Реальность человека 19 века

Мир прошлого из впечатлений и мнений современников

Данико Ихошвили

Редактор Данико Ихошвили

Переводчик Данико Ихошвили

Дизайнер обложки Данико Ихошвили

© Данико Ихошвили, 2019

© Данико Ихошвили, перевод, 2019

© Данико Ихошвили, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-0050-6923-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Австралия

Общество

Многие века старый мир терпел бездеятельное общество ради его мелких заслуг перед изящными искусствами (которым же и покровительствовал), перед торговлей (который поддерживал), и изяществом (бывшим едва ли не целью старого мира). Однако новый мир преклоняется лишь перед мужеством, самоотречением, работой, перед сознанием исполненного долга и терпит только такое общество, которое может гордиться своим участием в прогрессе страны.

Тем не менее, в Австралии, обязанной мужественным пионерам, с изборожденными морщинами лицами от работы и страданий, с руками, сожженными солнцем, своим существованием и будущим, вы встретите господ, которые хвастаются тем, что они и пальцем не дотрагиваются до дела, паразитов, которые превосходят бездельников старого мира и в жизни которых нет другой цели, кроме как достигнуть права принадлежать к известному обществу, к известному свету, к тому или другому набору…

Господа эти, наследовавшие богатства, добытые тяжким трудом и жизнью, полной отречения, считают позорным для себя выпить стакан превосходного местного вина. Они отказывались слушать знаменитую певицу Мельба, потому что она уроженка Австралии, когда она была на родине, а теперь охотно заплатят по сто франков за кресло, чтобы услышать эту певицу в Мельбурне или Сиднее, так как эта дива стала европейской.

Общество колоний ровно ничего не имеет оригинального, оно довольствуется копированием лицемерия и всех сумасбродств старого британского общества. Здесь, на юге, вы встретите продажность, обожание золотого тельца и так далее, или лицемерие в еще более чудовищных масштабах, чем в Англии, и я могу гарантировать, что скверно сшитое платье скорее закроет вам здесь двери общества, чем сомнительная репутация, и вам простят много ошибок, если вы, пожимая руку хозяйки дома, подымите локоть до высоты подбородка… идеал австралийской светской ловкости… А женщины, женщины здесь с их наборами платьев и аксессуаров… Я помню двух дам, с которыми познакомился в Мельбурне, а потом встретился в Аделаиде, куда они переехали.

– Ну, как вам кажется Аделаида? – спросил я.

– О! мы еще не совсем устроились и мало еще получили визитов, но, очевидно, что мы будем здесь иметь возможность пользоваться лучшим обществом… Знаете, сущность жизни, это быть в избранном обществе в правильном наборе!

Этот фарс разыгрывается и в самых ничтожных городишках, – там также имеется свой свет… В городишке с двумя тысячами жителей я познакомился с дамой, в разговоре с которой упомянул, что в Сиднее был знаком с бывшей жительницей их города, и, назвав ее, спросил:

– Вы, конечно, знакомы с нею?

– Да! – отвечала она, как бы разыскивая в памяти это имя, – по имени я ее знаю, но… мы принадлежим к разным обществам!

Эта избранная колонистка была супругой местного мастера жестяных дел…

– Эти лавочницы становятся нетерпимыми, они всюду пролезают! – говорила мне другая дама, отец которой был огородником в предместье Мельбурна.

Дамы этого курьезного общества рекламируют себя похуже продавцов мази для наращивания волос… Когда они дают обед, вечер или бал, ими рассылаются пригласительные билеты в газеты, дабы репортеры могли видеть и описать в деталях их торжественный прием. Таким образом в Австралийских газетах вы находите целые столбцы, посвященные туалетам, именам гостей на таком-то обеде или вечере и меню этих обедов.

Их портреты в декольте с подписанными именами выставляются в витринах фотографов. Увидав подобное в Париже, француз, наверное, спросил бы: «почему же нет адреса?».

В каждом большом Австралийском городе существует от шести до десяти так называемых светских газет и журналов, которые живут снобством, этим противным английским чудачеством.

Бог нам простит, мы имеем другие недостатки и пороки, быть может, но даже лютые наши враги не скажут, что мы культивируем это чудачество и что во Франции изобилуют эти якобы светские журналы. Нас не интересует знать, что «Мисс Браун в среду танцевала у мисс Робинсон», а «Мадам А… была великолепной, в ее розовом платье на обеде у Мадам В[1]…»

Наши женщины, слава Богу, и более скромны, и более серьезны. Не только во Франции не позволять им афишировать свои портреты в витринах фотографов, но даже в салоне (на художественной выставке) вы не увидите в каталогах имен тех дам, чьи портреты, кисти знаменитых Bounat или I. Durant, выставлены здесь… На бульварах, правда, вы увидите выставленные портреты актрис с их именами, но это дело другое, – театральная профессия требует рекламы[2].

Снобство не самая характерная черта австралийцев: она принадлежит англосаксонской расе и лишь чрезмерно развилась в колониях, – вы встретите эту черту в Англии, Канаде, в С. Штатах, везде, где говорят на английском языке и везде в этих странах светские журналы изобилуют.

В особенности курьезно н занимательно то, что эти журналы англосаксонского общества приняли на себя тон цензурного поведения и каждый из них изображает собою еженедельного Ювенала, льстя своим абонентам, давая отчеты о всем том, что происходить в их домах, сопровождая все это такими деталями, от которых покраснела бы хозяйка дома, уважающая себя.

Признаюсь, мне надоело слышать о скромности англосаксонских женщин, которую возносят до небес. У меня уши вянут. На базарах, устраиваемых в Англии и ее колониях, с целью сбора денег на покупку органа для церкви или устройства колокольни, я видел дам и девиц, державших себя назойливее торговок…

В больших Австралийских городах я видел много женщин, в полном смысле слова, красавиц, прекрасно сложенных, с формами не слишком развитыми, но здесь я видел столь фривольных женщин, что это трудно себе представить. Балы, обеды, вечера, посещение садов и теннисных лужаек, вот цель, и единственное занятие их жизни. Оригинальности ни малейшей. Разговор их не имеет ни материала, ни интереса, ни естественности. Общественная жизнь не имеет ни изысканной элегантности, ни полной остроумия жизненности Парижа, ни интеллектуального воодушевления Нью-Йорка или Бостона. Это скука, замаскированная весельем. Мужчины говорят о финансах, шерсти и овцах, женщины говорят о скандалах, сплетничают и спорят о том, принадлежит ли мадам такая-то к свету или нет.

В Гобарте (в Тасмании) еженедельная газетка, узнав, что я много лет был профессором в Высшей школе св. Павла в Лондоне, вздумала меня оскорбить, назвав «аncien pion»: «бывший классный надзиратель» (вместе с тем «старая пешка»). Такое оскорбление больнее тем, кто его произносит, чем кому оно адресовано. Это единственное, что я не понял… Альфонс Доде в «тридцать лет в Париже» хвастается тем, что он был классным надзирателем, я бы мог также этим гордиться… если бы был им. Бедный идиот! Жалкий Сноб!

Поместите двух англичан на необитаемом острове и через некоторое время один из них заявит, что дед его был намного важнее деда его компаньона, он образует аристократию на острове, и, быть может, начнет издавать светский журнал, который будет описывать его факты и дела.

