Владислав Шпильман

Пианист. Необыкновенная история выживания в Варшаве в 1939–1945 годах

Wladyslaw Szpilman

The Pianist

Copyright © Wladyslaw Szpilman, 1998

Foreword: Copyright © Andreas Szpilman, 2017

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Предисловие

До самого последнего времени мой отец никогда не рассказывал о том, что пережил во время войны. И всё же эти воспоминания сопровождали меня с детства. Из этой книги, которую я тайком снял с дальней полки, когда мне было двенадцать лет, я узнал, почему у меня нет бабушки и дедушки по отцу и почему отец никогда не рассказывал о своей семье. Книга открыла мне часть меня самого. Как я знал, отцу было известно, что я прочел её, но мы никогда её не обсуждали. Возможно, именно поэтому мне никогда не приходило в голову, что эта книга может что-то значить и для других людей, – на это мне указал мой друг Вольф Бирман, когда я рассказал ему историю отца.

Я много лет прожил в Германии и по-прежнему осознаю болезненный разрыв между евреями с одной стороны и немцами и поляками с другой. Надеюсь, эта книга поможет затянуться до сих пор открытым ранам.

Мой отец Владислав Шпильман – не писатель. По профессии он, как говорят в Польше, «человек, в котором живёт музыка», – пианист и композитор, значимая и вдохновляющая фигура в польской культурной жизни.

Игре на фортепиано отец обучался в Берлинской академии искусств у Артура Шнабеля, там же он изучал композицию у Франца Шрекера. В 1933 году, когда к власти пришёл Гитлер, он вернулся в Варшаву и стал работать пианистом на Польском радио. К 1939 году он написал музыку для множества фильмов, а также много песен и романсов, которые были очень популярны в своё время. Перед самой войной он выступал с концертами вместе с всемирно известным скрипачом Брониславом Гимпелем, Генриком Шерингом и другими знаменитыми музыкантами.

После 1945 года он вернулся на Польское радио и продолжил выступать с концертами сольно и в камерных ансамблях. Он написал несколько симфонических произведений и около трёх сотен эстрадных песен, многие из которых стали хитами. Он сочинял музыку для детей, время от времени писал музыку к радиопостановкам и фильмам.

Отец возглавил музыкальный департамент на Польском радио, но в 1963 году ушёл с этого поста, чтобы посвящать больше времени концертам и «Варшавскому квинтету», который он основал вместе с Гимпелем. В 1986 году, после более чем двух тысяч концертов по всему миру, сольных и с ансамблем, отец оставил выступления и полностью посвятил себя композиции.

Мне жаль, что его сочинения всё ещё не слишком известны на Западе. Думаю, что одна из причин – как культурное, так и политическое разделение Европы пополам после Второй мировой войны. Во всём мире лёгкая, развлекательная музыка нравится гораздо более широкой аудитории, чем «серьёзная» классика, и Польша здесь не исключение. Её жители выросли на песнях моего отца, ведь он задавал тон польской эстрадной музыке на протяжении нескольких десятилетий – но западная граница Польши стала непреодолимой преградой для такой музыки.

Первую версию этой книги отец написал в 1945 году – думаю, больше для себя, чем для остального человечества. Это позволило ему проанализировать свои потрясения времён войны и освободить разум и чувства, чтобы жить дальше.

Книга так и не была переиздана, хотя в 1960-х годах многие польские издательства пытались донести её до молодого поколения. Но все их усилия наталкивались на противостояние. Объяснений не последовало, но реальная причина была очевидна – у властей были свои соображения.

Спустя более полувека после первого издания книга напечатана снова – возможно, это полезный урок для многих хороших людей в Польше, который может убедить их переиздать её в родной стране.

Анджей Шпильман

1. Час детей и безумцев

Моя карьера пианиста в военные годы началась в кафе «Новочесна»[1] на улице Новолипки, в самом центре Варшавского гетто. К ноябрю 1940 года, когда двери гетто захлопнулись, моя семья давно продала всё, что могла, даже главную драгоценность – пианино. Жизнь, пусть и столь блеклая, заставила меня преодолеть апатию и поискать способ заработать на жизнь – и, слава Богу, я его нашёл. Работа оставляла мне мало времени на раздумья, и осознание, что вся семья зависит от моего заработка, со временем помогло мне выбраться из безнадёжности и отчаяния, в которых я пребывал ранее.

Мой рабочий день начинался под вечер. Чтобы попасть в кафе, мне приходилось пробираться через лабиринт узких улочек, уводящих далеко в глубину гетто, – а для разнообразия, если мне хотелось понаблюдать за увлекательной деятельностью контрабандистов, можно было пройти вдоль стены.

Вторая половина дня была лучшим временем для контрабанды. Полиция, устав за утро набивать собственные карманы, следила не так пристально, занятая подсчётом прибыли. Беспокойные силуэты возникали в окнах и дверных проёмах домов вдоль стены и вновь ныряли в укрытие, нетерпеливо ожидая грохота повозки или звона приближающегося трамвая. Время от времени шум по другую сторону стены нарастал, приближалась повозка, запряжённая лошадью, слышался условный свист и через стену летели мешки и пакеты. Тогда те, кто залёг в засаду, выбегали из дверей, поспешно хватали добычу и вновь отступали внутрь домов, и на несколько минут на улице вновь воцарялась обманчивая тишина, полная ожидания, волнения и тайных перешёптываний. В те дни, когда полиция более энергично выполняла свои ежедневные обязанности, можно было услышать эхо выстрелов, смешанное со стуком колёс, а через стену вместо мешков летели ручные гранаты, которые гулко взрывались, сбивая лепнину со зданий.

Стены гетто не по всей длине подходили вплотную к дороге. Через определённые промежутки попадались длинные щели на уровне земли – по ним сточные воды с арийской части дороги направлялись в канализацию под еврейскими мостовыми. Дети использовали эти щели для контрабанды. Маленькие чёрные фигурки спешили к ним отовсюду на тонких, как спички, ногах, а испуганные глаза незаметно поглядывали по сторонам. Затем маленькие чёрные лапки протаскивали груз через щели – зачастую он был больше самих контрабандистов.

Как только добыча оказывалась внутри, дети вскидывали её на плечи, горбясь и шатаясь под тяжестью груза. От усилия на висках у них вздувались голубые жилы, они судорожно хватали воздух раскрытым ртом, семеня прочь во все стороны, как напуганные крысята.

Их работа была такой же рискованной и несла такую же опасность для жизни и здоровья, как и у взрослых контрабандистов. Однажды я шёл вдоль стены и увидел процесс детской контрабанды, который как будто бы завершился успешно. Еврейскому мальчику с той стороны стены оставалось лишь пролезть обратно через щель вслед за своей добычей. Его тщедушная фигурка уже частично проникла внутрь, но внезапно он закричал, и в тот же миг я услышал хриплый рёв какого-то немца с другой стороны стены. Я бросился к мальчику, чтобы помочь ему поскорее пробраться внутрь, но вопреки нашим усилиям он застрял в стоке на уровне бёдер. Я тянул его ручонки изо всех сил, а его крики становились всё отчаяннее, и ещё я слышал сильные удары, которые наносил полицейский снаружи. Когда я наконец протащил мальчика внутрь, он уже не дышал. У него был раздроблен позвоночник.

На самом деле гетто не нуждалось в контрабанде для пропитания. Большинство мешков и пакетов, попадавших сюда через стену, содержало пожертвования поляков беднейшей части евреев. Реальной, налаженной контрабандой управляли такие магнаты, как Кон или Хеллер; она была куда более простой и вполне безопасной. Подкупленные полицейские просто закрывали глаза в условленное время, и тогда, под самым их носом и с их молчаливого согласия, в гетто въезжали целые обозы с продовольствием, дорогим алкоголем, роскошнейшими деликатесами, табаком прямо из Греции, французской галантереей и косметикой.

Я наблюдал контрабандные товары во всей красе каждый день в «Новочесной». Туда приходили богачи, увешанные золотыми украшениями и усыпанные бриллиантами. Под хлопанье пробок шампанского ярко накрашенные девицы предлагали свои услуги спекулянтам, рассевшимся за богато накрытыми столами. Там я утратил две иллюзии: веру в нашу общую солидарность и в музыкальность евреев.

К «Новочесной» не пускали попрошаек. Толстые портье прогоняли их дубинками. Рикши часто проделывали долгий путь, и расположившиеся там мужчины и женщины зимой были одеты в дорогое сукно, а летом – в роскошные соломенные шляпы и французские шелка. Прежде чем добраться до территории, защищаемой дубинками портье, они сами отбивались от толпы тростями, и их лица были искажены гневом. Милостыни они не давали – в их глазах благотворительность лишь развращала людей. По их мнению, если бы вы работали так же усердно, как они, вы бы и зарабатывали столько же – любой так может, а если вы не знаете, как устроиться в жизни, так это лишь ваша вина.

Когда они наконец рассаживались за маленькими столиками просторного кафе, куда заходили только по делам, они принимались жаловаться на тяжёлые времена и отсутствие солидарности со стороны американских евреев. Что они там думают? Здесь умирают люди, им нечего есть. Здесь происходят ужаснейшие вещи, а американская пресса молчит, и еврейские банкиры по ту сторону океана пальцем не шевельнут, чтобы заставить Америку объявить войну Германии, хотя легко могли бы дать такой совет, если бы захотели.

Никто в «Новочесной» не обращал внимания на мою музыку. Чем громче я играл, тем громче разговаривали ужинающие и выпивающие, и каждый день мы с аудиторией соревновались, кто кого потопит. Как-то раз один посетитель даже прислал официанта, чтобы попросить меня ненадолго прервать игру, – из-за музыки он не мог проверить золотые двадцатидолларовые монеты, которые только что купил у другого посетителя. Потом он принялся осторожно постукивать монетами по мраморной поверхности столика, брать их кончиками пальцев, подносить к уху и внимательно вслушиваться в их звон – единственная музыка, к которой он испытывал интерес. Я недолго играл там. К счастью, я получил новое место в совершенно иного рода кафе на улице Сенной, где собиралась еврейская интеллигенция, чтобы послушать мою игру. Именно там я приобрёл репутацию артиста и обзавёлся друзьями, с которыми мне предстояло разделить и приятные, и ужасные времена. Среди постоянных посетителей кафе был талантливый художник Роман Крамштык, друг Артура Рубинштейна и Кароля Шимановского. В то время он работал над великолепным циклом рисунков, изображавших жизнь за стенами гетто, не зная, что сам он будет убит, а большинство работ утрачено.

Ещё одним посетителем кафе на Сенной улице был один из прекраснейших людей, каких мне доводилось встречать, – Януш Корчак. Он был образованным писателем и знал почти всех ведущих артистов движения «Молодая Польша». Он рассказывал о них так, что невозможно было оторваться, его манера изложения была одновременно прямолинейной и захватывающей. Его не рассматривали как писателя первого разряда – вероятно, потому, что его литературные достижения носили очень специфический характер: это были истории для детей и о детях, которые отличались великолепным пониманием души ребенка. Их диктовали не творческие амбиции, а позывы сердца прирождённого активиста и педагога. Истинная заслуга Корчака была не в том, что именно он писал, а в том, что он жил точно так же, как писал. Много лет назад, на заре своей карьеры, он посвящал детям каждую минуту свободного времени и каждый лишний злотый, и он остался верен им до самой смерти. Он основывал сиротские приюты, организовывал всевозможные сборы для бедных детей и выступал на радио, чем заслужил себе огромную популярность (и не только среди детей) под именем «Старого доктора». Когда ворота гетто закрылись, он вошёл внутрь, хотя мог бы спасти свою жизнь, и продолжал выполнять в его стенах свой долг – долг приёмного отца для дюжины еврейских сирот, самых бедных и покинутых детей в мире. Беседуя с ним на Сенной улице, мы не знали, какой высокой и прекрасной жертвой завершится его жизнь.

Через четыре месяца я снова перебрался в другое кафе – «Штука» («Искусство») на улице Лешно. Это было крупнейшее кафе в гетто, стремившееся создать у себя творческую атмосферу. В его концертном зале проходили музыкальные вечера. Среди певцов была Мария Эйзенштадт, чей чудесный голос сейчас был бы известен миллионам, если бы впоследствии её не убили немцы. Сам я играл на фортепиано дуэтом с Анджеем Гольдфедером, и большим успехом пользовалось моё исполнение парафраза вальса из «Казановы» Людомира Ружицкого на слова Владислава Шленгеля. Этот самый поэт Шленгель появлялся в кафе ежедневно вместе с Леонидом Фокчанским, певцом Анджеем Властом, известным сатириком Вацусем-Искусствоведом и Полей Брауновной, – все они участвовали в шоу «Живая газета», остроумной хронике жизни в гетто, полной едких и рискованных намёков на немцев. Рядом с концертным залом был бар, где те, кто предпочитали еду и выпивку искусству, могли получить изысканные вина и отменно приготовленные котлеты де-воляй или бефстроганов. И концертный зал, и бар почти всегда были полны, так что в то время я неплохо зарабатывал и как раз мог обеспечить нашу семью из шести человек, хотя и не без труда.

В «Штуке» я завёл множество друзей, с которыми мог поговорить между выступлениями, и был бы по-настоящему счастлив, если бы не мысли о возвращении домой по вечерам. Они омрачали весь мой вечер.

Стояла зима 1941–42 года, очень суровая зима для гетто. Море нищеты плескалось вокруг маленьких островков относительного процветания еврейской интеллигенции и роскошной жизни спекулянтов. Бедняки уже были серьёзно ослаблены голодом и не могли защититься от мороза, так как не все были в состоянии приобрести топливо. А ещё их одолевали паразиты. Гетто кишело паразитами, с которыми ничего не могли поделать. Одежда прохожих, которых можно было встретить на улице, была полна вшей, как и салоны трамваев, и магазины. Вши ползали по мостовым, поднимались по лестницам и падали с потолков учреждений, которые приходилось посещать по множеству причин. Вши пробирались между страницами газеты, в мелочь в кошельке; вши ползали даже по корке свежекупленного рулета. И каждый из этих кровососов мог быть разносчиком тифа.

В гетто разразилась эпидемия. Ежемесячно смертность от тифа составляла пять тысяч человек. Тиф стал основной темой разговоров и у богатых, и у бедных, – бедняки лишь задавались вопросом, когда придёт их черед умирать, а богачи интересовались, как раздобыть вакцину доктора Вайгля и защитить себя. Доктор Вайгль, гениальный бактериолог, стал самой популярной фигурой после Гитлера: так сказать, добро бок о бок со злом. Говорили, что немцы арестовали его в Лемберге, но, слава Богу, не убили, а даже почти признали почётным гражданином Германии. Говорили, что они предложили ему отличную лабораторию и прекрасную виллу с не менее прекрасным автомобилем, – но предварительно его следовало поместить под надзор гестапо, чтобы он точно не сбежал вместо того чтобы изготовить как можно больше вакцины для завшивевшей немецкой армии на востоке. Разумеется, как гласили рассказы, от виллы и автомобиля доктор Вайгль отказался.

Не знаю, что из этих рассказов о нём – правда. Я знаю только, что он, слава Богу, выжил и что после того, как он рассказал немцам секрет своей вакцины и перестал быть для них полезен, его каким-то чудом не отправили в газовую камеру. Как бы то ни было, благодаря его изобретению и немецкому корыстолюбию многие варшавские евреи не умерли от тифа – хотя бы для того, чтобы впоследствии умереть как-то иначе.

Сам я не прививался. Я мог бы себе позволить только одну дозу сыворотки – для себя, но не для остальных родных, и такого я не хотел.

В гетто не было возможности хоронить умерших от тифа достаточно быстро, чтобы успевать за уровнем смертности. Однако трупы нельзя было и просто оставить в доме. В результате появилось временное решение: мёртвых раздевали – их одежда была слишком ценна для живых, чтобы оставить её на трупе, – и выкладывали на мостовой, завернув в бумагу. Зачастую они лежали там несколько дней, пока не приезжал транспорт Совета и не увозил их в братские могилы на кладбище. Из-за этих мёртвых тел, среди которых были умершие не только от тифа, но и от голода, мой вечерний путь из кафе домой и был так ужасен.

Я уходил одним из последних, вместе с управляющим кафе, когда выручка за день была подсчитана, а я получал своё жалование. Улицы были тёмными и почти безлюдными. Я зажигал фонарь и высматривал мертвецов, чтобы не споткнуться и не упасть на них. Ледяной январский ветер дул мне в лицо или гнал меня вперёд, шуршал бумагой, в которую были завёрнуты трупы, поднимал её, обнажая тощие голени, провалившиеся животы, лица с оскаленными зубами и глазами, глядящими в никуда.

Тогда я ещё не настолько привык к мертвецам, как впоследствии. Я спешил по улицам в страхе и омерзении, чтобы попасть домой как можно скорее. Мать ждала меня с миской спирта и пинцетом. Она, как могла, заботилась о здоровье семьи во время этой опасной эпидемии, так что впускала нас в квартиру дальше прихожей только обобрав вшей со всем старанием с наших шляп, пальто и костюмов с помощью пинцета и утопив их в спирте.

Весной, когда я теснее сдружился с Романом Крамштыком, я часто шёл из кафе не домой, а к нему, в квартиру на улице Электоральной, где мы сидели и болтали до поздней ночи. Крамштык был счастливчиком: он один занимал крошечную комнату со скошенным потолком на последнем этаже. Здесь он хранил все свои сокровища, не разграбленные немцами: широкий топчан, покрытый турецким ковром, два дорогих старинных стула, милый ренессансный комодик, персидский ковёр, небольшую коллекцию старинного оружия, немного картин и всевозможные мелочи, которые он собрал за многие годы в разных частях Европы, – каждая вещь была сама по себе маленьким шедевром и радовала глаз. Хорошо было сидеть в этой маленькой комнате при мягком жёлтом свете лампы, накрытой абажуром работы самого Романа, пить чёрный кофе и весело болтать. Пока не стемнело, мы выходили на балкон подышать воздухом – наверху он был чище, чем на пыльных, душных улицах. Приближался комендантский час. Люди уже разошлись по домам и заперли двери; весеннее солнце, клонясь к горизонту, отбрасывало розовый отсвет на цинковые крыши, стаи белых голубей летели в голубом небе, и аромат сирени доносился через стены из соседнего Саксонского сада, проникая даже сюда, в наш квартал проклятых.

Это был час детей и безумцев. Мы с Романом уже высматривали на Электоральной улице «даму с перьями», как мы звали нашу сумасшедшую. Выглядела она необычно. Её щёки были ярко нарумянены, а брови толщиной в сантиметр нарисованы карандашом от виска к виску. Она заворачивалась в старую потрёпанную зелёную занавеску поверх ветхого старого платья, а из её соломенной шляпы торчало вверх огромное лиловое страусиное перо, мягко покачиваясь в такт её быстрым нетвёрдым шагам. По пути она постоянно останавливала прохожих и с вежливой улыбкой спрашивала о своём муже, которого немцы убили у неё на глазах.

– Извините… вы случайно не видели Исаака Шермана? Такого высокого красивого мужчину с седой бородкой?

Она пристально вглядывалась в лицо прохожего, затем, получив отрицательный ответ, разочарованно вскрикивала: «Нет?». На мгновение её лицо искажалось гримасой боли, которую тут же сменяла любезная, хотя и натянутая улыбка.

– О, простите, простите меня! – говорила она и шла дальше, покачивая головой, – отчасти сожалея, что отняла чужое время, отчасти изумляясь, что кто-то не знал её мужа Исаака, такого красивого и приятного человека.

Примерно в то же время по Электоральной улице прогуливался и человек по прозванию Рубинштейн, оборванный и растрёпанный, в болтающейся одежде. Он размахивал тростью, подпрыгивал и приплясывал, что-то мычал и бормотал себе под нос. В гетто он был знаменитостью. Уже издалека было понятно, что он идёт, по вечному возгласу: «Давай, парень, не вешай нос!». Он задался целью поддерживать в людях бодрость духа, веселя их. Его шутки и смешные замечания слышались по всему гетто и несли с собой радость. Его коронным номером было подойти к немецким жандармам и начать скакать вокруг них, строить рожи, обзываться: «Ах вы негодяи, бандиты, шайка воров!» – и ещё более непристойными словами. Немцы находили это забавным и часто бросали Рубинштейну сигареты и мелочь за оскорбления – в конце концов, нельзя же принимать всерьёз этого сумасшедшего.

Я был в этом не так уверен, как немцы, и до сих пор не знаю, действительно ли Рубинштейн был одним из множества тех, кто утратил рассудок от перенесённых мучений, или просто разыгрывал из себя шута, чтобы спастись от смерти. Нельзя сказать, чтобы ему это удалось.

Сумасшедшие не обращали внимания на комендантский час – он ничего для них не значил, как и для детей. Эти маленькие призраки появлялись из подвалов, переулков и подворотен, где ночевали, подгоняемые надеждой, что в последний час дня им ещё удастся вызвать жалость в людских сердцах. Они стояли у фонарных столбов, у стен и на дороге, запрокинув головы, и монотонно скулили о том, что голодны. Самые музыкальные дети пели. Тонкими, слабыми голосочками они тянули балладу о молодом солдате, раненном в бою, – всеми покинутый, он умирает с криком «Мама!». Но его матери здесь нет, она далеко отсюда, она не знает, что её сын лежит при смерти, и лишь земля баюкает несчастного, навевая вечный сон шорохом листьев и трав: «Спи спокойно, сынок, спи спокойно, мой милый!». И упавший на грудь убитому цветок с дерева – его единственный почётный крест.

Другие дети пытались воззвать к совести людей, обращаясь к ним с мольбами: «Мы очень, очень проголодались. Мы так долго ничего не ели. Дайте нам корочку хлеба, а если у вас нет хлеба, так хоть картошку или луковицу, просто чтобы мы могли дожить до утра».

Но мало у кого была эта луковица, а у кого и была, тот не находил в себе милосердия, чтобы отдать её, ибо война обратила его сердце в камень.

2. Война

К 31 августа 1939 года в Варшаве уже никто не сомневался, что война с немцами неизбежна. Разве что неисправимые оптимисты ещё тешили себя иллюзией, что решимость Польши остановит Гитлера в последний момент. У других оптимизм проявлялся, отчасти неосознанно, в виде оппортунизма: внутреннего убеждения, вопреки всякой логике, что, хотя война начнётся неизбежно, – это давно решено – её реальное начало немного задержится и они смогут ещё немного пожить полной жизнью. В конце концов, жизнь – хорошая штука.

По ночам в городе тщательно «устраивали темноту». Люди плотно закрывали комнаты, которые планировали использовать как газовые убежища, и примеряли противогазы. Газа боялись больше всего на свете.

Тем временем за зашторенными окнами кафе и баров продолжали играть оркестры, а посетители пили, танцевали и распаляли в себе патриотизм, распевая воинственные песни. Необходимость затемнения, возможность прогуляться с висящим на плече противогазом, возвращение ночью на такси по внезапно изменившимся улицам, – всё это придавало жизни определённую остроту, тем более что реальной опасности еще не было.

Гетто ещё не было, я жил с родителями, сестрами и братом на улице Слиской и работал пианистом на Польском радио. В тот последний день августа я пришёл домой поздно и сразу лёг спать, так как очень устал. Наша квартира была на третьем этаже, и у такого расположения были свои преимущества: летними ночами пыль и уличная вонь оседали вниз, а в наши открытые окна вливался свежий воздух, принося влагу с Вислы.

Меня разбудил гул взрывов. Уже рассвело. Я посмотрел на часы: шесть утра. Взрывы были не особенно громкими и раздавались как будто где-то далеко – во всяком случае, за пределами города. Видимо, шли военные учения – мы привыкли к ним в последние дни. Через несколько минут взрывы прекратились. Я задумался, не поспать ли ещё, но уже было слишком светло и солнечно. Я решил почитать до завтрака.

Было, наверное, не меньше восьми, когда дверь в мою спальню открылась. За ней стояла мать, одетая так, как будто в любой момент была готова отправляться в город. Она была бледнее обычного и не могла скрыть некоторого неодобрения, видя, что я всё ещё в постели и читаю. Она открыла рот, но на первом же слове её голос прервался, и ей пришлось прочистить горло. Наконец она произнесла, нервно и торопливо: «Вставай! Война… началась война».

Я решил сразу же идти на радиостанцию – там я встречу друзей и узнаю последние новости. Я оделся, позавтракал и вышел из дома.

На стенах и рекламных тумбах уже виднелись большие белые плакаты с посланием президента к нации, где говорилось, что немцы напали на нас. Кое-где стояли небольшие группы людей, читавших плакаты, другие спешили кто куда по самым срочным делам. Хозяйка магазинчика рядом с нашим домом клеила на окна полоски белой бумаги в надежде, что это защитит их при будущей бомбёжке. Тем временем её дочь украшала флажками Польши и портретами высокопоставленных чиновников лотки с яичным салатом, ветчиной и кольцами колбасы. Мальчишки-газетчики, задыхаясь, неслись по улицам, разнося специальные выпуски.

Паники не было. Общее настроение колебалось от любопытства – что-то будет дальше? – до удивления: что, вот так вот оно и началось?

Какой-то седой, гладко выбритый господин неподвижно застыл перед одной из тумб с президентским посланием. Его смятение выдавали багровые пятна на лице и шее, шляпу он сдвинул на затылок, чего явно никогда бы не сделал в обычных обстоятельствах. Он изучал сообщение, недоверчиво качал головой и снова читал, ещё сильнее сдвинув пенсне на кончик носа. Несколько слов он в негодовании прочёл вслух: «Они напали на нас… без предупреждения!».

Он огляделся, чтобы посмотреть на реакцию соседей, поднял руку, поправил пенсне и заметил: «Определённо, так поступать нельзя!». И даже уходя, после того как еще раз прочёл всё послание, так и не в силах справиться с волнением, он покачивал головой и бормотал: «Нет, нет, так не пойдёт!».

Я жил неподалёку от студии радиовещания, но добраться туда оказалось нелегко – дорога заняла вдвое больше обычного времени. Я прошел около половины пути, когда из громкоговорителей на фонарях, в окнах и над дверями магазинов взвыли сирены. Затем послышался голос диктора: «Воздушная тревога в городе Варшава… Внимание! Приготовиться…». Диктор прочитал список цифр и букв алфавита – какой-то военный шифр, прозвучавший таинственной каббалистической угрозой для обычных ушей. Может быть, цифры означали число вылетевших самолетов? А буквенные коды – места, куда упадут бомбы? Может быть, то место, где мы стояли, – как раз одно из них?

Улица мгновенно обезлюдела. Женщины в страхе бросились в убежища. Мужчины спускаться не хотели; они так и стояли в дверях, бранили немцев, бахвалились своей храбростью и изливали гнев на правительство, сорвавшее мобилизацию, так что призваны были лишь немногие мужчины, годные к военной службе. Остальные обивали пороги военных структур, не в силах попасть в армию ни по любви, ни по расчёту.

На пустой, безжизненной улице слышались лишь перебранки дружинников с теми, кто упорно стремился выйти из подъездов по какому-нибудь делу и пытался продолжать путь, держась вдоль стен. Через мгновение послышались ещё взрывы, но тоже не слишком близко.

Я добрался до студии радиовещания как раз когда смолкла третья сирена. Всё равно там никто не успел бы добраться до убежища по её сигналу.

В сетке вещания царил хаос. Стоило нам кое-как склепать подобие временной программы передач, поступали важные сообщения – военные или дипломатические. Приходилось прерывать всё и срочно передавать эти новости с вкраплением военных маршей и патриотических гимнов.

Такой же разброд царил и в коридорах студии, но в то же время там преобладал дух воинственной самоуверенности. Один из ведущих, которого призвали на фронт, пришёл попрощаться с коллегами и похвастаться военной формой. Он, вероятно, ожидал, что все столпятся вокруг него, будут трогательно прощаться и говорить вдохновляющие слова, но его постигло разочарование: ни у кого не было времени уделять ему столько внимания. Так он и стоял, хватая за пуговицу всех пробегающих мимо коллег и пытаясь хоть частично вывести в эфир свою программу «Прощание с гражданской жизнью», чтобы было о чём однажды рассказать внукам. Он не мог знать, что две недели спустя у них точно так же не найдётся для него времени, – даже для того, чтобы почтить его память достойными похоронами.

За дверью студии меня поймал за рукав старый пианист, работавший на нашей радиостанции, милый старый профессор Урштейн. Другие измеряют свою жизнь в днях или часах, а он – в десятилетиях работы аккомпаниатором. Когда профессор пытался вспомнить какое-нибудь событие из прошлого, он говорил: «Так, посмотрим. Тогда я аккомпанировал такому-то…», – и, стоило ему установить день того или иного аккомпанемента, словно дорожный столб на обочине, как он давал своей памяти возможность выстраивать другие, однозначно более мелкие ассоциации. А теперь он стоял, оглушённый и растерянный, у дверей студии. Как воевать без фортепианного аккомпанемента? Как так может быть?

– Даже никто не скажет, работаю ли я сегодня, – в растерянности жаловался он.

Во второй половине дня работали мы оба, каждый за своим пианино. Музыкальные передачи всё ещё продолжались, пусть и не по расписанию.

В середине дня некоторые из нас проголодались и вышли из студии перекусить в ближайшем ресторане. Улицы выглядели почти обыкновенно, будучи забиты трамваями, автомобилями и пешеходами. Магазины работали, и перед ними даже не было очередей, поскольку мэр обратился к населению с просьбой не запасаться провизией, уверяя, что в этом нет необходимости. Уличные торговцы успешно продавали бумажную игрушку в виде свиньи, которая, если сложить бумагу и развернуть особым образом, превращалась в лицо Гитлера.

Мы нашли свободный столик в ресторане, хотя и не без труда, и оказалось, что сегодня некоторые блюда из обычного меню недоступны, а другие изрядно выросли в цене. Спекулянты не теряли времени даром.

Разговор за обедом вращался в основном вокруг будущего объявления войны со стороны Франции и Британии, которого ожидали в самое ближайшее время. Большинство из нас, не считая пары безнадёжных пессимистов, были убеждены, что теперь они вступят в войну с минуты на минуту, а многие также считали, что войну Германии объявят и США. Аргументы мы брали из опыта Первой мировой, и всем казалось, что единственная цель конфликта – показать нам, как надо было лучше вести её, и на этот раз сделать всё правильно.

То самое объявление войны со стороны Франции и Великобритании стало реальностью 3 сентября.

Было уже одиннадцать часов, но я ещё не выходил из дома. Мы не выключали радио весь день, чтобы не упустить ни слова из важнейших новостей. Сводки с фронтов поступали иные, чем мы ожидали. Наша кавалерия атаковала Восточную Пруссию, авиация бомбила военные объекты Германии – но в то же самое время превосходящие военные силы противника снова заставляли польскую армию откуда-то отступить. Как такое возможно, когда наша пропаганда утверждала, что немецкие самолёты и танки сделаны из картона и заправлены синтетическим горючим, которое не годится даже для зажигалок? Над Варшавой уже сбили несколько немецких самолётов, и очевидцы утверждали, что на трупах вражеских лётчиков видели бумажную одежду и обувь. Как могли столь скверно экипированные войска заставлять нас отступать? Чепуха какая-то.

Мать хлопотала в гостиной, отец упражнялся в игре на скрипке, а я сидел в кресле и читал. В этот момент какая-то несущественная программа прервалась, и голос диктора сказал, что сейчас будет сделано крайне важное объявление. Мы с отцом бросились к приёмнику, а мать пошла в соседнюю комнату звать моих двух сестёр и брата. Тем временем радио передавало военные марши. Диктор повторил своё сообщение, опять заиграли марши, за ними – снова объявление о будущей войне. Нервы у всех нас уже были напряжены до предела – и тут наконец раздались звуки национального гимна, а за ним последовал гимн Великобритании. Так мы узнали, что противостоим врагу уже не в одиночку, – у нас есть могущественный союзник, и война обязательно будет выиграна, хотя будут и взлёты, и падения, и сейчас наше положение, возможно, не из лучших.

Трудно описать, до какой степени мы были взволнованы, слушая это объявление. У матери в глазах стояли слёзы. Отец рыдал без всякого стеснения, а мой брат Генрик не упустил возможности ткнуть меня кулаком и довольно грубо заявить: «Вот тебе! Я же говорил!».

Регине не понравилось, что мы ссоримся в такой момент, и она вмешалась.

– Ну перестаньте же! – спокойно произнесла она. – Мы все знали, что не может быть иначе.

Она помолчала и добавила:

– Это логически следует из договоров.

Регина была юристом и прекрасно разбиралась в таких вопросах, так что спорить с ней не было смысла.

Тем временем Галина сидела у приёмника, пытаясь поймать Лондон, – ей хотелось подтверждения из первых рук.

Мои сёстры были самыми хладнокровными в нашей семье. В хладнокровии им, пожалуй, не уступала только мать, но и она выглядела неуравновешенной по сравнению с Региной и Галиной.

Через четыре часа войну Германии объявила Франция. Днём отец вознамерился присоединиться к демонстрации перед зданием британского посольства. Мать это не обрадовало, но он твёрдо решил идти. Вернулся он, пылая воодушевлением, весь растрёпанный от давки в толпе. Он увидел нашего министра иностранных дел, британского и французского послов, кричал и пел вместе со всеми, но внезапно собравшихся попросили немедленно разойтись, поскольку возможен был воздушный налёт. Толпа энергично повиновалась, и отца чуть не задавили. Но, как бы то ни было, он находился в наилучшем расположении духа.

К несчастью, наша радость продлилась недолго. Сводки с фронта становились всё тревожнее. Рано утром 7 сентября, перед самым рассветом, в дверь нашей квартиры громко постучали. На пороге стоял наш сосед напротив, доктор, в высоких армейских сапогах, охотничьей куртке и спортивной шапке, с рюкзаком за плечами. Он очень спешил, но счёл себя обязанным сообщить нам, что немцы наступают на Варшаву, правительство перенесено в Люблин, а всё трудоспособное население должно покинуть город и отправиться на дальний берег Вислы, где будет выстроена новая линия обороны.

Вначале мы не поверили. Я решил попытаться расспросить других соседей. Генрик включил радио, но оно молчало: вещание прекратилось.

Я не застал многих соседей. Их квартиры были заперты, в оставшихся женщины собирали вещи мужей или братьев, рыдая и готовясь к худшему. Теперь было ясно, что доктор говорил правду.

Я недолго размышлял и решил остаться. Нет смысла шататься за городом; если уж мне суждено умереть, дома я умру быстрее. И, в конце концов, думал я, кто-то же должен заботиться о матери и сёстрах, если отец с Генриком уйдут. Но когда мы обсудили этот вопрос, я обнаружил, что они тоже решили остаться.

Мать, движимая чувством долга, всё же попыталась уговорить нас покинуть город. Она поочерёдно оглядывала нас расширенными от страха глазами и выдвигала всё новые аргументы в пользу ухода из Варшавы. И все же, когда мы настояли на своём, в её выразительных глазах невольно мелькнуло облегчение: что бы ни случилось, лучше уж быть вместе.

Я подождал до восьми, вышел – и не узнал город. Как он мог полностью изменить свой облик всего за несколько часов?

Все магазины были закрыты. На улицах не было трамваев, лишь автомобили, набитые битком и быстро движущиеся в одном направлении – к мостам через Вислу. По Маршалковской улице шёл отряд солдат. Они держались вызывающе и пели песни, но было видно, что дисциплина непривычно ослабла: фуражки у всех были надеты по-разному, карабины они несли как попало и шли не в ногу. Что-то в их лицах говорило, что сражаться они идут по собственной инициативе, если можно так сказать, и уже давно перестали быть частью точного, безупречно отлаженного механизма армии.

Две молодые женщины бросали им с тротуара розовые астры, снова и снова истерически выкликая какие-то слова. Никто не обращал на них внимания. Люди спешили вперёд, и было очевидно, что все хотели лишь пересечь Вислу и заботились лишь о том, чтобы успеть завершить последние важные дела, прежде чем немцы пойдут в атаку.

Все эти люди тоже были не такими, как вчера. Варшава была таким изысканным городом! Что стало с дамами и господами, разодетыми так, словно они только что вышли из магазина мод? Сегодня спешащие во все стороны люди выглядели так, словно нарядились для маскарада в охотников или туристов. На них были сапоги, лыжные ботинки, лыжные штаны, рейтузы, платки на головах, они несли с собой котомки, рюкзаки и трости. Никто не заботился о том, чтобы придать себе цивилизованный вид, – одевались небрежно и явно второпях.

Улицы, ещё вчера такие чистые, были завалены мусором и покрыты грязью. В переулках, на тротуарах, на обочинах, на проезжей части сидели и лежали солдаты – они пришли прямо с фронта, и их лица, сутулые спины и все движения выдавали предельное изнеможение и растерянность. Они даже преувеличивали своё смятение, чтобы прохожие поняли: они здесь, а не на фронте, потому что на фронте делать уже нечего. Оно того не стоит. Небольшие группы людей пересказывали друг другу новости с фронта, подслушанные у солдат. Дела шли плохо.

Я инстинктивно огляделся в поисках громкоговорителей. Может быть, их убрали? Нет, они всё ещё были на месте, но умолкли.

Я поспешил на студию. Почему нет объявлений? Почему никто не пытается подбодрить население и остановить этот массовый исход? Но двери центра радиовещания были заперты. Руководство станции покинуло город, остались одни кассиры, вместо всех предупреждений спешно выплачивавшие сотрудникам и музыкантам жалование за три месяца.

Я поймал за руку одного из старших администраторов:

– И что нам теперь делать?

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, и на его лице появилась презрительная усмешка, сменившаяся гримасой злобы. Он вырвал свою руку из моей.

– Не всё ли равно? – выкрикнул он, безразлично пожал плечами и шагнул за порог, яростно хлопнув дверью.

Это было невыносимо.

Никто не мог отговорить всех этих людей бежать. Громкоговорители на фонарях смолкли, никто не убирал грязь с улиц. Грязь – а может быть, панику? Или стыд за бегство по этим улицам вместо сражения?

Город внезапно утратил достоинство и уже не мог восстановиться. Это и было поражение.

В крайнем унынии я вернулся домой.

На следующий вечер первый немецкий снаряд упал на дровяной склад напротив нашего дома. Окна магазинчика на углу, так заботливо заклеенные бумажными полосками, вылетели первыми.

3. Первые немцы

К счастью, за следующие несколько дней положение значительно улучшилось. Город был объявлен укреплённым объектом и получил коменданта, который призвал жителей оставаться на своих местах и быть готовыми защищать Варшаву. На другой стороне реки готовилась контратака польской армии, а мы должны были сдерживать основные силы врага в Варшаве, пока наши не подойдут на помощь. Ситуация вокруг Варшавы тоже улучшалась; немецкая артиллерия прекратила обстреливать город.

С другой стороны, вражеские воздушные налеты всё усиливались. Теперь сирены тревоги не звучали – слишком долго они вредили городу и его приготовлениям к обороне. Серебристые силуэты бомбардировщиков едва ли не каждый час возникали высоко над нами в невероятно синем осеннем небе, и мы видели облачка белого дыма от зенитных снарядов нашей артиллерии. Тогда надо было спешить в убежища. Теперь стало не до шуток: бомбили весь город. Полы и стены бомбоубежищ содрогались, и если бы бомба упала на здание, под которым прятались люди, это означало бы их верную смерть. Пуля в смертельной игре в русскую рулетку. По городу постоянно носились кареты скорой помощи, а когда их перестало хватать, к ним присоединились извозчики и даже обычные экипажи, развозившие убитых и раненых, которых доставали из-под развалин.

Боевой дух людей был высок, воодушевление росло день ото дня. Мы уже не полагались на везение и личную инициативу, как седьмого сентября. Теперь мы стали армией с командирами и вооружением; у нас была цель – самооборона, и успех или провал зависели только от нас. Нужно было лишь как следует поднапрячься.

Главнокомандующий призвал население рыть траншеи вокруг города, чтобы помешать продвижению немецких танков. Мы все вызвались добровольцами – по утрам дома оставалась только мать, чтобы присмотреть за квартирой и приготовить нам обед.

Мы копали вдоль холма где-то на окраине пригорода. Позади нас стоял привлекательный жилой квартал, состоящий из особняков, впереди зеленело множество деревьев муниципального парка. Работа была бы весьма приятной, если бы не нацеленные на нас бомбы. Они были не слишком точны и падали на некотором расстоянии, но тревожно было слышать их свист, роясь в траншее, и знать, что какая-то из них может ударить и в нас.

