами же до конца дней своих мучились бы, что страсти их подвели. Другие, может, и не мучились, за то поручиться не могу, а вот наши — душой бы извелись. Таков уж нрав русского человека. Такую душу понимать надо…

— Нет, ты это все, Селивёрст, холодным умом, чай, рассудил, — осторожно начал Афанасий Степанович, — вот если по душе, по сердцу, как ты говоришь, тогда — как бы?..

— То есть окажись бы я на месте комиссара?! — переспросил Селивёрст Павлович. — Скорей всего, первым же и выстрелил.

— Вот и я также им говорил, — обрадовался Ефим Ильич, — конечно, не всякому дано так подняться перед разящей пулей.

— Верно, Ефимушка, таких, как этот комиссар, парней мужественных, стойких, смелых душой, немного среди людей, но когда они есть, такой народ может быть спокоен за свою нравственную силу. Такие люди — что на войне, что в мирной жизни — необходимы. Они — соль народа.

— Уж больно ты умно, Селивёрст, все обернул и завернул, — чертыхнулся Тимоха, — говоришь, будто в заседании мирового суда, в этом городе-то, хрен его выговоришь…

— Нюрнберге…

— А ты, Юрья, откуда знаешь? — быстро глянул на меня Тимоха.

— Это все знают.

— Так вот пишут, что там такие же речи произносили. Там надо, там каждый судья — вроде миротворца. Он как бы высшую правду от имени своего народа выражает. А у нас суд простой и правый — бей врагов. Одно меня утешает, что сумлеваешься ты, тришкин твой кафтан, сумлеваешься все же, Селивёрст. Видимо, сам-то ты не закрыл бы грудью этих гейстаповцев, не закрыл бы, нет, — удовлетворенно произнес Тимоха. — А что про народ-то наш ты говорил — все правильно. Только так, смели бы город-то, а потом жалели бы, в том и я согласный, хотя и не пойму, отчего это в нас такая двойня сидит, будто два разных человека — и горячий, эдакий грозный — не стой на пути, и опять же — жалостливый, добрый без меры. Хреновина это какая-то, ведь у других народов так не бывает…

— Темна природа человеческая, темна. Одни, чай, лихоманят, жгут, уничтожают все подряд, насильничают. Другие, достигнув верха над первыми, взяв их, коршунов проклятых, за горло силой своей собственной, вдруг жалеют, милосердствуют. — Афанасий Степанович помолчал, посмотрев на всех грустно, и добавил: — Темна еще природа человечья, чай, беспросветно темна. И никто меня в том не переубедит.

А уж дальше разговор и не пошел: то ли повыдохлись они, то ли почувствовали, что согласия общего у них не наступит, а ссориться и на резкости переходить они, возможно, не хотели. Да и выяснилось уже, что все они четверо поступили бы в том немецком городке одинаково и чувства они испытывали одинаковые, только умом понимали по-разному, но то у них считалось не в упрек, каждый осознавал и душевно восхвалял широту и доброту Селивёрста Павловича, его умение сказать и рассудить, и то, что он сказал уже, не оспаривалось, хотя, может, и не во всем принималось и Тимохой, и Афанасием Степановичем, да, наверное, и Ефимом Ильичом.

Но разговор этот имел для меня продолжение, и настолько неожиданное и яркое, что остался в памяти на всю жизнь. А дело было так. Ходили мы с Селивёрстом Павловичем в клуб на вечер, посвященный Дню Красной Армии. И дедушка Егор, при жизни, и Селивёрст Павлович любили этот праздник и всегда его торжественно отмечали. При них был заведен в Лышегорье порядок проводить по такому случаю, как и в день Октябрьской революции, вечер с докладом и концертом. С докладами они и сами выступали не раз. Но после войны, как стали возвращаться фронтовики, Селивёрст Павлович настаивал, чтобы выступали они и больше рассказывали об увиденном на фронте, о пережитом. В этот день должен был выступать Ноговицын — директор нашей школы, недавно вернувшийся из Берлина, где он после войны служил еще больше года. Он вышел в президиум в форме, при погонах майора и при всех наградах, которых сосчитать было невозможно. Селивёрст Павлович так и ахнул: «Ну и Александр Дмитриевич, ну и герой, кто бы подумал…»

А между тем Старопова, как председатель сельсовета, объявила вечер открытым и предоставила слово Ноговицыну. Тот пошел к трибуне, а в президиуме остались Старопова с Ляпуновым. Председатель колхоза тоже пришел при наградах, но не столь многочисленных, как у Ноговицына. У него было три медали и орден Боевого Красного Знамени. Так что рядом с эффектным Ноговицыным, молодым, красивым, в аккуратно сшитом и тщательно выглаженном мундире, Ляпунов выглядел более чем скромно. Чувствовалось, что ему было не по себе оттого, что он на виду вместе с Ноговицыным. Ляпунов сердито морщился и что-то вполголоса непрерывно говорил Староповой во время доклада… Это даже заметил Селивёрст Павлович, казалось, целиком поглощенный выступлением Ноговицына.

— Что это Ляпунов-то все нос воротит иль у него другого времени не будет наговориться? — спросил он у Матвеева, участкового милиционера, сидевшего с ним рядом.

— Может, чувств своих не скрывает, — улыбнулся Матвеев. — Согласия большого между ним и Ноговицыным нет…

— Вон оно как. — Селивёрсту Павловичу что-то не понравилось в словах Матвеева.

Доклад у Ноговицына получился небольшой, он рассказал, как со своим полком участвовал во взятии Берлина, потом как они стояли в карауле в Потсдаме, когда приезжал туда Сталин на конференцию победителей, потом о процессе над гитлеровскими главарями в Нюрнберге… Говорил страстно, и слова его всех задели за живое, ему дружно аплодировали и тепло улыбались. Бабы на него смотрели с нескрываемым обожанием.

Старопова попросила всех фронтовиков подняться на сцену и поздравила их с праздником и с Победой от имени всех лышегорцев. Но тут наступила какая-то незапланированная заминка, — видно, Старопова выясняла, все ли готово к концерту, тем временем Ноговицын неожиданно объявил:

— Товарищи! Попросим Селивёрста Павловича — боевого красного командира — сказать несколько слов…

Все опять дружно зааплодировали. Селивёрст Павлович, смущенный таким вниманием, чуть было замешкался, но Ноговицын бойко спрыгнул вниз и под руку потащил его на сцену. Селивёрст Павлович обошел фронтовиков, каждому пожал руку и встал крайним возле Ноговицына.

— Ребята, — с дрожью в голосе начал Селивёрст Павлович, — гляньте, сколько вас… Два десятка наберется ли, так что жизнь теперешняя может стать потяжелее фронтовой, но только что вы дома и снаряды не рвутся. Уже немало. Однако стоять надо крепко, братья-фронтовики, чтобы ржа всякая наш дух не разъела. А если согнемся — может… Россия-матушка, разоренная, опять у нас на руках, а отступать опять некуда. Эко, братья-фронтовики, как нас не жалела война, если на двести дворов — вот все тут наши мужики. — Он перевел дыхание, помолчал и оглядел сначала скромный ряд фронтовиков, а потом полный зал, где сидели почти одни женщины — и все вдовы и сироты. И продолжил: — Так помянем же тех, кто не с нами, мужиков лышегорских, что легли там, в дальних краях, на чужой стороне, так что даже при всем нашем желании могилы их мы обойти и объехать не можем… Вот и пусть будет пухом им сыра земля, сердцем добрым, долгопамятным помянем каждого…

И в наступившей тишине все неожиданно напряглось, молчание, длившееся секунды, вдруг стало невыносимо тяжким. Я поднял глаза на фронтовиков, на Селивёрста Павловича — они стояли понуро подавленные, многие из них плакали, плакал и Селивёрст Павлович. И кто-то из женщин в зале нечаянно застонал, кто-то сдавленно охнул, собираясь с силами. Но сорвавшийся пронзительный возглас в дальнем углу был подхвачен мгновенно. Бабы заголосили, запричитали, залились слезами. Аж стало жутко от этого вселенского горя. Сверляще неприятная боль пронзила тело, внутри меня что-то оборвалось, и я плакал вместе со всеми полным голосом…

Селивёрст Павлович никого успокаивать не стал, он повернулся и пошел вниз со сцены, на ходу тыльной стороной ладони размазывая слезы по лицу. За ним двинулись фронтовики, лишь Старопова и Ляпунов по-прежнему стояли за столом президиума. Они не плакали. Старопова нервно теребила углы распахнутой жакетки, поджав тонкие губы большого рта, и выжидательно глядела в зал. Но так и не дождавшись подходящего момента, подтолкнула Ляпунова и направилась было вместе с ним со сцены, да на ходу уже, видно, раздумала, остановилась.

— Бабы, хватит реветь, — крикнула она надрывно. — Всех слез не выплакать. А сегодня праздник — надо веселиться…

И слова ее прозвучали как указание, хлесткое и неприятное, не подходящее совсем к трудному моменту.

— Чего это она бесится все? — спросил Селивёрст Павлович Матвеева, помогшего ему дойти до лавки.

— Не обращай внимания, характер, куда она от него денется… Сердце не жмет? — участливо спросил Матвеев у Селивёрста Павловича. — Лицом что-то посерел разом…

— Есть немножко, жмет, жалит боль нестерпимая…

— Так пойдем домой. Хватит, отпраздновали, — предложил я.

— Может, и правда отдохнете, Селивёрст Павлович, чего маяться, — поддержал Матвеев и пошел вместе с нами к выходу. Бабы уже малость успокоились и вытирали насухо глаза концами платков, накинутых на головы. В проходе мы наткнулись на Старопову.

— Зря ты, Селивёрст Павлович, по бабьим живым-то ранам. — Она была явно недовольна случившимся. — Нехорошо вышло.

— А это почему же? — удивился Матвеев. — Горе не бывает хорошим или нехорошим, потому оно и горе, Анна Евдокимовна. Людям еще пережить его надо, сирот вырастить… Я вижу, тебя ничем не проймешь и слеза горькая, бабья, тебе, видишь ли, не к месту… Не обращай внимания, Селивёрст Павлович.

— Да я ведь думаю, Евдокимовна, — сказал, чуть задыхаясь, Селивёрст Павлович, — на такое-то горе, как наше, платок не накинешь, не спрячешь его, огнем внутри горит… И стыдиться нам его нечего. Мы сынов Отечества нашего оплакиваем, чего нам чувства свои прятать.

— Праздник все ж, — отвернувшись, тихо буркнула Старопова.

— Наш праздник светлый, победный, ему слеза народная не в укор, она чувства очищает, — ответил он, слегка тронув локоть ее. — И тебе это не помеха, — голос его звучал мягко, ободряюще, — не помеха. Не забывай о сердце женском…

Мы вышли с ним на крыльцо, оступились в темноте на первых же ступеньках и угодили прямо в сугроб. Выбрались, отряхнулись.

— Гляди ты, пурга всерьез разыгралась. Держись, Юрья, чтоб не унесло.

— Не унесет.

Пригибаясь почти до самой земли, мы двинулись навстречу ветру. А он напористо, резко и больно бил нам комьями снега в лицо, заставляя то и дело отворачиваться и пережидать очередной порыв, чтоб потом опять пройти метров пятьдесят — сто. До дому мы добрались с трудом, но дорогой Селивёрст Павлович, видно, успокоился. И выглядел несколько бодрее.

— Давай, Юрья, раздувай самовар. Может, кто из мужиков еще заглянет после концерта.

— Да они на танцы останутся.

— Ну, Ефим Ильич возможно, без него и танцев не будет, опять же Матвеев, а Тимохе-то что там делать? Прибежит, и Афанасий Степанович — тоже старый красноармеец. Обязательно зайдет. Давай ставь большой самовар. После такой пурги-холодрыги мы им — чайку, а еще и по стаканчику бражки. Чуешь. Жалко, Анна дежурит, но мы и сами управимся.

Я принялся растапливать самовар, а Селивёрст Павлович стал собирать на стол. Двигался он неторопливо, аккуратно расставляя чашки и крынки. И видно, в лад своим мыслям вдруг произнес вслух:

— А пожалуй, ведь прав был тогда Афанасий Степанович. Темна еще природа человеческая. Темна.

— Ты ведь тогда был с ним не согласен.

— Я и теперь не во всем согласен. Натура человеческая, конечно, еще далека от совершенства, но сама природа человека, тело его как источник жизни — совершенно. В этом я глубоко убежден.

— А почему ты вспомнил об этом?

— Я все думаю о Староповой. Какая она разная, сколько у нее оттенков в характере, поведении. Бушует, а тут же и тушуется, как только пристыдишь ее. Странно… В общем-то ведь она неплохая. Работать любит, дело знает, может в беду хоть круглые сутки, не смыкая глаз, с лошади не слезать. И хваткая, ума немало, а люди ее не любят. Не любят и все… Я уж и так пытался ей помочь и эдак… Но…

— Да ведь и любить ее не за что.

— Не скажи. Ты, Юрья, я и семья наша ею обижены. Мерзко она с нами обошлась. Но для дела-то что наши обиды. Я вот думаю, почему слезы бабьи ее сегодня не тронули. Ведь сама она тоже вдова.

— У нее от злобы лицо перекосилось, желваки гуляли, до слез ли ей.

— Вот я и думаю почему? Горе общее, она тому не исключение…

Самовар тем временем вскипел и звонко захлопал крышкой. Я заварил чай и вернулся к столу.

— Ладно, оставим Евдокимиху, тут мы с тобой на разных позициях…

— Я ведь ее, Юрья, давно знаю. В молодости-то приветливая, ласковая, добрая девушка была, и теперь бывает, случается с ней такое, но редко. Чаще все-таки заносчива…

— Лучше расскажи мне, если тело человеческое совершенно, то почему несовершенно все остальное, поступки человека, его мысли.

Он не без интереса взглянул на меня.

— Не рановато ли, Юрья, ты хочешь понять суть вещей. Живи, расти, успеешь еще. Наливай-ка чайку.

— А почему нельзя сегодня, сейчас.

Он улыбнулся и мягко погладил меня по голове:

— Ну, если настаиваешь, давай сегодня, сейчас. Может, ты и прав, чего откладывать, если ясность необходима сегодня.

Я принёс чайник и разлил крепкий душистый чай по большим цветастым чашкам.

— Каждое живое существо природа наделила самым неистовым, самым самоотверженным и отважным инстинктом: в любых жизненных обстоятельствах защищать тело свое.

Он остановился, словно мысль его потеряла силу, как морская волна на песчаном перекате горб свой огладила, зашелестела опавшими водами и медленно покатилась к берегу. От резкого порыва ветра дом вдруг качнуло, что-то глухо загремело на крыше и покатилось по тесинам.

— Ишь как разыгрался, видно, трубу сорвал.

— Я там ведро приспособил сверху, чтобы в трубу не задувало, вот оно, наверное, и полетело.

— Гляди, как лютует. Хотя чего уж тут ему осталось лютовать, меньше недели — и февралю конец. А я все сижу в деревне.

— Так и хорошо.

— Подлей-ка мне еще чайку. Так о природе человеческой… А человек, Юрья, как существо, наделенное разумом и стоящее по своему развитию выше всего живого в природе, понимает, что во всякого рода жизненных обстоятельствах он защищает не только тело, а жизнь свою, настоящую и будущую. Но между этими понятиями — защищать тело и защищать жизнь — глубочайшая пропасть лежит — так далеки они друг от друга. И в то же время они как бы и одно целое.

— Может ли так быть?!

— А отчего не может — может. Вот бывало с тобой так? Идешь низом, вдоль нашего Домашнего ручья, долго идешь, глаза устанут, душа отяжелеет, опечалится, уж и красоты никакой не видишь. А поднимешься в гору, на холм, глядь, что кругом-то делается, глаз-то пробежится по окрестности раз-другой, мигом окинет все и пойдет степенно все облюбовывать, примечать то, что вроде бы раньше и не видел. И чувствуешь, как тебе полегчало, душа опять затеплилась, заволновалась, ах ты жизнь, диво дивное. Бывало с тобой такое?

— Бывало…

— Видишь, так с людьми во все времена случалось. Ведь было время, когда человек защищал тело лишь инстинктивно, скажем, как медведь не лезет в огонь, испытывая боль, так же и человек. Жили и чувствовали они тогда одинаково. Прошли тысячелетия, прежде чем человек понял и оценил, что защитить, сохранить собственное тело — это продлить жизнь, и не только свою, но и жизни других связанных с ним людей… И инстинкт этот животный, как родник, пробившись сквозь многомиллионную толщу человеческих жизней, через века, преобразовался и вылился в неодолимую потребность сохранять жизнь своей семьи, народа, потребность сознательную, понимаешь, совершаемую по воле ума. И она, эта потребность, вобрала в себя защиту всего святого — дома со всем укладом жизни, родной земли, на которой вырос, на которой росли родители и будут расти дети, веру в лучшее в самом человеке — его ум, честь, справедливость, доброту, щедрость, равноправие. И более всего — благородное самопожертвование своей жизнью ради жизни родного дома, родного народа… — Он перевел дыхание и будто бы окинул взором дальние, неоглядные плесы этой человеческой реки, и словно сам впервые удивился красоте, которую несли ее могучие воды. — Вот, Юрья, во что преобразовалось эгоистическое, животное чувство — защищать собственное тело. Какое грандиозное здание ум и душа человеческая построили на этом инстинкте, данном от природы…

— Почему тогда Афанасий Степанович по-прежнему считает, что темна природа человеческая? Он что, этого не знает?

— Это преобразование, Юрья, на всех одинаково не распространяется. Кто-то преобразовался, а кто-то так эгоистом, собственником и остался и мало заботился, чтобы стать иным, жил, мол, в согласии с самой природой человека. Да ведь для этого и условия нужны. А они у простого народа появились недавно. Жизнь, она ведь как складывалась, с одной стороны — простой человек боролся с собственностью, с властью собственника, с другой — стремился хотя бы чем-то владеть, что-то иметь. Трудное противоречие жизни, узел, его надо было разрубить! И когда мы царя-то свергли, когда новые-то порядки заводили, мечтали, чтобы многие, целые народы, миллионы людей были бы как бы одним человеком — человеком светлого ума и доброй, справедливой души, человеком благородным, человеком-созидателем во всем для всех! Вот, Юрья, мечта какая у нас была, дивная и дальняя!

— Так то лишь мечта, до дела было далеко.

Селивёрст Павлович громко рассмеялся:

— Верно, а ты откуда знаешь? Ну и старый же ты, Юрья, старичок. А мы-то, брат, в отличие от тебя, верили, что нам все сразу и удастся, все, о чем мечтали. Ан нет. Оказалось, что не сразу такое дело делается, не сразу. И все оттого, что чувство это — защищать свое тело, холить его и жить в усладу только собственную — живет в людях, не у всех, конечно, покрепче нашей мечты. Невежество — зло, долго от него надо еще освобождаться. Но коварная изощренность образованного ума может быть еще более тяжким злом… Ну, да для тебя это еще механика сложная — все понять и во всем разобраться. Обожди малость…

А я, слушая его, думал про себя, что вряд ли все могут быть добрыми и красивыми, Селивёрст Павлович хочет невозможного. И прав Афанасий Степанович, реально оценивая людские возможности и природу человеческую.

— И все же несправедливости сегодня еще хватает, ее даже больше, чем добра. Но от кого-то ведь это зависит, сама по себе несправедливость не возникает? — с горечью сказал я, чувствуя, что душа моя не пережила всего случившегося прошлой весной. Глухое, яростное сопротивление нраву и воле Евдокимихи во мне жило прочно, иногда отзываясь тяжелыми душевными переживаниями от собственной беспомощности. Это же чувство я пережил и сегодня в клубе.

— Зависит, а как же… От многого зависит.

— Но все-таки от чего?

— Тут одним словом, Юрья, не скажешь. Я ведь тоже об этом постоянно думаю. Ты только первые щелчки получаешь от жизни.

— От людей, при чем здесь жизнь.

— В отношениях с людьми и жизнь наша складывается. А я-то за свой век всякое видал — и справедливое, и несправедливое. И поскольку был у истоков, когда жизнь новая закладывалась, то не раз и внутрь себя заглядывал, может, я сам где и ошибся… Такое ведь тоже не исключено. Только закладывали-то мы, Юрья, верно, исходя из жизни нашей, жизни люда простого…

— А почему именно простого?

— Почему? А я вот тебе две народные присказки расскажу. Первая — про золото. Звал, значит, Ячмень Пшеничку: «Пойдем, говорит, туда, где золото родится…» А Пшеничка ему в ответ: «У тебя, говорит, Ячмень, ус-то длинный, да ум короткий. Зачем нам с тобой за золотом идти, когда оно к нам само может привалиться…» И вторая — о благоразумии. Шел мужик по дороге, долго шел. И вот навстречу ему три мужика — Солнце, Ветер и Мороз. Ну, мужик уважение проявил, трем мужикам поклон отвесил. А после того снял шапку, да еще один поклон низкий, в пояс, отвесил только Ветру.

— А за что Ветру такая честь?

— За что? Слышишь, как он свищет, окаянный, силища-то у него какая, того и гляди дом вместе с нами унесет. Видно, и не успокоится всю ночь, так и будет бесноваться, раз с вечера лихо задул. Да, поклонился мужик Ветру, а Солнце и рассерчало: «Постой, говорит, мужик, вот я те сожгу!» А Ветер говорит: «Я тебя, Солнце, перекрою и охлажу». Тогда Мороз пригрозил: «Смотри, мужик, я те заморожу». А Ветер улыбается: «Я тя отдую, Мороз!» И в той и в другой присказке мудрость народная воспевает благоразумие мужика. Народ наш русский испокон веку был этим славен. Не случайно Владимир Ильич Ленин пролетарскую мораль, ту, что он умом, душой, гением своим возвысил и поднял до высочайших образцов человеческих отношений, вывел из жизни нашей, рабоче-крестьянской, в общем-то жизни скромной, ровной, в которой нет головокружительных, сладострастных завихрений, взлетов и падений. Ведь простой человек вполне определенно относится, скажем, к лени — он ее не уважает и воздает по заслугам трудолюбию, не терпит бахвальства и чтит искренность, простоту, совестливость, честность.

Все, что говорил Селивёрст Павлович, нравилось мне и своей ясностью, и определенностью, и глубокой любовью к простым людям, их уму, таланту, характеру, но какая-то червоточинка мешала принять на веру, что все это в одинаковой степени относится и к Евдокимихе, Ляпунову…

— Одно дело вывести мораль из жизни народа и другое — жить самому в согласии с этой моралью, — выпалил вдруг я.

— Верно, но в том-то и суть, что Ленин жил нашей жизнью. Он, конечно, дворянин, и в цилиндрах хаживал, и толстую трость носил. А возвысился до мысли, что простой народ — носитель лучших человеческих черт и пожелал жить ни в чем от него не отличаясь, чтобы правда слова народного и дела его святого возобладала во всем и везде. Бедно жил народ. И он бедно: кепка старая, полуголодный паек, заштопанное пальто, кособокие, раздавшиеся от давней носки, ботинки. За всю свою историю Московский-то Кремль не знавал беднее правителя. И заметь, Юрья, все ему было к лицу, все красило его. Погляди на фотографии. Удивительно! Я его в жизни на митинге таким и видел. На фронт он нас провожал, словом напутствовал… Он не тяготился ни одеждой своей, ни этой скромной жизнью, но зато душа его и ум в полном согласии с народом жили, равное положение у него со всеми было.

— То тогда все вожди революционные так жили…

— Нет, Юрья, не все… Вот, скажем, один из тех, чье имя в те годы постоянно рядом с Лениным ставилось. Делалась попытка даже заслонить Ленина проворством того человека. Он в гражданскую войну к нам на фронт под Царицын в царских мягких вагонах приезжал и жил, как хотелось душе и телу… Вот те и вождь пролетарский. А у нас не каждый день кусок хлеба был… И вроде бы за одно правое дело воевали. А что умен он был, кто возразит, только ум-то его высокомерно, себялюбиво вознесся над всеми остальными, над народом. Непомерно чванлив был, все у него через губу выходило, назидательно, унизительно для простого человека. Такой руководитель равным куском с народом жить не мог, не хотел, к народу-то он ведь еще и брезглив был, как потом выяснилось.

Ленин подобным революционерам совсем несродни. Он жил так же бедно и скромно, как народ. И ради лучшей жизни миллионов простых людей руководил смело и рискованно! Глянь, равного-то ему не было на земле, да и родится ли еще такой человек. Ленин народным глазом и доверием очень дорожил, сам жил по-народному, сам заботился денно и нощно о народе, и с других требовать легко ему было и наказывать виновных за невнимание к нуждам народным. Он право на то имел, и опять же действия его выходили в согласии с умом и сердцем. Люди это понимали, чувствовали его правоту. И других — у кого слово-то было красное, а жизнь — в усладу собственную — осуждал резко… Да и как вышло не зря… Опять же возьми, все доброе, что в Отечестве нашем делается, — все началом своим имеет Ленина. Он все умом своим успел охватить…

И жизнь его, как свет солнца, в души людей запала, и каждый поверил, что душа человеческая и ум, каким бы высоким он ни был, могут жить и в согласии. Из уст в уста передают люди жизнь такого человека, возведя ее в полное совершенство, в полное совпадение лучших достоинств ума и души. И служит это совпадение людям чем-то вроде закона, высшей нормы, что ли, жизни их собственной. А как же без примера-то нравственного? Обыденность, затертость, сытность обывательская нам не по характеру, не по нашим сердцам и душам, не по нашему уму-разуму. Нам завсегда надо, чтобы душа в волнении, сопереживании жила… Так вот к чему я все это тебе говорю, Юрья… Комиссар тот, полковой, о котором рассказывал Ефимушка, это сколок с таких людей, как Ленин, их частица, и по духу, и по уму, и по душе. И если мы победили фашистов, то не только силой физической, мощью оружия нашего, а скорее, духом мы посильнее врага. Душа у нас — пошире. А в такие решающие моменты ум — хорош, а душа народа бывает и поважнее ума! Это немцы не учли, а мы про себя все должны знать, как и чего сто́им на миру…

Селивёрст Павлович замолчал, и мне показалось, что мысль свою он закончил, приведя все доводы в пользу ее. Однако он продолжил, может, почувствовал потребность высказать вслух то, что давно его занимало в долгих размышлениях о мирских вещах насущных и вроде бы отдаленных от нас.

— Вот мы как-то говорили тут, помнишь, о войне, о народе русском. Запал мне в душу этот разговор, и я все думал, какие же способности у народа нашего, до чего же он плодовит. Вот опять же — Ленин! Ведь не каждому народу дано выдвинуть такого сына — первого за всю историю человечества. И не просто выдвинуть, а дать ему такую высоту мысли, что века пройдут, а мысль его будет плодотворно и созидательно занимать умы людей. Хотя я тебе скажу, тогда, в революцию, нам всем казалось, раз власть в руках народа, мысли его немедленно осуществятся, столь реальными и легкодоступными они виделись. А вот годы идут — и близок вроде бы локоть, да не укусишь…

Вот непогодь, может, по всей земле-матушке так лепит, что и зги не видать. В такой-то круговерти легко заплутаться… Потому свет нужен…

Он, видно, думал о своем, находя ответное чувство в разыгравшейся пурге.

— Так почему же локоть близок, да не укусишь?

— Я скажу тебе, как сам понимаю. Почему нам казалось вроде бы все легко осуществимым? Да сама мысль о новой жизни была еще совсем юной и наполняла нас юношеским жаром. Нам казалось, что мы вновь родились, стали отважнее, смелее, талантливее, мы опьянели от возможностей, которые открылись перед нами. Юность всегда немножко пьянит, также и отважная мысль об идеале…

— А почему так получается?

— Вот и я постоянно думаю об этом же… Юрья, что-то не идут наши гости, может, зря ждем?

— Придут. Десять часов еще, какое это для них время.

— Давай-ка подгорячим чайку, а? Все веселее будет… Слышишь, как непогодь свистит, душу тревожит, да и разговор у нас с тобой — тоже не песня разудалая…

Я пошел, раздул самовар, заправил его углями и вернулся к столу.

Он опять замолчал, вслушиваясь в пронзительно утомительный посвист ветра, настойчиво пытавшегося выдавить стекла в рамах, так что они, дребезжа, тревожно звенели. Он думал о чем-то своем, что, может, развивало ход мыслей его дальше, а может, размышления эти невзначай освежали какие-то давние его воспоминания, и он погрузился в них целиком. А я вдруг подумал, что, может, это самый подходящий момент спросить его про письма Калинину и Сталину, о которых говорил Тимоха осенью в ночном.

— Писал-писал, — как-то неохотно, через силу, ответил Селивёрст Павлович. — А Калинину-то еще до войны Егорушка писал. Мы ведь их лично знали, правда, давно это было, на гражданской. Я как-то наедине со своими мыслями совсем недавно вспомнил наш с ним разговор. Михаил Иванович дважды в нашем полку был, выступал, случилось, что даже чаи мы распивали до глубокой ночи — Михаил Иванович, Егорушка и я. Душевно-то Михаил Иванович с Егорушкой неожиданно сблизился, привязались они друг к другу, у них даже внешнее сходство было, оба такие сердечные, благочестивые. Михаил Иванович наказывал Егорушке заходить к нему в гости в Москве, не стесняясь его высокого поста. И Сталин тоже был у нас, под Царицыном. Целый вечер в полку провел, расспрашивал обо всем, узнав, что мы северяне, вспомнил Север, ссылку в края наши, шутил. Простые они были люди в обиходе, мысли выражали ясно, широко, авторитет Ленина опять же превыше всего ставили, сами-то как бы в тень отступали, держа его мысли как солнце над головой…

Говорил Селивёрст Павлович тихо, неспешно и очень грустно, видно, вспоминая, заново осмысливал то, что он знал их, встречался с ними.

— А вот ответа ни от того ни от другого не получили ни я, ни Егорушка. И Семену Никитичу никаких полегчений не выдано было, значит, действия никакого наши письма не имели.

— Так ведь Евдокимиха во всем виновата…

— Нет, Юрья, она тут виновата, конечно, но есть люди, кто был покрепче ее умом, кому Семен мешал… А она по молодости лет против них не пошла. Конечно, это ее не оправдывает, но все же понять можно, девчонка еще была, мозги-то ей заполоскали, вот она и заблудилась… Я ей почему-то верю, Юрья, верю, что так и было.

— А я не верю, больно злоблива… Могла бы…

— Ну, хорошо, не перечь мне, подожди… Меня то еще волнует, что в враги попали и люди, по-настоящему преданные нашему делу… Или все по принципу: лес рубят — щепки летят. Возьми коллективизацию — тяжелейшее дело, по себе знаю, нелегко в одну упряжку разных людей поставить, нелегко научить делиться куском хлеба со всеми… Нет человека желчнее, ядовитее и беспощаднее того, которому надо переступить через свою собственность, хоть маленькую, но свою. Вся кровь у него к голове вдруг идет, наливается он, пухнет, дуреет… Ну, хорошо, у нас в Лышегорье сотня дворов, а по стране-то — миллионы — каково! А ведь надо было объединять, сегодня-то уж и жизнь доказала — надо. Пусти мы дело по другому пути, пропахала бы нас Германия, как поле весеннее. Теперь возьми саму войну Отечественную. Повод серьезный поглядеть на все построже. Легко ли им во главе такого дела стоять было? Не в беспечности они жизнь свою жили. Ссылки, тяготы, голодно, холодно… Сталин-то нам с Егорушкой рассказывал, как его трижды возили на Север и он трижды сбегал, последний раз из Вологды, вот такой же сумасшедшей февральской ночью, в пургу, в легком пальто на ватине. Да заблудился еще, трое суток плутал по бездорожью. Словом, хватил мужик лиха… А в войну вон тоже не дрогнул… А уж в летах был… Есть над чем подумать…

Он помолчал, подлил себе чаю полную чашку.

— А видно, гости-то наши не придут, Юрья. Но мы и сами с тобой хорошо посидели.

— Они решили не тревожить, знают, что тебе плохо стало.

— Возможно-возможно. — Опять помолчал и добавил: — И все не так просто в этой жизни, сынок. Хотя я понимаю тебя: ты все хочешь знать сегодня и зло наказать и справедливость возвысить. Вот и мечешься, а уразуметь ничего не можешь… Одно советую — не озлобляйся! Все помни доброй памятью человека, пережившего и хорошее, и плохое… Помни крепко и то, кто стоит за тобой, твоей жизнью. Это ведь немало. Народ. И какой народ! Могучий и молодой, в самом зрелом соку жизни. Что такое тысяча лет для народа? Возраст разве, а если пойти от жизни единой, московитой, то вообще пять веков. Всего ничего! Силы у нас и на великое хватит, если по частям ее не растащат да на безделицы, на обыденность не истратят. Душевный запас у нас еще велик, в том нам никто не откажет. Да и дело человеческое имеет своим пределом только беспредельность. У души нет никаких пределов и ограничений…

Он еще говорил и говорил, развивая свою прежнюю мысль о душе человека, но я, слушая его, думал уже о своем: «Что же руководит человеком в его поступках, если столь неожиданными они бывают и противоречивыми, столь трудно понимаемыми даже человеком мудрым, каким мне представлялся Селивёрст Павлович…» Однако близкого, ясного ответа так и не находил, не сознавая, что он не такой скорый, и не только для меня и Селивёрста Павловича, но и для всех людей.

…Судьба народа нашего — нелегкая судьба. В ней переплетаются чувства и помыслы сильные, высокие, неожиданно пылкие и устойчиво постоянные, глубоко правдивые, но к ним всегда почему-то примешивается еще что-то оскорбляюще унизительное. И взрослея, учась и работая в больших городах вдалеке от Селивёрста Павловича, я часто вспоминал этот разговор, как одно из самых ярких впечатлений детства, разговор, конечно, не во всем тогда мне понятный, но побудивший к размышлениям самостоятельным, углубленным. Они-то и открывали с годами истину жизни трудной, горькой и счастливой, ни в чем не отделимой от судьбы родного народа. А тогда этот разговор еще больше привязал меня умом и сердцем к Селивёрсту Павловичу…

Он прожил до начала марта в Лышегорье. Мужики отговаривали его уезжать, даже Старопова и Ляпунов, привыкшие, что Селивёрст Павлович теперь постоянно в деревне, просили его пожить до самой распутицы, тем более Федор вполне управлялся на мельнице. Но он, словно ждал его кто-то на мельнице, поехал сразу же, как только получил согласие врача жить без постоянного медицинского досмотра. Он никого слушать не стал, суетливо заспешил с отъездом. И даже пешком не пошел, как он это обыкновенно делал в собственное же удовольствие, попросил у председателя лошадь — его словно что-то подгоняло, торопливо звало в дорогу. Мы с Ефимом Ильичом вытащили шкуру медведя, уже выделанную, и бросили ее в сани.

— Пусть там, на мельнице, под ногами лежит, — сказал Ефим Ильич.

— А я хотел, Юрья, в доме оставить.

— На мельнице лучше, там тоже наш дом.

— Оно, конечно, так-так, но к весне-то съезжать надо, сколько там всякого барахла собралось, боюсь, не вывезем.

— Вывезем, не беспокойся, — сказал Ефим Ильич, понимая, что Селивёрст Павлович внутренне все еще не может свыкнуться с мыслью о переезде.

Все наше семейство вышло на крыльцо. Афанасий Степанович перетряхнул в санях сено, чтоб помягче было лежать Селивёрсту Павловичу, и отдал вожжи Леньке Елукову — председатель колхоза наказал ему съездить на мельницу.

Селивёрст Павлович устроился поудобнее и повернулся к нам. Обнял меня, Антонину, что-то шепнул ей озорно на ухо, она смутилась, зарделась, согласно закивала головой. Он оглядел нас всех, махнул прощально клином бороды и будто бы вознамерился что-то сказать, но дыхание у него вдруг перехватило, ресницы смежила слеза…

Ленька, заметив такой поворот в настроении Селивёрста Павловича, схватил вожжи, лихо гикнул, лошадь ошалело рванулась с места и понеслась налегке вдоль пустынной, по зимнему заснеженной улицы. А слово прощальное так и не долетело до нас.

Но не прошло, должно быть, и недели после его отъезда, как вернулся из командировки по верхнемезенским деревням Матвеев Николай Данилович, участковый милиционер. По дороге домой он заезжал на мельницу, ночевал у Селивёрста Павловича. Оказалось, что тот как приехал, так и слег, но возвращаться домой не захотел, просил, чтобы послали к нему Антонину с лекарствами и меня досмотреть за ним.

На следующий же день, рано утром, мы с Антониной поехали. По такому случаю Ляпунов дал нам в упряжке своего Орлика и наказал, чтобы Антонина к вечеру обязательно вернулась в Лышегорье, мол, мало ли что может быть в больнице — все же она единственная операционная сестра во всей округе. То ли с тайным смыслом наказал, то ли и правда о людях заботился.

Мы выехали еще в сумерках, когда колея наезженной дороги лишь угадывалась в серой, непроницаемой мгле. Но Орлик знал этот тракт хорошо и за кладбищем взял рысью, бежал резво, налегке, не сбивая ровного дыхания. Антонина, завернувшись в тулуп, грузно откинулась на спинку повозки и, потеснившись, привлекла меня, посадив рядом:

— Правь отсюда, хотя Орлик и так дорогу найдет, а нам теплее будет, — сказала она, выбирая место поудобнее. А выбрав и меня усадив в тепле и удобстве, вдруг спросила: — Ты что-то, Юрья, затаился, молчишь все? Или за дедушку так обеспокоился, что и язык потерял? Не волнуйся, поможем ему, а то и сегодня же домой увезем…

Ее надежда увезти Селивёрста Павловича в Лышегорье меня ничуть не обрадовала. Мне хотелось пожить с ним вдвоем на мельнице, если, конечно, ему не грозит что-нибудь серьезное. Но я почему-то был уверен, что Селивёрст Павлович не поедет в Лышегорье, он наверняка уже ведет счет дням, которые осталось прожить ему на мельнице, и каждым из них особо дорожит.

— А о чем говорить-то?

— Ну, на тебя непохоже, тебе — и не о чем говорить. Ты же у нас первый говорун, после Тимохи, конечно, — и рассмеялась, легонько тормоша меня в бок рукавом тулупа. — Ты, должно быть, горло бережешь и говорить со мной на морозе не хочешь. Малица твоя греет?

— Лучше, чем твоя шуба.

— А то, может, — суетливо забеспокоилась она, — дай-ка я тебя этой полой тулупа прикрою, тогда ты у меня в тепле будешь и говори себе сколько хочешь. — Не дожидаясь ответа, она вмиг перетряхнула меня, накрыв со спины, и подсадила так, что из-под тулупа торчал только мой нос. — Вот видишь, тулуп на двоих как раз подходящий. — И наклонившись совсем близко, поцеловала меня теплыми губами в глаза и нос. Дохнуло щемяще знакомым запахом, как бывало при мамином прикосновении, запахом удивительно тонким и нежным. — Ну что, плохо тебе?

— Хорошо, — пролепетал я, пораженный радостным пробуждением, которое вызвал во мне ее поцелуй.

— А теперь давай говорить. Я уже несколько дней собираюсь у тебя спросить одну такую, знаешь ли, деликатную вещь. — Она замялась, словно размышляла еще, надо ли об этом вести речь со мной.

— Интересно, — удивился я, — что же это за вещь?

— Ты ведь всегда лучше нас с Аннушкой, — будто оправдывалась она, — ну, не то чтобы знаешь, но посвящен в дела наших мужиков.

— И что же? — недоумевал я.