Большая часть этого светского общества, в англосаксонских странах в особенности, проводит почти все свое время в отыскивании предков и фабрикации генеалогических деревьев, корни которых должны брать начало по меньшей мере в средних веках. Австралийцы этого не делают… как и все представители рода человеческого, они тоже имеют предков, но… многие из них предпочли бы их не иметь. Происхождение их из Нового Южного Уэльса или Тасмании такое чувствительный вопрос, которого касаться не следует. Вольтер сказал, что человек должен быть очень заботливым в выборе себе предков, австралийцы же не следуют этой мудрой рекомендации, ибо, как известно, первые колонисты Нового Уэльса и Тасмании были каторжниками… Таким образом, австралийцы в генеалогии своей интересуются лишь двумя предшествовавшими им поколениями.

Джордж стрит. Сидней, 1883

Alfred Tischbauer

Тем не менее, не следует забывать, что 60—70 лет тому назад Англия отправляла в каторгу в Австралию, нередко положительно честных людей за преступления, который ныне наказываются арестом на несколько дней, или штрафом в несколько шиллингов. Несмотря на это, факт остается фактом.

Сиднейская аристократия основалась вся в окрестностях города, на холмах, господствующих над красивейшим рейдом в мире. Эти элегантные городки называются Поттс поинт, Дарлин поинт и т. д.

Дарлин поинт (дорогая стрелка) – это место шикарное… Как раз напротив расположен остров Кокату, где помещались в прежнее время предки этих аристократов – каторжники, – это место чувствительное.

Ботани Бей (знаменитое место каторги) не существует уже давно, – вместо него имеются Элизабет-Бей, Роза-Бей и другие изысканные кварталы, где живут люди, радушия которых я никогда не забуду.

Решим попросту, что австралийцы не имеют предков совсем… Мы приближаемся к столетию, когда людей будут судить по их заслугам, а не по их предкам… даже в Англии.

Так как я говорил, что встречал в колониях прекрасных людей, любезных и образованных, насколько может этого желать наилучшее Европейское общество – я надеюсь, что глава эта не будет принята скверно. И вы, милостивые государыни, читая главу эту там, в Сиднее, или в Мельбурне, не принимайте ничего по своему адресу, так как, конечно, я не вас описывал…

Джон Булль и его колонии

О«Релль Макс. Пер. с англ. Л. А. Богдановича

Туземцы

На закате навстречу нам шла группа из двух десятков черных туземцев, которые, видимо по привычке, несли охапку копий и других орудий. Я дал одному из молодых людей шиллинг, что шел впереди, и туземцы стали метать дротики чтобы меня развлечь. Они все частично одеты, а некоторые немного могли говорить по-английски: их лица были добродушны и приятны, и казались не такими, как обычно изображались. В своем искусстве они были изумительны.

Шляпу, подвесив на высоте 30 ярдов[3], они пробили дротиком с быстротой стрелы, пущенной из лука профессиональным лучником. При выслеживании животных или людей они показывали прекрасную прозорливость, и я слышал некоторые их замечания, которые показывают их особую остроту ума. Тем не менее, они не желают обрабатывать землю, строить дома и вести оседлый образ жизни, или даже взять на себя заботу ухаживать за стадом овец, если бы им их дали.

Количество коренного населения быстро уменьшалось. За всю поездку, за исключением некоторых мальчиков, воспитанных англичанами, я видел только одну-другую группу туземцев. Это снижение, несомненно, связано с ввозом спиртных напитков, европейских болезней (даже достаточно мягкие из них, например, корь, могут быть очень губительными) и постепенным исчезновением диких животных.

Где бы ни появлялись европейцы, смерть, кажется, преследует коренное население. Мы можем посмотреть на обширную территорию Америки, Полинезии, мыса Доброй Надежды и Австралии, и мы видим тот же результат.

От такого места, как Голубые горы, я ожидал увидеть цепь гор, пересекающих страну, а вместо этого увидел лишь равнину под уклоном, несколько подымавшуюся над низиной возле побережья. С этого склона открывается вид на обширные леса на востоке, деревья мощные и высокие.

Перед поездкой сюда меня интересовали три вещи: состояние высших классов общества, положение осужденных, и уровень жизни, достаточная для того, чтобы люди эмигрировали сюда. Разумеется, после столь короткого визита, мое мнение почти ничего не будет стоить, но и не высказаться будет такой же ошибкой, как неправильное суждение. В целом, состояние общества меня разочаровало, если исходить из того, что я услышал и увидел. Община разделяется на враждующие партии практически по каждому вопросу. Среди тех, кто имеет высокий статус, многие живут в таком открытом распутстве, что уважающие себя люди не могут с ними общаться.

Между детьми разбогатевших каторжников и свободным поселенцами присутствует постоянное соперничество, и первые рассматривают честных людей как незваных гостей. Все население, как бедные, так и богатые, стремится разбогатеть. Среди высших слоев населения овцеводство и шерсть являются постоянным предметом разговоров. Есть многие недостатки в семейной жизни, главное из которых, по сути, жизнь в окружении слуг-преступников. Насколько это должно быть отвратительно, когда Вас обслуживает слуга, который еще вчера был высечен, по вашим же словам, за пустяковый проступок. Женщины в прислуге еще хуже, дети выучиваются от них самым отвратительным выражениям, и повезет, если не таким же мыслям.

С другой стороны, частный капитал приносит здесь куда большую прибыль без всяких хлопот, не в пример Англии, и, постаравшись, разбогатеть можно.

Предметы роскоши имеются в изобилии, и они немного дороже, чем в Англии, а большинство продуктов стоят дешевле.

Город Сидней, 1888

M.S. Hill

(разворот, левая часть)

Город Сидней, 1888

M.S. Hill

(разворот, правая часть)

Климат великолепный и совершенно здоровый, но, на мой взгляд, его прелести теряются в непривлекательности страны. В целом, как место для наказания, страна едва ли подходит, как реальная система исправления она провалилась, возможно, как и любая другая система; но как средство заставлять людей выглядеть внешне честно – превратить бродяг, бесполезных в одной сфере, в активных граждан в другой сфере, и таким образом создать новую великолепную страну, великий центр цивилизации, она преуспела в большой степени, возможно, не уступающей себе равной в истории.

На другой день я поднялся на гору Веллингтон, на этот раз я с собой взял гида, поскольку в предыдущий раз я не смог подняться самостоятельно, здесь очень густой лес. Однако, наш гид оказался очень глупым, он повел нас к южной и влажной стороне леса, где растительность более густая, и где сложность восхождения, от большого количества гнилых стволов, была почти такой же сложной, как и на гору на Огненной Земле или в Чилое. Прежде чем мы достигли вершины, прошло пять с половиной часов упорного труда.

Во многих частях леса эвкалипты выросли до огромных размеров и образовали благородный лес. В некоторых самых влажных оврагах папоротники произрастали необычно сильно, я видел, как один из них был высотой минимум двадцать футов[4] до основания листьев и был в обхвате ровно шесть футов[5]. Листья, образующие что-то вроде элегантных зонтиков, отбрасывали тень мрачного оттенка, похожего на первый час ночи.

Вершина горы широкая и плоская, состояла из огромных угловатых масс голого зеленого камня. Ее высота составляет 3100 футов[6] над уровнем моря. Была великолепная ясная погода, и мы наслаждались прекрасным видом, на севере страна состояла во многом из покрытых лесом гор, выстой, примерно, как и гора Веллингтон, на которой мы стояли, и с такими же очертаниями; на юге виднелась четкая береговая линия, со множествами заливов.

История натуралиста в кругосветном путешествии. Дневники исследований естественной истории и геологии стран, посещенные во время кругосветного плавания на «Бигле», корабле Ее Величества

Чарльз Дарвин

Динго

Среди животных выделяется местный вид собак – динго. Глядя на них в зоопарках или зоопарках тяжело себя заставить поверить, что они дикие животные. Однако они настолько дики, что редко когда получается их одомашнить. Такой трюк изредка бывает успешным с черными динго, которых взяли в возрасте нескольких дней отроду.