В первый день рядом со мной рыл землю старый еврей в кафтане и ермолке. Он копал с библейским рвением, набрасываясь на лопату, словно она была его заклятым врагом, с пеной у рта, с ручьями пота по бледному лицу, дрожа всем телом, напрягая мускулы. Он скрежетал зубами при работе, напоминая при этом чёрный вихрь, состоящий из кафтана и бороды. Этот упорный труд, далеко превосходящий его возможности, давал исчезающе малые результаты. Штык его лопаты едва входил в затвердевшую землю, и сухие жёлтые глыбы, которые ему удавалось поддеть, соскальзывали обратно, прежде чем бедняга нечеловеческим усилием мог бы перевернуть лопату и выбросить землю из траншеи. То и дело он откидывался на земляной откос в приступе кашля. Бледный как смерть, он потягивал мятный напиток, который приготовили для работников пожилые женщины, – они были слишком стары, чтобы копать, но хотели хоть чем-то быть полезны.

– Вы переутомляетесь, – сказал я ему в один из таких перерывов. – Вам лучше не копать, раз у вас не хватает сил.

Из жалости я попытался убедить его сдаться. Он явно был не годен к работе.

– Послушайте, – продолжал я, – в конце концов, никто от вас этого не требует.

Всё ещё тяжело дыша, он покосился на меня, затем возвёл глаза к небу, к безмятежной сапфировой синеве, где ещё парили облачка разрывов шрапнели, – и в его глазах отразился экстаз, словно он узрел в небесах Яхве во всем величии.

– У меня лавка! – прошептал он.

Он вздохнул ещё глубже и громко всхлипнул. С отчаянным выражением лица он вновь схватился за лопату, вне себя от перенапряжения.

Я перестал копать через два дня, так как услышал, что радиостанция возобновила вещание с новым директором, Эдмундом Рудницким, который ранее возглавлял музыкальный отдел. Он не бежал, как остальные, а собрал рассеявшихся коллег и открыл проект. Я пришёл к выводу, что там я буду полезнее, чем с лопатой в руках, и был прав: играл я много – и соло, и в качестве аккомпаниатора.

Тем временем условия в городе начали ухудшаться, словно бы в обратной пропорции к растущей отваге и решимости его жителей.

Немецкая артиллерия снова принялась обстреливать Варшаву – сначала пригороды, затем и центр. Всё больше зданий оставались без окон, на стенах зияли круглые дыры в местах попаданий, лепнина на углах была отбита. Ночью небо озарялось багровым отсветом пожаров, в воздухе пахло горелым. Запасы продовольствия таяли. Здесь героический мэр Стажинский оказался неправ: не стоило советовать людям не запасать провизию. Теперь город должен был кормить не только себя, но и солдат, оказавшихся здесь в западне, а также Познанскую армию с запада, пришедшую в Варшаву укреплять оборону.

В районе 20 сентября вся наша семья переехала с улицы Слиской в квартиру друзей, расположенную на первом этаже дома по улице Панской. Мы не любили бомбоубежища. Затхлым воздухом в подвале было почти невозможно дышать, а низкий потолок, казалось, в любой момент был готов обрушиться и похоронить всех под развалинами многоэтажного здания сверху. Но выживать в нашей квартире на третьем этаже было тяжело. Мы всё так же слышали свист снарядов за окнами, лишившимися всех стёкол, и один из этих снарядов легко мог залететь в наш дом. Мы решили, что на первом этаже будет лучше: снаряды будут попадать в верхние этажи и взрываться там, а нам не придётся спускаться в подвал. В квартире наших друзей уже обитало довольно много народа. Было тесно, и нам пришлось спать на полу.

Тем временем осада Варшавы, первая глава трагической истории города, подходила к концу.

Мне становилось всё труднее добираться на студию радиовещания. На улицах лежали трупы людей и лошадей, убитых шрапнелью, целые районы пылали, но теперь, когда артиллерия и бомбы повредили городской водопровод, потушить пожары было невозможно. Играть на студии тоже было опасно. Немецкая артиллерия обстреливала все важнейшие объекты города, и стоило ведущему начать объявлять программу, как немецкие батареи открывали огонь по студии.

В предпоследней стадии осады истерический страх саботажа среди населения достиг апогея. Любого могли обвинить в шпионаже и пристрелить, не дав времени объясниться.

На четвёртом этаже дома, куда мы переехали к друзьям, жила одна старая дева преклонных лет, учительница музыки. На её беду, она носила фамилию Хоффер и была отважна. Её отвагу можно было бы с равным успехом назвать нелепостью. Никакие налёты или обстрелы не могли заставить её спуститься в убежище вместо ежедневных двухчасовых упражнений на фортепиано перед обедом. На балконе она держала в клетке нескольких птиц и кормила их трижды в день с той же непоколебимой регулярностью.

Такой образ жизни был откровенно странен для осаждённой Варшавы. Горничным он казался крайне подозрительным. Они встретились в дворницкой для политической дискуссии и после долгих пересудов пришли к решительному заключению, что учительница со столь очевидно немецкой фамилией, конечно же, сама немка, а её игра на фортепиано – тайный код, которым она подавала сигналы пилотам Люфтваффе, куда сбрасывать бомбы. Не теряя времени, возбуждённые женщины вломились в квартиру эксцентричной старушки, связали её, уволокли вниз и заперли в одном из погребов вместе с птицами – свидетелями её саботажа. Сами того не желая, они спасли ей жизнь: через несколько часов снаряд ударил в её квартиру, не оставив камня на камне.

Последний раз я играл перед микрофоном 23 сентября. Сам не понимаю, как добрался в тот день до студии. Я бежал от подъезда к подъезду, прятался и снова выбегал на улицу, когда мне казалось, что поблизости больше не слышно пролетающих снарядов. У входа на студию радиовещания я встретил мэра Стажинского. Он был нечёсан и небрит, а его лицо выражало смертельную усталость. Он не спал уже несколько дней, будучи сердцем и душой обороны, подлинным героем города. Весь груз ответственности за судьбу Варшавы лёг на его плечи. Он был везде: проверял траншеи, руководил строительством баррикад, организацией госпиталей, справедливой раздачей скудной провизии, противовоздушной обороной, пожарной охраной, – и ещё как-то находил время ежедневно обращаться к населению с речью. Все с нетерпением ждали его выступлений, потому что находили в них повод для стойкости: нет причин терять мужество, раз мэр непоколебим. В любом случае, положение выглядело не самым плохим. Французы прорвали «Линию Зигфрида», британская авиация беспощадно бомбила Гамбург, а британская армия могла высадиться в Германии в любой момент. Так, во всяком случае, нам казалось.

В тот последний день на радио я играл концерт Шопена. Это был последний музыкальный прямой эфир из Варшавы. Всё время, пока я играл, неподалёку от студии радиовещания рвались снаряды, совсем рядом с нами горели дома. Я едва слышал собственное фортепиано сквозь грохот. После концерта мне пришлось ждать два часа, пока бомбёжка не утихла настолько, чтобы я мог добраться домой. Родители, брат и сёстры уже думали, что я, конечно, убит, и встретили меня словно воскресшего из мёртвых. Единственным человеком, кто полагал, что незачем тревожиться, была наша горничная. «В конце концов, все бумаги у него в кармане, – заметила она. – Если бы его убили, там бы разобрались, куда его везти».

В тот же день, в три часа пятнадцать минут пополудни, Варшавское радио прекратило вещание. В эфире передавали запись концерта Рахманинова для фортепиано до-минор, и в тот самый момент, когда вторая часть, прекрасная, умиротворяющая, подходила к концу, бомба попала в электростанцию. Громкоговорители по всему городу смолкли. К вечеру, несмотря на разгоревшийся с новой силой яростный обстрел, я попытался заняться сочинением концертино для фортепиано с оркестром. Я работал над ним весь сентябрь, хотя это становилось всё труднее.

Когда стемнело, я выглянул в окно. Улица в красных отсветах пожаров была пуста, слышались только отголоски взрывов. Слева горела Маршалковская улица, позади нас – Кролевская улица и площадь Гжибовского, впереди – Сенная улица. Над домами нависли тяжёлые клубы кроваво-красного дыма. Мостовые и тротуары были усеяны белыми немецкими листовками; их никто не подбирал – говорили, что они отравлены. Под фонарём на перекрёстке лежало два мёртвых тела – один убитый раскинул руки, другой свернулся клубком, словно спящий. Перед входом в наш дом лежал труп женщины, которой оторвало голову и руку. Рядом с ней валялось перевёрнутое ведро – она ходила за водой к колодцу. Её кровь текла по водостоку длинной тёмной струей и уходила в закрытый решёткой слив.

Повозка, запряжённая лошадью, не без труда продвигалась от Великой к Желязной улице. Трудно было понять, как она добралась сюда и почему лошадь и возница спокойны, словно бы вокруг них ничего не происходило. Повозка остановилась на углу Сосновой улицы, как будто возница задавался вопросом, свернуть туда или ехать прямо. После короткого раздумья он решил направиться прямо; он щёлкнул языком, и лошадь затрусила дальше. Примерно через десять шагов от угла раздался свистящий звук, затем рёв, и улица на мгновение озарилась белым светом, словно при съёмке со вспышкой. Я был ослеплён. Когда мои глаза снова привыкли к полумраку, повозки уже не было. У стен домов лежали обломки досок, остатки колёс и оглобель, клочки обивки и разорванные в клочья тела возницы и лошади. Если бы только он свернул на Сосновую…

Настали ужасные дни 25 и 26 сентября. Гул взрывов сливался с непрерывным грохотом пушек, в который вторгался вой пикирующих самолётов, – словно электродрель вонзалась в железный лист. Воздух был наполнен дымом и пылью от рушащихся кирпичных стен и лепнины. Она проникала везде, удушая людей, запершихся в погребах или квартирах, как можно дальше от улицы.

Не знаю, как я выжил в эти два дня. Осколок шрапнели убил человека, сидевшего рядом со мной в спальне друзей. Две ночи и день я провёл, стоя с ещё десятью людьми в крошечной ванной. Через несколько недель, когда мы задались вопросом, как это было возможно, и попытались снова втиснуться туда, оказалось, что там могло поместиться только восемь человек, – если только не в страхе за свою жизнь.

Варшава капитулировала в среду 27 сентября.

Лишь через два дня я рискнул выйти в город. Вернулся я в глубокой печали: города больше не существовало – по крайней мере, так я думал по неопытности.

Новый Свят стал узким проходом, вьющимся среди груд щебня. На каждом углу мне приходилось обходить баррикады из перевёрнутых вагонеток и вывернутых из мостовой булыжников. На улицах были сложены разлагающиеся тела. Изголодавшиеся за время осады люди набрасывались на трупы лошадей, лежавшие повсюду. Развалины многих зданий ещё дымились.

Я шел по Иерусалимским аллеям, когда со стороны Вислы послышался рокот приближающегося мотоцикла. На нём сидели двое солдат в незнакомой зелёной форме и стальных касках. У них были широкие бесстрастные лица и бледно-голубые глаза. Они остановились у тротуара и окликнули застывшего в оцепенении мальчишку. Он подошёл.

– Маршалштрассе! Маршалштрассе!

Они снова и снова повторяли это слово – немецкое название Маршалковской улицы. Мальчик так и стоял в замешательстве, раскрыв рот и не в состоянии издать ни звука.

Солдаты потеряли терпение. «Да чёрт с ним!» – крикнул водитель, злобно взмахнув рукой. Он прибавил газу, и мотоцикл с рёвом скрылся.

Это были первые немцы, которых я увидел.

Через несколько дней на стенах Варшавы появились двуязычные прокламации, выпущенные немецким комендантом. Они обещали населению условия для мирного труда и заботу немецкого государства. В них был особый раздел, посвящённый евреям: им гарантировались все права, неприкосновенность собственности, а ещё – что их жизни будут в полной безопасности.

4. Отец кланяется немцам

Мы вернулись на улицу Слискую. Наша квартира не пострадала, хотя мы думали, что это невозможно, – не хватало нескольких окон, но это и всё. Двери были заперты, и даже самые мелкие предметы в квартире остались на местах. Остальные дома в округе тоже уцелели или понесли лишь незначительные повреждения. В последующие дни, когда мы стали выходить на улицу и выяснять, что стало с нашими знакомыми, оказалось, что, какой бы тяжёлый урон ни был нанесён городу, в основном он всё ещё стоял. Ущерб был не так велик, как могло показаться вначале, когда приходилось пробираться среди дымящихся руин.

Это относилось и к людям. Сначала говорили о ста тысячах погибших – число, которое составляло почти десятую долю населения города и приводило всех в ужас. Впоследствии мы узнали, что погибло около двадцати тысяч человек.

Среди них были наши друзья, которых мы видели живыми всего несколько дней назад, – а теперь они лежали под развалинами или были разорваны на куски снарядами. Двое коллег моей сестры Регины погибли, когда рухнул дом на Кошиковой улице. Проходя мимо этого здания, приходилось зажимать нос платком: тошнотворный запах восьми гниющих тел сочился из подвальных окон, из всех углов и щелей, отравляя воздух. Снарядом убило одного из моих коллег на Мазовецкой улице. Только когда нашли его голову, стало понятно, что разметанные в клочья останки принадлежат человеку, когда-то бывшему талантливым скрипачом.

Новости были ужасны, но они не могли нарушить животного удовольствия от того, что мы сами всё ещё живы, что те, кто избежал смерти, теперь вне опасности, хотя подсознание подавляло такие мысли из чувства стыда. В этом новом мире, где всё, что было непреходяще ценным месяц назад, рухнуло, простейшие вещи, те самые, которые раньше с трудом замечали, приобрели огромную значимость: удобное прочное кресло, умиротворяющий вид печи, выложенной белым кафелем, на которой отдыхал взгляд, поскрипывание досок пола – уютная прелюдия к атмосфере мира и покоя в доме.

Отец был первым, кто снова взялся за музыку. Он спасался от реальности, часами играя на скрипке. Когда кто-то прерывал его дурными вестями, он слушал и хмурился с раздражённым видом, но вскоре его лицо вновь просветлялось и он вскидывал скрипку к плечу и говорил: «Ладно, неважно. Союзники точно будут здесь через месяц». Этот ответ сразу на все вопросы и проблемы того времени был для него способом закрыть за собой дверь и вернуться в иной, музыкальный мир, где он был счастливее.

К несчастью, первые новости, пришедшие от тех, кто приобрёл аккумуляторы и снова заставил свои приёмники работать, не подтвердили отцовский оптимизм. Ничего из того, что он слышал, не соответствовало истине: французы не собирались пробиваться через «Линию Зигфрида», британцы точно так же не собирались бомбить Гамбург, не говоря уже о высадке на побережье Германии. Тем временем в Варшаве начинались первые немецкие расовые облавы. Сначала они проходили неуклюже, словно немцы сами стыдились этого нового способа мучить людей и практики у них не было. Маленькие частные автомобили колесили по улицам и неожиданно подъезжали к тротуару, обнаружив еврея, – тогда двери открывались, из салона высовывалась рука и согнутым пальцем показывала: «Садись!». Те, кто возвращался после таких облав, описывали первые инстанции издевательств. Пока всё было не слишком плохо; физическое насилие ограничивалось пощёчинами, ударами, иногда пинками. Но все это было внове, и жертвы переживали это особенно остро, воспринимая пощёчину от немца как нечто унизительное. Они ещё не осознали, что такой удар несёт в себе не больше морального смысла, чем толчок или удар копытом от животного.

В первое время злость на правительство и военное командование – те и другие бежали, предоставив страну самой себе, – была в целом сильнее ненависти к немцам. Мы с горечью вспоминали слова фельдмаршала, который поклялся, что не отдаст врагу и пуговицы со своего мундира, – и не отдал, но только потому, что пуговицы остались на его мундире, в котором он бежал за границу. Не было недостатка в голосах, утверждавших, что мы ещё можем оказаться в выигрыше, поскольку немцы наведут некоторый порядок по сравнению с тем хаосом, которым была Польша.

Но теперь, когда немцы выиграли вооружённый конфликт против нас, они проигрывали в политической войне. Казнь первых ста невиновных граждан Варшавы в декабре 1939 года стала переломным моментом. В какие-то несколько часов между немцами и поляками выросла стена ненависти, и с тех пор ни одна из сторон не могла её преодолеть, хотя в последующие годы оккупации немцы и проявляли подобные намерения.

Были расклеены первые немецкие декреты, каравшие смертной казнью за неподчинение. Самые важные касались торговли хлебом: любой, кто будет пойман за покупкой или продажей хлеба по ценам выше довоенных, будет расстрелян. Этот запрет произвёл на нас гнетущее впечатление. Мы не ели хлеба много дней, питаясь вместо него картофелем и другими крахмалистыми блюдами. Но затем Генрик обнаружил, что хлеб ещё существует и продаётся и покупатель совсем не обязательно падает замертво на месте. Так мы начали снова покупать хлеб. Декрет так и не отменили, и поскольку все ежедневно ели и покупали хлеб на протяжении пяти лет оккупации, за одно это преступление в Генерал-губернаторстве, учреждённом на территории оккупированной Германией Польши, должны были вынести миллионы смертных приговоров. Всё же прошло много времени, прежде чем мы убедились, что немецкие декреты не имеют веса, а реальная опасность – та, что может обрушиться совершенно внезапно, из ничего, без правил и распоряжений, пусть даже фиктивных.

Вскоре были опубликованы декреты, касающиеся исключительно евреев. Еврейская семья могла хранить дома не более двух тысяч злотых. Прочие сбережения и ценные вещи надлежало сдать на хранение в банк на заблокированный счёт. В то же время еврейское недвижимое имущество следовало передать немцам. Естественно, вряд ли хоть кто-то был настолько наивен, чтобы по доброй воле отдать собственность врагу. Как и все остальные, мы решили спрятать все ценности, хотя они и состояли лишь из отцовских золотых часов на цепочке и пяти тысяч злотых.

Мы яростно спорили, как лучше всё это спрятать. Отец предложил несколько испытанных и проверенных методов с прошлой войны, например, просверлить дыру в ножке обеденного стола и спрятать всё ценное там.

– А если они заберут стол? – саркастически поинтересовался Генрик.

– Придурок, – раздражённо бросил отец. – С чего бы им понадобился стол? Тем более такой?

Он презрительно покосился на стол. Отполированная до блеска ореховая поверхность была вся в пятнах от разлитых жидкостей, в одном месте шпон немного отходил. Чтобы лишить этот предмет мебели последних следов ценности, отец подошёл к нему и поддел пальцем отошедший край шпона – тот отскочил, обнажив простое дерево.

– Что ты такое творишь? – упрекнула его мать.

Генрик предложил другой вариант. По его мнению, нам следовало прибегнуть к психологическому методу и оставить часы и деньги на виду. Немцы обыщут все укромные уголки и ни за что не заметят ценные вещи на столе.

Мы пришли к компромиссу: часы спрятали под буфет, цепочку – под грифовую накладку отцовской скрипки, а деньги затолкали в оконную раму.

Хотя все были встревожены суровостью немецких законов, люди не теряли мужества, утешаясь мыслью, что немцы могут в любой момент передать Варшаву Советской России и оккупированные только для виду территории будут в кратчайшие сроки возвращены Польше. В излучине Вислы всё ещё не была проведена граница, и люди приходили в город с обоих берегов реки, божась, что собственными глазами видели войска Красной армии в Яблонне или Гарволине. Но за ними сразу же приходили другие, и они говорили, что точно так же собственными глазами видели, как русские отступали из Вильны и Львова и оставляли эти города немцам. Трудно было решить, кому из свидетелей верить.

Многие евреи не стали ждать, пока русские войдут в город, а продали своё имущество в Варшаве и двинулись на восток, в том единственном направлении, куда они ещё могли уйти от немцев. Почти все мои коллеги-музыканты уехали и звали меня с собой. Но моя семья всё же решила остаться на месте.

Один из уехавших коллег вернулся через два дня, побитый и злой, без рюкзака и без денег. Он видел, как у границы пятерых евреев подвесили за руки к деревьям и избивали плетьми. И ещё он видел смерть доктора Хаскелевича, сказавшего немцам, что хочет пересечь Вислу. Под дулом пистолета они приказали ему зайти в реку, заставляя шагать всё дальше, пока он не потерял опору и не утонул. Мой коллега всего лишь остался без вещей и денег, был избит и отправлен назад. Но большинство евреев, хотя и подверглись грабежу и издевательствам, всё же добрались до России.

Конечно, нам было жаль беднягу, но в то же время мы ощущали некое торжество: лучше бы он послушался нашего совета и остался. Мы решили остаться из любви к Варшаве, хотя и не могли дать этому никакого логического объяснения.

Когда я говорю «мы решили», я имею в виду всех своих родных, кроме отца. Он не уехал из Варшавы скорее потому, что не хотел слишком удаляться от Сосновца, откуда он был родом. Он никогда не любил Варшаву, и чем хуже нам там приходилось, тем больше он тосковал по Сосновцу и идеализировал его. Сосновец был единственным местом, где хорошо живётся, где люди расположены к музыке и могут оценить хорошего скрипача. Более того, Сосновец был единственным местом, где можно найти стаканчик достойного пива, потому что в Варшаве можно купить лишь отвратительные, непригодные для питья помои. После ужина отец складывал руки на животе, откидывался на спинку стула, мечтательно прикрывал глаза и принимался изводить нас монотонным изложением своих видений того Сосновца, который существовал лишь в его любящем воображении.

В последние недели осени, меньше чем через два месяца после того, как немцы взяли Варшаву, город совершенно неожиданно вернулся к прежнему образу жизни. Такой переворот в материальных обстоятельствах, совершившийся настолько легко, стал ещё одним сюрпризом для нас в этой удивительнейшей из войн, где всё шло не так, как мы ожидали. Огромный город, столица страны с многомиллионным населением, был частично разрушен, целая армия гражданских служащих осталась без работы, а из Силезии, Познанской области и Померании продолжали поступать толпы беженцев. Но внезапно все эти люди – без крыши над головой, без работы, с самыми мрачными перспективами – осознали, что обходя немецкие декреты можно легко сделать большие деньги. Чем больше издавалось декретов, тем выше были шансы на заработок.

Две жизни шли бок о бок: официальная, имитационная жизнь по правилам, заставлявшим людей работать от рассвета до заката почти без еды, и вторая, неофициальная, полная сказочных возможностей извлечь прибыль, где процветала торговля долларами, бриллиантами, мукой, кожей или даже поддельными бумагами, – жизнь под постоянной угрозой смертной казни, зато весело проходящая в роскошных ресторанах, куда клиентов отвозили «рикши».

Конечно, не все могли позволить себе такую жизнь. Каждый день, возвращаясь вечером домой, я видел женщину, которая сидела в одной и той же нише в стене на Сенной улице, играла на гармонике-концертине и пела печальные русские песни. Она никогда не выходила просить милостыню до сумерек – вероятно, боялась, что её узнают. На ней был элегантный серый костюм, по всей видимости, последний, который у неё остался, и его вид говорил, что его хозяйка знавала лучшие времена. В сумерках её красивое лицо выглядело безжизненным, глаза смотрели в одну точку – куда-то высоко над головами прохожих. У неё был глубокий привлекательный голос, и она хорошо аккомпанировала себе на концертине. Вся её осанка, даже её манера прислоняться к стене говорили о том, что это дама из высшего общества, которую вынудила так жить лишь война. Но даже так она неплохо зарабатывала. В увешанном лентами тамбурине, который она, несомненно, полагала символом попрошайничества, всегда лежало множество монет. Тамбурин лежал у её ног, так что никто не усомнился бы, что она просит милостыню, и вместе с монетами там лежало несколько купюр в пятьдесят злотых.

Сам я никогда не выходил до наступления темноты, если только мог, но совершенно по другим причинам. Среди множества докучливых правил, предписанных евреям, было одно, пусть и неписаное, но требовавшее очень тщательного соблюдения: мужчины еврейского происхождения должны были кланяться каждому немецкому солдату. Это идиотское и унизительное требование доводило нас с Генриком до белого каления. Мы делали всё возможное, чтобы обойти его. Мы выбирали длинные обходные пути, только чтобы не встретить какого-нибудь немца, а если это было неизбежно, мы смотрели в сторону и делали вид, что не заметили его, хотя это могло кончиться для нас побоями.

Отец занял совсем иную позицию. Он выбирал для прогулок самые длинные улицы и кланялся немцам с неописуемым пародийным изяществом, радуясь, когда кто-нибудь из солдат, введённый в заблуждение его сияющим лицом, отвечал ему гражданским приветствием и улыбался, словно они были добрыми друзьями. Возвращаясь вечером домой, он не мог удержаться, чтобы невзначай не прокомментировать свой растущий круг знакомств: дескать, стоит ему только шагнуть за порог, его обступают десятками. Он просто не в силах устоять перед их дружелюбием, и у него даже затекает рука, так часто он снимает шляпу в знак любезности. На этих словах он лукаво улыбался и довольно потирал руки.

Но к коварству немцев не стоило относиться легкомысленно. Это была часть системы, призванной держать нас в постоянном тревожном страхе перед будущим. Каждые несколько дней выходили новые декреты. На первый взгляд они ничего не значили, но давали нам понять, что немцы про нас не забыли и забывать не собираются.

В то время евреям запретили передвигаться на поезде. Потом нам пришлось платить за трамвайный билет вчетверо больше, чем «арийцам». Поползли первые слухи о строительстве гетто. За пару дней они стали обыденными, посеяли в наших сердцах отчаяние и вновь смолкли.

5. Вы евреи?

В конце ноября, когда ясные дни необычно затянувшейся осени стали реже, а на город всё чаще проливались холодные дожди, мы с Генриком и отцом впервые встретились со «смертью на немецкий манер».

Как-то вечером мы втроём были в гостях у друга и болтали. Взглянув на часы, я с тревогой обнаружил, что до комендантского часа осталось всего ничего. Нужно было немедленно уходить, хотя добраться домой вовремя мы никак не успевали. Но опоздать на четверть часа было не таким уж большим преступлением, так что мы рассчитывали выкрутиться.

Мы схватили пальто, торопливо попрощались и ушли. Улицы были тёмными и почти полностью безлюдными. Дождь хлестал в лицо, порывы ветра раскачивали указатели, воздух был наполнен грохотом металла. Подняв воротники пальто, мы старались идти как можно быстрее и тише, держась ближе к стенам домов. Мы уже прошли до половины улицы Зельной, и всё вроде бы говорило о том, что мы благополучно доберёмся до места назначения, как вдруг из-за угла возник полицейский патруль. Отступить или спрятаться мы не успели. Мы так и стояли в ослепительном свете их фонарей, пытаясь придумать какое-нибудь оправдание, пока один из полицейских не шагнул прямо к нам, направив свет фонаря нам в лицо.

– Вы евреи? – вопрос был риторическим, так как ждать ответа он не стал. – Ну что ж, тогда…

В констатации нашей расовой принадлежности звучало торжество. Это было удовольствие от удачно сыгранной партии. Прежде, чем мы это осознали, нас схватили и повернули лицом к стене дома, а полицейские отступили на проезжую часть и принялись снимать с предохранителей свои карабины. Так вот как нам предстоит умереть. Всё случится в ближайшие несколько секунд, а потом мы до утра будем лежать на тротуаре в крови, с раздробленными черепами. Только тогда мать и сестры узнают, что случилось, в отчаянии пойдут разыскивать нас и найдут. Друзья, к которым мы ходили в гости, будут корить себя за то, что задержали нас слишком долго. Все эти мысли промелькнули у меня в голове как-то странно, словно их думал кто-то другой. Я услышал, как кто-то произнёс вслух: «Это конец». Только через секунду я осознал, что говорил я сам. В то же время я услышал громкий всхлип и судорожные рыдания. Я повернул голову и в резком свете фонаря увидел отца, опустившегося на колени на мокрый асфальт и с рыданиями молящего полицейского пощадить нас. Как он мог так унижаться? Генрик склонился над отцом и что-то шептал ему, пытаясь поднять на ноги. Генрик, мой сдержанный брат Генрик с вечной саркастической улыбкой, сейчас излучал какую-то необыкновенную ласку и нежность. Раньше я никогда не видел его таким. Значит, существует и другой Генрик, которого я мог бы понять, если бы только познакомился с ним поближе вместо вечных споров.

Я снова повернулся к стене. Ничего не изменилось. Отец рыдал, Генрик пытался его успокоить, полиция так же держала нас на прицеле. Мы не видели их за стеной белого света. Но вдруг, в долю секунды, я инстинктивно почувствовал, что смерть нам уже не угрожает. Прошло несколько мгновений, и из-за световой завесы послышался громкий голос:

– Чем вы занимаетесь?

Генрик ответил за нас троих. С удивительным самообладанием, спокойно, словно ничего не произошло, он сказал:

– Мы музыканты.

Один из полицейских подошёл вплотную ко мне, взял за ворот пальто и встряхнул – в последней вспышке гнева, ведь теперь, когда он решил оставить нас в живых, для этого не было причин.

– Ваше счастье – я тоже музыкант!

Он оттолкнул меня, и я шагнул назад к стене, чтобы не упасть.

– Пошли вон!

Мы бросились в темноту, стремясь как можно скорее выбраться из-под света их фонарей, пока они не передумали. Позади мы слышали их затихающие голоса, которые яростно спорили. Остальные двое набросились на того, который отпустил нас. Они полагали, что мы не заслуживаем сострадания, поскольку начали войну, в которой умирают немцы.

Но пока что немцы не умирали, а обогащались. Немецкие банды всё чаще врывались в еврейские дома, грабили их и увозили мебель в фургонах. В смятении хозяева продавали лучшие вещи и заменяли их ничего не стоящим барахлом, которое не могло никого соблазнить. Мы тоже продали мебель, хотя больше из нужды, чем из страха, – мы становились всё беднее. Никто в семье не был силён в торговле. Регина попыталась торговать, но потерпела неудачу. Как юрист она обладала сильным чувством справедливости и ответственности, а потому просто не могла запросить или принять сумму вдвое больше стоимости вещи. Очень скоро она переключилась на преподавательскую работу. Отец, мать и Галина давали уроки музыки, Генрик преподавал английский. Я был единственным, кто не мог тогда найти способ заработать себе на хлеб. Я погрузился в апатию и только время от времени работал над аранжировкой моего концертино.

Во второй половине ноября немцы без объяснения причин начали перегораживать колючей проволокой соседние улицы к северу от Маршалковской, а в конце месяца случилось объявление, которому вначале никто не мог поверить. Даже в самых тайных мыслях мы не могли заподозрить, что случится такое: с первого по пятое декабря евреям следовало обзавестись белыми нарукавными повязками с нашитой на них голубой звездой Давида. Таким образом, нам предстояло публично носить метку изгоев. Несколько веков гуманистического прогресса были вычеркнуты, мы вернулись в Средневековье.

Недели напролёт еврейская интеллигенция сидела под добровольным домашним арестом. Никто не хотел показываться на улице с позорным клеймом на рукаве, а если оставаться дома было попросту невозможно, мы старались проскользнуть незамеченными, глядя в землю, полные стыда.

Зимнее ненастье без предупреждения установилось на несколько месяцев, и холод словно бы объединился с немцами в стремлении убивать людей. Морозы стояли неделями; температура опускалась ниже, чем кто-либо в Польше мог припомнить. Уголь было почти невозможно раздобыть, и он стоил фантастических денег. Помню целый ряд дней, когда нам приходилось оставаться в постели, потому что в квартире было слишком холодно, чтобы это можно было вынести.

В худшую пору той зимы в Варшаву прибыло множество депортированных евреев, вывезенных с запада. Точнее, прибыла только их небольшая часть: на месте отправления их погрузили в вагоны для скота, вагоны опечатали, и людей отправили в путь без еды, без воды и без всяких способов согреться. Зачастую эти страшные поезда добирались до Варшавы по несколько дней, и лишь тогда людей выпускали из вагонов. В некоторых составах оставалась в живых от силы половина пассажиров, и те были серьёзно обморожены. Остальные были трупами, которые закоченели в стоячем положении среди остальных и падали на пол только когда живые двигались с места.

Казалось, хуже быть уже не может. Но так считали только евреи – немцы думали иначе. Верные системе постепенно нарастающего давления, в январе-феврале 1940 года они выпустили новые репрессивные декреты. Первый объявил, что евреи должны отработать два года в концентрационных лагерях, – там мы получим «надлежащее социальное воспитание», которое излечит нас от привычки быть «паразитами на здоровом организме арийских народов». Мужчины в возрасте от двенадцати до шестидесяти лет и женщины от четырнадцати до сорока пяти лет должны были уехать. Второй декрет устанавливал порядок нашей регистрации и отправки. Чтобы избавить себя от хлопот, немцы передали всю работу Еврейскому совету, контактировавшему с руководством общины. Нам предстояло совершить что-то вроде законодательно регулируемого самоубийства. Поезда должны были отправиться весной.

Совет решил действовать так, чтобы пощадить большую часть интеллигенции. За тысячу злотых с человека он посылал представителя еврейского рабочего класса как замену якобы зарегистрированного лица. Разумеется, не все деньги доставались самим несчастным, посланным на замену: чиновникам Совета тоже надо было на что-то жить, и жили они хорошо, с водкой и кое-какими деликатесами.

Но весной поезда не отправились. Снова стало ясно, что официальные немецкие декреты не следует принимать всерьёз, и на самом деле на несколько месяцев напряжение в немецко-еврейских отношениях даже ослабло. Эта передышка казалась всё более искренней по мере того, как обе стороны всё больше тревожились по поводу событий на фронте.

Наконец пришла весна, и теперь уже не было сомнений, что союзники, проведшие зиму в подобающих приготовлениях, нападут на Германию одновременно со стороны Франции, Бельгии и Голландии, прорвутся через «Линию Зигфрида», возьмут Саар, Баварию и северную Германию, захватят Берлин и освободят Варшаву не позднее этого лета. Весь город пребывал в радостном возбуждении. Мы ждали начала наступления, словно праздничной вечеринки. Тем временем немцы вторглись в Данию, но в представлении наших местных политиков это ничего не значило. Их армии окажутся попросту отрезаны.

Десятого мая наконец началось наступление – немецкое. Голландия и Бельгия пали. Немцы двинулись на Францию. Что ж, тем больше причин не терять мужество. Повторяется 1914 год. А почему бы и нет, с французской стороны даже командование осталось тем же: Петэн, Вейган – лучшие ученики Фоша. На них можно положиться – они смогут защититься от немцев не хуже, чем в прошлый раз.

И вот 20 мая ко мне после обеда зашёл мой коллега, скрипач. Мы собирались поиграть вместе и освежить в памяти одну сонату Бетховена, которую мы не исполняли уже некоторое время, и мы оба с огромным удовольствием предвкушали этот момент. Пришло ещё несколько моих друзей, а мать, решив побаловать меня чем-нибудь вкусным, раздобыла кофе. Был чудесный солнечный день, мы наслаждались кофе и восхитительными кексами, которые напекла мать; настроение у всех было прекрасное. Все мы знали, что немцы стоят под самым Парижем, но никто не чувствовал особой тревоги. В конце концов, там ведь Марна – та самая классическая линия обороны, где всё должно прийти к финальной точке, застыть, как на фермате во второй части скерцо си-минор Шопена, где шторм восьмых нот бушует всё яростнее и яростнее, но вот наступает финальный аккорд – и в этот момент немцы отступают к собственным границам так же стремительно, как продвигались вперёд, и будет конец войны и победа союзников.

После кофе мы приготовились выступать. Я сел за фортепиано, меня обступили внимательные слушатели – люди, способные разделить удовольствие, которое я намеревался подарить им и себе. Скрипач встал справа от меня, а слева сел обаятельный юноша из числа друзей Регины, который должен был переворачивать мне нотные страницы. О чем ещё просить, когда я и так был на вершине счастья? Мы ждали только Галину, чтобы начать, – она спустилась в магазин позвонить. Она вернулась с газетой в руках: экстренный выпуск. На первой странице огромными буквами, видимо, самыми большими, какие только нашлись в типографии, были напечатаны два слова: «ПАРИЖ ПАЛ!».

Я уронил голову на клавиатуру и – впервые за время войны – разрыдался.

Немцы, одурманенные победой, ненадолго остановились перевести дыхание, и теперь у них было время снова заняться нами, хотя и нельзя сказать, что на время сражений на западе о нас полностью забыли. Грабежи в жилищах евреев, их насильственная эвакуация, депортации на работу в Германию продолжались, но мы к этому привыкли. Теперь следовало ожидать худшего. В сентябре отправились первые составы в трудовые лагеря Белжец и Хрубешув. Евреи, получающие там «надлежащее социальное воспитание», целыми днями стояли по пояс в воде, прокладывая улучшенные дренажные системы, и получали сто граммов хлеба и тарелку жидкого супа в день, чтобы не умереть с голоду. На самом деле это была работа не на два года, как сообщалось ранее, а лишь на три месяца. Но и этого хватило, чтобы люди вымотались физически, а многие заболели туберкулёзом.

Мужчины, всё ещё остававшиеся в Варшаве, были обязаны зарегистрироваться для работы в городе: каждый должен был отработать физически шесть дней в месяц. Я изо всех сил пытался избежать этой работы, боясь за свои пальцы. Стоит мне перенести мышечную слабость, воспаление суставов, даже просто неудачно удариться – и моей карьере пианиста конец. Генрик смотрел на вещи иначе. По его мнению, творческий человек умственного труда должен заниматься физической работой, чтобы должным образом воплощать свои способности, так что он выполнял свою норму, хотя это и прерывало его занятия.

Вскоре ещё два события подточили настроение общества. Во-первых, началось воздушное наступление немцев на Англию. Во-вторых, в начале улиц, которым впоследствии предстояло стать границами еврейского гетто, появились объявления, сообщающие прохожим, что эти улицы заражены тифом и их следует избегать. Немного позднее единственная варшавская газета, которую немцы печатали по-польски, дала официальное разъяснение по этому вопросу: евреи – не только социальные паразиты, они ещё и распространяют инфекцию. Конечно, говорилось в репортаже, их не следует запирать в гетто – даже само слово «гетто» использовать не следовало. Немцы – слишком образованная и великодушная раса, продолжала газета, чтобы запирать в гетто даже таких паразитов, как евреи, это средневековый пережиток, недостойный нового порядка в Европе. Вместо этого в городе появится отдельный еврейский квартал, где живут только евреи, и там им будет предоставлена полная свобода, они смогут и дальше следовать своим расовым обычаям и культурным традициям. Исключительно из гигиенических соображений этот квартал следует окружить стеной, чтобы тиф и другие еврейские болезни не могли перекинуться в другие части города. Этот гуманистический репортаж был проиллюстрирован картой с изображением точных границ гетто.

По крайней мере, мы могли утешить себя тем, что наша улица и так в зоне гетто, так что нам не придется искать другую квартиру. Евреям, жившим за пределами этой области, не повезло. В последние недели октября им пришлось платить заоблачные суммы в качестве задатка и искать новую крышу над головой. Самые удачливые нашли свободные комнаты на Сенной улице, которой предстояло стать Елисейскими полями гетто, или переехали в её окрестности. Прочие были обречены на убогие норы на печально известных улицах Генся, Смоча и Заменгофа, где с незапамятных времён обитал еврейский пролетариат.

Ворота гетто закрылись 15 ноября. В тот вечер у меня были дела на дальнем конце Сенной улицы, недалеко от Желязной. Моросил дождь, но всё ещё было необычно тепло для этого времени года. Тёмные улицы были полны фигур с белыми нарукавными повязками. Все они были крайне возбуждены и метались во все стороны, словно звери, посаженные в клетку и ещё не привыкшие к ней. Женщины причитали, дети плакали от страха, взгромоздившись между домами на горы тряпья, постепенно намокавшего и пачкавшегося от уличной грязи. Это были еврейские семьи, насильно загнанные за стены гетто в последний момент, без надежды найти приют. Полмиллиона человек искали, где приклонить голову, в перенаселённой и без того части города, где едва хватало места на сто тысяч.

Взглянув на тёмную улицу, я увидел прожекторы, освещающие деревянную решётку, которой раньше здесь не было, – ворота гетто, за которыми жили свободные люди, – без ограничений, просторно, в той же самой Варшаве. Но отныне ни один еврей не мог пройти через эти ворота.

В какой-то момент кто-то взял меня за руку. Это был один из друзей моего отца, тоже музыкант и, как и мой отец, человек жизнерадостный и дружелюбный.