— Так вот, Юрья, какое дело. — Она, видимо, преодолела внутреннее сопротивление и решила говорить напрямик. — Я случайно слышала один разговор Ефима моего с Тимохой. В общем-то, странный такой разговор. Я рассказала твоей мамушке, но она тоже мало что могла объяснить.

— Ты можешь пояснее?

— Могу. Я слышала, как Тимоха спорил с Ефимом, настаивал, будто бы вместе с ним воевал сын Селивёрста Павловича, и спорил не понарошке, а всерьез, будто сам там с ними был.

— Ну и что?

— Как что? А если это правда?

— Того никто не знает, кроме Селивёрста Павловича. Ему, кстати, Тимоха о сыне в глаза сказал, но он ничего не ответил, разговор на другое перевел…

— Так что, у вас даже разговор о нем был? — очень удивилась она.

— Был. Сначала без Селивёрста Павловича, потом и с ним.

— Ну и дела, господи-беда. — Она была поражена. — А с чего все началось, как вдруг возникло, что вы догадались, будто это сын Селивёрста?

— Вместе с Ефимом Ильичом, точнее, командиром его был некий Егор Селивёрстович Кузьмин. Москвич сам. Видно, был хороший человек и погиб за несколько дней до Победы, фашисты застрелили его при вступлении полка в город.

— Надо же как бывает, — сокрушалась она, — счастье и горе — все пополам, тут тебе и победа, тут тебе и смерть. — Антонина помолчала, все еще немало удивленная и пораженная всем случившимся, и неожиданно прибавила: — А знаешь, Юрья, все сходится…

— Что сходится?

— Вот что Аннушка, маменька твоя, мне открыла, когда я ей рассказала о разговоре Ефима и Тимохи. Она запомнила, что действительно было что-то такое через несколько дней после дня Победы. Может, и ты помнил бы, только вряд ли тогда тебе что-нибудь сказали. Пришло письмо Селивёрсту Павловичу, особое какое-то, ему самому надо было расписаться и уведомить, что он его получил. Маменька твоя поехала на мельницу. Мало ли что могло быть в этом письме. Привезла. Он очень удивился. Оглядел письмо со всех сторон и все качал головой, будто невидаль какую в руках держал, а потом распечатал. Читал же не отрываясь, не шелохнувшись. И чем дальше читал, тем суровее, непроницаемее становилось его лицо. А дочитав, посидел, отстранив листки, и снова принялся читать. Так несколько раз. Потом встал, оделся, в карман сунул письмо и сказал: «Аннушка, ты устраивайся, я пойду на воздух, тяжко на душе, горе у меня, горе…» Голос его оборвался, выговорить слова не мог, повернулся и вышел. Вернулся только утром, всю ночь в лесу ходил, добро, ночи уже светлые были. Но Аннушке ничего не сказал, словом не обмолвился, сел, написал письмо и еще просил отправить телеграмму какой-то Клочковой, в которой сообщал, что письмо получил, сочувствует, понимает, подробности письмом. И ей же письмо было адресовано на войсковую часть. Проводил мамушку твою на тракт, обнял, поблагодарил и попросил ничего не спрашивать — придет, де мол, день, сам скажу… — Антонина перевела дыхание и приложила ко рту рукавицу, чтобы тепла чуть-чуть вдохнуть вовнутрь, и, покосившись на меня, спросила: — Не знал ты?

— Не знал, — согласился я, весьма озадаченный этой историей.

— Видишь, а дело тем не кончилось, — продолжала она, наклонившись ко мне еще ближе, — вскоре еще пришло письмо, но казенное, со штемпелями всякими и тоже с поручением, — вручить лично. Опять Аннушка поехала на мельницу… Письмо было от какого-то официального лица и довольно короткое… Он прочел его и тяжело перевел дыхание. «Вот тебе и день конечный», — сказал Селивёрст Павлович. Тут же собрал Аннушку обратно, проводил ее. «Поезжай, там ребята одни, мало мы с тобой о них думаем…»

— И все? — удивился я.

— Нет, сказал еще, что ему день этот надо обязательно одному провести. Лучше одному. Но ни тогда, ни после об этих письмах словом не обмолвился, как будто их и не было.

— Странно…

— А если речь в них шла о гибели сына? — Она посмотрела на меня, помолчала и, собравшись с духом, прибавила: — Спросил бы ты у него, Юрья. Вдруг он тебе скажет.

— Да как же это я спрошу, я что — Тимоха, прямиком, мол, так и так. Я ж говорю, был у нас такой разговор, промолчал он.

— А ты еще раз спроси, тебе он откроется, я почему-то уверена. Легко ли человеку такую тайну в сердце носить.

— Не знаю, Тоня, мало ли какое письмо ему могло прийти, о друге, о товарище близком, сколько людей он знал из тех, кто не вернулся.

— Не уводи, Юрья, тут история другая. Я больше согласна с Тимохой, чутье его не обманывает, а меня — тоже. Спроси, при случае, конечно.

Оба мы разом замолчали, и каждый по-своему обдумывал теперь возможную жизнь Селивёрста Павловича, которая, казалось бы, будучи совершенно ясной и простой, вдруг становилась таинственной и недоступной. Так молча и просидели мы остаток пути. К мельнице подъехали, когда уже совсем рассвело.

Издалека услышав пронзительный скрип полозьев, на крыльцо вышел Федор — помощник Селивёрста Павловича, придержав под уздцы Орлика, помог нам вылезти из повозки. Антонина сразу же пошла в избу, мы с Федором распрягли Орлика, поставили его под навес, накрыв сверху попоной, и уж тогда тоже направились в тепло. Селивёрст Павлович лежал за перегородкой, в тесном закутке, где теперь стояла его кровать, и тихо постанывал. Антонина разложила на столе свою амбулаторию и тут же начала торопить нас.

— Федор, затопи плиту, мне надо шприцы и иглы вскипятить, а ты, Юрья, раздувай самовар, и не мешкай…

— Дай мне хоть с дедушкой поздороваться, командирша…

— Сними малицу и помой руки, — строго повелела она. — Только тогда зайдешь к нему.

— Ну-ну, разошлась, командуешь как в больнице, — недовольно заворчал я. — Тебя допусти…

— Юрья, не ссорься, — тихо позвал Селивёрст Павлович. — Пока мы все у нее в подчинении, вот уедет — тогда свое возьмем.

Я обрадовался, что он не намерен ехать в Лышегорье. Тут же скинул малицу, бросил ее в угол, ополоснул руки и нырнул в узкий проход за перегородку.

Селивёрст Павлович лежал на кровати, накрытый поверх ватного одеяла еще и овчинным, отделанным по всей немалой длине и ширине красным «аглицким» сукном. Он вытащил из-под него руку и потянулся ко мне. Я ухватился за нее и припал на колени возле постели. Селивёрст Павлович мягко и осторожно погладил меня по всклокоченным волосам, желая их выровнять и успокоить.

— Видишь, подвел я вас с Антониной — в первый же день на мельнице простудился и слег. Хорошо Федору пришла мысль навестить меня, а то ведь и его я отпустил до самой распутицы, — объяснял он неторопливо, рывками сглатывая воздух. — Поживешь тут со мной недельку?

— Могу и больше.

— Со школой у тебя хорошо?

— Меня сам Ноговицын отпустил, — не без гордости сказал я. — Его Николай Данилович попросил.

— Ну и ладно, догонишь еще.

— Да мне отставать не от кого.

— Помогай Антонине, она что-то собралась сегодня возвращаться.

— Это ей Ляпунов наказал, а она и рада стараться, — громко сказал я, чтобы и Антонина услышала.

— Будет тебе, ехидна, — оказалось, что Антонина стояла за спиной и бойко шлепнула меня по затылку. — Неймется тебе, так и норовишь уколоть. А я возьму да и не поеду, с вами посижу вечер.

— Вот и хорошо, — подхватил Селивёрст Павлович. — Юрья отвезет Федора в Усть-Низемье — у него дома тоже все болеют, и вернется. А ты, Антонинушка, поутру и поднимешься в дорогу.

День этот прошел в хлопотах, незаметно и быстро. Пока приготовили обед, отобедали все вместе, даже Селивёрст Павлович поднялся и пытался, как всегда, шутить. Потом я отвез Федора, обернулся за каких-нибудь полтора часа. Федор налил свежего утреннего молока и сунул в мешок несколько кружков мороженого молока. Пока я ездил, Селивёрст Павлович поспал и к чаю опять поднялся. Вечер был тихий, говорили обо всем, вспоминали разные разности, смеялись… После уколов Селивёрсту Павловичу совсем полегчало, и он даже предложил мне возвращаться вместе с Антониной, но мы в один голос возразили ему, и он уступил, не настаивая на своем. Спать легли поздно. Антонина по-матерински положила меня, уже полусонного, с собой на широкую кровать в передней.

Утром она сказала, что Селивёрст Павлович спал хорошо и на сердце у нее спокойно. Она собралась и по белому дню поехала. Орлик, отдохнув, лихо взял с места и галопом понес повозку по зимней дороге.

И только когда мы остались с Селивёрстом Павловичем одни, жизнь вошла в свое обычное, спокойное русло, каким она текла на мельнице в любое время года, лишь стоило нам проводить гостей. Именно этим мне она особенно нравилась, казалось, что весь мир начинался и кончался здесь…

Так прошло дня два-три. Селивёрст Павлович однажды, уж не помню в связи с чем, то ли в согласии с какой-то своей мыслью спросил меня:

— Леньку Елукова перед отъездом не видел?

— Он запрягал Орлика, провожал нас…

— От отца вестей никаких нет?

— Да ничего не говорил…

— Что-то Семен Никитич у меня из ума не выходит последнее время, во сне постоянно является и подолгу со мной разговаривает, а разговор обязательно заканчивается словами о смерти. К чему бы? Думал, Марфа заглянет, она где-то тут, рядом, в Кыссе что ли, баб мнет, от грыжи спасает, надсадились все. Горе-беда наше житье послевоенное. Она-то сны разгадывает пророчески, как скажет, правдой будто припечатает.

— Она Тимохе сказала, что дела его на земле подходят к концу.

— Это она с ним шутит…

— Ничего себе шутка, после нее жить не хочется.

Селивёрст Павлович мягко, всем лицом улыбнулся и привлек меня к себе.

— Ах, Юрья, что уж ты все насерьез берешь?! Тимоха и Марфа-пыка — два больших чудака. Без них Лышегорье стало бы, ой, как беднее. А почему шутка? Объясню. Марфа давно предлагает Тимохе, чтобы он ее в дом хозяйкой позвал. Она же вдова и он — вдовец. А Тимоха ей говорит, что ему и своей нечистой силы хватает. Вот они друг друга и пугают. У них, Юрья, своя игра, безобидная…

— А мы с Тимохой письмо Ворошилову все-таки написали. Год писали, сколько бумаги перевели…

— Слышал-слышал. Староповой уже кто-то сообщил. Приезжала справляться.

— Все-то она знает. Никаких секретов для нее нет.

— Ну, какой секрет. Почта сообщила, вы же в Кремль адресовали, а не куда-нибудь… И Тимоха, небось, каждый день спрашивает, нет ли ему казенного письма… А у меня все одна мысль сверлит: жив ли там Семен Никитич?! Давно ведь он сидит, за десять лет перевалило. Может, умер, только нам не сообщают? К чему-то, Юрья, сны являются. Сон — всегда благовест, новость опережает.

— А может, он скоро вернется?

— Веришь в свое письмо?! Грустно мне что-то стало, Юрья, на свете белом… Смерть будто на пороге стоит. Закрою глаза и ее вижу… Ну, да ладно, поглядим.

В тот момент я не нашелся, что ему сказать, как утешить, хотя физически почувствовал острую боль, пронзившую мое сознание… Мысль о смерти Селивёрста Павловича я отодвигал все эти месяцы, беспокоясь вместе с мамой и Антониной, что организм его может не справиться с болезнью, усталостью… Видно, и сейчас у него не просто простуда. Должно быть, он и сам чувствует и понимает это, вот и заводит разговор о смерти.

Как только он чуть-чуть окреп, опять рано вставал и, стараясь не будить меня, хлопотал по хозяйству, но из избы не выходил. Обедали мы в полдень. Он ложился в постель и спал настороженно, чутко часа два. К этому времени у меня уже готов был самовар, и я подавал ему в постель чай. Пил он неторопливо, наслаждаясь горячим, пахучим чаем. Потом просил почитать вслух. Я доставал наши любимые книжки и на выбор, по его желанию, читал отдельные страницы.

И уж не помню, почему он в тот вечер попросил меня почитать «Войну и мир». То ли мысли его занимали близкие, то ли припомнилось что-то такое, навеянное книгой, но попросил он почитать о встрече смертельно раненного Андрея Болконского с Наполеоном после Аустерлицкого сражения. Не удивившись такой просьбе, я отыскал это место, раньше Селивёрст Павлович читал его неоднократно. И начал с тех строк, где Толстой описывал, как на Праценской горе лежал молодой князь, истекая кровью… Селивёрст Павлович слушал сосредоточенно, никак не выказывая своих чувств. Один только раз повернулся и попросил:

— Юрья, еще раз прочти это местечко, тут очень важная мысль. Я часто думаю об этом, часто вспоминаю это состояние Андрея.

И я, пытаясь своим умом постигнуть, что его так взволновало, стал читать:

«Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, — что он не мог отвечать ему.

Да и все казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих…»

— Вот и остановись тут, Юрья, обожди чуток. — Селивёрст Павлович положил руку на раскрытые страницы и погрузился в раздумье, словно забыл обо мне. Лежал он тихо, закрыв глаза, только морщинки на лбу напряженно и нервно вздрагивали. — Юрья, а ты думал когда-нибудь о смерти, своей смерти? — Он открыл глаза и сосредоточенно посмотрел на меня. — Скорей всего, вряд ли думал всерьез, — ответил он сам себе, не ожидая, что я скажу. — А думать о ней надо. Человек от рождения должен знать и помнить, что у него будет и последний день, как был первый… А о первом он всю жизнь думает чаще, чем о последнем.

— Почему же?

— А так уж мы устроены, Юрья, жизнь ценим, смерть ценят и готовы к ней бывают совсем не многие. Я не говорю о болезненном поиске смерти, такое тоже случается, я имею в виду здоровые чувства человеческие. Наполеон в блеске своей славы думает, что он вечен, а Болконский вдруг понимает, что перед смертью они оба ничтожны, и в этот момент Андрей открывает то, что монарх не принял даже в изгнании на острове Святой Елены. Обреченность — вот удел всякой жизни. Раньше я не думал об этом, теперь же думаю часто. И пришло это ко мне в районной больнице. Знаешь, Юрья, странная вещь, со мной лежали мужики, здоровые духом. Мне кажется, сколько они могли бы еще выдюжить, а их каждый день подбирала смерть, посеянная еще на войне. Годы прошли, она терпеливо ждала. И уносила, уносила так же безжалостно, как когда-то настигала пуля. Уж не свистят больше пули, а мужики мрут. Хвори все полезли из них и одолевают, одолевают, лекрень его возьми.

Я слушал и думал, что он опять затеял этот разговор.

— Все мы недолговечны, Юрья.

— Да брось ты, что за речи? — невольно возразил я.

— Не говори так, ты слишком мал, чтобы понимать до конца состояние человека, у которого смерть за спиной. Я не случайно попросил прочитать тебя именно это место. Смысл смерти понять и объяснить невозможно, ее надо уметь принять в решающий час. Я готовлюсь к нему… И должен позаботиться о некоторых земных делах, которые вряд ли уж сумею довести до конца сам. А довести надо бы, не сегодня, не завтра, возможно, через годы, когда меня не будет. И сделаешь это ты. Не все должно уходить вместе с человеком даже из того, что он скрывал всю жизнь от других. Не осуждай меня, что именно на твои плечи взваливаю этот нелегкий груз. Но видно, уж таиться мне больше нельзя, всякое может случиться ненароком, с собой в землю тяжесть мою душевную уносить не хочу… Вот что, Юрья, достань-ка из-под кровати лукошко мое. Знаешь его?

— Знаю-знаю, — я спешно кинулся под кровать и в темноте сразу же наткнулся на лукошко.

— Протри тряпкой, пыли там небось воз. Тащи к свету в переднюю.

— Какое оно у тебя старинное, — удивился я, поставив лукошко на стол.

— Брат старший Лиды, тоже уж давно покойничек, лукошко это сделал ей, когда она еще девчонкой была. Она сама его расписала, с ним и в дом ко мне пришла, — тихо сказал Селивёрст Павлович. — Рука у нее была легкая, посмотри, каких коней нарисовала.

Я поставил лукошко на стол и залюбовался веселым табуном гривастых, сильных лошадей, летящих по всей окружности лукошка. Ярко-красной крепкой грудью напирая друг на друга, они были нетерпеливы, жадно хватали воздух раздутыми ноздрями и отчаянно вздыбивали землю. И у всех были одинаково тонкие ноги и миниатюрные копытца. Это был поразительно точный, восхитительный ритм большого табуна, с такой достоверностью передающий стремительность движения.

— Открой лукошко да неси сюда, поставь возле меня, чтобы я мог в нем поковыряться, — попросил Селивёрст Павлович. — Да и лампу давай сюда.

Я снял крышку. В лукошке сплошь лежали бумаги, почти до самого верха. Обычно же в лукошках держали белье, ребячьи рубашонки или свадебный наряд с давних времен.

Селивёрст Павлович порылся, сунув руку под бумаги к самому дну, и достал небольшой пакет.

— Глянь-ка, возможно, и тут.

В пакете, старом, уже пожелтевшем и потертом, было две фотографии. На одной — молодая женщина в легком нарядном платье и с волосами, гладко причесанными на пробор, а рядом с ней — мужчина с усами и в рубахе-косоворотке, очень похожий на Селивёрста Павловича. На второй — та же молодая женщина, тот же мужчина с усами и молодой дедушка Егор, каким я его видал на старых фотографиях.

— Ну что, узнал? — улыбнулся Селивёрст Павлович.

— Вроде бы это вы с дедушкой Егором, а женщину не знаю.

— Откуда тебе знать, если ты никогда ее не видел. Ну да не в фотографиях дело. — Он еще порылся в лукошке и достал газетный сверток. Тяжело откинулся на подушку, полежал, отдыхая. — Помнишь, Юрья, рассказ Ефима о молодом полковнике, которого застрелил фашист?

— Как же!

— И помнишь предположения Тимохи?

— Что это будто твой сын?

— Все, значит, помнишь. Тогда почитай вслух вот это письмо. — Он достал из газетного свертка конверт и подал мне. Из конверта выпала фотография. Я поднял ее и увидел красивое лицо молодого полковника.

— Кто это? — поразился я.

— Он, Юрья, он… Сын мой, о котором рассказывал Ефим. Читай письмо — там все сказано. Читай вслух.

Я невероятно удивился и как зачарованный развернул слежавшийся лист бумаги, написанный мелким, убористым почерком, но довольно разборчивым, ясным, несмотря на явную торопливость при писании. Распрямив складки, стал читать:

— «Селивёрстушка! Не сердись, родной! Видишь, не хватило у меня духу не напоминать о себе, умолкнуть на всю жизнь. Хотя обещания такого ты с меня никогда не брал, но ведь раз молчишь сам, то и меня к тому же призываешь. Да и жив ли ты, что с тобой стало, война нас всех раскидала.

Только сегодня я не могу молчать. Знаю, если не напишу, то не напишу уж больше никогда. А скрыть такого от тебя не по силам мне…

Горе у нас с тобой, Селивёрстушка, горе горькое, неутешное, невосполнимое. Уж не знаю, переживу ли я только. Выдержит ли сердце мое. Целый день хожу как баба зареванная, а успокоиться не могу. Не тонет в слезах мое горе. И хоть нынче бедой никого не удивишь, почти в каждой семье беда да несчастье, но тяжелее своего не бывает, не обошло оно и нас с тобой.

Сын наш погиб. Вот какая у нас с тобой разнесчастная беда, Селивёрстушка. Я его больше жизни любила, больше тебя. Не было у меня никого на этом свете ближе и дороже, чем он. И вот нет моего мальчика, нет и никогда не будет. Только ты можешь понять мое горе, он ведь и твой сын. И звали его Егорушкой. В честь друга твоего закадычного назвала. И фамилию он твою носил, и по отчеству был Селивёрстовичем.

Когда в двадцатом году ты собрался с Егором в деревню, я уже знала, что у нас с тобой будет ребенок. Но отговаривать тебя, связывать вроде бы насильно не стала. Думала, поедешь, посмотришь, сам решишь, куда ближе душа твоя расположена. Вышло, что ближе она — к твоей молодости. Я тебя за это не сужу.

Не знаю, как я тогда еще выжила, тобой круглые сутки бредила. Еду в трамвае в университет, гляну, а ты напротив сидишь, или к дому подхожу, а ты у ворот ждешь. Уж когда совсем невмоготу становилось, рубаху твою надену, а она еще с твоими запахами была, и будто успокоюсь — ты рядом.

А через полгода после твоего отъезда родился мальчик. Хороший, светленький, крепкий, никакие войны, никакие беды, через которые мы с тобой прошли, на нем не отразились.

Порывалась тогда написать тебе, но гордость свою пересилить не смогла.

А потом, как мальчик чуть-чуть подрос, успокоилась, им занялась. Сын, институт, работа. Но первые пять-шесть лет после твоего отъезда не было дня, чтоб о тебе не вспомнила иль не подумала. Лишь ты у меня на уме и на сердце был.

Но ты молчал. И я с годами покорно с тем согласилась. Сыну рассказала, что отец его, Кузьмин Селивёрст Павлович, был красным командиром, после гражданской войны направили его в Туркестан, он там и погиб… На том для сына жизнь твоя и закончилась. Не обижайся, но по-иному поступить не могла…

Теперь нет нашего мальчика, и во всем свете остались мы с тобой одни-одинешеньки.

Он был удивительно нежный и ласковый мальчик, у него была чуткая, добрая душа.

Много я смертей видела за свою жизнь. Все же три войны прошла, сколько славных ребят умерло у меня на руках, скольких я выходила. А вот сына не уберегла, да и могла ли я его, Селивёрстушка, уберечь.

Характером он вышел в тебя. Все делал по-своему. Решительно. Глянь на карточку, вылитый ты.

Когда подрос, вдруг собрался в военные. Шла гражданская война в Испании. Он переживал. И уж когда закончилось там все бедой, подал заявление в военное училище. Отговорить его было невозможно, да и зная его, я не очень отговаривала. Перед самой войной женился. Внучка у нас растёт, Селивёрстушка.

А мальчика нашего нет.

С первого дня был на войне, всю прошел. Хотя бы где царапина была. Я думала, ну, везение ему выпало отцовское. Да вот поторопилась.

Убили нашего Егорушку, как есть убили, наповал. Так что и мать не понадобилась, и руки ее заботливые не пригодились, спасать мне было некого. Сама я тоже в армии, всю войну начальником госпиталя.

Какой он был замечательный парень, солдат, офицер. Сколько мне чести да славы за него выпало, сколько людской признательности я приняла. И как гордилась им, и как молила бога, чтобы он до Победы дошел.

И нет его, нет нашего сыночка, Селивёрстушка, нет. Вот беда какая. Чем дальше жить, кому радоваться, ума не приложу.

Письмо получилось нескладное, но ревом реву, и нет душе моей никакого утешения.

Не сердись.

А у тебя-то как сложилась жизнь? Написал бы хоть несколько строк, если, конечно, жив, здоров. Есть ли у вас с Лидой дети, как живете с ней? Напиши, Селивёрстушка. Мне ведь все о тебе интересно знать. Не было в моей жизни человека большего, чем ты. Ни из-за кого я так не страдала и не мучилась, никого так не хотела, как тебя. Никто меня так сладко не мучил, как ты…»

Письмо на том обрывалось, недописано было, да так и отправлено.

Я взглянул на Селивёрста Павловича. Он тихо, беззвучно плакал, слезы теплым влажным пятном расползлись на ситце стеганого одеяла.

— Видно, совсем ей было худо, оттого и недописала. Чувствовала, что и это не отправит, вот и отослала как есть, — сказал Селивёрст Павлович, помолчав. — Мое-то письмо не застало ее. Вернулось нераспечатанным, с припиской на конверте, что адресата уже нет в живых. Написал я тогда командиру части. Тот ответил, что умерла она от разрыва сердца на третий день после получения известия о гибели сына.

Он нервно утер ладонью пот со лба. Воспоминания его утомили. Он выпил воды и, откинувшись на подушки, тяжело дышал, крапинки пота густо выступили на лбу.

— Дай-ка мне фотографии. — Он долго смотрел на каждую из них. — Как же давно это было, кажется, еще в начале жизни. Наденька уговорила нас тогда сфотографироваться, как чувствовала, что уж больше не свидимся. Ей очень хотелось иметь фотографию. Я, помню, упирался, гундел что-то, но она настояла. Сама сбегала к соседу, старому еврею фотографу. Отнесла ему какую-то вещь свою, деньги тогда ведь совсем цены не имели. Привела фотографа. Да и прямо в большой зале на свету солнечном и устроили это снимание. Вот как дело было.

Он через силу, всем застывшим лицом вдруг грустно улыбнулся. Видно, вспомнил какие-то непередаваемые, забытые давно им самим, но неожиданно пришедшие на ум детали этого далекого снимания. И летний день, и Наденьку, и большую залу, и старого еврея с громоздким аппаратом.

— А Егор все хлопотал, рассаживал нас поудобнее, стулья разные подносил, вот тумбочку с цветами пристроил. Цветы — это красота жизни, говорил он, того и вам желаю. Красоты, стало быть. Очень он хотел, чтобы мы жили миром и покоем с ней. А сам все весело, как мальчик-егоза, суетился и смешил нас. Такими мы и на фотографии вышли. Видишь, у обоих в глазах чертенята пляшут. То ли от молодости, то ли от силы жизненной, что избытком из нас шла, то ли от страсти, что нас ежесекундно мучила и радовала.

Он рассматривал снимок с удовольствием, любовался Наденькой, говорил о ней тепло, с душевной мягкостью в голосе.

— Поставь, Юрья, фотографии на стол. Окрепну, рамки сделаю, хватит их таить в лукошке.

Я поставил фотографии и молча сел возле его постели. Он молчал, о чем-то устало и мучительно думал.

— Жизнь каждого из нас как кольца на дереве одно к другому плотно ложатся, — заговорил он. — И хоть жизни-то наши вроде бы рядом, а все же одна на другую накладываются, а в чем-то и повторяются, пусть и на новом круге. И потому тайны одного обязательно в продолжении станут явью для другого. В том, видно, высшая справедливость жизни. Ей, пожалуй, подчиниться надо было давно, а я вот даже перед вами оконфузился, друзьями моими, не признался, когда заговорили, скрыл, духу не хватило сказать все.

Он говорил медленно, с долгими паузами, и почти не смотрел на меня. Лишь изредка бросит настороженный взгляд и тихо говорит-говорит, сам все смотрит куда-то вверх, в одну точку, смотрит устало и покорно.

— И все же почему я поступил так, почему мучеником остался? Почему мучил других — сына, Наденьку? Почему не поехал к ним, почему остался тут? Причин тому, Юрья, много, всех не перечислишь, да и не надо. Ты сам видишь, ради кого мы тут жили, боролись и страдали. Об этом я не жалею, а по-человечески мучительно жаль, что сын мой без меня вырос. После рассказа Ефима все дни только об этом и думаю. Без меня такой парень вырос, моя кровь, моя плоть. Может, я таким его и не воспитал бы, как Наденька.

Он тяжело перевел дыхание и умолк, собираясь с силами. Я молчал, не торопил его и не вызывал к разговору. Я знал, что теперь он не успокоится, пока не скажет все, что у него лежит на душе нелегким грузом.

— Сердце мое Ефим вновь растревожил. Вдруг все полезло в голову, какие-то самые невообразимые подробности. Вспомнилось, как мы с Наденькой вдоль Припяти гуляли летом шестнадцатого года. Уйдем, бывало, в ночь. Сколько счастья, блаженства было, сколько радости. Поутру возвращаемся, я ее на руки возьму, да и несу версты две-три как пушинку, и все к себе прижимаю. Она смеется, усы мне треплет. А по телу такая нежность разливается, такая нечеловеческая страсть, что до сих пор все чувствую, хоть и прежней силы во мне нет, а ощущение и теперь такое верное и трепетное, словно вся жизнь на подъеме. Все в ней было живое, все помню и чувствую, будто до сих пор живу с ней рядом. Вот такой в ней дар был женский. Редкий дар, не щедра на это природа. На доброту, верность, терпеливость, сдержанность она почему-то щедрее. А на нежность, ласку, страсть головокружительную — совсем не щедра. А вот Наденьке дано всё. С такой женщиной жизнь в радость. И никогда не наскучит, даром что сладости больно много для одного человека. И все же Лышегорье все пересилило, всю власть надо мной взяло. Бывает, вот и такое.

— Почему же Надя не могла приехать сюда, если тебе надо было быть в Лышегорье? — осторожно спросил я.

— То, Юрья, разговор особый и долгий. Случится, поговорим, я, чувствую, немало озадачил тебя своим поведением, но сегодня у меня нет никаких сил продолжать разговор. Подожди малость, переживем сначала это. Только тебе мой завет на будущее: вырастешь, найдешь в Москве внучку и скажешь ей всю правду о жизни моей.

— Так, может, ее сейчас найти?

— Она еще совсем ребенок, Юрья, что мы ей скажем? Говорить надо со взрослой, способной понять и простить.

— Почему простить? — удивился я.

— Когда ты это поймешь сам, — сказал он совсем угрюмо и неприветливо, — и она вырастет. К тому времени сердце твое перестрадает и память обретет. Не все ведь, Юрья, объяснить можно. Убери лукошко да ложись спать.

Я прожил на мельнице еще неделю. Когда Селивёрст Павлович совсем окреп, мы выстрогали с ним большую, продолговатую рамку, застеклили и прикрепили три фотографии: в центре — снимок сына, в форме полковника, по бокам — фотографии совсем молодых Селивёрста Павловича, Наденьки и дедушки Егора. Повесили рамку в переднем углу, ниже портрета Калинина, который Селивёрст Павлович очень любил. И набросили на рамку по верхней кромки чистое расшитое полотенце. Получилось нарядно и празднично, на душе стало теплее.

Но разговора о сыне он больше не заводил… И прошло много лет, прежде чем все прожитое в тот вечер вновь вернулось к нам, напомнив о давнем мучительном разговоре, о чувствах, которые волновали нас тогда, — жизнь вновь обожгла нас пронзительно остро, но о том уж действительно особый рассказ.

3

Через неделю Ефим Ильич увез меня в Лышегорье, а Селивёрст Павлович, несмотря на обещания выехать с мельницы до половодья, опять надолго застрял там. В половодье же мосты на речках снесло, и снова сначала ждали веревочных, а потом постоянных. И все, что случилось с нами этой весной, непредвиденное и тяжкое, произошло без него. Но именно в эти шальные майские и июньские дни жизнь подняла меня еще на один свой гребень, гребень мучительных душевных потрясений и неминуемых перемен, за которыми безвозвратно осталось несладкое, но по-своему счастливое детство, хотя мне тогда не было еще и двенадцати лет. А начиналась та весна как-то сумбурно, тревожно. В ожидании чего-то гнетуще неожиданного в голове был какой-то назойливый зуд и тело ломило от непонятного недомогания.

А тут еще где-то вскоре после моего возвращения с мельницы, может, недели через две-три Ефима Ильича послали в Архангельск на курсы лесничих, да и почти до самой летней лесной страды… Антонина опять осталась одна. Поначалу вроде бы все шло хорошо. Днем она была на работе, а вечерами, чаще всего, — у нас или у матери своей Марии Кузьминичны.

Тут и весна вольным ходом пошла, солнце припекло, люди повеселели, кровь — вразгон, молодым в голову ударила, захмелели они, забуйствовали, на горке возле клуба на свежей зеленой лужайке топоток целую ночь стоял — поют, пляшут, танцуют. И Антонина там, тоже все в хороводе кружилась. Любила она зоревать, сил на все у нее хватало.

А ведь весной как оно бывает: у всех забот полон рот. У меня экзамены в школе начались, Афанасий Степанович пахал дни и ночи. Тимоха пропадал в ночных выгонах. Оттого и виделись мы редко. Зато с Антониной этой весной — почти каждый день. И что-то очень странное творилось со мной, странное и совсем непонятное, чего я прежде не знал и не испытывал. Мне непременно и постоянно хотелось быть возле нее, я забегал к ней чаще и без всякой видимой на то причины. Мог часами сидеть у нее дома или торчать за столом, когда она приходила к нам. Мне больше, чем прежде, нравилось смотреть на нее. Я испытывал волнение и легкую дрожь, когда к ней случайно прикасался. Она почти каждую ночь вдруг снилась мне. И сны эти были совершенно невероятные. Она носила меня на руках, высоко поднимала над головой и целовала, но не так, как всегда, по-матерински тепло, а с какой-то особо чувствительной нежностью, и горячая влажность ее губ словно огонь жгла мне все изнутри. Я просыпался в полубреду, измученный ее поцелуями. Но в доме было тихо, все спали, и я вновь, несколько успокоенный, закрывал глаза, и до самого утра она была со мной рядом, я чувствовал, как мягко скользят ее пальцы по голове, губам и неудержимо влекут к себе.

А в один из майских дней, когда земля совсем отогрелась и легким паром обнялась, задышала пробудившимся после долгой, морозной зимы покровом, Антонина предложила маме помочь вскопать наш огород. Однако маму непредвиденно, вызвали в больницу, и мы с Антониной, не откладывая, взялись за дело.

Я любил эту весеннюю пору, расслабленное дыхание вскопанной земли, припекающее тепло майского солнца — все было в радость, все доставляло удовольствие… Антонина воткнула лопату и начала от самого края грядки, а мне велела начинать с середины так, чтобы мы не мешали друг другу и гнали две неширокие полоски. Одета она была совсем по-весеннему, легко: на босую ногу парусиновые спортивные тапочки, короткая черная юбка, расклешенная четырьмя складками, свободная, суконная жакетка и косынка ярко-красным углом.

Земля за долгую зиму слежалась и поддавалась с большим трудом. Но Антонина как-то сразу же приноровилась. Свободно вгоняла лопату, ловко придавливая ее ногой, и стремительно выкидывала увесистые комья, на лету, одним ударом, разбивая их в воздухе. От вскопанной земли поднималась мягкая душистая свежесть, и душа трепетала в волнении. Забыв обо всем на свете, я смотрел на Антонину, пораженный сильным, красивым взмахом рук ее, и чувствовал, как во мне все яростнее клокочет сердце.

— Ты что стоишь, работничек? — вдруг окликнула она. — Спрятался у меня за спиной и отдыхаешь или уж притомился? — и рассмеялась весело, беззаботно.

Я стыдливо топтался на месте, пытаясь воткнуть лопату поглубже.

— Чего молчишь? А?! — все так же улыбаясь, спросила она. — Давай поделим грядку пополам, чтоб у тебя заинтересованность была.

И тут же от межи потянула лопатой широкую черту.

— Так оно будет лучше. Гони свою делянку, а я буду свою. Кто быстрее.

Мне было приятно, что она поделила поровну, принимая меня за равного по силе и умению. Я готов был выложиться, лишь бы не отстать от нее. И торопливо зачастил, не желая теперь ни секунды упускать зря.

— Эко-эко взялся, — опять мягко засмеялась, — только ты поглубже лопату вгоняй, скорость скоростью, а чтобы после тебя перекапывать не пришлось.

А сама, разгоревшись, скинула жакетку, бросила ее на межу и еще ловчее и размашистее принялась копать, будто и всерьез хотела обогнать меня. Волосы ее, выбившись из-под косынки, вскидывались на лету, а гибкий стан качался как молодая ива, то пригибаясь к земле с каждым порывом ветра, то вновь стремительно выпрямляясь. И в такт этому непрестанному чередованию взлетов и падений мелькали, иногда неожиданно замирая на мгновение, чуть округлые, покрытые нежным, светлым пушком молодости, обнаженные до плеч руки. И напряженно чуть-чуть покачивалась, нарушая гармонию стремительного движения, высокая, тонкая шея. Антонина ушла в работу и ничего и никого, казалось, не замечала, лишь взрыхленные стежки ровно ложились друг к другу, все больше приближая ее ко мне.

А я по-прежнему стоял у нее за спиной и неотрывно глядел, как при каждом взмахе лопатой ветер легко отбрасывал короткую юбку и обнажал ее стройные белые ноги, еще совсем нетронутые весенним солнцем. Именно тогда и случилось со мной что-то совершенно невероятное. Будто ударил в лицо, залил меня, перехватив дыхание, черемуховый дождь, хмельной, терпкий, настоянный на устойчивом тепле июльского солнца и буйных спелых запахах пробудившейся земли. Качнулась зеленая межа, приподнятая набежавшей волной, и поплыла, легонько раскачиваясь. И благостное чувство радости и нежного влечения к Антонине охватило меня, все больше погружая в волшебную неволю столь неожиданно вспыхнувшей страсти… Не успел я отвести глаза, как она разогнулась и, словно почувствовав что-то неладное, пошла ко мне.

— Ты совсем стал большой, — и улыбнулась почему-то грустно. — Я боюсь твоих глаз, я их чувствую, они тревожат меня.

— Как тревожат?! — Запах цветущей черемухи опять ударил в лицо. — Это правда? Тревожат.

— Правда, правда.

Лицо ее пылало, будто охваченный живым огнем костер, а руки мои так и тянулись к ней на тепло.

— Не торопи время, Юрья, еще успеешь.

— Что успеешь? — настойчиво и бойко переспросил я и опять смутился от недосказанности и неловкости, которую испытывал. — Разве я в чем-то виноват?

— А я и не говорю, что виноват. — Она легонько потрепала вихор на моей голове. — Нет, ты ни в чем не виноват, — и опять грустно улыбнулась. — Конечно, не винова-т-т, но ведь не вино-вата и я, — сказала она, полуобняв меня за плечи.

И вновь нещадно хлестал черемуховый дождь, и я испытывал сладкое, дурманящее головокружение.

— Ты пойдешь на тот конец грядки, — тихо произнесла она, — а я на другой. Так будет лучше.

— Почему же это лучше? — не удержался я.

Она склонилась низко-низко и долго смотрела в мои, видно, совсем шальные от нахлынувших чувств глаза. Лицо ее жаром своим опалило меня. Я уже не смел к ней прикоснуться, боясь, что не сдержусь и сделаю какую-нибудь отчаянную недозволенность.

— Ты или шалун, или притворщик, или мучитель. — Она шлепнула мягкой ладонью мне по затылку. — Тяжко от твоих жадных взглядов. Тяжко. — А сама по-прежнему, не отводя глаз, смотрела на меня в упор. — Вот так-то, маленький ты разбойник, тяжко. — И улыбнулась, а глаза ее были совсем близко, почти касались меня затуманенными зрачками. — Иди на тот конец грядки, и будем работать спиной друг к другу, понял?

Голос звучал тепло и сочувственно, словно она и впрямь понимала, что творилось со мной. И чувствовала себя незащищенной перед бурей, что поднималась во мне, и, не сопротивляясь нахлынувшим чувствам, подтолкнула меня к воле, на простор, приняв мою неожиданно открывшуюся тайну…

— Бог в помощь, работнички!

Мы с Антониной, несколько опешив от громкого приветствия, застигшего нас врасплох, оглянулись. К изгороди подъехал Ляпунов. Придержав разгоряченного от скорой езды Орлика, он спрыгнул на землю, явно намереваясь поговорить с Антониной. Внутри меня все оборвалось: «Ну как же он некстати!..»