Но как правило, даже тогда люди терпят неудачу.

Во время попыток их приручения было обнаружено, что природа со временем будет возобладать над самым тщательным одомашниванием, и динго вернется в лес, проявит родные привычки.

Лисы всегда выглядят как, будто они напакостили; у волков будто вообще нет совести, и они ничего не хотят, так как это может оказаться для них ужасным. Динго же выглядят так, будто совесть им и вовсе не нужна, они такие невинные, совершенно чистые в своих намерениях, такие ласковые. Посмотрите на него, и поймите, не является ли это его фальшивым характером, поскольку его лицо обеспокоено. И все же среди лицемерных мошенников, он, безусловно, первый из трех. Он хитрее лисы. Его набеги на овец и птиц австралийского фермера настолько велики, что правительство некоторых из колоний предлагает тридцать шиллингов (около 7 долларов США) за скальп.

Известно, что один или два динго убивают до сорока овец за ночь.

Похоже, что убийство доставляет им удовольствие, потому что они очень редко едят своих жертв. Они настолько хитры, что почти бесполезно ставить для них ловушки. Их обоняние настолько острое, что люди, которые пытаются подложить отравленное мясо, вынуждены делать это вилкой, иначе они не дотронутся до него, если на нем есть запах человека. Вы не сможете обмануть их, особенно там, где белый человек успел показать себя врагом.

Он не лает, а его крик похож на шакалий. Некоторые утверждают, что динго и шакал являются одним видом, однако это еще не доказано.

Некоторые утверждают, что динго не уроженец Австралии, потому что не сумчатый, как все пушные звери Австралии. Те, кто знаком с естественной историей острова-континента, считают их местными, и поэтому вопрос должен быть изучен.

Сэр Томас Митчелл, говоря о делах и попытках туземцев приручить скот, говорит, что местные женщины часто кормят их, одновременно занимающихся детьми, и нет ничего необычного, если вы видите женщину с ребенком на одной груди и молодой собакой на другом.

Эта доброта по отношению к тем, кого они пытаются одомашнить, не мешает им убивать диких динго при любом удобном случае.

Когда динго попадается в ловушку, его убивают, бросают в огонь и устраивают пения. Затем его вытаскивают и запекают в печи из камней. Туша покрывается корой, либо травой и землей. После двух или более часов готовки его можно есть.

Г-н Керр говорит: «Австралийский динго не желает быть смелым. Когда его поймают, он нападет на человека и покажет всю ярость сторожевого пса. Он не похож на овчарку, но похож на лису, а в ярости имеет волчий характер. Взрослый, довольно сытый динго имеет рост около двух футов и длину два фута шесть дюймов. Его голова похожа на голову лисы, уши прямые, но не длинные. Цвет варьируется от желтовато-коричневого до рыжевато-коричневого, становится светлее к животу, а кончик его хвоста, как правило, белый. У него есть привычка переворачивать голову через плечо, когда смотрит на возможного врага, похоже на лису».

Возвращаясь к вопросу о том, считать ли динго уроженцем Австралии: во время погружения в воду около Тауэр-Хилла в западной части Виктории были найдены не только кости и черепа динго на глубине многих футов под поверхностью, но и под сине-желтой глиной. А на озере Тимбун были найдены кости дикой собаки с костями тасманского дьявола (sarcophilus ursinus), ныне вымерших на большой земле, и найденных только в Тасмании.

Вне всякого сомнения, когда-то динго был современником ныне вымершего сумчатого льва, который в былые времена бродил по лесам Австралии.

Мне рассказали забавную историю, в которой фигурировал динго, и я предлагаю ее на случай, если она покажется вам полезной. В одном из городов Нового Южного Уэльса был восторженный читатель Библии, который утверждал, что в нашей повседневной жизни нет ничего, что не было описано или проиллюстрировано каким-либо отрывком из Библии. Его друзья подшучивали над этим, но его нельзя было поколебать.

Однажды он пришел на пляж, чтобы искупаться в море, и принес с собой бутерброд, который он обернул (чтобы избежать высыхания под палящим солнцем) в свою рубашку и убрал одежду в пакет, затем спустился на несколько десятков метров к берегу и, сняв свои штаны, окунулся. Пока он плавал, динго спустился с куста на холме, и унюхав еду, вытащил ее. Когда он вышел из воды, то не нашел часть своей и смог лишь прикрыть самые нужные места. Он громко голосил, пока, наконец, кто-то пришел к нему на помощь.

Когда он рассказал об этом случае некоторым своим друзьям, они сказали:

– Теперь, Джон, ты не сможешь найти отрывка из Библии для этого случая.

– О, – сказал он, – я думаю, что должно быть.

Ему ответили, что это совершенно невозможно, в Библии не может быть ничего подобного.

– Ну, – сказал он, – дай мне немного подумать. О, я нашел.

Ашер шел вдоль берега и предвкушал фиаско друга.

– Песнь Деворы, в Книге Судей, – ответил Джон.

В Австралию и домой

Лукас Дэниел Вэннорман

Заметки из экспедиций

Впечатления ранних путешественников

Собственно говоря, Австралия является островом, но настолько крупным, что его нельзя сравнить с любым другим островом на земном шаре, и поэтому, чтобы дать верное представление о нем, он классифицируется как континент. Протяженностью от 115 до 153 градусов восточной долготы, и от 10 до 17 градусов южной широты, Австралия составляет в среднем 2700 миль в длину и 1800 в ширину[7]; словно сбалансированная в своем полушарии, Австралия размещается под экваториальным жаром с одной стороны, и освежающей прохладу умеренного пояса с другой стороны.

На первый взгляд можно посчитать, что этот обширный участок земли должен обладать более чем обычными преимуществами; что его реки будут пропорциональны его размеру; и что здесь будет в изобилии средств производства для тропических и умеренных регионов. Такое мнение распространено у тех, кто только впервые коснулся южных берегов, но не у тех, кто за несколько дней отошел от великолепия и разнообразия растительности, да восхитительной мягкости климата.

Однако, то место, что показалось капитану Куку и сэру Джозефу Бэнксу раем, было брошено ранними поселенцами как непригодное для жизни; также страна в основном была нужна для достижения оптимистичных идей тех выдающихся деятелей, что до сих пор изучали местность по мере сил.

Продукт колоний

Основным продуктом наших австралийских колоний, но в особенности Нового Южного Уэльса, климат и почва которого особенно подходят, является тонкая шерсть. Не может быть никаких сомнений в том, что рост этого направления в основном способствовал процветанию вышеупомянутой колонии и Земли Ван Димена.

В конце прошлого века шерсть завозилась в Англию из Испании и Германии, а несколько лет назад стала завозиться только из Испании. В самом деле, долгое время после своего появления немецкая шерсть не пользовалась популярностью на лондонском рынке; можно предположить, что не пройдет много лет, прежде чем возросший импорт шерсти из наших собственных владений в южном полушарии сделает нас в отношении этого товара независимыми от любой другой части мира. Успехи современной навигации таковы, что затраты на отправку шерсти на рынок из Нового Южного Уэльса меньше, чем из любой части Европы.

Например, стоимость испанской и немецкой шерсти от 4 до 4,3 пенсов за фунт, тогда как после затрат на отправку и доставку из Нового Южного Уэльса и Земли Ван-Димена стоимость шерсти не превышает 3,3 пенсов, и в нее включены сборы за пользование доком и посадку, фрахт, страхование, брокерские услуги и комиссионные.

Китовый промысел

Из всех предприятий торговцев из Сиднея нет такого, куда бы люди вступали с большим энтузиазмом, чем в промысел Южного моря.