– Ну и что теперь? – спросил он с нервным смешком, обведя рукой толпы народа, грязные стены домов, мокрые от дождя, и видневшиеся вдали стены и ворота гетто.

– Что теперь? – ответил я. – Они хотят покончить с нами.

Но старик не разделял моего мнения – или не хотел разделять. Он вновь усмехнулся, немного наигранно, похлопал меня по плечу и воскликнул:

– О, не волнуйся!

Он взял меня за пуговицу пальто, приблизил своё румяное лицо к моему и сказал то ли с искренним, то ли с деланым убеждением:

– Скоро они нас выпустят. Пусть только Америка узнает.

6. Танцы на улице Хлодной

Сейчас, когда я оглядываюсь на другие, более ужасные воспоминания, на опыт жизни в Варшавском гетто с ноября 1940 по июль 1942 года, почти двухлетний период сливается в единый образ, словно всё это длилось лишь один день. Как бы я ни старался, я не могу разделить это время на меньшие отрезки, которые внесли бы какой-то хронологический порядок, как обычно бывает, когда пишешь дневник.

Конечно, в то время происходили разные события, как и до и после него, они всем известны и их легко вспомнить. Немцы продолжали охоту на людей, чтобы использовать их как рабочий скот, как делали это по всей Европе. Может быть, единственное отличие – весной 1942 года в Варшавском гетто эта охота внезапно прекратилась. Через несколько месяцев еврейская добыча понадобится для других целей, к тому же, как во всяких играх, нужен был перерыв между сезонами, чтобы крупная охота прошла наилучшим образом и не разочаровала. Нас, евреев, грабили точно так же, как грабили французов, бельгийцев, норвежцев и греков, но только более систематически и строго официально. Немцы, не являющиеся частью системы, не имели доступа в гетто и права красть для себя. Немецкой полиции красть разрешал декрет, выпущенный генерал-губернатором в соответствии с законом о краже, опубликованным правительством Рейха.

В 1941 году Германия вторглась в Россию. Мы в гетто, затаив дыхание, следили за ходом этого нового наступления. Сначала мы ошибочно посчитали, что сейчас немцы наконец проиграют; затем мы ощутили отчаяние и растущую неуверенность в судьбе человечества, когда войска Гитлера продвигались всё дальше вглубь России. Но позже, когда немцы приказали евреям сдать все меховые шубы под страхом смертной казни, мы радовались при мысли, что вряд ли у них дела идут так хорошо, раз их победа зависит от чернобурок и бобров.

Гетто сжималось. Улица за улицей немцы уменьшали его территорию. Точно так же Германия сдвигала границы европейских стран, которые она завоевала, присваивая провинцию за провинцией, – как будто бы Варшавское гетто не уступало по значимости Франции, а исключение Злотой и Зельной улицы было так же важно для расширения немецкого «жизненного пространства», как отделение Эльзаса и Лотарингии от французской территории.

И всё же эти внешние инциденты были совершенно незначимы по сравнению с единственным важным фактом, постоянно занимавшим наши мысли, каждый час и каждую минуту, что мы жили в гетто: мы были там заперты.

Думаю, психологически было бы даже легче вынести это, если бы мы были лишены свободы более очевидным образом, – например, заперты в камеру. Такое заключение ясно и однозначно определяет взаимоотношения человека с окружающим миром. Ошибки в оценке своего положения быть не может: камера представляет собой отдельный мир, состоящий лишь из твоего собственного заключения и никак не пересекающийся с далёким миром свободы. Можно помечтать об этом мире, если на то есть время и склонность, – однако если о нём не думать, он не вторгнется в твоё поле зрения по собственной воле. Он не маячит у тебя перед глазами и не изводит напоминаниями об утраченной свободной жизни.

Реальность гетто была только хуже именно оттого, что внешне походила на свободу. Можно было выйти на улицу и сохранять иллюзию жизни в совершенно нормальном городе. Нарукавные повязки, помечавшие нас как евреев, нам не мешали, потому что их носили мы все, и через некоторое время жизни в гетто я понял, что полностью привык к ним – вплоть до того, что, когда мне снились мои арийские друзья, я видел их с нарукавными повязками, словно эта белая полоска ткани была такой же неотъемлемой частью гардероба, как галстук. Но улицы гетто – и только они – оканчивались стенами. Очень часто я выходил на прогулку в случайном направлении, куда глаза глядят, и неожиданно натыкался на одну из этих стен. Они преграждали мне путь, когда я хотел идти дальше и не было никаких логических причин останавливаться. Тогда часть улицы по другую сторону стены вдруг начинала казаться местом, которое я любил и куда стремился больше всего на свете, где прямо сейчас происходят события, которые я хотел бы увидеть любой ценой, – но тщетно. Совершенно убитый, я поворачивал назад и так ходил день за днём, чувствуя всё то же отчаяние.

Даже в гетто можно было пойти в ресторан или кафе. Там встречались друзья, и, казалось, ничто не могло помешать создать такую же приятную атмосферу, как в любом другом ресторане или кафе. Но неизбежно наступал момент, когда кто-то из друзей вскользь замечал, что неплохо было бы этой маленькой компании, ведущей столь приятный разговор, съездить куда-нибудь в какой-нибудь приятный воскресный день на экскурсию – скажем, в Отвоцк. Ведь сейчас лето, говорил он, и стоит прекрасная погода, потепление, кажется, пришло надолго – и ничто не помешает воплотить такой простой план, даже если захочется сделать это прямо сейчас. Всего-то надо оплатить счёт за кофе и кексы, выйти на улицу, дойти до станции вместе с весёлыми, смеющимися спутниками, купить билеты и сесть на пригородный поезд. Налицо все условия, чтобы создать идеальную иллюзию – пока вы не упирались в стены…

Время, которое я провёл в гетто, – чуть менее двух лет – напоминает мне об одном переживании детства, продлившемся намного меньше. Мне предстояла операция по удалению аппендикса. Ожидалось совершенно рутинное вмешательство, беспокоиться было не о чем. Всё должно было произойти через неделю; дату согласовали с врачами, зарезервировали больничную палату. Надеясь облегчить мне ожидание, родители из сил выбивались, чтобы наполнить неделю перед операцией лакомствами. Каждый день мы ходили есть мороженое, а потом в кино или театр; меня задаривали книгами и игрушками – всем, что я только пожелаю. Казалось, для полного счастья мне уже ничего не надо. Но я до сих пор помню, что всю эту неделю, сидел ли я в кино, в театре, угощался ли мороженым, даже во время развлечений, требовавших всего моего внимания, меня ни на секунду не оставлял ноющий страх где-то в глубине живота – неосознанный и постоянный страх перед тем, что случится, когда наконец настанет день операции.

Тот же инстинктивный страх не покидал жителей гетто почти два года. По сравнению с дальнейшими событиями это были годы относительного покоя, но они превратили нашу жизнь в бесконечный кошмар, потому что мы всем своим существом чувствовали, что в любой момент может произойти что-то ужасное, – только ещё не знали, какая именно опасность нам угрожает и откуда она придёт.

Утром я обычно уходил из дома сразу же после завтрака. Мой ежедневный ритуал включал долгий путь пешком по Милой улице до тёмной, мрачной берлоги, где жила семья управляющего Иегуды Зискинда. В условиях гетто выход из дома, совершенно нормальное действие, принимал облик церемонии, особенно во время уличных облав. Сначала надо было посетить соседей, выслушать их проблемы и жалобы, а затем выяснить, что сегодня происходит в городе: были ли налёты, слышали ли они о перекрытиях, охраняется ли Хлодная улица? Выполнив все эти действия, можно было уходить, но все эти вопросы приходилось повторять на улице, останавливая идущих навстречу прохожих и переспрашивая на каждом углу. Только такие предосторожности могли с определённой долей уверенности гарантировать, что тебя не схватят.

Гетто делилось на большое и малое. После очередного уменьшения у малого гетто, состоявшего из улиц Великой, Сенной, Желязной и Хлодной, осталось только одно соединение с большим гетто – от угла Желязной улицы и дальше по Хлодной. Большое гетто охватывало всю северную часть Варшавы, состоящую из великого множества узких зловонных улочек и переулков, полных евреями, которые жили в нищете, в грязи и тесноте. Малое гетто тоже было переполнено, но в неких разумных пределах. В комнате жило три-четыре человека, и можно было пройти по улицам, не наталкиваясь на других прохожих, если умело уклоняться и маневрировать. Даже если случался физический контакт, это было не слишком опасно, поскольку обитатели малого гетто относились в основном к интеллигенции и состоятельному среднему классу; они были относительно чисты от паразитов и прилагали все усилия к истреблению вшей, которых каждый подцеплял в большом гетто. Только когда кончалась Хлодная улица, начинался кошмар – и нужны были удача и интуиция, чтобы первым добраться до места.

Хлодная улица находилась в «арийском» квартале города, и по ней во все стороны двигались автомобили, экипажи и пешеходы. Проход еврейского населения по Желязной улице из малого гетто в большое, а также в остальных направлениях в тех местах, означал, что надо останавливать движение, пока люди пересекали Хлодную. Немцам это было неудобно, поэтому евреев пропускали как можно реже.

Если пройти по Желязной улице, можно было увидеть на некотором расстоянии толпу народа на углу Хлодной. Те, у кого были срочные дела, нервно переступали с ноги на ногу, ожидая, пока полицейский снизойдёт и остановит движение. Это полиция принимала решение, когда Хлодная улица достаточно пуста, а Желязная достаточно переполнена, чтобы пропустить евреев. Когда наступал этот момент, охрана отходила и плотная нетерпеливая толпа устремлялась с обеих сторон, сталкивая друг друга на землю и попирая ногами, лишь бы побыстрее убраться от опасного соседства немцев внутрь обоих гетто. Затем цепь охраны снова замыкалась, и опять начиналось ожидание.

По мере того как толпа росла, росли и её волнение, напряжение и беспокойство, так как немецкие полицейские скучали на своём посту и старались развлечь себя как могли. Одной из их любимых забав были танцы. С ближайших улиц вытаскивали музыкантов – количество уличных оркестров росло с общей нищетой. Солдаты выбирали в толпе людей, чью внешность находили особенно комичной, и приказывали им танцевать вальсы. Музыканты становились у стены одного из домов, на дороге расчищали пространство, а один из полицейских исполнял роль дирижёра, подгоняя музыкантов ударами, если они играли слишком медленно. Остальные следили за тщательным исполнением танцевальных па. Пары калек, стариков, очень толстых или очень худых, должны были кружиться на глазах замершей в ужасе толпы. Низкорослые или дети оказывались в паре с людьми огромного роста. Немцы стояли вокруг этой «танцплощадки», ревели от хохота и выкрикивали: «Быстрее! Шевелитесь! Всем танцевать!».

Если пары были подобраны особенно удачно и забавно, танцы продолжались дольше. Переход открывался, закрывался и открывался снова, но несчастные танцоры пропускали в вальсе один период за другим – задыхаясь, плача от изнеможения, изо всех сил стараясь продолжать в тщетной надежде на милосердие.

Только когда мне удавалось безопасно пересечь Хлодную улицу, я видел гетто таким, каким оно было на самом деле. У его жителей не было капитала, не было тайных ценностей – они зарабатывали себе на хлеб торговлей. Чем дальше вы углублялись в лабиринт узких переулков, тем оживлённее и настойчивее шла торговля. Женщины с детьми, уцепившимися за их юбку, обращались к прохожим, предлагая на продажу несколько пирожков на куске картона. Это было всё состояние таких женщин, и от продажи пирожков зависело, получат ли сегодня вечером их дети кусок чёрного хлеба. Старые евреи, истощённые до неузнаваемости, пытались привлечь внимание к какому-то тряпью, на котором надеялись нажиться. Молодые люди торговали золотом и валютой, ведя отчаянные и яростные сражения за помятые часовые корпуса, обрывки цепочек или рваные и грязные долларовые купюры, которые они рассматривали на просвет и заявляли, что они дефектные и почти ничего не стоят, в то время как продавцы с жаром настаивали, что купюры «почти как новые».

Запряжённые лошадьми трамваи-конки, известные в народе под названием «конхеллерки», пробирались по запруженным улицам с цоканьем и звоном колокольчиков, лошади и оглобли разделяли толпу, как лодка разделяет воду. Название произошло от владельцев трамвайной сети Кона и Хеллера, двух еврейских магнатов, которые находились на службе гестапо и тем самым обеспечили себе процветающую торговлю. Тарифы были довольно высокими, поэтому на этих трамваях ездили только богатые, приезжая в центр гетто только по делам. Выйдя на трамвайной остановке, они старались как можно быстрее пробраться по улицам до магазина или конторы, где у них была назначена встреча, и немедленно снова сесть в трамвай, чтобы поскорее покинуть этот ужасный квартал.

Но даже добраться от остановки до ближайшей лавки было нелегко. Десятки нищих выжидали этого краткого мига встречи с состоятельным гражданином и принимались донимать его – тянули за одежду, преграждали путь, умоляли, рыдали, кричали, угрожали. Однако было бы полным безумием ощутить сочувствие и подать нищему хоть что-нибудь – тогда крик превращался в вой. Этот сигнал созывал всё больше убогих фигур, стекавшихся со всех сторон, и добрый самаритянин обнаруживал, что он осаждён, взят в кольцо из оборванных привидений, брызжущих на него туберкулёзной слюной, детей с гноящимися язвами, которых выталкивали прямо перед ним, жестикулирующих обрубков рук, ослепших глаз, беззубых зловонных ртов – и всё это умоляло о милосердии прямо сейчас, в последний миг их жизни, словно лишь немедленная помощь могла отсрочить их конец.

Чтобы попасть в центр гетто, надо было пройти по Кармелицкой улице – единственной, которая вела туда. На этой улице было попросту невозможно не задевать других прохожих. Плотная человеческая масса не шла, а толкалась и пропихивалась вперёд, закручиваясь в водовороты перед прилавками и нишами подъездов. Повсюду разносился пронизывающий запах разложения от затхлого постельного белья, старого масла и гниющего на улицах мусора. При малейшей провокации толпу охватывала паника, люди метались с одной стороны улицы на другую, задыхаясь, давя друг друга, крича и изрыгая проклятия. Кармелицкая улица была особенно опасным местом: несколько раз в день по ней проезжали тюремные автомобили. Они везли заключённых, невидимых за серыми стальными бортами и маленькими непрозрачными окошками, из тюрьмы Павяк в здание гестапо на аллее Шуха, а на обратном пути привозили назад то, что от них оставалось после допроса: окровавленные ошмётки человека с переломанными костями и отбитыми почками, с вырванными ногтями. Сопровождение таких автомобилей никого к ним не подпускало, хотя сами они были защищены бронёй. Когда они поворачивали на Кармелицкую улицу, настолько людную, что при всём желании отойти в подъезды было невозможно, гестаповцы выскакивали и принимались избивать всех без разбора дубинками. Это было бы не слишком опасно, если бы речь шла про обычные резиновые дубинки, но те, которыми пользовались гестаповцы, были усажены гвоздями и бритвенными лезвиями.

Иегуда Зискинд жил на улице Милой, неподалеку от Кармелицкой. Он присматривал за домом и при необходимости становился грузчиком, водителем, торговцем и контрабандистом, добывавшим товары через стену гетто. Благодаря трезвому уму и физической силе своего огромного тела он зарабатывал где только мог, чтобы прокормить семью. А семья у него была такая большая, что я даже приблизительно не представлял её полную численность. Но вне своих повседневных занятий Зискинд был социалистом-идеалистом. Он находился в контакте с социалистической организацией, контрабандой проносил в гетто нелегальные публикации и пытался создавать там ячейки, хотя последнее оказалось затруднительно. Со мной он обходился ласково-пренебрежительно – так, по его мнению, и следовало обращаться с творческими личностями, непригодными в качестве конспираторов. И всё же он любил меня, разрешал мне звонить каждое утро и читать нелегальные объявления, поступившие по радио или из газет. Вспоминая его сейчас, после всех лет кошмара, отделяющих меня от того времени, когда он был ещё жив и мог распространять свои идеи, я восхищаюсь его несгибаемой волей. Иегуда был непоколебимым оптимистом. Какие бы дурные вести ни звучали по радио, он всегда находил им хорошее истолкование. Однажды, читая последние известия, я в отчаянии опустил руку на клочок газетной бумаги и вздохнул: «Что ж, придётся вам признать, что всё кончено». Иегуда улыбнулся, взял сигарету, устроился в кресле поудобнее и ответил: «О, ничего вы не понимаете, господин Шпильман!». И его понесло в очередную лекцию о политике. Большую часть того, что он говорил, я понял ещё меньше, но у него была такая манера говорить и такая заразительная вера в то, что всё действительно к лучшему в этом лучшем из миров, что я вдруг обнаруживал влияние на меня его образа мыслей, причём даже не представляя, как перенял их и когда. Я всегда уходил от него успокоенным и с новыми силами. Только дома, уже лёжа в постели и снова обдумывая политические новости, я приходил к выводу, что его аргументы – полная ерунда. Но на следующее утро я снова встречался с ним, и ему удавалось убедить меня, что я неправ, и я уходил, получив инъекцию оптимизма, которая действовала до вечера и придавала мне силы жить дальше. Иегуда продержался до зимы 1942 года, а потом был пойман на месте преступления, прямо над стопками секретных материалов на столе, которые он сортировал вместе с женой и детьми. Их всех расстреляли на месте, даже маленького Симхе, которому было всего три года.

Трудно мне было сохранять хоть какую-то надежду с тех пор, как Зискинд был убит, и не осталось никого, кто теперь разложил бы мне всё по полочкам! Только сейчас я понимаю, что я был неправ, как неправы были и новостные репортажи, а Зискинд прав. Несмотря на то, что в то время вера в его прогнозы давалась с трудом, всё оказалось так, как он предсказывал.

Домой я всегда шёл одним и тем же маршрутом: Кармелицкая, Лешно, Желязная. По пути я ненадолго заглядывал к друзьям и пересказывал новости, которые узнал от Зискинда. Затем шёл по улице Новолипки, чтобы помочь Генрику дотащить домой корзину с книгами.

Генрику жилось тяжело. Он сам выбрал такую жизнь и не собирался её менять, убеждённый, что жить иначе недостойно. Друзья, ценившие его образованность, советовали ему вступить в ряды еврейской полиции, как поступали большинство юношей из интеллигенции; там можно было чувствовать себя в безопасности, а при определённой находчивости и вполне неплохо зарабатывать. Генрик не желал и думать об этом: разозлившись, со своей обычной прямолинейностью он заявил, что не собирается сотрудничать с бандитами. Чувства наших друзей были сильно задеты, но Генрик принялся каждое утро ходить на улицу Новолипки с корзиной, полной книг. Он стоял и торговал ими, обливаясь потом летом и дрожа от холода в зимние морозы, несгибаемый, фанатично преданный своей идее: раз он, интеллектуал, не может взаимодействовать с книгами никак иначе, он будет делать хотя бы это и ниже не упадёт.

Когда мы с Генриком возвращались, неся его корзину, остальные обычно уже были дома и ждали только нас, чтобы сесть обедать. Мать особенно настаивала, чтобы мы садились за стол все вместе, – это было её царство, и она по-своему пыталась дать нам какую-то опору. Она старалась, чтобы стол был накрыт красиво, а скатерть и салфетки были чистыми. Перед обедом она слегка припудривала лицо, причёсывалась и бросала взгляд в зеркало, чтобы оценить, элегантно ли она выглядит. Нервными движениями она разглаживала платье, но не могла разгладить морщинки у глаз – они становились всё глубже с каждым месяцем – или помешать серебристым нитям в волосах стать полностью белыми.

Когда мы садились за стол, она приносила из кухни суп и, разливая его по тарелкам, начинала разговор. Она заботилась, чтобы никто не говорил на неприятные темы, а если кто-то из нас всё же совершал такую бестактность, мягко перебивала его:

– Всё пройдет, вот увидишь, только подожди, – говорила она, сразу же меняя тему.

Отец был не склонен предаваться мрачным мыслям, предпочитая подбадривать нас хорошими новостями. Если, предположим, случилась расовая облава и впоследствии десяток человек освободили за взятку, он с сияющим видом утверждал, что, по авторитетнейшим источникам, у всех этих людей, старше или младше сорока, с образованием или без, были причины, чтобы их освободили, – предполагалось, что это должно нас ободрить. Если нельзя было отрицать, что новости из города неутешительны, он садился за стол с унылым видом, но суп быстро поднимал ему настроение. Ко второму блюду, обычно состоящему из овощей, он веселел и пускался в беспечную болтовню.

Генрик и Регина обычно пребывали в глубоких раздумьях. Регина мысленно готовилась к своей работе в адвокатской конторе после обеда. Она зарабатывала сущие гроши, но трудилась так добросовестно, словно ей платили многие тысячи. Генрик же выныривал из своих мрачных мыслей, только чтобы начать препираться со мной. Несколько секунд он смотрел на меня с изумлением, потом пожимал плечами и ворчал, давая наконец волю своим чувствам:

– Нет, такие галстуки, как у Владека, может носить только круглый дурак!

– Сам дурак! И балбес! – отвечал я, и начиналась полномасштабная ссора. Он не мог понять, что я должен быть хорошо одет, когда играю на фортепиано на публике. Да и не слишком хотел вникать в мои дела и мысли. Теперь, когда он так давно умер, я понимаю, что мы по-своему любили друг друга, несмотря ни на что, хотя постоянно действовали друг другу на нервы, – вероятно, потому, что в глубине души были очень похожи.

Труднее всего мне было понять Галину. Она была единственной, кто казался посторонним в нашей семье: держалась отстранённо и никогда не показывала свои мысли и чувства, никогда не рассказывала, что делала, пока её не было дома, – возвращалась такая же бесстрастная и равнодушная, как всегда. День за днём она просто сидела за обеденным столом, не выказывая ни малейшего интереса к происходящему. Не могу сказать, что она была за человек, и до сих пор не могу ничего добавить к её портрету.

Наш обед был очень простым. Мяса у нас не бывало почти никогда, и остальные блюда мать готовила очень бережливо. И всё же это было пиршество по сравнению с тем, что было на тарелках у большинства жителей гетто.

Как-то зимой, промозглым декабрьским днём, когда снег под ногами превратился в кашу, а по улицам свистел пронизывающий ветер, мне довелось увидеть, как обедает старый «хапуга». В гетто мы называли хапугами тех, кто погрузился в настолько ужасную нищету, что был вынужден воровать для выживания. Такие люди набрасывались на прохожего, несущего пакет, вырывали его и убегали, надеясь найти внутри что-нибудь съедобное.

Я переходил Банковскую площадь; в нескольких шагах впереди меня бедная женщина несла бидон, завёрнутый в газету, а между ней и мной тащился оборванный старик. Его плечи были низко опущены, он дрожал от холода, пробираясь по слякоти, сквозь прорехи в башмаках виднелись фиолетовые ноги. Внезапно старик рванулся вперёд, схватил бидон и попытался вырвать его у женщины. Не знаю, то ли у него не хватило сил, то ли она слишком крепко держала бидон, – в любом случае, вместо того, чтобы попасть в руки старика, бидон упал на тротуар, и густой дымящийся суп потёк по грязной улице.

Мы все втроём застыли на месте. Женщина утратила дар речи от ужаса. «Хапуга» посмотрел сначала на бидон, затем на женщину, и издал стон, похожий на всхлип. Затем он внезапно бросился ничком в грязь и принялся лакать суп прямо с тротуара, сгребая его руками со всех сторон, чтобы не упустить ни капли, и не обращая внимания на женщину, которая с воем пинала его ногами в лицо и в отчаянии рвала на себе волосы.

7. Благородный поступок госпожи К.

В начале весны 1942 года облавы в гетто, до тех пор проводившиеся регулярно, внезапно прекратились. Если бы это случилось на два года раньше, люди ощутили бы облегчение, видя в этом повод для радости; они лелеяли бы иллюзию, что это перемена к лучшему. Но сейчас, после двух с половиной лет жизни бок о бок с немцами, никого нельзя было ввести в заблуждение. Если они прекратили облавы, то лишь потому, что изобрели новый, лучший способ терзать нас. Оставался вопрос – что это за способ? Все изощрялись в самых фантастических догадках и вместо того, чтобы успокоиться, тревожились вдвое сильнее.

По крайней мере, в то время мы спокойно могли ночевать дома и нам с Генриком не нужно было сбегать на ночь в операционную при малейшей тревоге. Там было очень неудобно. Генрик спал на операционном столе, а я – в гинекологическом кресле, и, просыпаясь утром, я видел развешанные над моей головой для просушки рентгеновские снимки больных сердец, туберкулёзных лёгких, желчных пузырей с камнями, сломанных костей. Но наш друг-доктор, главный в этом партнёрстве, был совершенно прав, когда сказал, что даже в самой зверской ночной облаве гестаповцам не придет в голову шарить в операционной, так что это единственное место, где мы можем спать спокойно.

Иллюзия полного спокойствия продлилась до одного пятничного дня во второй половине апреля, когда по гетто неожиданно пополз удушливый страх. Казалось, для него не было причины – если кто-то начинал спрашивать окружающих, почему они так напуганы и встревожены и что, по их мнению, должно случиться, ни у кого не было точного ответа. Но сразу же после полудня все магазины закрылись и люди попрятались по домам.

Я не знал точно, что будет происходить в кафе. Я отправился в «Штуку», как обычно, но и она была закрыта. Мне было особенно неспокойно по пути домой, потому что, как я ни расспрашивал обычно хорошо информированных знакомых, я попросту не мог выяснить, что творится. Никто не знал.

Мы не раздевались и не ложились до одиннадцати, но затем решили идти спать, раз на улице всё тихо. Мы были почти уверены, что паника стала результатом необоснованных слухов. Наутро первым на улицу отправился отец. Он вернулся через несколько минут, бледный и встревоженный: за ночь немцы побывали во множестве домов, выволокли на улицу около семидесяти человек и расстреляли. Трупы до сих пор никто не убрал.

Что это значило? Что все эти люди сделали немцам? Нас охватили ужас и негодование.

Ответ пришёл во второй половине дня, когда на пустых улицах появились плакаты. Немецкие власти сообщали нам, что должны были очистить нашу часть города от «нежелательных элементов», но их действия не коснутся законопослушной части населения: магазины и кафе следует немедленно открыть снова, а люди должны вернуться к обычной жизни, которой ничто не угрожает.

Следующий месяц прошёл мирно. Пришёл май, и даже в гетто там и сям цвела сирень в немногочисленных садиках, а с акаций свешивались гроздья бутонов, бледнея с каждым днём. Как раз перед тем, как цветы должны были полностью раскрыться, немцы вспомнили о нас. Но на этот раз дела пошли иначе: они не планировали иметь дело с нами напрямую. Вместо этого они передали обязанность проводить облавы еврейской полиции и еврейскому бюро трудоустройства.

Генрик совершенно правильно отказался поступать в полицию и назвал их бандитами. В основном туда брали молодых людей из самых благополучных слоёв общества, и среди них было немало наших знакомых. Тем сильнее мы преисполнились отвращения, когда увидели, что те, с которыми мы когда-то здоровались за руку и дружески общались, которые не так давно были приличными людьми, теперь вели себя так омерзительно. Пожалуй, можно было сказать, что они заразились духом гестапо. Стоило им надеть форму и полицейские фуражки и взять в руки резиновые дубинки, их характер изменился. Теперь их наивысшим стремлением было находиться в тесном контакте с гестапо, быть полезными гестаповским офицерам, шествовать по улицам вместе с ними, демонстрировать знание немецкого языка и соперничать со своими хозяевами в жестокости обращения с еврейским населением. Это не помешало им создать полицейский джазовый оркестр, который, к слову сказать, был великолепен.

Во время майских облав они оцепляли улицы с профессионализмом расово безупречных эсэсовцев. Они расхаживали в элегантных мундирах, громко и грубо покрикивали, подражая немцам, и избивали людей резиновыми дубинками.

Я ещё был дома, когда вбежала мать с последними новостями облавы: схватили Генрика. Я решил вызволить его любой ценой, хотя всё, на что я мог рассчитывать, – моя популярность как пианиста; у меня самого документы были не в порядке. Я пробился через ряд кордонов, где меня задерживали и снова отпускали, пока не добрался до бюро трудоустройства. Перед ним толпилось множество людей, которых полицейские сгоняли отовсюду, словно овчарки. Толпа всё росла по мере того, как с соседних улиц поступали новые партии. Я не без труда сумел добраться до заместителя директора бюро трудоустройства и получил обещание, что Генрик вернется домой ещё до наступления темноты.

И он вернулся, хотя – к моему большому изумлению – был в ярости. Он считал, что я не должен был унижаться, обращаясь с просьбой к таким подонкам рода человеческого, как полиция и персонал бюро трудоустройства.

– А что, лучше было бы, если бы тебя забрали?

– Тебя это не касается! – буркнул он в ответ. – Им был нужен я, а не ты. Зачем лезть в чужие дела?

Я пожал плечами. Какой смысл спорить с сумасшедшим?

В тот вечер объявили, что комендантский час сдвинут до полуночи, чтобы семьи «отправленных на работу» успели принести им одеяла, смену белья и еду на день. Такое «великодушие» со стороны немцев было поистине трогательно, и еврейская полиция особо подчёркивала это в попытке завоевать наше доверие.

Лишь намного позже я узнал, что тысячу человек, задержанных в гетто, отправили прямиком в лагерь в Треблинке, чтобы немцы могли проверить эффективность свежепостроенных газовых камер и печей крематория.

Прошёл ещё месяц мира и спокойствия, а затем в один июньский вечер гетто превратилось в кровавую баню. Мы были слишком далеко, чтобы понять, что нам предстоит. Было жарко, и после ужина мы закрыли ставни, затенявшие столовую, и распахнули окна, чтобы вдохнуть более прохладный вечерний воздух. Автомобиль гестапо пронёсся мимо дома напротив на такой скорости, а предупредительные выстрелы раздались так быстро, что прежде, чем мы успели вскочить из-за стола и кинуться к окну, двери того дома уже распахнулись, и мы услышали крики эсэсовцев внутри. Окна тоже раскрылись, за ними было темно, но мы слышали невероятный переполох. Из полумрака возникали встревоженные лица и быстро исчезали снова. По мере того, как немецкие кованые сапоги грохотали вверх по лестнице, на этажах зажигался свет. В квартире точно напротив нашей жила семья одного коммерсанта – мы хорошо знали их в лицо. Когда и там зажёгся свет и в комнату вломились эсэсовцы в касках с винтовками наготове, жильцы сидели за столом, точно так же, как мгновение назад сидели мы. Ужас пригвоздил их к месту. Унтер-офицер, который вёл отряд, воспринял это как личное оскорбление. Утратив дар речи от возмущения, он стоял молча, сверля взглядом сидящих. Только где-то через секунду он с неистовой яростью рявкнул: «Встать!».

Они повскакали на ноги так быстро, как только могли, – все, кроме главы семьи, старика с больными ногами. Унтер-офицер кипел от злости. Он подошел к столу, опёрся на него, сурово взглянул на калеку и повторно прорычал: «Встать!».

Старик вцепился в подлокотники кресла для опоры и сделал отчаянное усилие, чтобы встать, – напрасно. Прежде, чем мы успели что-то понять, немцы схватили больного, подняли его вместе с креслом, подтащили кресло к балкону и выбросили на улицу с третьего этажа.

Мать вскрикнула и зажмурилась. Отец метнулся от окна в глубину комнаты. Галина кинулась к нему, а Регина обняла мать за плечи и властным голосом громко и четко произнесла: «Тихо!».

Мы с Генриком не могли оторваться от окна. Мы видели, как старик всё ещё болтался в кресле секунду-две, затем выпал. Мы услышали, как пустое кресло упало на проезжую часть, а затем – шлепок от падения человеческого тела на камни. Мы стояли молча, как будто приросли к месту, не в силах отойти или отвести взгляд от происходящего перед нами.

Тем временем эсэсовцы уже вывели на улицу около двух десятков человек. Они включили фары своего автомобиля, загнали пленников в освещённую область, завели мотор и заставили их бежать перед машиной в конусе белого света. Мы слышали судорожные вскрики из окон дома и автоматные очереди из машины. Бежавшие перед ней люди падали один за другим, подлетая в воздух от выстрелов, переворачиваясь и описывая круги, словно переход от жизни к смерти представлял собой сложный и причудливый кульбит. Только одному удалось укрыться в стороне, вне светового конуса. Он бежал изо всех сил, и казалось, что он успешно доберётся до поперечной улицы. Но на крыше машины был ещё вращающийся фонарь для таких случаев. Он вспыхнул, нашарил беглеца, раздался ещё один залп, и его в свою очередь подбросило в воздух. Он вскинул руки над головой, выгнулся назад в последнем прыжке и упал навзничь.

Все эсэсовцы сели в машину и уехали по мёртвым телам. Машина чуть покачивалась, проезжая по ним, словно на мелких рытвинах.

В ту ночь в гетто было расстреляно около ста человек, но эта операция и близко не могла сравниться по впечатлению с первой. Магазины и кафе работали на следующий день как обычно.

В то время людей интересовало кое-что другое: помимо обычных занятий, немцы взялись за съёмку фильмов. Мы не могли понять, зачем. Они врывались в какой-нибудь ресторан и говорили официантам сервировать стол с лучшими блюдами и напитками. Затем приказывали посетителям смеяться, есть и пить и снимали на плёнку, как они веселятся. Немцы снимали показы оперетты в кинотеатре «Фемина» на улице Лешно и симфонические концерты под руководством Мариана Нойтайха, проводившиеся в том же зале раз в неделю. Они потребовали, чтобы председатель Еврейского совета провёл роскошный приём и пригласил на него всех выдающихся личностей из гетто, и засняли и это мероприятие тоже. Наконец, однажды они согнали некоторое количество мужчин и женщин в общественные бани, приказали им раздеться и мыться в одном помещении и подробно засняли эту курьёзную сцену. И только много, много позже я узнал, что эти фильмы предназначались для немецкого мирного населения в Рейхе и за его пределами. Немцы снимали эти фильмы перед ликвидацией гетто, чтобы опровергнуть любые смущающие слухи, если известия об этом достигнут внешнего мира. Они показывали, как замечательно живут евреи в Варшаве, – и как они аморальны и презренны, отсюда и сцены совместного мытья в бане еврейских мужчин и женщин, бесстыдно раздевающихся догола друг перед другом.

Примерно в это же время по гетто всё чаще ползли слухи один тревожнее другого, хотя, как обычно, необоснованные, – невозможно было найти их источник или хотя бы малейшее доказательство их правдивости Так, однажды пошли разговоры об ужасных условиях в Лодзинском гетто, где евреев заставили пустить в обращение собственную железную валюту, – на неё ничего нельзя было купить, и теперь они тысячами умирали от голода. Некоторые приняли эти новости очень близко к сердцу, у других они в одно ухо влетели, из другого вылетели. Через некоторое время прекратились разговоры о Лодзи, зато начались о Люблине и Тарнуве, где евреев якобы отравляли газом, хотя на самом деле никто не верил в эту историю. Больше походил на правду слух, что число еврейских гетто в Польше сократят до четырёх: в Варшаве, Люблине, Кракове и Радоме. Затем, наоборот, пошли слухи, что жителей Варшавского гетто переселят на восток, отправляя по шесть тысяч человек в день. По мнению некоторых, это было бы сделано уже давно, если бы не та загадочная конференция Еврейского совета, которой удалось убедить гестапо (несомненно, с помощью подкупа) не переселять нас.

Восемнадцатого июля – это была суббота – мы с Гольдфедером участвовали в концерте в кафе «Под фонтаном» на улице Лешно. Этот концерт был бенефисом в пользу знаменитого пианиста Леона Борунского, который однажды выиграл конкурс имени Шопена. Теперь он был болен туберкулёзом и жил в нищете в гетто Отвоцка. Сад перед кафе был полон народа. Пришли около четырёхсот человек из сливок общества и приближенных к ним. Едва ли кто-то мог вспомнить последнее мероприятие такого масштаба, но возбуждение слушателей было вызвано совершенно другими причинами: изысканные дамы из состоятельных кругов и ловкие парвеню сгорали от любопытства, будет ли сегодня госпожа Л. разговаривать с госпожой К. Обе эти дамы занялись благотворительностью и активно участвовали в мероприятиях домовых комитетов, сформированных во многих богатых домах для помощи бедным. Такая благотворительная работа была особенно приятна, поскольку включала в себя многочисленные балы, где люди танцевали, развлекались и пили, а выручка шла на благотворительные цели.

Причиной неприязни между двумя дамами был инцидент, произошедший в кафе «Штука» несколько дней назад. Обе они были по-своему очаровательны, но друг друга не выносили, прилагая все усилия, чтобы увести друг у друга поклонников. Главным призом был Мауриций Кон, собственник железных дорог и агент гестапо, человек с привлекательным и чувственным лицом актёра.

В тот вечер обе дамы приятно проводили время в «Штуке». Они сидели у барной стойки, каждая в своём кружке поклонников, и пытались превзойти друг друга, заказывая самые изысканные напитки и приглашая аккордеониста из джазового оркестра играть лучшие популярные песни у их столиков. Госпожа Л. ушла первой. Она не знала, что, пока она сидела в «Штуке», умирающая от голода женщина ковыляла по улице, а затем потеряла сознание и скончалась как раз за дверью бара. Ослеплённая светом из кафе, госпожа Л. споткнулась о мёртвое тело, выходя наружу. При виде трупа она забилась в истерике, и её никак не могли успокоить. Госпожа К., которой уже рассказали о случившемся, повела себя иначе. Выйдя в свою очередь наружу, она издала возглас ужаса, но немедленно, словно глубина сострадания одержала в ней победу, вернулась к умершей, вынула из сумочки пятьсот злотых и отдала их Кону, стоявшему как раз позади нее. «Пожалуйста, позаботьтесь об этом ради меня, – попросила она. – Обеспечьте ей достойные похороны».

В этот момент одна из дам её кружка прошептала достаточно громко, чтобы слышали все: «Сущий ангел, как всегда!».

Госпожа Л. не могла простить этого госпоже К. На следующий день она назвала её «дешёвой шлюхой» и заявила, что никогда больше не заговорит с ней. Сегодня обе дамы собирались прийти в кафе «Под фонтаном», и золотая молодёжь гетто с любопытством ждала, что будет, когда они встретятся.

Первое отделение концерта закончилось, и мы с Гольдфедером вышли на улицу покурить в своё удовольствие. Мы подружились и выступали дуэтом в течение года; сейчас его нет в живых, хотя в то время его шансы выжить казались выше моих. Он был прекрасным пианистом, а ещё юристом. Одновременно окончил консерваторию и юридический факультет университета, но был предельно самокритичен и пришёл к выводу, что никогда не станет действительно первоклассным пианистом, поэтому сосредоточился на юриспруденции; только во время войны он снова стал пианистом.

Он пользовался невероятной популярностью в довоенной Варшаве благодаря своему уму, обаянию и стилю. Впоследствии ему удалось бежать из гетто и прожить два года, прячась в доме писателя Габриэля Карского. За неделю до прихода Советской Армии он был расстрелян немцами в маленьком городке недалеко от развалин Варшавы.

Мы курили и болтали, и с каждым вдохом к нам возвращались силы. Был прекрасный день. Солнце уже скрылось за домами; только крыши и окна верхних этажей ещё были озарены алым светом. Глубокая синева неба начинала тускнеть; в воздухе носились ласточки. Толпа на улице начинала редеть, и прохожие даже выглядели не столь грязными и несчастными, как обычно, омытые синевой, багрянцем и тусклым золотом вечернего света.

Тогда мы увидели, что к нам идёт Крамштык. Мы оба были рады: надо зазвать его на второе отделение концерта. Он обещал написать мой портрет, и я хотел обсудить с ним подробности.

Но убедить его зайти так и не удалось. Он выглядел угнетённым, погружённым в собственные мрачные мысли. Некоторое время назад он услышал из надёжного источника, что на сей раз переселение гетто неизбежно: немецкие карательные подразделения по ту сторону стены уже были готовы к началу операций.

8. Разворошённый муравейник

Где-то в то же время мы с Гольдфедером пытались организовать дневной концерт в честь годовщины нашего дуэта. Он был запланирован на субботу, 25 июля 1942 года, в саду «Штуки». Мы были настроены оптимистично, всем сердцем ждали этого концерта и приложили много усилий, готовясь к нему. Сейчас, за день до назначенного срока, мы просто не могли поверить, что он не состоится. Мы наивно верили, что слухи о переселении в который раз окажутся необоснованными. В субботу, 19 июля, я снова играл в саду кафе на улице Новолипки, не подозревая, что это моё последнее выступление в гетто. Сад был полон, но публика была настроена скорее мрачно.