— Спасибо-спасибо! — отвечала Антонина и, будто забыв обо мне, пошла к изгороди.

— А что, Афанасий Степанович не колхозный конюх? — Голос Ляпунова звучал игриво. — Иль лошади в Лышегорье перевелись, или председатель — деспот?! — капризно, будто бы действительно обидевшись, выговаривал он.

— Да ведь лошади-то все на пахоте, Евгений Иванович, вам ли не знать это. — Я почувствовал, Антонина была явно рада, что Ляпунов остановился.

— Да у вашей родни — что у Селивёрста Павловича, что у Ефима Ильича, что у Афанасия Степановича — уж, поди, давно так заведено, когда вам что-нибудь надо от колхоза, то вас же и просить еще приходится, сами-то вы никогда не попросите, то ли гордыня такая, то ли, правда, такие уж вы совестливые, я бы сказал, болезненно совестливые, совсем не для жизни.

— А вам-то хочется, чтоб все руку тянули, — вдруг зло огрызнулся я, — а вы бы при этом еще и куражились.

— Ты что как волчонок. — Ляпунов добродушно рассмеялся и пристально посмотрел на меня. — Разве я не прав, что дедушка твой никогда ничего не просит в колхозе?! Ни для себя, ни для вас. Все же вы одна семья.

— А мы не колхозники, что же он будет просить.

— Но он-то колхозник, лучший, первый среди других.

— Знаем мы, какие вы помощники. Вон карточку хлебную прошлой весной отобрали, и хоть бы совесть у вас с Евдокимихой занемогла ненароком. Все на словах заботитесь, а на деле-то… — Прежняя обида подступила к горлу тяжелым комом, я не сдержался да и сказал все до конца: — Из-за вас же, товарищ Ляпунов, и голодали. Старопова счеты сводила, бесновалась, кадриль вокруг вас выплясывала.

— Нет, да ты сущий волчонок, злой, то и гляди кинешься, — и будто защищаясь, отступил от изгороди на шаг.

Антонина посмотрела на меня сердито, а председатель в прежней своей игривой манере, свысока, сказал:

— Не ошибаются, паренек, только боги, да и те на небе, а мы, земные, грешные. Нагрешим, признаем, поправим да и опять в миру да ладу живем. А ты коришь нас. Ты свое еще съешь, от тебя не уйдет.

— Вот если бы вы по ошибке собственных детей голодными оставили, а то пока чужие страдают.

— Да ты, я вижу, нас просто не любишь.

— А за что вас любить? Уж не за то ли, что вы по всякому поводу унизить норовите. За это не любят.

— Унизить? Тебя унизить? Ты же ребенок. — Он громко рассмеялся. — Ну-ну, это уже интересно. Кто научил тебя таким речам, не родственнички ли вслух так рассуждают?

— Да нет, не родственнички, подруга ваша Старопова мне лично сказала, что хлебную карточку вернет, если вы, товарищ Ляпунов…

— Юрья, хватит-хватит, — перебила Антонина. — Евгений Иванович, да что вы уж так всерьез. Он ведь ребенок еще. Ну, впечатлительный мальчик. Сам ходил к Анне Евдокимовне. — Она мягко и грустно улыбнулась. — Евдокимовна теперь его «правдолюбцем» называет. Такой он у нас, отчаянный…

— Однако остудить его не мешало бы. Я зайду в школу, подскажу Ноговицыну… А то ведь и вырастет вот таким… — И Ляпунов, как мне показалось, краешком глаза весьма вольно подмигнул Антонине.

И я понял, что говорил он это все как бы даже и не мне, а ей, чтобы растянуть время и подольше постоять тут на виду у всей улицы, вроде бы воспитывал меня, а сам томился, ждал чего-то куда более важного от этого разговора… Я почувствовал, что мешаю им. Внутри меня всё разом отяжелело от догадки, что между председателем и Антониной и впрямь существует какая-то связь. Ни говорить, ни видеть его я не мог, такая свалилась печаль, тоска, такая тьма глаза мне застлала, что и свет не мил стал… Мимо притихшей Антонины побежал прочь, через грядки к полю, а оттуда за ручей и на холм. Сюда я приходил каждый раз, когда мне было хорошо и когда совсем плохо… Поднимался в гору медленно, долго, тяжело, не тропинкой, а полем, по прошлогоднему, еще не вспаханному жнивью.

С вершины холма все Лышегорье было как на ладони, каждый дом, крыльцо, огород, овин, баня. Вся жизнь села — перед глазами. Можно было наблюдать, кто что делает, куда идет, кто с кем встречается, говорит. Когда мне бывало хорошо, я мог часами лежать на меже, чаще в теплую пору весны, и без устали смотрел на Лышегорье. Ни одна деревня по всей Мезени не имеет такого удачного места. Я не раз слышал, что даже новгородские ушкуйники — люди бывалые и немало повидавшие — подивились, когда, первый раз пробившись через болота, леса и чудских сторожей, вышли на этот холм веков восемь-девять назад. Пораженные неоглядными далями, они пожелали землю эту навсегда ввести под начало «господина Великого Новгорода». Селивёрст Павлович однажды указывал мне даже место, будто бы доподлинно известное, где стояли в тот момент ушкуйники… Вот с этого места я и любил смотреть на лышегорские окрестности. Глаза мои были ненасытны в такие часы. Я мог подолгу бродить взглядом по реке, по лесам, по лугам, по крутолобым соседним холмам, что были ниже и смиреннее моего. Сердце мое нежилось при виде степенного плеса реки, начинающегося от излучины и упирающегося у самого села в широкий, необыкновенной белизны песчаный остров, поделивший вольное, глубокое течение ее на два мелких и быстрых рукава. А далее за рекой — таинственная даль лесов, уходящих к зоревому медно-красному небу. Посередь лесов, насколько мог различить глаз, сверкали на солнце небольшие озерки, болотца и почти у самого горизонта — черная зияющая пустота Лидиной гари. И до звона в ушах царствовал мирской покой, словно тут на холме и земля кончалась — так близко я был к небу. При мысли, что я когда-нибудь все это оставлю, а возможно, и забуду, больно сжималось сердце. Кровь ударяла в виски, и жуткая тоска снедала душу.

Я легко представил тот день, когда поплыву вниз по Мезени до моря, а морем — до большого города, а от большого города — в Океан-жизнь. И как сейчас неприступный и суровый лес уходит темными волнами к горизонту, так далекий Океан-жизнь будет гнать к моим ногам синие-синие волны. И там придет ко мне согласие ума и души. Лишь эта надежда утешала меня. Я не буду так мучиться душой, отыскивая разгадку совершенно запутанных человеческих тайн. Мой ум, узнавший все, откроет душе самые сокровенные и хитростные тайники… Я населял ту далекую и неизвестную мне жизнь людьми богатырскими и всезнающими, красивыми и приветливыми. И стоило мне закрыть глаза, подставив лицо солнцу, как тут же от лышегорского горизонта катила белопенная волна Океана-жизни, накрывала село и гребнем своим ласкала мою зеленую лужайку…

Однако в тот вечер Океан-жизнь не гулял над Лышегорьем, не катил свои теплые синие воды к моим ногам. Черно и пустынно было кругом, как холодной октябрьской ночью. Я посмотрел вниз и легко отыскал свой дом, возле него огород. Антонина копала грядки, Ляпунова не было, Орлик уже стоял на привязи у правления колхоза. Мама доставала воду из колодца у больничного крыльца, Афанасий Степанович шел с поля домой, Тимоха чинил хомут, сидя на бревне перед конюшней. Жизнь текла все так же по-мирски просто, и будто ничего в ней не изменилось сегодня. А ведь изменилось — я стал другим…

Вот если бы Ляпунов не подъехал, мы по-прежнему копали бы грядки с Антониной, и мне было бы хорошо, тепло рядом с ней, и я по-прежнему смотрел бы на нее украдкой, а она печально и тихо улыбалась бы мне. Но в чем виновата она, ведь Ляпунов сам подъехал?! Сам заговорил, сам важничал и куражился перед ней. Но ей-то это нравилось. Мне стало вдруг тошно, муторно. Ну, конечно, нравилось. Он это чувствовал, вот и куражился. Нет, она тоже виновата. Что делать, если я все чувствую, вижу и слышу острее, глубже и больнее их. И уж теперь мой дух свободен и несоединим с с телом моим слабым. Он как набухшая лава в разогретом вулкане, то и гляди освободится от пут… Доживу ли я до счастливой поры, когда Океан-жизнь понесет меня на своем легкокрылом гребне. Так не этого ли я так ненасытно жажду? Благословенного часа свершения надежд, справедливости. Однако хорошо ли это, хорошо ли так думать?.. Но отчего же я должен покориться? Я хочу жить вольно. И откуда все это во мне взялось?! Эти мысли, эти чувства. Может, они вовсе чужие и лишь подхвачены мной из непомерной гордыни…

Еще совсем недавно мне так хорошо и покойно жилось, как майской траве на лугу. Все шло мимо меня, не причиняя душевной боли и мук. Но как все в жизни неуловимо изменчиво… Давно ли та же Антонина мыла меня в бане, растирая мочалкой мои мягкие суставы. Я и теперь помню легкость ее ладони, выплескивающей мне на плечи пригоршни нежно ласкающей воды. А теперь одно ее случайное прикосновение приводит меня в полное смятение. Откуда все это явилось ко мне? И почему эти страдания бесконечны, почему нет облегчения душе моей и почему так нестерпимо желание видеть ее, быть возле нее, смотреть и смотреть на нее, испытывая страх и блаженство? И где конец всему этому?

На память вдруг пришли слова, которые я слышал не раз, когда случалось, что мы все вместе — Антонина, Ефим Ильич, Селивёрст Павлович и я — работали в поле или на сенокосе. Селивёрст Павлович в таких случаях особо подхваливал Антонину и обыкновенно повторял с немалым удовольствием.

— Эй, мужики, — обращался он к нам с Ефимом Ильичом, — да вы только гляньте, до чего же хороша бисова девка, глаза оставишь…

И долго смотрел на нее, мягко улыбаясь в бороду, будто и впрямь красу такую первый раз видел. Антонину не смущали его слова, она отводила в сторону глаза и делала вид, словно не слышит их, хотя ей нравилось внимание и подхваливание Селивёрста Павловича.

А однажды, это было без Антонины, мы ходили в лес рубить дрова на зиму. И разговор опять почему-то зашел об Антонине.

— Да ты, Селивёрст Павлович, никак влюблен в нее, больно часто к делу и не к делу ее вспоминаешь, — пошутил Ефим Ильич. — Гляди, не посмотрю, что ты отец мой нареченный, не уступлю, сойдемся на пищалях, кто — кого!

— Мы с тобой ведь не баре какие-нибудь на пищалях дуть, петух окаянный, научился на войне палить по всякому поводу. Поди, из-за девок-то палили друг в друга, даром что комиссары нравственность блюли. — И ехидно, всепонимающе подмигнул Ефиму Ильичу.

— Было, палили, а куда денешься, когда угар в голову ударит, кровь ошалеет, тут сам черт тебе не помеха.

— Во-во, а мне бы теперь сбросить годков эдак, — Селивёрст Павлович лукаво улыбнулся, брови взметнулись вверх, взлетели молодецки вздыбленными дугами, — эдак годков, — повторил он, видно, прикидывая, сколько бы ему сбросить для полноты чувств и желаний, — эдак годков, ну, хотя бы тридцать, что ли, для порядку.

— А может, все же сорок — для верного случая, — подзадоривал его Ефим Ильич.

— Можно и сорок, а что, сто чертей тебе в голову, а полтораста в бороду, гоже, гоже и сорок, — охотно согласился он. — Но уж тогда я с тобой и связываться бы не стал. Увел бы ее, мою распрекрасную, и суд весь. — Селивёрст Павлович весело, открыто рассмеялся, будто и правда замыслил такое. — Из-за красоты ее румяной, свежей, хмельной, что даже мне, старику, в голову шибет, можно хоть в огонь, хоть к чертям в самое пекло, лишь бы с ней быть. Чтоб только сладкая, волшебная истома подольше не проходила, — и улыбался глазами, степенно поглаживая огненно-рыжую бороду, косматую, как куст рябины после первых октябрьских заморозков.

— Что ж, так бы и увел, замужнюю-то, к делу пристроенную, больно на тебя непохоже? — подыгрывая, но как бы и вполне серьезно спрашивал его Ефим Ильич. — Неужто и совесть бы не взыграла? Поди, прикидываешься, Селивёрст, эдаким бешеным лешаком, сладострастным… Не в нашей лышегорской натуре это…

— Да какая же в любви совесть, Ефим, ты сдурел совсем? И у нас в Лышегорье такое бывало, да еще и как бывало. Ты ведь, поди, не слыхивал.

— Что бывало-то? Хвать замужнюю жену, как кобылку в поле, и твоя? Так, что ли? — недовольно и даже рассерженно переспросил Ефим Ильич.

— Хвать, и твоя, верно ты говоришь. — Селивёрст Павлович легонько поддал Ефиму Ильичу в бок. — А как ты обошелся с Антониной? Приехал, увидел и скорей к себе в дом. Так?!

— Так-так!

— Вот видишь. А дал бы ей поразмыслить, глядишь, другого бы выбрала.

— Я ей не мешал, — вдруг обиделся Ефим Ильич.

— Да ты погодь фыркать, я что, тебя осуждаю. Ты у нас молодец, парень-непромах! Только гляди, Ефимушка, в Антонине, я скажу, бес сидит. Не наша порода, несмирная, к страстям больно охоча, к новизне впечатлений. Ее крепко при себе надо держать, гляди! — уж совсем не шутя прибавил Селивёрст Павлович.

— Так если сорвется, кто ее удержит?!

— Ты, кто кроме тебя, Ефимушка. Совестливому да скромному почти никогда ровня не достается, а все попадают такие, что «прости господи». Пока скромный-то сомнениями мучается, какой-нибудь хват, глядишь, подружку твою милую за белые рученьки и… — Селивёрст Павлович лихо свистнул, — и след их простыл. Вот ведь как у людей-то. Караула да запрета на любовь не бывает. Природа-матушка нам того от рождения не дала. А ведь любовь — плод ее — древний и сильный, как сама земля. Не зря же считается, что лучшее человеческое начало — женское — идет от нее — от земли, а мужское — от солнца. И уж как вырвется любовь из души человеческой, и пойдет как вода вешняя, полая, никто ее не удержит, через все шало перехлестнет, над всем подымется и уйдет, пока не сольется водами с великим, желанным, единственным! И даже не подумав, не сдержав свой бег, так и исчезнет навсегда в его водах. А жизни той счастливой, может, миг лишь будет, но то уж никого не печалит и не остановит, — Селивёрст Павлович замолчал, глубоко передохнув, тихо и совсем по-стариковски закашлял от волнения в бороду. — А вот когда он отлетит, тот ураганный день, и сами-то виновники глубочайшей страсти оглянутся, здравым умом обозреют прожитое и ахнут, не поверят, что это с ними было. И совесть полоснет острием душу, и справедливость станет во весь свой несоразмерный рост, и угрызения, и самолюбие, и гордыня, и стыд — все разом и вперемешку начнет крутить им разум. Но сколько бы ни маялся человек, половодье вновь не придет, нет, воды вешние ушли и канули. И сколько бы человек ни придумывал всяких доводов в оправдание, в конце концов он должен признаваться себе, что прожил-то день высший и совершенный. Вот как оно обстоит, Ефимушка, с совестью в любви…

— Так что же это получается, лови момент? — Ефиму Ильичу, видно, было не по себе.

— Лови, только разрешения на то у тебя никто не спросит и ты ни у кого не спрашивай… Живи, люби, поворачивайся. Вот оно как…

— Что-то тут не так, — не соглашался Ефим Ильич. Но доводов своих вслух не высказал.

И разговор их сам по себе оборвался. Селивёрст Павлович ничего больше не прибавил, а Ефим Ильич, задумавшись, глубоко и сосредоточенно, ни о чем больше не спросил. И мне показалось, что я острее, чем прежде, именно сегодня, именно сейчас почувствовал еще не до конца ясный, ошеломляюще таинственный смысл слов Селивёрста Павловича, но мне, как оказалось, лишь предстояло еще по-своему его открыть и по-своему мучительно выстрадать…

Я лежал на меже в тихом забытьи. Солнце, совсем остывшее и багровое, подсело на соседний холм, повиснув теперь глубоко внизу, подо мной. Надо было бы возвращаться домой, уж зачиналась белая ночь. Но идти мне не хотелось. Я до усталости глядел на медленно тускнеющее солнце, на отсвет его в ближнем озере между холмами. И увиделось мне, будто бы мы с Антониной вдвоем плывем по этому озеру, наслаждаясь легкими, теплыми струями воды, то погружаясь глубоко, так что и солнца над головой уже не видно, то выныривая вместе с гулким фонтаном брызг… А когда в очередной раз мы нырнули и поплыли под водой, широко разбрасывая руки, навстречу нам вылетела стайка хариусов, моих старых знакомцев, и, разбежавшись, завертелась быстрым кругом вокруг нас. Они мелькали то белым брюшком, то пестрой спинкой, и опять круг их то сжимался, опоясывая нас, то разжимался. Я потянул Антонину за руку, чтобы соединиться с кругом хариусов и понырять так же ловко, как они, догоняя друг друга. Я был рад, что она рядом и уж здесь нам никто не помешает, сюда не явится Ляпунов. Душа моя восторженно пела… Антонина гибко и стремительно подныривала под хариусов, легко доставала меня рукой, касаясь моих ускользающих ног. А я гнался за юрким головным хариусом, ведущим хоровод. Хариусы скользили плавно и быстро, игра, неугомонно шаловливое движение было их неиссякаемой стихией. И в самый разгар нашего веселья неожиданно впереди всплыла огромная щука и встала колом, неторопливо разворачиваясь плавниками прямо на меня.

Я сразу же узнал ее по короне зеленого мха на голове и хищной полуоскаленной пасти, выжидательно выталкивающей вперед обвисшие старые губы, и замер в испуге. А когда оглянулся, то вокруг меня уже никого не было — ни хариусов, ни Антонины… И только я вознамерился потянуться вверх, как она оказалась выше меня и оттуда стала опять медленно приближаться, в упор глядя на меня, а на ее вдавленном лбу под замшелой короной блеснули вдруг бешеные глаза Евдокимихи. Я вскрикнул от страха…

— Юрья, мы тебя потеряли, — донесся тревожный голос Антонины. — Что же ты сбежал? И прячешься тут. — А сама заботливо кутала меня своей жакеткой, спешно поднимая с земли и прижимая к мягкой теплой груди мои холодные руки.

— Пошли-пошли, Аннушка волнуется. Я так и знала, что ты, хитрец, опять сидишь на своей наблюдательной вышке, с холма вдаль заглядываешь. Успеешь ты намаяться в своих неоглядных далях, еще домой захочется, сердце-то твое там защемит, заноет, и свет белый будет немил. Да только уж тогда ты не прискачешь на холм, и даль будет несусветная, и воля не своя, так-то, голубеюшко, не торопи жизнь — всему свой час…

И потащила меня за руку вниз. Ноги утопали в свежевспаханном поле, а она что-то горячо говорила, ругала за мою выходку и в то же время жалела, но слов ее я почти не слышал — щука с бешеными глазами Евдокимихи так и стояла передо мной. «К чему бы такой сон? К чему бы? Не к беде ли опять? Скорей бы уж приезжал Ефим Ильич — все на сердце спокойнее было бы…»

Вновь потянулись томительные, однообразные дни. Внешне вроде бы ничего не изменилось. Антонина все так же приходила к нам в дом, по-прежнему была со мной приветлива и, как видно, ничего не сказала маме о той встрече с Ляпуновым и нашем разговоре.

Каждое утро я уходил вместе с ребятами пасти коз на Белу Едому, часами пропадал в лесу, взбираясь с угора на угор. Мне было покойно в эти часы. Домой возвращался вечером, помогал Афанасию Степановичу на конюшне или ездил с Тимохой в ночное. И с нетерпением ждал, когда вернется в Лышегорье Селивёрст Павлович и заберет меня. А тут неожиданно случай подвернулся, и я поехал к нему сам.

Дело вышло так. Вечером прибежал ко мне Ленька Елуков, весь в слезах, размазанных по лицу, а сам смеется.

— Юрья, отец вернулся, — выпалил он с порога. — С Селивёрстом Павловичем ему свидеться надо. Чего делать будем?

— А Евдокимиха знает? Если знает, то Ляпунов лошади не даст, — автоматически ответил я, поскольку до конца еще и не осознал смысла слов, произнесенных Ленькой.

— Она-то знает уже несколько дней…

— Тогда пошли к Афанасию Степановичу.

— Без спросу он не даст…

— Поглядим.

Мы бегом, через поля, кинулись на конюшню. Афанасий Степанович, оказалось, ушел за лошадьми в Белу Едому.

— Пойдем к Ляпунову, — предложил я Леньке, — ты же колхозник. Какое он имеет право тебе отказать?!

Ляпунов вовсе и не отказал. Тут же написал распоряжение Афанасию Степановичу. Быстро и без задержки.

Ленька предложил сначала зайти к нему, сказать отцу о поездке, а потом — на конюшню и на мельницу.

У Елуковых была полная изба народу, тут и родня, и соседи, и просто любопытные. Никто, конечно, давно уже не верил, что Семен Никитич живым домой вернется. Поэтому и хотелось всем самолично удостовериться, что он дома, жив и невредим.

Ленька протиснулся к отцу и за руку потащил меня.

— Папа, вон Юрья, внук Егора Кузьмича, я писал тебе о нем. Помнишь?

На лавке в углу за столом сидел высокий сухой старик с болезненно-изможденным лицом, руки его, длинные, узловато-жилистые, лежали на коленях. Он устало, почти отсутствующе, мелькнул взглядом по моему лицу и неожиданно улыбнулся:

— Ты родился в выселке Цильма летом, как раз месяца за два до моего ареста. — Он привлек меня к себе, полуобнял за плечи и теперь уже внимательно рассмотрел. — Видно, порода у тебя больше отцовская, на дедушку Варфоломея ты схож, Егорушкиного-то мало в лице, глаза, может, его. — И задумчиво повторил: — Глаза, пожалуй, его. Не дожил он, не увижу больше Егорушку, так хоть в глаза погляжу…

Ресницы его заблестели, и слезы покатились по щекам. Я почувствовал себя неловко, словно это была моя вина, и попытался освободить плечи из его больших и цепких рук.

— Видишь, Юрья, какой я слезливый стал, хотя дедушку твоего вспоминал часто, светлый был человек. А когда сидишь во тьме, со своими думами, кругом чернота — и в людях, и в природе, вспоминаешь светлых людей, и на ум приходит отрада, утешение. Егор Кузьмич был из таких. Сколько лет я провел с ним в безмолвных беседах-разговорах, один бог знает.

Он вдруг отпустил меня, смахнул слезы со щек и спросил:

— Селивёрст Павлович не обещал в ближайшие дни заглянуть?

— Папа, мы договорились с председателем колхоза, он дал лошадь. Сейчас же и махнем за Селивёрстом Павловичем.

— Чего человека от дел отрывать? — Он был явно не доволен нашим решением. — Да и лошадь в хозяйстве наверняка нужна. Зачем гонять. Весть и до него дойдет. А где Тимошка? Что его не видно?

Кто-то из собравшихся сказал, что он в поле с лошадьми, кажется в Белой Едоме.

Мы с Ленькой вышли в сени. Он сунул мне бумажку, выданную Ляпуновым, и сказал:

— Поезжай один. Пока Селивёрст Павлович узнает да соберется, сколько времени пройдет, к тому же будет ли у него попутная подвода. Распоряжение председателя есть — и катай. Я уверен, что отец больше всего ждет встречи с Селивёрстом Павловичем. Вот увидишь…

Я взял у него ляпуновскую бумажку.

— А Семен Никитич не рассердится, что мы его ослушались, сделали по-своему?

— Он не хочет, чтобы я ехал. На то у него могут быть свои причины. А ты поезжай, — настаивал Ленька, и в душе я согласился с ним. Мне и самому хотелось поскорее попасть к Селивёрсту Павловичу и сообщить ему столь долгожданную и в то же время неожиданную новость. И привезти его в Лышегорье.

Ленька остался дома, а я пошел на конюшню. Афанасий Степанович уже вернулся из Белой Едомы и сидел у входа, ковырялся со сбруей, что-то чинил, подшивал. Я рассказал ему новость и подал ляпуновскую бумажку.

— Поезжай, Юрья, утром, чай, успеешь. Чего, чай, на ночь глядя. А завтра к вечеру и вернешься с Селивёрстом Павловичем. Час поздний, мать, чай, беспокоиться будет… Согласный?!

Я подумал, что, наверное, он прав. Ночь ничего не решает, а мама может и воспротивиться. Тогда вообще все сорвется. И пошел домой.

Утром рано меня подняла мама: «Спешить, сынок, надо. Умывайся да садись за стол. Афанасий Степанович пошел на конюшню и постучал мне в окно. «Поднимай, говорит, возчика…»

Через полчаса я уже был на конюшне и помогал Афанасию Степановичу запрягать в дроги лошадь. Он дал смирного мерина, но в ходу резвого.

— Чай, он тебя быстрехонько докатит, — приговаривал Афанасий Степанович, подтягивая подгузник. — Только ты, Юрья, не дергай удила, он этого не любит. Слышь, что говорю…

— Слышу, — живо откликнулся я, потому как знал, что без этих присказок, которые он высказывал в сотый, а то и в тысячный раз, лошадь не отдаст.

Я побежал в конюшню, вынес две охапки сена, расстелил его на дрогах. Афанасий Степанович заканчивал запрягать лошадь, а с этим и свои наставления. Наконец он открыл ограду и выпустил нас на волю. Мерин сразу же бойко перешел на бег и без понуканий не терял взятого хода… Утро начиналось серое, небо висело низко, не предвещая ничего хорошего.

Так оно и случилось. Уже за Койнасским ручьем я почувствовал, как накрапывает мелкий, плаксивый дождик, а когда добрался до Лидиной гари, стало вдалеке погромыхивать. Задул легкий ветерок. Скоро он окреп, поднял пыль с Лидиного пепелища и погнал тучки бойчее. Я встал на дроги и глянул вдаль, за гарь. Лес потемнел, и оттуда вылезали бурачки посерьезнее, скоро они заволокли полнеба, и день посерел, нахохлился в ожидании серьезной непогоды. «Хорошо, Афанасий Степанович бросил рогожку и попону, будет чем и самому укрыться, и лошадь укрыть… Что за лето у нас? То холодно, то дождливо… Интересно, как живут люди, когда все время тепло? Должно быть, тоже надоедает…»

Я гикнул на мерина, подгоняя его с тем, чтобы успеть до серьезного дождя переехать Нобу. Мост еще не навели после распутицы, и переправлялись вброд на перекате. Но как я ни гнал, не успел. Ливень хлынул сразу, едва я завернул в ельник. Привязал мерина, набросил на него рогожку, бросил сена, а сам, растянув попону под дрогами, нырнул на землю под навес. Но скоро пришлось перебраться к густой ели — ручьи потоками хлынули под дроги. И только устроившись на выступ ее и оглядевшись, я понял, что оказался на том же месте, где когда-то встретился с шатуном и с Лидой. На какое-то мгновение мысль о встрече с шатуном напугала меня, но тут же я вспомнил, что шкура его лежит на мельнице. И успокоился. Накинул попону на выступ ели, завернул в нее босые ноги и стал смотреть на ливень.

А он, накатываясь волнами, набирал силу, и уже нельзя было разглядеть дорогу. Мерин перестал жевать сено и понуро свесил голову. Я окликнул его, чтобы подбодрить и отогнать тяжелые мысли, что зависли в его усталых глазах. Он звякнул удилами и потянулся ко мне, но, не дотянувшись, напряг уши, повернул голову в сторону дороги.

Я глянул вслед за ним и замер. По дороге кто-то шел, набросив на голову фуфайку, и получалось, как катышок черный катился под хлещущим ливнем.

Мерин заржал обеспокоенно, нервно. Катышок остановился, скинул фуфайку с лица, и мы встретились глазами. Это была Марфа-пыка, я сразу же узнал ее. Она свернула с дороги и устремилась к нам, торопливо семеня ногами по разлившимся лужам.

— Вот я тебя и сп-пэ-поймала! — крикнула она.

Через секунду она уже была под навесом ели и начала скидывать с себя насквозь промокшие одежки. Бросила их в кучу, потом присела рядом со мной, стащила легкие сапоги (у нас их зовут «опорки»), уже раскисшие по подошве от воды…

— Что же вы в дорогу такую обувку несерьезную взяли? — посочувствовал я ей.

— Дура, голубеюшко, ума-то нет, ляд эдакий, что п-п-под руку п-пэ-попало, то и на ноги… Ты лошадь бы распряг. Каково ей маяться, человеку тяжело, а ей?!

— Так дождь пройдет скоро, летний же. И поедем…

— Скоро не п-п-поедешь. Буря сюда идет, обсохнуть успеем, разведи костер.

— А дрова где, спички? — удивился я.

— Лесные люди мы с тобой, огонь достанем. — Она все еще раздевалась, снимая с себя сарафаны. Осталась в одной нижней рубахе, и та высоко по подолу была мокрая. — Лезь на дерево, обломай сухие сучки. Только лошадь освободи сначала. — И вытолкнула меня из-под ели. Я кинулся к мерину, снял подпруги, развязал хомут, сбросил дугу.

— Веди его п-п-под соседнюю ель и скинь рогожку, — крикнула она, — да не мокни зря, шевелись.

«Чего это она командует, — подумал я, — вот не было печали. Откуда она только взялась на мою голову? Как было хорошо, спокойно и тихо».

Я снял с мерина хомут, седло и свободный конец узды привязал за крепкий сук. Мерин, почувствовав себя свободным, вздрогнул, отряхнулся, обдав меня водянистой пылью, и потянулся к сену… Я повернулся, не предупредив Марфу, а она голая, спиной ко мне, бойко приплясывала, подпрыгивала, меняя ноги, маленькая, сухонькая, как подросток.

— Ты чего зыркаешь глазенками? Экая невидаль, голая старуха, — и пронзительно, визгливо рассмеялась. — Лезь на ель, там возле мерина, ломай сухие сучки. Я сейчас оденусь… — И достала из мешка длиннополую ночную рубаху.

Через минуту-другую, потерев сучки, она развела пламя и принялась обламывать крепкие сухие суки на нашей ели. Получалось это у нее ловко и споро, потом, цепко обхватив дерево, поднялась на выступ и сказала, чтобы я по ее спине поднялся на плечи и обломал сухие ветки наверху.

Она успокоилась, когда костер стал дышать обжигающим жаром, а рядом на выступающих корнях ели лежала добрая куча сушняка в запас. Тут же стащила с меня мокрую рубашку, штаны и всю отяжелевшую одежду, и свою, и мою, развесила на ветках под навесом возле костра.

Между тем в заботах о костре я не заметил, что ливень набрал огромную силу и хлестал неистово вместе с ветром.

— Садись, голубеюшко, разговеемся немножко, у меня хлебец есть и молочка бутылочка п-пэ-припасена.

Она подтащила небольшой кожаный мешок с тесемкой-петлей, чтобы можно было нести и через плечо, и выложила свои запасы.

— Брось п-по-пону возле костра, на нее и сядем.

А когда глоток молока пролился мне в иссохший рот, я почувствовал и тепло, и радость, и медленно отошло напряжение, в котором я находился с неожиданным появлением Марфы-пыки.

— Что, душа зайца на место встала?

— А я не боюсь, — в тот момент наша ребячья дразнилка показалась мне обидной, — я уж давно один езжу.

— Наслышана о твоих п-по-подвигах. Оногдысь сама Евдокимиха тебе хвалу п-пе-пела.

— А ей-то что?!

— Блудлива и в деле, и в слове, ляд она эдакий! — Марфа сунула мне кусок хлеба. — Сытнее будет с молоком… Как же, ей теперь глаза всем замазать надо. Да ждет ее беда лихая, долго ей отобранный у тебя хлебец икаться будет, ой как долго, ты, голубеюшко, и углядеть того не можешь.

— А вы откуда знаете?

— Такое мое место на земле: все про всех знать.

— Так не бывает, чтобы все про всех.

— Ты, голубеюшко, маленько еще п-по-пожил, ума не нажил, а тож судишь, негодный ты еще разумом все земное и небесное объять. Даже дедушка твой, Селивёрст, со мной не может совладать. Ум его крепок среди людей, а чтоб небо и земля ему в руки шли — не властен.

— Не понимаю, как это небо и земля в руки шли…

— Скоро п-по-поймешь. Рубаха и штаны, по-поди, сухие, снимай. Одевайся. И куртку тяни тоже…

Она спешно бросилась под ливень, развернула дроги, закатив их под нашу ель возле костра и одним боком уперев в ствол.

— Как буря ударит, туда спрячемся, п-по-понадежнее будет, если что упадет на нас…

— Какая буря, ливень льет, даже грозы нет, — поразился я ее приготовлениям. — К тому же вы поставили дроги прямо на ветер, их же опрокинет.

— Зато ель куда будет п-п-падать? Понимаешь? Ветер-то хорошо чувствуешь?!

— Не знаю.

— П-п-послушай его свист.

— Свист как свист, какой всегда бывает.

— Садись рядом, нет, п-по-поближе, на колени.

— Да что я, маленький. — Мне даже неприятно стало от такого предложения.

— Хорошо, рядом. Егоза ты какая, голубеюшко, сразу же расфуфырился. Давно собираюсь на тебя п-по-поближе п-по-посмотреть, а все мимоходом получается. Теперь нам некуда торопиться. Жди у моря п-по-погоды. Вот, голубеюшко, и по-п-поговорим.

— О чем поговорим? — озадаченно посмотрел я на нее. Знал я ее мало, редко видел, а рядом, вот так близко, нос к носу, и вообще впервые оказался.

— Хорошим людям всегда есть о чем п-по-поговорить, голубеюшко.

И это постоянное повторение «голубеюшко» мне уже начинало надоедать. Так обычно обращались только близкие люди, и слово само тогда имело какое-то особенное тепло, им будто душу окутывало. А в устах Марфы оно звучало холодно, даже несколько отстраненно… И мне подумалось, а почему бы ее не спросить, уж если так случилось, как она стала косоплеткой. Вот из ребят этого уж точно никто не знает… К тому же мне хотелось сказать ей что-нибудь дерзкое. Я сам не понимал почему, но хотелось… Выслушав меня, она ничего не ответила, по-прежнему молча сидела, подвернув ноги крестом, и глядела на огонь.

А ветер между тем усилился. Пламя, под напором мощного воздушного потока, рывками стало стелиться по земле, подползая к моим босым ногам и обжигая их. Но легкие ожоги были приятны, и я, закрыв глаза, погружался в тягучую истому. «А пожалуй, все-таки хорошо, что она явилась. Сам бы я костер не развел, а в такую ветрину еще бы и дрожал от страха…»

— Косоплетка — это п-п-плохое слово, — неожиданно произнесла она. — Забудь его. Колдовство — это добро, это п-пр-правда о людях, которую им не всегда п-п-приятно слышать.

— А почему вы так уверены в своей правоте?

— Вижу ее…

— Разве ее можно видеть? Она же не вещь, как эта ель, лошадь, дроги, мы с вами…

— Добро и п-п-правда живут во всем, в каждой вещи, только не все их видят.

Мне не нравился этот разговор, я никак не мог ухватить, чего она хочет, что кроется за ее словами о добре и правде. Когда же об этом говорил Селивёрст Павлович, я обыкновенно все понимал.

— А зло вы так же видите, как и добро?

— Достань, Юрья, фуфайку мне, зябнуть стала. — Она все еще сидела в ночной длиннополой рубахе. — Холод лезет, ляд эдакий.

— Может, и сарафан? Он подсох.

— Нет, так посижу… Но сними все, уложи пока под дроги, придави чем-нибудь потяжелее.

Я собрал вещи, спустился вниз и опять сел на попону рядом с ней. Она подкидывала в костер сучки, поддерживая постоянно жаркое пламя.

— Зло, оно идет, Юрья, от людей, во всем остальном живет только добро и п-п-правда. Истину тебе говорю. Вот взять тебя. Впереди вас ждут с Селивёрстом тяжелые дни, п-п-переживания. Я могу о них сказать, а отвести беду не могу, не в моей власти. Если я вам скажу, а не отведу, вы п-по-по-думаете, я виновата, моей волей п-по-сеяно зло. П-п-понимаешь меня?

— Мало что понимаю. Какая беда, с кем, когда?!

— Этого я сказать тебе п-пока не могу. Знаю, но не могу. Суд п-п-праведный должен свершиться, никому не дано его отвести. — Слова ее прозвучали резко, тяжело.

Мне вдруг стало страшно, и такое тягостное чувство охватило душу мою, что мне захотелось броситься прочь от костра, в лавину ливня и погибнуть, лишь бы не думать о надвигающейся беде.

Но в этот момент такой ударил гром, что земля содрогнулась и с визгом, угрожающе сильно рванул ветер.

— Начинается горе-беда! — крикнула Марфа и, прихватив попону, фуфайку, потащила меня под дроги. — Вот теперь загудит, ляд эдакий.

Мерин боязливо заржал и стал с остервенением рвать узду, пытаясь отойти от дерева.

— Отвяжи его, дай волю, — подтолкнула она меня. — Ведь не успокоится, ляд эдакий.

— Как отвяжи? — недоумевал я. — Он уйдет или убежит в лес от такой страшноты. Он же боится.

— П-потому и отвяжи. — Она нервно шлепнула меня ладонью по спине, подгоняя.

Я отвязал конец узды и потянул мерина к себе, но он стоял как вкопанный.

— Обратно, Юрья, обратно, — истерично кричала она. — Оставь его, теперь он сам управится, ляд эдакий.

И только я нырнул под дроги, как земля вновь содрогнулась от удара, меня подбросило, и я больно ушибся головой о днище дрог. Она перехватила меня, поймав за рубашку, сильным рывком уложила рядом с собой на попону и завернула в фуфайку. А сама так и оставалась в ночной длиннополой рубахе. Удары грома шли непрерывно, земля гудела от сотрясения. Следующий мощный порыв ветра приподнял дроги, и они на какую-то долю секунды повисли в воздухе, но ель задержала их, и они упали, задев колесами Марфу.

— Вот так горе-беда, — приговаривала она тихо, прижимая меня к себе, — терпи, Юрья, будет еще хуже, ляд он эдакий, страшно́й!

— Тогда лучше на ель забраться, — предложил я. — А-то дрогами задавит еще…

— Терпи-терпи, — и потянула фуфайку, чтобы накрыть меня с головой.

Я хотел остановить ее, как молния ослепительно резанула по глазам и гром так тряхнул землю, что наши сросшиеся ели угрожающе тяжко застонали и устремились вверх, будто их какой-то великан потянул к небу.

— Теперь, Юрья, наступил смертный час. — Марфа цепко прижала меня к себе. — Держи душу в теле…

В тот же момент налетел ветер такой угрожающей силы, что совсем рядом раздался трескучий взрыв и могучее дерево с жутким стоном пало на землю. За ним — другое, третье. Наши ели надрывно скрипели и гнулись вершинами, а ствол гудел, с трудом выдерживая напряжение. Стихия бушевала со злым остервенением. Казалось, нигде и никому нет спасения от этого бешеного, всепроникающего шквального ветра.

— А мерин где? — простонал я, пытаясь вырваться из рук Марфы.

— Стоит рядом твой мерин, в такую минуту возле людей ему спасение, — она говорила мне в самое ухо, а слова звучали будто издалека, — никуда не уйдет.