Местная ситуация в Порт-Джексоне дает им преимущество перед английскими и американскими купцами, так как расстояние между ними и областью их влияния обязательно должно сильно им мешать; в то время как суда, которые выплывают из Сиднея по китобойному маршруту, прибывают без потерь времени на свои участки и возвращаются либо за свежими припасами, либо для устранения повреждений. Дух, с которым колониальная молодежь занималась этим авантюрным и трудолюбивым делом, заслуживает высокой оценки.

Отлов кашалота в Тихом океане, 1835 J. Hill,

from a sketch by Cornelius B. Hulsart

Получаемая ими прибыль не настолько велика, как можно предположить, или, как минимум, не такая, чтобы на нее рассчитывать как на основной доход (на самом деле, у меня есть все основания полагать, что это не так). Но масштабы промысла в равной степени говорят об энергии и о настойчивости заинтересованных сторон в судебном преследовании их коммерческих предприятий. Это позволило им оборудовать заслуживающую доверия колониальную морскую пехоту и придало большое значение их торговым интересам в метрополии.

В 1831 году количество мяса кашалота и мазута, добытых рыбным промыслом, экспортируемым из Нового Южного Уэльса, составило 2 307 тонн, и, по оценкам, вместе со шкурами и китовой костью стоило 107 971 фунтов стерлингов.

Валовой объем всего прочего экспорта в течение этого года не превышал 107 697 фунтов стерлингов. Из этого экспорта следующие были самыми значительными: Древесина 7 410 фунтов стерлингов; масло и сыр 2 376; кора мимозы 40; шкуры 7 333; лошади 7 302; соль 5 184; шерсть 66 112. К вышеуказанному не относится 61 000 фунтов стерлингов экспорта для различных портов и островов в южных морях.

Охотничья команда туземцев

Во время путешествия по лесу нас удивил отряд туземных охотников. При встрече Мистер Хьюм и я двигались впереди нашей группы, и у него был только пистолет. Мы двигались тихо, и какое-то время их не замечали.

Трое их сидело на земле под деревом, а двое других сидели на одной из нижних веток и срезали мед. Четверо из них убежали, только завидев нас, но пятый, в шапке с перьями эму, какое-то время стоял, глядя на нас, а затем специально рухнул с дерева на землю. Я направился к нему, но прежде, чем успел я подойти к кусту, куда он свалился, туземец бросился прочь. Я боялся, что он ушел собирать свое племя, и с этими мыслями быстро поехал назад за своим оружием, чтобы поддержать мистера Хьюма.

Когда я вернулся назад, выяснилось, что туземец добрался туда раньше. Он стоял в двадцати шагах от мистера Хьюма, пытавшегося объяснить, кто он тако, и, увидев мое приближение, он сразу же нацелил свое копье на мистера Хьюма как ближайшего. После чего мистер Хьюм снял карабин с плеча и показал его, но, похоже, мое появление поразило туземца, и он опустил свое оружие только когда я остановился.

Он явно принял человека и лошадь за одно животное, и пока мистер Хьюм сохранял свою позицию, туземец оставался напряженным; но когда туземец увидел, что он спешился, отойдя от изумления туземец воткнул копье в землю и бесстрашно подошел. Мы с легкостью объяснили, что искали воду, и тогда он указал на запад, дав понять, что мы должны получить желаемое там.

Он объяснил все откровенно и мужественно, без малейшего смущения, и, когда наша группа прошла вперед, он отступил, чтобы избежать животных, ни сколько их не смущаясь. Я уверен, что он очень смел; я оставил его с самыми благоприятными впечатлениями о встрече, не без надежды, что он последует за нами.

Две экспедиции вглубь южной Австралии Чарльз Стюрт

Отношения с аборигенами

Сейчас на этом острове совсем мало свободных аборигенов (если таковые есть вообще), и их никогда не встретить в колонизированных районах. Мистер Робинсон (которого обычно зовут Черный Робинсон) выделился тем, что оказал большую услугу колонии излавливая и арестовывая туземцев, не используя грубой силы. Он фаталист и исходит из того, что может подвергать себя опасности, и ему ничто не может навредить до определенного дня.

Обычно его сопровождала женщина по имени Черная Молл, в привлекающем к себе наряде с разноцветными лентами, которую остроумно называли приманкой для уток Робинсона. Я видел толпу туземцев (как их называют колонизаторы) из девяти или десяти человек разных возрастов, полов и размеров, привезенных Мистером Робинсоном в Лонсестон, перед их депортацией на остров Флиндерс в проливе Басса, который был выделен для их места жительства; и для безопасности они содержались в тюрьме до отправки.

Я сопровождал мистера Робинсона чтобы увидеть их. Они только получили немного одежды в состоянии на выброс, предназначенной для осужденных, и Молл (или Мэри) взяла на себя ответственность одеть их; но оказалось, что она не очень привыкла к такой работе, так как, надевая трусы на молодого аборигена лет двадцати, она перепутала перед с задом и застегнула их с другой стороны. Они были очень смущены тем, что их впервые в жизни заковали в платье; выглядело это плохо, что делало их горе еще более очевидным. Тем не менее, Мэри увидела свою ошибку, и исправила ее немедленно, что слегка успокоило аборигена.

Эти бедные создания были скорее жертвами, чем виновными; хотя в первом поселении колонии они совершали убийства, тем не менее, это было вызвано варварским поведением скотоводов, пришедших еще до колонистов. Мне достоверно известно, что скотоводы имели привычку кастрировать местных мужчин, получая тем самым неоспоримую власть над их женщинами, и много конфликтов со смертельным исходом происходило главным образом из-за этого.

Я полагаю, что нет пастухов и скотоводов, которые могли бы приходить в не колонизированные места, или туда, где они могут вступить в контакт с местными жителями, не будучи женатыми мужчинами и не взяв своих жен с собой, которые могли бы предотвратить непреодолимые противоречия.

Некоторых туземцев мы поймали при попытке совершить убийство людей, чьи законы, обычаи и язык они совершенно не знали. Один из них, будучи приговоренным к повешению, благодаря человечности и святости полковника Артура позволил священнослужителю подготовить его к смерти. Бедняга мог сказать несколько слов на английском, и когда он захотел помолиться, священнослужитель ответил довольно естественно: он сказал ему (повторяю своими словами), что он слишком боится кровавого страха чтобы молиться; он уверял, что его жизнь и так слишком сложна, просил повесить белого человека, потому что белый любит это, а черный совсем не любит быть повешенным. Он встретил свою судьбу достойно.

В другой раз один из детей природы был приговорен к порке за мелкое преступление. Священнослужитель, обычный помощник на подобных наказаниях, был прислан, чтобы прочитать ему лекцию перед наказанием. Восприятие справедливости у бедняги оказалось таковым, что он был твердо уверен, что не имеет права быть наказанным двумя способами за мелкое преступление, и он сказал сопровождающему: «Если ты поучаешь – поучай, а если ты порешь, то пори! Но не поучай и пори одновременно!»

Полковник Артур задумал великодушно изгнать всех туземцев на полуостров в восточной части острова, поймав их всех одновременно, так сказать, в сети. Для этого он призвал вооруженные силы колонии и колонистов, способных держать оружие. Эта маленькая армия была размером в четыре с половиной тысячи людей: они образовали полукруг, где каждый взаимодействует с соседом по правую и левую руку, сужая расстояние между собой с тех пор, как они выдвинулись, и сотрясая кусты, чтобы спугнуть чернокожих, словно мальчишки в лесу весной пугают птиц для охотника.