После выступления я заглянул в «Штуку». Было поздно, все разошлись; лишь персонал ещё заканчивал ежедневные дела. Я присел поговорить с управляющим. Он был в хмуром расположении духа и распоряжался без всякой решимости, для проформы.

– Готовите зал к нашему субботнему концерту? – спросил я.

Он взглянул на меня, словно не понимая, о чём я говорю. Затем на его лице отразилось ироничное сочувствие к невежде, который не в курсе событий, повернувших судьбу гетто в совершенно иную сторону.

– Вы правда думаете, что к субботе мы ещё будем живы? – поинтересовался он, склонившись ко мне через стол.

– Уверен! – ответил я.

Тогда, как будто мои слова открыли новые горизонты безопасности и эта безопасность зависела от меня, он сжал мою руку и пылко произнёс:

– Что ж, если мы и в самом деле будем живы, можете заказывать что только пожелаете на ужин в субботу, всё за мой счет, а ещё… – он ненадолго задумался, но решил идти до конца и добавил: – И можете заказывать лучшее, что только найдётся в погребах «Штуки», тоже за мой счёт, сколько пожелаете!

По слухам, «мероприятие» по переселению должно было начаться в воскресенье ночью. Но ночь прошла спокойно, и к утру понедельника люди приободрились. Может быть, и на этот раз за слухами ничего не стояло?

Тем не менее к вечеру опять разразилась паника: по последним данным, всё случится сегодня, переселение начнётся с жителей малого гетто, и на сей раз в этом нет сомнений. Всполошившиеся толпы народа со свёртками и огромными рундуками, вместе с детьми, начали движение из малого гетто в большое по мосту, который немцы построили через Хлодную улицу, чтобы отрезать нас от последней возможности контакта с арийским кварталом. Все надеялись убраться из опасной зоны до комендантского часа. В соответствии с фаталистскими взглядами нашей семьи, мы остались на месте. Поздно вечером соседи услышали новости из польской полиции, что те приведены в состояние боевой готовности. Значит, действительно вот-вот случится что-то плохое. Я не мог заснуть до четырёх утра и всё это время просидел у открытого окна. Но и эта ночь прошла мирно.

Утром во вторник мы с Гольфедером отправились в администрацию Еврейского совета. Мы ещё не утратили надежду, что всё может как-то устроиться, и хотели получить от Совета официальную информацию о планах немцев на гетто в ближайшие дни. Мы почти дошли до цели, когда мимо нас проехала открытая машина. В ней сидел, окружённый полицией, бледный, с непокрытой головой, полковник Кон, глава департамента здравоохранения общины. В то же время были арестованы многие еврейские чиновники, на улицах началась облава.

Во второй половине того же дня случилось то, что потрясло всю Варшаву по обе стороны стены. Известный польский хирург доктор Рашея, ведущий эксперт в своей области и профессор Познаньского университета, был приглашён в гетто, чтобы провести сложную операцию. Руководство немецкой полиции в Варшаве выдало ему пропуск для прохода в гетто, но, когда он прибыл и начал операцию, эсэсовцы вломились в квартиру, где он работал, застрелили пациента, лежавшего под наркозом на операционном столе, а затем расстреляли хирурга и всех присутствующих.

В среду, 22 июля, я отправился в город около десяти утра. Настроение на улицах было чуть менее напряжённым, чем накануне вечером. Прошёл обнадёживающий слух, что арестованных вчера чиновников Совета отпустили. Значит, немцы пока что не намерены переселять нас, поскольку в таких случаях (как мы слышали по рассказам, приходившим из-за пределов Варшавы, где намного меньшие еврейские общины уже давно переселили) они всегда начинали с ликвидации чиновников.

Когда я дошёл до моста через Хлодную улицу, было одиннадцать утра. Я шёл, погружённый в раздумья, и вначале не заметил, что люди на мосту стоят неподвижно и на что-то указывают. Затем они быстро рассеялись в волнении.

Я начал было подниматься по ступенькам на деревянную арку моста, но внезапно один мой друг, которого я давно не видел, схватил меня за руку.

– Что ты здесь делаешь? – он был очень взволнован, и когда он говорил, его нижняя губа забавно дёргалась, словно кроличья мордочка. – Немедленно уходи домой!

– Что такое?

– Переселение начинается через час.

– Не может быть!

– Не может? – он издал горький нервный смешок, развернул меня лицом к перилам и показал на Хлодную улицу: – Смотри сюда!

По Хлодной шёл отряд солдат в незнакомой жёлтой форме под предводительством немецкого унтер-офицера. Через каждые несколько шагов они останавливались, и один из солдат занимал позицию у стены, окружающей гетто.

– Украинцы. Мы окружены! – он скорее прорыдал, чем проговорил эти слова. Затем, не прощаясь, бросился вниз по ступеням.

И действительно, около полудня войска начали зачищать дома стариков, дома ветеранов и ночлежки. Они принимали евреев из окрестностей Варшавы, которых бросили в гетто, а также евреев, выдворенных из Германии, Чехословакии, Румынии и Венгрии. Во второй половине дня в городе появились плакаты, объявляющие о начале операции по переселению. Все трудоспособные евреи отправлялись на восток. Каждый мог взять двадцать кило багажа, провизию на два дня и свои драгоценности. По прибытии на место назначения трудоспособное население будет размещено в бараках и получит работу на местных немецких заводах. Освобождались только чиновники еврейских социальных учреждений и Еврейский совет. Впервые под декретом не стояла подпись председателя Еврейского совета: Черняков покончил с собой, приняв цианистый калий.

Итак, худшее всё же произошло: население целого квартала, где жило полмиллиона человек, подлежало переселению. Это выглядело бессмыслицей – никто не мог в это поверить.

В первые дни операция проходила по принципу лотереи. Оцепляли случайные дома то в одной, то в другой части гетто. По свистку всех жителей вызывали во двор, загружали всех в гужевые повозки, без различия по возрасту и полу, от младенцев до стариков, и увозили на «Умшлагплац» – сборный и перевалочный пункт. Там жертв утрамбовывали в вагоны и отправляли в неизвестность.

Вначале этой операцией занималась исключительно еврейская полиция под руководством трёх помощников немецких палачей: полковника Шерыньского, капитана Лейкина и капитана Эрлиха. Они были не менее опасны и безжалостны, чем сами немцы. Может быть, даже хуже – потому что, когда они находили людей, которые спрятались вместо того, чтобы спускаться во двор, их легко можно было убедить не обращать на беглецов внимания – но только за деньги. Слёзы, мольбы, даже отчаянные крики детей оставляли их равнодушными.

Поскольку магазины закрылись и гетто было отрезано от всех поставок, через пару дней голод стал повсеместным, в этот раз он коснулся всех. Но люди не позволяли себе слишком тревожиться из-за этого – они были озабочены кое-чем поважнее еды. Им были нужны справки о трудоустройстве.

Мне приходит на ум только одно сравнение, которое может описать нашу жизнь в те ужасные дни и часы: разворошённый муравейник. Когда какой-нибудь бездумный идиот принимается разрушать дом насекомых своим грубым башмаком, муравьи носятся во все стороны, всё настойчивее разыскивая выход, путь к спасению, но то ли потому, что они парализованы внезапностью нападения, то ли в тревоге за судьбу своего потомства и всего, что они могли бы спасти, они, словно под каким-то пагубным воздействием, поворачивают назад и вместо того, чтобы двигаться вперёд и покинуть строй, постоянно возвращаются на одни и те же тропы и в те же места, не в силах вырваться из порочного круга, – и так погибают. Как и мы.

Для нас это был ужасный период, но немцы в то время отлично нажились. Немецкие фирмы вырастали в гетто, как грибы после дождя, и все они были готовы выдавать справки о трудоустройстве. Разумеется, за несколько тысяч, но размер этих сумм не отпугивал людей. Возле дверей таких фирм выстраивались очереди, выраставшие до гигантских размеров у зданий реально больших и важных заводов, таких как «Тёббенс и Шульц». Те счастливчики, которым повезло приобрести справки о трудоустройстве, прикалывали на одежду клочки бумаги с названием места, где они якобы работают. Они думали, что это защитит их от переселения.

Я легко мог бы получить такую справку, но, как и с вакциной от тифа, только для себя одного. Никто из моих знакомых, даже с самыми влиятельными связями, не рассматривал идею добыть справки для всей моей семьи. Шесть бесплатных справок – на такое, разумеется, надеяться не следовало, но я не мог позволить себе заплатить за всех нас даже по самой низкой ставке. Мне платили за день работы, и заработанное мной мы проедали. Начало операции в гетто застало меня лишь с несколькими сотнями злотых в кармане. Я был угнетён своей беспомощностью и необходимостью наблюдать, как мои более состоятельные друзья легко обеспечили безопасность своим семьям. Нечёсаный, небритый, без единой крошки во рту, я бродил по улицам с утра до ночи, от фирмы к фирме, умоляя сжалиться над нами. Через шесть дней, нажав на все возможные рычаги, я как-то сумел наскрести шесть справок.

Наверное, где-то за неделю до начала операции я в последний раз видел Романа Крамштыка. Он исхудал и был встревожен, хотя и пытался это скрыть. Он был рад видеть меня.

– Что, ещё не отправился на гастроли? – попытался он сострить.

– Нет, – коротко ответил я. Мне было не до шуток. И я задал ему вопрос, который в то время мы все задавали друг другу: – Как ты думаешь, переселят всех?

Он ушёл от ответа, сказав:

– Выглядишь просто ужасно! – Он сочувственно взглянул на меня. – Ты принимаешь всё это слишком близко к сердцу.

– А что делать? – я пожал плечами.

Он улыбнулся, закурил, некоторое время помолчал и продолжил:

– Подожди, в один прекрасный день всё закончится, потому что… – он неопределённо помахал руками, – потому что в этом же нет никакого смысла, правда?

Он сказал это с комичной и довольно безнадёжной уверенностью, словно бы предельная нелепость происходящего была очевидным аргументом в пользу того, что это закончится.

Увы, нет. Более того, всё стало ещё хуже, когда в последующие дни ввели литовцев и украинцев. Они были столь же корыстны, как и немцы, но иначе. Они принимали взятки, но стоило им получить их, как они расстреливали людей, у которых взяли деньги. Они любили убивать во всех видах: из спортивного интереса, для облегчения своей работы, в качестве учебных мишеней или просто для забавы. Они убивали детей на глазах их матерей и находили исступление женщин занятным. Они стреляли людям в живот, чтобы понаблюдать за их мучениями. Иногда несколько солдат выстраивали своих жертв в ряд и бросали в них ручные гранаты с некоторого расстояния, чтобы посмотреть, кто самый меткий. Любая война проявляет некоторые небольшие группы среди разных народностей: меньшинства, слишком трусливые, чтобы сражаться открыто, слишком незначительные, чтобы сыграть независимую политическую роль, но достаточно подлые, чтобы служить палачами по найму у одной из воюющих держав. В этой войне такими людьми были украинские и литовские фашисты.

Роман Крамштык погиб одним из первых, когда они приложили руку к операции по переселению. Дом, где он жил, оцепили, но он не вышел во двор, услышав свисток. Он предпочёл быть застреленным дома, среди своих картин.

Примерно в то же время погибли агенты гестапо Кон и Хеллер. Они недостаточно умело укрепили своё положение, а может быть, просто были слишком экономны. Они заплатили лишь одной из двух ячеек СС в Варшаве, и им не повезло попасть в руки людей другой ячейки. Разрешения, которые они предъявили, выданные подразделением-соперником, ещё больше взбесили их тюремщиков: они не удовлетворились тем, что расстреляли Кона и Хеллера, они ещё и пригнали фургоны для сбора мусора и на них, среди отбросов и грязи, оба магната отправились в последний путь через гетто к общей могиле.

Украинцы и литовцы не обращали внимания ни на какие справки о трудоустройстве. Шесть дней, которые я провёл в погоне за справками для нас, оказались пустой тратой времени. Я понимал, что нужно работать по-настоящему; вопрос был в том, как за это взяться. Я полностью утратил мужество. Целыми днями я лежал на кровати, прислушиваясь к звукам с улицы. Каждый раз, когда до меня доносился грохот колёс по мостовой, я вновь впадал в панику. Эти повозки увозили людей на «Умшлагплац». Но не все они проезжали гетто насквозь, и любая из них могла остановиться у нашего дома. В любой момент мы могли услышать свисток со двора. И я снова и снова вскакивал с кровати, подходил к окну, опять ложился и вновь вставал.

Я был единственным в семье, кто проявлял столь позорную слабость. Возможно, из-за того, что только я мог бы как-то спасти нас благодаря моей популярности как исполнителя, и я чувствовал свою ответственность.

Родители, сёстры и брат знали, что ничего не могут сделать. Они полностью сосредоточились на том, чтобы сохранять самоконтроль и поддерживать иллюзию обычной повседневной жизни. Отец целыми днями играл на скрипке, Генрик учился, Регина и Галина читали, а мать чинила нашу одежду.

Немцев посетила ещё одна гениальная идея, как облегчить себе задачу. На стенах появились декреты, постановляющие, что все семьи, добровольно явившиеся на «Умшлагплац» для «эмиграции», получат буханку хлеба и килограмм повидла на человека, причём семьи добровольцев не будут разлучаться. На это предложение откликнулось множество людей. Они стремились прийти, потому что были голодны и надеялись отправиться в неизвестный трудный путь к своей судьбе вместе.

Неожиданно нам на помощь пришёл Гольдфедер. У него была возможность нанять некоторое количество сотрудников в центр хранения недалеко от «Умшлагплац», где сортировали мебель и вещи из домов переселённых евреев. Он поселил там меня, отца и Генрика, а мы, в свою очередь, сумели сделать так, чтобы к нам присоединились сёстры и мать, хотя они не работали в центре хранения, а присматривали за нашим «домом» в здании, где находились бараки. Рацион не представлял собой ничего особенного: каждый получал полбуханки хлеба и четверть литра супа в день, и мы должны были разумно делить паёк на порции, чтобы наилучшим образом утолить голод.

Это была моя первая работа на немцев. С утра до ночи я возил мебель, зеркала, ковры, бельё, простыни и одежду – вещи, которые лишь несколько дней назад кому-то принадлежали, показывали, что помещение было домом для людей с хорошим вкусом или без него, состоятельных или бедных, добрых или жестоких. Теперь они не принадлежали никому; они были низведены до стопок и груд предметов, обращались с ними грубо, и лишь иногда, когда я нёс охапку белья, от них едва ощутимо, словно воспоминание, поднимался слабый запах чьих-то любимых духов или я на мгновение замечал цветные монограммы на белом фоне. Но мне было некогда думать об этом. Любое мгновение задумчивости и даже невнимательности оборачивалось болезненным ударом кованого сапога полицейского или его резиновой дубинки. Оно могло стоить и жизни, как было с молодыми людьми, расстрелянными на месте за то, что уронили зеркало из гостиной и оно разбилось.

Рано утром второго августа поступил приказ всем евреям покинуть малое гетто к шести вечера. Мне удалось получить свободное время, чтобы забрать со Слиской улицы кое-какую одежду и постельные принадлежности, мои сочинения, коллекцию отзывов на мои выступления и мою композиторскую работу, а также отцовскую скрипку. Я привёз их в наш барак на тачке – тяжёлая работа. Это было всё наше имущество.

Однажды, где-то в районе пятого августа, когда я шёл по улице Генся, получив короткий перерыв в работе, мне довелось увидеть, как Януш Корчак и его сироты покидают гетто.

Эвакуация еврейского приюта под руководством Януша Корчака была назначена на то утро. Дети должны были уехать одни. У Корчака был шанс спастись, и он лишь с большим трудом убедил немцев взять и его. Он провёл с детьми многие годы своей жизни, и сейчас, в последнем пути, он не собирался оставлять их одних. Он хотел облегчить их участь. Он сказал сиротам, что они едут за город, поэтому им нужно быть радостными. Наконец они смогут сменить ужасные душные городские стены на цветущие луга, реки, где можно купаться, леса, полные ягод и грибов. Он сказал им надеть лучшую одежду, и так они вышли во двор, парами, нарядные и в весёлом настроении.

Маленькую колонну возглавлял эсэсовец, который, как многие немцы, любил детей, даже тех, которых провожал в иной мир. Ему особенно понравился двенадцатилетний мальчик-скрипач, который нёс свой инструмент под мышкой. Эсэсовец сказал ему идти во главе детской процессии и играть – и так они тронулись в путь.

Когда я встретил их на улице Генся, улыбающиеся дети пели хором, маленький скрипач играл для них, а Корчак нёс на руках двоих малышей, также сияющих улыбками, и рассказывал им какую-то забавную историю.

Я уверен, что даже в газовой камере, когда «Циклон-Б» сдавил детям горло и вселил в сердца сирот ужас вместо надежды, Старый доктор из последних сил прошептал: «Всё хорошо, дети, всё будет хорошо», – чтобы, по крайней мере, избавить своих маленьких подопечных от страха перехода от жизни к смерти.

Наконец 16 августа 1942 года настала наша очередь. В центре хранения был проведён отбор, и его прошли только Генрик и Галина как всё ещё способные работать. Отца, Регину и меня отправили обратно в бараки. Как только мы оказались там, здание было оцеплено, и мы услышали свисток во дворе.

Больше не было смысла бороться. Я сделал всё, что мог, чтобы спасти моих родных и себя. Очевидно, это с самого начала было невозможно. Может быть, хотя бы Галине и Генрику повезёт больше, чем нам.

Мы быстро оделись, поскольку со двора слышались крики и выстрелы, побуждавшие нас спешить. Мать упаковала всё, что попалось под руку, в небольшой свёрток, и мы пошли вниз по лестнице.

9. «Умшлагплац»

«Умшлагплац» располагался на границе гетто. Этот узел подъездных железнодорожных путей был окружён сетью грязных улиц, переулков и тропинок. Несмотря на свой неказистый вид, до войны он содержал в себе сокровища. Один из тупиков был местом назначения больших партий товаров со всего мира. За них торговались еврейские коммерсанты и затем поставляли их в магазины Варшавы со складов на улице Налевки и в проезде Шимона. Сама площадь представляла собой огромный овал, частично окружённый зданиями, частично огороженный заборами, куда стекалось множество дорог, словно реки в озеро, – полезные связующие пути с городом. Эта зона была перекрыта воротами там, где улицы подходили к ней, и теперь могла вместить до восьми тысяч человек.

Когда мы прибыли туда, площадь была ещё почти пуста. Люди бродили туда-сюда в тщетных поисках воды. Был жаркий ясный день конца лета. Небо было серовато-голубым, словно вот-вот обратится в пепел от жара вытоптанной земли и слепяще-белых стен домой, и невыносимо яркое солнце выжимало последние капли пота из измождённых тел.

На границе огороженной территории, где в неё впадала одна из улиц, было пустое пространство. Все обходили его по широкой дуге, не задерживаясь там ни на минуту и поглядывая в его сторону с ужасом. Там лежали трупы: тела убитых вчера за то или иное преступление, может быть, за попытку побега. Среди мужских тел были трупы молодой женщины и двух девочек с размозжёнными черепами. Стена, под которой лежали тела, несла на себе отчётливые следы крови и мозгов. Детей убили любимым немецким способом: взяли за ноги и с размаху ударили головой об стену. Жирные чёрные мухи ползали по телам и по лужам крови на земле, и трупы почти на глазах вспучивались и разлагались от жары.

Мы устроились относительно удобно и ждали поезда. Мать сидела на наших вещах, Регина – на земле рядом с ней, я стоял, а отец нервно расхаживал туда-сюда, заложив руки за спину, – четыре шага вперёд, четыре назад. Только сейчас, под палящим солнцем, когда больше не было смысла беспокоиться о любых бесполезных планах спасти нас, я смог разглядеть мать вблизи. Выглядела она ужасно, хотя на первый взгляд полностью владела собой. Её волосы, когда-то такие красивые и всегда тщательно причёсанные, утратили почти весь цвет и свисали прядями на её постаревшее от забот, морщинистое лицо. Свет в её ярких чёрных глазах, казалось, погас, и нервный тик пробегал по её лицу от правого виска через щёку к уголку рта. Я никогда этого раньше не замечал – это был знак, насколько мать потрясена происходящим вокруг. Регина рыдала, закрыв лицо руками, и слёзы текли сквозь пальцы.

Время от времени к воротам «Умшлагплатц» подъезжал транспорт, и внутрь загоняли толпы людей, отправленных на переселение. Вновь прибывшие не скрывали своего отчаяния. Мужчины разговаривали на повышенных тонах, женщины, у которых забрали детей, выли и судорожно рыдали. Но вскоре свинцовая апатия, царившая над местом сбора, начала охватывать и их. Они утихли, и лишь время от времени случались короткие всплески паники, когда проходящему мимо эсэсовцу приходило в голову пристрелить кого-нибудь, кто недостаточно быстро убрался с его пути или имел недостаточно покорное выражение лица.

Неподалёку от нас на земле сидела молодая женщина. Её платье было порвано, волосы растрёпаны, словно она с кем-то дралась. Но сейчас она сидела совершенно спокойно, бледная как смерть, глядя в одну точку. Её растопыренные пальцы судорожно сжимали горло, и время от времени она монотонно и однообразно спрашивала: «Зачем я это сделала? Зачем я это сделала?».

Стоявший рядом с ней молодой человек – по-видимому, её муж – что-то ласково говорил ей, пытаясь успокоить и в чём-то убедить, но его слова, казалось, не достигали её разума.

Нам продолжали попадаться знакомые среди тех, кого свозили на место сбора. Они подходили к нам, здоровались и, просто по привычке, пытались завести какую-то беседу, но очень скоро все разговоры затухали. Они отходили, предпочитая справляться с тревогой в одиночестве.

Солнце поднималось всё выше, с небес лился жаркий свет, и мы всё сильнее мучились от голода и жажды. Последний хлеб и суп мы доели накануне вечером. Трудно было оставаться на месте, и я решил пройтись – может быть, что-то улучшится.

Народу прибывало и прибывало, и на площади становилось всё теснее, так что приходилось обходить группы стоящих или лежащих людей. Все обсуждали одно и то же: куда нас увезут и действительно ли нас пошлют на работу, как всех пыталась убедить еврейская полиция.

Я увидел группу пожилых людей, прилёгших в одной части площади, – старики и старухи, видимо, вывезенные из какого-нибудь дома престарелых. Они были ужасающе худы, обессилены голодом и жарой, и силы их, очевидно, были на пределе. Некоторые лежали с закрытыми глазами, так что невозможно было понять, умерли они или умирают прямо сейчас. Если мы должны стать рабочей силой, что здесь делают эти старики?

Женщины с детьми на руках с трудом перебирались от одной группы к другой, умоляя хотя бы о капле воды. Немцы оставили «Умшлагплатц» без воды вполне намеренно. Глаза детей были безжизненными, веки опустились, головки на тонких шеях бессильно склонились, а пересохшие губы были раскрыты, словно рты у рыбёшек, выброшенных рыбаками на берег.

Когда я вернулся к родным, они были не одни. Рядом с матерью сидела её подруга, а её муж, когда-то владевший большим магазином, подошёл к моему отцу и ещё одному их знакомому. Делец был в неплохом расположении духа. Зато другой их спутник, дантист, когда-то работавший на улице Слиской недалеко от нашего дома, видел всё в крайне мрачных тонах. Он был взвинчен и зол.

– Это позор для всех нас! – почти кричал он. – Мы позволяем им вести нас на смерть, как овец на бойню! Если мы – полмиллиона человек – нападём на немцев, мы можем вырваться из гетто, хотя бы умереть достойно, а не быть пятном на теле истории!

Отец выслушал его. В некотором замешательстве, но с доброй улыбкой он слегка пожал плечами и спросил:

– Почему ты так уверен, что они посылают нас на смерть?

Дантист стиснул пальцы:

– Конечно, я не знаю наверняка. Да и откуда бы? Они нам, что ли, скажут? Но можешь быть уверен на девяносто процентов, что они намерены избавиться от нас!

Отец снова улыбнулся, словно этот ответ придал ему ещё больше уверенности в себе:

– Смотри, – сказал он, указывая на толпу на «Умшлагплац». – Мы не герои! Мы совершенно обычные люди, потому и предпочитаем рискнуть и надеяться на этот десятипроцентный шанс выжить.

Делец согласился с отцом. Его мнение также было диаметрально противоположным мнению дантиста: немцы не могут быть настолько глупы, чтобы разбрасываться огромной потенциальной рабочей силой, которую представляют собой евреи. Он полагал, что мы отправляемся в трудовые лагеря, возможно, с очень строгим режимом, но они точно нас не убьют.

Тем временем его жена рассказывала матери и Регине, как оставила замурованное в погребе столовое серебро. Это были красивые и дорогие вещи, она надеялась найти их, когда вернётся после депортации.

День уже перевалил за середину, когда мы увидели, как на площадь загоняют ещё одну группу для переселения. Мы с ужасом узнали среди них Галину и Генрика. Значит, им предстоит разделить нашу судьбу – а как радовала мысль, что хотя бы двое из нас в безопасности.

Я поспешил навстречу Генрику, не сомневаясь, что именно его идиотская прямолинейность повинна в том, что они с Галиной оказались здесь. Я осыпал его вопросами и упрёками, прежде чем он смог вставить хоть слово, но он и без того не собирался снисходить до ответа мне. Он пожал плечами, вынул из кармана оксфордское малоформатное издание Шекспира, отошёл в сторону от нас и начал читать.

О том, что произошло, нам рассказала Галина. На работе они услышали, что нас забрали, и попросту вызвались добровольцами на «Умшлагплац», чтобы быть вместе с нами.

Что за глупый порыв с их стороны! Я решил вызволить их отсюда любой ценой. В конце концов, их не было в списке на переселение. Они могут остаться в Варшаве.

Еврей-полицейский, который привёл их, знал меня по кафе «Штука», и я рассчитывал, что довольно легко смогу смягчить его сердце, тем более что формально этим двоим не было никакой причины находиться здесь. К несчастью, я ошибся в расчётах: он и слышать не хотел о том, чтобы отпустить их. Как любой полицейский, он был обязан по долгу службы лично доставлять на «Умшлагплац» пять человек в день под страхом собственного переселения. Галина и Генрик вошли в сегодняшнюю квоту. Он устал и не имел никакого желания отпускать их и затем отправляться ловить ещё двоих бог знает где. По его мнению, эти облавы – нелёгкая обязанность, так как люди не желают идти, когда их зовёт полиция, а прячутся, и вообще, его тошнит от всего этого.

Я вернулся к родным ни с чем. Даже эта последняя попытка спасти хотя бы двоих из нас провалилась, как и все предыдущие. Я сел рядом с матерью в крайне подавленном настроении.

Было уже пять часов вечера, но всё так же жарко, а толпа прибывала с каждым часом. Люди терялись в давке и безуспешно звали друг друга. Мы слышали выстрелы и крики, означавшие, что на соседних улицах идёт облава. С приближением времени, когда должен был прийти поезд, волнение росло.

Женщина рядом с нами, которая всё так же повторяла: «Зачем я это сделала?», действовала нам на нервы больше всех. Теперь мы знали, о чём она говорит. Всё выяснил наш друг – владелец магазина. Когда всем приказали покинуть здание, эта женщина, её муж и ребенок спрятались в заранее подготовленном убежище. Когда полиция проходила мимо, младенец заплакал, и мать в страхе задушила его собственными руками. К несчастью, даже это не помогло. Плач ребёнка и его предсмертный хрип услышали, и тайник был обнаружен.

В какой-то момент сквозь толпу к нам пробрался мальчик с коробкой сладостей, висевшей на бечёвке у него на шее. Он продавал их по смехотворной цене, хотя одно небо знает, на что ему, по его мнению, могли бы пригодиться эти деньги. Вытряхнув из карманов остатки мелочи, мы купили один карамельный пудинг. Отец разделил его на шесть частей перочинным ножом. Это была наша последняя совместная трапеза.

Ближе к шести часам на месте сбора воцарилось чувство нервного напряжения. Подъехало несколько немецких машин, и полиция инспектировала тех, кто был предназначен для погрузки, отбирая молодых и сильных. Этих счастливчиков, видимо, должны были использовать для других целей. В ту сторону начала ломиться многотысячная толпа; люди кричали, заглушая друг друга, пытаясь пробиться вперёд и показать свои физические достоинства. Немцы ответили выстрелами. Дантист, всё ещё остававшийся с нами, с трудом мог сдержать негодование. Он яростно вцепился в моего отца, словно всё это происходило по его вине:

– Ну что, теперь ты мне веришь, что они собираются убить нас всех? Те, кто может работать, останутся здесь. В той стороне смерть!

Его голос сорвался, когда он пытался выкрикнуть это сквозь гул толпы и выстрелы, показывая в ту сторону, куда должны были отправиться поезда.

Отец, удручённый и сломленный горем, не ответил. Делец пожал плечами и иронично улыбнулся – он всё ещё сохранял бодрость духа. Он не думал, что отбор нескольких сотен человек что-то значит.

Наконец немцы отобрали себе рабочую силу и уехали, но возбуждение толпы не спадало. Вскоре после этого мы услышали вдалеке паровозный гудок и грохот подъезжающего состава. Ещё несколько минут – и поезд показался в поле зрения: больше десятка вагонов для скота и товарных вагонов медленно катились к нам. Вечерний бриз, подувший в том же направлении, донёс до нас удушающую волну хлора.

В то же время кордон еврейской полиции и эсэсовцев, окружавший место сбора, сомкнулся и начал продвигаться к центру. Мы снова услышали выстрелы – они стреляли, чтобы напугать нас. Над плотно сжатой толпой поднялись громкие причитания женщин и плач детей.

Мы приготовились к отъезду. К чему ждать? Чем раньше мы попадём в вагоны, тем лучше. Цепь полицейских стояла в нескольких шагах от поезда, оставляя широкий проход для толпы. Он вёл к открытым дверям обработанных хлором вагонов.

К тому времени, как мы дошли до поезда, первые вагоны уже были полны. Люди стояли в них, тесно прижатые друг к другу. Эсэсовцы продолжали заталкивать их прикладами, хотя изнутри раздавались громкие крики и жалобы на нехватку воздуха. Действительно, от запаха хлора было трудно дышать, даже на некотором расстоянии от вагонов. Что там происходит, если полы нужно так тщательно хлорировать? Мы прошли примерно полпути вдоль поезда, когда я внезапно услышал крик: «Сюда! Шпильман, сюда!». Чья-то рука схватила меня за воротник, и меня отбросили назад, за пределы полицейского кордона.

Кто посмел? Я не хотел расставаться с семьёй. Я хотел быть с ними!

Теперь я видел сомкнутый ряд полицейских спин. Я бросился на них, но меня не пустили. Поверх их голов я различил, как мать и Регина, опираясь на Галину и Генрика, карабкаются в вагоны, а отец оглядывается в поисках меня.

– Папа! – закричал я.

Он увидел меня и сделал пару шагов в мою сторону, но затем остановился в нерешительности. Он был бледен, губы дрожали от волнения. Он попытался улыбнуться беспомощной, болезненной улыбкой, поднял руку и помахал на прощание, словно я отправлялся в жизнь, а он уже посылал мне привет с того света. Затем он повернулся и пошёл к вагонам.

Я снова вцепился в плечи полицейского изо всех сил.

– Папа! Генрик! Галина!

Я кричал, как одержимый, в ужасе от мысли, что сейчас, в последний решающий момент, я могу не добраться до них и мы будем разлучены навеки.

Один из полицейских обернулся и зло посмотрел на меня:

– Какого чёрта ты творишь? Проваливай, спасай себя!

Спасать себя? От чего? Во внезапном озарении я понял, что ожидало людей в вагонах для скота. Волосы у меня встали дыбом. Я оглянулся. Я увидел открытую площадь, железнодорожные пути и платформы, а за ними – улицы. Ведомый инстинктивным животным страхом, я побежал в сторону улиц, скользнул в колонну работников Совета, которые как раз выходили, и так прошёл в ворота.

Когда я снова смог здраво мыслить, я стоял на тротуаре между зданиями. Из одного дома вышел эсэсовец вместе с евреем-полицейским; полицейский так и ползал перед ним на брюхе, улыбаясь и лебезя. Он указал на поезд, стоявший на «Умшлагплац», и сказал немцу дружески-фамильярным и саркастическим тоном: «Ну что ж, вот и поехали на переплавку!».

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал. Двери вагонов были закрыты, и поезд медленно и тяжело тронулся с места.

Я повернулся и поковылял по пустой улице, рыдая в голос, а вслед мне неслись затихающие крики людей, запертых в вагонах. Они звучали криком птиц в клетке перед лицом смертельной опасности.

10. Шанс на жизнь

Я просто шёл куда глаза глядят. Мне было неважно куда. «Умшлагплац» и вагоны, увозящие мою семью, остались у меня за спиной. Я уже не слышал шум поезда – он отдалился от города на несколько километров. Но по мере того, как он удалялся, я всё ещё чувствовал внутри его движение. С каждым шагом по тротуару я становился всё более одиноким. Я понимал свою оторванность навеки от всего, что до сих пор составляло мою жизнь. Я не знал, что меня ждёт, – знал лишь, что всё будет так плохо, как только я могу представить. Вернуться туда, где было последнее пристанище моей семьи, я никак не мог. Охрана из СС пристрелит меня на месте или отправит обратно на «Умшлагплац», как и всех, кто по ошибке не попал в поезда для переселения. Я не представлял, где буду ночевать, но в тот момент меня это нисколько не волновало, хотя в моё подсознание и закрался ползучий страх перед наступающими сумерками.

Улицу, похоже, вымели подчистую: двери были заперты или так и остались нараспашку в тех домах, откуда забрали всех обитателей. Ко мне приблизился еврейский полицейский. Меня он не интересовал, и я не обратил бы на него внимания, если бы он не остановился и не воскликнул: «Владек!».

Я тоже остановился, и он удивлённо спросил:

– Что ты здесь делаешь в такое время?

Только теперь я узнал его. Это был один мой знакомый, которого в нашей семье не любили. Мы считали его моральный облик сомнительным и старались избегать его. Он всегда как-то ухитрялся выпутываться из затруднений и до сих пор выходил сухим из воды с помощью методов, которые другие сочли бы неподобающими. Когда он поступил в полицию, это лишь подтвердило его дурную репутацию.

Все эти мысли пронеслись в моей голове, как только я узнал его в полицейской форме, но в следующую секунду я подумал, что сейчас он мой самый близкий знакомый – откровенно говоря, единственный знакомый. Как бы то ни было, здесь был человек, связанный с памятью о моей семье.

– Такое дело… – начал я. Я собирался рассказать ему, как увезли моих родителей, брата и сестёр, но не мог выдавить из себя ни слова. И всё же он понял. Он подошёл ближе и взял меня за локоть.

– Может, так оно и лучше, – шепнул он, обречённо склоняя голову. – Правда, лучше уж быстрее. Все там будем.

Немного помолчав, он добавил:

– Как бы то ни было, заходи к нам. Всё же немного веселее будет.

Я согласился и провёл с этими людьми первую ночь самостоятельной жизни.

Утром я отправился к Мечиславу Лихтенбауму, сыну нового председателя Еврейского совета, с которым я близко общался, когда ещё играл на фортепиано в кафе гетто. Он подсказал, что я мог бы играть в казино немецкого карательного подразделения, где гестаповцы и офицеры СС расслаблялись после трудного дня, проведённого за истреблением евреев. Обслуживали их евреи, которые тоже рано или поздно будут убиты. Разумеется, я не захотел принимать подобное предложение, хотя Лихтенбаум не понимал, почему оно меня не привлекает, и был оскорблён, когда я отказался. Без дальнейших обсуждений он зачислил меня в колонну рабочих, разрушавших стены бывшего большого гетто, которое теперь должно было слиться с арийской частью города.

На следующий день я впервые за два года покинул еврейский квартал. Был чудесный жаркий день, приблизительно 20 августа. Такой же прекрасный день, как много дней до него, как последний день, который я провел с семьёй на «Умшлагплац». Мы шли строем, по четыре в ряд, под началом еврейских бригадиров и под охраной двух эсэсовцев. Мы остановились на площади Желязна Брама. Оказывается, где-то ещё продолжается жизнь!

Уличные торговцы с полными корзинами товаров стояли у рынка, теперь закрытого и, видимо, переделанного немцами во что-то вроде складов. Яркий солнечный свет усиливал цвет фруктов и овощей, заставлял сверкать рыбью чешую и отражался слепящими бликами в жестяных крышках консервных банок. Женщины бродили между продавцами, торговались, заглядывали во все корзины, делали покупки и уходили в сторону центра. Торговцы золотом и валютой монотонно выкликали: «Золото, покупаем золото. Доллары, рубли!».

В какой-то момент вдали на соседней улице раздался гудок и показался серо-зелёный силуэт полицейского фургона. Торговцы метались в панике, убирали товары и изо всех сил пытались исчезнуть из виду. По всей площади стояли крики и отчаянная суматоха. Значит, и здесь не всё благополучно!

Мы старались работать над разрушением стены как можно медленнее, чтобы работа продлилась дольше. Евреи-бригадиры не донимали нас, и даже эсэсовцы обращались с нами не так плохо, как внутри гетто. Они стояли в некотором отдалении, полностью поглощённые разговором, глядя куда угодно, но не на нас.

Фургон пересёк площадь и исчез. Торговцы вернулись на свои места, и площадь выглядела так, словно ничего и не произошло. Мои товарищи поочерёдно отходили от группы, чтобы купить что-нибудь на лотках и спрятать в принесённые с собой сумки, в штанины или в куртки. К несчастью, у меня не было денег, так что я мог только наблюдать, хотя от голода кружилась голова.

Со стороны Саксонского сада к нашей группе приблизилась молодая пара. Оба были очень хорошо одеты. Девушка выглядела очаровательно – я не мог оторвать от неё глаз. Её накрашенные губы улыбались, при ходьбе она чуть покачивала бёдрами, а солнце золотило её светлые волосы, создавая вокруг её головы мерцающий ореол. Проходя мимо нас, девушка замедлила шаг и воскликнула:

– Смотри! Да смотри же сюда!

Мужчина не понял. Он вопросительно взглянул на неё.

Она указала на нас:

– Евреи!

Он был удивлён.

– И что? – он пожал плечами. – Ты раньше никогда евреев не видела?

Девушка улыбнулась в некотором замешательстве, теснее прижалась к своему спутнику, и они продолжили свой путь в сторону рынка.

Ближе к вечеру мне удалось занять пятьдесят злотых у одного из рабочих. Я потратил их на хлеб и картофель. Часть хлеба я съел, а остаток, вместе с картофелем, унёс в гетто. В тот вечер я совершил первую торговую операцию в жизни. Я заплатил за хлеб двадцать злотых – в гетто я продал его за пятьдесят. Картофель стоил мне три злотых за килограмм – я продал его за восемнадцать. Впервые за долгое время у меня было достаточно еды и небольшой оборотный капитал на руках, чтобы завтра было на что делать покупки.

Работа по сносу была очень монотонной. Мы уходили из гетто рано утром и стояли вокруг груды кирпичей, изображая занятость, до пяти часов вечера. Мои товарищи проводили время во всевозможных сделках, покупая товары и строя теории, что лучше покупать, как пронести это контрабандой в гетто и выгоднее всего там продать. Я покупал самые простые товары, только чтобы заработать себе на пропитание. Если я о чём-то и думал, то только о моих родных: где они сейчас, в какой лагерь их увезли, как они там?

Однажды мимо нашей группы прошёл мой старый друг. Это был Тадеуш Блюменталь, еврей, но с настолько «арийской» внешностью, что ему не пришлось признаваться в своём происхождении и он мог жить за пределами стен гетто. Он был рад видеть меня, но огорчён, что застал меня в столь тяжёлом положении. Он дал мне немного денег и обещал, что постарается помочь мне. Он сказал, что завтра придёт женщина, и если мне удастся ускользнуть незамеченным, она отведёт меня в место, где я смогу спрятаться. Женщина действительно пришла, но, увы, с известием, что люди, у которых я должен был остаться, не согласны принимать к себе еврея.