Несколько минут длилось тягостное ожидание, шквал ревел, не ослабевая и наводя ужас. Внутри меня все напряглось, я думал, что этому не будет конца. Нервное оцепенение сковывало руки и ноги, боль давила на грудь. Не было только страха, мне казалось, что кто-то испытывает меня и настойчиво гонит этот ужас над головой. Вдруг мимо нас со свистом пролетела огромная сосна, вырванная с корнями, и упала рядом с мерином. Он жалобно заржал, забил копытами, призывая на помощь. Марфа кинулась к нему, но не успела сделать и двух шагов в сторону, как шквал подхватил ее и отбросил обратно к дрогам. Тогда она на четвереньках быстро перебежала к соседней ели, а оттуда уже к ели, где стоял мерин. Мерин перестал кричать, а Марфа так же на четвереньках вернулась ко мне под дроги.

Может, минут через двадцать — тридцать, которые показались мне долгой-долгой вечностью, шквал так же неожиданно улетел, как и вспыхнул. А скоро прекратился и ливень. Я вышел из-под навеса и был потрясен, увидев повсюду огромные деревья, вырванные с корнями и брошенные поперек дороги.

— П-по-побушевала матушка-стихия, взяла волю. — Марфа выкатила дроги и вывела мерина. — Юрья, разводи снова костер, а я к реке спущусь, п-по-по-гляжу, п-п-переплывем ли…

Костер наш разнесло при первых же порывах шквала, я оглядел все кругом, но ни одного живого уголка не сыскал, стал вновь собирать сухие ветки, добро их теперь было предостаточно — ветер ободрал сушняк на деревьях. Картина в лесу была еще более страшная, чем на дороге. Буквально просека легла по направлению, где прошел шквал. Оказалось, что нас он задел краем, пройдя чуть левее. Невозможно было себе представить, что было бы, если бы он захватил наши ели. Они, наверное, тоже лежали бы поверженными.

Марфа ходила долго, я уже стал беспокоиться, не случилось ли что, как она вынырнула из-под придорожного кустарника.

— П-по-посидеть надо, вода ревет, брод размыла, на п-пе-перекате нижнем свищет, утонем еще разом…

Она торопливо объясняла мне, а сама принялась выбивать огонь. Он вспыхнул тоненьким, хилым язычком и медленно пополз по бересте. Она сунула его в сушняк. Не обращая на меня внимания, скинула длиннополую рубаху, изодранную по подолу в лоскутки, нагая бросилась к дрогам, отыскала сарафан, нижнюю рубаху. Тут же у дрог, не прячась, оделась. И вернулась к костру. Пламя разошлось, и дыхнуло теплом. Она кинула возле ели попону, села и потянула меня к себе, усадив поудобнее рядом. Мы оба молчали, приходя потихоньку в себя. Я был потрясен всем случившемся, такую страшноту в природе я видел впервые. Она это чувствовала и не тревожила словами. Не знаю, сколько прошло времени. Тело мое онемело, одеревенело, голова разламывалась от боли.

— Хлебца хочешь? — спросила она и сунула мне пахучий кусочек ржаного домашнего хлеба, подогретого на огне.

Я попытался его пожевать, но корка застревала в горле.

— Тяжело, п-паренек, тебе далось, тяжело. Маловат ты еще, страхи земные у тебя впереди, за жизнь-то вон не боишься, в самую страшноту п-про мерина п-по-помнишь. А что с ним сдеется?!

Я почувствовал, что говорила она это не для меня одного, видно, и сама переволновалась и теперь пыталась в словах обрести покой.

— Вы что, знали, что будет такая буря-ураган?

— Ожидала, — спокойно ответила она.

— Зачем же тогда в дорогу тронулись, — недоумевал я.

— Думала, он стороной обойдет, а он, ляд эдакий, вишь, волю взял, п-п-прямо на нас. Я как увидела тебя п-п-под елью, душа моя заныла… Все ж он немножко отвернул, взял чуть левее, ляд эдакий, а так п-п-пропали бы под этими елями, свернул бы он их с корнем.

— Так зачем вы пошли в дорогу? — повторил я.

— Брат двоюродный только с войны п-пэ-пришел и п-по-помер в Усть-Низемье, дорогой мне сродственник, а кто его отпоет, кто оплачет, кто слезой омоет в п-по-последний раз?! Нынче к смертям п-п-привыкли, война всему научила и сердце у людей вынула, сколько лет п-пройдет, п-пэ-пока оно вновь огнем зайдется, и жалость, и утешение, и сочувствие, и глубокая п-пэ-печаль одинаково близки будут. Эх, голубеюшко, сколько еще жестокости ждет нас. На твои-то п-пэ-плечи больше п-пэ-падет, готовься… Укрепляй душу, ей страдать…

Она говорила и говорила, все наставительно, все по уму ладно и рассудительно, но к чему она клонила, что внушить мне хотела, я так и не мог понять. И, улучив момент, сказал ей об этом. Она внимательно посмотрела на меня, погладила шершавой, в вздутых бугорках ладонью по голове и рассмеялась.

— Жалко, Юрья, что я уже старуха, сил душевных у меня маловато, а то бы взяла тебя в ученики, за все годы не встречала я юной, п-пытливой души, так расположенной к п-пэ-правде, добру… Но п-пэ-побробую. Не каждому дано чувствовать, как Земля летит в этом великом и бездонном п-пэ-пэ-пространстве. А я чувствую всем телом, как солнце тянет ее к себе и держит в крепких руках, чувствую эту силищу, особенно вот сейчас, летом, когда солнце совсем близко от Земли. Чувствую, как эта сила нервы мои п-п-питает, п-п-по жилам расходится…

— Как же так может быть?

— Иногда я закрою глаза, где-нибудь в лесу, в п-п-поле, когда одна, и вижу среди бела дня звездное небо, дальние миры, неземные корабли, что летают вокруг нас. Вот пойдем в деревне к Васькиному лбу, п-п-покажу тебе…

— Это камень на угоре, за нашим домом?

— То не камень, а п-пэ-посланец с неба…

— Что, метеорит? — удивился я.

— Их на небе много, там нет богов, как думают христиане, там летают маленькие и большие Земли. Их много… Скоро люди, ты доживешь до тех дней, п-пэ-полетят на небо и увидят, что богов нет, но их могут там встретить такие же люди, как они сами…

— Что же это за люди?

— То мне неведомо, но отец незадолго до смерти говорил, что там земельских людей ждать будут тоже люди, а не боги всесильные. Боги — это выдумка человечья.

— Ваш отец, колдун Кычин, которого в гробу Тимоха уронил? Так он же злодей, вон как Тимоху наказал. А за что?!

— Тимоха, ляд эдакий, все п-п-придумал, а народ п-по-по глупости п-пэ-повторяет, — нервно и резко ответила она.

— Что, он из гроба не выпадал?

— Выпадал, да Тимохи там и рядом не было, ляд он эдакий.

— Чудеса какие-то, не боги, а люди. Возможно ли?!

— Чудесами, Юрья, люди только и живут, в них — сердцу отрада и утешение.

— И когда же это случится, что земляне встретятся с другими людьми в космосе?

— То мне неведомо, то с годами ты узнаешь, может, я и не доживу… Собирайся, запрягай лошадь, п-пэ-поближе к воде надо, — и сама стала спешно собирать свой кожаный мешок.

Меня она настолько потрясла и озадачила своим необычным разговором, что я никак не мог разумом принять сказанное и согласиться с нею. Ведь книг она не читает, да и о таком пишут только в научно-фантастических, а она обо всем говорит как о реальном, скоро исполнимом… Вот загадка так загадка. Ну и Марфа-пыка, истая косоплетка. А если нет, если на Луне или на Марсе нас ждут люди?! У меня аж дух захватило только от мысли, что это может быть в мире. И будут реальные люди, с реальными именами, и все это произойдет на моей жизни. На память пришел Жюль Верн. Ну, не могла же Марфа читать его книги и присочинить свое. Вряд ли. Кто-нибудь ей рассказал?! Я терялся в догадках и решил оставить все свои сомнения до встречи с Селивёрстом Павловичем.

Она наломала еловых веток, уложила их на дроги, подобрала остатки сена, раскидала его поверх и закинула свой мешок на дроги. Проверила, хорошо ли я сделал запряжку, взяла мерина под уздцы и повела его, обходя поваленные деревья. Я шел сзади, за дрогами. Свернув с дороги в том месте, где прежде был мост, она направилась вниз по течению, в сторону брода. По берегам Нобы лежали, как спички разбросанные в беспорядке, огромные сосны и березы. Побоище это выглядело ужасно, такого я никогда не видал.

Мы прошли мимо брода.

— До чего вода шалая… — вздохнула она, задержавшись на минутку уже за бродом. — Идет гляди как высоко. Лучше на п-пе-перекате, там дно п-по-потверже, каменистей.

— А где перекат?

— Версты две ниже…

— Так не проедем?!

— П-пэ-пойдем п-по п-по-пожне, — с трудом выговорила она. Я заметил, что Марфа избегает таких трудных для нее слов и потому чаще говорит неторопливо, чтобы подобрать замену и мысль, по возможности, выразить гладко.

По пожне идти было, конечно, легче, меньше завалов, обходили только кустарники и глубокие ложбины, залитые водой. А так по мягкой молодой траве босые ноги несли сами, только промок сразу же выше колен. Когда мы добрались до переката, она попросила меня распрячь мерина и спустилась к реке. Попыталась забрести, но сразу же ухнула в воду по пояс. Выругалась громко, незлобиво и стала спускаться вниз по воде, пока не выбрела на перекат, где поток был чуть выше колен.

— Сбрось седло и хомут, веди мерина сюда…

Крикнула она мне, а сама попыталась пойти к середине реки, но глубина опять оказалась большой. Я сел верхом и спустился с мерином на перекат.

— Возьми чуть ниже меня и езжай осторожно…

Мерин спокойно вошел в воду, обнюхал ее, попил неторопливо и долго. Марфа тем временем выскочила из воды и бойко прыгала на берегу, видно, крепко подзастыла, вода еще была холодная.

— Направляй его п-пэ-пэ-прямо, — кричала она мне вслед.

Но метров через пять я почувствовал, что мерин потерял дно, и хотел повернуть его назад. Однако Марфа, поняв мои намерения, снова закричала:

— Вперед, крепче держись!..

Мерин поплыл, а я, закусив конец узды, крепко вцепился свободными руками ему в гриву, зная, что лошадь в воде может и взбрыкнуть. И Орлик, и Пальма это проделывали в таких обстоятельствах не однажды. Но мерин плыл ровно и встал на ноги почти у самого берега.

— Слезай и отправь его обратно, — крикнула Марфа через реку.

— Да он один не пойдет, глубоко, он почти все время плыл.

— Слезай, я тебе сказала, ляд эдакий. — Она явно сердилась. — Узду сними.

Я выскочил на берег, снял узду и попытался повернуть мерина обратно, но он упирался и в воду не шел.

— Голову его направь ко мне, зайди с ним в воду.

Я терпеливо выполнял все ее наставления, понимая, что без опыта в таких условиях не переправишься. Но мерин в воду не пошел. По-прежнему стоял как вкопанный, и сколько я его ни тянул за челку, он не двигался.

— Отойди от него, оставь его так.

Я повернулся к ней, отпустив мерина, а она потирала ладонями, словно намеревалась что-то раскатать, и в тоже время пыталась поймать взгляд мерина. Все длилось какие-то секунды, так что я даже не успел поначалу понять, что происходит. Мерин вдруг сам вошел в воду и сразу же, оттолкнувшись от твердого дна, поплыл. Поднялся на берег, прямо к Марфе, лизнув ей руки. Она погладила его, и он пошел рядом с ней к дрогам.

«Вот так чудеса, — опять удивился я. — Конечно, она косоплетка, не зря говорят, что перед ней и Орлик смирнее мерина. А теперь я и сам видел, в холодную воду без седока, без принуждения мерин никогда бы не пошел… Она и там, в бурю, у елей его заколдовала, стоял, будто в стойле на конюшне. Вот так чудеса…» Я поднялся на самый верх берегового кряжа, стащил штаны и стал их отжимать, наблюдая, как Марфа готовилась к переправе. Сначала мне показалось, что она будет переправляться с дрогами, с мерином в упряжке, что было бы, конечно, рискованно. Течение быстрое, и дроги на плаву могли перевернуться, так легко загубить и лошадь, да и самой Марфе, по ее возрасту, испытание суровое.

Но вот она откатила дроги за кустарник, накинула на мерина хомут, завернула в попону остальную сбрую, свой мешок, сапоги-опорки и привязала это узлом на поясе. Осмотрелась, не забыла ли что еще сделать, а уж потом поднялась на дроги и села верхом на мерина. Видно, она не приметила то место, где я спустился к реке, въехала в воду скорее всего ниже, и мерин почти от берега поплыл, попал в водоворот и справиться не мог, вертело воду, как в дьявольском колесе. Их кинуло в сторону и понесло на середину реки, а там, ниже метрах в ста, торчали скальные валуны, опасные и в доброе летнее время, когда вода большая на реке уже сходит.

— Куда вы? — закричал я. — Там опасно!

— Не ори, ляд эдакий! — сурово одернула она. А сама, не глядя в сторону валунов, потянулась к ушам мерина, поймала их и резко вздернула голову его. Но несло их по-прежнему на валуны. Я оцепенел от страха и ожидания, что может случиться, и кинулся по берегу вслед за ними. Вдруг она развернула мерина по течению, он совладал с собой, его уже не несло, и поплыл. Тогда она снова его повернула, он по-прежнему плыл, и они едва-едва успели выйти из круговорота, метрах в трех от крайнего валуна…

Когда мерин выскочил на берег, я уже стоял возле них. Марфа кубарем слетела с лошади и села, ошарашенная, на землю, широко расставив негнущиеся ноги.

— Слабоват, Юрья, мерин-то. Измучил меня совсем, ляд эдакий, — только и сказала она, попросив отвязать узел с поясницы.

Потом растерла себе ноги и, откинувшись навзничь, легла в траву на спину. Отходила медленно, прошло время, когда она позвала меня помочь ей встать. Я осторожно подхватил ее под мышки и поразился легкости тела: как высохшая былинка. «Откуда и силы-то у нее берутся?» Но встав, она, как и прежде, споро собралась, накинула попону на мерина, сложив ее вместо седла, подвела к пню и подсадила меня наверх, с пня же завалилась сама у меня за спиной, устроилась поудобнее, и тогда я пустил мерина шагом к дороге…

К мельнице мы подъехали уже поздним вечером. Селивёрст Павлович, заметив нас с плотины, вышел навстречу и посмотрел не без удивления.

— Откуда это вы как черти чумазые и мокрые? А чего верхом-то, дроги, что ли сломали?!

Марфа устало молчала, молчал и я, хотя безумно рад был видеть Селивёрста Павловича, понимая, что все трудности позади. Он взял меня на руки и поставил на землю. Я почувствовал, как подо мной все колебнулось, и с трудом удержался на ногах.

— Ты что так осоловел, Юрья?! — забеспокоился Селивёрст Павлович.

— Теперь п-по-помоги и мне…

— Да где же вас носило? — Он снял Марфу с лошади и поставил рядом со мной. — А ты ведь сущая дьяволица. Погляди на себя, Марфа.

Только теперь я тоже посмотрел на нее, она и правда была похожа на чудище. Лицо перепачкано черной грязью, в волосах торчали желтые сухие листья, сосновые иглы и даже сухие длинные стебли. Сарафан до пояса был мокрый, мятый, также испачканный речным илом…

— Скажи спасибо, что Юрью живого к тебе п-п-привезла, а то уж и не чаяла. Затопи баньку, п-по-полечиться надо.

Повернулась и, прихрамывая, пошла в избу, легла на скамейку и пролежала до бани. Селивёрст Павлович, видно, знал ее привычки и не тревожил. А я залез на печку — она была топленная, и моментально провалился… Разбудил меня Селивёрст Павлович, когда баня была готова.

— Марфа, ты как, первой пойдешь или после нас? — спросил он. — Я-то вчера топил, мылся, так что только Юрью попарить.

— И не ходи, я все равно с Юрьей должна п-по-пойти. Я все сама сделаю…

— Как со мной? — поразился я и тут же рьяно воспротивился. — С жонками я не хожу.

— Что правда, то правда, лет, наверное, с трех только с мужиками моется, — поддержал меня Селивёрст Павлович.

— Я же тебе сказала, ляд ты эдакий, — вдруг зашумела она, — я старуха, бесполая, п-по-понимаешь?! Собирайся. Эта п-по-поганая христианская стыдливость. Голый — ах, какой стыд, а что душа — п-по-погана — это не видно. Так вот с детства и развращают враньем. Стыдиться надо, когда ты человек п-пэ-плохой, дурного в себе надо стыдиться. А чего же стыдиться того, что тебе дала п-пэ-природа-матушка?! Тебе, Юрья, тоже успели голову задурить. Хватит капризничать. Женилка твоя еще не выросла, не оторву, не выброшу, а вот силу дать ей могу, — и рассмеялась по-доброму тепло.

В бане она раздела и уложила меня на полок, потом разделась сама и легла рядом. Иногда она вставала и подбрасывала ковшик-другой воды на камни.

— Может, все-таки веничком? — взмолился я, устав лежать то на спине, то на животе…

— Веника сегодня не будет, грейся тихо и спокойно.

Так, в молчании, прошел, наверно, час. С меня ручьями катился пот, и мне хотелось поскорее выскочить из этого горячего ада — столько времени подряд я никогда не проводил на полке. Обычно с веником от силы десять — пятнадцать минут — ив предбанник. Остынешь, дух переведешь — и снова. А тут она устроила какую-то несносную морилку.

— Может, я в озере окунусь, терпеть нет мочи, — постанывая, вымаливал освобождение.

Но и тут из затеи моей ничего не вышло. Она упорно держала меня на полке, и только когда Селивёрст Павлович постучал в окошко и спросил, живы ли мы, она ответила, что скоро придем.

— Ну, теперь давай врачевать… Ложись на живот.

Она открыла дверь в предбанник, дохнул свежий воздух, голова чуть-чуть закружилась, усталость отяжелело пошла по ногам, захотелось так нестерпимо спать, что я готов был тут же на полке и уснуть, чтоб только никуда больше не идти и не торопиться.

— Только не спи, голубеюшко, не спи… С сонным я ничего не сделаю, а надо страх снять, что накопил ты за день…

— А я и не боялся.

— Видела, что ты крепился духом, но страх-то сидит в тебе. Сейчас мы его и выпустим, п-пэ-пэ-пусть летит вместе с дьяволом.

— С каким еще дьяволом?

Пальцы ее уже несколько раз осторожно прошлись по спине и ногам, прощупывая каждую косточку.

— До чего же они у тебя, Юрья, слабенькие, молочные, гибкие, — пришептывала она ласково, — и каждая-то косточка отдельно, каждая своей жизнью живет… Чистая у тебя душа, п-п-паренек, чистая и п-пэ-праведная.

Вдруг я почувствовал по всей спине острую пронзительную боль, будто тысячи иголок впились в меня.

— Так больно, — капризно простонал я.

— А как же с дьяволом бороться, терпи, без боли нельзя.

— Дьявол — это дух, а больно — телу, — стонал я.

— Терпи-терпи, тебе на пользу, хорошо, что ты мне встретился, а мог бы и не встретиться… Вот ведь как все у нас устроено, невидимое п-п-пальцами чувствуем и все секреты души и ума открываем, а видимое плохое превозмочь не можем ни в себе, ни в других…

— Как же это так может быть?

— Открою тебе, открою, п-по-потерпи, вернусь в деревню и дух твой наставлю.

Неожиданно я почувствовал, что тело мое уже не принадлежит мне, оно стало легким, невесомым, вся тяжесть куда-то улетучилась и тягучая сонливость прошла сама собой.

Марфа разрешила мне встать с полка и принялась сама мыть мне голову, полоскать тело теплой водой, пока оно не заскрипело от чистоты, только тогда одела и отпустила в избу.

— П-п-пусть Селивёрст ставит на стол самовар, я следом иду.

В избе уже стоял самовар на столе, а Селивёрст Павлович томился в ожидании.

— Что она там с тобой делала, косоплетка? Сколько времени пичкала, наговоры какие-нибудь творила?

— Нет, я ничего не слышал.

— Так она их про себя творит, не всякий раз вслух. Сама-то она идет?

— Сейчас будет.

— Пока ты спал, Марфа мне все обсказала. Ну и в переделку вы попали. Что бы ты один делал в такую темень небесную, унесло бы тебя бурей вместе с лошадью.

— Я бы спрятался, вот с лошадью тяжелее, мерин, бедняга, весь трясся, но стоял как вкопанный.

— Это Марфа его заговорила, в такую погоду лошади бесятся, будто в них черт вселяется. Было со мной однажды, не приведи господи пережить такую черноту. Нас вот не тронуло, ветер пролетел краем, просвистел, и стихло все. Солнце, тепло. А вы вон как бедовали. Да, Юрья, везет тебе на переживания… Семен-то Никитич как?! Ты видел его?

— Очень худой, тощий, одни кости и, кажется, болен, Ленька сказал.

— Я рано утром узнал от Федора, он ехал в Засулье из Усть-Низемья и завернул ко мне. Но толком сам ничего не знал, говорит, вчера Семен Никитич приехал… Меня от неожиданности чуть кондрашка не хватила. Все думы только о нем… А ты — молодец, что сразу приехал, надо завтра же пораньше и двинуться обратно. Правду тебе скажу, Юрья, я весь в нетерпении. Как мне, особенно после смерти Егорушки, не хватает Семена, как не хватает, тебе и представить трудно…

В избу вошла Марфа в длиннополой своей рубахе.

— Ты, Селивёрст, не п-п-пугайся. Я все наряды свои п-пе-перепачканные стирнула, нехорошо на людях в таком наряде…

— О чем речь, может, мою рубаху пока поносишь, твоя-то вон по подолу как изодрана?

— Чужой одежды, особо нательной, не ношу.

— Садись, Марфа, почаевничаем… Без тебя брата не похоронят?

— Некому там без меня плакать, некому сердце горем рвать… Вот те и фронтовички наши мрут — несчастье наше продолженное.

— Ты, Марфа, еще обычаев наших держишься, а нынче жонки-неумехи, слеза у них зряшная, так, вода одна, без душевного содрогания…

— Верно, Селивёрст, говоришь. Только ведь и п-п-понять их можно, сколько лет вдовьи беды оплакивали… На том и издержались, изжалились. Мужик пришел с такой войны, жить бы да жить, а он п-по-помер, сердце износилось, это в тридцать-то лет…

Она села рядом со мной, а Селивёрст Павлович остался за самоваром разливать чай.

— Слушай, Селивёрст, — Марфа внимательно посмотрела на меня, — «Чернокнижье» в сохранности?

— Как договорились с тобой тогда, храню… Хотя с годами все больше прихожу к мысли, что нет в ней большого духовного богатства. Против Библии ей никак не выстоять…

— Не греши, Селивёрст, Библия — завет жестокости, обман царством небесным, — резко, будто чеканя слова, оборвала его Марфа. — В ней много зла, она сердце не утешит, а лишь растревожит, злобу со дна п-п-поднимет, а «Чернокнижье» в слове своем добром, ласковом, утешительном, — книга мудрая! Составлена для духовного становления сердца и ума. Может, по мудрости она будет п-п-постарше и Библии. Отец говаривал, что родилось «Чернокнижье» у славян за тем горизонтом, до наших тысячелетий. Эта книга — само дыхание наше, зов души нашей. Как же у тебя п-п-по-поворачивается язык такие нечестные мысли о ней говорить. Зря она лежит у тебя, если сердцем ты к ней не расположен. Никогда ты, Селивёрст, п-пэ-правды не сыщешь…

— Наоборот, в последнее время узнал кое-что очень важное…

— Смотри-смотри, мы с тобой духовные наставники людей и должны заботиться о добре, п-по-после такой войны добра много надо, чтобы людям вернуть человеческое.

— Я о том же думаю, Марфа.

— Думаешь, а сидишь на мельнице, ляд эдакий, среди людей надо быть в такое время. Им п-по-помогать.

— Может, ты и права, — задумчиво согласился с ней Селивёрст Павлович, — к зиме, пожалуй, соберусь.

— Уж будет поздно, ляд ты эдакий.

— Что ты бранишься, заладила: «ляд да ляд». Скажи толком, что случилось, лекрень тебя возьми?!

— Скоро случится, — грубовато отсекла она, — и, видно, раньше, чем ты соберешься. Тяжелые вас с Юрьей ждут дни — одно могу тебе сказать. А дальше — сам решай. Ты знаешь, я редко ошибаюсь.

— Вот и попили чаю, по-свойски, по-семейному, ну, Марфа, умеешь ты портить ясную погоду.

— Не сердись, — вдруг совсем ласково и мягко улыбнулась она, — не могла я тебе не сказать, Селивёрст. Я и Юрье сказала, не рассчитывала, что окажусь у тебя сама… А уж ты думай, ищи, где слабое место, где п-по-порваться может.

— Не хитри, Марфа, скажи, что чувствуешь. — Голос Селивёрста Павловича зазвучал тревожно и требовательно.

— Ты на меня не п-п-покрикивай, ляд эдакий, сидишь тут, как кулик на болоте, а эти п-по-потаскухи, вроде Евдокимихи да Касмановой, наши судьбы вершат. Гляди, Селивёрст, ты теперь в деревне старший не по званию, а п-п-по любви людской. Ее-то растерять легко, люди не все п-пэ-прощают… А «Чернокнижье» дай Юрье. П-п-пора ему о добре знать не только из твоих уст, п-п-пусть народное слово услышит. Может, отклик добрый будет. Я вот верю ему…

Она встала из-за стола и направилась к двери.

— В сенях п-п-посплю, если не возражаешь, Селивёрст, не хочу вас тревожить. Уйду на утренней зорьке… А ты думай свою думу, дурного я тебе за весь наш долгий век никогда не говорила.

Так вот и закончился этот длинный-длинный день. Тогда я, конечно, и не предполагал, какое суровое предупреждение сказала нам с Селивёрстом Павловичем Марфа-пыка, и не думал, что день этот во всех мельчайших подробностях я буду всю жизнь свою вспоминать не однажды, как и неожиданные пророчества Марфы, которым суждено было занимать мой ум долгие годы.

Утром, когда я проснулся, Марфы уже не было. Селивёрст Павлович сказал, что он не слышал, как она ушла. Мы быстро собрались и тоже тронулись в дорогу. Селивёрст Павлович запряг мерина в старые, полуразвалившиеся дроги. Видно, на это и рассчитывала Марфа, когда прихватила с собой сбрую, а дроги оставила за Нобой. Перед отъездом он спросил меня, возьму ли я с собой «Чернокнижье», но сам же посоветовал держать книгу на мельнице, мол, здесь и читать будешь:

— Пожалуй, прочту-ка я с тобой еще раз. А то читал давно, лет тридцать назад, может, что и позабыл. Всю ночь сегодня думал о словах Марфы, предупредительных, уснул уж на заре. Может, она тебе что-то более определенное сказала? Так не таись…

— То же самое…

— Вот задачку она нам задала, уравнение со всеми неизвестными. Сердцем я чувствую, Юрья, что дело в нашей женской половине, но как подступиться… Уж скорее бы приезжал Ефим. Тогда вместе и наступление повели бы…

Я ничего ему не ответил, полагая, что он и сам обеспокоен поведением Антонины, но любя ее, все откладывает давно назревший разговор.

До переправы на Нобе мы доехали довольно быстро. Селивёрст Павлович большую часть дороги молчал, лишь однажды, когда я спросил его о камне на угоре, о котором говорила Марфа-пыка, он откликнулся охотно:

— Марфа про эти дела, Юрья, знает лучше меня. Я ведь и сам нередко не без удивления слушаю ее. Пожалуй, в ее речах есть какая-то своя правда. Особенно когда она говорит о других мирах, инопланетянах…

— Так ты веришь, что земляне в космосе встретятся с людьми других планет?

Он рассмеялся.

— Чертовщина какая-то, но вдруг?! Интересно. А? Я, Юрья, люблю всякие мирские и мировые неожиданности. По мне — так почему бы им там и не быть?! Ну, сам посуди. Каждый вечер у меня над головой огромное звездное небо, мириады планет. И что же во всем этом мире — мы одни только умники?! Сомнительно. А может, мы и сами когда-то, десятки тысяч лет назад, оттуда, от звезд сюда пришли.

— Это ты уж слишком!

— А по-моему, человек — не червяк, из земли вырасти не мог, он только уходит в землю, а пришел, возможно, и с небес. Мне близка мысль Марфы: чем верить в какую-то мифическую силу Христа, явно не всесильного, теперь уж и убеждать в этом никого не надо, даже самих церковников, то лучше подумать о силах, которые направлены на нас из этого неохватно могучего звездного неба… А вот об этих силах мы знаем пока ой как мало… Ну, ученые, может, что-то и открывают. Но мы-то с тобой в народе совсем мало знаем. Только думаем о небе, поражаемся его красотой, силой исполинской, страшимся его тайн… А больше-то дано ли нам узнать?!

— Ну, а все-таки камень «Васькин лоб» откуда?

— Еще в детстве я слышал, что камень этот не вырос из земли, а упал с неба. Но было это давно, потому как чудь, которая здесь жила до прихода новгородцев, считала его небесным и священным.

— А когда это было?

— Новгородцы пришли в тринадцатом-четырнадцатом веке, так что, считай, веков десять он точно лежит на нашем угоре.

— Тысячу лет?! Вот это да! — Такая цифра меня просто потрясла.

— Может, и более, я называю тебе приблизительно, от таких пор этот камень известен.

— Вот тебе и «Васькин лоб».

— Это в шутку так назвали, когда расчистки распахивали в двадцатых годах, Ваське Ануфриевичу этот участок выпал вместе с камнем. А он и заегозил, мол, несправедливо: «Какая земля, когда камень почти одну треть занимает?» Мужики заупрямились что-то, я уж не помню в подробностях. Он вскочил на собрании и кричит: «Глядите, мужики, я лоб себе расшибу об этот камень, если земли не прибавите. Замру раньше времени, будете виноватыми…» Все смеются: «Давай, Васька. Попробуй, чей материал крепче». Земли ему, конечно, прирезали лоскут. А камень так с тех пор и прозывается «Васькин лоб»…

Так мы и подъехали к Нобе. За ночь вода в реке спала, брод оголился и тихо шумел ручейками на гальке. Селивёрст Павлович распряг мерина, оставив дроги на этой стороне и спустился к воде, окликнув меня. Одной рукой взял под уздцы мерина, другой — ухватил меня за руку, и мы двинулись на другой берег. Успешно перешли и отыскали колхозные дроги, запрягли мерина. Селивёрст Павлович усадил меня в дроги, а сам, взяв под уздцы лошадь, как вчера Марфа, повел ее по пожне. Когда мы вышли на дорогу, он ужаснулся, увидев лесоповал и просеку, будто вырубленную, из вырванных деревьев. Он ходил смотрел и поражался.

— А под какой елью вы были?

Я показал ему наше убежище.

— Подожди-ка, так это та самая ель, когда по весне шатун тебя нашел с мешочком муки?

— Тут…

— Ай да Марфа, она тебя спасла. Ей ты теперь жизнью обязан. Как только она оказалась с тобой рядом, будто ее бог послал? Есть еще в ней колдовская сила…

По дороге нам еще не раз попадали поваленные деревья. Но ураган не обошел и Лышегорье, от Нобы он спустился по Мезени и снял крыши на всех домах по берегу, а несколько амбаров и бань, стоявших на высоком кряжу за Домашним ручьем, сбросил в воду. Через Лышегорье он пролетел за пятнадцать минут и оставил всех в страхе и напряженном недоумении.

…Селивёрст Павлович решил сразу же заехать к Семену Никитичу, а потом домой. Меня послал впереди себя, мол, узнай дома ли он. Увидев меня, Семен Никитич бросился в сени и на крыльцо, я — за ним. Селивёрст Павлович поспешил навстречу ему, они крепко, ухватисто обнялись, словно вросли друг в друга, и так стояли в молчании, не шелохнувшись, пока вновь не почувствовали всю реальность свершившейся встречи.

Я понимал, что теперь им не до меня, и поехал к конюшне сдать мерина Афанасию Степановичу. Тот был немало удивлен и поражен, встретив меня:

— Матушка твоя извелась в беспокойстве, чай тебя вдоль… Не случилось ли что?! Буря такая, чай, покойников из могил на кладбище выдула, а уж живому — где, чай, спасение…

А сам, не глядя на меня, прежде осмотрел мерина, распряг его, снял хомут, убедился, что мерин в добром состоянии, запустил его в стойло, тогда и за меня принялся.

— Пойдем домой, будет тебе трепка, чай. Чего, чай, скрыл-то, что Семен Никитич просил не ездить?..

— Мы поняли, что он Леньку просил не ездить. Это ясно, — слукавил я, — отец домой вернулся, а он поедет.

— Не хитри, в такое беспокойство всех ввел, чай, тут уж и Ляпунов, и Евдокимиха прибегали, всё за мерина волновались. Вдруг сгинет, Ляпунову отвечать, ребенок поехал, с тебя какой спрос, чай, его вдоль… Что же ты так на дороге и стоял или спрятался?

— Спрятался. — Говорить мне об этом и вспоминать все сначала совсем не хотелось.

Я вяло и неохотно отвечал Афанасию Степановичу, он догадался, что лучше оставить меня в покое. Потом такой же был разговор дома, потом пришла Антонина и стала рассказывать, как к ней в больницу дважды звонил Ляпунов, спрашивал, есть ли какие-нибудь вести. Все домашние явно были недовольны мной, что начальство привел в такое беспокойство. Но мне почему-то казалось, что говорят они это неискренне. Каждый со своей заботой в голове. О Марфе-пыке и о нашей с ней встрече я вообще говорить никому не стал. Мне захотелось это скрыть и одному пожить в душевном тепле того дня, которое я все больше ощущал, еще до конца не понимая, почему оно все время усиливается…

Вечером к нам зашел Семен Никитич, а Селивёрст Павлович с Тимохой его уже нетерпеливо поджидали. Чуть позже, прямо с конюшни, наведался и Афанасий Степанович. Мама с Антониной были на дежурстве в больнице, и мы с Селивёрстом Павловичем хозяйничали вдвоем. Самовар у нас был готов, и теплые шаньги, их мама испекла еще днем, стояли на столе. Мужики расселись, а разлив чая и наблюдение за самоваром поручалось мне, чтобы они не отвлекались от разговора и обсудили все по порядку. «Поскольку, — как сказал Тимоха, — в доме Семена Никитича все еще стоят ротозеи, не поговоришь, не спросишь…» А им с Селивёрстом Павловичем уж очень хотелось все расспросить в подробностях.

Однако поначалу разговор не складывался, видно, отвыкли они друг от друга. Да и Семен Никитич не торопился, ни о чем их не расспрашивал, как они тут жили, о чем печалились… Уж, должно быть, я разлил чашке по третьей и потащил самовар подогревать, когда Тимоха будто нечаянно спросил:

— Не по письму ли тебя, едёна нать, выпустили, Семен?

— А ты откуда знаешь? Вроде я тебе ничего не говорил?

— Так мы с Юрьей целый год сочиняли это письмо Климу Ефремовичу Ворошилову, все обсказали про тебя, что есть ты большевик настоящий и Зимний брал, тришкин кафтан, и суку, Евдокимиху эту, ославили на весь Кремль. Видишь, едёна нать, и избавление тебе отхлопотали. А то Селивёрст с Егорушкой писали, а их письмам ходу не было. Слышь, Юрья? Мы грамотеи с тобой повыше, наша гумага сработала. Значит, правильно составили, понятливо…

— Нет, Тима. — Так Тимоху уж давно никто не называл в Лышегорье, осталось это у Семена Никитича от юности их, от молодости. Семен Никитич повторил: — Нет, Тима, судя по всему, не ваше письмо, поскольку резолюция Самого была на моем письме.

— Как это?! — удивились все.

— Года не проходило, чтобы я не писал Сталину или Калинину, в силу остальных не верил. Но никогда никаких ответов не было, впечатление такое, что письма оттуда, где я сидел, и не выходили. А после войны, уж болен я был крепко, туберкулез совсем стал одолевать, меня с Колымы перевезли в Бурятию, в степь… Там климат посуше, и я отдышался немножко. А в бараке соседом моим по нарам оказался мужик хороший, добрый, разговорчивый, молодой еще, из бывших энкэвэдевцев. Еще всего год назад сам арестовывал, сажал, допрашивал, а наступил и его черед сидеть, где-то не по нраву начальству пришлись его действия. Видимо, не всех сажал, кой-кого, особенно из фронтовиков, оправдывал. Словом, сел. И первое время его вместе со всеми держали, а потом, спешно так, отделили. Не знаю, увезли или там же, только в другом бараке, для своих, поместили. Он говорил, что ихнего брата тоже порядочно сидит тут…

— Вот так фокус, тришкин тебе кафтан, свои — своих, ишь как удумали, едёна нать.

— Да подожди ты, Тимоха, — сердито одернул его Селивёрст Павлович.

— А нечего годеть, едёна нать, может, сердце мое протестует против таких порядков.

— У них на этот счет, Тима, была своя метода, — спокойно продолжал Семен Никитич. — За своими приказывали следить строже, чем за посаженными. И чуть что, сразу же под арест…

— А ведь на вид их начальник, тришкин кафтан, выглядит на портретах скромно, в очках тонких, лицо овалом благородным… Надменный только.

— По лицу ли теперь, Тима, судят о людях?? Жизнь так повернулась, что все краски-чувства с лица внутрь ушли, чем дальше спрячешь — тем надежней живешь.

— А так ли между людьми должно быть заведено, тришкин кафтан?!

— Так ли не так, чего теперь судить-рядить, — вставил словцо Афанасий Степанович, — так ведется, чай его вдоль… И другого хода пока в этой жизни нет. Верно я тебя понял, Семен Никитич?

— Именно так мне сказал тот, мой сосед по нарам. Он, видно, пожалел меня, уж очень я плох был после Колымы. Не чаял, что выживу. Тогда и научил написать письмо Самому. Я махнул рукой, мол, писал, сколько можно. «Да пиши, — говорит, — я через ребят отправлю. Уйдет оно своим порядком из обычного ящика». Меня это воодушевило. Скриплю карандашом, а он подсказывает, это не забудь и это… Мол, преступления уголовного за тобой нет. Биографию мою он знал наизусть. Написал я, он прочитал, еще кое-что уточнил из деревенских дел, про колхоз особо. «О том, где сидишь, ни слова, этого они не любят. А теперь набело перепиши в трех экземплярах». И это я сделал. «Даты отправки в каждом экземпляре укажи, мол, с интервалом в три недели». Взял мои письма, а через недельку, наверное, буквально в тот день, как его совсем от нас увели, он и говорит: «Отец, я все сделал, жди. Механика тут такая, — объясняет. — Старик раз в месяц, иногда раз в две недели сам читает всю народную почту, ту, что приходит на его высокое имя».

— Вот те как, тришкин кафтан!

— И сам будто бы резолюцию накладывает. Я тоже усомнился, а сосед говорит, мол, видал такие письма с его резолюцией и по местам рассылал… «Достоверно, — говорит, — отец, не сомневайся. А ребята у меня надежные, по одному через три недели будут посылать. А вдруг ты счастливый? Случай, отец, дурак, но он же и господин судьбы нашей. Авось и вывернет на торную дорожку». И по-доброму так рассмеялся. Правда, уж когда обнял меня на прощание, на ухо шепнул: «Если письмо вернется с резолюцией, будет суровое дознание. Ни слова обо мне, скажи: общим порядком письмо отправил». Хорошую подсказку сделал, очень потом пригодилась.