Шелковые нити были протянуты через перешеек, от куста до куста, чтобы было понятно, когда чернокожие перешли на полуостров, правда, в тот момент никто не рассчитывал, что кенгуру в этом районе может порвать нить также, как и аборигены. В результате этой великой экспедиции они поймали одну старую негритянку, а военные силы Его Величества понесли потери в виде одного человека, раненного копьем туземца, так что результаты оказались почти равными. Так закончилась знаменитая черная война, которая стоила стране 27 тысяч футов стерлингов, и стала единственным военным подвигом полковника Артура; но, похоже, этого оказалось достаточно, чтобы получить статус рыцаря и правителя Верхней Канады после двенадцати лет губернаторства на Земле Ван-Димена и шести лет суперинтендантства в Гондурасе!

Шесть лет пребывания в австралийских провинциях

Уильям Манн, Эск Уильям Манн, Уиллард Фиске

Малайзия

Кракатау

Утром 26 августа 1883 года пароход «Генерал-губернатор Лáудон», которым управлял капитан Линдеман, отплыл в Батавию с заходом в порты Суматры: Телок-Бетонг, Кроэ, Бенкойлен, Паданг и Ачех.

Пассажиры были всех категорий. Были на борту и европейские, и местные солдаты, направляемые для пополнения гарнизонов на Западном побережье Суматры и Ачеха. Основную часть пассажиров составляли 300 изгнанников, которых везли в квартал принудительного труда в Паданге.

Погода была чистой, не было ни малейшего ветра, море было синим, многочисленные острова в Яванском море радостно выделялись своими зелеными деревьями над узкой морщинистой поверхностью воды.

…

Тяжело написать что-то впечатляющее об этом событии. Неожиданно то, что предстает перед глазами, гигантские масштабы опустошения, затрудняют восприятие. Возможно, лучше всего произошедшее можно сравнить с неожиданным изменением декораций, которое происходит по мановению волшебной палочки феи, только в колоссальном масштабе и с осознанием того, что это реальность, что тысячи людей погибают в один короткий миг, что произошло обрушение острова, и что наблюдатель находится в непосредственной смертельной опасности. Если обобщить всё это, можно получить какое-то представление, но все равно такое описание далеко от реальности.

«Лаудон» пережил приливную волну, которая уничтожила город Телок-Бетонг. Все присутствующие на «Лаудоне» были подвергнуты смертельной опасности, в первую очередь пассажиры, которые направлялись в Телок-Бетонг, но которые сошли на берег, потому что к берегу не ходили лодки. Обычно по маршруту «Вестбута» из Батавии в Ачех корабли не заплывают в порт Анжеры.

В этот раз «Лаудон» сделал исключение, потому что там нужно было получить груз, который следовало доставить на остров Боджо. Если бы не это, мы бы прибыли в Телок-Бетонг несколькими часами ранее, и наверняка смогли бы отправить пассажиров на берег. Какова была бы их судьба в таком случае?

В области вулкана

Рудольф Адриан ван Сандик

Бауд хорошо говорил по-французски и, между прочим, рассказал нам следующие подробности о страшном извержении вулкана Кракатау в 1883 году. Он тогда находился в Батавии, где внезапно, в два часа дня, наступила ночная мгла, продолжавшаяся до пяти вечера. По какой-то причине газ (в уличных фонарях, – прим. ред.) не мог быть тотчас зажжен, так что город довольно продолжительное время был погружен в полную темноту. Удручающее впечатление этой темноты среди дня усиливалось землетрясением и гулом, похожим на сильную пушечную стрельбу.

Реклю[8] так описывает это извержение, не имеющее себе подобного в истории земного шара: «Не так давно еще вершина Кракатау в 2830 футов[9] вышины служила руководительным пунктом (возможно, речь идет о высотном ориентире, аналогичном маяку, – прим. ред.) для моряков, проходящих через Сундский пролив. Последнее извержение этого вулкана, известное по преданиям, но давно забытое туземцами, было в 1680 г. В мае 1883 года вулкан вдруг проснулся; на одном из его западных скатов земля разверзлась и оттуда показалось пламя, послышались взрывы и удары, сопровождавшиеся дождем пепла и дыма. Первое время это извержение никого не пугало, так как оно ничем не отличалось от вулканических проявлений, так часто наблюдаемых в различных местностях Инсулинды (Малайского архипелага, – прим. ред.): жители Батавии отправлялись в экскурсии на необитаемый остров Кракатау чтобы полюбоваться вблизи интересным зрелищем, и даже подходили к самому краю кратера. Но после трех месяцев подземного гула вдруг последовал ужасный взрыв и в несколько часов вся география Сундского пролива преобразилась.

Извержение Кракатау на раннем этапе

Parker & Coward, Britain

В Батавии, отстоявшей на 115 верст[10] от места происшествия, шум был так силен, что его приписывали извержению какого-нибудь близко находящегося вулкана и в волнении ожидали, что откроется под ними земля. Залпы, вроде артиллерийских, были слышны во всех морях Сунды и южного Китая, в Бенгальском заливе и в половине Индийского океана, и всюду слышавшие в недоумении спрашивали друг друга: не происходит ли где поблизости громадного морского сражения?

Сотрясение всколыхнуло воздушное пространство на огромное протяжение, по расчетам, на четырнадцатую часть земного шара; есть предположение даже, что подземные удары, слышанные на антиподах Кракатау, на американском острове Кайман-Брэ, происходили от того же очага извержения. Пепел, выкинутый конусообразно на 23 версты вверх и 35 версты[11] в ширину, спустился густым слоем вокруг острова, раскинувшегося на части; на расстоянии 13.5 верст, слой пепла достигал 22,5 вершков[12]; в 135 верстах[13], в средней части Суматры, его выпало до полутора вершка, а на 1080 верст[14], в Индийском океане, вся поверхность покрылась мелким пепельным порошком.

Количество веществ, выкинутых в виде пепла и камней исчислено в 18 миллиардов кубических метров; морем доносило пепел до берегов Мадагаскара.

Если же допустить, что необычный сумрачный свет, наблюдавшийся в течении осенних месяцев 1883 г. в Европе, были последствиями извержения Кракатау, то это доказывает, что вся атмосфера до крайних пределов воздушного пространства, на всей окружности нашей планеты была наполнена тонкой вулканической пылью. По свидетельству наблюдателей море на всей земной периферии испытало сотрясение от этого извержения, и огромная масса воды, вытесненная рухнувшим в море островом, громадной волной обошла весь земной шар, дойдя в тринадцать часов до мыса Доброй Надежды.

Распространение цунами и ударных волн после извержения.

Роджер Вербик

Когда же воздух очистился и стало возможно проникнуть в Сундский пролив, то наблюдатели встретили ужасную картина разрушения. Города Андьер и Тваринги на Яванском побережье, Бенуварг и Телок-Бетонг на Суматре исчезли совсем; многочисленные деревни, рассыпанные по берегам обоих островов, пропали бесследно; множество лесов кокосовых пальм сравнялись с землей. Морская волна в 14—17 саженей высотой[15] ударилась о берег, унося с собой все препятствия и образуя новые бухты и заливы; более сорока тысяч человек погибло в течение нескольких часов или от морской волны, или от потоков дождя и грязи, выпавших с неба.

Единственным оставшимся в живых человеком во всем проливе был сторож маяка, построенного на изолированной скале в 19 саженях[16] от места извержения; волна дошла до фонаря маяка, но в темноте он этого даже не заметил. От острова Кракатау сохранился только южный вулкан; вся же остальная часть, т.е. две трети острова, занимавшая пространство приблизительно в 181 квадратную версту[17], была снесена, и на ее месте образовалась морская бездна, в которой лот (прибор для измерения глубины, – прим. ред.) на глубине 985 футов[18] не достиг дна. Но если в некоторых местах море скрыло землю, то взамен этого сформировались новые поверхности из пепла и камней; остров Верлатень увеличился почти вдвое; в других местах с глубины моря появились горы в 229 и более футов[19] высоты.