В другой раз меня увидел руководитель Варшавской филармонии Ян Двораковский, когда шёл через площадь. Он был искренне тронут этой встречей. Он обнял меня и начал расспрашивать, как дела у меня и моей семьи. Когда я рассказал ему, что остальных увезли из Варшавы, он посмотрел на меня с состраданием, поразившим меня до глубины души, и открыл рот, чтобы что-то сказать. Но в последний момент промолчал.

– Как вы думаете, что с ними случилось? – замирая от тревоги, спросил я.

– Владислав! – он крепко стиснул мои руки. – Наверное, тебе лучше узнать… чтобы быть настороже.

Он на какое-то время замялся, сжал мою руку и тихо, почти шёпотом, произнёс:

– Больше ты их не увидишь.

Он быстро повернулся и торопливо зашагал прочь. Через пару шагов он снова обернулся и ещё раз обнял меня, но у меня не было сил ответить на его дружелюбие. Подсознательно я с самого начала понимал, что сказки немцев о лагерях для евреев, где после переселения их ждали «хорошие условия труда», – ложь, что в руках немцев нас может ждать только смерть. Но, как и остальные евреи в гетто, я тешил себя иллюзией, что всё может быть иначе, что в этот раз обещания немцев означали именно то, что говорилось. Думая о родных, я пытался представить их живыми, пусть даже в ужасных условиях, но живыми: тогда однажды, когда всё закончится, мы могли бы увидеться снова. Двораковский разрушил конструкцию самообмана, которую я так тщательно поддерживал. Только намного позже я смог убедить себя, что он поступил правильно: уверенность в их смерти дала мне силы спасти себя в переломный момент.

Следующие несколько дней я провёл как во сне – машинально вставал утром, машинально двигался, машинально ложился вечером спать на дощатые нары на складе еврейской мебели, отведённом Совету. Так или иначе, мне пришлось смириться с тем, что, как я теперь знал, было верной смертью матери, отца, Галины, Регины и Генрика. На Варшаву был налёт советской авиации. Все ушли в бункеры. Немцы были встревожены и злы, евреи радовались, хотя и не могли подать вида. Каждый раз, когда мы слышали гул бомбардировщиков, наши лица светлели – для нас он был знаком близкой помощи и поражения Германии, единственного, что могло спасти нас. Я в убежище не спускался – мне было всё равно, жив я или мёртв.

Тем временем, по мере того как мы разрушали стены, наши условия работы стали хуже. Литовцы, которые охраняли нас теперь, следили, чтобы мы ничего не покупали на рынке, и нас всё тщательнее досматривали на основном посту охраны и по возвращении в гетто. Однажды днём, совершенно неожиданно, в нашей группе произвели отбор. Молодой полицейский встал перед основным постом охраны, засучив рукава, и начал делить нас по принципу лотереи, просто как ему вздумается: налево – умереть, направо – жить. Меня он послал направо. Тем, что слева, приказали лечь на землю лицом вниз. Затем он застрелил их из револьвера.

Примерно через неделю на стенах гетто появились объявления о новом отборе, касавшемся всех оставшихся в Варшаве евреев. Триста тысяч человек уже «переселили», теперь осталось около сотни тысяч, но право и дальше жить в городе получат только двадцать пять тысяч – квалифицированные специалисты и другие работники, необходимые немцам.

В назначенный день служащих Совета согнали во двор здания Еврейского совета, а остальное население – на участок между улицами Новолипки и Генся. Для двойной гарантии один из еврейских полицейских, офицер по фамилии Блаупапир, стоял перед зданием Совета с плёткой в руках и лично пускал её в ход против любого, кто пытался пройти.

Тем, кто должен был остаться в гетто, раздали номерки, отпечатанные на клочках бумаги. Совет имел право оставить пять тысяч своих сотрудников. В первый день мне номерка не дали, но я всё равно спокойно проспал всю ночь, смирившись с судьбой, хотя мои товарищи чуть с ума не сошли от страха. На следующее утро я всё же получил номерок. Нас построили рядами по четыре, и нам пришлось дожидаться, пока контрольная комиссия СС под командованием унтер-штурмфюрера Брандта соизволит прийти и пересчитать нас на тот случай, если вдруг помилованных окажется слишком много.

По четыре, размеренным шагом, в окружении полиции, мы двинулись к воротам здания Совета, чтобы отправиться на улицу Генся, где нам предстояло разместиться. Позади нас толпа обречённых на смерть металась из стороны в сторону, заходилась криком, стенала и проклинала нас за наше чудесное спасение, а литовцы, ответственные за их переход от жизни к смерти, стреляли в толпу, чтобы утихомирить её уже привычным способом.

Итак, я снова получил шанс на жизнь. Но надолго ли?

11. «Стрелки, вперёд!»

Я вновь сменил место жительства – последний из уже не помню скольких переездов с тех пор, как мы жили на улице Слиска, и с начала войны. На этот раз мы получили общие комнаты, скорее даже камеры, в которых были лишь самая необходимая обстановка и дощатые нары. Я жил с тремя членами семьи Пружаньских и госпожой А., молчаливой женщиной, державшейся в стороне от всех, хотя она делила комнату с нами всеми. В первую ночь на этом месте мне приснился сон, крайне обескураживший меня. Казалось, это окончательное подтверждение предположений о судьбе моей семьи. Мне приснился мой брат Генрик, который подошёл ко мне, склонился над моей постелью и сказал: «Мы уже умерли».

В шесть утра нас разбудили шаги множества людей в коридоре. Там громко разговаривали и суетились. Привилегированные рабочие, занимавшиеся перестройкой резиденции коменданта СС в Варшаве на Уяздовской аллее, уходили на работу. Их «привилегированный» статус означал, что перед выходом им давали питательный суп с мясом; он был неплох на вкус и насыщал на несколько часов. Мы вышли вскоре после них почти с пустыми животами, получив немного водянистой похлёбки. Её слабые питательные свойства соответствовали важности нашей работы: мы убирали двор перед зданием Еврейского совета.

На следующий день меня, Пружаньского и его сына-подростка послали в здание, где находились хранилища Совета и квартиры его служащих. Было два часа дня, когда знакомый немецкий свисток и привычный немецкий окрик вызвали всех во двор. Хотя мы уже столько вынесли от немцев, мы застыли, как соляные столпы. Всего два дня назад мы получили номерки, означавшие жизнь. Такие номерки были у всех в этом здании, так что не могло быть и речи об очередном отборе. Тогда что это? Мы поспешили спуститься – да, это был отбор. И снова я увидел отчаяние людей и услышал, как эсэсовцы кричат и ругаются, пока они разрывают семьи на части и сортируют нас направо и налево, осыпая бранью и побоями. В очередной раз нашей группе рабочих оставили жизнь, за некоторыми исключениями. Среди этих исключений был сын Пружаньского, чудесный мальчик, с которым я успел подружиться. Я уже сильно привязался к нему, хотя мы прожили в одной комнате всего-то два дня. Не стану описывать отчаяние его родителей. Тысячи других матерей и отцов в гетто пережили то же самое отчаяние в эти месяцы. В отборе был ещё один характерный момент: семьи выдающихся представителей еврейской общины покупали на месте свою свободу у якобы неподкупных офицеров гестапо. Чтобы подогнать цифры, плотников, официантов, парикмахеров, цирюльников и других опытных специалистов, которые могли бы быть полезны немцам, отправляли вместо них на «Умшлагплац» и увозили навстречу смерти. По случайности юный Пружаньский ускользнул с «Умшлагплац» и потому прожил чуть дольше.

Вскоре после этого бригадир нашей группы сказал мне, что ему удалось добиться моего назначения в группу, работавшую на строительстве бараков СС в отдалённом районе Мокотув. Я буду лучше питаться, и вообще там мне будет намного лучше, уверял он.

Реальность оказалась совсем иной. Мне приходилось вставать на два часа раньше и идти пешком десяток километров через центр города, чтобы вовремя попасть на работу. Когда я приходил, обессиленный долгой дорогой, я должен был сразу же приниматься за работу, заведомо для меня непосильную, – носить на спине стопки кирпичей. В промежутках я носил вёдра с известью и железную арматуру. Я бы мог с этим справиться, если бы не надзиратели СС, будущие обитатели этих бараков, считавшие, что мы работаем слишком медленно. Они приказывали нам носить кирпичи или арматуру бегом, а если кто-то чувствовал слабость и останавливался, его избивали кожаными плётками, в которые были вшиты свинцовые шарики.

На самом деле, не знаю, как я пережил бы эту первую встречу с тяжёлым физическим трудом, если бы не пошёл снова к бригадиру и не попросил – успешно – перевести меня в группу, строившую маленький дворец коменданта СС на Уяздовской аллее. Там условия были более сносными, и я кое-как справлялся. Сносными они были в основном потому, что мы работали с немецкими мастерами-каменщиками и опытными польскими ремесленниками, причём некоторых из них загнали на работу насильно, хотя другие работали по контракту. В результате мы были не так заметны и могли по очереди делать перерывы, так как уже не представляли собой очевидно изолированную группу евреев. Более того, поляки вступили с нами в союз против немецких надзирателей и помогали нам. Ещё один фактор в нашу пользу – главный архитектор здания сам был евреем, инженером по фамилии Блум, и ему подчинялись другие еврейские инженеры, все – профессионалы высочайшего класса. Немцы официально не признавали этот расклад, и мастер-каменщик Шультке, записанный для проформы главным архитектором, типичный садист, имел право избивать инженеров так часто, как ему вздумается. Но без умелых ремесленников-евреев ничего не было бы реально построено. По этой причине с нами обращались относительно мягко – конечно, не считая тех самых побоев, но в атмосфере того времени такие вещи почти не считались.

Я был подручным каменщика по фамилии Барчак – он был поляк и в глубине души славный малый, хотя, конечно, определённые трения между нами были неизбежны. Порой немцы стояли у нас над душой, и приходилось пытаться работать так, как хотели они. Я старался изо всех сил, но неизбежно опрокидывал лестницу, разливал известь или сталкивал кирпичи с лесов, и Барчак тоже получал выговор. Он, в свою очередь, злился на меня, багровел, что-то бормотал себе под нос и ждал, когда немцы уйдут, – тогда он сдвигал шапку на затылок, упирал руки в бока, укоризненно качал головой, недовольный моей неуклюжестью в качестве каменщика, и начинал свою тираду:

– Шпильман, и ты хочешь сказать, что раньше исполнял музыку на радио? – изумлялся он. – Да такой музыкант – лопату правильно взять, извёстку с доски соскрести не в состоянии! – только всех усыпит!

Затем он пожимал плечами, подозрительно косился на меня, сплёвывал и, чтобы выпустить остатки пара, выкрикивал изо всех сил:

– Придурок!

И всё же, когда мне случалось впасть в мрачные раздумья о своих делах и, забыв, где я нахожусь, прекратить работу, Барчак всегда вовремя предупреждал меня, если приближался немецкий надзиратель.

– Раствор! – рявкал он так, что эхо разносилось по всей площадке, и я хватал первое попавшееся ведро или кельму и изображал старательную работу.

Перспектива зимы, которая была уже совсем близка, особенно тревожила меня. У меня не было тёплой одежды и, конечно, не было перчаток. Я всегда был очень чувствителен к холоду, а если бы я отморозил руки при столь тяжёлой физической работе, я мог бы поставить крест на любой будущей карьере пианиста. Я наблюдал, как желтеют и краснеют листья на деревьях Уяздовской аллеи, как дует всё более холодный ветер, и на душе становилось всё мрачнее.

В те дни номерки, означавшие временное разрешение жить, обрели постоянный статус, и тогда же меня перевели в новые помещения гетто на улице Кужа. Наше место работы также переместилось в арийскую часть города. Работа над особняком на аллее подходила к концу, и нужно было меньше рабочих. Некоторых перевели на подготовку жилья для подразделения эсэсовцев в доме 8 по улице Нарбута.

Становилось всё холоднее, и у меня всё чаще немели пальцы при работе. Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы на помощь мне не пришла удача – так сказать, не было бы счастья, да несчастье помогло. Однажды я споткнулся, неся известь, и подвернул лодыжку. Теперь для работы на стройке я был бесполезен, и инженер Блюм назначил меня на склад. Был конец ноября, последние дни, когда я ещё мог надеяться сохранить руки. В любом случае, на складе было теплее, чем снаружи.

К нам переводили всё больше рабочих, которые раньше были заняты на Уяздовской аллее, – и всё больше эсэсовцев, которые были там нашими надзирателями, тоже переходили на стройку на улице Нарбута. Однажды утром мы обнаружили среди них человека, который был проклятьем нашей жизни, – фамилии этого садиста мы не знали и звали его «Вот-Тебе». Он получал почти эротическое удовольствие от того, что издевался над людьми определённым образом: он приказывал провинившемуся наклониться, зажимал его голову у себя между колен и избивал несчастного по ягодицам ременной плетью, бледнея от ярости и шипя сквозь зубы: «Вот тебе, вот тебе». Он никогда не отпускал свою жертву, пока та не теряла сознание от боли.

По гетто вновь пошли слухи о новом «переселении». Если это была правда – очевидно, что немцы были намерены окончательно истребить нас. В конце концов, нас осталось что-то около шестидесяти тысяч, и с какой бы ещё целью им намереваться убрать из города это небольшое количество? Мысль о сопротивлении немцам возникала всё чаще. Молодые мужчины-евреи были особенно решительно настроены сражаться, и то там, то сям начиналось тайное укрепление зданий в гетто, чтобы их можно было оборонять изнутри, если случится худшее. По всей видимости, до немцев дошли слухи о происходящем, так как на стенах гетто появились декреты, горячо убеждавшие нас, что никакого дальнейшего переселения не будет. Те, кто охранял нашу группу, каждый день повторяли то же самое, и для придания веса своим заверениям они официально разрешили нам отныне покупать на арийской стороне пять кило картофеля и буханку хлеба на человека и приносить их в гетто. Великодушие немцев даже подтолкнуло их позволить делегату от нашей группы свободно передвигаться по городу каждый день и закупать эти продукты от нашего имени. Мы выбрали отважного юношу по прозвищу Майорек, то есть «маленький майор». Немцы не знали, что Майорек, согласно нашим инструкциям, станет связным между подпольным движением сопротивления в гетто и аналогичными польскими организациями за его пределами.

Наше официальное право приносить в гетто некоторое количество еды положило начало активной торговле вокруг нашей группы. Каждый день целая толпа дельцов ждала нашего выхода из гетто. Они предлагали моим товарищам «чухи», поношенную одежду, в обмен на еду. Меня интересовали не столько эта торговля, сколько новости, которые приносили нам эти дельцы. Союзники высадились в Африке. Сталинград держал оборону третий месяц, а в Варшаве созрел заговор: немецкий Кафе-клуб забросали гранатами. Каждая такая новость воодушевляла нас, прибавляя нам стойкости и веры, что в ближайшем будущем Германия будет разбита. Очень скоро в гетто начались первые вооружённые расправы, прежде всего среди нечистых на руку элементов из нашего же числа. Был убит один из худших представителей еврейской полиции – Лейкин, печально известный своим усердием в облавах и доставкой положенной квоты на «Умшлагплац». Вскоре после него от рук еврейских убийц погиб человек по прозвищу Первый, бывший связным между гестапо и Еврейским советом. Впервые шпионам в гетто стало страшно.

Постепенно ко мне вернулись решимость и воля к жизни. Однажды я пришел к Майореку и попросил его позвонить некоторым моим знакомым, когда он будет в городе, и спросить, не могут ли они вытащить меня из гетто и спрятать. Вечером я с колотящимся сердцем ждал возвращения Майорека. Он вернулся, но с плохими новостями: мои знакомые сказали, что не рискнут прятать у себя еврея. В конце концов, объясняли они с изрядным возмущением оттого, что я вообще посмел предложить такое, это же чревато смертной казнью! Ну что ж, ничего не поделать. Они сказали «нет». Может быть, другие окажутся человечнее. Я ни в коем случае не должен терять надежду.

Приближался Новый год. 31 декабря 1942 года неожиданно прибыла большая колонна с углём. Мы должны были разгрузить его в тот же день и сложить в подвале здания на улице Нарбута. Работа была тяжёлой и заняла больше времени, чем ожидалось. Вместо того чтобы направиться в гетто в шесть часов вечера, мы ушли только к ночи.

Мы всегда ходили одной и той же дорогой, шагая группами по три от Польной улицы до улицы Халубиньского, затем по Желязной в гетто. Мы уже дошли до улицы Халубиньского, когда во главе колонны раздались отчаянные крики. Мы остановились. Через мгновение мы увидели, что произошло. По чистой случайности мы наткнулись на двух эсэсовцев, пьяных в стельку. Одним из них был Вот-Тебе. Они обрушились на нас и стали хлестать плетьми, с которыми не расставались даже в пьяном кутеже. Действовали они методично, поочерёдно избивая каждую группу из трёх человек, начиная с головы колонны. Закончив, они встали на тротуаре в нескольких шагах от нас, достали пистолеты, и Вот-Тебе проорал:

– Интеллектуалы, выйти из строя!

В их намерениях не было сомнений: они собираются убить нас на месте. Мне оказалось трудно решить, что же делать. Если не выйти из строя, это может ещё больше взбесить их. В конце концов, они могут сами вытащить нас из колонны и повторно избить, прежде чем застрелить, в наказание за то, что не подчинились добровольно. Стоявший рядом со мной доктор Зайчик, историк и университетский преподаватель, дрожал всем телом, как и я, и так же, как и я, не мог принять решение. Но при втором командном окрике мы вышли из колонны. Всего нас было семеро. Я снова оказался лицом к лицу с Вот-Тебе, и теперь он орал лично на меня:

– Я тебя сейчас научу дисциплине! Где это вы столько шлялись? – он размахивал пистолетом у меня перед носом. – Вы должны быть здесь в шесть, а сейчас десять часов!

Я не ответил, не сомневаясь, что в следующую секунду он в любом случае меня пристрелит. Он взглянул мне в лицо мутными глазами, шатаясь, отошёл в свет фонаря, а затем внезапно объявил совершенно твёрдым голосом:

– Вы семеро отвечаете за то, чтобы довести колонну до гетто. Можете идти.

Мы уже повернулись, чтобы уйти, когда он внезапно рявкнул:

– Назад!

На этот раз перед ним оказался доктор Зайчик. Вот-Тебе сгрёб его за воротник, встряхнул и прорычал:

– Знаешь, почему мы вас бьём?

Доктор не ответил.

– Ну так знаешь? – повторил Вот-Тебе.

Стоявший в некотором отдалении мужчина, явно испугавшись, робко спросил:

– Почему?

– А чтоб помнили, что Новый год!

Когда мы снова построились в колонну, раздался следующий приказ:

– Запевай!

Мы изумлённо уставились на Вот-Тебе. Он вновь пошатнулся, рыгнул и пояснил:

– Пойте что-нибудь весёлое!

Смеясь собственной шутке, он повернулся и нетвёрдой походкой двинулся по улице. Через несколько шагов он остановился и пригрозил:

– И чтоб пели хорошо и громко!

Не знаю, кто запел первым и почему ему пришла в голову именно эта солдатская песня. Мы подхватили. В конце концов, вряд ли было важно, что петь.

Только сейчас, оглядываясь на это происшествие, я понимаю, как причудливо перемешались в нём трагедия и нелепость. В ту новогоднюю ночь горстка предельно измождённых евреев шла по улицам города, где проявления польского патриотизма многие годы были запрещены под страхом смертной казни, с полной безнаказанностью распевая во всё горло патриотическую песню «Hej, strzelzy wraz!» – «Эй, стрелки, вперёд!».

12. Майорек

Первое января 1943 года. В этом году Рузвельт объявил, что немцы будут разбиты. И действительно, они явно были уже не столь успешны на фронте. Если бы только этот фронт был ближе к нам! Пришли вести о поражении немцев под Сталинградом; это была слишком важная новость, чтобы её можно было замолчать или легко опровергнуть обычными заявлениями прессы, что даже это «не имеет значения для победоносного течения войны». На этот раз немцам пришлось признать очевидное, и они объявили трёхдневный траур – первое свободное время для нас за многие месяцы. Самые оптимистичные среди нас радостно потирали руки, твёрдо веря, что война скоро закончится. Пессимисты думали иначе: они полагали, что война продлится ещё какое-то время, но, по крайней мере, уже не оставалось ни малейших сомнений в её окончательном итоге.

Параллельно с политическими новостями, которые день ото дня становились лучше, усилили свою активность и подпольные организации гетто. Моя группа не осталась в стороне. Майорек, ежедневно доставлявший нам из города мешки картофеля, контрабандой проносил под клубнями боеприпасы. Мы делили их между собой и приносили в гетто, спрятав в штанинах. Рискованное занятие, и однажды оно едва не закончилось трагически для всех нас.

Майорек, как обычно, принёс мешки ко мне на склад. Я должен был опустошить их, спрятать боеприпасы и вечером разделить их между моими товарищами. Но не успел Майорек опустить на пол мешки и покинуть склад, как дверь резко распахнулась и ворвался унтер-штурмфюрер Юнг. Он огляделся, заметил мешки и направился к ним. Я почувствовал, что у меня подгибаются ноги. Если он проверит их содержимое, нам конец, и я первым получу пулю в лоб. Юнг остановился перед мешками и попытался развязать один из них. Но бечевка запуталась, и снять её было сложно. Эсэсовец нетерпеливо выругался и взглянул на меня.

– Развяжи! – гаркнул он.

Я подошёл, пытаясь успокоиться. Нарочито медленно я распутал узел, изображая полную безмятежность. Немец наблюдал за мной, уперев руки в бока.

– Что в мешке? – спросил он.

– Картошка. Нам разрешено каждый день приносить немного картошки в гетто.

Теперь мешок был открыт. Поступил следующий приказ:

– Достань и покажи мне.

Я запустил руку в мешок. Картошки не было. Так получилось, что сегодня Майорек купил немного толокна и бобов вместо части картофеля. Они лежали сверху, а картофель под ними. Я показал горсть вполне обыкновенных продолговатых жёлтых бобов.

– Это, что ли, картошка? – Юнг саркастически хмыкнул и приказал: – Смотри дальше!

На этот раз я вытащил горсть толокна. Теперь немец в любой момент мог избить меня за обман. На самом деле, я надеялся, что он так и поступит, – это могло отвлечь его от остального содержимого мешка. Но он даже не дал мне пощёчину. Он развернулся на каблуках и ушёл. Но вскоре ворвался снова, как будто надеясь застать меня ещё за каким-нибудь преступлением. Я стоял посреди склада, пытаясь прийти в себя от испуга. Мне нужно было собраться. Только когда я услышал, как шаги Юнга становятся всё тише по мере того, как он удалялся по коридору, и наконец смолкают совсем, я поспешно опустошил мешки и спрятал боеприпасы под грудой извести, сваленной в одном из углов склада. Вечером, подходя к стене гетто, мы перебросили через неё новый груз патронов и ручных гранат, как всегда. Пронесло!

14 января – это была пятница – немцы, разъярённые поражениями на фронте и явной радостью поляков по этому поводу, снова начали облавы. На этот раз они прокатились по всей Варшаве. Облавы шли три дня без перерыва. Каждый день, уходя на работу и возвращаясь, мы видели, как людей преследуют и хватают на улицах. Колонны полицейских фургонов, нагруженные пленниками, отправлялись в сторону тюрьмы и возвращались пустыми, готовые принимать новые толпы будущих узников концлагерей. Некоторые арийцы искали убежища в гетто. Те трудные дни были отмечены ещё одним парадоксом периода оккупации: нарукавная повязка со звездой Давида, когда-то бывшая самым угрожающим символом, в один день стала защитой, формой страховки, потому что евреи уже не были главной добычей.

Но через два дня пришёл и наш черёд. В понедельник утром, выходя из здания, я нашёл на улице не всю нашу группу, а лишь нескольких рабочих, которых, видимо, сочли необходимыми. Я как «управляющий складом» попал в их число. Под охраной двух полицейских мы двинулись к воротам гетто. Обычно их охраняли только сотрудники еврейской полиции, но сегодня целый отряд немецкой полиции тщательно проверял документы у всех, кто выходил из гетто на работу. По тротуару бежал мальчик лет десяти. Он был очень бледен и так испуган, что забыл снять шапку перед немецким полицейским, шедшим навстречу. Немец остановился, без единого слова вытащил револьвер, приставил его к виску мальчика и выстрелил. Мальчик упал, взмахнув руками, застыл и умер. Полицейский спокойно вернул револьвер в кобуру и продолжил путь. Я взглянул на него – у него был не самый зверский вид, он не казался разозлённым. Это был нормальный благодушный человек, который выполнил одну из своих мелких повседневных обязанностей и немедленно выбросил её из головы, потому что его ждали другие, более серьёзные дела.

Наша группа уже была на арийской стороне, когда позади нас послышались выстрелы. Они раздавались от других групп еврейских рабочих, окружённых в гетто и впервые отвечавших встречным огнём на террор немцев.

Мы продолжали путь на работу в подавленном настроении, всё задаваясь вопросом, что теперь будет в гетто. Не было сомнений, что началась новая фаза его ликвидации. Рядом со мной шагал маленький Пружаньский, тревожась о родителях, оставшихся в нашей комнате, и размышляя, сумеют ли они вовремя где-нибудь спрятаться, чтобы избежать переселения. У меня были свои заботы, очень своеобразные: я оставил в комнате на столе вечное перо и часы – всё, чем я владел в этом мире. Если мне удастся бежать, я планировал обратить их в наличность и прожить на эти деньги несколько дней, пока не найду убежище с помощью моих друзей.

В тот вечер мы в гетто не вернулись – нас временно расквартировали на улице Нарбута. Лишь позже мы выяснили, что произошло внутри стен, где люди защищались изо всех сил, прежде чем отправиться навстречу смерти. Они прятались в заранее подготовленных убежищах, а женщины поливали ступени водой, чтобы она замёрзла и немцам стало бы труднее попасть на верхние этажи. Некоторые дома были попросту забаррикадированы, и жители вели перестрелку с эсэсовцами, твёрдо решив, что лучше умереть в бою, с оружием в руках, чем задыхаться в газовой камере. Немцы вывели из еврейской больницы пациентов прямо в нижнем белье, посадили в открытые грузовики на лютом морозе и отправили в Треблинку. Но благодаря первому проявлению сопротивления со стороны евреев за пять дней вывезли лишь около пяти тысяч человек вместо тех десяти, которые планировали.

На пятый вечер Вот-Тебе сообщил нам, что операция по «очистке гетто от праздных элементов» завершена и мы можем возвращаться. Наши сердца подпрыгивали от волнения. Улицы гетто являли собой душераздирающее зрелище. Тротуары были усыпаны стеклом от разбитых окон. Перья распотрошенных подушек забили стоки, перья были везде, каждое дуновение ветра поднимало их целыми тучами, и они кружились в воздухе, словно густой снегопад наоборот, идущий от земли к небу. На каждом шагу мы видели тела убитых. Вокруг стояла такая тишина, что наши шаги отдавались эхом от стен, словно мы шли по скалистому ущелью в горах. В нашей комнате мы не нашли никого, но её не разграбили. Всё было так, как осталось после родителей Пружаньского, которых предназначили на вывоз. Постели на нарах так и не были заправлены с их последней ночи здесь, а на холодной плите стоял кофейник с кофе, который они не успели допить. Моё вечное перо и часы лежали на столе там же, где я их оставил.

Теперь нужно было действовать активно и в большой спешке. Предположительно следующая операция по переселению случится очень скоро, и на этот раз я смогу попасть в списки уезжающих. Через Майорека я связался с друзьями, молодой супружеской парой артистов. Анджей Богуцкий был актёром, а его жена – певицей, она выступала под девичьей фамилией как Янина Годлевская. Однажды Майорек сказал мне, что они придут около шести вечера. Когда рабочие-арийцы уходили домой, я воспользовался моментом и проскользнул за ворота. Оба были там. Мы обменялись лишь парой слов. Я протянул им свои сочинения, вечное перо и часы – всё, что я хотел взять с собой. Я заранее вынес эти вещи из гетто и спрятал на складе. Мы договорились, что Богуцкий придёт за мной в субботу в пять, когда здание должен будет осмотреть генерал СС. Я рассчитывал, что суматоха, которая из-за этого произойдёт, облегчит мне побег.

К тому моменту атмосфера в гетто становилась всё более напряжённой. В воздухе висело предчувствие беды. Начальник еврейской полиции полковник Шерыньский покончил с собой. Видимо, причиной стали какие-то очень дурные вести, раз уж даже он, который был к немцам ближе, чем кто бы то ни было, который был им особенно необходим и в любом случае стал бы последним в списке на переселение, не увидел иного выхода, кроме смерти. Другие евреи каждый день старались смешаться с нами, пытаясь бежать на арийскую сторону стены, когда мы шли на работу. Это не всегда получалось. На той стороне беглецов подкарауливали шпионы, работающие за плату агенты и усердные добровольцы – впоследствии они нападали на еврея, которого выследили на какой-нибудь улочке, и заставляли отдать все деньги и драгоценности, угрожая сдать его немцам. Затем они нередко всё равно сдавали немцам людей, которых ограбили.

В ту субботу я с самого раннего утра был в полуобмороке от нервного напряжения. Сработает ли? Любой неверный шаг мог означать мгновенную смерть. Во второй половине дня, как и ожидалось, появился генерал с проверкой. Эсэсовцы, занятые в полном составе, на время отвлеклись от нас. Около пяти часов рабочие-арийцы закончили работу на сегодня. Я надел пальто, впервые за три года снял нарукавную повязку с голубой звездой и проскользнул в ворота вместе с ними.

Богуцкий стоял на углу Вишнёвой улицы. Это означало, что пока всё идет по плану. Увидев меня, он быстро зашагал прочь. Я шёл в нескольких шагах позади него, подняв воротник и стараясь не потерять его из вида в темноте. Улицы были безлюдны и тускло освещены, в соответствии с правилами, действовавшими с начала войны. Мне лишь нужно было остерегаться, чтобы не наткнуться на немца в свете фонаря, – там он мог бы увидеть моё лицо. Мы пошли самым коротким путём, шагая очень быстро, но дорога казалась бесконечной. И всё же наконец мы добрались до места назначения – дома номер 10 по улице Ноаковского, где мне предстояло прятаться на пятом этаже в мастерской художника, которая принадлежала Петру Перковскому, одному из лидеров музыкантов, участвовавших в то время в заговоре против немцев. Мы поспешили наверх, шагая через три ступеньки. Янина Годлевская ждала нас в мастерской; выглядела она испуганной. Увидев нас, она издала вздох облегчения.

– Наконец-то вы пришли! – она всплеснула руками и добавила, обернувшись ко мне: – Только когда Анджей пошёл за вами, я поняла, что сегодня тринадцатое февраля – несчастливое число!

13. Раздоры за стеной

Мастерская, где я теперь оказался и где мне предстояло провести какое-то время, была довольно большой – просторная комната с глянцевым потолком. С обеих сторон были альковы без окон, отделённые дверями. Богуцкие раздобыли для меня раскладушку, и после нар, на которых я спал столько времени, она показалась восхитительно удобной. Я был очень счастлив уже оттого, что не видел никаких немцев. Теперь мне было не нужно слушать их крики или бояться, что какой-нибудь эсэсовец изобьёт или даже убьёт меня в любой момент. В те дни я пытался не думать, что ещё ждёт меня до того, как война закончится, – если я доживу до этого времени. Меня обрадовали новости, которые однажды принесла госпожа Богуцкая: советские войска отбили Харьков. И всё же что будет со мной дальше? Я понимал, что не могу слишком долго жить в этой мастерской. В ближайшие дни Перковский должен был найти жильца, хотя бы потому, что немцы объявили перепись, которая повлечёт за собой проверку полицией всех домов, чтобы выяснить, все ли жильцы должным образом зарегистрированы и имеют право жить здесь. Потенциальные жильцы приходили посмотреть комнату почти каждый день, и тогда я должен был прятаться в одном из альковов и запирать дверь изнутри.

Через две недели Богуцкий договорился с бывшим музыкальным директором Польского радио и моим начальником в довоенное время Эдмундом Рудницким, и однажды вечером он пришёл вместе с инженером по фамилии Гембчиньский. Мне предстояло переехать к инженеру и его жене на первый этаж того же дома. В тот вечер я впервые за семь месяцев снова прикоснулся к клавишам. Семь месяцев, за которые я потерял всех родных, пережил ликвидацию гетто и участвовал в сносе его стен, перенося известь и груды кирпичей. Некоторое время я сопротивлялся убеждению госпожи Гембчиньской, но в итоге сдался. Мои задеревеневшие пальцы двигались по клавишам неохотно, звучание было раздражающе странным и действовало мне на нервы.

В тот же вечер я услышал очередную тревожную весть. Гембчиньскому позвонил хорошо информированный друг и сказал, что завтра будут облавы по всему городу. Всем нам было крайне тревожно. Но тревога оказалась ложной – таких в то время было много. На следующий день пришёл мой бывший коллега с радиостанции, дирижёр Чеслав Левицкий, который впоследствии стал моим близким другом. Он владел холостяцкой квартирой в доме 83 по Пулавской улице, но сам там не жил и согласился пустить меня туда.

Мы ушли из квартиры Гембчиньских в субботу 27 февраля, в семь часов вечера. Хвала небесам, была непроглядная темень. Мы взяли извозчика на площади Унии, без происшествий добрались до Пулавской улицы и побежали на четвёртый этаж, надеясь никого не встретить на лестнице.

Холостяцкая квартира оказалась удобной и изысканно обставленной. Нужно было пройти через прихожую, чтобы попасть в уборную, а на другой стороне прихожей располагались большой стенной шкаф и газовая плита. В самой комнате стояли удобный диван, платяной шкаф, небольшой стеллаж для книг, маленький столик и несколько удобных стульев. Маленькая библиотека была полна нотных тетрадей и партитур, а также в ней нашлось несколько научных изданий. Я чувствовал себя в раю. В ту первую ночь я спал мало – я хотел насладиться ощущением, что лежу на настоящей упругой постели.

На следующий день Левицкий пришёл вместе с подругой, женой одного врача, по фамилии Мальчевская, и принёс мои вещи. Мы обсудили, как мне получать пищу и что делать, если перепись случится уже завтра. Мне придётся провести весь день в уборной, заперев дверь изнутри, точно так же, как я запирал двери алькова в мастерской. Даже если немцы вломятся в квартиру во время переписи, решили мы, они вряд ли заметят маленькую дверь, за которой я прячусь. Самое большее – примут её за дверь запертого шкафа.

Я твёрдо придерживался этой стратегии. Взяв гору книг, я уходил в уборную с утра и терпеливо ждал до вечера – там было не слишком удобно находиться подолгу, и с полудня я мечтал лишь о том, чтобы вытянуть ноги. Все эти предосторожности оказались излишними – сюда не приходил никто, кроме Левицкого, который заглядывал ближе к вечеру, одновременно любопытствуя и тревожась, как я там. Он приносил водку, колбасу, хлеб и масло, и мы пировали, как короли. Задачей переписи было позволить немцам одним махом выследить всех скрывающихся в Варшаве евреев. Они не нашли меня, и я вновь почувствовал уверенность.

Левицкий жил в некотором отдалении, и мы с ним договорились, что он будет приходить только дважды в неделю и приносить еду. Мне нужно было как-то занять время между его долгожданными визитами. Я очень много читал и учился готовить вкуснейшие блюда, следуя кулинарным наставлениям жены врача. Всё надлежало делать без единого звука. Я передвигался как в замедленной съемке, на цыпочках, – не дай Бог я бы стукнулся обо что-то рукой или ногой! Стены были тонкими, и любое неосторожное движение могло выдать меня соседям. Я прекрасно слышал, что они делают, особенно соседи слева. Судя по голосам, в этой квартире жила молодая пара, имевшая обыкновение каждый вечер начинать разговор, называя друг друга нежными прозвищами домашних любимцев – «Котёнок» и «Щеночек». Но примерно через четверть часа семейная гармония нарушалась, голоса становились громче, а используемые эпитеты теперь происходили от целого ряда домашних животных, вплоть до свиньи. Затем следовало предположительное примирение; на некоторое время голоса смолкали, а затем я слышал третий голос – звук фортепиано, на котором молодая женщина играла с большим чувством, хотя и брала много фальшивых нот. Но её бренчание обычно тоже продолжалось недолго. Музыка прекращалась, и раздражённый женский голос продолжал ссору:

– Ну всё, тогда я больше играть не буду! Вечно ты отворачиваешься, как только я начинаю играть.

И они снова начинали экскурс в животное царство.

Слушая их, я часто с печалью думал, как много бы отдал и как был бы счастлив, если бы мог хотя бы коснуться дребезжащего, расстроенного старого фортепиано, вызывавшего такие раздоры за стеной.

Дни шли за днями. Госпожа Мальчевская или Левицкий регулярно посещали меня дважды в неделю, принося еду и новости о последних политических событиях. Они были неутешительны: я с сожалением услышал, что советские войска вновь оставили Харьков, а союзники отступают из Африки. Обречённый на бездействие, проводя большую часть времени наедине с мрачными мыслями и вновь и вновь возвращаясь к ужасной судьбе моей семьи, я обнаружил, что мои сомнения и депрессия становятся сильнее. Когда я смотрел из окна на всё то же уличное движение и видел всё так же спокойно расхаживающих немцев, мне казалось более чем вероятным, что такое положение дел никогда не кончится. И что тогда будет со мной? После нескольких лет бесцельного страдания меня однажды обнаружат и убьют. Лучшее, на что я мог надеяться, – совершить самоубийство, чтобы не попасть в руки немцев живым.

Моё настроение стало улучшаться лишь когда началось масштабное наступление союзников в Африке, увенчивавшееся одним успехом за другим. В один жаркий майский день я как раз варил немного супа себе на обед, когда появился Левицкий. Задыхаясь от бега по лестнице на четвёртый этаж, он поспешил перевести дыхание и выпалил свежие новости: сопротивление немцев и итальянцев в Африке наконец подавлено.

Если бы только всё это началось раньше! Если бы войска союзников сейчас одерживали победы в Европе, а не в Африке, может быть, я сумел бы найти в себе некоторое воодушевление. Может быть, восстание, задуманное и организованное немногочисленными евреями, ещё остававшимися в Варшавском гетто, получило бы хоть крошечный шанс на успех. Левицкий приносил всё более радостные новости, но вместе с ними – всё более ужасные подробности о трагической судьбе моих собратьев: горстки евреев, решивших оказать хоть какое-то активное сопротивление немцам на этом последнем, безнадёжном этапе. Из подпольных газет, которые я получал, я узнал о еврейском восстании, о боях за каждый дом, за каждый участок каждой улицы и об огромных потерях среди немцев. Даже несмотря на то, что в боях в гетто были задействованы артиллерия, танки и авиация, прошли недели, прежде чем они смогли справиться с мятежниками, которые были настолько слабее их самих. Ни один еврей не хотел сдаваться живым. Стоило немцам захватить какое-либо здание, ещё остававшиеся в нём женщины относили детей на верхний этаж и вместе с ними бросались с балконов на мостовую. Высунувшись из окна вечером, когда наступало время спать, я мог видеть отсвет пожара на севере Варшавы и тяжёлые клубы дыма, плывущие по ясному звёздному небу.

В начале июня Левицкий однажды пришел ко мне неожиданно, не в обычное время, а в полдень. На этот раз он принёс не добрые вести. Он был небрит, под глазами залегли тёмные круги, как будто он не спал всю ночь, и выглядел он явно подавленным.

– Одевайся! – прошептал он.

– Что случилось?

– Вчера вечером гестапо опечатало мою комнату у Мальчевских. Они могут быть здесь в любую минуту. Надо немедленно уходить.

Уходить? В полдень, при ярком дневном свете? Это походило на самоубийство – по крайней мере, с моей точки зрения. Левицкий начал терять терпение:

– Давай же, шевелись! – торопил он меня, а я просто стоял столбом, вместо того чтобы сделать то, что он просил, и собрать вещи. Он решил приободрить и обрадовать меня:

– Не волнуйся, – нервно заговорил он. – Обо всём позаботились. Тебя кое-кто ждёт неподалеку отсюда, чтобы отвести в безопасное место.

Я всё ещё не мог сдвинуться с места. Будь что будет, думал я. Левицкий в любом случае спасётся, гестапо его не найдёт. Если случится самое худшее, я лучше покончу с собой здесь, чем снова рискну бродить по городу. У меня просто не осталось на это мужества. Я кое-как объяснил всё это моему другу, и мы обнялись, не сомневаясь, что больше мы в этой жизни не встретимся. Затем Левицкий ушёл.