— Так среди этих тоже хорошие люди есть? — с недоверием спросил Селивёрст Павлович.

— А почему же?! Есть, и немало. Человека плохим чаще обстоятельства делают, ведь далеко не каждый с ними справиться может.

— Гляди, Селивёрст, моя мысль, тришкин кафтан, — зачастил Тимоха, — я всегда тебе это говорю.

— Так как же дело дальше вышло? — нетерпеливо вмешался Афанасий Степанович.

— Прошло, должно быть, месяца три — три с половиной…

— Что же ты, едёна нать, и дни не считал?

— Тима, а дни-то там все одинаковые, сплошной частокол, счет быстро теряешь, даже, наоборот, стараешься забыть всякие даты, чтобы только время скорее шло, неожиданнее возникала какая-нибудь новость. Мы на Колыме узнали, что война началась, только в октябре, когда трудности под Москвой возникли, тогда начальство беспокойство, нервозность повышенную стало проявлять, вот и поползли по баракам слухи, а так никто ни гугу… Своя там жизнь и своя смерть, а вместе с людьми и правда уходит на тот свет… Мало кому удается в мир-то вернуться.

— Да что же ты говоришь, Семен? Слушаю тебя и ушам не верю.

— А ты, Селивёрст, верь. Такова она, горькая истина, не нами с тобой придумана.

— Мужики, ну, дайте ему досказать, как, чай, с письмом-то все проистекало.

— Не сам ли уж хочешь такое же присочинить, тришкин кафтан?..

— А может, и хочу. Надоел ты мне, чай, со своим кафтаном, в Сызрань родную поеду. — Афанасий Степанович грустно как-то улыбнулся и попросил меня налить ему еще чашку чаю.

— Верно, потерпите, мужики. Немножко осталось. Однажды меня вызывают и под конвоем ведут к начальнику. Внутри меня все похолодело. Он сидит насупившийся, злой. Я его уж много лет знал, на Колыме он был начальником конвоя, а сюда его перевели главным начальником. И кличка в Бурятию пришла за ним колымская — Рашпиль, говенный мужик-то был, напускной, жестокий…

— Люди ведь зря не назвали бы «рашпиль» — напильник с крупной насечкой, едёна нать!

— Я встал у двери, жду, конвой не выходит, тоже ждет команды. «Значит, карцер, — думаю, — остужать за что-то собрались?» Так проходит минута-другая, а меня уж колотит всего от нервного напряжения, зуб на зуб не попадает, так и лацкаю, как собака, а ничего сделать с собой не могу, не хватает сил душевных побороть нервную лихорадку. Так всегда бывает: и смерть близка, и умирать не хочется.

— Эх, меня бы на твое место, Семен, дал бы я ему трепака, едёна нать, я бы нашел слова победные над злом.

— Ладно тебе балаболить-то, чай тебя вдоль, Тимоха…

— А начальник вдруг тихо, вкрадчиво спрашивает меня: «Так кто вынес письмо на волю?! Фамилию и когда?» — «О каком письме идет речь?» — отвечаю. «Не паскудничай, дерьмо уголовное, все ты знаешь. Или на Колыму обратно захотел, освежиться в болотах? Могу. Только правду выкладывай». — «Не ведаю, о чем речь. Все письма отправляю установленным порядком». — «В установленном — такие письма по адресу не доходят. Ты знаешь это, не новичок в нашем деле». Снова твердо ему говорю: «Не ведаю, гражданин начальник, слал только в установленном порядке». — «В карцер, — заорал Рашпиль, — держать, пока не признается!..» Ведут в карцер, сижу в одиночке холодной сутки, вторые, третьи. Кашель на меня напал, кровь горлом пошла, температура. Вызвали врача, тот настаивает на срочном перемещении в санчасть. Конвой ни в какую, только по личному распоряжению начальника. Врач вышел, позвонил и увез меня с собой. Пролежал я неделю, лучше не стало. Снова вызывает Рашпиль. «Ну, что, надумал?!» — «Не ведаю другого порядка». — «Не таись, дерьмо уголовное, тебя научил написать это письмо и отправил его на волю твой бывший сосед, предатель и негодяй, он сам в этом признался, не выдержал. Вот его показания, прочитай и подпиши». И подает мне листки, исписанные таким каллиграфическим, писарским почерком. «Это он сам писал?!» — «Сам», — отвечает Рашпиль. «Я услугами его не пользовался и подписывать не буду». — «Что же, снова в карцер?! Ведь сдохнешь, мне тебя жалко, все же Зимний брал, таких, как ты, мало… Кому-то и внукам о революционных великих делах рассказывать надо… Не таись, и покончим эту канитель…» А у меня опять кровь пошла, прямо в кабинете, фонтаном хлестанула. Снова отвезли меня в санчасть. Тут врач мне и говорит: «Подержись, тебя должны выпустить, письмо есть с резолюцией Самого. Рашпиль уже перебрал, хотя ты знаешь, ведь им лишний свидетель на свободе не нужен. Но и не хотят, чтоб ты здесь, уже освобожденный, умирал». Действительно, как только я немножко отошел, Рашпиль снова вызвал. «Подумал?!» — «Я ведь уже сказал: «Не ведаю». — И сам теперь уже посмелее смотрю ему в глаза. — Чего ты еще придумал?» — «Подойди ко мне». И подает письмо. «Ты писал?» — «Я, гражданин начальник». — «Уголовщина! Читай, что в углу написано, скотина». Читаю: «Освободить за неимением уголовных улик и учитывая заслуги перед революцией. И. Сталин». «Что же вы тогда держите меня?!» — но голос от бессилья задребезжал, сорвался.

«Вот документы, через полчаса ты должен быть за воротами». — «Да я же пеший до поселка не дойду». — «Значит, умрешь по дороге. Понял?» Конвой довел до ворот, предъявил документы, я вышел, да тут же и сел на землю перевести дух.

— Видишь, чай его вдоль… — зло выругался Афанасий Степанович, — и уж власть не его, распоряжение высокое дадено, а он все кобенится, все нрав свой выказывает. Что за порода такая?..

— Скажи, Семен, и указание Сталина ему не главный голос? А чей же тогда главный?!

— Видно, распоряжение такое от начальства было: проверить, узнать, вытрясти все, а потом и отпустить. Но тут ведь всегда есть опасность, они — волки опытные, открыл рот, тебя и захавают снова, наплетут, навяжут, глядишь, и опять в грехах…

— А ты, Тимоха, уж раскатал губы, что твое письмо помогло, чай его, гляди, судьба такого парня Семену Никитичу подвернула, вот, чай, человек, чай, помощник в добром деле. Небось и пострадал еще за тебя?

— Вряд ли, я же не подписал бумагу, а он сам никогда не признается. Те листки, что Рашпиль мне предъявил, не он писал, у него почерк мелкий, заковыристый. Рашпиль-то думал, что я не знаю, как он пишет, вот и пустился на подлог… Уж почему тот, сосед, мне помог, не ведаю, может, душу хотел освободить… Сколько ему греха досталось…

— А может, он просто хороший человек? Разве такое исключено? — спросил я Семена Никитича.

— Ну при чем тут хороший человек, Юрья, тришкин кафтан. Видит он, Семен болен, тяжело болен, что же у него, сердце каменное. Не все же там Рашпили, едёна нать, верно я говорю, Семен?

— Всякие и там встречаются, Тима…

— А что за народ, чай, сидел, кто такие, откуда? — поинтересовался осторожно Афанасий Степанович.

— С тобой на Выселки какой народ приехал?

— Добрый, крепкий, умелый, хозяйственный и весь за Советскую власть…

— В основном, такой же и у нас был, за редким исключением, кто уж свою вражью ненависть и там не скрывал. Но таких-то и мы не жалели, их чаще всего держали отдельно от общей массы, как бы что не случилось…

— Но твой Рашпиль, Семен, не выходит у меня из головы. Что же он, вот так и обзывал тебя этими жуткими словами?

— Не придумал же я, Селивёрст, такой у него был жаргон, перемешанный матом. Но уж мат-то я не буду вам повторять…

— Не надо, тришкин кафтан, мы легко его сами дофантазируем.

— Так этот Рашпиль ведь тоже не немец, свой. Что же он, по-другому исполнять обязанности не умеет, не может или не хочет? Ведь служба-то у него государственная?

— Ну, Селивёрст, о чем ты меня спрашиваешь?! Я, что ли, его на эту службу подбирал и назначал? Какая служба — такой и человек на нее идет.

— Нет, Семен, я с тобой, едёна нать, совершенно не согласный. — Тимоха, разгоряченный, выскочил из-за стола и забегал по избе, размахивая кулаками. — Совершенно, тришкин тебе кафтан. С такими людьми, как твой Рашпиль, мы социализм не построим, а о коммунизме и мечтать нечего. Социализму нужны хорошие люди, крепкой пробы, хорошо, честно, человеколюбиво, но и принципиально, понятно я говорю, человеколюбиво выполняющие свои революционные обязанности на своем рабочем месте. Чуешь, что я говорю? Хо-ро-шие, едёна нать, человеколюбивые!

— Тимоха, что, чай, ты яришься? — попытался его урезонить Афанасий Степанович. — Кто мы тут, сидящие за столом, хорошие или, чай, плохие?

— Не о нас речь, едёна нать, — закричал Тимоха, — не путай меня, дай довести мысль до ясности.

— Валяй-валяй, — махнул рукой Селивёрст Павлович, зная, что Тимоху сейчас никто не остановит.

— Не «валяй», едёна нать, тоже словцо выискал, уважительно-пренебрежительное, а послушай, что по этому поводу думает революционер-романтик Тимоха.

— Тима-Тима, ты не горячись, тут все свои, — стал его успокаивать Семен Никитич, — и всю романтику твою с голубой и смиренной душой примем.

— Спасибо, Семен, а то они меня держат за шута. Будто Тимоха ничего не видит. Все вижу, едёна нать. Вижу, что дорогой моей душе социализм задыхается без хороших людей! То Евдокимиха, то Ляпунов, то начальники из района все ревизуют, тришкин им кафтан, не в ту сторону, то теперь этот Рашпиль… Ух, тип, ух, тип, едёна нать, под стать нашей Евдокимихе… Та письма кляузные строчит, а этот ее жертв в гроб вгоняет.

— Брось ты все валить в одну кучу, — недовольно оборвал его Селивёрст Павлович. — Рашпиль — это Рашпиль, а Старопова — это коммунист, наш товарищ по совместной работе.

— Вон как ловко, — вскочил Тимоха. — А кто детективку накатал на Семена, тебе не известно? Кто вывел рукой эти погано-клеветнические слова, едёна нать! — Голос его перешел на визгливый, пронзительный, нервный крик. — Да будь моя власть, я бы их рядом к стенке поставил, Рашпиля и Евдокимиху, оба они уголовно наказуемы. А потому к стенке как злостных врагов Советской власти, наносящих ей непоправимый нравственно-материальный ущерб, выставляющих нашу любимую власть и страну в самом нечеловеческом свете.

— Ну, опять пошел-поехал, — сокрушенно закачал головой Селивёрст Павлович. — У Рашпиля — служба, за нее спрашивается, у Староповой — тоже…

— Тима, ты и правда не горячись. Зачем такие крайности?!

— Нет, Семен, это не крайности, едёна нать. Он говорит: «Спрашивается!» Вот и спросим. Я думаю, плохой человек среди хороших людей — это как скрытый враг среди друзей-единодумов. Люди с червоточиной, особо когда они на постах, много вреда могут нанести и дело наше социалистическое под сомнение поставить, тришкин кафтан. Вот ты, представь себе, Семен, ведь не всегда же мы будем бедными, придет когда-нибудь достаток. А достаток — честность любит, иначе каждый в свою сторону тянуть будет. А тогда человек с червоточиной и начнет лихоманить. Если у Евдокимихи нет справедливости при нынешней бедности, что от нее ждать при богатстве. Нет, Селивёрст, я выведал про того грека, ну, как его, эх, едёна нать…

— Сократ…

— Молодец, Юрья, держишь руку на пульсе. Я про него кое-что выведал. Он сокровенной мыслью с людьми делился, а сам нищ был. «Мысль, — говорит, — и добро — цены не имеют. И не должны на деньги переводиться». Учил людей уму-разуму, а денег не брал. Понял, тришкин кафтан, куда я клоню, Селивёрст?

— Не понял.

— Эх, ты, едёна нать. Нам в социализме такие же хорошие люди нужны, как Сократ, чтобы они светили для всего мира тысячелетия, а не один день или год!

— Ну, Тимоха, ты как махнешь, так уж махнешь!

— Погодь, тришкин тебе кафтан, погодь. Сегодня я тебе сбить меня не дам. Скажи, Селивёрст, в какой семье родился Сократ, которым ты всегда гордился и ценил его ум?

— В простой…

— Верно, а все же…

— Тимоха, ты как репей…

— Без грубостев. Не знаешь? Подскажу. В семье каменотеса, это по-нашему как плотника, работа тяжелая, камни тесать — не зубы скалить. Вот тебе и доказательство: если Сократ — хороший человек из простой семьи, Ломоносов наш, Михайло, — хороший человек из простой семьи, протопоп Аввакум, мученик народный — хороший человек из простой семьи, Клим Ворошилов — хороший человек из простой семьи, то почему таких людей не может быть больше, чтобы они верх одержали над всякими, кто дело наше оскверняет, как Рашпиль или Евдокимиха, едёна нать? Может быть такое, Селивёрст?!

— А разве это не так, лекрень тебя возьми? — почему-то вдруг занервничал Селивёрст Павлович.

— Не так, самолично тебе заявляю, у нас в начальстве явно недобор хороших людей. А без них, как замыслено, пример человечеству не подашь. Я на том стою и до смерти стоять буду. По этому поводу, скажу вам, едёна нать, я не одну ночь проспорил с Димитрием Ивановичем Шенберевым, светлая была голова, а потом и с Климом Ефремовичем, хоть он теперь и высоко, в Кремле. Я им открыто: где столько хороших людей возьмете? В такой огромной стране, я как на карту посмотрю, тришкин кафтан, мурашки по коже бегут от огромности, как надлежащим образом социализм построишь?! Они мне оба в один голос: «Народ выдвинет таких людей, таких руководителей, народ у нас талантливый, сердцем добрый, работящий, мечтатель-народ, выдвинет из самых глубин своих, не сомневайся, Тима, не сомневайся». Ладно, думаю, подожду. И что же теперь вижу. Вот Евдокимиха по происхождению «лапотница», или Ляпунов — сын рабочих, или твой Рашпиль небось сын прачки или кухарки, иначе бы так не выдвинулся, жизни тысячи людей своей волей вершит, унижает, втаптывает в грязь. Что случилось, почему их допустили, едёна нать, кто на их плечи возложил наши надежды?! Я как ночью об этом подумаю, так у меня весь сон проходит, и жду утра, чтобы свет дневной облегчение принес.

— Но, Тимоха, ты как всегда завернул глобально, м-да… — недовольно хмыкнул Селивёрст Павлович.

— Что, не признаешь ученика своего? Так-то, едёна нать, вам всем надо помягче, полегче, как это говорит Ляпунов, «поинтеллигентнее». Во, не слово, а одна заковыка, но звучит пугающе непонятно и благородно. Я-то за свою долгую жизнь знал только одного настоящего интеллигента — Димитрия Ивановича Шенберева, так что мне проще, хорошее я не перепутаю с плохим… Ну, а вы-то, Семен и Селивёрст, много масок знаете, вам, должно быть, посложнее. И все же, тришкин кафтан, пора дело хорошим людям держать в руках.

— Что за формула у тебя такая, лекрень тебя возьми, хорошие люди? Кто они?

— А я вот, чай, согласный с Тимохой, — тихо произнес Афанасий Степанович. — Вот у нас в выселках сколько хороших людей было собрано, а что оказалось, чай, и там, дома, их вырвали с корнем, и здесь применить себя не дали. Вот они и пали, чай, как трава скошенная. А кто на смену им, чай, там, дома? Такие вот, как Ляпунов да Евдокимиха… Ишь куда дело-то пошло. Человек, нечистый на руку и на ум, сколько горя-беды может принести. То мы и видим уже не один год, то и страдаем через это.

— Что же вы так все мрачно рисуете? — опять воспротивился Селивёрст Павлович. — Такую войну одолели, небывалую по масштабам во всей истории человечества, сами себя, как народ советский, перед всем миром заявили и показали. И мир согласился, что да — это новые, во всем необычные, человеколюбивые люди. Вам все мало?! Эти люди выросли на наших глазах, мы их собственными руками вырастили, таких ребят, как Алексей Жданов, Леонид Бобрецов, наш Ефимушка, Саша Прелов. Вот они, хорошие люди… Что же вы так рвете сердца недовольством? Мир ахнул от наших ребят. Мир, слышишь, Тимоха?! Мир, который ты мечтаешь завоевать сердцем и умом, они уже покорили своим великодушием…

— Подожди, Селивёрст, — вмешался Семен Никитич, который все это время молча слушал. — Ты уж больно за агитку взялся, будто мы на собрании. Все же, как я понимаю, у нас разговор единодумов, чего нам набрасываться друг на друга… А если так, то мысль Тимы пусть и грустная, но справедливая. Почему же при хороших людях не должны быть хорошие руководители? Ведь иначе-то получается разрыв, недопонимание, утрата авторитета, недоверие…

— С Евдокимихой, едёна нать, так оно и обстоит, — не выдержал опять Тимоха. — Один Селивёрст все еще мучительно борется со своими сомнениями по поводу этой царицки, тришкин ей кафтан…

— Тима, я сейчас завершу свою мысль, и все. — Он вдруг закашлялся, громко, надрывно, выхватил спешно платок и пошел в сени.

Невольно все почувствовали свою вину, что с ним случилось такое обострение, и сидели в тягостном молчании, никто не проронил ни слова. Он вернулся побледневший, осунувшийся разом и засобирался домой. Все суетливо поднялись из-за стола, вышли на крыльцо и двинулись по улице провожать Семена Никитича. Дорогой он еще несколько раз заходился в кашле, останавливались, пережидали и опять шли, медленно подвигаясь к его дому. Все сочувственно молчали, поскольку сам Семен Никитич говорить не мог, прикрывая рот платком.

В дом к нему пошел Селивёрст Павлович, а мы с Тимохой и Афанасием Степановичем повернули обратно, но от сельмага каждый двинулся к своему дому…

Убрав со стола, я вновь поставил самовар, потому что Селивёрст Павлович любил перед сном выпить чашку крепкого, горячего чаю: «Это мое снотворное, без него никогда не ложусь…» Но самовар уже вскипел, а его все не было. Я заварил чай и вышел на крыльцо, стал его поджидать. Ночь была светлая, тихая, прохладная, солнце еще свою не взяло силу, и тепла за день накапливалось мало. К полуночи, когда солнце стало садиться на горы за домом, совсем стало холодно. Я накинул дедушкину фуфайку и снова вышел на крыльцо. Привалился к перилам и уснул. Разбудил меня Селивёрст Павлович.

— Ты что же, Юрья, совсем заждался? Не сердись, плох Семен Никитич, не мог я его оставить, посидел рядом у кровати. Отговаривал его ходить на Визеньгу…

— Да как же он больной пойдет? И что, там один будет жить?

— О том же и я ему говорю. А он все свое: «Там мое спасение от туберкулеза. Или умру, или выживу…» Я что-то не помню, бывал ли ты у них в этой охотничьей избушке?!

— Были мы с Ленькой. Старая избушка.

— Как не старая, отец Семена, Никита Петрович, еще в молодости ее ставил. Это под сотню-то лет наверняка будет. А она все стоит. Вот он как ладно ее скроил. Я-то, правда, давно не видел. Как заехал на мельницу, нигде не бывал. А раньше мы с Семеном и Егорушкой частенько туда бегали, то поохотиться, то порыбачить.

— Он долго намерен там жить?

— До первого снега, а то, может, и зазимует.

— Тогда надо топором поработать, крыша течет, печка скособочилась, дымит, двери не закрываются, рама развалилась…

— Столько лет, Юрья, хозяина в доме нет. Как не придет все в упадок. Ленька — паренек хороший, шустрый, но не больно мастеровой, не в отца, да и в силу только-только входит. Пожалуй, надо мне проводить Семена, побыть с ним да наладить все для жизни, чтоб тепло ему было и хорошо… Раньше у меня была такая мысль, а после твоего рассказа, думаю, один Семен не скоро управится, да заболеет еще больше, как на грех… Чего он так на Визеньгу устремился, ума не приложу, может, душа одиночества просит. Набедовался по баракам-то, в многолюдье, тесноте, обиде постоянной…

— А может, ему Евдокимиху видеть не хочется? Для него-то каждая встреча — травма. Сразу ее не одолеешь, тяжко.

— Я ему сказал об этом напрямую, Юрья, как ты мне сейчас. А он ответил: «Чего мне, Селивёрст, от нее бегать? Пусть она меня избегает. Я честно жил, грязь меня не коснулась, пусть она теперь со своими дружками попробует людям глаза замазывать… Накипь, Селивёрст, они, накипь…» Так что нет, Юрья, у него действительно забота только о здоровье, о собственном душевном состоянии. Ведь он не лукавил, когда тут в застолье сказал, что у него нет зла на Старопову. Он правду сказал, я ему верю. Чего ему на нее злиться, мстить ей, когда люди знают, что правда за Семеном.

— Ну и что же, они не понесут никакого наказания, что оболгали его? — Внутри у меня от негодования аж оборвалось все. — Что же он им, так и простит?!

— Что ты, Юрья, простит — не простит. Он, не доезжая до деревни, чтоб не размягчить себя, написал в Архангельске заявление в парткомиссию. Все изложил, за что был посажен, кто на него напраслину такую написал, сколько сидел и почему освобожден… Будут разбираться, сказали. Но ведь это долгое время, пока они все выяснят. И Старопову, несомненно, вызовут. Спрос с нее теперь — партийный.

— А я бы судил…

— Ты вырасти сначала, лекрень тебя возьми, а потом — в судьи…

— Подумаешь, выговор по партийной линии, это Евдокимихе как с гуся вода. Нет, прав Тимоха, я с ним целиком согласный, таких людей дустом надо выводить, канифолью…

— Ты по-детски жесток. Добрее надо.

— А если бы эти годы отсидела Евдокимиха по вине Семена Никитича, она была бы добрее?..

— Они с Семеном разные люди…

— И я о том же…

— Пойдем-ка спать, паренек, я вижу, тебя не переговоришь.

На том мы и разошлись. Селивёрст Павлович поднялся в поветную избушку, где жил, приезжая в деревню, я убрал со стола и тоже лег спать. Солнце снова поднялось над горами, только с восточной стороны, и ударило яркими низкими лучами по окнам. Я задернул занавески и нырнул под одеяло…

Через два дня Селивёрст Павлович и Семен Никитич собрались на Визеньгу. Нас с Ленькой они не взяли, отказался категорически Семен Никитич. А Селивёрст Павлович посчитал не совсем удобным брать меня одного.

Мы с Ленькой перевезли их за реку и проводили километра два, за первые болота. Дальше они нас не пустили. Мы долго смотрели им вслед. Все снаряжение и припасы нес большой и крепкий Селивёрст Павлович, а рядом с ним, по общему настоянию налегке, шел сгорбившийся, состарившийся раньше времени Семен Никитич, когда-то рослый и красивый солдат лейб-гвардии Измайловского полка, жилистый силач, гроза всех лышегорских драчунов…

Селивёрст Павлович обещал вернуться к концу недели, но прошел назначенный срок, потом день за днем, а он все не возвращался. События же между тем принимали все более острый характер.

…Евдокимиха совсем взбесилась. Командовала, кричала по поводу и без повода, дергала людей, нервничала, гоняла Пальму по деревне только галопом. И все смотрели вслед сочувственно, считая, что возвращение Семена Никитича совсем вывело ее из равновесия. Бабы на каждом углу судачили: «Как же она в глаза ему смотреть будет? Думала ли она, что сам Сталин, собственным указом, его освободит. А куда же двинешь теперь жаловаться выше кремлевской головы. Вот она и забегала, заюлила, завиляла хвостом…»

Но думы у Староповой были свои и совсем не совпадали, как потом выяснилось, с общим умонастроением. Она горевала и бедовала, но совсем по другому поводу. Возвращение Семена Никитича она приняла не то чтобы равнодушно, но, можно сказать, спокойно. О возвращении ее предупредили почти за три недели, когда он подал заявление в парткомиссию, ей позвонил старый приятель, работавший в обкоме партии…

Так что к тому времени, когда полуживой Семен Никитич добрался до Лышегорья, она уже перегорела, ум, холодный и расчетливый, справился со слезливыми чувствами, с угрызениями совести и она готова была с бесстрашием выдержать любую насмешку, любую самую бурную атаку родни и друзей Елукова. Ее не пугал людской суд: «Ведь если бы Елуков был прав, он не отсидел бы одиннадцать лет… Отбыл срок и вернулся, а что он говорит, это на его совести. Друзья учат правильно: держись, ты опять на передовой линии». И она, как в молодости, готова была к любым трудностям, любым испытаниям, лишь бы все шло, как она задумала, как она хотела, на чем она настаивала…

В ожидании Селивёрста Павловича каждый день с ребятами я отправлялся с утра пораньше пасти коз в Белу Едому. Все происшедшее в последнюю неделю не давало мне покоя. Я думал о разговоре с Семеном Никитичем, о наших бедах в пути с Марфой-пыкой, о «Чернокнижье» и камне «Васькин лоб», об Евдокимихе, Ляпунове и Антонине… На душе у меня становилось тревожно, неспокойно, я жил предчувствием бед неминуемых, неотвратимых…

А в тот день мы пригнали коз уже к вечеру, и что-то потянуло меня опять на холм. То ли оттого, что давила какая-то маета изнутри, ни в чем не находя выхода, то ли хотелось побыть одному, погрузившись в сладкие мечты, и вновь встретить синий вал теплых волн Океана-жизни, то ли оттого, что видеть мне никого не хотелось, я даже в ночное с Тимохой не поехал, хотя звал он меня в тот вечер особенно настойчиво, будто тоже чувствовал что-то.

Я спустился к Домашнему ручью и пошел вверх против потока воды через кустарники до тропинки, которой обычно поднимался в гору. Скоро уж был на самой вершине холма возле межи. Прилег на густой, высокий пырей и замер. Здесь, как всегда, было тихо, земля по-весеннему легко дышала, припав к моей груди. И, слушая ее ровное дыхание, я забыл обо всем…

Не помню, сколько я так пролежал, прежде чем поднял голову и посмотрел вниз на Лышегорье, накрытое полупрозрачной вечерней дымкой, иссиня-густевшей буквально на глазах, в лучах опускавшегося солнца. Белые ночи были в самом разгаре. И возле клуба, на лужайке, вовсю крутились пары, а Ленька Елуков играл вальс на трофейном аккордеоне Ефима Ильича.

Я почему-то сразу же поискал глазами Антонину, но не увидел. А может, не пришла еще или дежурит в больнице? И посмотрел в сторону ее дома — окна открыты. Стало быть, дома. На душе как-то сразу полегчало.

Вдруг за крайними домами у самых полей мелькнул Ляпунов верхом на Орлике. Не ошибся ли я? К чему бы в поздний час в поля? Но ехал медленно он и направлялся к Высокому заулку. Ехал тихой рысцой, не подгоняя жеребца. А в гору и совсем перевел его на шаг. «Чего это он собрался на дальние пашни? — с недоумением посмотрел я ему вслед. — А может, дело какое?» Только я от него отвернулся, вижу, к ручью идет Антонина. Без ведер, стало быть, не за водой. А может, еще какая-нибудь надобность.

Председатель тем временем скрылся за угором. И я стал ждать, когда Антонина пойдет обратно. Но время шло, а она не возвращалась. Странно, может, она ручьем пошла к клубу? Но возле клуба она не появилась. Уж пора, если бы…

А если она тоже в Высокий заулок — неожиданно осенило меня, и боль полоснула по глазам.

Я вскочил и стал смотреть на самый дальний от меня угор, через который она должна подняться от ручья, если тоже идет в заулок. Действительно, не прошло и десяти минут, как она вышла на тот угор. Чуточку задержалась, оглянулась и по зеленым озимым, не торопясь, двинулась к перелеску.

Я сорвался с холма и кубарем, не чувствуя под ногами земли, полетел вниз, к ручью. Шальная, неведомая сила, подхватив меня на вершине холма, несла сквозь колючий кустарник и на лету, по кочкам, перекинула через болотце в низине у ручья. И только в березняке перед пашнями я как очумелый, задохнувшись от бега, припал к березе.

Может, мне показалось. Как было бы хорошо, если б мне всего лишь показалось! А если и не показалось, то где я их найду в лесу? Да если и найду, что скажу им? Глупо все, глупо и обидно. Но идти домой я не могу. Я должен все знать! Тогда и придет облегчение. Почему жизнь так несправедлива, во всем несправедлива? Почему Ефима Ильича должны обманывать, разве он того заслужил? Он же добрый и Антонину любит. А стоит лишь ему за порог, как тут же и обман является и самый близкий ему человек — неверный. А может, я все придумал и Антонина по-прежнему хорошая и любит только Ефима Ильича… Я обойду пашню. Если их нет, то все это мое глупое воображение и ревность. Это прибавило мне сил, я встал и пошел прямо на заходящее солнце, пробивающееся сквозь мелколистную березовую дымку, пахучую и свежую. Я почти успокоился и внутренне был готов ко всяким неожиданностям. Единственно, чего я боялся, близко подходить к Татьяниному кресту, особо вечером, хотя и в белых, но все же сумерках. Я и сам не знал, откуда у меня этот страх. Но при виде креста, даже издалека, мне всегда было страшно, а на душе почему-то — хорошо. Возвышенно трепетала она в волнении и страхе.

Еще в березняке я взял чуть вправо от солнца, чтоб на пашню выйти с верхней правой стороны, а крест остался бы внизу посередь поля. И решил, что далеко в лес не пойду, ельником обогну поле, спущусь в ольшаник и, не поднимаясь дальше в заулок, через Кукуй дойду до дому… И у самого края березняка я наткнулся на Орлика. Он был расседлан и пущен по меже на длинной веревке. Он поднял голову и, увидев меня, заржал весело, видно, ему наскучило тут пастись одному.

Я отступил и в полубреду пошел по закраине поля к ельнику. Но ничего не увидел. И уж когда только стал спускаться вдоль пашни вниз, показалось мне, что вроде бы справа председательский голос чуть-чуть пробивается. Я встал под ель, присел на корточки, прислушался. Тихо. Подождал. По-прежнему тихо. Может, послышалось.

Но все же пошел в ту сторону, откуда голос слышался — впереди пробивался свет. Видно, поляна небольшая. Хотя я что-то не припоминал, как она могла выглядеть, эта полянка. И опять ветерок донес председательский голос, но уже более явственно.

Ступать я стал еще осторожнее. И шел только на голос. Неожиданно оказался на краю тихой лесной прогалины. Кругом были малинники, чуть дальше — чистая небольшая полукруглая полянка с маленькой пуповидной опушечкой. А на самой опушке у старой толстоствольной березы сидел председатель, крепко опершись спиной в дерево, а у него на коленях была Антонина. Полуобнявшись, они что-то говорили друг другу, счастливые и беззащитные. Антонина мягко целовала жесткие стрелки его усов, и такой покой, умиротворение соединяли их в этот момент, что все внутри меня перевернулось от жесточайшей боли. Глухая обида сдавила сердце, будто самое несносное горе всей непосильной тяжестью свалилось на меня.

Я бросился прочь от полянки и бежал через ельник, не замечая ничего, пока не уткнулся в Татьянин крест… Опешив от неожиданности, я почувствовал, что до другого края поля не добраться. Страх и холод пронизывали меня с головы до ног, а на пути был крест… Ноги подкосились, и я упал на мягко пружинящий ковер озимых… И все растворилось разом — реальность исчезла…

Когда я очнулся, прямо надо мной висел крест и белые полотнища гулко и, как тяжелые волны, лениво били по крестовинам, обдавая свежими струями воздуха. Голова лежала на чем-то мягком и теплом.

— Ну, славу богу, кажется, ты все-таки живой. — Антонина, улыбаясь, глядела на меня обрадованно и нежно. — Ты почему здесь оказался? — настороженно спросила она. — Я наткнулась тут на тебя совсем случайно. И почему ты плакал, кто-то напугал тебя?

— Я видел вас с председателем на полянке. — Голос мой задрожал, сорвался, и слезы вновь перехватили дыхание.

— Ты что же, следил за нами? — Она нахмурилась. — Сам или тебя кто-то научил?

— Сам. И вовсе я за вами не следил. Уж так получилось. Не бойся, кроме меня, никто не знает, — и опять все тело мое содрогнулось от страданий.

— Ну, успокойся, голубеюшко, успокойся, — сказала она ласково.

Потом приподняла мою голову повыше, чтобы свободнее было дышать, положила ее к себе на грудь и наклонилась совсем близко, как тогда на огороде, обдав жаром и дурманяще-сладким запахом волос.

— А как же ты у Татьяниного-то креста оказался, если был рядом с нами у полянки, хотя звуков мы никаких не слышали, ни шагов, ни треска сучьев.

— Откуда вам слышать, вы друг друга-то, наверное, не слышали, так вам хорошо было.

— Ты долго возле нас был?

— Ты уж совсем, Антонина, видно, умом решилась.

— Ну, успокойся, голубеюшко, успокойся. Я тебя больше всех люблю: и больше Ефима Ильича, и больше Евгения Ивановича, только ведь ты еще не вырос, — и стала гладить мои волосы, теплом возвращая к жизни. — Был бы ты чуть постарше… А то ведь маленький еще, хоть и сердцем больно доверчивый. Беда ты моя, беда. — Она мягко стала целовать в щеки, в нос, в глаза, как целовала меня всегда мама, одним лишь чутким прикосновением бугорков губ.

— Ты любишь меня как брата? — тихо спросил я. — Ведь мы с тобой брат и сестра. И дедушка Егор у нас один.

— Люблю я тебя больше, чем брата. Ты мой самый золотой человек.

— А ты любишь Евгения Ивановича больше, чем Ефима Ильича? — спросил я, когда глаза наши встретились и оказались совсем рядом, так что даже в сумерках белой ночи я мог рассмотреть синевато-белый окат зрачков.

— Не знаю, я об этом не думала. Только с Евгением Ивановичем мне не жить. Он ведь отец, у него двое детей, сам знаешь. Да и Лариса Александровна — хорошая мать, она их не отдаст. А как же это дети при живом отце без отца будут, такой грех на душу я взять не могу.

— Он уже уехал? Орлик там на привязи стоял.

— Он всегда первым уходит, а уж потом и я по тропинке. Я еще без него-то там, у березы, посижу, поплачу, тогда и в дорогу, когда сердце отойдет чуть-чуть и тепло его опадет с моего тела.

— А если б не дети, то ушла бы к нему?

— Ушла бы, голубеюшко, ушла. — Она тихо всхлипнула и всей грудью своей широкой и мягкой прижалась ко мне и зарыдала навзрыд. — Ушла бы, — плаксиво повторила она. — Так тянет к нему, что я сама не своя хожу, живу и места никак не найду, и покоя мне ни в чем нет, кроме этих ворованных встреч. Люблю я его, голубеюшко, люблю и сама не знаю за что. Стихия какая-то, напасть. И бабник он, конечно, кому в деревне это неизвестно. И уж, окромя Евдокимихи-то, он ведь сколько еще домов по ночам обходит, особо зимой. Бабы у нас молодые, круглые, румяные, кровь с молоком, ничего в них с войной-то не пропало, только что без мужей остались. А тяжело, голубеюшко, в стылой-то постели спать, когда груди каменеют от тоски и охоты. — Она печально вздохнула. Погладила мои волосы, задержала руку на моих заплаканных щеках. — Я вот сердцем сочувствую его жене. Лариса Александровна — душа человек, хорошая, добрая женщина. Все видит, а молчит. Все ему прощает, видно, любит его. Так же и меня к нему тянет на беду в омут, и я готова ему все прощать, лишь бы хоть разочек-другой побыть с ним вместе. Он ведь, бес, все во мне перевернул, да, голубеюшко, перевернул. Я и сама не знала, что бедовости да страсти во мне, поди-ка, сколько. — Она вдруг смутилась, вздохнула, подняла меня на руки и намерена была нести.

— Нет-нет, я сам, только еще чуть-чуть посидим возле креста и потихоньку пойдем.

Она легонько подтолкнула меня, придержав на весу, и, полуобняв, осторожно поставила на ноги.

Я оглянулся, а за крестом стояла Лида и смотрела на нас. Заметив, что я увидел ее, помахала рукой и улыбнулась, широко и приветливо.

— Пришел в себя? Вот и хорошо. А то я беспокоилась, что до утра ты тут останешься, плох ты был…

— Спасибо, хорошо мне, — ответил я тихо Лиде.

— Ну и иди, не оставляй Тоню.

— С кем это ты разговариваешь?

— С Лидой. Посмотри, она стоит за крестом.

— Там никого нет. Тебе, видно, грезится. Болен ты совсем, переволновался.

— Как же, грезится, — обиделся я. — Ты позови ее, она и откликнется.

— Да как же я позову ее?

— Так и позови…

— Это же, Юрья, полотенца на кресте надуваются ветром и хлопают. Видение это, нет там никакой Лиды… Беда с тобой, ты, как Селивёрст Павлович, везде ее видишь. Она ведь покоенка. На огне сгорела. Откуда ей тут быть? На роду у вас, что ли, маета такая, грезами да видениями жить… Больно душа у вас впечатлительная, чуткая до всего, — сочувствуя, она прижала меня к себе и неторопливо шагнула вперед, чтоб и я опробовал свои силы и подстроился ей в лад.

А Лида по-прежнему смотрела на нас и тихо улыбалась. И мне было очень жаль, что Антонина не видит ее…

Мы пересекли пашню и разъезженной дорогой тихонько направились через перелесок к Лышегорью, вдруг навстречу нам вылетела лошадь с седоком. Антонина едва успела отскочить в сторону, увлекая меня за собой. Я даже сначала не узнал, кто это, подумав, не председатель ли вернулся.

— Ты что это среди ночи по лесу с ребенком бродишь, кого тут выискиваешь, с кем дролишься? — Визгливый, надменный крик стремглав пронесся над нами.

И я узнал ее по голосу, хриплому, прокуренному, с характерной начальственной интонацией, присущей только женщине, находящейся в должности и привыкшей со всеми, кроме тех, кто выше по рангу (но такие в наше Лышегорье наезжали крайне редко), разговаривать резко, с оттенком непонятного раздражения.

Старопова решительно осадила на всем скаку кобылу, так что та вздыбилась, чуть не скинув ее наземь. Но она удержалась.

— Ты, Анна Евдокимовна, хотя бы мальчика постеснялась, если меня не стыдишься, — сдержанно заметила Антонина.

— Ишь как запела, будто овца, тише и глаже не сыщешь. — Старопова нарочито громко и по-мужицки грубо рассмеялась, так что эхо отозвалось легким откликом. — Ты, я вижу, не больно стесняешься, если таскаешь его на шухере стоять. Боишься, чтобы не накрыли с Ляпуновым. Бойся, бойся, накроют, доиграешься…

— Ты, Евдокимовна, удержу ведь не знаешь.