Некоторые острова, как например, Себери, покрытый до того лесами и деревьями, изменил свой внешний вид и состоял теперь из беловатых каменных конусов. Вокруг этих островов море было покрыто плавучей массой пемзы, мешавшей свободному движению судов. С течением времени пролив очистился от этих плавучих масс, но подводный кратер Кракатау не изменился. Недавние наблюдения, произведенные в этом месте, показали, что этот кратер существовал ещё раньше извержения и что западная часть Кракатау образовалась недавно.

В стране вулканов

О. А. Щербатова

Грязь, асфальт и пемза – вот что сопровождало извержение вулкана Кракатау. По своему опыту могу сказать, град из пемзы или дождь из тяжелой золы относительно приятны по сравнению с ужасными грязевыми ливнями, которые сопровождали извержение Кракатау. Однако, это было справедливо только для тех мест, где пепел не светился от температуры, а фрагменты пемзы были размером не больше куриного яйца.

В конце концов, после бомбардировки кусками пемзы размером с кулак, и сильных ожогов от горячего асфальта, мы увидели, что жители Катимбанга нашли спасение в холодном мутном дожде.

Однако, как мы были благодарны, что находились на борту «Лáудона», который послужил отличным укрытием!

…

В момент, когда Кракатау взорвался и вспыхнул, появилось густое облако пепла, быстро закрывшее собой солнце. Темнота продолжалась, мы видели, менее одного дня, а область темноты преимущественно определялась берегами Сундского пролива. Она не простиралась далеко от нее, и заняла всего несколько часов.

В одном отношении извержение Кракатау не имеет равных: никогда прежде человечество не было свидетелем взрывов, настолько мощных, как 27 августа в 10 часов. Причиной этой силы является расположение вулкана на небольшом острове и легкость, с которой большое количество морской воды попадало в вулканический очаг.

В области вулкана

Рудольф Адриан ван Сандик

Батавия

Батавия (Джакарта), бывшая когда-то морским портом, с течением времени, благодаря постепенному повышению берега, удалялась все дальше от моря, и теперь находится от него верстах в двух. До последнего десятилетия только самые мелкие суда и баржи смогли зайти в Батавию через каналы, соединявшие этот город с морем; все же остальные суда вынуждены оставаться на открытом рейде, который пусть и защищен от ветров многочисленными островами, но все же неудобен для загрузки и выгрузки.

Приехав в Батавию, мы со станции поехали в экипаже, запряженным парой крошечных лошадок, которыми управлял молодой кучер, одетый в саронг и кабай – одежду местных жителей – и на голове которого поверх тюрбана был черный кожаный цилиндр с кокардой, что придавало в высшей степени комичный вид. Из-за множества каналов Батавия похожа на голландские города, хотя этому сходству мешает большая оживленность улиц и толпы туземцев, между которыми замечалось особенно много китайцев.

Нынешняя Батавия делится на четыре части, каждой из которых присвоено особое название. Первая, собственно говоря, настоящая Батавия, самая древняя, и посвящена исключительно торговле; ее отличают узкие улицы и высокие дома с далеко выступающими крышами и балконами, что напоминает старинные города Голландии. Здесь сосредотачиваются банки, конторы, агентства и проч.; днем улицы переполнены экипажами, телегами, пешеходами и всеми признаками деятельной деловой жизни; вечером же они пустые: европейцы уезжают в свои виллы в районах Мольтевреден, Вельтевреден или Мейстер Корнелис, туземцы – в свои кампонги[20]. По установленному здесь обычаю публичные здания и частные конторы открыты с десяти часов утра и до пяти вечера чтобы дать возможность служащим придаваться моциону на открытом воздухе в прохладное время дня, т.е. рано утром и вечером.

Вокруг торговых кварталов раскинулся китайский кампонг, имеющий своеобразный, не лишенный привлекательности характер; крыши домов украшены разными карнизами, преимущественно с драконами, а фасады украшены оригинальной мозаикой, похожей на майолику. Кампонг с раннего утра до поздней ночи оживляется пестрой толпой туземцев; тут деятельность трудолюбивых, работящих китайцев не прерывается ни в течение полуденного зноя, ни в течение утренней и вечерней прохлады.

Пригород Моленвлит соединяет два вышеназванных предместья с третьей, центральной, и самой красивой частью Батавии, носящей название Вельтевреден, где находятся публичные здания, гостиницы, лучшие магазины и дома европейцев. Вельтевреден одновременно и город и парк, в котором собрано большинство тропических растений, замечательных яркостью зелени, красотой цветов, величавостью роста или причудливостью растительности, например, равеналы, пальмы, гигантские фикусы, кротоны и пр.

Дома с широкими портиками ослепительной белизны, ионическими колоннами и мраморными полами выглядывают из оправы зеленых деревьев; сады и дворы пестреют от густолиственных кустарников и разноколерных цветов, а обширные скверы покрыты ярко-зелеными газонами и широкими аллеями, обсаженные великолепными деревьями, дышат прохладой, столь необходимой в этой жаркой стране.

Дороги, посыпанные красным песком, служат контрастом всему этому обилию зелени, а двигающиеся по ним туземцы своими легкими бумажными или шелковыми одеяниями нежных цветов и грациозных форм придают еще больше красоты окружающей обстановке.

В Вельтевредене много прекрасных зданий, большинство которых группируется вокруг двух больших площадей Кенингсплайн и Ватерлоо-Плайн. Первый окружен четырьмя великолепными аллеями тамариндовых деревьев, образующими грациозную арку мелколиственной зелени, разнообразящуюся тут и там величавыми фикусами, этими характерными гигантами яванской флоры. Ватерлоо-Плайн с двух сторон обстроен домами офицеров, а с третьей находится Конкордия, военный клуб и бывший дворец генерала-губернатора Дэнделс, в котором помещаются теперь различные правительственные департаменты. Напротив дворца поставлена статуя основателю Нидерландской Ост-Индской империи Яну Питерсзоону Куну.

Посреди же Ватерлоо-Плайн возвышается футов на сорок монументальная колонна с бельгийским львом на вершине. На основании этой колонны находится любопытная надпись на латыни следующего содержания: «Вечной памяти того знаменитого дня 20 июня 1815 года, когда, благодаря стойкости и искусству бельгийцев и их знаменитого генерала Вильгельма Фридриха Георгия Людовика принца Люксембургского, после страшной битвы на полях Ватерлоо, батальоны французов были разбиты и рассеяны во все стороны и водворен всеобщий мир». Как видно из надписи, истина слегка извращена, так как победа при Ватерлоо приписывается исключительно бельгийцам. Четвертая часть Батавии простирается к югу и называется Майстер Корнелис.

После чая мы поехали в Кенингсплайн, служащий модным местом вечерней прогулки. Вся Батавия здесь гуляла, не обременяясь излишними шляпами и перчатками, и даже многие мужчины ходили с непокрытыми головами. Обычай выходить после заката солнца без головного убора сначала поражает своей новизной, но, если вникнуть в причину его, то следует признать, что он весьма целесообразен, и, действительно, к чему согревать голову, защищая ее от солнца, которого уже нет? Другой обычай на Яве отдавать визиты по вечерам, а не днем, также очень разумен. В тех случаях, когда в каком-либо доме принимают, портик или балкон ярко освещается, тем означая, что гости могут войти; если же света нет, то никто и не думает заходить, зная, что или хозяев нет дома, или что они желают остаться одни.