Я начал шагать из угла в угол по комнате, которая раньше казалась одним из безопаснейших мест на земле, а сейчас как будто превратилась в клетку. Я оказался заперт здесь, как зверь, и было лишь вопросом времени, когда за мной придут мясники и убьют меня. Они будут рады такой добыче. Раньше я никогда не курил, но в тот день, ожидая смерти, я выкурил всю пачку из сотни сигарет, которую оставил Левицкий. Но смерть откладывала свой приход от часа к часу. Я знал, что гестапо обычно приходит вечером или рано утром. Я не раздевался и не зажигал свет, только смотрел на перила балкона через окно и прислушивался к малейшему звуку с улицы или лестничной клетки. В ушах у меня всё ещё звучали прощальные слова Левицкого. Он уже взялся за дверную ручку, но вдруг обернулся, подошёл ко мне, ещё раз обнял меня и сказал: «Если они всё-таки придут и ворвутся в квартиру, бросайся с балкона. Не хочешь же ты, чтобы тебя взяли живым!». И добавил, чтобы мне легче было решиться на самоубийство: «У меня с собой яд. Меня они тоже не получат».

Было уже поздно. Движение на улицах полностью стихло, и окна дома напротив гасли одно за другим. Немцы всё ещё не пришли. Мои нервы были натянуты, как струна, готовая лопнуть. Иногда я ловил себя на желании, чтобы, если уж им суждено прийти, они сделали бы это как можно быстрее. Я не хотел больше терпеть эти мучения. В какой-то момент той ночи я передумал насчёт способа самоубийства. Мне внезапно пришло в голову, что я мог бы повеситься, а не прыгать с балкона, и, сам не зная почему, я считал такую смерть более лёгкой, тихим уходом из жизни. По-прежнему не зажигая свет, я начал обшаривать комнату в поисках чего-нибудь, что сошло бы за верёвку. Наконец я нашёл длинный и довольно прочный кусок бечёвки за книгами на полке.

Я снял картину, висевшую над книжным стеллажом, проверил, крепко ли держится крюк в стене, сделал петлю и стал ждать. Гестаповцы не пришли.

Они не пришли и утром, и в последующие несколько дней. Но утром пятницы, в одиннадцать часов, когда я лежал на диване после почти бессонной ночи, я услышал на улице выстрелы. Я бросился к окну. Полицейские стояли в ряд по всей ширине, включая тротуары, и вели беспорядочный огонь по бегущей толпе. Через некоторое время подъехало несколько фургонов СС, и большой участок улицы был оцеплен – как раз тот, где стоял мой дом. Группы офицеров гестапо входили во все дома на этом участке и выводили оттуда жильцов. В мой дом они тоже вошли.

Не было никаких сомнений, что теперь они найдут моё укрытие. Я пододвинул к стеллажу стул, чтобы проще было достать крюк для картины, подготовил петлю и подошёл к двери послушать. Я слышал, как немцы перекрикиваются на лестнице парой этажей ниже. Через полчаса всё снова стихло. Я выглянул из окна. Оцепление было снято, фургоны СС уехали.

Они не пришли.

14. Предательство Шаласа

Прошла неделя после бегства Левицкого. Гестаповцы так и не пришли, я успокоился. Но возникла новая угроза: мои запасы пищи иссякали. У меня осталось лишь немного бобов и толокна. Я ограничил приёмы пищи до двух в день, для супа брал лишь десять бобовых зёрен и ложку толокна, но даже при таком сокращении порций провизии хватило бы только на несколько дней. Однажды утром к дому, где я прятался, опять подъехал автомобиль гестапо. Из него вышли двое эсэсовцев с каким-то листком и направились в здание. Я был убеждён, что они ищут меня, и приготовился к смерти. Но и в этот раз их целью был не я.

Провизии у меня не осталось вовсе. Два дня я пил только воду. У меня было два варианта: умереть от голода или рискнуть выйти и купить буханку хлеба у ближайшего уличного торговца. Я выбрал второе. Я тщательно побрился, оделся и вышел из дома в восемь утра, стараясь идти непринуждённо. Никто не обратил на меня внимания, несмотря на мою очевидно «неарийскую» внешность. Я купил хлеб и вернулся в квартиру. Это было 18 июля 1943 года. Этой единственной буханкой – ни на что больше у меня денег не хватало – я питался целых десять дней, до 28 июля.

В середине дня 28 июля я услышал тихий стук в дверь. Я не отреагировал. Через какое-то время в скважину осторожно сунули ключ и повернули, дверь открылась, и вошёл молодой человек, которого я не знал. Он быстро закрыл за собой дверь и шепотом спросил:

– Ничего подозрительного не происходит?

– Нет.

Только тогда он обратил на меня внимание. Он осмотрел меня с головы до ног с изумлением во взгляде:

– Так вы живы?

Я пожал плечами. Я полагал, что выгляжу достаточно живым, чтобы не нуждаться в ответе. Чужак улыбнулся и несколько запоздало представился: он брат Левицкого и пришёл сказать мне, что еда будет завтра. Где-то на днях меня заберут куда-то в другое место, потому что гестапо до сих пор ищет Левицкого и всё ещё может появиться здесь.

И действительно, на следующий день появился инженер Гембчиньский с ещё одним мужчиной, которого он представил мне как радиотехника Шаласа, надёжного подпольного активиста. Гембчиньский бросился мне на шею – он был уверен, что я точно успел умереть от голода и слабости. Он рассказал, что все общие друзья беспокоились обо мне, но не могли приблизиться к дому, находившемуся под постоянным наблюдением тайных агентов. Как только они убрались, ему сказали заняться моими останками и обеспечить мне достойные похороны.

Шалас должен был отныне на постоянной основе ухаживать за мной – эту задачу возложила на него наша подпольная организация. Однако он оказался очень сомнительным опекуном. Он заходил каждые десять дней с крошечными порциями еды, объясняя, что не смог наскрести денег на большее. Я отдавал ему то немногочисленное имущество, что у меня ещё оставалось на продажу, но почти всегда обнаруживалось, что вещи у него украли, и он снова возвращался с крошечной порцией, лишь на два-три дня, хотя иногда её приходилось растягивать на две недели. Когда под конец я лежал в постели, предельно измождённый голодом и уверенный, что скоро умру, Шалас показывался на глаза с некоторым количеством еды для меня, только чтобы поддержать во мне жизнь и дать силы мучить себя и дальше. С сияющей улыбкой, думая явно о чём-то другом, он каждый раз интересовался: «Ну что, живы ещё?».

Действительно, я был ещё жив, хотя от недоедания и расстройства у меня началась желтуха. Шалас не воспринял это слишком серьёзно и рассказал весёлую историю о своём деде, которому изменила подруга, когда он внезапно свалился с желтухой. По мнению Шаласа, желтуха была пустяковым делом. В качестве утешения он сказал мне, что союзники высадились в Сицилии. Затем попрощался и ушёл. Это была наша последняя встреча, так как больше он не появлялся, даже когда прошли десять дней – они превратились в двенадцать, а потом и в две недели.

Я ничего не ел, и у меня не было сил даже встать и дойти до крана с водой. Если бы сейчас пришли гестаповцы, я бы уже не сумел повеситься. Большую часть дня я дремал, просыпаясь только от невыносимых мук голода. Моё лицо, руки и ноги уже начинали опухать, когда пришла госпожа Мальчевская. Я не ждал её – мне было известно, что она, её муж и Левицкий были вынуждены покинуть Варшаву и скрываться. Она была твёрдо убеждена, что со мной всё в порядке, и хотела лишь зайти поболтать и выпить чашечку чая. От неё я узнал, что Шалас собирал деньги для меня по всей Варшаве, и, поскольку никто не стал бы скупиться, когда речь идёт о спасении человеческой жизни, он собрал изрядную сумму. Он заверил моих друзей, что приходит ко мне почти каждый день и я ни в чём не нуждаюсь.

Жена врача снова уехала из Варшавы через несколько дней, но перед этим щедро снабдила меня провизией и пообещала более надёжную заботу. Увы, это продлилось недолго.

В полдень 12 августа, когда я, как обычно, варил себе суп, я услышал, что кто-то пытается вломиться в квартиру. Стук был не такой, как стучали мои друзья, когда приходили ко мне, – в дверь молотили изо всех сил. Значит, немцы. Но вскоре я понял, что голос, которым сопровождаются удары в дверь, – женский. Какая-то женщина кричала: «Немедленно откройте дверь, или мы вызовем полицию!».

Стук становился всё настойчивее. Сомневаться не приходилось – другие жильцы дома обнаружили, что я прячусь здесь, и решили выдать меня, чтобы избежать обвинений в укрытии еврея.

Я быстро оделся и сложил свои сочинения и немного прочих вещей в сумку. Удары в дверь на время прекратились. Несомненно, сердитые женщины, раздосадованные моим молчанием, готовились привести свою угрозу в исполнение и сейчас, вероятно, уже направлялись в ближайший полицейский участок. Я тихо открыл дверь и выскользнул на лестничную клетку, но там столкнулся лицом к лицу с одной из женщин. Очевидно, она стояла на страже, чтобы не дать мне сбежать. Она преградила мне дорогу.

– Вы из этой квартиры? – она указала на дверь. – Вы не зарегистрированы!

Я сказал ей, что в этой квартире живёт мой коллега, а я попросту не застал его дома. Моё объяснение было полной нелепицей и, конечно, не удовлетворило воинственную женщину.

– Покажите-ка мне ваш паспорт! Немедленно! – крикнула она ещё громче. Из других дверей стали высовываться жильцы, переполошённые шумом.

Я оттолкнул её и бросился вниз по лестнице. За спиной я слышал её пронзительные крики:

– Закройте парадную дверь! Не выпускайте его!

На первом этаже я пронёсся мимо управляющей. К счастью, она не расслышала, что кричат другие женщины на лестнице. Я добрался до входной двери и выбежал на улицу.

Я снова избежал смерти, но она всё ещё поджидала меня в засаде. Был час дня, а я стоял посреди улицы – небритый, многие месяцы не стриженный, в измятой потрёпанной одежде. Даже без учёта моей семитской внешности я был обречён на всеобщее внимание. Я свернул на боковую улицу и поспешно зашагал прочь. Куда мне было идти? Единственными моими знакомыми по соседству были Больдоки, которые жили на улице Нарбута. Но я был так взвинчен, что заблудился, хотя хорошо знал район. Почти час я бродил по улочкам, пока наконец не дошёл до своей цели. Я долго колебался, прежде чем решился позвонить в дверь в надежде найти за ней убежище, потому что я прекрасно знал, как опасно моё присутствие для друзей. Если меня найдут у них, их тоже расстреляют. Но выбора у меня не было. Они открыли дверь не раньше, чем я заверил, что не останусь надолго – мне просто нужно сделать несколько телефонных звонков, чтобы выяснить, где я могу найти новое, постоянное убежище. Но звонки не увенчались успехом. Некоторые друзья не могли взять меня к себе, другие не выходили из дома, потому что в тот день наши организации совершили успешный налёт на один из крупнейших банков Варшавы и весь центр города был оцеплен полицией. Поэтому Больдоки, инженер с супругой, решили пустить меня переночевать в пустую квартиру под ними, от которой у них были ключи. На следующий день пришёл мой бывший коллега по радио Збигнев Яворский. Он собирался приютить меня на несколько дней.

Итак, я на некоторое время оказался в безопасности, в доме прекрасных людей, желавших мне добра! В тот первый вечер я принял ванну, а затем мы съели восхитительный ужин, орошённый шнапсом, который, к сожалению, не пошёл моей печени на пользу. Тем не менее, несмотря на приятную атмосферу, а главное, возможность вволю выговориться после многих месяцев вынужденного молчания, я планировал уйти от хозяев как можно скорее, боясь подвергнуть их опасности, хотя Зофия Яворская и её отважная мать госпожа Бобровницкая, семидесятилетняя дама, убеждали меня оставаться у них столько, сколько будет нужно.

Тем временем все мои попытки найти новое убежище кончались разочарованием. Я натыкался на отказы со всех сторон. Люди боялись пускать к себе еврея – в конце концов, за это преступление смертная казнь была неизбежна. Я был подавлен сильнее, чем когда бы то ни было, и тут провидение вновь пришло мне на помощь в последний момент, на сей раз в облике Хелены Левицкой, золовки госпожи Яворской. Раньше мы не были знакомы, она видела меня впервые, но, услышав о том, что я пережил, она немедленно согласилась приютить меня. Она проливала слёзы над моей участью, хотя и её жизнь была нелегка, и у неё самой было множество причин оплакивать судьбу многих друзей и родных.

21 августа, последний раз переночевав у Яворских, пока гестаповцы, держа всех на пределе страха и напряжения, рыскали по соседству, я перебрался в большой многоквартирный дом на аллее Независимости. Вот где было моё последнее убежище до польского восстания и полного разрушения Варшавы – в просторной холостяцкой квартире на четвёртом этаже, с входом напрямую с лестничной клетки. Там были электрическое освещение и газ, но не было воды – её брали из общего крана на лестничной площадке. Мои соседи были интеллектуалами и принадлежали к более высокому слою общества, чем жильцы на Пулавской улице. Радом со мной жила супружеская пара, активно работавшая в подполье; они были в бегах и не ночевали дома. Это обстоятельство навлекало некоторый риск и на меня, но я чувствовал, что лучше иметь в соседях таких людей, чем полуобразованных поляков, верных своим хозяевам, которые могли бы выдать меня из страха. Остальные дома по соседству были заняты в основном немцами, там жили многие представители военного руководства. Напротив моих окон стояло большое недостроенное здание больницы с чем-то вроде склада. Каждый день я видел, как большевистские военнопленные таскают тяжёлые ящики туда и оттуда. На этот раз я очутился в одной из самых немецких частей Варшавы, прямо в логове льва, но именно поэтому здесь было лучшее и более надёжное место для меня.

Я был бы совершенно счастлив в новом убежище, если бы моё здоровье так стремительно не покатилось под откос. Печень доставляла мне много проблем, и в конце концов в начале декабря меня настиг такой приступ боли, что только ценой огромного усилия я удержался от крика. Приступ продолжался всю ночь. Врач, которого вызвала Хелена Левицкая, диагностировал острое воспаление желчного пузыря и рекомендовал строгую диету. Хвала небесам, что в этот раз я не зависел от «заботы» кого-то вроде Шаласа – за мной присматривала Хелена, лучшая и самоотверженнейшая из женщин. С её помощью моё здоровье постепенно восстановилось.

Так я вступил в 1944 год.

Я прилагал все усилия, чтобы жить настолько упорядоченной жизнью, насколько это возможно. С девяти до одиннадцати утра я изучал английский язык, с одиннадцати до часу читал, затем готовил обед и возвращался к занятиям английским и чтению с трёх до семи.

Тем временем немцы терпели одно поражение за другим. Разговоры о контратаках давно прекратились. Они вели «стратегическое отступление» на всех фронтах – в прессе эту операцию представляли сдачей неважных областей, чтобы перекроить линию фронта с выгодой для немцев. Но, несмотря на их поражения на фронте, террор в странах, всё ещё остававшихся в оккупации, усиливался. Публичные казни на улицах Варшавы начались осенью и теперь происходили почти каждый день. Как всегда, с обычным систематическим подходом немцев ко всему, у них ещё оставалось время разрушать каменные постройки гетто, теперь «очищенного» от населения. Они сносили дом за домом, улицу за улицей и вывозили обломки из города по узкоколейной железной дороге. «Хозяева мира», чьё достоинство было оскорблено еврейским восстанием, твёрдо решили не оставить камня на камне.

В начале года монотонность моей жизни нарушило совершенно неожиданное событие. Однажды кто-то стал пытаться вскрыть мою дверь – работал он долго, неспешно и решительно, делая перерывы. Вначале я не мог понять, что это значит. Только как следует поразмыслив, я понял, что это взломщик. Возникла проблема. В глазах закона мы оба были преступниками: я по одному лишь биологическому факту, что я еврей, он – как вор. Так следует ли мне угрожать ему полицией, когда он проникнет внутрь? Или скорее он пригрозит мне тем же? Должны ли мы сдать друг друга полиции или заключить пакт о ненападении между преступниками? В итоге он всё же не вломился – его спугнул кто-то из жильцов.

Шестого июня 1944 года Хелена Левицкая пришла ко мне во второй половине дня, вся сияя, и рассказала, что американцы и британцы высадились в Нормандии; они сломили немецкое сопротивление и движутся вперёд. Поразительно хорошие новости теперь приходили быстро и помногу – Франция взята, Италия сдалась, Красная армия стоит на границе Польши, Люблин освобождён.

Налёты советской авиации на Варшаву становились всё чаще. Я видел из окна вспышки взрывов, подобные фейерверку. На востоке стоял низкий гул, вначале едва различимый, затем всё сильнее и сильнее – это была советская артиллерия. Немцы эвакуировались из Варшавы вместе с содержимым недостроенного больничного здания напротив. Я с надеждой наблюдал за происходящим, и в моём сердце росла надежда, что я выживу и буду свободен. 29 июля ворвался Левицкий с известиями, что теперь восстание в Варшаве начнётся со дня на день. Наши организации спешно скупали оружие у отступающих, деморализованных немцев. Закупку партии пистолетов-пулемётов поручили моему незабвенному хозяину на улице Фалата Збигневу Яворскому. К несчастью, он наткнулся на украинцев, которые были даже хуже немцев. Под предлогом передачи оружия, которое он приобрёл, они завели его во двор сельскохозяйственного колледжа и расстреляли.

Первого августа Хелена Левицкая заскочила на минутку в четыре часа дня. Она хотела увести меня в подвал, потому что восстание должно было начаться в течение часа. Доверяясь инстинкту, который уже много раз спасал меня, я решил остаться там, где был. Моя покровительница попрощалась со мной, как с родным сыном, со слезами на глазах. Срывающимся голосом она спросила:

– Доведётся ли нам ещё встретиться, Владек?

15. В горящем здании

Несмотря на уверения Хелены Левицкой, что восстание начнётся в пять, через какие-то несколько минут, я просто не мог в это поверить. За годы оккупации политические слухи то и дело расползались по городу, сообщая о событиях, которые так и не произошли. Эвакуация немцев из Варшавы, которую я видел из окна собственными глазами, это паническое бегство перегруженных грузовиков и личных автомобилей на запад, в последние дни приостановилась. А грохот советской артиллерии, который слышался так близко всего несколько ночей назад, теперь отчётливо удалялся от города и слабел.

Я подошёл к окну – на улицах царило спокойствие. Я увидел обычное движение пешеходов, может быть, чуть меньше обычного, но эта часть аллеи Независимости никогда не была особенно людной. Трамвай, двигавшийся по улице от технического университета, подъехал к остановке. Он был почти пуст. Вышло несколько человек: женщина, старик с тростью… А затем вышли трое молодых людей с продолговатыми предметами, завёрнутыми в газеты. Они остановились у первого вагона трамвая; один из них посмотрел на часы, затем огляделся по сторонам, внезапно опустился на одно колено, снял с плеча свёрток, и послышался быстрый стрекот выстрелов. Газета на конце свертка затлела и открыла дуло пулемёта. В то же время остальные двое нервно вскинули наизготовку своё оружие.

Стрельба молодого человека стала чем-то вроде сигнала окружающим: вскоре после этого стрельба началась повсюду, а когда затихали взрывы поблизости, становились слышны выстрелы из центра города, и их было множество. Они шли один за другим, не прекращаясь, словно бурление воды в огромном чайнике. С улицы всех как ветром сдуло. Только пожилой господин ещё неуклюже спешил прочь, опираясь на трость и тяжело хватая ртом воздух – бежать ему было трудно. Наконец и он добрался до подъезда одного из зданий и исчез внутри.

Я подошёл к двери и приложил ухо к её полотну. На площадке и на лестнице происходило беспорядочное движение. Двери распахивались и снова с грохотом захлопывались, люди бегали во всех направлениях. Какая-то женщина кричала: «Иисус и Мария!». Другая предостерегала кого-то на лестнице: «Береги себя, Ежи!». С нижних этажей пришёл ответ: «Да, конечно!». Теперь женщины плакали; одна из них, явно не в силах сдержать себя, истерически рыдала. Глубокий бас вполголоса пытался успокоить её: «Это ненадолго. В конце концов, все этого ждали».

На этот раз предсказание Хелены Левицкой оказалось верным: восстание началось.

Я лёг на диван подумать, что делать дальше.

Когда госпожа Левицкая ушла, она, как обычно, заперла меня, используя ключ от квартиры и висячий замок. Я вернулся к окну. У подъездов домов стояли группы немцев. Со стороны Поля Мокотовского подходили новые. Все они были вооружены полуавтоматическими винтовками, в касках и с ручными гранатами на поясах. В нашей части улицы боёв не было. Немцы время от времени постреливали, но только по окнам и выглядывающим из них людям. Из окон огнём не отвечали. Только когда немцы дошли до угла улицы 6 августа, они открыли огонь одновременно в сторону технического университета и в противоположном направлении, где были «фильтры» – городская водопроводная станция. Возможно, я сумел бы добраться до центра города с чёрного хода, отправившись прямо к водопроводной станции, но у меня не было оружия, и в любом случае я был заперт. Если я начну молотить в дверь, заметят ли это соседи, полностью поглощённые своими делами? И тогда мне придётся просить их спуститься к подруге Хелены Левицкой, единственному человеку в этом доме, кто знал, что я прячусь здесь. У неё были ключи, поэтому, если случится самое худшее, она могла отпереть дверь и выпустить меня. Я решил подождать до утра и уже тогда решать, что делать, в зависимости от того, что к тому времени произойдёт.

Теперь стрельба стала намного интенсивнее. Сквозь автоматный огонь прорывались более громкие взрывы ручных гранат – или, если в дело уже пошла артиллерия, значит, я слышал разрывы снарядов. Вечером, когда стемнело, я увидел первое зарево пожаров. Отсветы огня, пока ещё немногочисленные, то там, то сям отражались в небе. Они ярко озарили его, затем погасли. Постепенно стрельба стихла. Теперь слышались только отдельные взрывы и короткий треск пулемётных очередей. Суматоха на лестничной клетке тоже прекратилась – видимо, жильцы забаррикадировались в квартирах, чтобы переварить впечатления первого дня восстания по отдельности. Была уже поздняя ночь, когда я внезапно заснул, не успев раздеться, и погрузился в глубокий сон нервного истощения.

Так же внезапно я проснулся утром. Было очень рано, утренний сумрак только начал рассеиваться. Первое, что я услышал, – цоканье повозки. Я подошёл к окну. Повозка проехала лёгкой рысцой, с откинутым верхом, словно ничего и не произошло. В остальном улица была пуста, не считая мужчины и женщины, которые шли по тротуару под моими окнами, подняв руки. Со своего места я не видел конвоировавших их немцев. Внезапно оба рванулись вперёд и бросились бежать. Женщина крикнула: «Влево, давай влево!». Мужчина повернул в сторону первым и исчез из вида. В тот же момент раздалась автоматная очередь. Женщина остановилась, схватилась за живот и мягко осела на землю на подкосившихся ногах, как мешок. Она даже не столько упала, сколько опустилась на колени, припав щекой к асфальту на дороге, и осталась в этой сложной акробатической позе. Чем больше рассветало, тем больше стрельбы я слышал. Когда на небе – очень ясном в эти дни – показалось солнце, вся Варшава снова наполнилась автоматным огнём, и с ним всё чаще смешивался грохот тяжелой артиллерии.

Около полудня ко мне поднялась подруга госпожи Левицкой и принесла мне еду и новости. Что касается нашего квартала, новости были неутешительны: он почти с самого начала был в руках немцев, и молодёжь из организаций сопротивления едва-едва успела добраться до центра города, когда началось восстание. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы даже высунуться из дома на улицу. Нам придётся ждать, пока нас не освободят отряды из центра.

– Но я могу как-то проскользнуть, – возразил я.

Она взглянула на меня с жалостью:

– Послушайте, вы полтора года не выходили на улицу! Вы и полпути не пройдёте, как ноги откажут, – она покачала головой, взяла меня за руку и успокаивающе сказала: – Лучше оставайтесь здесь. Как-нибудь разберёмся.

Несмотря ни на что, она сохраняла бодрость духа. Она подвела меня к окну на лестничной клетке, выходившему на противоположную сторону дома. Весь комплекс жилых построек на территории дворца Сташица, до самой водопроводной станции, был охвачен пламенем. Слышались треск горящих балок, грохот рушащихся потолков, крики людей и выстрелы. Красно-бурое облако дыма затянуло небо. Когда ветер ненадолго отгонял его, на далёком горизонте виднелись красно-белые флаги.

Шли дни. Помощь из центра не приходила. За прошедшие годы я привык прятаться от всех, кроме группы друзей, знавших, что я жив и где я. Я не мог решиться выйти из комнаты, дать знать остальным жильцам, что я здесь, и быть вынужденным присоединиться к жизни сообщества в наших осаждённых квартирах. Знание обо мне сделало бы им ещё хуже: если в довершение всего немцы узнают, что они прячут в здании «неарийца», кара будет вдвойне суровой. Я решил ограничиться подслушиванием разговоров на лестнице через дверь. Новости не становились лучше: в центре города шли ожесточённые бои, из-за пределов Варшавы помощь не приходила, а в нашей части города всё сильнее свирепствовал немецкий террор. На улице Лангевича украинцы оставили жителей одного из домов гореть заживо и расстреляли обитателей другого. Знаменитый актёр Мариуш Мшиньский был убит совсем рядом с этим местом.

Соседка снизу перестала приходить ко мне. Вероятно, какая-то семейная трагедия заставила её забыть о моём существовании. Мои запасы провизии иссякали – осталось лишь несколько сухарей.

11 августа тревожное напряжение в доме заметно возросло. Прислушиваясь у двери, я не мог понять, что происходит. Все жильцы были на нижних этажах и разговаривали на повышенных тонах, а затем внезапно затихли. Из окна я увидел, как небольшие группы людей то и дело выскальзывают из соседних домов и тайно пробираются в наш. Затем они снова ушли. К вечеру жильцы нижних этажей вдруг бросились вверх по лестнице. Некоторые остановились на моём этаже. Из их перепуганного шёпота я узнал, что в здании находятся украинцы. Но в этот раз они пришли не убивать нас. Какое-то время они возились в подвалах, забрали хранившуюся там провизию и снова исчезли. В тот вечер я услышал скрип ключей в замке на моей двери и в навесном замке. Кто-то отпер дверь и снял навесной замок, но не вошёл; вместо этого он быстро сбежал вниз по лестнице. Что это значит? Улицы в тот день были полны листовок. Кто-то разбросал их, но кто?

Около полудня 12 августа на лестнице вновь разразилась паника. Переполошившиеся люди бегали вверх и вниз. Из обрывков разговоров я заключил, что дом окружён немцами и подлежит немедленной эвакуации, поскольку его вот-вот уничтожит артиллерия. Первой моей реакцией было начать одеваться, но в следующее мгновение я осознал, что не могу выйти на улицу к эсэсовцам, если только не хочу, чтобы меня пристрелили на месте. С улицы я слышал выстрелы и пронзительный, неестественно высокий голос, кричавший: «Пожалуйста, все на выход! Немедленно покиньте квартиры!».

Я бросил взгляд на лестницу: там было тихо и пусто. Я наполовину спустился и подошёл к окну, выходившему на Сендзёвскую улицу. Танк наводил пушку на мой этаж. Затем вспыхнул язык пламени, пушка подалась назад, раздался рёв, и ближайшая стена рухнула. Везде носились солдаты, закатав рукава и держа в руках жестяные канистры. Над внешней стеной и по лестнице начали подниматься клубы чёрного дыма с первого этажа и до моего четвёртого. Несколько эсэсовцев вбежали в здание и быстро направились вверх по лестнице. Я заперся в комнате, вытряхнул на ладонь содержимое маленькой упаковки сильных снотворных таблеток, которые я принимал, когда у меня были проблемы с печенью, и поставил рядом бутылочку опиума. Я намеревался проглотить таблетки и выпить опиум, как только немцы попытаются вскрыть дверь. Но вскоре, повинуясь инстинкту, который я никак не мог объяснить рационально, я изменил план: я вышел из комнаты, добежал до лестницы, ведущей в мансарду, взобрался наверх, оттолкнул лестницу и закрыл за собой люк мансарды. Тем временем немцы уже молотили прикладами в двери на третьем этаже. Один из них поднялся на четвёртый этаж и вошёл в мою комнату. Но его товарищи, видимо, решили, что дольше оставаться в здании опасно, и принялись звать его: «Давай, Фишке, шевелись!».

Когда стих топот внизу, я выполз из мансарды, где почти задохнулся от дыма, тянувшегося по вентиляционным шахтам из нижних квартир, и вернулся к себе в комнату. Я тешил себя надеждой, что гореть будут только квартиры на первом этаже, подожжённые для устрашения, и жильцы вернутся, как только у них проверят документы. Я взял книгу, устроился поудобнее на диване и начал читать, но не мог понять ни слова. Я отложил книгу, закрыл глаза и решил подождать, пока не услышу где-нибудь поблизости человеческие голоса.

До сумерек я не решался снова выйти на лестничную клетку. Моя комната наполнилась дымом и чадом, а из окна проникал красный отсвет пожара. Дым на лестнице был таким густым, что не было видно перил. Громкий, резкий треск разгоравшегося пламени доносился с нижних этажей, вместе с грохотом рушащихся деревянных конструкций и мебели. Пользоваться лестницей было уже невозможно. Я подошёл к окну. Дом был окружён оцеплением СС на некотором отдалении. Гражданских видно не было. По-видимому, горело уже всё здание, и немцы просто ждали, пока огонь доберётся до верхних этажей и крыши.

Так вот, значит, какой будет в итоге моя смерть – смерть, которой я ожидал пять лет, которой избегал день за днём, пока наконец она не настигла меня. Я часто пытался вообразить её. Я ожидал, что буду схвачен, подвергнут пыткам, а затем расстрелян или удушен в газовой камере. Мне никогда не приходило в голову, что я сгорю заживо.

Я не мог не рассмеяться над коварством судьбы. Сейчас я был абсолютно спокоен тем самым спокойствием, которое происходит из убеждения, что уже ничего нельзя сделать, чтобы изменить ход событий. Я рассеянно оглядел комнату: её очертания были неразличимы, так как дым стал гуще, и в наступающих сумерках она выглядела странно и зловеще. Дышать становилось всё труднее. Я чувствовал дурноту, в голове шумело – первые симптомы отравления угарным газом.

Я снова лёг на диван. Зачем давать себе сгореть живьём, если я могу этого избежать, приняв снотворное? Насколько легче будет моя смерть, чем смерть моих родителей, сестёр и брата, погибших от газа в Треблинке! В эти последние минуты я старался думать только о них.

Я нашёл упаковку снотворных таблеток, вытряхнул содержимое себе в рот и проглотил. Я собирался принять ещё и опиум, чтобы быть абсолютно уверенным, что я умру, но не успел. На пустой, изголодавшийся желудок таблетки подействовали мгновенно.

Я провалился в сон.

16. Смерть города

Я не умер. Видимо, таблетки оказались недостаточно сильными. Я проснулся в семь утра с чувством тошноты. В ушах стоял гул, в висках ударами молота пульсировала боль, глаза готовы были вылезти из орбит, руки и ноги задеревенели. Что-то щекотало мою шею – это меня и разбудило. По ней ползла муха, вялая, как и я, после событий этой ночи и, как и я, полумёртвая. Мне пришлось сосредоточиться и напрячь все силы, чтобы пошевелить рукой и согнать её.

Первым моим чувством было не разочарование от того, что я не смог умереть, а радость, что я жив. Беспредельная, животная жажда жизни любой ценой. Я пережил ночь в горящем здании – теперь главной задачей было как-то спастись.

Некоторое время я полежал на месте, чтобы немного прийти в себя, затем слез с дивана и пополз к двери. Комната всё ещё была полна дыма, а когда я дотронулся до дверной ручки, она была такой горячей, что я сразу же отдёрнул руку. Со второй попытки я пересилил боль и открыл дверь. Теперь на лестнице было меньше дыма, чем у меня в комнате, так как он легко выходил наружу через обугленные проёмы высоких окон на лестничных площадках. Я различал ступеньки – значит, можно будет спуститься.

Собрав в кулак всю силу воли, я заставил себя встать, ухватился за перила и начал спускаться. Пол подо мной уже выгорел, огонь погас. Дверные косяки всё ещё горели, и воздух в комнатах дрожал от жара. Остатки мебели и других вещей ещё тлели на полу, оставляя белые кучки пепла на своём месте, когда догорали.

Спускаясь на первый этаж, я обнаружил на ступенях обгоревшее человеческое тело. Одежда сгорела вместе с ним, оно было бурым и кошмарно раздутым. Я должен был как-то обойти его, чтобы идти дальше. Я решил, что смогу достаточно высоко поднять ноги, кое-как тащившие меня вперёд, чтобы перешагнуть его. Но при первой попытке моя нога зацепилась за живот трупа, я споткнулся, потерял равновесие, упал и прокатился полпролёта вниз вместе с обугленным телом. По счастью, теперь труп оказался позади меня, я смог подняться и дойти до первого этажа. Я вышел во двор, который был окружён невысокой стеной, увитой диким виноградом. Я дополз до этой стены и спрятался в нише на углу, в двух метрах от горящего здания, укрывшись побегами винограда и листьями каких-то томатов, росших между домом и стеной.

Стрельба до сих пор не прекращалась. Пули пролетали над моей головой, и я слышал совсем рядом голоса немцев по ту сторону стены. Говорили люди, шагавшие по тротуару вдоль дороги. Ближе к вечеру на стене горящего здания появились трещины. Если оно рухнет, я буду похоронен под ним. Но я ждал, не двигаясь с места, пока не стемнело – и пока я не оправился ещё немного после отравления прошлой ночи. В темноте я вернулся к лестнице, но не осмелился снова идти наверх. Квартиры внутри всё ещё горели, как и утром, и в любой момент огонь мог добраться до моего этажа. Я как следует поразмыслил и придумал другой план: огромное недостроенное здание больницы, где Вермахт разместил склады, стояло на другой стороне аллеи Независимости. Попробую добраться туда.

Я вышел на улицу через другой вход дома. Хотя уже наступил вечер, было не полностью темно. Широкая проезжая часть была освещена красным заревом пожаров. Она была усеяна трупами, и женщина, которую убили на моих глазах на второй день восстания, всё ещё лежала там же. Я лёг плашмя и пополз в сторону больницы. Мимо постоянно проходили немцы, по одному или группами, и тогда я прекращал движение и притворялся ещё одним трупом. От мёртвых тел шёл запах тления, смешиваясь с запахом гари в воздухе. Я старался ползти как можно быстрее, но ширина дороги казалась бесконечной, и перебирался я через неё целую вечность. Наконец я добрался до тёмного здания больницы. Я проковылял в первый попавшийся вход, рухнул на пол и немедленно заснул.

На следующий день я решил исследовать территорию. К моему немалому разочарованию, я обнаружил, что здание полно диванов, матрасов, кухонной утвари, фарфора и других повседневных вещей, что означало, что немцы явно будут наведываться за ними довольно часто. А ещё я не нашёл ничего съедобного. Я обнаружил чулан, полный старого железа, труб и плит. Я лёг и провёл там следующие два дня.

15 августа по карманному календарику, который я держал при себе и впоследствии тщательно зачёркивал в нём день за днём, я почувствовал такой нестерпимый голод, что решил выйти и поискать какой-нибудь еды, что бы ни случилось. Безрезультатно. Я вскарабкался на подоконник заколоченного досками окна и стал смотреть на улицу в маленькую щёлку. Над телами на дороге роились мухи. Неподалеку, на углу Фильтровой улицы, стоял особняк, откуда ещё не выдворили обитателей. Они жили до удивления нормальной жизнью, сидели на террасе и пили чай. С улицы 6 августа подошёл отряд власовцев под командованием СС. Они собрали трупы с дороги, сложили в кучу, облили бензином и подожгли. В какой-то момент я услышал шаги в больничном коридоре, направлявшиеся в мою сторону. Я слез с подоконника и спрятался за ящиком. Эсэсовец вошёл в комнату, огляделся и снова вышел. Я бросился в коридор, добрался до лестницы, взбежал по ней и спрятался в своём чулане. Вскоре после этого в здание больницы вошёл целый отряд, чтобы обыскать все комнаты по очереди. Моё убежище они не нашли, хотя я слышал, как они смеются, что-то напевают себе под нос или насвистывают, и слышал вопрос жизни и смерти: «Ну что, мы всё осмотрели?».

Через два дня – и через пять дней с того момента, как я последний раз что-то ел – я снова вышел на поиски еды и воды. В здании не было проточной воды, но там стояли вёдра на случай пожара. Вода в них была покрыта радужной плёнкой и полна дохлых мух, мошек и пауков. Я всё равно принялся жадно пить, но вскоре был вынужден остановиться, поскольку вода воняла и мне не удавалось не глотать мёртвых насекомых. Затем я нашёл несколько корок хлеба в мастерской плотника. Они были покрыты плесенью, пылью и мышиным помётом, но для меня они стали настоящим сокровищем. А какой-то беззубый плотник и не знал, отрезая их, что спасает мне жизнь.

19 августа немцы с криками и пальбой выгнали из дома обитателей особняка на углу Фильтровой улицы. Теперь в этом квартале города я остался один. Эсэсовцы всё чаще наведывались в здание, где я прятался. Сколько я проживу в таких условиях? Неделю? Две? Потом самоубийство может опять оказаться единственным выходом, и на этот раз у меня не будет средств покончить с собой, кроме лезвия бритвы. Придётся резать вены. В одной из комнат я нашёл немного перловки, сварил её на печке в мастерской плотника, которую я топил по ночам, и это обеспечило меня пищей ещё на несколько дней.

30 августа я решил вернуться к развалинам здания на той стороне улицы, поскольку сейчас, похоже, оно окончательно выгорело. Я взял с собой флягу воды из больницы и прокрался через дорогу в час ночи. Сначала я намеревался пойти в подвал, но кокс и уголь в нём всё ещё тлели, потому что немцы раз за разом снова поджигали его, так что я спрятался в развалинах квартиры на третьем этаже. Ванна там была до краёв полна воды – грязной, но всё же это была вода. Огонь пощадил кладовую, и там я нашёл мешок сухарей.

Через неделю меня посетило ужасное предчувствие, и я снова сменил убежище, перебравшись на чердак – точнее, на его голые доски, так как крыша рухнула при пожаре. В тот же день украинцы трижды входили в здание, ища добычу в уцелевших частях квартир. Когда они ушли, я спустился в квартиру, где прятался всю последнюю неделю. Огонь не пощадил ничего, кроме голландской печи, и украинцы разнесли её до последней плитки, видимо, надеясь найти золото.

На следующий день солдаты оцепили аллею Независимости по всей длине. В оцепление загнали людей со свёртками на спине, матерей с детьми, вцепившимися в них. Эсэсовцы и украинцы вывели за оцепление многих мужчин и убили их на глазах у остальных без всякой причины, точно так же, как в гетто, пока оно ещё существовало. Значит, восстание окончилось нашим поражением?

Нет: день за днём залпы тяжёлой артиллерии вновь разрывали воздух, производя звук, похожий на полёт слепня, – а для меня, в непосредственной близости, это звучало, как будто заводят старые часы – и со стороны центра регулярно слышалась череда громких взрывов.

Затем 18 сентября над городом пролетела эскадрилья самолётов, сбросив на парашютах помощь повстанцам – не знаю, людей или военное имущество. Затем самолёты нанесли удары по частям Варшавы под контролем немцев и ночью сбросили грузы в центре города. В то же время артобстрел с востока становился всё сильнее.

Лишь к 5 октября отряды повстанцев стали двигаться из города в окружении солдат Вермахта. Некоторые были одеты в военную форму, у других были лишь красно-белые нарукавные повязки. Они образовывали странный контраст с конвоировавшими их немецкими подразделениями – в безупречной униформе, сытыми, уверенными в себе, осыпавшими насмешками провал восстания, пока снимали на камеры и фотографировали новых пленных. Повстанцы же были худы, грязны, зачастую в лохмотьях, и лишь с большим трудом держались на ногах. Они не обращали внимания на немцев, полностью игнорируя их, словно бы они по собственной воле решили пройти по аллее Независимости. В своих рядах они сохраняли дисциплину, поддерживая тех, кому было трудно идти, и даже не взглянули в сторону развалин, продолжая шагать вперёд и смотреть прямо. И хотя они являли собой такое жалкое зрелище рядом со своими победителями, возникало чувство, что побеждённые здесь отнюдь не они.