— Полегче-полегче, вишь повадилась кошка! Что тебе, помоложе не хватает? Вон ровни-то твоей полдеревни, таскайся, ярись, пока мужик не вернулся, а Ляпунова оставь. Мне и так с ним забот хватает, а еще тут ты со своей чистой да непорочной любовью… — Она нарочито громко и бранно выругалась. — Не трогай его, не то… — и сверкнула темной ненавистью, угрожающе приподняв длинную плетку, скрученную на цыганский манер из тонких ремешков, — у меня рука тяжелая, накличешь беду…

— Вот ужалили ведьму, она и места себе не найдет, да еще и грозит, будто царицка, — слетело у меня совсем неожиданно. И плеть, словно вырвавшись у нее из рук, со свистом полетела над нашими головами. Антонина рванулась от дороги, подхватила меня под руки… А плеть свистела вслед, как косой срезая верхушки молодых низкорослых березок, и самым кончиком ремня прочертила мне спину, пронзив огненно-жгучей болью.

— Я вам прищемлю язык, — бешено дергая Пальму под уздцы, она хотела достать нас. Но кобыла упиралась, мотала головой и хрипела тяжело, надрывно. — Ишь волю взяли глаза колоть. От земли еще не поднялся, а уж вон какими словами, — и, взбеленясь от злобы, сыпала отборной мужицкой бранью.

Антонина, увлекая меня дальше в лес, шептала:

— Молчи, голубеюшко, только молчи. Авось отвяжется…

Но Пальма все же махнула через кустарники и снова настигла нас.

— Ты чего нас преследуешь, Евдокимовна, чего добиваешься? — тихо спросила Антонина, прижав меня спиной к себе.

— Хочу, чтобы ты не мутила голову Ляпунову. Со своим-то уж наспалась-наобнималась, к чужим тянет, слаще, думаешь. Гляди, если не оставишь Ляпунова…

— Не могу тебе обещать, Евдокимовна, — твердо и спокойно сказала Антонина.

— Не можешь? Значит, хочешь, чтобы я пониже согнулась перед тобой. И согнусь, только откажись от него, отступись, — говорила она надломленно, визгливо и неприятно. — Иль хочешь, чтобы я на колени бросилась. Ради него и это могу… Могу и на колени.

— Не обещаю, Евдокимовна, не обещаю.

— Ух, сорная трава!

Плетка вновь пронзительно запела в воздухе, но не успела накрыть нас с Антониной. Кобыла испуганно заржала, поднявшись на дыбы, и, чуть не скинув Евдокимиху, повернулась да махнула разом через кустарники, дико понеслась по дороге к Лышегорью. И ветки хлестко били Старопову по лицу…

— Что это с Пальмой-то случилось? — Приходя в себя, спросила Антонина. — Кто ее пугнул? Уж не медведь ли у нас за спиной?

«Значит, она опять не видит Лиду», — подумал я и ничего ей не ответил. А Лида, обдав пряным запахом лугового медового клевера, пошла от нас прочь, вниз, в густой ельник…

— Ты что замешкался, Юрья? Пойдем скорее, Аннушка небось извелась вся…

— Да ничего, ведь лето. А может, я на рыбалке или с Тимохой в ночном.

— А ты сказал ей?

— Нет, все нечаянно вышло, понес меня лешак на холм, а ведь как не хотел.

— Спина-то болит? — прижимая к себе, спросила Антонина, и столько в ее голосе было доброты!

— Немножко, — бодро ответил я, хотя острая боль так и не проходила, будто каленым шомполом провели по спине.

— Совсем баба ошалела, — с горечью сказала Антонина. — И управы на нее нет.

— А куда твой Ляпунов смотрит?

— Он боится ее как смертного греха. — Антонина чему-то улыбнулась.

— А вот по ночам к ней ходить он не боится.

— Ну и язык у тебя, Юрья. Смотри, отобьют тебе бока, если колючести не поубавишь. Вон уж теперь плетью норовят подкоротить. — И легонько, жалеючи поцеловала меня в маковку. — Как есть отобьет… — И заспешила к дороге, потянув меня за собой, а уж когда мы вышли и по слабой, малопроторенной колее двинулись к дому, она сказала: — Так ведь, голубеюшко, Евгений Иванович говорит, не стесняясь, что и впрямь с Евдокимихой связан из страха. — Она все еще думала о нем. — Грехов-то у него хватает. А если она в райком: морально, мол, вконец разложившийся, не бывать ему председателем.

— Что уж, это так и обязательно быть плохим председателем? По-моему, лучше лес рубить, бревна ворочать, чем с такой сатаной, как Евдокимиха, из страха в постели спать.

— Разговорился, старичок, ты хоть о годах-то своих помнишь? — Встав на колени, крепко прижала меня к себе и тихо слезным, тоненьким голосом, по-бабьи, заплакала горько. — Не суди хоть ты меня, голубеюшко, не суди. Вся я тут перед тобой как есть. Не суди. Может, пройдет время, и сама от него откажусь, а теперь не могу, дня прожить без него не могу. Так крепко за живое зацепил. Он — орел, только ты его не знаешь. Орел — дух захватывает, как высоко поднимает.

Я сочувствовал ей всей душой и страдал вместе с ней и тоже тихо плакал от обиды, горечи и несправедливости, против которой оба мы были бессильны.

…Все эти дни я ждал возвращения Марфы-пыки, чтобы вместе с ней сходить к камню «Васькин лоб». Дни шли, а она все не появлялась в деревне, видно, осталась в Усть-Низемье до сорокового дня. Каждый вечер я глядел из открытого окна в поля и возле самой кромки леса, за пашнями, на взъеме из ляги, хорошо различал «Васькин лоб» — серую замшелую громаду.

Однажды, еще до захода солнца, вот так же посмотрев в поля, меня безумно потянуло к камню, будто кто-то направлял мою волю и желание. Махнув в окно, напрямик, по межам я побежал к «Васькиному лбу». Камень вырастал у меня на глазах. Когда я подошел к нему, он выглядел внушительно, щербатые его бока поросли зеленым мохом, и забраться на самый верх по выступам было невозможно. Я нашел в лесу крепкую вырубленную березовую жердь и приволок ее к камню. Сел возле него, чтобы передохнуть и собраться с силами. И тогда только обратил внимание, как он вдавлен в землю. Попробовал подкопать. Сколько же его в земле, если вершина лишь на поверхности.

Приладив жердь поудобнее, влез наверх. Площадка оказалась просторной и плоской. Оглядел открывшуюся взору окрестность. Это ни в какое сравнение не шло с тем, что было видно с холма. Вот там действительно был простор, там Океан-жизнь катилась широко, вольно, поднимая дух. Здесь же все было поближе и помельче, только в сторону деревни просматривалась почти вся главная улица до реки.

Камень за день нагрелся и отдавал солнечным теплом, как хорошо натопленная большая печь. Я лег на спину, и густые струйки, расслабляя, потекли по всему телу. Благостное состояние захватило меня.

Глаза скользнули вверх и уперлись в прозрачную высь июньского светлого неба. Вглядевшись, я вдруг далеко-далеко, в самой верхней точке небесного свода, четко различил точечки, «А говорят, что звезд летом у нас не бывает?! Вот же они!» — поразился я. И попытался из множества точек выделить одну, с тем чтобы разглядеть ее свет. И я даже заметил бледные лучики — нимб вокруг звезды. Все настойчивее вглядываясь в нее, я ощутил, что тело мое будто одеревенело, душа напряглась, я попытался отвести глаза от звезды, но это оказалось не по силам. А точка между тем из светлой превратилась в черную, и я почувствовал, что дух меня оставил и устремился вверх, в бесконечность. «Может, это наступил момент смерти», — пронеслось в остывающем сознании. Я потерял ощущение камня, тело стало облегченным, нематериальным, оно устремилось вверх, и еще через мгновение я уже сидел на облачке, на самом его краю, свесив ноги, и смотрел вниз на медленно проплывающую Землю, зеленоубранную. Голубые воды в реках тягуче катились, а в озерах — лежали, как в блюдцах, нежась в лучах заходящего солнца. И такая чудная картина Земли предстала, какой я никогда в жизни не видел. Облачко, словно уловив мои ощущения, неторопливо стало подниматься и скоро рассеялось, я летел сам, вольно и легко, только глазам было больно от режущей белизны неба. Я глянул вниз и удивился небесной красоте Земли. Своей освещенной половиной она была обращена ко мне и, белесо-прозрачная, будто полусфера стеклянного шарика, сверкала под лучами солнца, совершенно исполненная великим мастером. Чудно́ было смотреть на эти формы и краски Земли, столь неожиданные для глаза и неведомые в обычной жизни.

Но чем далее я удалялся от Земли, полусфера рассеивалась, растекалась и превращалась, как звезда, сначала в черную, а потом в светлую точку. «Что же это со мной делается? Я лечу вслед за своим духом. Или это все же какой-то таинственный, колдовской сон. Чем же это все кончится? Какие еще неожиданности дарует мне далекая звезда? Ведь несмотря на мой долгий полет, она не стала ближе ко мне…»

И самое странное, меня совершенно не тревожил страх смерти. Перед ожиданием новых, необычных впечатлений все отступало. Где я буду, что со мной может случиться — теперь не имело никакого значения. Я летел в далеком космосе — вот это меня очень занимало. Бренность земной жизни совсем не давила, не отягощала, будто плоть моя ранимая и страхобоязненная отлетела куда-то, оставив наедине с этим бесконечным пространством, которое я пытался одолеть. «Видно, все люди проделывают этот путь, когда дух их покидает тело. И они становятся снова теми, кем были до рождения. Придя из ниоткуда, уходят в это громадное никуда…»

Вдруг мои размышления оборвала непроглядная чернота, в которую я неожиданно влетел, глухая, напряженно ощутимая, материальная. Красные зайчики-блики ослепили глаза, я зажмурился до боли, а когда открыл их, то по спине пронзительно обдало леденящим холодом. Я присел и огляделся. Над деревней опустились сиреневые светлые сумерки, стояла оглушительная тишина, и где-то далеко за спиной, за лесом нарастал шепот дождя.

Тело было легким, невесомым, я испытывал мягкое безболевое головокружение, как после долгого сна в поле на травяной меже, когда воздух целительно входит во все поры и наполняет сердце радостью. А перед глазами еще стояла Земля в небесном ореоле, постепенно превращающаяся в светящуюся точку. Восстановление картины захватывало дух. «Странно, что там, в небесах, я воспринимал все спокойно… Ведь Земля-то такая маленькая точечка во Вселенной, как же мы на ней живем?! Кто дает ей спасительное движение в космосе, сохраняет от гибельного вторжения других планет и космических тел! Ах, Земля-Земля, наш маленький зеленый дом. Даже при твоей малости тебе дано бережно нести нас в этом огромном, бесконечном пространстве и радовать своими щедротами, своей добротой и неистощимой любовью к человеку».

У меня хлынули слезы умиления, благоговения перед Землей, перед ее небесной красотой, перед чудом, которое она несет в себе, перед ее космической тайной. «Если Земля такая маленькая и хрупкая, как стеклянный шарик, то как же мал человек со своими совсем скромными физическими возможностями, по сравнению с этим внеземным миром… Почему же мы так беспощадны, так небережливы друг к другу? Видно, человек что-то очень важное не открыл для себя, не открыл, чтобы перед лицом этой огромности понять себя, свое происхождение, свою природу… Вот так сон приснился мне!..» Изнутри меня переполнял неведомый доселе свет радости, жажды жизни и столь же устойчивый вкус горечи, печали…

Я решил возвращаться домой, осторожно уцепившись за выступы и не найдя опоры под ногами, оттолкнулся, стремительно скользнул по отвесной боковине камня вниз и упал на траву к чьим-то ногам. Когда поднял глаза, то очень удивился, увидев, Марфу-пыку. Она стояла рядом с камнем и улыбалась.

— Что, налетался? П-по-посмотрел на Землю с небес…

— Откуда вы знаете?

— Я ведь обещала тебе открыть тайну камня…

— И что же я, действительно летал за небеса? — Удивлению моему не было предела.

— Ты видел Землю такой, какой ее видят со звезд и какой ее увидят когда-нибудь земляне, если п-по-по-поднимутся под небеса.

— Вот так чудеса! А я думал — это сон.

— Сон сну — разница. По моей воле ты п-пэ-пэ-пережил чудо-сон…

— Но вас же здесь не было?

— Я сегодня утром вернулась в Лышегорье, призвала тебя к камню и была с тобой все время. Теперь ты знаешь его чудодейственную силу. Если случится, мы с тобой еще слетаем в небесную высь, может, и еще дальше. Беги домой, п-п-п-путешественник, да п-по-по-побереги Антонину…

Я вскочил на межу и побежал, не оглядываясь, а из головы не выходили ее последние слова «побереги Антонину», ведь так же и сказала мне Лида. «А что, если Марфа-пыка является в образе Лиды и несет ее добрую волю? Вот так диво, если это так…» Загадка крепко вошла в мое сознание и долгие годы мучила меня, пока не нашлось ей естественного разрешения, как и бывает всегда в жизни.

А вот Старопова после ночного столкновения с нами в Верхнем заулке совсем взбеленилась и не давала Антонине нигде проходу. Так и вызывала на скандал. То прямо на улице брань затеет, пытаясь вовлечь и баб, упрекая Антонину в невоздержанности, то к жене Ляпунова явится, чтобы склонить Ларису Александровну на скандал с Антониной, то к Марии Кузьминичне придет с упреками, что та совсем дочь распустила. Словом, уж по всему Лышегорью она, как могла, ославила Антонину. И каких только бранных слов о «худом поведении» Антонины она в эти дни не сказала и по поводу и без повода, а то просто со зла!

И все же, несмотря на всю свою ретивость, поддержки ни у кого в селе не нашла. Хотя, судя по всему, бабы не одобряли и Антонину. Кому из них не хотелось бы жить чувствами, да разделить-то их чувства, по тем временам, было некому. И они, не выявляя друг перед другом особых порывов душевных, считали за добро умение сдерживать себя, жить ради детей, забыв о вольности земных желаний. Потому и Антонину не хвалили… «При таком-то муже могла бы сердцу волю не давать», — рассуждали они.

Но и Староповой, несмотря на все ее хлопоты, помогать не стали, зная, что не ради тихой и беззащитной Ларисы Александровны и ее детей она старается… А мужики, те и говорить всерьез о ней не хотели. Это все еще больше взвинчивало и подзадоривало Евдокимиху, возбуждало ее и без того необузданный норов.

Одно только меня поразило. Во всех этих пересудах об Антонине никто не произносил имени Ефима Ильича, будто его не было вовсе. Но ни тогда, ни после я так и не понял этого молчаливого «сговора» против него. То ли они считали, что Антонина молодая больно и в девках она еще не походила, оттого и страсть неудержимая возникла. То ли уж таково правило жизни в наших краях, что чувство большое, если даже оно не лучшим образом складывается, всегда у людей тихую поддержку находит. Вроде бы как и все остальные, кто чувством этим никогда не жил и теперь в чужой стихии сами душевно свою жизнь проживали.

Так это или не так, но по всему получалось, что люди душой желали, чтоб Антонина целиком, без остатка, прожила любовь свою к Ляпунову, и приезд Ефима Ильича не торопили. Но с молчаливого согласия лышегорцев отношения Антонины с председателем возымели совершенно неожиданный для всех исход еще до возвращения Ефима Ильича из Архангельска…

Июнь был тихий, теплый, люди вечерами возвращались с пожней усталые, но довольные, что стоит хорошее, устойчивое вёдро, травы поднялись густые, богатые разноцветьем, и сено, по всему, ожидалось доброе, душистое. Косили пока на ближних к Лышегорью пожнях вдоль Койнасского ручья и на заливных лугах возле Мезени. Рано с зарей вставали и возвращались поздно, в белых, низко стелющихся сумерках.

В тот день Ляпунов вместе со Староповой объезжали пожни. Начали с тех, где уж вовсю шла косьба. Торопились, чтоб до полудня выехать к дальним — по речке Нобе, куда в ближайшие два-три дня повезут колхозников на целое лето. Там были самые хорошие травы и главный сенокос села.

Нигде не мешкая, они объехали почти все пожни вокруг Лышегорья и собрались уж на Нобу, но Староповой понадобилось зачем-то срочно в сельсовет, так что с выездом на Нобу они припозднились. Ляпунов предложил отложить поездку и посмотреть травы на росе. Старопова стояла на своем — ехать сегодня, но с ночевкой, чтобы пожни перед Нобой посмотреть вечером, а за Нобой — завтра утром. Он уступил неохотно и осматривал пожни бегло, торопливо, вполглаза. Все время держался впереди, нещадно погоняя Орлика по лесным дорогам. Старопова обратила на это внимание сразу, но не оговаривала его и терпеливо поспешала, подхлестывая Пальму, зная, что объехать все им вряд ли удастся, как бы он ни гнал. И с надеждой ждала, когда они в одной из летних изб устроят привал на ночь.

За последние месяцы, пожалуй, впервые они так долго были рядом, вдвоем. И она особенно остро почувствовала, что давно не была с ним наедине, соскучилась, истомилась. Погоняя Пальму, чтобы не отстать от Ляпунова, она вспомнила, как весной, еще по снегу, он приходил к ней. «Когда же это было? В апреле… А теперь июнь на исходе. Выходит, с распутья не бывал. Месяца два верных уж прошло, — и в сердце ненароком кольнуло пронзительно и больно. — И все из-за этой девки. Что за приманка в ней? Молодость? Так это преходяще. Может, я зря ему прощаю, построже надо. А то льнет к ней, бесстыдно льнет. И со мной что-то происходит, будто бес какой вселился. Все меня раздражает, всех готова прижать, наказать. Глухо на сердце у людей, глухо, молчат. А если опрокинут? Может, потому он и перекинулся, заячья душа. Не опрокинут, куда им, обессилели после войны. А может, я озлобилась, и душевного тепла меньше стало, но озлобилась-то из-за него. Льнут бабы к нему, просто спасу нет. Не зря Селивёрст меня так настойчиво склонял подумать о Ляпунове, видно, знает мудрец, в какой омут меня затягивает эта шальная страсть.

Но ведь как нам хорошо было зимой. Поедем с ним в райцентр на совещание лесом, на безлюдной дороге друг к другу в санях прижмемся, он крепко обнимет меня, а рука его уж там в моем тепле, под всеми одежками, жадно скользит, холодом кожу обжигая. Аж дух перехватит от одного прикосновения, до чего хорошо было, тревожно, сладко. До него я глуха была к мужской ласке. И не думала и не гадала, что постель с ним может все во мне обнажить, будто кожу с меня сдернул. А ведь почти пятнадцать лет я до него была женщиной. И сколько мужиков было, и парней яристых, отчаянных, сильных, а вот легко забытых. Но сегодня уж он мой. Только мой, на целую ночь! Боже, счастье-то какое…»

Ей всегда нравилось быть возле него на людях не прячась, быть подолгу и постоянно чувствовать, что он принадлежит ей. Все другие бабы в Лышегорье могут только тайно желать его, смотреть ему вслед, вздыхая в ожидании его счастливого ночного прихода. Ей и в голову не приходило, что он уже принадлежал другой. Когда Ляпунов сказал, что остальные пожни они осмотрят завтра, а теперь, мол, пора домой, она вспылила, не сдержалась. А он будто ждал этого…

— Надоели вечные упреки, преследования. Хватит. Нам говорить больше не о чем. — Он повернул Орлика и, пришпорив, бешено понесся в сторону Лышегорья.

Она опешила. И не поняла: то ли он шутит, то ли всерьез. Но, подождав, решила: пожалуй, не шутит, а просто воспользовался ее горячностью. И, горько хмыкнув, тоже скоро погнала Пальму в сторону села, потрясенная и возмущенная его выходкой. Догнала его почти у Лидиной гари, попыталась более сдержанно выяснить, что бы все это значило, почему он ее избегает. Он молчал и был настроен, судя по всему, не объясняться.

Она опять не сдержалась и пригрозила, что в первую же совместную поездку в Лешуконское поставит о нем вопрос в райкоме.

Но в этот момент она показалась ему настолько постылой, чужой, что сама мысль о близости переворачивала все внутри. И слова слетели у него сами по себе, без какого-либо внутреннего сопротивления и страха:

— Я не могу тебя видеть, неужели ты не способна это понять, да я тебя ненавижу…

— Ты что, всерьез? — Никогда прежде он не говорил с ней так смело, грубо и отчужденно.

— А ты как думала? Только всерьез. И оставь меня в покое, не преследуй. Все, что ты делаешь и говоришь, мерзко, отвратительно. Все. По-твоему, если я сплю с тобой, я честный, чистый и безгрешный. Если же встречаюсь с Антониной, то я растленный, безнравственный негодяй. Ну и дрянь же ты, баба, прости за крепкое словцо. — Ему хотелось выговориться и сказать ей все, от чего давно болела душа, истомившись от унизительного рабства, которое он сам на себя взвалил. Но все же что-то остановило его, и раздраженно, отчаявшись, он махнул рукой. — И как только земля тебя носит с твоей ненасытной злобой…

— Замолчи! — дико закричала она, оборвав его на полуслове, и рывком вырвала наган из кобуры, уперев ему в грудь зияющий ствол.

— Ну-ну, дури дальше, — сказал он спокойно, почувствовав терпкий запах нагретого металла.

— Замолчи… Иначе… — Наган понуро клюнул в ослабевшей руке. Она зарыдала, пала на гриву Пальмы и исступленно затряслась всем телом…

Он не подъехал к ней, не стал ее утешать, лишь подождал, пока она не перестала всхлипывать тяжело и беззащитно, и тут же, пришпорив коня, понесся в Лышегорье, оставив ее одну на дороге. Он понимал, что вряд ли хорошо поступает, но не находил в себе сил и утешить ее…

В последнее время Старопова глаз с него не спускала, ходила буквально по пятам каждый вечер. Он, переживая, что с приездом Ефима Ильича встречи с Антониной прекратятся вовсе или будут крайне редкими, случайными, изнывал от преследований. Однако внутренний страх перед неистовым, почти сумасшедшим напором Староповой все это время сдерживал его. Но в конце концов он решился и вновь позвал Антонину в Высокий заулок. Встреча их должна была состояться сегодня вечером. Он нервничал целый день, был зол на Старопову за ее неуступчивость и сказал, может, лишнего, что в другом случае вряд ли бы осмелился. Но теперь был даже рад, что сказал. «Пусть остынет да подумает, а то уж на голову села…»

Он свернул с Мирского тракта и лесной дорогой выехал прямо к конюшне. Отдал Афанасию Степановичу взмыленного, уставшего от долгой езды Орлика, а сам, сказав, что полями пойдет домой, двинулся к Высокому заулку. И уж на ходу почувствовал, как ноет старая фронтовая рана, сводит колено так, что согнуть его несносно больно. Но возвращаться на конюшню не стал. «Без Орлика, пожалуй, будет надежнее, — и сел на межу передохнуть, попытался немножко растереть ногу в колене. — Ах, эти нервы, переживания, — и ругнулся беззлобно про себя, вспомнив опять разговор. — Но ведь нравилась мне она, нравилась жадностью, страстью, вечной неудовлетворенностью, изматывавшей до полного изнеможения и тихого блаженства… Все помню — руки ее сильные, требовательные, быстрые; властный, почти животный перекос губ в страсти… Неужели это мне нравилось?!»

Ему стало горько и досадно. Он чувствовал, что сами воспоминания о ней ему неприятны, раздражают его. Ему хотелось подумать о более светлом, о предстоящей встрече… Мягкость, пахуче-сладкая ласка Антонины потрясли его. Он вновь почувствовал себя молодым, полным сил, ему хотелось вновь работать, любить людей, быть добрым. «Так в чем же грех мой?! В том, что теперь мне нравится молодая, что с ней я хочу быть?! Но грех ли это? А прежде нравилась Евдокимовна, годами-то, пожалуй, она старше меня. А почему не грех? Если я ни мыслью, ни телом не живу с женой своей. Все трачу на других, все к ним спешу, забыв обо всем на свете. Но ведь такое время. Не закапывать же всех заживо. И сирым, одиноким жить хочется, сколько страсти в них жгучей, годами скопившейся, набухшей. Да что я, один так живу? Всем мужикам достается. Но я уж, видно, пресытился. А ведь живу-то я беспутно, — вдруг обожгло его, — беспутно, что оправдываться, маета кругом, и выхода нет. Узел затянулся. Рубить его надо — иначе не развяжешь. Запутался. Конца нет. Но Антонина — страсть ли это только?! Как она женственна, кротка. Ах, жизнь, чтобы раньше годков на пять… На пять? Мог ли тогда я думать об этом? В госпитале — смерть в глазах. Как легки и скоротечны наши желания, когда сила приходит в тело…»

Он без усилий вспомнил, как у него с Антониной все начиналось. Однажды, еще в первые месяцы жизни в Лышегорье, он обратил внимание на девушку, которая шла по улице мимо правления. Он долго смотрел ей вслед, пытаясь вспомнить, с кем она схожа. Но отойдя от окна, так и не вспомнил, а случайно возникшая мысль о сходстве погасла до следующей встречи с Антониной. И тогда он разглядел ее внимательнее, ближе, пристальнее, и догадка обожгла его. Как он заметил, именно с того времени его влекло к ней. Он ждал удобного случая заговорить и не преминул им воспользоваться, лишь возникла такая ситуация.

Анна Евдокимовна заподозрила изменение в отношениях слишком поздно. Он уже был целиком захвачен страстью к Антонине, и ничто ему не могло помешать. Он готов был ко всему, даже к самому худшему, зная характер Староповой. Неприятная стычка на дороге еще ближе подвела его к неминуемому разрыву. Если даже ему не удастся остаться навсегда с Антониной, будущее с Анной Евдокимовной ему представлялось ясно и вполне определенно. Он уже давно испытывал ужасно мерзкое состояние от встреч с ней. На дороге с трудом сдержался, чтобы ненароком не ударить ее. И спасся бегством. Ему показалось, что сделал он это непроизвольно, а сейчас начинал понимать, что выручило чувство самосохранения, как не раз спасало на фронте.

Женщина, которая была так схожа с Антониной, встретилась ему в такие же светлые июньские дни 1943 года. Батальон его, переформированный после Сталинграда, с новыми силами вел наступление на Орловском направлении, освобождая коренную Россию. И случилась короткая передышка в степном селе. Его вместе с двумя взводными лейтенантами расселили в небольшой мазанке у красивой молодой учительницы. Вечером к ней нечаянно зашли в гости подруги, тоже красивые, примерно одного с ней возраста. Собрали застолье. Его, как старшего по званию, посадили в передний угол, а с двух сторон от него сели подруги хозяйки, бойкие хохлушки, говорившие с ярко-выраженным «гэ-эх». Его раздосадовало, что он оказался далеко от хозяйки, которая ему приглянулась, как только они вошли в хату. Но рядом с ней сел лейтенант, который пришел командовать взводом не больше недели назад.

Ляпунов знал его мало, только по документам, где ничего примечательного отмечено не было. Воевал лейтенант с первых дней войны, долго был в рядовых, потом сержантом, старшиной, после гибели командира возглавил взвод, а потом и получил офицерское звание и сразу же попал в госпиталь. Было ему двадцать два года, но выглядел старше и по всем повадкам был горяч, самолюбив, неуступчив. Ляпунов, со своим северным характером, уравновешенным и спокойным в любой ситуации, несколько осуждающе относился к чрезмерной настырности лейтенанта. Однако не мог не отметить, что в бою за это село взвод лейтенанта дрался стойко, решительно, и взводный вел себя отчаянно смело, пробиваясь с бойцами вперед…

Посидели они тогда весело, девушки охотно принимали ухаживания, не жеманясь и не скрывая своих истосковавшихся надежд… Такая открытость поначалу неприятно охолонула Ляпунова изнутри, но после нескольких стопок крепкого напитка душа его обмякла, он сочувственно посмотрел на разрумянившихся девушек и целомудренно отделил про себя от них хозяйку…

Далеко за полночь девушки собрались уходить. Ляпунов сослался на усталость, рассчитывая, что хозяйка останется дома, и не вызвался провожать компанию. Тем временем девушки стали убирать со стола, а хозяйка расстелила ему постель на кровати. И они гурьбой, вместе с лейтенантами, вывалились из хаты, оставив его одного. Он озадаченно походил из угла в угол и прилег на постель. Сон сразу же сморил его, усталость за день дала о себе знать. Но, как ему показалось, скоро проснулся. В хате было тихо и темно. Он был по-прежнему один. Подождав, незаметно снова уснул. Лишь в утренних сумерках поднялся и вышел во двор. Неспешно направился по тропинке за сеновал и неожиданно замер, будто споткнувшись, от ласкового, приглушенного шепота хозяйки. Он подождал мгновение, шепот повторился, еще более настойчивый и возбужденный. Ей ответил приглушенно, будто сдавленно, чуть-чуть растягивая слова, но столь же ласково и нежно, лейтенант. У Ляпунова будто перевернуло все внутри, такая жгучая обида свела его тело, словно что-то дорогое и близкое отняли у него навсегда. Он напрягся, сдерживая внутри себя вспыхнувшую ярость, резко повернулся и бегом кинулся в хату. Упал на постель, уткнувшись лицом в подушку, и теперь уже до утра не спал, ворочался, завидовал взводному, сердился на себя, чувствуя, что в нем поднимается какая-то темная, неуправляемая злоба на всех. С ним происходило что-то такое, чего раньше он за собой не знал. Что это? Ревность, тупая, до сумасшествия? Или все-таки бешеная зависть?! Или что-то замешенное на зависти, какая-то необъяснимая жажда владеть только самому, не замечая и отвергая других…

Три дня они жили в этом селе, в этой хате. Лейтенант уходил вместе с хозяйкой до утра, он, не подавая виду, казалось, спокойно-равнодушно, оставался один. Но с ним творилось что-то невероятное, он сгорал от нетерпеливой, необузданной страсти к хозяйке и каждую ночь все больше становился сам не свой. Возможно, еще день-другой — и он что-нибудь бы выкинул несуразное, гадкое, обидное для всех.

Но дан был приказ выступать, и в тот же день они приняли тяжелый кровавый бой, бились до исступления, и лейтенант погиб. Сам Ляпунов был ранен, оперирован в полевом госпитале и после операции эвакуирован в тыл. Кочевал по госпиталям, в конце концов получил инвалидность, и война для него закончилась. Осенью, к началу занятий в институте, он приехал в Архангельск, и жизнь вступила в размеренный студенческий ритм.

Однако история эта и его переживания легли неприятным осадком на душу и приходили на память в тоскливые минуты недовольства собой или в минуты душевной усталости, раздражения, внутреннего срыва…

Сначала он винил во всем лейтенанта, после гибели его — хозяйку хаты, а в госпиталях, наблюдая за жизнью и смертью, за скоротечными увлечениями и разочарованиями, он уже готов был винить себя, свою непомерно себялюбивую натуру, но что-то мешало ему окончательно одолеть неприязненное отношение к хозяйке и лейтенанту. Он иногда вспоминал теплые июньские ночи в орловском селе, чудные перепевы соловьев, счастливого избранника хозяйки, свое щемяще-неприятное одиночество, бой за селом и отталкивающе скривленный рот лейтенанта после смерти… И каждый раз чувствовал, что эта заноза-обида все еще болезненно сидит и с годами не проходит. Только после встречи с Антониной ушла болезненная острота, но чувство неприязни к себе, досады так и осталось…

Нога его немножко отошла, боль не была такой пронзительной, и он подумал, что надо ему поторопиться в Высокий заулок. Он оглядел Лышегорье, с удовольствием остановился взглядом на тихой глади реки, на заречных дальних синеющих лесах, на чернеющих крышах жизнестойких домов. Ему нравилось Лышегорье, он все больше проникался его жизнью. И душа его теплела при мысли, что когда-нибудь он обязательно будет своим для этих людей. Они нравились ему независимым характером, добрым нравом и своей неистощимой любовью к правде, ясности и естественности человеческих отношений. Видно, что-то самолюбиво-наносное в нем стало проходить, его ненасытные страсти оттеснялись мягкостью, нежностью и любовью Антонины. Он все больше чувствовал в себе пробуждение сил жизнестойких, человеколюбивых… Ему очень хотелось удержать возле себя Антонину. Ведь во всем, что с ним происходило в последние месяцы, было ее благотворное влияние. Он стал постепенно отходить от направленной жестокости Староповой. Ему хотелось устойчивого тепла, доброй взаимности, понимания. Он мечтал о том дне, когда люди имя его не будут соединять с именем Староповой…

Он почувствовал, как солнце прошло по его спине. «Ты погляди, еще греет, и до чего ласково, — удивился он. — Да ведь сегодня оно первую ночь стоит. Вот уж и равноденствие. Опять земля пришла к макушке, опять все радостью исполнено. Вот как устроено в природе, что и солнцу надо постоять, передохнуть, чтобы вновь двинуться в долгий путь. Блаженный день, а я вот напрочь забыл о нем. И прожил-то такой день не по-людски, сумбурно, тяжело, скандально, может, хоть вечер счастливой встречей скрасится…»

Вспоминать об Антонине ему было легко и приятно. Он поднялся и торопливо заковылял в гору, неловко прихрамывая на раненую ногу. «А если она ушла, не дождавшись?» Беспокойство подгоняло его, и он еще шире и круче зашагал в гору, уж не оглядываясь вниз, а мысли все вертелись вокруг солнца. Он хотел представить его в застывшем состоянии, отдыхающим. Но не смог и улыбнулся: «Видно, без фантазии я…» Передохнул он только когда совсем поднялся на угор, и опять не оглянулся в сторону села, а поспешил туда, к лешуковской пашне, к старой толстоствольной березе на маленькой уютной опушке.

4

Этим вечером Антонина зашла к нам домой. Мы долго сидели, пили чай. Она чем-то была опечалена, говорила тихо, без прежней веселости и озорства. И как-то странно все меня по голове гладила, к себе прижимала, все приласкать хотела, даже мама это заметила.

— Тоня, что ты тискаешь его как кутенка? — оговорила она.

— А я, Аннушка, день его не вижу и скучаю, будто вечность не видела.

Слова ее немало удивили меня, хотя после встречи с Евдокимихой в Высоком заулке она стала относиться ко мне еще мягче, еще приветливее. И при встрече всегда привлекала к себе, обнимала и непременно, как Селивёрст Павлович, целовала в макушку.

— Ты бы своих скорей заводила. Вот Ефим вернется, первым делом — ребеночка. С ребеночком-то и мужа легче ждать, разве нет? В детях жизнь наша бабья, Тоня. Трава траве на смену должна спешить, век-то у нас больно короткий.

— Легче-то, конечно, легче, но нет его, ребеночка-то, не завелся, — печально ответила Антонина. — Ну да вот, голубеюшко, — моя отрада. — Не выпуская из рук, она прижала меня и осыпала легкими, стремительными поцелуями. — Такого-то паренька, Аннушка, как твой, у меня никогда не будет.

— Не торопись судить раньше времени. Заведутся и у тебя, да еще какие славные ребята.

— Да вот что-то не заводятся, а, считай, больше двух лет вместе живем.

— Ну, вместе-то — без году неделя, он все в разъездах, потерпи, — по-женски наставительно говорила ей мама. — Вот Ефимушка через недельку вернется, и заживешь, девка, без тоски и без печали, в радости да удовольствии. — Лицо ее подобрело, глаза заблестели возбужденно. — И всем нам веселей с Ефимушкой-то будет — мужик в доме появится.

— Аннушка, у тебя все разговоры обязательно сводятся к Ефиму. Давай поговорим о ком-нибудь еще, о ком и Юрье будет интересно послушать.

— Это о ком же еще? — удивилась мама и настороженно посмотрела на нее.

— Ну, о Ноговицыне, например, директоре школы. Расскажи Юрье, как он его хвалил сегодня.

— Ему что, не о чем было больше с вами говорить? — рассердился я.

— Не дичись, глупыш. — Антонина привлекла меня к себе. — Он хорошо о тебе говорил. Хвалил. Матушка твоя аж вся раскраснелась от слов его. А что мужик он видный, да еще при всех орденах — глаз не оторвешь. — Она явно дурачилась.

— Пошла-пошла крутить. — Мама рассмеялась. — Я у него училась, когда он только начал работать в Лышегорье. А теперь сына моего хвалит, разве это не приятно?

— А что он, такой старый? Я больше тридцати никак бы не дала.

— Когда церковь-то разоряли, он у комсомольцев верховодил — уж ему тогда за двадцать, наверное, было…

— Значит, ему к сорока.

— А кто же церковь разорял? — спросил я.

— Тебе-то что за печаль, сынок?

— А Павел Гурьянович — учитель наш по литературе — говорил, что Егор Кузьмич и Селивёрст Павлович.

— И что же ты молчишь, ни слова не сказал об этом? — глянула недовольно мама.

— Я хотел у дедушки спросить.

— Мог бы и не ждать. Не обо всем знает только Селивёрст Павлович, кое-что и я знаю, — вдруг обиделась она. — А вот почему так говорит Павел Гурьянович — это уж совсем новость. Он же приезжий. Давно ли у нас живет? Года два, поди. А церковь разоряли — я еще в школу ходила, эдак, наверное, в году тридцать первом или втором, если не позже.

— А мне тогда и совсем года четыре было, — улыбнулась Антонина, — мне и помнить неоткуда.

— Но я-то хорошо помню, будто сегодня это было. Все помню. И случилось это вот так же летом, на пожни выезжали.

— А когда с Лениным прощались, ты была в церкви?

— Откуда мне, сынок, мала еще была, совсем мала… А рассказы людей помню. Тогда это часто вспоминали. Сколько пережили люди в тот вечер. Особенно, господи-беда, когда Селивёрст Павлович в полной тишине-то, такой чуткой да напряженной, что слышно, как гулко сердца стучат, вдруг, будто молнией по глазам хлестнуло, говорит: «Поклянемся, люди, Ленину!..» От неожиданности такой у всех аж дух перехватило… Было это, было… И вспоминали — рассказывали, как школу строили: эко лихо мужики топорами-то махали, легота да любование… Силы-то сколько, напору-то человеческого… А вот те мужики все на войне полегли. Бабы на День-то Армии не зря голосили — больное тронул Селивёрст Павлович, больное, неостывшее… Теперь им на смену вырастут ли такие…

— Вырастут, Аннушка, вырастут, вон наш Юрья, Петька Жданов, Ленька Елуков, вон сколько хороших ребят растет…

— Да ведь они — недокормыши, господи-беда, на гнилушках растут… Будет ли у них такая сила, да еще с духом крепким согласная.

— Зато вера та же, что у Селивёрста Павловича и Егора Кузьмича, крепкие будут орешки, их кулаком не расколешь, правда, Юрья?

— А кто это на нас с кулаком пойдет? — и улыбнулся ехидно. — Уж не Ляпунов ли с Евдокимихой?

— Ну, Юрья, ты и языкаст, тут же норовишь уколоть… Давай, Аннушка, а то Юрье не терпится…

— Чего это ему не терпится, — заворчала она сердито, — неужто опять нацелился куда-нибудь полететь, хватит, набегался.

— Мама, ты не шуми понапрасну, у меня и в мыслях не было уходить из дому. Ты, как Тимоха, у того, пока дождешься, когда он начнет о деле говорить, умереть и воскреснуть десять раз можно.

— Эко ловко — десять раз умереть и воскреснуть. — Она весело рассмеялась. — Ну, торопыга же ты, Юрий, как и отец твой, покойничек, все ему не в лад да не в склад, все поживей да посноровистей.

— Давай, Аннушка, и правда рассказывай, а то мне домой надо, засиделась, сомлела за чаями-то горячими, а послушать тебя хочется, интересно.