В стране вулканов

О. А. Щербатова

Сингапур

На каждом шагу приставали к нам малайские лодки с ананасами, с кокосами и обезьянами; даже некрасивые малайцы, полуобнаженные, в чалмах, как-то гармонировали и с лодками своими, и с окружающей их местностью. Мы шли вдоль берега Явы и по ночам становились на якорь. Я вставал до восхода солнца, которое на моих глазах будило здешнюю красавицу-природу; просыпалось население лесов и воды, невиданные птицы перелетали между деревьями, раздавались неслыханные голоса, солнце освещало незнакомую, роскошную зелень.

Вместе с первыми его лучами, целые флотилии приморского населения малайцев неслись к Суматре или в море, на рыбную ловлю. Слева, почти на каждой версте, открывался новый островок, один красивее другого; этот поднимается вдали туманною пирамидой до облаков, за ни другой, как старый запущенный сад, темнеет группами столетних деревьев, третий красуется, как корзина с цветами, среди неподвижных, нежащихся вод; но эти столетние деревья были не простые, а те самые, за которые мы платим большие деньги: черное дерево, баобаб, красильное и проч.

Здесь многие ходят голыми. Их формы тела кажутся вычеканенными из бронзы, и цветом таким же. На некоторых накинуты красиво драпирующиеся красные платки, белые чалмы, тростниковые шляпы. Все пестро, живописно среди этих прекрасных берегов и очаровательной местности. Это морское население иногда изменяет своим мирным привычкам, и тогда жители его становятся страшными морскими разбойниками, вооружаясь намазанными ядом крисами (национальными кинжалами с асимметричной, часто волнообразной, формой клинка, – прим. ред.).

Удивительно быстро развитие Сингапура. Англии нужен был коммерческий пункт, там, где Голландия и Испания почти исключительно владели коммуникациями, и хоть и плохо, но все-таки почти одни пользовались сокровищами края. А едва ли найдется в мире более счастливый уголок земли, как эти острова, порезанные бесчисленными проливами и омываемые несколькими морями – Малайским, Явайским и Китайским.

Острова эти изобилуют всем, что только может произвести природа прекрасного и поражающего чувства. Земля из недр своим дает драгоценные камни и золото; море прибивает к берегам драгоценную амбру; из трещин дерева вытекает камфора и бензоя (росной ладан); летучие ароматические масла пронизывают кору многих растений; многие плоды и цветы дают те пряности, за которые велись кровопролитные войны, и которыми обогатилась некогда Голландия.

Пристань с пирамидой в Сингапуре, 1857

Малазийские дома в Сингапуре, 1857

Здесь больше пятидесяти видов вкуснейших плодов, между которыми первый из всех, мангостан, может, кажется, удовлетворить самый избалованный вкус. Здесь родина бесчисленного множества цветов. Леса наполнены лучшими деревьями необыкновенных размеров, как например, знаменитое тиковое дерево, и многими видами пальм, поднимающих высоко своим стройные колонны, осененные вечно-зеленными, перистыми верхушками. Даже остатки жизни, раковины, блестят здесь чудными красками и дают знаменитый на всем Востоке жемчуг сооло. Рыбы, бабочки, птицы соперничают между собой красотой форм и блеском одежды. Из птиц, облитая разноцветным золотом и пурпуром утренней зари, райская птица не даром носит свое имя.

Прежде на здешнем рейде бывало много китайских джонок; теперь стояло их не больше трех, и те, казалось, стояли без всякого дела, смотря драконами, украшающими их мачты, в разные стороны. Зато мелкие китайские лодки с кормой из разрезных балок так и кишат в заливе и на небольшой речке Сингапуре. Река эта протекает посередине города и отделяет китайских квартал от европейского. Лодкой управляет один человек, стоя и гребя, при этом правая рука задействует левое весло, а левая – правое. Реки почти не видно за множеством этих лодок. Большая часть лодок крыта тростниковой крышей и служит постоянным жилищем для хозяев. На каждой можно найти, как в наших столичных садках, котелок, подогреваемый на углях, шкаф с домашними божками и весь подручный скарб несложного хозяйства.

Эта флотилия, отличающаяся целым лесом мачт и реев, на которых болтаются всевозможные паруса – белые, холстинные (или бумажные), кожаные, тростниковые – имеет вид целого городка, живописного, пестрого и очень занимательного картинами оригинальных групп и разными сценами. Тут, на палубе, почти голые, воскового цвета, лимфатические китайцы уселись на корточках около котла с вареным рисом и работают проворно двумя палочками вместо ножей, ложек и вилок; на другой палубе увидите толстого китайца, важно и с великим достоинством совершающего свой туалет; другой, худой и тощий, с выражением лица наших горничных, расчесывает ему косу. Там один из сыновей Небесной Империи совершает какую-то некрасивую операцию в ухе; наконец, можно досмотреться до таких натуральных сцен, о которых нельзя и рассказывать; жаль только, что нет возможности долго любоваться картинами этого китайского Риальто[21]: спертый, удушливый запах кокосового и кунжутного масла, которыми, кажется, пропитаны стены домов, и разные другие запахи гонят отсюда непривычного европейца.

Работа некоторых вещей так отчетлива, что, казалось, нет цены, которая бы определила этот удивительный труд, а между тем, за несколько долларов вы покупаете вещь, на которую потрачено бог знает сколько времени и труда. У китайцев труд, кажется, ничего не стоит. Огромная конкуренция и всеобщая бедность сбивают у них цену на изделия. Особенно хороши мозаичные ящички из перламутра, слоновой кости и серебра. Привозили нам и разных птиц, блестящих разноцветными перьями и хвостами. Сингапур богат попугаями, которых здесь несколько пород: белые (какаду), зеленые и розовые (лориевые). Последние самые дорогие: они большие музыканты, запоминают наизусть целые музыкальные пьесы и поют их с отчетливостью оперного певца.

В цирюльнях бреют головы, заплетают косы и чистят уши. Кумиры блестят фольгой, золотой бумагой и красной краской; в глубокой нише заседает какой-нибудь святой, с физиономией слишком известной, и около него арабесками извиваются китайские надписи и буквы; тут же, в ящике с землей натыканы тоненькие свечи, и слабый свет их едва мерцает мелкими искрами. На самой улице, у столбов, целое население полунагих фигур с лотками и корзинами: это продавцы, не имеющие лавок. Чего только нет у них в лотках! Какие-то кушанья, вроде желе, какая-то подозрительная жидкость в маленьких чашечках и нарезанные улиткообразно ананасы, всякая зелень и мелочь. Все это население, вероятно, самое бедное в Сингапуре, сидело, лежало на улице, позволяя солнцу жечь сколько угодно их желтые, маслянистые спины.

Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, 1858, 1859 и 1860 годах

А. В. Вышеславцев

На корабле

По мере приближения к Сингапуру общее внимание пароходной публики к окружавшей нас экваториальной природе возрастало. Все бросили свои обычные занятия: дамы – шитье, вязанье и чтение книг, мужчины – игру в диск, писание писем и дневников, козыряние за зеленым столом и пр. Все толпились на палубе и любовались живописным видом архипелага мелких островов, которые окружают сингапурский рейд с запада. – Хорош ли вид самого Сингапура? – спрашивает Шеврье.

– Недурен, – отвечаю я, – но сегодня мы его не увидим с моря, потому что пароход остановится, не доходя города, в узком проливе, где находится пристань Борнеоской компании.

– Как же быть, чтобы увидеть город?