Следующие восемь дней занял исход оставшегося гражданского населения из города, с каждым днём всё меньшими группами. Это выглядело как кровь, вытекающая из тела убитого – сначала мощным потоком, затем всё медленнее. Последние жители ушли 14 октября. Уже давно сгустились сумерки, когда горстка отставших, подгоняемых конвоем СС, прошла мимо дома, где я всё ещё прятался. Я выглянул из окна, обожжённого пожаром, и смотрел на торопливо шагающие фигуры, согнутые под тяжестью вещей, пока их не поглотила темнота.

Теперь я остался один с крохотной пригоршней сухарей на дне мешка и несколькими ваннами грязной воды в качестве единственного запаса провизии. Сколько я ещё продержусь в таких обстоятельствах перед лицом наступающей осени с её короткими днями и в приближении зимы?

17. Жизнь за спирт

Я был один: один не в конкретном доме или даже районе города, один во всём городе, который всего два месяца назад обладал полуторамиллионным населением и был одним из богатейших городов Европы. Теперь он состоял из печных труб сгоревших домов, торчащих к небу, и кое-каких стен, уцелевших после бомбардировок, – город руин и пепла, похоронивших многовековую культуру моего народа и тела сотен тысяч убитых жертв, которые гнили в тепле этих дней поздней осени и наполняли воздух ужасающим смрадом.

Люди появлялись в развалинах только днём – отбросы общества из-за пределов города, опасливо крадущиеся с лопатами на плече, которые шарили по подвалам в поисках добычи. Один из них выбрал мой разрушенный дом. Он не должен был обнаружить меня – никому не следовало знать, что я здесь. Когда он поднялся по ступеням и оказался всего двумя этажами ниже меня, я прорычал диким угрожающим голосом: «Что происходит? Пошёл вон! Rrraus[2]!».

Он кинулся прочь, как вспугнутая крыса: последний из отбросов, которого прогнал голос последнего бедолаги, оставшегося в живых.

Ближе к концу октября я смотрел вниз с чердака и увидел, как немцы задерживают одну из таких стай гиен. Воры пытались отговориться. Я слышал, как они снова и снова повторяют: «Из Прушкова, из Прушкова», – и показывают на запад. Солдаты поставили четверых из них к ближайшей стене и расстреляли из револьверов, несмотря на скулящие мольбы о пощаде. Остальным они приказали выкопать могилу в саду одного из особняков, похоронить тела и убираться вон. После этого даже воры держались от этой части города подальше. Теперь я был единственной живой душой здесь.

Приближался первый день ноября, и становилось холодно, особенно ночью. Чтобы не сойти с ума в изоляции, я решил вести по возможности предельно дисциплинированную жизнь. При мне всё ещё были мои часы, моя довоенная «Омега», которой я дорожил как зеницей ока, и вечное перо, – моё единственное личное имущество. Я тщательно следил за заводом часов и составлял по ним расписание. Весь день я лежал без движения, чтобы сохранить те немногие силы, которые у меня ещё оставались, и только в полдень протягивал руку, чтобы укрепить себя сухарём и чашкой тщательно отмеренной воды. С раннего утра до этого приёма пищи, лёжа с закрытыми глазами, я проигрывал в уме все композиции, которые когда-либо исполнял, линейка за линейкой. Впоследствии оказалось, что это мысленное повторение было полезно: когда я вернулся к работе, я всё ещё владел своим репертуаром и помнил его, словно практиковался всю войну. Затем, после полуденного приёма пищи и до вечера, я систематически освежал в памяти содержание всех книг, которые я прочёл, и мысленно повторял свой английский словарный запас. Я давал сам себе уроки английского, задавая себе вопросы и стараясь отвечать правильно и развёрнуто.

Когда темнело, я засыпал. Я просыпался около часа ночи и отправлялся на поиски еды при свете спичек – я нашёл в доме их запас, в квартире, которая выгорела не полностью. Я обшаривал подвалы и развалины квартир, находя там немного толокна, здесь несколько кусочков хлеба, немного отсыревшей муки, воду в ваннах, вёдрах и флягах. Не знаю, сколько раз за время этих экспедиций я проходил мимо обугленного трупа на лестнице. Он был единственным товарищем, чьего присутствия мне не нужно было бояться. Однажды в подвале я нашёл неожиданное сокровище: пол-литра спирта. Я решил сохранить его до конца войны.

Днём, когда я лежал на полу, немцы или украинцы часто заходили в дом в поисках добычи. Каждый такой визит дополнительно изматывал мои нервы, так как я смертельно боялся, что они найдут меня и убьют. Но, как бы то ни было, они всегда оставляли чердак без внимания, хотя я насчитал больше тридцати таких мимолётных визитов.

Настало пятнадцатое ноября, и выпал первый снег. Холод всё больше докучал мне под грудой тряпья, которое я набрал, чтобы держать себя в тепле. Теперь, когда я просыпался утром, тряпки были густо засыпаны мягким белым снегом. Я устроил себе постель в углу под уцелевшей частью крыши, но остаток кровли обрушился, и снег задувало в больших количествах со всех сторон. Однажды я натянул кусок ткани под сломанной оконной створкой, которую нашёл, и осмотрел себя в этом импровизированном зеркале. Вначале я не поверил, что кошмарное зрелище, представшее передо мной – действительно я: мои волосы не были стрижены много месяцев, я был небрит и немыт. Волосы сбились в плотный колтун, лицо почти скрылось под отросшей тёмной бородой, уже весьма густой, а там, где бороды не было, моя кожа стала почти чёрной. Веки покраснели, лоб покрылся струпьями.

Но больше всего меня терзало незнание, что происходит на поле боя – как на фронте, так и у повстанцев. Само Варшавское восстание было подавлено. Я не мог питать никаких иллюзий на этот счёт. Но, возможно, сопротивление ещё продолжается за пределами города, в предместье Прага на том берегу Вислы. Я всё ещё слышал время от времени артиллерийский огонь в том районе, и снаряды взрывались в развалинах, порой совсем близко от меня, отдаваясь резким эхом в тишине выгоревших зданий. Что с сопротивлением в остальной части Польши? Где советские войска? Насколько продвинулось наступление союзников на западе? Моя жизнь или смерть зависели от ответов на эти вопросы, и даже если немцы не найдут моё убежище, очень скоро меня ждёт смерть – если не от голода, то от холода.

Увидев своё отражение, я решил потратить часть скудных запасов воды, чтобы помыться, а заодно растопить одну из немногих уцелевших кухонных плит и приготовить остатки толокна. Почти четыре месяца я не ел ничего тёплого, и с наступлением холодной осенней погоды я всё больше страдал от отсутствия горячей пищи. Раз я собирался помыться и что-нибудь приготовить, нужно было покинуть убежище днём. Только уже выйдя на лестницу, я заметил группу немцев у военного госпиталя напротив – они возились с его деревянным забором. Но я так настроился на порцию горячей каши, что не стал поворачивать назад. Я ощущал, что заболею, если прямо здесь и сейчас не согрею свой желудок этой кашей.

Я уже занялся плитой, когда услышал, как эсэсовцы шагают по лестнице. Я выскочил из квартиры так быстро, как только мог, и бросился на чердак. Получилось! Немцы в очередной раз лишь разнюхали обстановку и ушли. Я спустился обратно в кухню. Чтобы разжечь огонь, мне нужно было отколоть с какой-нибудь двери щепки найденным ржавым ножом, и при этом я загнал себе занозу длиной в сантиметр под ноготь большого пальца на правой руке. Она засела так глубоко и крепко, что я не мог вытащить её. Это пустячное происшествие могло обернуться опасными последствиями: у меня не было антисептика, я жил в грязной обстановке и легко мог получить заражение крови. Даже если думать о лучшем раскладе и допустить, что воспаление ограничится большим пальцем, он вполне может остаться деформированным, и моя карьера пианиста окажется под угрозой – это если предположить, что я проживу до конца войны.

Я решил подождать до завтра и тогда, при необходимости, вскрыть ноготь бритвенным лезвием.

Я так и стоял, уныло глядя на свой палец, когда снова послышались шаги. Я опять рванулся к чердаку, но на этот раз опоздал. Я оказался лицом к лицу с солдатом в стальной каске, с винтовкой в руках. Его лицо было невыразительным и не блистало интеллектом.

Он был не меньше меня напуган этой единственной встречей среди развалин, но пытался выглядеть угрожающе. На ломаном польском он спросил, что я здесь делаю. Я сказал, что сейчас живу за пределами Варшавы и пришёл забрать кое-какие свои вещи. Учитывая мой вид, объяснение было смехотворным. Немец навёл винтовку на меня и приказал следовать за ним. Я сказал, что пойду, но моя смерть будет на его совести, а вот если он позволит мне остаться здесь, я дам ему пол-литра спирта. Он выразил согласие с такой формой выкупа, но ясно дал понять, что вернётся, и тогда я должен буду дать ему ещё крепкого алкоголя. Едва оставшись один, я быстро вскарабкался на чердак, втянул за собой лестницу и закрыл люк. Разумеется, немец вернулся через четверть часа, но уже в сопровождении ещё нескольких солдат и одного унтер-офицера. При звуке их шагов и голосов я вскарабкался с чердака на уцелевший кусок крыши с крутым скатом. Я лёг плашмя, обхватив ногами водосточную трубу. Если бы она согнулась или отломилась, я соскользнул бы на железную кровлю и полетел на улицу с пятого этажа. Но труба выдержала, и эта новая, воистину отчаянная идея убежища означала, что моя жизнь снова спасена. Немцы обыскали всё здание, сваливая в кучу столы и стулья, и наконец дошли до моего чердака, но им не пришло в голову посмотреть на крыше. Видимо, казалось невозможным, чтобы кто-то мог лежать там. Они ушли с пустыми руками, чертыхаясь и обзывая меня последними словами.

Я был потрясён до глубины души этой встречей с немцами и решил, что отныне днём буду лежать на крыше, а на чердак спускаться только после наступления темноты. Холод металла пронизывал меня насквозь, руки и ноги затекли, тело задеревенело от напряжённого положения, но я уже столько перенёс, что был готов пострадать ещё немного, хотя прошла целая неделя, прежде чем группа немцев, знавших, что я прячусь здесь, закончила работу на территории больницы и снова покинула эту часть города.

Однажды эсэсовцы гнали группу людей в гражданской одежде на работу на территории больницы. Было почти десять утра, и я лежал плашмя на крутом скате крыши, когда внезапно услышал очередь из винтовки или пистолета-пулемёта совсем рядом со мной: что-то среднее между свистом и чириканьем, словно над головой пролетела стая воробьёв, и пули защёлкали вокруг меня. Я огляделся: двое немцев стояли на крыше больницы напротив и стреляли по мне. Я соскользнул обратно на чердак и, пригнувшись, бросился к люку. Меня преследовали крики «Стой, стой!», над головой свистели пули. Но я добрался до лестничной клетки невредимым.

Времени остановиться и подумать не было: моё последнее убежище в этом здании обнаружили, нужно немедленно уходить. Я бросился вниз по лестнице, затем на Сендзёвскую улицу, пробежал вдоль дороги и нырнул в развалины домиков, когда-то принадлежавших к ансамблю дворца Сташица.

И вот опять я оказался в безнадёжном положении, как множество раз до того. Я бродил среди стен полностью выгоревших зданий, где явно не могло быть ни воды, ни остатков пищи, ни укрытия. Но через какое-то время я заметил на некотором расстоянии высокое здание, фасадом выходящее на аллею Независимости, а обратной стороной – на Сендзёвскую улицу, единственный многоэтажный дом в районе. Я двинулся в путь. При ближайшем рассмотрении я увидел, что центральная часть здания выгорела, но крылья по бокам уцелели почти полностью. В квартирах была мебель, ванны всё ещё были полны воды, и грабители не тронули кое-какую провизию в кладовых.

По своему обыкновению, я двинулся на чердак. Крыша уцелела, за исключением нескольких пробоин от осколков шрапнели. Здесь было намного теплее, чем в моём прошлом убежище, хотя и бежать отсюда было бы невозможно. Я даже не мог бы найти спасение в смерти, прыгнув с крыши. На последнем антресольном этаже здания виднелось маленькое витражное окно, и через него я мог наблюдать за окрестностями. Несмотря на комфортабельность моего нового окружения, я не чувствовал себя здесь спокойно – может быть, просто потому, что привык к тому зданию. В любом случае выбора у меня не имелось: нужно оставаться здесь.

Я спустился на антресольный этаж и выглянул из окна. Подо мной были сотни сожжённых особняков, целый район умершего города. В садиках виднелись насыпи бесчисленных могил. Группа гражданских рабочих с лопатами и кирками на плечах шла по Сендзёвской улице строем по четыре. С ними не было ни одного немца в форме. Я был всё ещё взбудоражен недавним бегством, и меня вдруг охватила тоска по человеческой речи и собственному голосу в ответ. Будь что будет, я хотел переброситься с этими людьми парой слов. Я быстро сбежал по лестнице и отправился на улицу. Теперь группа рабочих прошла чуть вперед. Я кинулся бежать и нагнал их.

– Вы поляки?

Они остановились и изумленно посмотрели на меня. Бригадир ответил:

– Да.

– Что вы здесь делаете? – говорить казалось сложно после четырёх месяцев полного молчания, не считая пары реплик в адрес солдата, у которого я выкупил себя за спирт, и я чувствовал себя глубоко растроганным.

– Копаем траншеи. А ты сам что здесь делаешь?

– Прячусь.

Бригадир посмотрел на меня, как мне показалось, не без некоторой жалости.

– Пойдём с нами, – сказал он. – Ты можешь работать, и тебе дадут супа.

Супа! Одна только мысль о шансе получить чашку настоящего горячего супа свела мой желудок такой голодной судорогой, что на какое-то мгновение я был готов идти с ними, даже если бы потом меня убили. Я хотел этого супа – я просто хотел в кои-то веки поесть досыта! Но здравый смысл возобладал.

– Нет, – сказал я. – К немцам я не пойду.

Бригадир ухмыльнулся – насмешливо-цинично:

– Ну, не знаю, – возразил он. – Не так уж немцы плохи.

Только сейчас я заметил то, что до сих пор почему-то от меня ускользало: бригадир был единственным, кто говорил со мной, остальные хранили молчание. На рукаве у него была цветная повязка с каким-то штампом. В выражении его лица чувствовалось какое-то скользкое подобострастие. Обращаясь ко мне, он смотрел не в глаза, а мимо меня, куда-то над моим правым плечом.

– Нет, – повторил я. – Спасибо, но нет.

– Как пожелаешь, – буркнул он.

Я повернулся, чтобы уйти. Когда группа продолжила путь, я крикнул им вслед: «Прощайте!».

Полный дурных предчувствий, а может быть, повинуясь инстинкту самосохранения, хорошо натренированному за годы жизни в укрытии, я не вернулся на чердак здания, где решил прятаться. Я направился к ближайшему особняку, словно его подвал и был моим убежищем. Дойдя до обугленной двери, я снова осмотрелся: группа рабочих шла своей дорогой, но бригадир продолжал оглядываться, выясняя, куда я пошёл.

Только когда они скрылись из виду, я вернулся к себе на чердак, точнее, на верхний антресольный этаж, чтобы посмотреть в окно. Не прошло и десяти минут, как бригадир с нарукавной повязкой вернулся с двумя полицейскими. Он показал на особняк, куда, как он видел, я направился. Они обыскали его, затем несколько соседних домов, но в мой дом так и не вошли. Возможно, они боялись наткнуться на большую группу повстанцев, всё ещё скрывавшихся в Варшаве. Многие смогли уцелеть во время войны из-за трусости немцев, которые любили показывать храбрость только когда чувствовали большое численное превосходство над врагом.

Через два дня я отправился на поиски пищи. На этот раз я планировал сделать хорошие запасы, чтобы не приходилось слишком часто выходить из убежища. Приходилось искать при дневном свете, так как я не настолько хорошо знал это здание, чтобы ориентироваться в темноте. Я нашёл кухню, затем кладовую, где было несколько консервных банок с продуктами, а ещё несколько мешков и коробок. Их содержимое надо было тщательно изучить. Я принялся развязывать бечёвки и поднимать крышки. Я был так поглощён исследованием, что не слышал ничего вокруг, пока чей-то голос не произнёс прямо у меня за спиной:

– Господи, вы-то что здесь делаете?

Высокий, статный немецкий офицер прислонился к кухонному шкафу, скрестив руки на груди.

– Что вы здесь делаете? – повторил он. – Вы что, не знаете, что гарнизон Варшавской крепости перебазируется сюда с минуты на минуту?

18. Ноктюрн до-диез минор

Я сполз на стул у двери кладовки. С уверенностью лунатика я внезапно осознал, что силы оставят меня, если я попытаюсь избежать этой новой ловушки. Я сидел, вздыхая и тупо глядя на офицера. Прошло некоторое время, прежде чем я с трудом пробормотал:

– Делайте со мной что хотите. Я отсюда не сдвинусь.

– Не собираюсь я с вами ничего делать! – офицер пожал плечами. – Как вы зарабатываете на жизнь?

– Я пианист.

Он посмотрел на меня внимательнее и с очевидным подозрением. Затем его взгляд упал на дверь, ведущую из кухни в другие комнаты.

Кажется, его посетила идея.

– Пойдёмте-ка со мной.

Мы перешли в соседнюю комнату, которая, похоже, раньше была столовой, затем в следующую – там у стены стояло фортепиано. Офицер показал на инструмент:

– Сыграйте что-нибудь!

Неужели он не понимает, что звуки фортепиано немедленно привлекут сюда всех эсэсовцев поблизости? Я вопросительно взглянул на него и не двинулся с места. Видимо, он почувствовал мои опасения, поскольку успокаивающе произнёс:

– Всё в порядке, можете играть. Если кто-нибудь придёт, вы спрячетесь в кладовке, а я скажу, что это я пробовал инструмент.

Когда я положил руки на клавиатуру, они дрожали. Значит, теперь, для разнообразия, мне придется покупать себе жизнь игрой на фортепиано! Я не практиковался два с половиной года, мои пальцы одеревенели и были покрыты толстым слоем грязи, а ещё я не стриг ногти со дня пожара в доме, где я прятался. К тому же пианино стояло в комнате без единого целого окна, его механизм разбух от сырости и сопротивлялся нажатию клавиш.

Я заиграл ноктюрн до-диез минор Шопена. Безжизненный, дребезжащий звук расстроенных струн отдавался в пустой квартире и на лестничной клетке, плыл через развалины особняка на другой стороне улицы и возвращался глухим меланхоличным эхом. Когда я закончил, тишина показалась ещё более мрачной и зловещей, чем раньше. Где-то на улице замяукала кошка. Я услышал выстрел внизу на улице – грубый, громкий немецкий звук.

Офицер молча смотрел на меня. Потом он вздохнул и пробормотал:

– В любом случае вам нельзя оставаться здесь. Я отвезу вас за город, в деревню. Там будет безопаснее.

Я покачал головой.

– Я не могу покинуть это место, – твёрдо сказал я.

Кажется, только сейчас он понял истинную причину, почему я прячусь среди развалин. Он нервно вздрогнул.

– Вы еврей? – спросил он.

– Да.

До сих пор он стоял, скрестив руки на груди; теперь он опустил их и сел в кресло у пианино, словно это открытие требовало длительного обдумывания.

– Да, понятно, – прошептал он, – в таком случае вы действительно не можете уйти.

Казалось, он снова погрузился в глубокое раздумье, затем обернулся ко мне с новым вопросом:

– Где вы прячетесь?

– На чердаке.

– Покажите мне, как он выглядит.

Мы поднялись по лестнице. Он исследовал чердак внимательным и опытным взглядом. При этом он обнаружил то, чего я до сих пор не замечал: что-то вроде дополнительного этажа сверху, дощатую галерею под скатом крыши, точно над входом на сам чердак. С первого взгляда её едва можно было различить, потому что свет здесь был очень тусклым. Офицер сказал, что, по его мнению, мне стоит спрятаться на этой галерее, и помог мне искать кладовые в квартирах ниже. Поднявшись на галерею, я должен был втаскивать за собой лестницу.

Когда мы обсудили этот план и воплотили его в жизнь, он спросил, есть ли у меня еда.

– Нет, – сказал я. В конце концов, он ведь застал меня врасплох, когда я искал провизию.

– Ладно, неважно, – торопливо сказал он, словно стыдясь воспоминаний о своём внезапном вторжении. – Я принесу вам поесть.

Только сейчас я рискнул сам задать вопрос. Я просто не мог больше сдерживаться.

– Вы немец?

Он покраснел и в волнении почти выкрикнул ответ, как будто мой вопрос был оскорблением:

– Да, немец! И мне стыдно за это после всего, что произошло!

Он резко стиснул мою руку и ушёл.

Прошло три дня, прежде чем он появился снова. Был вечер, стояла непроглядная темнота, и вдруг я услышал шёпот под своей галереей:

– Эй, вы здесь?

– Здесь, – ответил я.

Вскоре рядом со мной шлёпнулось что-то тяжёлое. Через бумагу я нащупал несколько буханок хлеба и что-то мягкое – впоследствии оказалось, что это джем, завернутый в вощёную бумагу. Я быстро отодвинул свёрток в сторону и окликнул:

– Подождите минутку!

Голос в темноте звучал нетерпеливо:

– Что такое? Быстрее. Охрана видела, что я иду сюда, я не могу задерживаться.

– Где советские войска?

– Они уже в Варшаве – в Праге, на том берегу Вислы. Продержитесь ещё несколько недель – война закончится не позднее весны.

Голос смолк. Я не знал, здесь ли ещё офицер или ушёл. Но внезапно он заговорил снова: «Вы должны продержаться, слышите?». Его голос звучал резко, почти как приказ, и это говорило мне о его непоколебимом убеждении, что для нас война закончится хорошо. Только после этого я услышал тихий звук закрывающейся двери чердака.

Потянулись монотонные, безнадёжные недели. Я слышал всё меньше артиллерийского огня со стороны Вислы. Бывали дни, когда ни один выстрел не нарушал тишину. Не знаю, как в то время я сумел бы в конце концов не сдаться и не совершить самоубийство, если бы не газеты, в которые немец завернул принесённый хлеб. Они были свежими, и я перечитывал их снова и снова, подбадривая себя новостями о поражениях Германии на всех фронтах. Линии фронта всё быстрее продвигались вглубь территории Рейха.

Гарнизон продолжал свою работу в боковых крыльях здания. Солдаты поднимались и спускались по лестнице, часто они заносили большие свёртки на чердак и спускали с него другие, но моё убежище было выбрано прекрасно – никто даже не думал о том, чтобы обыскать галерею. Охрана постоянно маршировала взад и вперёд вдоль улицы перед зданием. Я постоянно, днём и ночью, слышал их шаги и топот, когда они отогревали замёрзшие ноги. Когда мне нужна была вода, ночью я проскальзывал в разгромленные квартиры, где ванны были полны до краёв.

12 декабря офицер пришел в последний раз. Он принёс мне больше хлеба, чем раньше, и тёплое пуховое одеяло. Он сказал, что покидает Варшаву вместе со своим подразделением, а мне ни при каких обстоятельствах не следует терять мужество, так как наступление советских войск ожидается со дня на день.

– В Варшаве?

– Да.

– Но как я выживу в уличных боях? – с тревогой спросил я.

– Если мы с вами выжили в этом аду больше пяти лет, – ответил он, – значит, на то воля Господа, чтобы мы жили. Во всяком случае, остаётся в это верить.

Мы уже попрощались, и он собирался уходить, но в последний момент меня осенила идея. Я уже давно ломал голову над способом выразить ему благодарность, а он наотрез отказался брать моё единственное сокровище – часы.

– Слушайте! – я схватил его за руку и быстро заговорил: – Я так и не назвал вам своё имя – вы не спрашивали, но я хотел бы, чтобы вы его запомнили. Кто знает, что может случиться? Вам предстоит долгая дорога домой. Если я выживу, я точно буду снова работать на Польском радио. До войны я был там. Если с вами что-нибудь случится и если я смогу быть вам чем-нибудь полезен, запомните мою фамилию: Шпильман, Польское радио.

Он улыбнулся своей обычной улыбкой – не то неодобрительной, не то застенчивой и смущённой, но я почувствовал, что доставил ему удовольствие своим наивным – на тот момент – желанием помочь ему.

В середине декабря ударили первые морозы. Когда я вышел на поиски воды в ночь на 13 декабря, я обнаружил, что она повсюду замёрзла. Я добыл чайник и миску в квартире неподалеку от чёрного хода, не тронутой огнём, и вернулся к себе на галерею. Я соскрёб немного льда с содержимого миски и положил в рот, но не смог утолить жажду. Мне пришла в голову другая мысль: я залез под пуховое одеяло и поставил миску со льдом себе на голый живот. Через какое-то время лёд стал таять, и я получил воду. Следующие несколько дней я поступал так же, потому что температура оставалась крайне низкой.

Настало Рождество, за ним Новый год – 1945-й: шестые Рождество и Новый год за время войны, худшие в моей жизни. Я был не в том состоянии, чтобы праздновать. Я лежал в темноте, прислушиваясь к штормовому ветру, срывавшему кровельные листы и покорёженные водосточные трубы, свисавшие вдоль стен, опрокидывавшему мебель в ещё не полностью разрушенных квартирах. В паузах между порывами ветра, завывавшего в развалинах, я слышал писк и шуршание мышей или даже крыс, бегавших по чердаку. Иногда они прошмыгивали по моему одеялу, а когда я спал – и по лицу, царапая меня коготками, когда быстро проносились прочь. Я вспоминал каждое Рождество довоенного и военного времени. Сначала у меня были дом, родители, две сестры и брат. Потом у нас больше не было собственного дома, но мы были вместе. Затем я остался один, но в окружении других людей. А сейчас, полагаю, я был более одинок, чем кто бы то ни было на свете. Даже персонаж Дефо, Робинзон Крузо, образец идеального одиночки, мог надеяться встретить другое человеческое существо. Крузо ободрял себя мыслью, что подобное может произойти в любой день, и это поддерживало его. Но если любой из людей, которые сейчас находились вокруг меня, подойдёт ближе, мне придётся бежать от него и прятаться в смертельном ужасе. Я должен быть один, совершенно один, если хочу жить.

14 января меня разбудили непривычные звуки в здании и на улице. Машины подъезжали и снова уезжали, солдаты бегали вверх и вниз по лестницам, и я слышал взбудораженные, нервные голоса. Из здания всё время выносили вещи – видимо, чтобы погрузить в машины. Рано утром 15 января раздался грохот артиллерии со стороны фронта на Висле, до сих пор молчавшего. Снаряды не долетали в ту часть города, где я прятался. Но пол и стены тряслись от постоянного глухого гула, металлические листы кровли дрожали, с внутренних стен осыпалась штукатурка. По-видимому, этот звук издавали знаменитые советские «Катюши», о которых мы так много слышали до восстания. Вне себя от радости и возбуждения, я совершил то, что в моём нынешнем положении было непростительным безумием – выпил целую миску воды.

Через три часа огонь тяжёлой артиллерии снова стих, но я был всё так же взвинчен. В ту ночь я не сомкнул глаз: если немцы намерены защищать развалины Варшавы, уличные бои могут начаться в любой момент, и тогда в завершение всех моих невзгод меня убьют.

Но ночь прошла спокойно. Около часа я услышал, как оставшиеся немцы покидают здание. Настала тишина – такая тишина, которой раньше не знала даже Варшава, уже три месяца как мёртвый город. Я даже не слышал шагов охраны у входа. Я ничего не мог понять. Идут бои или нет?

Только ранним утром тишину разорвал громкий и гулкий звук, которого я ожидал меньше всего. Громкоговорители, размещённые где-то поблизости, передавали сообщения по-польски о поражении Германии и освобождении Варшавы.

Немцы ушли без боя.

Как только стало светать, я начал лихорадочно готовиться к первой вылазке наружу. Мой офицер оставил мне немецкую шинель, чтобы я не замёрз, выходя на поиски воды, и я уже надел её, когда на улице снова послышались размеренные шаги охраны. Неужели советские и польские войска отступили? В полном отчаянии я рухнул на матрас и лежал там, пока до моих ушей не донеслось кое-что новое: женские и детские голоса, которых я не слышал многие месяцы, и эти женщины и дети спокойно разговаривали, словно ничего и не произошло. Совсем как в старые времена, когда матери могли просто гулять по улице со своими отпрысками. Я должен был добыть информацию любой ценой. Неведение становилось нестерпимым. Я сбежал вниз по лестнице, выглянул из парадной двери заброшенного здания и осмотрел аллею Независимости. Было серое туманное утро. Слева, неподалёку от меня, стояла женщина-военнослужащая в форме, которую с этого расстояния было трудно опознать. Справа подходила женщина со свёртком на спине. Когда она приблизилась, я рискнул заговорить с ней:

– Добрый день, извините… – негромко окликнул я, поманив её пальцем.

Она уставилась на меня, уронила свёрток и кинулась прочь, пронзительно крича «немец!». Женщина на посту немедленно обернулась, увидела меня, прицелилась и выстрелила из своего пистолета-пулемёта. Пули ударили в стену и осыпали меня крошками штукатурки. Не раздумывая, я бросился вверх по лестнице и укрылся на чердаке.

Через несколько минут, выглянув из своего окошка, я увидел, что всё здание уже оцеплено. Я слышал, как перекликаются солдаты, спускаясь в подвалы, а затем – звуки выстрелов и разрывов гранат.

Теперь моё положение было полной нелепицей. Меня того и гляди пристрелят польские солдаты в освобождённой Варшаве, за миг до свободы – и всё это в результате непонимания. Я лихорадочно размышлял, как дать им понять – и как можно быстрее – что я поляк, прежде чем меня отправят на тот свет как затаившегося немца. Тем временем к зданию подошло ещё одно подразделение в синей форме. Впоследствии я узнал, что это отряд железнодорожной полиции, который случайно проходил мимо и был привлечён на помощь солдатам. Теперь против меня было два вооружённых отряда.

Я начал медленно спускаться по лестнице, крича изо всех сил:

– Не стреляйте! Я поляк!

Очень скоро я услышал быстрые шаги по лестнице навстречу. Из-за перил появился силуэт молодого офицера в польской форме, с орлом на фуражке. Он навел на меня пистолет и крикнул:

– Руки вверх!

– Не стреляйте! Я поляк! – снова заорал я.

Лейтенант побагровел от гнева.

– Так какого чёрта ты не спускаешься? – рявкнул он. – И почему ты в немецкой шинели?

Только когда солдаты рассмотрели меня поближе и изучили ситуацию, они наконец поверили, что я не немец. Тогда они решили забрать меня с собой в штаб, чтобы я мог вымыться и поесть, хотя я пока не вполне представлял, что ещё они намерены со мной сделать.

Но я не мог просто взять и пойти с ними. Сначала мне нужно было сдержать обещание, которое я дал сам себе, – поцеловать первого поляка, которого я встречу после окончания власти нацистов. Выполнить мой обет оказалось непросто. Лейтенант долго сопротивлялся моей идее, отбиваясь всевозможными аргументами, кроме одного – он был слишком добр, чтобы пустить его в ход. Только когда я всё-таки поцеловал его, он извлек маленькое зеркальце, поднес к моему лицу и с улыбкой сказал:

– Ну что ж, теперь вы видите, какой я хороший патриот!

Через две недели я, выхоженный военными, чистый и отдохнувший, шёл по улицам Варшавы без страха, как свободный человек, впервые за почти шесть лет. Я шёл на восток в сторону Вислы к Праге – когда-то она была далёким бедным предместьем, но сейчас это было всё, что осталось от Варшавы, так как немцы не разрушили то, что уцелело там.

Я шёл по широкой центральной улице, когда-то людной, с плотным движением, а сейчас пустой по всей длине. Насколько хватало взгляда, не осталось ни одного целого дома. Мне всё время приходилось идти среди гор обломков, а иногда и взбираться на них, как на насыпи щебня. Мои ноги цеплялись за спутанное нагромождение оборванных телефонных и трамвайных проводов, за обрывки ткани, когда-то украшавшие квартиры или одевавшие людей, которых давно не было в живых.

У стены одного из домов, под баррикадой повстанцев, лежал скелет. Он был невелик, с тонким костяком. По всей видимости, это был скелет девочки – на черепе всё ещё виднелись длинные светлые волосы. Волосы сопротивляются разложению дольше, чем любая другая часть тела. Рядом со скелетом лежал ржавый карабин, а на костях правой руки сохранились остатки одежды с красно-белой нарукавной повязкой – буквы АК были отстрелены.

Даже таких останков не сохранилось от моих сестёр, красавицы Регины и юной серьёзной Галины, и я никогда не найду могилу, куда мог бы прийти помолиться за упокой их душ.

Я ненадолго остановился перевести дыхание. Я посмотрел на север города, где раньше было гетто, где было убито полмиллиона евреев, – от него ничего не осталось. Немцы сровняли с землёй даже стены сгоревших домов.

Завтра я должен буду начать новую жизнь. Как мне жить, когда позади меня только смерть и ничего более? Какую жизненную силу могу я извлечь из смерти?

Я продолжал путь. Штормовой ветер гремел железным ломом в развалинах, свистел и завывал в обугленных проёмах окон. Сгущались сумерки. С темнеющего свинцового неба падал снег.

Постскриптум

Где-то две недели спустя один из моих коллег по Польскому радио, скрипач Зигмунт Ледницкий, участвовавший в восстании, вернулся в Варшаву после своих скитаний. Как многие другие, он пришёл пешком, стремясь поскорее попасть в родной город. По пути он миновал временный лагерь для немецких военнопленных. Рассказывая впоследствии мне об этом, мой коллега немедленно добавил, что сам не одобряет собственное поведение, но был просто не в силах сдержаться. Он подошел к переплетению колючей проволоки и сказал немцам:

– Вы всегда называли себя культурным народом, но забрали у меня, музыканта, всё имущество – мою скрипку!

Тогда один офицер с трудом поднялся с того места, где лежал, и доковылял до проволоки. Он выглядел жалким и оборванным, лицо заросло щетиной. Устремив отчаянный взгляд на Ледницкого, он спросил:

– Вы случайно не знаете господина Шпильмана?

– Конечно, знаю.

– Я немец, – лихорадочно зашептал офицер, – и я помог Шпильману, когда он прятался на чердаке гарнизона крепости в Варшаве. Скажите ему, что я здесь. Попросите его вызволить меня. Умоляю вас…

В этот момент подошёл один из охранников.

– Разговаривать с пленными не разрешается. Пожалуйста, отойдите.

Ледницкий отошёл. Но в следующую секунду его осенило, что он не узнал имя немца. Тогда он вернулся, но охранник уже увел офицера от ограждения.

– Как вас зовут? – окликнул он.

Немец обернулся и что-то прокричал, но Ледницкий не смог ничего разобрать.

И сам я так и не узнал имя этого офицера. Я намеренно предпочёл остаться в неведении – таким образом, если бы меня схватили и стали допрашивать и немецкая полиция спросила бы, кто приносил мне хлеб из армейских запасов, я не выдал бы его имя даже под пытками.

Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы разыскать этого пленного немца, но так и не сумел найти его. Лагерь для военнопленных переместился, и его расположение было военной тайной. Но, может быть, этот немец – единственный человек в немецкой форме из всех, что я встретил, – в целости и сохранности добрался домой.

Иногда я даю сольные концерты в доме номер 8 по улице Нарбута в Варшаве, где я носил кирпичи и известь, – там, где работала еврейская бригада: люди, которых расстреляли, как только квартиры для немецких офицеров были готовы. Офицеры недолго радовались своим отличным новым домам. Здание всё ещё стоит, и теперь там школа. Я играю для польских детей, которые не знают, сколько человеческого страдания и смертельного страха когда-то прошло через их солнечные классные комнаты.

Я молюсь о том, чтобы они никогда не узнали этого страха и страдания.

Отрывки из дневника капитана Вильма Хозенфельда

18 января 1942 года

Национал-социалистическая революция выглядит нерешительной, с какой стороны ни посмотреть. История повествует нам об ужасных деяниях и жестоком варварстве во времена Французской революции. Большевистская революция также допустила дикие зверства в отношении правящего класса, творимые животными инстинктами недочеловеков, полных ненависти. Мы можем скорбеть об этих деяниях или осуждать их с гуманистической точки зрения, но мы вынуждены признать их безусловную, неостановимую и необратимую природу. Сделок не заключалось, не было притворства, уступок никто не делал. То, что сделали эти революционеры, они сделали искренне, решительно, без оглядки на совесть, мораль или обычай. И якобинцы, и большевики вырезали правящие высшие классы и казнили монаршие семьи. Они порвали с христианством и объявили ему войну, намереваясь стереть его с лица земли. Им удалось вовлечь людей своих наций в войны, ведущиеся с энергией и воодушевлением, – революционные войны прошлого, сегодняшняя война с Германией. Их теории и революционные идеи оказали огромное влияние за пределами их собственных границ.

Методы национал-социалистов иные, но в основе своей и они преследуют единственную цель: истребление и уничтожение людей, которые думают иначе, чем они. На сегодняшний день расстреляно немало немцев, но этот факт замалчивают и скрывают от общественности. Людей заключают в концентрационные лагеря и оставляют там чахнуть и погибать. Общественность ничего об этом не слышит. Если собираешься арестовывать врагов государства, нужно иметь смелость публично обвинить их и предать правосудию.

С одной стороны, они объединяются с правящими классами в капитале и промышленности и поддерживают капиталистический принцип, с другой – проповедуют социализм. Они объявляют себя сторонниками права на личную и религиозную свободу, но разрушают христианские церкви и ведут тайную, подпольную борьбу с ними. Они говорят о принципе «фюрера» и правах одарённых людей свободно развивать свой талант, но ставят всё в зависимость от членства в партии. Даже самые способные и блестящие личности остаются незамеченными, если они вне партии. Гитлер говорит, что несёт мир всему миру, но в то же самое время угрожающе накапливает вооружение. Он говорит миру, что не намерен поглощать другие нации и превращать их в немецкие государства, как и отрицать их право на собственный суверенитет, но как тогда быть с чехами? с поляками и сербами? Особенно Польша – там не было никакой необходимости отбирать суверенитет у нации, живущей на собственной отдельной территории.

А взгляните на самих национал-социалистов – насколько они сами действительно живут по принципам национал-социализма: взять, например, идею, что общее благо превыше индивидуального. Они требуют от обычных людей соблюдать этот принцип, но сами этого делать не намерены. Кто противостоит врагу? Народ, а не партия. Теперь они призывают в армию увечных, пока здоровые, крепкие молодые люди работают на партийных должностях и в полиции, далеко от линии фронта. Почему их освобождают от службы?

Они конфискуют имущество поляков и евреев, чтобы пользоваться самим. Теперь полякам и евреям нечего есть, они живут в нужде, замерзают, а национал-социалисты не видят ничего плохого в том, чтобы всё забирать себе.

Варшава, 17 апреля 1942 года

Я провёл множество мирных дней здесь, в Институте физкультуры. Я почти не замечаю войны, но не могу чувствовать себя счастливым. То и дело слышно всякое. Новости полны событий за линией фронта: перестрелки, происшествия и так далее. В Лицманштадте [Лодзь] убили сотню человек – можно сказать, казнили без вины – потому что какие-то бандиты стреляли в трёх полицейских. То же произошло и в Варшаве. Это приводит к распространению не страха и террора, а отчаянной решимости, злобы и растущего фанатизма. На Пражском мосту двое мальчишек из гитлерюгенда донимали поляка, а когда тот стал защищаться, позвали на помощь немецкого полицейского. Поляк пристрелил всех троих. Большой армейский автомобиль попросту переехал рикшу с тремя пассажирами на площади перед почтамтом. Водитель рикши был убит на месте. Собралась толпа, но автомобиль продолжал двигаться. Один немец попытался его остановить. Тогда повозка рикши застряла в колёсах автомобиля, так что ему пришлось остановиться. Водитель и пассажиры вышли, извлекли повозку и уехали.