— Ладно-ладно. Не пойму только: чего это вдруг про церковь вспомнили, да еще в школе?

— Все к тому, Аннушка, идет, что еще вспомнят неоднажды. Ты лучше рассказывай.

— Колхоз уж был у нас тогда, дела-то хорошо складывались, село росло шумело. Народу со всех сторон.

— Какого это народу? — не понял я.

— Как какого. Школа тогда уж полная робяшей была, и учителей молодых из города понаехало, комсомолию в селе создали. Селивёрст Павлович на первом собрании речь перед ними произнес, как бы напутственную. Потом всякий народ летом-то появился с Волги, Украины, всякий люд, всякий… А вот однажды привезли молоденьких дворянок, будто взятых из монастырей московских, что ли, может, так сотню, а то и более, и в Лышегорье по домам расселили. А делать-то им что? Были среди них и хорошенькие из себя, а так, господские дети, к заботам людским особо не приспособленные. А есть-пить надо. И у нас две из них жили — Полюшка и Калерия, будто бы князя Юсупова внебрачные внучки. Егор-то Кузьмич, покойничек, человек был добрый, уж душу сирую, заблудшую никогда не оттолкнет. Полюшка-то, младшая, малость старше меня была, мы скоро и сдружились.

— Мама, а при чем тут эти две? — недоумевал я.

— Так вот к чему это я действительно? И забыла. А вот к чему. Полюшка-то, младшая, — богомольная такая — и говорит мне: «Церковь на днях разорять будут, сходила бы ты, Аннушка, да взяла для меня несколько образков, Евангелие да молитвенник. Из Москвы-то мы ничего не привезли. А тут пропадет. Сходи, Аннушка. Церковь у вас нарядная. Хоть память останется». — «А ты откуда про это знаешь?» — спрашиваю. «Калерия говорила, она от комсомольцев-учителей слышала…» Я и подумала, может, верно слышала, за Калерией ударял тогда Ноговицын. Молоденький был, вихрастый, чуб выше кепки, грудь петухом. А верховодить-то любил, все бы посередь хоровода и стоял. Такая уж у него натура честолюбивая.

— А что же это он, комсомольский секретарь, хороводил с монашкой, да еще и с княжной? — недоверчиво переспросил я.

— Пришлась она ему по душе или по вкусу, уж не скажу, но пришлась. Да ведь и хороша была Калерия-то, глаза оставишь. Стать опять же, манеры княжеские, белолица, взгляд медленный, томный, губы сочные, — словом, закружилась голова у Ноговицына.

— В нем бес-то и теперь сидит, — рассмеялась Антонина. — Вон комплиментов сколько сегодня наговорил.

— И как же вы на его отношения с монашкой посмотрели? — Этого я никак не мог понять.

— Так и посмотрели: что если им хорошо, то ведь делу не помеха. Ты, сынок, больно резок. Это теперь вроде бы все равны стали. Особо никто ничем не отличается, только если природа-матушка обособит-отметит умом светлым, или сердцем добрым, или красотой белой, а так… Одинаково думаем, одно в людях ценим, равно живем — кто ближе к бедности, устремления у тех примерно одинаковые. Жизнь так ныне все выровняла, да еще тут война, лиха хватили. Тем и живем, что крепко держимся друг за друга. А прежде люд был разный, каждый свою веру исповедовал, по-разному жили, разное имущество имели, а вот чувства иногда возникали одинаково близкие между разными-то людьми. Да и монашки были безобидные, кроткие обе, что Полюшка, что Калерия… Таких-то грех было не полюбить… И потом, они ведь мирские были, свободные, монашками только называли их.

Так вот Полюшка, скажем, сегодня утром меня попросила, а вечером Ноговицын собирает всех комсомольцев в школе… И говорит, мол, директива пришла — церковь переоборудовать под клуб, снять колокола, кресты, иконы… А клубом-то тем до сих пор пользуемся, теплый… Нового так и не построили… За директиву Ноговицын предложил проголосовать. Вышло единогласно. Тогда он поименно назвал парней, которым поручалось провести это дело. Но день снятия не назначили… С собрания они расходятся, а старухи уже на крыльце у церкви сидят: «Мы вас, антихристов, и близко не подпустим… Помрете, семя паршивое, а церквушку не тронете». И сухими кулаками в ихнюю сторону зло погрозили. Ребята-то смеются да подшучивают над ними. А старухи дежурство круглые сутки установили, зорко следят. Так несколько дней прошло. Тут уж и на пожни все поехали, у старух забот прибавилось, дежурство их ослабло… Полюшка опять мне и говорит: «Сходи, Аннушка, Калерия… — И заплакала вдруг: — Как же людям без бога? Как жить-то они будут?.. Поступки-то свои по кому примерят, на кого в трудной жизни обопрутся? Погибнут ведь в путах безнравственных…» А сама навзрыд плачет. Жалко мне ее стало, давай утешать — мол, не плачь, схожу сегодня же, принесу тебе, божья душа, все, что просишь… Вечером я что-то замешкалась и поздно собралась. А Полюшка уж торопит: «Боюсь, опоздаем еще…» — «А ты куда?» — спрашиваю у нее. «С тобой, говорит, пойду. Там где-нибудь недалече и подожду, одна-то я не усижу тут».

Вот мы и пошли с ней краем деревни. Спустились к Домашнему ручью, а как на горку-то от него поднялись, за полями-то, господи-беда, дом Тихона Бозуря, большущий, окон-то одних в два этажа не счесть, будто огнем раскаленным объят — вечернее багровое солнце во всех окнах стоит и языками пламени озорно играет. Мы так и обомлели. Вот уж мирская красота, матерь божья, ничего в ней не переиначишь. Постояли мы с Полюшкой, полюбовались, тихо поохали да и неторопливо пошли по меже к этому пожарищу. А дом-то тогда пустой еще стоял, Бозурей только раскулачили. Богато они жили, вкусно ели, да вот закатилось их счастье вековечное.

— Ты, мама, так говоришь, будто им сочувствуешь. Слышал бы тебя дедушка Егор.

— Он-то им не сочувствовал, это верно. Но все же и они — люди, как не посочувствуешь, сынок. Время было такое — колесом все шло… Одни страдания. Как тут людей не пожалеешь.

— Чего это ты такая жалостливая?

— Юрья, ты бы не отвлекал, — вмешалась Антонина.

Я глянул, на лице у нее легла тень тревоги, явной настороженности и озабоченности, хотя она и пыталась не показывать виду, и вроде бы внимательно слушала маму, но думала она о чем-то своем.

— Аннушка, ты уж расскажи все до конца, а то мне и уходить бы надо, а я вот все сижу, хотелось бы дослушать…

— Так Полюшка возле дома Бозуря осталась, а я пошла в церковь.

— А что она, открыта была?

— Служба-то, сынок, уж, наверное, тогда год как не велась. Церковь держали открытой, только ризницу Семен Никитич закрыл и опечатал — ценности там были большие… Подхожу я к церкви, и вот те диво: старух нету. И вдруг из-за угла навстречу мне выходят наши ребята-комсомольцы во главе с Ноговицыным, может, их было так человек десять… Братья Наум и Исай Пронины — оба на войне погибли, хорошие были ребята — несли мотки веревки, а братья Якушкины — Ванька и Федька — были с плотницкими топорами, старинными, такие у них широкие, плоские лезвия, вострющие… И шли-то они тихо, нешумно, вот мы, невзначай, и столкнулись, я даже опешила.

А Ноговицын, тот проворный, глаз у него быстрый, мне сразу же, ничего не спрашивая, задание дает. То ли он от Калерии слышал, уж не знаю, не спрашивала. «Аннушка, мы полезем на колокольню, а ты погляди в кладовых, не притаилась ли там какая-нибудь набожная сторожиха. Нам бы только колокола и кресты с луковиц срезать да сбросить, покуда богомолки прибегут…» — «Хорошо, говорю, гляну…»

А ночь стояла тихая, светлая, воздух так волнами и струился, самая летняя легота устанавливалась, когда живется и дышится легко, будто ты заново родился. Такой покой на душе бывает в это время. Вот как сегодня — гляньте, ну чего людям не жить! Вон как хорошо-то, и тогда так было…

Она помолчала, словно передохнуть хотела, душевно окрепнуть и, не задержавшись, продолжила:

— Ребята стали по лестнице винтовой вверх подниматься, а я — в боковушку-кладовую. Сторожихи там, конечно, никакой не нашла. А вот образа медные и на старых, черных досках рисованные и книги разные в кожаных переплетах на полках лежали. Я выбрала несколько медных маленьких образков с богоматерью, отделанных эмалью небесного, мягко-нежного цвета, таких нарядных да переливчатых. Молитвенник взяла и Евангелие. Небольшие книжечки. И захотелось мне почему-то еще и Библию взять. «Дай, думаю, Полюшке приятное сделаю». Ну и взяла, не прячась, под мышку. А Библия-то старинная, увесистая, и запомнила — с картинками она была и заглавные буквы рисованные, цветные… Я ведь раньше-то, девчонкой еще, читала Библию. С бабушкой Татьяной, бывало, сядем вечером, а она набожная была… «Читай, — говорит, — девушка, про жизнь божью и человеческую…» Я ей и читаю, а про себя думаю: «Ну вот, если слово «бог» отбросить, то все остальное, действительно, о самих людях написано, о жизни их, и все справедливо и поучительно. Был ли бог, был ли Христос — никому не известно, а вот что были люди, что они жили, мучились и мечтали — доподлинно известно. О том и мудрость нам свою высокую оставили…» И к книге этой, самой по себе, без всякой божьей религии, у меня с тех давних пор еще уважение было. Но после смерти бабушки Татьяны куда-то Библия исчезла, то ли она завещала кому, то ли взял кто-то, видя, что у нас она без надобности большой…

— Ну, мама, — покачал я головой от нетерпения, — уж и бабушку-то вспомнила и всякое такое, точно как Тимоха. Дела так и не дождемся.

Она осуждающе посмотрела на меня и говорит вдруг тихо:

— Вот и подошли к делу страшному, сынок.

— Почему страшному-то, Аннушка? — удивилась Антонина. — Эко лихо, срезать колокола, да их на Руси сколько раз снимали. Даже, я вот читала, при царе Алексее Михайловиче, когда Аввакум восстал, борьба церковная разгорелась, будто бы по селам и городам старообрядческие иконы Христа и Богоматери носили с выколотыми глазами. Людей ими устрашали. Как представлю себе: вот это страх божий. Вроде бы та же икона и тот же Христос, а оказывается, согласно слову высокому, не тот, порочный. Каково?! И глаза, оказывается, ему можно выколоть. И на поругание выставить. О, суд людской! Вся вера на слове, кто его говорит, тому и верь. А слова-то ведь из одной и той же книги…

— Ну да у каждого, Тоня, страхи свои. А как получилось-то? Вышла я из кладовой в коридорчик, и потянуло меня внутрь самой церкви зайти. Уж не знаю почему, но вот что-то потянуло. Дай, думаю, последний раз гляну на алтарь, пока иконы не убрали… Иконостас-то у нас был нарядный. Апостолы, Предтеча, Христос, Богоматерь, святые русские — в полный рост, величественные… Говорили, что расписывали его богомазы сольвычегодские, умельцы старинные. В Московском Кремле они церкви расписывали. Краски у них были праздничные, тона светлые, лики одухотворенные. Киновари они клали много, не жалели и растирали хорошо до белесых отблесков, так что икона-то пылала как жарки в июльский погожий день. Красота дивная — глаз не оторвешь. Такого иконостаса по всей Мезени, Пинеге и даже по Двине не было.

Зашла я внутрь-то, матерь божья, царица небесная, Федька Якушкин своим топором-лезвием полосует иконостас, будто косой вострой косит, и святые головы снимает. До того страшно… Я как сумасшедшая вдруг закричу «Господи-беда, остановись ты, лешак эдакий!» А в глазах у меня все поплыло, алтарь раздвинулся, упала я и сознание потеряла. Очнулась, гляжу, а Федька на крыльце церкви стоит: «Ты что, девка, орешь как недорезанная? Напугала меня. Пала и лежишь бесчувственна, не шевелишься. Дура, да и только…» Тут и Полюшка подбежала, в охапку меня, да прочь от церкви… Сколько лет прошло, а топор его до сих пор в глазах стоит.

Антонина боязливо прижалась ко мне, обхватила крепко горячими руками и будто вся замерла от только что пережитого волнения. Лишь легкая дрожь передалась мне, усиливая тревогу и напряжение внутри.

— Почему он решил порубить их?

— Никто, сынок, того сказать потом не мог. Ноговицын ему этого не наказывал. Сам он все сделал, по своей охоте Еще раньше Селивёрст Павлович в сельсовете предлагал, чтоб весь иконостас, как особо ценный, был снят и иконы эти в ризнице были закрыты. Но сразу этого не сделали Да ведь и у Якушкина-то потом никто не мог дознаться, чего это он в иконостас лбом уперся, какая сила его туда притянула…

— Так ты и образки не донесла?

— Донесла, сынок, донесла. Главное, и Библию-то не выпустила из рук. Как уж она у меня осталась, не помню Может, Федька, когда выносил меня из церкви, видел, что книга при мне была. А скорей всего, я при себе ее держала крепко. Все Полюшке отдала. Осенью они от нас уехали куда-то на Пинегу. Было от них, может, письма два, а потом и след затерялся. Куда они делись, не знаю и не ведаю. И все, божьи души, благодарили за Библию, а уж особо-то за образочки. Вот ведь как жизнь-то нас всех по-своему мает да гнет, сводит да разводит. Где они теперь, княжны, живы ли? Ласковые были девушки, обходительные.

Она замолчала, и в наступившей тишине слышно было, как где-то в поле надломленно-звонко заржала лошадь. Крик ее влетел в раскрытые окна и погас в комнате, не вызвав ни у кого даже любопытствующего взгляда, — все были под впечатлением от услышанного и пережитого.

— Аннушка, а ты Лиду, Селивёрстову жену, помнишь? — неожиданно спросила Антонина, может, подумав в этот момент о чем-то о своем, далеком от всего, о чем мы только что говорили. А возможно, наоборот, как раз самом близком… Тогда я мало что еще понимал в жизни взрослых, хотя и считал, где-то в глубине души — все мне известно, все происходит на моих глазах без какой-либо утайки.

— Откуда мне, я еще и на свет белый не родилась, — как-то отстраненно и вяло ответила мама. — Говорили-то о ней раньше много, особенно когда Селивёрст болеть стал. Вот старшая сестра моя, Ульяша, та помнит кое-что. Хотя тоже смутно.

— И что же она помнит? — настойчиво переспросила Антонина.

— Пожалуй, обличье-то Лиды она совсем не помнит. Хотя сказывала, что Лида любила нянчить ее. Придет, возле зыбки сядет, раскачивает и грустные, тихие песни поет, а то на руки возьмет и сказки рассказывает, будто взрослому ребенку. Но это вроде бы еще до приезда Дмитрия Ивановича было. Запомнила она, что веселая была Лида, лицо улыбчивое, ясное, а вот описать, как она выглядела, не могла, маленькая ведь она была, что-то четырех или пяти лет. Но помнит, как хоронили Лиду.

— Как хоронили? Она же сгорела в огне.

— Хоронили, сынок, хоронили.

— А где ее могила?

— И я ведь, Аннушка, тоже ее могилы не знаю. Никто из поташовских-то ее на кладбище и не поминал при мне.

— Так могилы теперь нет. А прежде была.

— Да как же, если была, то почему теперь нет? — удивился я.

— А дело-то вот как вышло. Когда Лида сгорела, отец-то ее, Илья Ануфриевич, тоже ведь покойничек уж, пошел на то место, где она в пламень вступила, и взял в коробку берестяную несколько горстей пепла. И с отпеванием, как мученицу и защитницу нашу, похоронили прах ее, коробочку закопали… Когда Селивёрст Павлович вернулся, поначалу ему даже и не сказали, что на кладбище есть могила Лидина.

— Почему не сказали?

— Откуда я знаю, сынок. Если вам так все это интересно, вы бы у тетушки Марии, маменьки твоей, Антонина, спросили. Сколько она месяцев возле больного Селивёрста провела, каких у них только разговоров промеж собой-то не было. Даром что невелика еще была тогда Мария. А востра умом-то. С тех пор они задушевные друзья.

— Ну а что же с могилой? — не терпелось мне узнать.

— А когда Селивёрст совсем выздоровел, ему и сказали, что прах-то Лиды похоронен был. И он на могилу стал ходить кажинный день, утром и вечером. Это обеспокоило всех. Отец-то наш уговаривать его стал, не шали, мол, Селивёрст, не мути людей, невесть что о тебе думают. И действительно, он перестал ходить на кладбище, но зато что ни день, то идет в Высокий заулок. А потом будто бы сам признался Илье Ануфриевичу, что коробок-то с прахом Лиды он выкопал и перехоронил его где-то в лесу в Высоком заулке. Илья Ануфриевич перечить ему не стал, крест убрал и землю заровнял. Вот и нет могилы…

— Куда перехоронил, никто не знает? — удивилась Антонина.

— Отец как-то говорил, что не раз видел Селивёрста за нашей дедовской пашней на маленькой полянке за ельником. Знаете это место? Опушечка такая крутолобая, и береза на ней многолистная, крепкая, немолодая уж…

Мы переглянулись с Антониной, но оба промолчали.

— Да наверняка знаете. Вот будто под этой березой он и похоронил ее. Туда и ходил вместо кладбища. Но это догадки лишь, а уж точно, где он закопал эту коробочку или прах ее рассеял, никто не знает. Рассказывают, что в молодости-то эта полянка и опушечка были любимым местом Селивёрста и Лиды. И когда Лида помешалась и ушла в лес, то первое время жила на этой полянке. Отец наш иначе как «роковая» полянка ее и не называл. Сколько страданий она приняла за все-то годы, сколько слов мучительных выслушала.

— Так ведь и ласковых тоже, — вдруг перебила Антонина.

— Но страдания, Тоня, дольше помнятся…

— А я и не знала, что у полянки этой судьба есть. — Тоня встала и собралась уходить, — и какая судьба, может, мы с ней не зря породнились.

— Как породнились? — недоуменно спросил я.

— Так ведь Лида мне свояченица будет по Ефиму…

— Тебе ли говорить о такой судьбе, — сердито поглядела на нее мама, — типун на язык, девка, ведь скажешь тоже.

— Ладно, Аннушка, не шуми, — с какой-то особой печалью в голосе ответила она. — Пойду я. Ты, голубеюшко, на холм сегодня не собираешься?

— Какой ему холм, скоро ночь на дворе. И так летает — никакого удержу.

— А ночи-то сегодня не будет. Первый день солнцестояния, хорошие люди загадывают на зарю утреннюю и ждут счастья.

— Откуда ты, Юрья, все знаешь? — улыбнулась Антонина. — Уж не звездочет ли ты у нас, уж не веришь ли ты еще в верхнюю звезду Ориона, как Селивёрст Павлович. Только Орион ваш не скоро еще появится, до августа далеко… А на солнцестояние, действительно, почему бы и не загадать, вдруг счастьем обернется. — Антонина наклонилась ко мне, обдав теплом и завораживающе устоявшимися запахами. — Пусть тебе снятся вещие сны, звездочет. — И звонко поцеловала в нос.

— Вот Селивёрст Павлович уж сегодня точно не спит, — сказал я, поднимаясь из-за стола, чтобы проводить до сеней Антонину.

— Откуда ты знаешь, сынок?

— Он эту ночь, как солнце зорюет, не ложится в постель. В прошлом году мы вместе зоревали…

— Тебе, я вижу, хочется поскорее на мельницу, — недовольно покачала головой мама.

— Конечно, вот как вернется Ефим Ильич, так и отвезет меня сразу же.

— Конечно, голубеюшко, он тебя отвезет, — и опять порывисто приникла ко мне, словно надолго прощалась, и пошла в сени. Следом за ней вышла и мама.

— Ты не тоскуй, — утешала она Антонину, провожая на крыльцо. — Приедет вот Ефим, и все образуется, и сплетни отлетят как шелуха семечек. Ты не печалься, не переживай, Ефим добрый, он все поймет.

Старопова совсем пришла в себя. Ей показались весьма подозрительными и торопливость, и столь упорная несговорчивость Ляпунова. Она сразу хотела свернуть на лесную дорогу к Высокому заулку, чтоб заехать на лешуковскую пашню со стороны Кукуя. Но раздумала, где-то в глубине души ей не хотелось верить, что и торопливость его, и смелость в разговоре, и такое несносное раздражение вызваны серьезными переменами в его душевных привязанностях. Ей хотелось верить только в одно, что он по-прежнему любит ее. Она пришпорила кобылу и галопом пронеслась по селу прямо к дому, где жила на постое семья Ляпунова. Подъехала к открытым окнам, позвала, кто есть дома.

Откликнулась Лариса Александровна, сказав, что Евгений Иванович с утра еще не появлялся. Старопова что-то неразборчиво и раздраженно буркнула в ответ и, круто повернув Пальму, опять погнала во весь упор, теперь к колхозной конюшне… Афанасий Степанович был на месте, но отвечал неохотно и скупо. Ничего, кроме того, что председательский Орлик в конюшне, она от него не добилась. И шагом поехала к правлению колхоза. «Авось сидит…» И все пыталась во всех подробностях припомнить, как складывался этот день. Воспоминания вновь подняли в ней бурю, вызвав болезненно нестерпимое желание объясниться с ним сегодня же. Но и в правлении его не оказалось — дверь была закрыта. Она объехала бывший дом Бозурей, где размещалось правление колхоза со всеми службами. Везде было пусто, словно вымерло все. «И ведь не поздно еще. Чего это они? Хотя, если хозяин гуляет, кому тут есть дело до колхоза…» Она, не задумываясь, подъехала к воротам, ведущим в поля. И рысью погнала Пальму в сторону Белой Едомы.

«А может, я сгоряча… — Долгая езда успокоила ее. — Этот наган, угрозы райцентром. Сорвалось же у меня с языка, как на грех. А если живет он со мной из страха? Неужели я не знала этого. Отказать мне он боится, страшно ему, последствия будут. А ведь баб-то в селе получше меня во сколько. Знала, что боится, но не хотела признаться себе. Надеялась, так будет всегда. А может, он характер хочет показать? Утвердить себя, быть независимым? Ведь стоящий мужик долго под пятой у бабы ходить не будет. А тут еще молодая девка подвернулась, любовь. Он и оперился, заершился, захорохорился перед ней. А о том не подумал, кто его поддерживать и защищать будет. Нет, не подумал. Молодые любят смелых и решительных. И он, как видно, замахнулся крепко…» Пронзительная боль в сердце вдруг качнула Старопову в седле.

«Но я же люблю его, как есть люблю. Умеет согреть в постели, умеет, бес, до самого нутра добраться да так кольнуть, что обо всем на свете забудешь, лишь рана эта ноющая еще больше горячит и тянет к нему. — Она и не заметила, как подъехала к Белой Едоме. — Зачем я тут?! А отсюда через угор и в Высокий заулок?! А может он еще вернется, не надо только на него нажимать. Не надо?! Пересиль себя, пересиль. Пусть попьет молока парного. Такие мужики, как Ляпунов — зайцы, они любят силу, власть над собой. Ласка девки ему быстро надоест, неумеха ведь она наверняка, да и Ефим вот-вот вернется. И Ляпунов снова мой, никуда не денется, придет. Пусть пошалит, вкусит медовых пряностей, молодую страсть и молодую кровь. Она не оставит Ефима, да и мы не позволим разрушать семью…» Но сколько она себя ни уговаривала, кобылу назад не повернула. И на душе у нее было тоскливо.

Она вдруг вспомнила свое короткое, как бабье лето, замужество. Дни, полные восторженного счастья. Нравился ей, этот молоденький секретарь райкома комсомола. Нравился безумно. Он был чист и нежен, как ребенок, наивен и простодушен, как весенняя утренняя земля, легко вздохнувшая после ночной дремоты. Она увлекла его, покорив больше своей женской, расчетливой опытностью, чем лаской. Родилась дочь. Он добровольцем ушел на фронт и погиб еще в сорок первом.

«А теперь уж внутри меня ничего от него не осталось… Да он мальчик был, а не мужчина… Что, кроме розового цвета, во снах моих тяжелых могло еще задержаться при такой-то жизни. Жадная я, хочу все не по своему плечу. Что во мне есть? Доброта? Откуда мне быть доброй — бог не дал. Нет, может, девочкой и была доброй. С мамой нельзя было быть другой. Но с тех пор как я узнала власть, многое во мне изменилось. Доброта возвышает душу, а не ум. Руководителю нужен ум, душа лишь для начинки, для утонченности отношений. Как же это все давно было, как давно я живу лишь начинкой, которая растлевает душу, превращает человека в спесивое животное. Чушь. Стоп. Далеко зашла…» Она оторопело дернула поводья, придержав Пальму, и огляделась. Тряхнула резко головой, словно хотела освободиться от дурного сна, и заплакала. Дала волю слезам, не щадя себя… Малость успокоившись, она вылезла из седла и походила вокруг Пальмы, разминая затекшие за день ноги.

«Ну, пожалуй, подурила, и хватит. Еду домой. — Но внутри ее все сопротивлялось. — Вот уж правда — натура-дура…» Она знала свой дикий, вспыльчивый нрав и всякий раз пыталась умерить его, но ничего у нее из этого не выходило. Вот и теперь она решила: «Пугну-ка я, авось и собираться им неповадно будет. А что? Пугну, да и только, — мысль эта неожиданно понравилась ей и вроде бы оправдала намерения. — Но как он мог сказать мне все эти поганые слова в дороге. — Злоба сразу же бешено колыхнулась у нее в груди. — Забудь, мало ли что мужик мог сказать под горячую руку. Забудь, иначе от беды не уберечься. Но все же мне надо с ним поосторожней, больно уж сердцем к нему прикипела, страстями живу, как девчонка восемнадцатилетняя. Ревную, оружием грожу, не дело. Так и доиграться можно. Поверну-ка я лучше, а вдруг не сдержусь. — Но какая-то таинственная сила толкала ее вперед, и разум был не властен что-либо внушить или как-то сдержать ее. — А если их все же там нет. Тогда и сердцу будет покойно». Она единым махом взлетела в седло и понеслась по тропинке к лешуковской пашне.

«Уж хлеба-то как поднялись, — мелькнуло мимо ее сознания. — С хлебом будем, и людям все полегче, глядишь, совсем после войны-то оправимся.. Эти два голодных года сколько отняли сил… Со всем селом перессорилась. Корки делить — всегда кто-нибудь голодный останется. Но тут и характер меня, пожалуй, подводил не раз. Не умею я ухватить, как Селивёрст, людскую чувствительную ноту, горячусь. А их вот, что Егора, что Селивёрста, будто учили где-то этому специально. Никогда не промахнутся, всегда за живое заденут. Вот и тогда, на День Армии, зря накинулась на баб, на Селивёрста. Прав он. Им ведь и правда выплакаться надо на миру — тут и слеза легче, не столь горька. Я же все боюсь, что такая непомерная чувствительность расслабляет нашу власть над людьми…»

Пальма неожиданно уперлась в лешуковскую пашню и дальше не пошла. Старопова быстрым взглядом окинула закраины поля, но ничего примечательного не углядела. Лишь белые полотнища на Татьянином кресте висели понуро, отяжелевшие от вечерней росы. «Сколько вот ни бьемся, ни разъясняем, а бабы все цепляют тряпки, все ждут возвращения погибших мужиков, все вымаливают у господа бога душу спасенную… — И взгляд ее задержался. Она пыталась по вышивке опознать, чье это может быть рукоделье. — Да, война-то опять страх в жонок вселила, снова к богу бросила, уж теперь вон и победили, а тропинка к кресту так и осталась торной. Э-э, как дух-то христианский еще крепок в людях…»

И вроде бы ей опять показалось, что она совсем успокоилась, переборола себя, и уж вознамерилась было повернуть обратно к селу, но какой-то глубокий толчок изнутри остановил ее. Она легко спрыгнула на землю. «Пальму оставлю тут, а сама пройдусь еще по той стороне поля…» В лесу было совсем сумеречно и тихо, солнце на закате сюда не проникало, лишь высоко над головой золотило шишаки дремучих елей. Вдруг впереди мелькнул легкий, прыгающий свет полянки. «Вот еще там гляну и поеду. Никуда он от меня не уйдет, завтра раненько подниму его и на пожни за Нобу. Уж там-то я свою охотку стешу», — и улыбнулась довольная, что до утра уж не так долго ждать. Она почти вступила на полянку и в тот же миг отпрянула как ужаленная.

Впереди, у старой толстостволой березы, сидели Ляпунов и Антонина, полуобнявшись. Его рука мягко и плавно, не чувствуя сопротивления, ласкала Антонину, как когда-то в долгих зимних поездках ласкала ее. Она пала на землю, от бешенства и яростной боли в груди скрючилась, свернулась колечком, как волчонок. Слабо заскулила и уж не в силах сдержаться крикнула во весь голос надрывно: «Помогите!»

Ляпунов первый пугливо вскочил, а когда крик повторился, по голосу сразу же узнал ее. И, будто нехотя, припадая на раненую ногу, побежал на крик к противоположному краю полянки. Антонина следом за ним. Ляпунов еще не добежал до Староповой, как она повернулась к нему лицом и неожиданно выставила наган, направляя его в Антонину. Он, не теряя времени, мгновенным рывком бросился к ней, желая выбить наган. Старопова, не целясь, выстрелила подряд несколько раз. И пришла в себя, когда оба — и Ляпунов, и Антонина — уже лежали на земле. Она, не глядя в сторону своих поверженных жертв, побежала из ельника…

Вернувшись в село, Старопова подъехала к дому участкового милиционера Николая Даниловича Матвеева, подняла его с постели среди ночи и выложила наган на стол.

— Арестуй меня, Коля, я жену Ефима Поташова застрелила…

— Как застрелила? — Он ничего не мог понять спросонья.

— Хотела только ее, а вышло, что еще и Евгения Ивановича, ну да суд разберется, что к чему. Ты давай поезжай в Высокий заулок, там в ельнике, на полянке, они лежат. Может, я их только ранила. — Говорила она ровно, будто о деле совсем обыденном, а Матвеев смотрел на нее с недоумением, пытаясь понять, где тут правда, а где…

— Ты шевелись, Коля, шевелись! — вдруг истерично закричала она. — Я сказала тебе, может, я их не застрелила, а только ранила. Но уж глядеть на них не могу. Буду дома, только позвоню в район, сама все доложу как есть и буду дома, — уже опять спокойно и деловито закончила она.

— Ты район-то не беспокой раньше времени. Экий пожар среди ночи раздула. Когда все прояснится, проинформируем, — глухо говорил Матвеев, неуклюже пытаясь всунуть длинные руки в рукава гимнастерки. — Только ты это, Анна, сдуру на себя руки не наложи. А то оставлю кого-нибудь при тебе, или у меня вон с Катенькой посиди.

Жена его, Екатерина Михайловна, стояла на пороге соседней комнаты и слышала их разговор, но не проронила ни слова, зная, что муж не любит, когда она, по-женски сочувствуя, начинает расспрашивать, мало заботясь о порядке судопроизводства, а все вроде бы по-свойски, по-деревенски, желая утешить и помочь. Но теперь, услышав его слова, тут же присоединилась.

— Оставайтесь, Евдокимовна, какой теперь район, посидите, авось и образуется, — тихо и быстро заговорила она, предлагая Староповой стул.

— Ты, Анна, все же не ходи. Побудь тут. Ведь если люди прослышат о беде такой, то они и среди ночи… — хмыкнул неразборчиво он, будто поперхнулся от догадки, неожиданно пришедшей ему в голову. И уже более решительно попросил: — Не дразни, посиди у меня, сейчас нужна крайняя осторожность.

— Какая осторожность? — будто ничего не поняв, переспросила Старопова. — О чем ты?

— Не хорохорься, — вдруг по-деревенски просто и сурово сказал он. — Они тебя по головке за это не погладят. Не дразни, не разгуливай по селу, — добавил он еще жестче и определеннее, видно, решил, что уходить ей из его дома никак нельзя.

— А что? Что они могут? — Лицо ее покрылось красными пятнами, губы перекосились нервно, ощеро. — В уме ли ты, Коля?!

— Ты же решилась вон на какое! — уже на пороге, открыв дверь и полуобернувшись, ответил Матвеев. — Да и люди лышегорские нравом крутые. Неужто ты не видишь? — Николай Данилович словно хотел пригрозить, чтобы Старопова не своевольничала и ждала его здесь.

Он вскочил в седло и погнал Пальму к дому Афанасия Степановича. Поднял его с постели и наказал запрячь пару лошадей в дроги, взять фельдшерицу, пару мужиков в помощь и ехать в Высокий заулок, к Татьяниному кресту.

— Я там вас ждать буду…

— А чай, случилось-то что, Данилыч? Спешка больно большая. Аль там человек умирает!

— Умирает, Афанасий, умирает, — шепотом ответил Матвеев. — А возможно, и умерла твоя падчерица. Стреляли в нее. Ты только не шуми в доме, спешно, без крику, и Кузьминичне — ни-ни. Кинется еще с воплем по всей деревне. Действуй молчком. — Хотя и пригрозил, но сочувственно, видно, понимал, что Афанасию Степановичу тяжело будет скрыть такую весть от жены. — Ну, так я тебя жду, поспешай.

— Куда это вы среди ночи собрались, Данилыч? — на пороге появилась Мария Кузьминична.

— Дело у нас, дело, — замешкался Матвеев, не готовый к тому, чтобы сказать правду о гибели ее дочери, но не готовый и солгать… Не дожидаясь, когда соберется Афанасий Степанович, он вышел на крыльцо и с места погнал Пальму галопом через все село под заливистый лай собак.

Афанасий Степанович, собираясь, никак не мог решиться, сказать Кузьминичне иль, может, хоть намекнуть краешком, чтоб готова была. Но про себя думал: «А если жива Антонина, чего зря ее в волнение вводить. А если не жива? Чай, позже узнает, теперь уж какая разница! А если ей сказать, то все село будет знать, прав Матвеев, и поди разбери, какая кутерьма начнется. Кто же стрелял в Антонину? Я и не спросил у Данилыча, тоже незадача, чай. Кому это потребовалось стрелять в нее. Нет, пожалуй, надо сказать Марии. Антонина ведь все же дочь ее… Получится, что я скрыл…» Но так он и не сказал, так и не решился…

А по дороге к конюшне постучал к Демьяну Саукову и попросил его вместе с сыном поскорее в дорогу собираться. Пока Сауковы собирались, он запряг две подводы и спешно подкатил к их дому. Сауковых отправил за фельдшерицей, наказав по пути в Высокий заулок заехать за ним к дому Егора Кузьмича, и сам торопливо погнал лошадь в конец деревни.

Спалось мне в ту ночь тревожно и беспокойно. Несколько раз я просыпался. И сны все шли такие страшные, те, что и в памяти-то никогда не остаются, лишь тяжесть гнетущая в голове раскачивается и ухает, как после угара.

Хотя обыкновенно белые ночи всегда бывают легкие и сновидения скорые, парящие, голубые, словно не спишь, а смотришь без устали в теплое, светлое небо и думаешь невесть что обо всем на свете. И за ночь-то весь свет земной пересмотришь и со всякими-то людьми из самых разных концов поговоришь, и будто столь ясно и охотно они с тобой изъясняются, словно все друзья твои близкие. Не сон, а одно удовольствие. А тут такая хмарь нашла, словно это декабрьская ночь, тягучая-претягучая, которую и проспать-то тяжело, бока отлежишь, такая она длиннющая…

Но всякий раз просыпаясь, я видел через открытое окно, что солнце по-прежнему сидит на подоконнике и совсем не палит лицо, а лишь нарядно-золотистыми красками рассвечивает стенку над моей кроватью. Я опять закрывал глаза, но сновидения легкие так и не прилетали, вновь надвигалась какая-то неуемная тягость, словно все в моем теле отяжелело и налилось свинцом. Спать совсем не хотелось. Я встал с постели и пошел посмотреть на часы. Оказалось, что и двенадцати еще не было. А кругом — мирской покой.

Я сел к открытому окну и стал смотреть на медноликое марево, на медленный перелив огненных цветов… Сколько же солнцу сидеть еще? Ночь только начинается. Ну, да ведь самая короткая ночь, так и сидеть ему недолго, часа три. Может, махнуть на холм? Должно быть, оттуда какая красота откроется. И вся река в красноватой позолоте, и дальние болота в матово-серебряной дымке, и везде покой, и никакого-то движения. Антонина, должно быть, на танцах, хотя звуков аккордеона совсем не слыхать. Покой, да и только. А вроде бы она и не собиралась на танцы. И опять же спросила про холм. Уж не ушла ли она на «роковую» полянку? Неужели?

Неприятно холодящая боль пронзила меня…

Я смотрел на солнце, подсевшее на верхушки прясел, и думал, как все нескладно. Ведь и ждать ей оставалось всего несколько дней. А нет, она опять пошла. Как же ее тянет к нему. Вот жизнь. А он уж и Евдокимихи не боится…

Только я подумал об этом, как впереди, между прясел, возле самого солнца, неожиданно мелькнула Евдокимиха. Не показалось ли мне? Нет, не показалось. Разогнав Пальму, она стремительно вылетела на дорогу, ведущую в село. Так она же из Высокого заулка едет? Конечно, оттуда! Уж не застала ли она их на сей раз? Что ей делать в Высоком заулке среди ночи? Наверняка следила…

Старопова скрылась за первыми домами, и я решил подождать Антонину. Возвращаться она будет здесь. И я увижу ее… Но прошло, может, минут десять — пятнадцать, как этой же дорогой, погоняя Пальму, галопом в гору поскакал в Высокий заулок Матвеев. Чего бы это вдруг?! Однако мысль скользнула мимо, не вызвав никаких догадок и предположений. Мало ли какие дела могут быть у милиции и в такой поздний час.

Возможно, я так бы и просидел до самого утра в ожидании Антонины, но к дому подъехал Афанасий Степанович и, увидев меня у окна, крикнул:

— Буди скорее мамку и собирайся в дорогу, беда, чай, стряслась, беда тяжелая, вдоль ее разэдакую, едёна нать.

— Какая беда?!

— Буди, буди, не мешкай, — нетерпеливо махнув рукой, попросил Афанасий Степанович.

А сам, привязав лошадь к изгороди, мелкими шажками, скорыми, почти вприскочку, направился в дом.

Я кинулся будить маму, а когда вернулся в большую комнату, Афанасий Степанович был уже тут.

— Поезжай, Юрья, за Селивёрстом Павловичем. — Он говорил быстро и возбужденно. — Не забоишься? Ночь все же. Но гони лошадь, не жалей, чай. Другого гонца искать некогда, и дело огласке пока не подлежит, наказал Матвеев. Вези Селивёрста скорее. Без него тут всякое может быть, едёна нать.

— А что случилось-то, Афанасий Степанович? — с порога, сонная, с тревогой спросила мама.

В голове моей кругом пошли догадки и предчувствия, но, желая что-нибудь узнать, я решил схитрить.

— А чего сказать ему?

— То и скажи… — Афанасий Степанович неожиданно запнулся, помолчал, будто раздумывал, говорить или не говорить, но, видно, что-то решив про себя, разом и выпалил: — Евдокимиха застрелила Антонину, едёна нать, вот так и скажи ему, чай, вдоль ее, эту дамочку. Доигралась, сука похотливая…

Меня будто всего огнем обдало, я пулей вылетел в открытое окно и стремглав бросился в Высокий заулок. Бежал со всех ног, словно ураган подхватил и понес меня на своих могучих крыльях. Я задыхался, падал, ударяясь о камни на межах, вскакивал и, не чувствуя ничего, кроме удушающе сверлящей боли в груди, рвался вперед и разом хотел вбежать в гору. Но почти у самого гребня упал и покатился вниз. И не успел опомниться, как оказался у нижней межи, сильно ударившись головой о затвердевшую землю. Я никак не мог перевести дыхание. Слезы катились ручьями, губы дрожали, в голове шумело, боль еще яростнее била в грудь, и казалось, жизнь моя тут и кончится, если я сию же секунду не схвачу хотя бы глоток воздуха.

Но все же отдышался, боль чуть пообмякла, и теперь уже на четвереньках, чтоб не сорваться, я вновь полез в гору… Мысли мои неотступно вертелись вокруг одного: жива ли Антонина. Неужели Евдокимиха убила ее? А ведь могла. Жалости в ней нет, и рука не дрогнет. Вот если б промахнулась! Догадки и предположения взлетали и гасли и вновь взлетали, как огненные искры из костра, больно обжигая душу. А если Антонины уж нет на белом свете? Как же жить-то тогда, что же будет со мной?! Нет-нет, только не это. Проклятая гора, конца ей не будет. Я поднял глаза вверх, гребень горы зеленел высоко над головой. Будь она неладная, никогда не думал, что такая крутая… Вот переведу дыхание — и уж тогда до самого гребня, без остановок. Скорей бы узнать все, а уж тогда будь что будет. Но гребень вдруг угрожающе стал вырастать над моей головой. Что же это такое?! Я крепче вцепился пальцами в мелколистную траву, пытаясь удержаться… И такая ненависть закипела во мне против Евдокимихи, что сама мысль убить ее стала вдруг простой и единственной. Если только нет Антонины в живых, непременно это сделаю. А может, Антонина все же жива?!

Гора вновь пошла на меня, и в страхе я припал к траве, чтобы только не видеть громадного надвигающегося гребня…

Боже, куда силы делись, ведь умру тут, заваленный горой. И снова попытался приподняться, но, обессиленный, упал, и зеленое расплывающееся поле перекатилось через меня, окутало. Тело мое онемело, не чувствуя никаких толчков и прикосновений. Дух покинул меня, и прямо в глаза с небесной высоты стремительно падал потемневший гребень горы.

Ну вот и не добежал, не поглядел на Антонину — пронеслось далеким, совсем слабым звуком в моем отлетающем сознании.

Возле больницы тем временем уж собралась добрая половина села. Некоторые, прослышав, что случилось это в Высоком заулке, поспешили туда. Многие же ждали, когда Матвеев привезет их — живых или мертвых, прохаживаясь возле больницы и тихо переговариваясь. А когда он подъехал и санитарка открыла на первом этаже прямо с улицы дверь покойницкой, все подвинулись поближе к больнице.

Матвеев еще там, в Высоком заулке, предложил фельдшерице занести обоих — и Антонину, и Ляпунова — в палаты, наверх, во второй этаж. Но та категорически стала возражать, и он был вынужден подчиниться. Но, увидев огромную толпу перед больницей, вновь попытался склонить фельдшерицу.

— Пусть народ разойдется, тогда и отнесем тело Ляпунова в покойницкую, — настаивал он.

Но фельдшерица была непреклонной, и он уступил ей неохотно, чувствуя, что делает, пожалуй, ошибку.

— Жонки, Евдокимиха дворы наши вдовьи обойдет и порешит за Ляпунова, погибнем под пулей, лекрень ее возьми, как Антонина…

Матвеев оглянулся, пытаясь по скрипуче-визгливому голосу определить, кто это так провокационно крикнул, но не узнал…

— Данилыч, сам покойничков в лесу подбираешь, — громко объявил неизвестно откуда вынырнувший Тимоха, — а курву-то у себя в доме прячешь от суда народного. Негоже, тришкин кафтан, негоже преступницу покрывать.

Люди одобрительно загудели, холодок пошел по спине Матвеева.

— Жонки, спать бы пошли… Ночь-то какая теплая да мягкая, как постель пуховая, — хотел отшутиться Матвеев, не желая особо обеспокоить их каким-нибудь нечаянно сорвавшимся словом.

— Когда вороны глаза клюют, спать-то больно, — явно подстрекательски опять крикнул Тимоха, обращаясь не к Матвееву, а к толпе, — и ночь теплая, и постель пуховая не в помощь, Евдокимихины гвозди впиваются в спину и спать не дают.

— Ну-ну, — сердито глянув на Тимоху, предостерегающе грозно засопел Матвеев. — Ты жми, да не пережимай…

— А что «ну-ну»? — комично передразнил его Тимоха. — Салазки гну и покойничков в гроб кладу… Вот те и «ну». Ты пока, Данилыч, с молодой-то женой постель мнешь, Евдокимиха из нагана в мужиков пуляет, последних, от войны оставшихся, изводит, тришкин ей кафтан.

— Данилыч, ты почему эту суку припрятал у себя?! — вдруг нарочито задиристо закричала Марфа Мардаровна, баба бойкая и скандальная. — Гляди, погорит твой казенный дом. Не увезешь ты ее от нас добром. Припряталась! И гонор-то куда делся, как мышь присмирела, сидит, а о том не думает, какого мужика пулей махнула… Детей сиротами оставила. Не будет ей добра сегодня, верно, жонки!

Но те молчали, не поддержав ее голосом, только все разом глазами угрожающе повели на Матвеева.

— Ты, Мардаровна, тоже скажешь, — миролюбиво, чтобы не обострять отношений, пробиваясь к ней через толпу, успокаивал Матвеев, — что же, у нас и законов нет, и суда справедливого?

— Знаем мы закон для Евдокимихи. Ревность ей припишете, посидит год-другой да и приедет. А нам-то она зачем? Мужика уж не вернешь. Одна им пользоваться хотела, жадная больно. Петуха красного пустим, — не унималась Мардаровна. Ее поддержал Тимоха.

— Убийцу — на улицу, дери ее горой, и суд весь! — взвизгнул он вызывающе громко и сипиляво.

Люди снова заволновались, загудели. Матвеев понимал, хотя лышегорцы его уважали и всегда он находил с ними язык, что сегодня поддержки, пожалуй, ему не будет. Он мог рассчитывать только на себя… Тем временем повозка, окруженная со всех сторон толпой, подъехала к крыльцу больницы. В тесных дрогах на траве лежали рядом Ляпунов и Антонина, оба накрытые одной простыней. Антонину мужики, придвинувшиеся к крыльцу, по просьбе Матвеева положили на носилки и понесли на второй этаж в свободную родильную палату, чтоб извлечь пулю из плеча и сделать перевязку. Она была без сознания.

А тело Ляпунова, еще не остывшее, внесли в покойницкую и положили на склизкие, талые льдины, завезенные ранней весной с реки… Густо прогретый первый день летнего солнцестояния стал последним днем жизни Евгения Ивановича. Кто-то из мужиков приладил половчее изголовье и осторожно накрыл его чуть-чуть побледневшее лицо, но по-прежнему красивое, будто живое.

— Куда же она ему угодила? — спросили мужики у Афанасия Степановича, зная, что он был при осмотре фельдшерицей тела Ляпунова.

— В сердце, чай, пуля-то сквозь прошла.

— Святое местечко выбрала, — тихо заговорили мужики. — Ишь похоть-то до чего бывает мстительной. Отгулял молодец, оттешился. Любил, покойничек, за юбку-то подержаться, в зимних постелях понежиться, любил. А вот головы-то не сносил, мало о ней заботился. О, Лышегорье ты наше, нету тебе покоя, — будто причитая, повторяли они, закрывая покойницкую на замок.

— Давайте, жонки, по домам, больным отдыхать надо, — спокойно, но настойчиво предложил Матвеев, — по домам, поутихните малость, остудите головы. Чего шуметь? Бойкого на постель мужика лишились? Переживете, может, нового пришлют, такого же ходока, — и грустно, с тихой печалью в глазах улыбался.

Теперь никто ему не возражал, будто все согласились с неминуемой судьбой Ляпунова, Евдокимихи и Антонины, повернулись и, неторопливо, негромко переговариваясь между собой, пошли в разные концы села. Но уж в постель никто не ложился, а многие не сводили глаз с дома Матвеева, поджидая, когда выйдет Евдокимиха. Люди считали, что вряд ли она усидит до утра…

Матвеев после больницы зашел в сельсовет и вызвал самолет с оперативной группой. По такому чрезвычайному случаю самолет направили из Архангельска. Он прилетел скоро и приземлился возле самого села на лугу. Окружив Старопову со всех сторон, милиционеры вывели ее из дома Матвеева.

— Данилыч, — тихо сказала она, прежде чем сесть в дроги, — последний раз тебя прошу, позволь проститься.

— Ты что? — оторопел Матвеев.

— Я же любила его, так любила, — и заревела в голос, — могу хоть мертвого обнять на прощание…

— Не шали, Старопова, хватит, налюбилась, — холодно и недовольно оборвал капитан, старший из прилетевших милиционеров, которому предстояло вести следствие по этому делу. Он, чуть подождав, нетерпеливо подтолкнул Старопову к дрогам.

— Тихо, тихо лапай-то. — Она резко повела плечом, как бы желая освободиться. — Данилыч, как скажешь, так и будет, — умоляюще глядя на него, вновь попросила Старопова. — Я могу и одна мигом — туда и обратно. Не беспокойся, я мигом…

— Я ж прав на то не имею, Евдокимовна, — виновато сказал Матвеев, — как товарищ капитан. Он теперь старший…

Но ей не нравился этот милицейский капитан, которого, видно, подняли среди ночи с постели и отправили сюда — с головой и в омут… Оттого он нервничал, сердился, неприязненно поглядывал на нее и выжидательно следил за Матвеевым, полагая, что в конце концов ответственность за преступницу до самолета несет участковый. Они лишь должны помогать. А когда он вернется вести следствие, тогда все будет виднее. Сейчас же ему поскорее хотелось улететь обратно в Архангельск. Он спиной чувствовал сгущающуюся опасность.

Матвеев же испытывал какую-то неодолимую раздвоенность. Он почему-то верил, что она любила Ляпунова, пусть своей, ей лишь понятной любовью, и по-мирски проститься ей с ним, конечно, надо бы. «Караул хороший… Пять минут… Но капитан-то больно ядовит. На все глаза таращит как на новые ворота. Для него преступник, независимо от положения и ситуации, вроде бы уже и не человек, ни страдать, ни чувствовать не способный. Он не поймет, осудит и в протоколе следствия укажет, чем еще больше осложнит. Мягковат я был. Пожалуй, Селивёрст Павлович правильно мне говорил о ней, многое я будто бы не замечал, прощал ей и Ляпунову. Вот блажь-то и взяла верх. А тут еще в покойницкую ее повезу прощаться… Поймут ли?..»

— Нет-нет, Евдокимовна, — произнес он решительно вслух. — Глянь кругом-то, все село не спит, нам бы поскорее высунуть тебя отсюда, подальше от большой беды. А у покойницкой они тебя и захлопают, да и распорядятся твоей жизнью. Тогда нам с капитаном головы не сносить…

— Матвеев, что ты ее как богомолку обхаживаешь. Преступница она! А ты чуть ли не извиняешься, — сердито сказал капитан, подавая знак милиционерам трогаться.

— Ну, везите. — По-мужски широко и твердо она шагнула к дрогам. — Видишь ли, осторожничаете, испугались чего-то. Вон где я их видела, — она нахально и несколько вольно задрала подол юбки. — А вы, да что говорить, трепуха какая-то.

— Тихо, тихо, не шуми, Евдокимовна, накличешь беду. Гляди, не егози больно-то, — забеспокоился Матвеев.

Милиционеры обступили дроги со всех сторон, пистолеты взяли на изготовку. Матвеев сел за извозчика, и спешным шагом двинулись за село к самолету.

Люди стояли возле домов на всем пути их следования по улице, но никто не приблизился к дрогам, никто не крикнул злого, хлесткого слова. Было тихо, как на похоронах. Старопова сжалась, сгорбилась, как старуха, напряженно склонив голову и сунув руки глубоко в подол юбки. Глаз не поднимала, чтоб никого и ничего не видеть, кроме ускользающей колеи разъезженной дороги.

А заминка случилась почти на выезде из села, где дорога круто спускалась вниз. Тут кобыла вдруг закособочилась, нервно заходила в упряжке. Матвеев не успел натянуть вожжи, чтоб сдержать ее, как она сорвалась и галопом поскакала с горы, забрасывая в стороны дроги. Матвеев сдержал ее лишь в конце угора, как раз возле дома Тимохи. Остановился и стал поджидать подотставшую охрану. В этот момент и грянул выстрел. Дробь пронзительно зашелестела у них над головой. Матвеев одним рывком уложил Старопову навзничь в дроги и погнал ошалело Пальму, чтоб уйти от второго выстрела, который не заставил себя ждать. Оглянувшись, он увидел в открытом окне Тимоху с ружьем и бегущих к его дому милиционеров… Матвеев гнал кобылу, пока не выехал из села. За Лышегорьем придержал Пальму и поехал шагом, опять поджидая охрану… Старопова села, как и прежде, свесив ноги, сгорбившись и уткнув глаза в землю.

Матвеев посмотрел на нее сочувственно: посерела она за эту ночь, цвет лица был землистый, неприятный, и без того острые скулы еще более выдвинулись, обозначив непомерную злобу, которую она по-прежнему, с еще большей силой, несла в душе своей.

— Видишь, Анна, что ты натворила? С пальбой провожают, как королеву англиканскую. — Матвеев тяжело улыбнулся. — Ведь мог угодить прямо в нас, этот сумасшедший.

— Плохо мы работали с тобой, Коля, плохо, — вдруг заярилась она. — Дух их своевольный так и не усмирили. Косятся на меня. А ведь я их жалела, еще как жалела. — Евдокимиха нервно хрустнула пальцами в запястьях. — Хотя, по правде, если бы ты не мешал, я бы навела тут порядок. — Она резко взметнула рукой и полоснула воздух ребром ладони…

— А если бы они так. Грех-то у тебя перед ними велик, — возразил ей Матвеев. — Одного Семена Елукова они не простят тебе до конца дней. Тут ты палку-то перегнула. А они ведь знают, чего ты от него хотела, того, что и от Ляпунова. Да и руководила в сельсовете ты самочинно. Людей не уважала.

— Все они ушкуйники и бузотеры. Мы могли бы построже их держать… А то чаще были врозь. Мягковат ты, Коля. Милиция — не твое дело. Надо осуществлять диктатуру, держать их вот где. — Она угрожающе сжала кулак и потрясла им в воздухе…

— Да не распаляй ты себя, Анна, не распаляй, гремишь, как дырявое ведро в ненастье, — отмахнув ее кулак, сказал Матвеев. — А вольный дух, что так не мил тебе, живет здесь испокон веку, и люди крепкие умом всегда тут были независимы. Их за это уважали и уважать будут. А ты хотела, чтоб все угодничали. Вот они в тебя и палят. Возмездие для них — дороже собственной жизни.

— Для чего же тогда, по-твоему, строгость, дисциплина?! — закричала гневно Старопова. — Я всегда тебе не доверяла до конца… И вижу, не ошиблась. Тебе ли, Коля, власть осуществлять…

— Нет, Анна, зло — это ты при власти, — мягко поправил ее Матвеев. — Власть, она ведь народу должна служить. Потому как сельсовет — вещь сама по себе народная. Ты же хотела, чтобы он служил только тебе. Вот и дошла, одернуть тебя здесь некому, Ляпунов — постель делил, я по характеру, как верно ты заметила, мягковат. Считал, что лучше людей от тебя защищать, а не с тобой связываться. Ошибся, с тебя надо было начинать!

— Я тебя предупреждаю, Коля, — уже спокойно сказала она, как бы желая этим подвести черту, — я все изложу там, как мне трудно было осуществлять правильную линию.

— Я не сомневался, что ты это сделаешь, потому и решил тебе сказать все напрямую. И еще, не советую сюда возвращаться. Мало ли, если за ревность, то дадут ведь пять-шесть лет. Но поищи что-нибудь подальше…

— Спасибо за совет, подумаю. Только рано списал, рано решил все дела, поработаем еще вместе.

— Ты на это не надейся. Мне людям в глаза смотреть. Ради них добьюсь, чтоб срок тебе дали. Пусть и с меня спросят, но тебе, уверяю, дадут сполна. Считаю, что в районе передоверили тебе как выдвиженке.

— Хорошо, что защитники у меня будут подостойнее тебя…

— Ну, постыдись, Анна, грозить-то, постыдись, бисова твоя душа.

Хотя она отругивалась и шумела, не соглашаясь, но что-то больно точило ее внутри, вина поднималась из самых глубин ее и постепенно, все настойчивее овладевала умом. Она больше не сказала ни слова до самого самолета. Матвеев иногда оглядывался, поджидая охрану, а Старопова все так же сосредоточенно смотрела в землю, уткнув сжатые кулаки в подол юбки…

Охранники пришли, когда Матвеев уже посадил Старопову в самолет. Они привели с собой взъерошенного Тимоху.

— Ты что дуришь? — сердито спросил его Матвеев. — Нашел тоже мне игрушку — из ружья палить.

— Неужели, думаю, едёна нать, Евдокимиху живой увезут? — весело отвечал ему Тимоха. — Помогу-ка я божьему суду свершиться, поставил мушкет на боевой взвод, авось не промахнусь! Да вот, видишь, Данилыч, подвел мушкет, а то бы не бывать ей в живых, дери ее горой, как есть не бывать, я ведь стрелять-то умею, — и улыбнулся живо, всем лицом, будто совершил что-то невероятное.

— Вот я тебя в Архангельск отправлю, в тюрьму, — дернув Тимоху за плечо для острастки, прикрикнул Матвеев, — там покажут, как стрелять из мушкетов.

— Отправь, Данилыч, отправь. Задвённая сторона наша, как есть задвённая. А я дальше Лышегорья ни шутя, ни всерьез не бывал. Глядишь, и свет увижу перед смертью. Там какой-никакой морской порт, суда заграничные, глядишь, и заплыву куда-нибудь в Лондон. Вот дива будет, на все Лышегорье. — Тимоха шаловливо балагурил, и Матвеев колебался, как ему поступить. — Одно только неудобство, Данилыч, с этой сукой в одном помещении придется лететь, — и ругнулся бранно и грязно, так что у милиционеров лица перекосились от его слов.

— Николай Данилович, так мы его погрузим, там разберемся, он ведь тоже нарушитель, — сказал капитан и уже подступил к Тимохе, чтоб подсадить его в самолет.

— Да ведь он душевнобольной уже много лет, какой с него спрос, — Матвеев, видно, принял решение оставить Тимоху в Лышегорье. — Доложите начальству, если востребуют, тогда и отправим. Да ведь и вы, наверное, вернетесь, особо не задерживаясь. Следствие не ждет, по-горячему следу и вести надо… Здесь его допросите, если потребуется. Он постоянно бывает не в себе. Болезнь у него падучая.

— А документы на этот счет есть?

— Есть, составлялись, — уклончиво ответил Матвеев.

— Ну, гляди, — неохотно согласился капитан, — гляди, но речи он говорит больно злые и ружьем не по назначению балуется. Мы так и доложим — арестовать его надо непременно.

— Это я-то не в себе? — вдруг взорвался Тимоха. — Ты что, Данилыч. Да я ее, тришкин кафтан, только в здравом уме и могу… Это… Ведь надо же так Советскую власть осквернить! — Тимоха кипел от негодования, притоптывая ногами, грозил и лютовал. — Я вот самому напишу, чтобы он строжайшим указом запретил допускать к власти баб… Что же люди-то подумают, как поглядят на эту сатану в юбке да на ее дружка-покойничка. Он ведь лишь то и имел, что в штанах носил. — Тимоха вдруг ехидно хихикнул. — Может, тронулся-то не я, а они того, — дурашливо повертел пальцем у виска. — Тут у нас даль, темень задвённая, вот они и решили.

— Ну, хватит выставляться, — не дав Тимохе выговориться, оборвал Матвеев, видно, опасаясь, как бы он еще чего-нибудь не ляпнул. — Садись в дроги, домой поедем, и моли бога, что промахнулся, а то бы и никакого письма не написал.

— А напишу, ты мне не грози, Данилыч, не грози, — не сдавался Тимоха. — Я ведь знаю, если не написать, вы Евдокимиху выгородите, все на ревность спишете. У-у-у, потаскуха шальная, — и погрозил в сторону самолета тощеньким кулачком.

— Может, мы его все-таки прихватим? — снова уже более настойчиво спросил капитан. — Больно речи у него ехидные, не похоже, что он дурачок? Арестовать его надо… По закону…

— Да дурачок, потому и говорит. — Матвеев толкнул Тимоху к дрогам. — Садись, пока не передумал.

— Ну, гляди-гляди, Николай Данилович, а то ведь еще один самолет за ним, дурачком, гнать придется, его же по тракту не повезешь, руки на себя наложит.

— Не придется. Он личность известная, — Матвеев добродушно махнул им. — Летите, ребята, не теряйте времени.

И, подхватив Тимоху, направился к дороге, где стояла в упряжке Пальма. Матвеев и Тимоха рядом выглядели до смешного нелепо. Николай Данилович рослый, крупный, шагал размеренно и грузно, так что тщедушный и всклокоченный Тимоха, повиснув у него на руке, почти не касаясь земли, еле успевал перебирать ногами. Но все же Тимоха что-то еще пытался говорить, объяснять, активно жестикулируя свободной рукой.

Капитан из окошечка самолета смотрел им вслед, так и не решив, правильно ли он сделал, оставив этого заносчивого мужичонку. «Может, все-таки надо было взять. Какие-то они тут странные, полусумасшедшие все…» Он сердито глянул на Старопову, сидевшую напротив него на приставной скамейке, и отметил, что держится она стойко, независимо. «Тоже, видно, та еще птица, ей, видишь ли, в покойницкую бы, она не может не простившись. Сначала застрелила, а потом — сантименты…»

Летчики запустили винты и стали выруливать на взлет. Тимоха, усевшись в дроги рядом с Матвеевым, приветственно размахивал руками и суетливо кивал своей жидкой бороденкой. Он был искренне рад, что Данилыч оставил его в Лышегорье. Теперь он уж сам, от первого лица, расскажет всем о своих выстрелах. «Жаль, промахнулся, тришкин кафтан, но все поймут, волновался, и опять же мушкет у меня старый, хоть и в два дула. А в таком волнении не грех и промазать… Да и важно было выстрелить… Честь лышегорскую соблюсти. А то как же?..» От мыслей этих на душе его стало ровнее, не столь муторно… «Хорошо, Антонина жива, а то у Селивёрста и Юрьи какие б были переживания…» — все больше успокаиваясь, думал он, весело поглядывая в спину неприступно молчавшего Николая Даниловича.

Все случившееся глубоко потрясло Селивёрста Павловича, переполнило его душу виной тяжелой, неотступной, неотвратимой. Мысли удушливо затемняли сознание, он чувствовал, что жизнь его в эти дни перешла рубеж, обозначивший во всей обнаженности не только его, как ему казалось, очерствевшую душу, но и всю пагубность, весь вред его долгого затворничества. «Ах, вина человеческая, кабы начать все сызнова…» Ему тяжело было согласиться, что недопонял он многое, недооценил, недодумал. «Как людям в глаза теперь глядеть?» — мучительно, с неутихающей печалью корил он себя и нигде и ни в чем не находил успокоения. Сначала он пытался отвлечься, думал об Антонине, вспоминая ее девочкой, барышней, и что-то щемяще близкое, дорогое возникало в его памяти. Он жалел ее всей душой, а иногда ему казалось, что он потерял ее навсегда, и стыдливо, пряча лицо, чтобы никто не заметил его смятения, смахивал слезы, невольно подступавшие комом к горлу.

Потом он был занят похоронами Ляпунова. И думал о нем, о его короткой, как зимний северный день, жизни на белом свете, и теперь уже жалел его всем сердцем, забыв напрочь о прежнем — о том, что нередко поругивал его за неумелость, за отсутствие хозяйской хватки, за уступчивость Староповой, — и даже склонен был считать, что, в общем-то, Евгений Иванович был неплохой, безобидный, безвредный человек, только слабоват характером против Евдокимихи. «Однако мужик все-таки набрался духу, — и вспоминал о нем уже не без уважения. — Не ухлопай она его, может, еще и прорезался бы, дал бы о себе знать всерьез… Как бы тогда у нас все повернулось?.. Может, к лучшему?.. Так-так…» Он, пожалуй, даже сочувствовал Ляпунову за его самовольство, и в памяти всплывало что-то неосязаемо приятное… Особо жаль ему было осиротевшую семью Ляпунова, добрую Ларису Александровну и дочек-сироток. Где-то в глубине души, несомненно, ему было жаль и Старопову. «Ведь не знала баба, что творила. Теперь сама небось места себе не находит, корит себя да мучает?.. А уж ничего не поправишь — так в жизни все устроено… Слетел курок ненароком, а беды наделал на всю лышегорскую историю…»

Но чем он больше размышлял о свалившихся на Лышегорье несчастьях, тем больше и глубже страдал, сгибаясь под непосильной ношей, словно сама земля-матушка всей тяжестью своей легла ему на грудь. Он мучил себя, ни о чем не жалея и не сочувствуя, бесстрашно заглядывал внутрь души своей, может, впервые не боясь признаться, что вина его перед людьми, перед родней, перед Юрьей и даже перед Ляпуновым и Староповой непростительно велика. Хотя и в прежние годы у него возникала мысль, что глуховат он к людской беде, не всегда скор на утешение, на помощь… Но ему казалось, что в главном он все-таки живет ради людей, а остальное — малое, возможно, и простительно. «Но вот оказалось непростительно. А ведь звонок-то был давно, — мучительно переживал он, — ой как давно! Еще Егорушка, какой человеколюб, ни о ком недоброго слова не проронил за всю-то жизнь, а заметил, что Старопова несет в себе что-то опасно-дерзкое для других. Заметил он это еще до войны… А я будто и не слышал слов его, забыл. И даже не вспомнил в тот непростительный момент, когда она тяжбу с Антониной затеяла и когда на мельницу ко мне приезжала. Видно, и сама сердцем-то чуяла приближение беды, с переездом меня торопила. А я опять оказался глухарем. Потом Марфа яснее ясного сказала: «Беда впереди…» Так-так, как ни раскидывай, ни оправдывайся, а кругом глухарь… Она ведь вон как лихо залетела тогда на мельницу, и гордыни ее непомерной как не бывало, молила да просила, а уж год с тех пор прошел. Мог бы я, мог бы поторопиться и беду людскую отвести… Мог бы?! А чтобы я, собственно, сделал, чтобы изменил в этом неумолимом ходе вещей?.. Но не слишком ли легкое оправдание ищу? Когда-то я мог кое-что изменить, хотя людей сочувствующих нашему делу было не так много, как теперь… Да мог, пожалуй, но не все, может, потому и отступил в свое время…»

И тягучая, испепеляющая печаль-вина ни на секунду не оставляла его, распирала изнутри, набухая и лишая обычной подвижности его ум и тело…

Лышегорцы про себя это сразу же отметили и старались не досаждать ему вопросами да разными догадками, хотя их, конечно, заботило и не давало покоя будущее, как дальше сложится их жизнь, и совсем не последнее дело, кого им предложат в руководители… Между собой, по домам, они вели разговоры, что пора бы Селивёрсту Павловичу вернуться в село и дела сельсоветские взять в крепкие руки, а на колхоз, хорошо бы, выдвинуть директора школы Ноговицына Александра Дмитриевича. «Хватит нам залетные посулы выслушивать, свои умники-головы есть», — думали да рядили промеж себя лышегорцы.

Но о думах их дальних и заботливых Селивёрст Павлович не знал не ведал, ему казалось, что вся жизнь его теперь была сосредоточена на сознании вины собственной…

Когда Ляпунова похоронили и поминки справили, возвращаясь домой, Селивёрст Павлович решил заглянуть в больницу к Антонине. Два дня он откладывал эту нелегкую для него встречу, но понимал, что откладывать больше некуда…

Его впустили к ней без долгих разговоров. Он нерешительно вошел в палату, огляделся. Антонина лежала возле окна, бледная, потерянная, она виновато улыбнулась ему и тихо сказала:

— Прости меня, Павлович, вишь, беду какую сотворила. А тебя как, свет мой ясный, два дня жду, измучилась… Юрья меня утешает: ты занят… Но ведь как бы ни был занят, что же, минутки для меня нет…

Голос ее сорвался, она заплакала, и вся насупленность, неприступность Селивёрста Павловича спала как цвет черемухи в теплый июльский ветродуй. Он склонился над ней и легонько провел пальцами по щекам, бережно утерев набежавшую слезу.

— Помолчим, Антонинушка, не тревожь себя думами, дум-то всех не передумаешь и не переговоришь… — Селивёрст Павлович присел возле ее кровати на стул и замолчал.

— Виновата я перед Ларисой Александровной… Кто ее горю поможет, кто детей вырастит?! Молодая ведь она еще, — тихо произнесла Антонина. — Ты бы помог, поддержал ее. Дни-то у нее какие — окаянные! Она замечательная, редкая… Почему, Павлович, таких-то и не любят?! Таких-то и мучают?

— Что теперь, девушка, об этом говорить, могла бы и раньше подумать и посочувствовать… — Селивёрст Павлович ответил вяло, как бы желая не продолжать разговора, не углубляться более… — Уедет она скоро в Мезень, оставит наше Лышегорье постылое…

— Оставит? Вона как! — Антонина вздрогнула тяжело, сочувственно. — А мне куда деться, куда уехать, где спрятаться от глаз людских, колючих?.. Будто я для всех преступница какая…

— А то нет? — сердито буркнул Селивёрст Павлович. — Оправданий все ищешь… А ты не ищи, нет их у тебя… Лекрень вас на свет явил, блудниц похотливых. — Он чувствовал, что в нем волной поднимается вся горечь, вся злость, накопившаяся за эти нелегкие дни. — Не по нашим законам жить захотела, девушка…

Антонина внимательно посмотрела в его помутневшие, отпугивающие холодностью глаза, сжалась от боли и сдержанно ответила:

— Ты бы оставил гнев-то, Павлович, чего душу мою мытарить, выворачивать, она и так покоя не знает. Все глаза проглядела на улицу, ночами гляжу, добро, светлые, гляжу да думаю, давно ли все были со мной как родные, а сегодня — не глядят на меня, не замечают, отворачиваются… Хоть кто-нибудь бы остановился у окна, приветил, заговорил… Чужая вдруг стала… Вот как! К кому пойдешь, кто тебя поймет-рассудит?

— Что же ты ждала — по головке тебя погладят? Ты охотку справила, а сироты всю жизнь страдать будут. О том ты подумала?! — Селивёрст Павлович сердился на себя, но сдержаться не мог. — Одна по глупости палит из пистолета, другая мужика чужого в лес тащит. Да что же это такое, лекрень вас взял! А беззаботны больно и жестоки. Какая же вам честь? Теперь ты до конца дней рядом с Евдокимихой и останешься в памяти людской…

— Это несправедливо, мы разные… — тихо возразила Антонина, — и вина у нас разная.

— Жестокие да беззаботные все на одно лицо, как ни красятся, ни румянятся. Глухи душой. Я от вас вот тоже недалеко ушел. Такой же глухарь, только что не стреляю, лекрень его возьми…

Внутри Селивёрста Павловича буря бушевала, он с трудом сдерживал себя, чтобы не наговорить Антонине резкостей, которых по молодости лет она вряд ли заслуживала. Он понимал это, но чувство собственной вины перед всеми, в том числе и перед Антониной, гложило его, искало выхода. Изматывающе тупая, непроходящая душевная боль обострила все чувства, он моментами был сам себе ненавистен, даже отвратителен. И поспешил уйти от Антонины, опасаясь, что разговор может принять совсем ненужный оборот. «Мне бы в себе до конца разобраться, в себе уравновесить силы, раздирающие душу…»

Он еще посидел минуту-другую в молчании и собрался уходить. Антонина, догадываясь о его состоянии, не удерживала. Только долго, с глубокой печалью и сочувствием, посмотрела на него, понимая, какие страдания выпали на его долю. Она предполагала, что он, конечно, не успокоится и будет терзать и винить себя, как это всегда с ним происходило, когда с кем-то в Лышегорье случалась беда, но все же, желая утешить его, ободрить, сказала:

— Тебя не переиначишь, но вину-то за нас на себя не бери. Возраст у тебя не тот — не сносишь… — и вдруг привлекла его голову к себе, поцеловала, но не так, как прежде это делала, кокетничая, по-девчоночьи шаловливо, а по-матерински, мягко, заботливо и удивительно трогательно. Селивёрст Павлович почувствовал это, отметив, какая глубокая перемена произошла в ней за два дня.

— Ты еще будешь думать, переживать, сердиться, такое не проходит сразу, но только не забывай меня, — сказала она твердо, с той ясностью в мыслях, которая всегда и прежде нравилась ему. — Заходи… Жизнь ведь не изменишь. Ты прав, что так резко судишь меня. Прав. Но все же заходи… Ты, да Юрья, да Аннушка — вот мое утешение и радость.

— Зайду-зайду, — откликнулся он торопливо, прикрывая плотно за собой дверь и все еще находясь под впечатлением этой неожиданной в ней перемены. И только тут ощутил чувствительный укол под лопаткой, встряхнул плечами, словно хотел освободиться от внезапно возникшего недомогания, постоял, пережидая боль, в легком оцепенении и вышел на крыльцо. Тяжело опустился на ступеньку Мысли его неслись роем, шальные, бесконечные. Острая боль под лопаткой не остановила их, не перекрыла своей особой тревогой, казалось бы, предупредительной и не далекой от смертельного страха. Но Селивёрст Павлович не почувствовал его. Он думал, что надо бы поговорить с Юрьей. «Вот кому, пожалуй, теперь солоно, сможет ли он все понять?.. Да и как ему объяснить, чтобы сердце его сочувствием жило, а не беспощадным ожесточением. Озлобиться — просто, вон меня самого постоянно срывает, посочувствовать — труднее, а вот понять заблудившегося человека, как Антонина или Ляпунов, почти невозможно, но необходимо… Ну, а я сам-то их понимаю? Как сам-то ценю? Что же будет с нами, если завтра каждый станет так жить? Все спишем на войну? Она — всему причина — и озлоблению, и падению нравов… Такое пережили!.. Нет-нет, далеко зайти может, жить так нельзя… Юрья так жить не будет… Но ведь и Антонина могла бы не жить так… И Ляпунов, и Евдокимиха? Вышло, что не могли… Вот чего я не понял, не могли жить по-иному. И я в том виноват, за Антонину решил, выдал ее замуж за Ефима… — Внутри его что-то сверлило неуемно, надсадно. Он перевел дыхание, но дум не прерывал: — Да, моей душе их брак люб, худо ли, добрые люди одной семьей зажили… Здоровое начало — в нем будущее наше. А оказалось, что здравый смысл — хорошо, а чувство — тайна, волшебство, нам неведомое… И все опрокинуть может… Где выход?! Кто его знает? Кто верно рассудит?.. Одно ясно: не торопи время, солнце всегда в свой назначенный час приходит…»

Он почувствовал, что боль слегка отпустила, улеглась, для надежности он двинул резко левой рукой, прострелов не было. «Видно, устал за эти дни… Надо идти домой, но с Юрьей сегодня говорить, пожалуй, не буду, тяжело. Не готов я к этому разговору… Подумать еще надо… Он ведь многое открыл для себя, ходит подавленный, от меня скрывается… О нем надо всерьез подумать, не сломался бы стебель…»

Селивёрст Павлович вышел на улицу и пошел куда ноги несут, лишь бы скрыться от тяжких дум. Но скоро отметил, что дорога его вполне определенная — он направлялся в Высокий заулок. «А может, уж не бередить душу?» — мелькнуло неустойчивое сомнение. Однако ноги несли вперед, и он не сопротивлялся, подчинившись столь неожиданно возникшему намерению… Возле Татьяниного креста он остановился, огляделся. Яровые на лешуковской пашне взошли дружно, радовали глаз густой, крепкой зеленью, отливающей на солнце. «Вот те и жизнь, — он почувствовал, как сердце его легонько качнулось, словно тронулось с места, — Ляпунов-то хлопотал, сеял, переживал, а теперь уж без него жизнь свой круг доведет. Так и во всем на этой земле — посеять, может, еще успеешь, а урожай без тебя соберут… Ах, жизнь — миг летучий! Что сделал, что успел? Свалит, не спросясь… Думал ли Ляпунов так рано уйти? Озоровал, подраспустился, — а тут уж и возмездие поджидало. Не чувствовал, должно быть… Как это все устроено у людей? Живем, грешим, не раскаиваясь, не тревожа душу мыслью острой, беспощадной… А внутри-то все копится, копится… Глядишь, и перебрал, покатился под гору твой последний час — не повернешь, не воротишь…»

Чувство еще бо́льшей, неостудной вины вдруг захлестнуло его: «Как же так, все понимал, а людям помочь не смог. Далек, не скор еще путь от мысли до дела, до действия. Вот мы и глухари…»

Сердце его тоскливо защемило, боль вновь зашлась под ложечкой, остро ткнув насквозь в грудь, ноги подломились, он привалился спиной к кресту и неуклюже съехал на землю. «Переволновался, должно быть, переболел сердцем, перемаялся, — назойливо кружилась ускользающая догадка. — Посижу, авось отхлынет…»

Он закрыл глаза и замер неподвижно в ожидании, когда боль опять уляжется, отпустит… Так просидел, борясь с болью, замерев, может, с полчаса-час. И вдруг в бледно-сером отсвете сомкнувшихся век он явственно увидел лицо сына — то, с фотографии — молодое, улыбающееся. Нет, даже не только лицо. Он шел к нему через поле неторопливым шагом, осторожно ступая в мягкую зелень. Был он невысокого роста, в военной форме, при погонах и портупее, при множестве боевых наград, высвеченных солнцем. «Хорош парень-то, и действительно есть сходство со мной, но от Наденьки в нем больше, — слабеющим сознанием успел оценить Селивёрст Павлович. — Однако откуда он? Не смерть ли это пожаловала в дорогом моему сердцу обличье?»

Сознание его совсем помутилось, он пытался осилить ноющую боль мыслью о будущих заботах, настойчивой думой согреть стынущее тело. А сын уже придвинулся совсем близко, даже шепот его он мог бы услышать, произнеси тот хоть слово.

«…Смерть… Вот уж совсем не ко времени, — простонал Селивёрст Павлович. — Не могу я, сынок, уйти с тобой. Не могу с тяжкой виной мир людской покинуть. Долго сиднем сидел, настал мой черед… Рано я списал себя, подожди, сынок, подожди… Не время мне путь к тебе держать, совсем не время… Юрья правду должен от меня узнать. Юрья, люди… Подожди, сынок, отступи…»

Он собрал последние силы, превозмог режущую боль в глазах и разнял грузные веки… Серая мгла растопилась… Черная тень медленно, как бы нехотя, отодвинулась от него, и тут же нерешительно приостановилась, словно раздумывая, уходить ли?.. Селивёрст Павлович осторожно привстал, упираясь спиной в ствол, сначала на колени, а потом, неожиданно для себя, рывком поднялся на ноги. Качнулся, но все же удержался, стойко выпрямился. Тень заскользила, удаляясь, по зеленой глади поля, оставляя его одного, и скоро растворилась в лучах солнца…

Октябрь 1974 — май 1977

Май — июнь 1985

Content

Лидина гарь

От автора

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4