Некоторые поляки в Закопане не сдали лыжи. В домах прошли обыски, и двести сорок человек были отправлены в Аушвиц, концентрационный лагерь на востоке, который внушает всем ужас. Гестапо там замучивает людей насмерть. Они загоняют несчастных в камеру и быстро разделываются с ними, травя газом. Людей зверски избивают на допросах. А ещё есть особые пыточные камеры: например, такая, где жертву привязывают за руки к колонне, которую затем поднимают, и жертва висит там, пока не потеряет сознание. Или запирают в ящик, где можно только сидеть скорчившись, и держат там до потери сознания. Какие ещё дьявольские штуки они выдумали? Сколько совершенно невинных людей сидит в их тюрьмах? Еды с каждым днём становится меньше; в Варшаве усиливается голод.

Томашув, 26 июня 1942 года

Я слышу органную музыку и пение из католической церкви. Вхожу – дети в белых одеждах, принимающие первое причастие, стоят перед алтарём. В церкви толпа. Они как раз поют «Славься, Жертва», и священник произносит благословение. Я позволил ему благословить и меня тоже. Невинные дети, в польском ли городе, в немецком ли, в другой ли стране – сейчас они все молятся Богу, а через какие-то несколько лет будут сражаться и убивать друг друга в слепой ненависти. Даже в старые времена, когда нации были более религиозны и называли своих правителей христианскими величествами, всё было так же, как сейчас, когда люди отходят от христианства. Кажется, человечество обречено совершать больше зла, чем добра. Величайший идеал на земле – человеческая любовь.

Варшава, 23 июля 1942 года

Если читать газеты и слушать новости по радио, можно подумать, что всё отлично, мир неизбежен, война уже выиграна, а будущее немецкого народа полно надежды. Но я просто не могу в это поверить, хотя бы потому, что несправедливость не может одержать верх в долгосрочной перспективе и способ, которым немцы управляют завоёванными странами, не может не вызвать рано или поздно сопротивление. Мне стоит только взглянуть на условия жизни здесь, в Польше, хотя я всё равно вижу немного – нам очень мало что говорят. Но мы всё равно можем составить ясную картину из всех замечаний, разговоров и сведений, которые слышим каждый день. И если здесь методы администрации и управления, угнетение местного населения и операции гестапо неимоверно жестоки, полагаю, в остальных завоёванных странах во многом происходит то же самое.

Повсюду царят запредельный террор и страх, применение силы, аресты. Каждый день людей забирают и расстреливают. Жизнь человека, не говоря уже о его личной свободе, стала пустячным делом. Но любовь к свободе от рождения присуща каждому человеку и каждой нации, её нельзя уничтожить в долгосрочной перспективе. История учит нас, что тирания никогда не могла продержаться долго. И теперь на нашей совести кровавый грех – убийство еврейских жителей. Здесь ведётся операция по истреблению евреев. Такова была цель немецкой гражданской администрации ещё с оккупации восточных областей, при содействии полиции и гестапо, но сейчас, похоже, она осуществляется в огромном, радикальном масштабе.

Мы слышим достоверные отчеты из всевозможных источников, что гетто в Люблине было зачищено, евреи – выдворены оттуда и массово истреблены или изгнаны в леса, а некоторые заключены в лагеря. Люди из Лицманштадта и Кутно говорят, что евреев – мужчин, женщин и детей – травят в автомобильных газовых камерах, мёртвых раздевают, сбрасывают в общие могилы, а одежду отправляют на текстильные фабрики для переработки. Говорят, там происходят ужасающие сцены. Сейчас в отчётах говорится, что Варшавское гетто зачищается тем же способом. В нём около четырехсот тысяч человек, и для зачистки используются украинские и литовские полицейские батальоны вместо немецкой полиции. В это трудно поверить, и я пытаюсь не верить, не столько из страха за будущее нации, которой однажды придётся платить за эти чудовищные деяния, – просто я не могу поверить, что Гитлер хочет подобного, что есть немцы, которые могут отдавать такие приказы. Если это так, объяснение может быть только одно: они больны, ненормальны или безумны.

25 июля 1942 года

Если то, что говорят в городе, правда – а информация поступает из надёжных источников – то в том, чтобы быть немецким офицером, нет чести, и никто не может согласиться с происходящим. Но я не могу в это поверить.

По слухам, на этой неделе из гетто должны забрать тридцать тысяч евреев и отправить куда-то на восток. Несмотря на всю секретность, люди говорят, что знают, что будет потом: где-то под Люблином построены здания с комнатами, которые могут быть нагреты электрическим током высокого напряжения, подобным электричеству в крематории. Несчастных людей загоняют в эти раскалённые комнаты и сжигают заживо, и так можно убивать тысячи в день, избавившись от всех хлопот с расстрелом, рытьём общих могил и захоронением. Гильотина Великой французской революции не может с этим тягаться, и даже в застенках русской тайной полиции не придумали таких виртуозных методов массового истребления.

Но это, конечно, безумие. Этого не может быть. Может возникнуть вопрос, почему евреи не защищаются. Но многие, даже большинство из них, так ослабли от голода и нищеты, что не могут оказать никакого сопротивления.

Варшава, 13 августа 1942 года

Один польский владелец магазина, выдворенный из Позена в начале войны, устроился здесь, в Варшаве. Он часто продаёт мне фрукты, овощи и тому подобное. Во время Первой мировой войны он сражался в немецкой армии четыре года, был на Западном фронте. Он показал мне свою расчётную книжку. Этот человек горячо сочувствует немцам, но он поляк и всегда будет поляком. Он в отчаянии от ужасающей жестокости и животной мерзости того, что немцы творят в гетто.

Нельзя вновь и вновь не задаваться вопросом, как подобные отбросы могли оказаться среди нашего же народа. Неужели преступников и сумасшедших выпустили из тюрем и лечебниц и послали сюда в качестве полицейских собак? Нет, это люди весьма важного положения в стране научили своих соотечественников, которые иначе были бы безобидны, поступать так. Зло и жестокость таятся в человеческом сердце. Если им позволяют свободно развиваться, они процветают, выпуская кошмарные ростки в виде «необходимого» образа мыслей для того, кто собирается вот так истреблять евреев и поляков.

У того польского торговца, о котором я упоминал, есть знакомые евреи в гетто, он часто ходит туда. Он говорит, что происходящее там нестерпимо видеть, и теперь боится там появляться. Проезжая по улице на рикше, он увидел гестаповца, который загнал некоторое количество евреев, как мужчин, так и женщин, в подъезд одного здания и принялся навскидку стрелять по толпе. Десять человек были убиты или ранены. Один мужчина бросился бежать, гестаповец прицелился и в него, но обойма его пистолета была пуста. Раненые умерли. Им никто не помог – врачей уже забрали или убили, да и в любом случае они должны были умереть. Одна женщина сказала моему знакомому поляку, что несколько гестаповцев отправились в еврейский родильный дом, забрали младенцев, сложили их в мешок, ушли и бросили их в яму. Этих злодеев не тронули плач детей и душераздирающие крики их матерей. В это трудно поверить, но это правда. Двое таких животных вчера ехали со мной на трамвае. В руках у них были кнуты, и они ехали из гетто. Хотелось бы мне столкнуть их под колеса трамвая.

Какие же мы трусы – считаем себя выше этого, но позволяем таким вещам случаться. Мы тоже понесём за это наказание. Как и наши невинные дети – позволяя совершаться таким преступлениям, мы становимся соучастниками.

После 21 августа 1942 года

Ложь – худшее из всех зол. Все остальные дьявольские дела идут от неё. И нам солгали – общество постоянно обманывают. Нет ни одной газетной страницы без вранья, будь то политические, экономические, исторические, социальные или культурные вопросы. Правда везде под давлением – факты искажаются, извращаются и переделываются в свою противоположность. Может ли это кончиться хорошо? Нет, так дела идти не могут в силу человеческой природы и свободного духа. Лжецы и те, кто искажает правду, должны погибнуть и насильно лишиться возможности править, и тогда вновь может найтись место для более свободного, более благородного вида человечества.

1 сентября 1942 года

Почему вообще нужна была эта война? Потому что человечеству нужно было показать, куда завело его безбожие. Сначала большевизм убил миллионы людей, говоря, что это было сделано для введения нового миропорядка. Но большевики могли действовать так, как действовали, только потому, что отвернулись от Бога и христианского учения. Теперь национал-социализм делает то же самое в Германии. Он запрещает людям исповедовать религию, молодёжь воспитывается в безбожии, с церковью идёт борьба, а её имущество присваивается, любой, кто думает иначе, подвергается террору, свободная человеческая природа немецкого народа унижена, люди обращены в запуганных рабов. Правду от них скрывают. Они не могут играть роли в судьбе своей нации.

Теперь нет заповедей против кражи, убийства или лжи, разве что они идут против личных интересов людей. Такое отрицание заповедей Господа приводит ко всем остальным аморальным проявлениям жадности – несправедливому самообогащению, ненависти, обману, сексуальной распущенности, ведущей к бесплодию и деградации немецкого народа. Бог позволяет всему этому случиться, допускает эти силы к власти и позволяет погибнуть стольким невинным, чтобы показать человеческому роду, что без Него мы лишь враждующие животные, уверенные, что должны уничтожить друг друга. Мы не прислушиваемся к божественной заповеди «Любите друг друга». Что ж, тогда, говорит Господь, попробуйте заповедь дьявола, обратную: «Ненавидьте друг друга». Мы знаем историю Всемирного потопа из Священного Писания. Почему первый род людей пришёл к столь трагическому концу? Потому что они забыли Бога и должны были умереть, равно виновные и невинные. Они могли винить лишь себя за это наказание. То же и сегодня.

6 сентября 1942 года

Офицер отряда особого назначения, участвовавший в турнире по фехтованию, рассказал мне об ужасных деяниях своего отряда в городе Сельце, областном центре. Он был так опечален и возмущён, что совершенно забыл, что мы находимся в довольно большой компании, включавшей и высокопоставленного гестаповца. Однажды евреев выгнали из гетто и провели по улицам – мужчин, женщин и детей. Многих публично расстреляли на глазах у немцев и польского населения. Женщин оставили корчиться в собственной крови на летней жаре, не оказывая помощи. Спрятавшихся детей выбрасывали из окон. Затем все эти тысячи людей согнали к железнодорожному вокзалу, где, как предполагалось, стояли поезда, чтобы увезти их. Они ждали там три дня на летней жаре, без пищи и воды. Если кто-то вставал на ноги, его немедленно пристреливали, и это тоже происходило публично. Затем их увезли, набивая по две сотни человек в вагон для скота, где хватало места лишь для сорока двух. Что с ними произошло? Никто не признаётся, но это нельзя скрыть. Всё большему числу людей удаётся бежать, и они рассказывают об этих ужасных вещах. Это место называется Треблинка, оно на востоке оккупированной немцами польской территории. Там вагоны разгружают; многие уже мертвы. Вся территория огорожена стенами, и вагоны перед разгрузкой въезжают прямо туда. Мёртвых сваливают в кучу рядом с рельсами. Когда прибывают здоровые мужчины, они должны увозить горы трупов, копать новые могилы и засыпать их, когда они полны. Затем их самих расстреливают. Приезжают следующие составы, привозя людей, которые будут хоронить своих предшественников. Тысячи женщин и детей должны раздеться, затем их уводят в фургон и травят газом. Затем фургон подъезжает к яме, особое приспособление открывает боковую стенку и поднимает пол, сваливая трупы в могилу. Так происходит уже давно. Туда собирают несчастных со всей Польши. Некоторых убивают на месте, потому что не хватает производительности, но если их слишком много, то их тоже увозят. Ужасающий трупный смрад висит над всеми окрестностями Треблинки. Моему собеседнику всё это рассказал еврей, который сумел бежать. Ему и ещё семерым удалось выбраться, и теперь он живёт в Варшаве; мне говорили, что в городе их довольно много. Он показал моему знакомому купюру в двадцать злотых, которую взял из кармана одного из трупов. Он тщательно завернул банкноту, чтобы на ней остался трупный запах, – постоянное напоминание ему о мести за собратьев.

Воскресенье, 14 февраля 1943 года

В воскресный день, когда можно предаться размышлениям и забыть об армии и её требованиях, на поверхность всплывают все мысли, обычно скрытые в подсознании. Я чувствую большую тревогу за будущее. И снова, оглядываясь на эту войну, я просто не могу понять, как мы могли совершить такие преступления против беззащитных мирных жителей, против евреев. Я снова и снова спрашиваю себя: как это возможно? Объяснение может быть только одно: те, кто смог это сделать, кто отдавал приказы и позволял этому случиться, утратили всякое чувство пристойности и ответственности. Они насквозь безбожны, грубые эгоисты, презренные материалисты. Когда прошлым летом свершились ужасные массовые убийства евреев, когда было истреблено столько женщин и детей, я уже твёрдо знал, что мы проиграем войну. Больше не было смысла в войне, которую когда-то ещё было можно объяснить поиском доступных ресурсов и жизненного пространства – она выродилась в обширную, бесчеловечную массовую бойню, отрицающую все культурные ценности, и её уже невозможно оправдать для немецкого народа; её беспощадно осудит вся нация. Все пытки арестованных поляков, расстрел военнопленных и зверское обращение с ними – этому также нет оправдания.

16 июня 1943 года

Сегодня утром ко мне зашёл один молодой человек. Я встречался с его отцом в Оберзиге. Здесь он работает в полевом госпитале и стал свидетелем расстрела мирного жителя тремя немецкими полицейскими. Они потребовали его документы и обнаружили, что он еврей, после чего отвели в подъезд и расстреляли. Они забрали его пальто и оставили труп валяться.

А вот ещё один рассказ свидетеля, от одного еврея: «Мы были в одном из домов в гетто. Семь дней мы продержались в подвале. Здание над нами горело, женщины выбежали наружу, мы, мужчины, тоже, и некоторых застрелили. Затем нас забрали на Умшлагплац и погрузили в вагоны для скота. Мой брат принял яд, наших жён увезли в Треблинку и там сожгли. Меня послали в трудовой лагерь. Обращались с нами ужасно, нам было почти нечего есть и приходилось тяжело работать». Он написал своим друзьям: «Пришлите мне яд; я не могу больше терпеть. Столько людей умирает».

Госпожа Жайт год работала прислугой у разведки. Она часто видела, как ужасно они обращаются с работавшими там евреями. Их зверски избивали. Одному еврею пришлось целый день стоять на груде угля в ужасный холод без тёплой одежды. Сотрудник разведки, проходивший мимо, попросту пристрелил его. Бесчисленное множество евреев так и убили – без всякой причины, бездумно. Это выходит за пределы понимания.

Теперь истребляют последние остатки еврейского населения гетто. Один штурмфюрер СС бахвалился, как они расстреливали евреев, выбегавших из горящих зданий. Всё гетто было стёрто с лица земли огнём.

Эти скоты думают, что так мы выиграем войну. Но мы проиграли её с этим кошмарным массовым убийством евреев. Мы навлекли на себя позор, который невозможно смыть; это проклятие на вечные времена. Мы не заслуживаем пощады – мы все виновны.

Мне стыдно появляться в городе. Любой поляк вправе плюнуть в нас. Немецких солдат убивают каждый день. Всё будет только хуже, и у нас нет права жаловаться, потому что ничего другого мы не заслуживаем. С каждым днём здесь я чувствую себя всё хуже.

6 июля 1943 года

Почему Господь допускает эту ужасную войну с кошмарными человеческими жертвоприношениями? Стоит лишь подумать об ужасных воздушных налётах, о диком страхе невинного гражданского населения, о бесчеловечном обращении с пленными в концентрационных лагерях, об убийстве сотен тысяч евреев немцами. Господь ли в этом повинен? Почему он не вмешается, почему позволяет всему этому случаться? Мы можем задавать такие вопросы, но не получим ответа. Мы так охотно осуждаем других вместо самих себя. Господь позволяет совершаться злу, потому что человеческий род отдался ему, и теперь мы начинаем чувствовать груз нашей собственной злобы и несовершенства. Когда нацисты пришли к власти, мы ничего не сделали, чтобы остановить их; мы предали свои идеалы. Идеалы личной, демократической и религиозной свободы.

Рабочие примкнули к нацистам, церковь стояла в стороне и наблюдала, средний класс был слишком труслив, чтобы что-то сделать, как и ведущие интеллектуалы. Мы позволили уничтожить профсоюзы, упразднить различные религиозные течения, не стало свободы слова в прессе и на радио. Наконец, мы позволили втянуть себя в войну. Мы были довольны тем, что Германия обходится без демократического представительства, и терпели псевдопредставительство через людей, не имевших реального голоса ни в чём. Идеалы нельзя предавать безнаказанно, и теперь мы все должны отвечать за последствия.

5 декабря 1943 года

Этот год несёт одну неудачу за другой. Теперь мы сражаемся на Днепре. Вся Украина потеряна. Даже если мы удержим то, что у нас ещё осталось в этой области, об экономической выгоде определённо не может быть и речи. Русские так сильны, что будут и дальше теснить нас со своей территории. Началось британское наступление в Италии, и там мы тоже сдаём позицию за позицией. Немецкие города рушатся один за другим. Настала очередь Берлина, воздушные налёты на Лейпциг происходят со 2 сентября. Подводная война потерпела полный крах. Чего ещё могут ждать те, кто всё ещё говорят о победе? Мы не смогли переманить на свою сторону ни одну из стран, которые завоевали для своих целей. Наши союзники – Болгария, Румыния и Венгрия – могут предоставить лишь локальную помощь. Они рады уже тому, что могут справиться с собственными внутренними проблемами, и готовятся к атаке вражеских держав на их границы. Они ничего не могут для нас сделать, кроме экономической поддержки – например, поставок нефти из Румынии. С момента свержения фашистского правительства в Италии эта страна для нас не более чем один из театров военных действий вне границ Рейха, где на данный момент до сих пор идут бои.

Превосходящая сила наших противников выбивает у нас оружие из рук. Любой, кто пытается стоять до последнего, рушится. Вот текущее положение дел, так как мы можем думать, что всё ещё способны обратить ход войны в свою пользу?

В Германии тоже уже никто не верит, что мы выиграем войну, но где выход? Дома революции не будет, потому что никому не хватит смелости рисковать жизнью, выступив против гестапо. Да и что за польза, если какие-то единицы попытаются? Большинство людей, возможно, согласятся с ними, но это большинство связано по рукам и ногам. В последние десять лет у отдельных людей, и тем более у общества в целом, не было возможности выражать свободную волю. Пули гестапо не заставляли себя ждать. И мы не можем ожидать военного переворота. Армия охотно позволяет вести себя навстречу смерти, и там тоже быстро подавляется любая мысль об оппозиции, которая могла бы дать начало массовому движению. Значит, остаётся идти к печальному концу. Вся наша нация должна будет заплатить за все эти ошибки и несчастья, за все преступления, которые мы совершили. Много невинных людей будет принесено в жертву, прежде чем кровавый грех, лежащий на нас, можно будет смыть. Это неумолимый закон, равно в большом и малом.

1 января 1944 года

Немецкие газеты с возмущением сообщают, что американцы конфискуют и увозят произведения искусства на юге Италии. Подобные протесты против чужих преступлений воистину смехотворны – как будто бы враг не знает о произведениях искусства, которые мы присвоили и вывезли из Польши или уничтожили в России.

Даже если занять позицию «права моя страна или нет, это моя страна» и хладнокровно признать всё, что мы сделали, такое лицемерие неуместно и лишь выставляет нас на посмешище.

11 августа 1944 года

Фюрер намерен издать декрет, по которому Варшава должна быть стёрта с лица земли. Начало уже положено. Все улицы, освобождённые при восстании, разрушены огнём. Жителям пришлось покинуть город, они многотысячными толпами направляются на запад. Если новости об этом декрете правдивы, то для меня очевидно, что мы потеряли Варшаву, а вместе с ней Польшу, и проиграли саму войну. Мы сдаём город, который удерживали пять лет, расширяя его и заявляя миру, что это военная добыча. Здесь применялись чудовищные методы. Мы вели себя так, словно мы здесь хозяева и никуда не уйдём. Теперь мы не можем не видеть, что всё потеряно, мы разрушаем собственную работу, всё то, чем гражданская администрация так гордилась, – она воспринимала свои культурные задачи как должное и хотела доказать их ценность всему миру. Наша политика на востоке потерпела крах, и мы воздвигаем ей последний мемориал с разрушением Варшавы.

Эпилог. Мост между Владиславом Шпильманом и Вильмом Хозенфельдом

Вольф Бирман[3]

Эта книга не нуждается ни в предисловии, ни в послесловии, и воистину не требует никаких комментариев. Но её автор Владислав Шпильман попросил меня написать небольшую аннотацию для читателей – сейчас, через полвека после описанных событий.

Он написал эту историю в том виде, в котором она напечатана здесь, в Варшаве сразу же после войны: это означает, что он писал по горячим следам, а точнее сказать – в глубоком потрясении.

На свете много книг, в которых люди излагали свои воспоминания о Холокосте. Но большинство рассказов о выживании были написаны лишь спустя несколько лет или десятилетий после описанных событий. Думаю, о некоторых очевидных причинах нетрудно догадаться.

Читатели могут заметить, что, хотя эта книга написана среди ещё тлеющих углей Второй мировой войны, её стиль удивительно спокоен. Владислав Шпильман описывает свои недавние страдания с какой-то почти меланхоличной отстранённостью. У меня создаётся впечатление, что тогда он ещё не вполне пришёл в себя после странствия по всем разнообразным кругам ада – словно он с некоторым удивлением писал о другом человеке, о том, которым он стал после немецкого вторжения в Польшу.

Впервые его книга была опубликована в Польше в 1946 году под названием одной из глав – «Смерть города». Польские миньоны Сталина быстро изъяли её из обращения, и с тех пор она не переиздавалась ни в Польше, ни за ее пределами. Страны, завоеванные Красной Армией, стальная хватка освободителей постепенно сжимала всё крепче, и номенклатура Восточной Европы в целом оказалась не в силах стерпеть столь искренние рассказы свидетелей, как в этой книге.

Там было слишком много болезненной правды о сотрудничестве побеждённых русских, поляков, украинцев, латышей и евреев с немецкими нацистами.

Даже в Израиле люди не хотели слышать о таких вещах. Это может показаться странным, но их можно понять: тема была невыносима для всех, кого она касалась, будь то жертвы или преступники, хотя, очевидно, по противоположным причинам.

* * *

Отсчитавший часы нам,

отсчитывает дальше.

Что тут отсчитывать, скажи?

А он отсчитывает и отсчитывает[4].

(Пауль Целан)

Цифры. Ещё цифры. Из всех трёх с половиной миллионов евреев, когда-то живших в Польше, нацистский период пережили двести сорок тысяч. Антисемитизм процветал задолго до немецкого вторжения. И всё же где-то триста или четыреста тысяч поляков рисковали жизнью, чтобы спасти евреев. Из шестнадцати тысяч арийцев, увековеченных в Яд Вашем, ведущем еврейском мемориале в Иерусалиме, треть составляют поляки. Зачем столь тщательно изучать эту тему? Потому что каждому известно, как жестоко свирепствовал вирус антисемитизма среди «ляхов», но мало кто знает, что в то же время ни одна другая нация не укрыла от нацистов столько евреев. Если вы прятали еврея во Франции, наказанием за это были тюрьма или концентрационный лагерь, в Германии это стоило вам жизни – но в Польше это стоило жизни всей вашей семье.

Меня поражает один момент: в эмоциональной палитре Шпильмана, похоже, нет места для жажды возмездия. Однажды мы беседовали с ним в Варшаве. Он вернулся из мирового турне с фортепианными концертами и теперь, совершенно обессиленный, сидел за своим старым роялем, нуждавшимся в настройке. Он высказал почти детское замечание, наполовину иронично, но наполовину – убийственно серьёзно: «В молодости я два года учился музыке в Берлине. Просто не могу понять немцев… они ведь были так музыкальны!».

Эта книга рисует картину жизни в Варшавском гетто на огромном полотне. Владислав Шпильман описывает её так, чтобы мы могли глубже понять то, о чём и так догадывались: тюрьмы, гетто и концентрационные лагеря со своими бараками, вышками и газовыми камерами не предназначены для облагораживания характера. Голод не подпитывает внутренний свет. Будем откровенны: подлец останется подлецом и за колючей проволокой. Но такой простой подход работает не всегда. Иные подонки общества и многие отпетые бандиты держались в гетто или концентрационном лагере смелее и благороднее, чем очень многие образованные, почтенные представители среднего класса.

Порой Владислав Шпильман описывает Холокост простой прозой, концентрированной, как поэзия. Я имею в виду сцену на Умшлагплац, когда Шпильман уже был обречён на уничтожение и отобран для перевозки в неясное будущее, которое, как все подозревали, обернётся неминуемой смертью. Автор, его родители, брат и сестры делят на шестерых карамельный пудинг, свою последнюю совместную трапезу. Я вспоминаю негодование дантиста, когда они ждали смертельного поезда: «Это позор для всех нас! Мы позволяем им вести нас на смерть, как овец на бойню! Если мы – полмиллиона человек – нападём на немцев, мы можем вырваться из гетто, хотя бы умереть достойно, а не быть пятном на теле истории!» – и ответ отца Шпильмана: «Послушай, мы не герои! Мы совершенно обычные люди, потому и предпочитаем рискнуть и надеяться на этот десятипроцентный шанс выжить». Как и бывает в подлинной трагедии, правы были и дантист, и отец Шпильмана. Евреи тысячи раз обсуждали между собой этот вопрос о сопротивлении, не имеющий ответа, и продолжат обсуждать его в будущих поколениях. Но мне приходит в голову более прагматичное соображение: в самом деле, как могли бы все эти люди, принадлежащие к гражданскому населению, женщины, дети и старики, забытые Богом и миром, изголодавшиеся и больные – как они могли бы защититься от столь совершенной машины истребления?

Сопротивление было невозможно, но еврейское сопротивление всё же было. Вооружённое восстание в Варшавском гетто и тысячи подвигов еврейских партизан говорят о том, что это сопротивление было ещё и очень искусным. Были восстания в Собиборе, даже в Треблинке. Ещё я вспоминаю Лидию Ваго и Сару Эренхальт в Израиле, выживших в рабстве на Союзном заводе боеприпасов в Аушвице, откуда поступила взрывчатка для подрыва одного из крематориев.

История Владислава Шпильмана показывает, что он лично участвовал в доблестном сопротивлении. Он был в числе тех, кто ежедневно уходил в колонне рабочих в арийскую часть города и проносил в гетто контрабандой не только хлеб и картофель, но и боеприпасы для еврейского сопротивления. Он упоминает этот отважный поступок скромно и лишь мимоходом.

В приложении впервые публикуются записи из дневника Вильма Хозенфельда, офицера Вермахта, без которого польский еврей Шпильман, вероятно, вообще не выжил бы. Хозенфельд, по профессии учитель, уже служил в армии в звании лейтенанта во время Первой мировой войны, а потому в начале Второй, видимо, был признан слишком старым для службы на передовой. Вероятно, это и было причиной его назначения дежурным офицером по всем спортивным объектам Варшавы, захваченным Вермахтом, чтобы немецкие солдаты могли там поддерживать себя в форме с помощью игр и физкультуры. Капитан Хозенфельд был захвачен в плен Советской Армией в последние дни войны и умер в заключении семь лет спустя.

В начале рассказа о странствиях Шпильмана его спас один из сотрудников ненавистной еврейской полиции. В конце капитан Хозенфельд нашёл полумёртвого пианиста в разрушенной Варшаве, лишившейся обитателей, – и не убил его. Хозенфельд даже принёс в убежище еврея еду, пуховое одеяло и шинель. Это похоже на голливудскую сказку, но это правда: представитель ненавистной расы господ сыграл в этой ужасной истории роль ангела-хранителя. Поскольку гитлеровская Германия, со всей очевидностью, уже проигрывала войну, беглец предусмотрительно сообщил своему безымянному помощнику полезные сведения: «Если с вами что-нибудь случится и если я смогу быть вам чем-нибудь полезен, запомните мою фамилию: Шпильман, Польское радио». Я знаю, что в 1945 году Шпильман сразу же принялся разыскивать своего спасителя – безуспешно. Когда он пришёл туда, где его друг-скрипач видел его, лагерь уже перенесли.

В конце концов Хозенфельд умер в лагере для военнопленных под Сталинградом за год до смерти Сталина. В плену его пытали, так как советские офицеры сочли его рассказ о спасении еврея особо наглой ложью. Затем он перенёс несколько кровоизлияний в мозг. Перед смертью он пребывал в помрачённом состоянии сознания – избитый ребёнок, не замечающий ударов. Он умер полностью сломленным.

Хозенфельду удалось лишь переслать свои дневники в Германию. Последний раз он приезжал в отпуск на Троицу в 1944 году; сохранилась красивая фотография офицера, который вернулся домой с грязной войны, – он запечатлён в ослепительно-белой форме, вместе с женой и любимыми детьми. Настоящая идиллия вечного мира. Семья Хозенфельда сохранила два мелко исписанных блокнота с дневниками. Последняя запись датирована 11 августа 1944 года, что означает, что самые взрывоопасные комментарии Хозенфельд послал обычной армейской почтой. Что, если бы эти две тетради попали в руки грозных господ в кожаных пальто… об этом страшно даже думать. Они бы разорвали автора в клочья.

Сын Хозенфельда рассказал мне историю, создавшую живой образ его покойного отца:

«Отец был увлечённым и добросердечным учителем. В период после Первой мировой войны, когда бить детей ещё считалось обычным средством дисциплины в школах, его доброта к ученикам была крайне необычна. Он сажал себе на колени учеников младшего класса школы в селе Шпессарт, когда им не давался алфавит. И всегда носил в кармане брюк два носовых платка: один для себя, а другой – для сопливых носов младших учеников.

Зимой 1939–1940 года подразделение моего отца, отправленное из Фульды в Польшу осенью 1939 года, стояло в городке Венгрув к востоку от Варшавы. Ранее немецкий комиссариат присвоил находившиеся там запасы сена, принадлежавшие польской армии. В один холодный зимний день отец столкнулся с эсэсовцем, который тащил за собой мальчишку-школьника. Мальчика поймали за кражей реквизированного сена в амбаре – он взял, вероятно, всего охапку. По всей видимости, мальчика должны были расстрелять в наказание за его проступок и в устрашение другим.

Отец рассказывал мне, что бросился на эсэсовца с криком: «Не смейте убивать этого ребёнка!». Эсэсовец вытащил пистолет, навёл его на моего отца и угрожающе произнёс: «Если сейчас же не уберёшься отсюда, мы и тебя убьём!».

Отец долго не мог оправиться от пережитого. Он всего один раз заговорил об этом – два или три года спустя, когда был в отпуске. Я единственный из семьи, кто слышал эту историю».

* * *

Владислав Шпильман сразу же вернулся к работе на Польском радио в качестве пианиста. Он открыл послевоенное вещание той же пьесой Шопена, которую играл в прямом эфире в тот последний день под вой немецкой артиллерии и бомб. Как будто трансляция шопеновского ноктюрна до-диез минор была всего лишь ненадолго приостановлена, чтобы в шестилетнем перерыве герр Гитлер мог сыграть роль на мировой сцене.

Больше Владислав Шпильман не слышал о своём спасителе до 1949 года. Но в 1950 году события получили дальнейшее развитие. Некий Леон Варм, польский еврей, эмигрировал из Польши и по дороге посетил Хозенфельдов в Западной Германии. Один из сыновей Вильма Хозенфельда пишет о Леоне Варме:

«В первые послевоенные годы мать жила вместе с моим младшим братом и сестрой в части нашего бывшего дома при школе в Талау, маленькой деревеньке в Рёне. 14 ноября 1950 года к нам зашёл обаятельный молодой поляк и спросил моего отца, которого знал в Варшаве во время войны.

По пути в лагерь уничтожения в Треблинке этот человек сумел открыть закрытую колючей проволокой заслонку вагона для скота, где он был заперт вместе с товарищами по несчастью. Затем он выпрыгнул из поезда на ходу. Через знакомую семью в Варшаве он встретился с нашим отцом, который дал ему пропуск на фальшивое имя и взял в спортивный центр в качестве рабочего. С тех пор он работал в Польше химиком и теперь собирался открыть собственную фирму в Австралии».

Этот человек, Леон Варм, узнал из визита к госпоже Хозенфельд, что её муж всё ещё жив. Она получала от него письма и открытки. Госпожа Хозенфельд даже показала ему список евреев и поляков, которых спас её муж, на открытке, датированной 15 июля 1946 года. Он просил жену обратиться к этим людям за помощью. Под четвёртым номером в списке можно было прочесть: «Владислав Шпильман, пианист на Польском радио».

Трое членов семьи по фамилии Цецора также рассказали свою «хозенфельдовскую» историю. В первые дни немецкого блицкрига произошла следующая история: жена поляка Станислава Цецоры отправилась в лагерь для военнопленных в Пабянице, где, как ей сказали, содержится её раненый муж, солдат побеждённой армии, вероятно, опасаясь, что победители убьют его. На пути ей встретился немецкий офицер на велосипеде. Он спросил, куда она идёт. Парализованная страхом, она пробормотала правду. «Мой муж – солдат, он там в лагере и болен, а у меня скоро будет ребёнок, и я боюсь за него». Немец записал фамилию её мужа и отослал женщину домой, пообещав ей: «Через три дня ваш муж будет дома». Так и случилось.

После этого Хозенфельд время от времени навещал семью Цецора, и они подружились. Этот необыкновенный немец начал изучать польский язык. Будучи благочестивым католиком, Хозенфельд даже иногда ходил в церковь вместе с новыми друзьями, посещая обычное польское богослужение в своей форме Вермахта. Представьте картину: немец с безупречной выправкой, в «шинели убийц», преклоняет колени перед польским священником, а «славянин-недочеловек» кладёт облатку, воплощающую тело Христа, на язык немца.

Не одно, так другое: Цецора беспокоились за брата мужа, священника в политическом подполье, которого разыскивали немцы. Хозенфельд спас и его. Третьим он спас родственника семьи Цецора, вытащив его из армейского грузовика. Я узнал, как были спасены они оба, из рассказа дочери капитана Хозенфельда:

«Весной 1973 года нас посетил Мацей Цецора из Позена [Познань]. Его дядя, католический священник, был вынужден бежать от гестапо после вторжения немцев осенью 1939 года. Мой отец, который тогда был дежурным офицером по спортивным объектам Варшавы, захваченным Вермахтом, защитил его, дав работу в своём учреждении под вымышленной фамилией Цихоцкий. Через отца Цецору, с которым отец вскоре очень сдружился, он познакомился с зятем священника Кошелем.

Мацей Цецора рассказал нам, что около 1943 года польские борцы за свободу застрелили нескольких немецких солдат в той части города, где жила семья Кошеля. После этого отряд СС арестовал в этом квартале многих людей – включая самого Кошеля – и затолкал в грузовик. Несчастных должны были казнить сразу же на выезде из города, в назидание.

По стечению обстоятельств отец повстречал этот грузовик на перекрестке, когда шёл в центр города. Господин Кошель узнал на тротуаре знакомого офицера и принялся изо всех сил отчаянно махать ему. Отец немедленно сориентировался в ситуации, с невероятным самообладанием шагнул на проезжую часть и жестом приказал водителю остановиться. Тот затормозил. «Мне нужен человек!» – командным голосом сказал отец командиру СС. Он поднялся в грузовик, изучил людей в кузове и как будто бы случайно выбрал Кошеля. Они отпустили его, и так он был спасён».

Мир тесен. Сейчас, когда пошёл восьмой год после крушения Восточного блока, сын Станислава Цецоры работает консулом Польши в Гамбурге. Он рассказал мне трогательную историю: в знак благодарности его родители в Самтер-Каролине посылали оставшейся без отца семье Хозенфельдов продуктовые пайки с колбасой и маслом, даже во время войны – из голодающей Польши в гитлеровскую Германию. Мир ещё и странен.

* * *

Леон Варм связался со Шпильманом в Варшаве благодаря Польскому радио и передал ему имена людей, которых спас Хозенфельд, и его срочную просьбу о помощи. Это было почти полвека назад.

В 1957 году Владислав Шпильман был на гастролях в Западной Германии вместе с блестящим скрипачом Гимпелем. Музыканты посетили в Талау семью Вильма Хозенфельда: жену Аннемарию и сыновей Хельмута и Детлефа. Их мать дала гостю фотографию мужа. Она напечатана в этой книге. Прошлым летом, когда было решено переиздать эту почти забытую книгу на немецком языке, я спросил Шпильмана, уже старика, чем закончилась история Хозенфельда.

«Знаете, я не люблю об этом говорить. Я никогда ни с кем это не обсуждал, даже с женой и моими двумя сыновьями. Вы спросите, почему? Потому что мне было стыдно. Знаете, когда в конце 1950 года я наконец узнал имя этого немецкого офицера, я поборол свои страхи, преодолел отвращение и пришёл как смиренный проситель к преступнику, с которым не стал бы разговаривать ни один приличный человек в Польше: некоему Якубу Берману.

Берман был самым влиятельным человеком в Польше, главой польского НКВД и, как все знали, редкостным мерзавцем. Он был могущественнее, чем министр внутренних дел. Но я был решительно настроен хотя бы попытаться, и я пришёл к нему и всё рассказал, добавив, что я не единственный, кого спас Хозенфельд: он спасал также еврейских детей, покупал обувь польским детям в начале войны и давал им пищу. Ещё я рассказал ему о Леоне Варме и семье Цецора и подчеркнул, что этому немцу обязаны жизнью множество людей. Берман был настроен дружелюбно и пообещал что-нибудь сделать. Через несколько дней он даже лично позвонил нам домой: он очень сожалел, но ничего сделать было нельзя. «Если бы ваш немец был ещё в Польше, мы бы его вытащили, – сказал он. – Но наши товарищи в Советском Союзе его не отпустят. Они говорят, что ваш офицер служил в части, которая занималась шпионажем, – так что мы как поляки ничего здесь поделать не можем, я бессилен», – заключил он, всемогущий милостью Сталина. Так что я обратился к худшему бандиту из шайки и ничего не добился».

Сразу же после войны было невозможно напечатать в Польше книгу, представлявшую немецкого офицера храбрым и великодушным человеком. Читателям может быть интересно, что для польского издания Владиславу Шпильману пришлось назвать своего спасителя Вильма Хозенфельда австрийцем. Австрийский ангел-хранитель, видимо, в то время «ещё годился», как бы абсурдно это ни звучало сегодня. Во времена холодной войны Австрию и Восточную Германию объединяло общее лицемерие: обе утверждали, что во Второй мировой войне гитлеровская Германия оккупировала их насильно.

* * *

В Яд Вашеме есть Аллея Праведников, где посажены молодые деревца, – по одному за каждого иноверца, спасавшего евреев от Холокоста. Таблички на деревьях, растущих на каменистой почве, несут на себе имена этих отважных людей. Любой, кто направляется в великий музей, проходит мимо тысяч таких имён. Я надеюсь добиться, чтобы вскоре на Аллее Праведников появилось дерево в честь капитана Вильма Хозенфельда, орошаемое рекой Иордан. А кому посадить его, как не Владиславу Шпильману при поддержке его сына Анджея?

Примечания

1

«Современная». – Прим. пер.

2

Вон! (нем.) – Примеч. пер.

3

Вольф Бирман – один из известнейших немецких поэтов, авторов песен и эссеистов. Он родился в семье коммунистов в Гамбурге в 1936 году. Его отец, еврей по происхождению, рабочий судостроительного завода и боец сопротивления, был убит в Освенциме в 1943 году. Подростком Бирман отправился на восток, в сторону, противоположную потоку беженцев в ФРГ. В 1965 году его работы были запрещены в ГДР из-за нападок на правительство, а в 1976 году власти вынудили Бирмана эмигрировать в ФРГ. В настоящее время живёт в Гамбурге.

4

Перевод А. Прокопьева. – Примеч. пер.

Content

Владислав Шпильман
Пианист. Необыкновенная история выживания в Варшаве в 1939–1945 годах

Предисловие

1. Час детей и безумцев

2. Война

3. Первые немцы

4. Отец кланяется немцам

5. Вы евреи?

6. Танцы на улице Хлодной

7. Благородный поступок госпожи К.

8. Разворошённый муравейник

9. «Умшлагплац»

10. Шанс на жизнь

11. «Стрелки, вперёд!»

12. Майорек

13. Раздоры за стеной

14. Предательство Шаласа

15. В горящем здании

16. Смерть города

17. Жизнь за спирт

18. Ноктюрн до-диез минор

Постскриптум

Отрывки из дневника капитана Вильма Хозенфельда

Эпилог. Мост между Владиславом Шпильманом и Вильмом Хозенфельдом

Примечания