– Очень просто: взять на пристани дрожки с зонтиком, да и ехать туда… А есть ли у вас деньги для расплат с извозчиком и в лавках, гостиницах и т.п.? Здесь ведь проходит первый монетный меридиан, и что годилось западнее его, то не годится восточнее.

– Как это так?

– Да очень просто. На Западе, отсюда до Атлантического океана, – пестрая республика фунтов стерлингов, франков, талеров, гульденов, рублей, пиастров, рупий и пр.; отсюда на Восток, через весь Великий океан и Америку, – царство одного доллара, да притом в Азии почти исключительно мексиканского. Вы увидите, что это царство занимает едва ли не больше места на земле, чем все франковые и пиастровые республики вместе.

– Как это удобно! Отчего бы, наконец, и всем не принять одного монетного царя?

– Да, конечно, отчего бы? Но что бы тогда делали менялы, банкиры и другие благодетели человечества, торгующие деньгами?

– Где же здесь найти долларов и сколько они стоят?

– Найдете на самой пароходной пристани, но только остерегайтесь: огромная масса фальшивых. В самом Сингапуре, в Шанхае и особенно в Гонконге их фабрикуют в огромном количестве. Если у вас французское золото, то поберегите его до Сайгона: там банк меняет наполеондоры на пиастры почти без отклонения валютного курса.

Мы провели в Сингапуре уставные сутки, побывали везде, где обыкновенно бывают туристы, то есть в ботаническом саду, в китайских лавках, в европейской гостинице и пр., и, наконец, отправились далее, набрав запас мангостанов – этого райского плода, который по вкусу, конечно, превосходит все другие произведения растительного царства и, к сожалению, растет только в самом соседстве экватора.

Ни одна европейская теплица, ни один ботанический сад умеренного пояса не выращивает мангостан, да и в самом жарком поясе их можно найти только на полуострове Малакке и соседних Зондских островах. Даже на Цейлоне их нет. Разумеется, после сингапурской остановки последовала обычная перемена нескольких пассажиров, то есть одни съехали с парохода, другие прибыли на него. В числе последних был один богатый китаец, откупивший для себя одного целую каюту в первом классе, впрочем, только до Сайгона, что не особенно дорого.

Высокий ростом, довольно тучный, с большими, наблюдательными глазами, щегольски одетый во все белое, не только надушенный парижскими ароматами, но и умытый парижским мылом, с огромным бриллиантом на перстне, он немедленно обратил на себя внимание всех тем, что порядочно говорил по-французски.

– Кто это такой?

– А это откупщик опиума в Сайгоне. Французское правительство, соблазняясь тем, какой доход извлекают англичане из продажи ост-индского опиума в Китай, развело и у себя, в Кохинхине, опиумные плантации. Китаец – оптовый скупщик этого опиума – является кем-то вроде бомбейского Сасуна, и, разумеется, очень богат. Одной пошлины с вывозимого им товара поступает в сайгонскую таможню около двух миллионов франков.

– Браво! Вот так гуманизм, на этот раз уже католический и тем более гнусный, что в Европе французы постоянно укоряют англичан за отравление опиумом китайцев!.. Где капитан S.?

Господин S. на палубе, тоже интересуется китайским откупщиком и готов бы порицать и его, и свое правительство; но положение не позволяет. Он ведь только что назначен временным начальником французской эскадры в японских и китайских водах и, следовательно, при случае должен будет своими пушками служить интересам откупщика-отравителя. Но как он прежде не раз выражал мне свое негодование на торговлю опиумом, то я без церемонии спрашиваю его: что думает он о данном случае?

– Видите ли, – отвечает он, сильно сконфуженный, – в первые годы утверждения нашего в Кохинхине доходы колоний были так малы, что правительство приняло предложение губернатора: допустить разведение мака в этой стране, запретив, впрочем, продавать опиум дома, а только на вывоз, для чего и отдало последний в руки монополиста, ответственного за соблюдение условий. Потом уже трудно было разрушить раз установленное…

– В особенности, когда оно дает два миллиона в казну, – замечает какой-то немец из Франкфурта или Гамбурга, уже не раз попрекавший французов захватом не только Кохинхины, но даже Эльзаса…

Королевский мангостин, 1880

Berthe Hoola van Nooten

Я заминаю беседу, очевидно готовую перейти в колкости, и неприятную для будущего французского адмирала. Ведь грубый немец мог бы этак добраться и до грабежа французами дворца Юань Мин-юань, доставившего столько интересных вещиц не только капитану S., несколько непоследовательному, подвижному в своих убеждениях, но и всегда верной себе благочестивой императрице Евгении.

Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии

М. И. Венюков

Индия

Общество

Местные солдаты, в большинстве своем из представителей индуизма, по сути, являются проворными, смышлеными и легко подчиняющимися приказам. Бесхитростные, но в то же время вспыльчивые и легко загорающиеся чем-то, они слепо верят в понятие превосходства и воинской славы. При грамотном управлении они способны на многое, но, в свою очередь это требует разительных действий и огромное терпение.

К тому же, их физические данные оставляют желать лучшего, не говоря уже о таком качестве как стойкость. Быстро устающие, они постоянно утомлены, а также отягощены суровостью и холодом нового климата, что вряд ли можно считать надежными качествами для европейца. Зерноядные индийцы проигрывают перед плотоядными представителями западного полушария. Их физическое состояние сильно повлияло на их характер, неспособный противостоять прочной силе и личной доблести европейских войск.

Их форма тонка. Их внешний вид в целом красив. Мышечная масса минимальна, даже меньше, чем внешний вид их тел, хотя это и выраженный недостаток, но заставляет зрителя задуматься. В целом их рост ниже, чем среднеевропейский, хотя данный недостаток более заметен на юге и уменьшается к северу. Крайняя простота и легкость питания, используемая индийцами, и маленькие порции, а также обязательный «малоподвижный образ жизни и регулирующие расход энергии законы их религиозной системы» стали причиной слабости их телосложения: пища в основном состоит из риса, а в качестве питья обычно используется только вода. Пост и воздержание в то время, как они создают взаимную поддержку для других. Их работа оценивается в гроши, что кажется крайне низкой для людей из других стран.

Джангхера, или Скала Фейкер. Река Ганг, 1858

Clarkson Stanfield

Запрет индуизмом на мясо животных не насколько суров, в нем нет полного воздержания от мяса, но при этом количество потребляемого индусами мяса, несомненно, низко. Роскошь для индуса – это масло, приготовленное в своеобразной манере, которую они называют гхи.

Гхи – один из основных продуктов индийской кухни. Топленое масло, из которого удален молочный белок и прочие частицы коровьего молока. Представляет собой чистый жир золотистого цвета.

«В Индостане все расы низкорослые. Из-за большой тонкости их характера фантазия и страсти легко вспыхивают. И они обладают быстротой и скоростью интеллекта, которые тесно связаны с внешней наружностью. Но хотя тело индуса слабое, оно в высокой степени подвижное. В беге и маршировке они также сильны, а порой и превосходят людей с большей комплекцией тела. Их гонцы будут идти пятьдесят миль в день в течение двадцати или тридцати дней без перерыва.

Их пехота, если они не имеют взрывной характер, который они никак не могут сдержать, будет идти быстрее, меньше уставая, чем европейцы. Еще одно замечательное обстоятельство в характере индусов, отчасти связанное с телесной слабостью, хотя и в некотором роде, противоположное той возбудимости, коей они обладают, это вялость, бездействие без контроля, инертность, которая является любопытным аспектом для всех наблюдавших за этой своеобразной расой. Любовь к покою царит в Индии куда сильнее чем, вероятно, в любом другом регионе земли.

Вялость и флегматичная жажда пронизывает людей, которые следуют заветам Брахмы. Некоторые страдания, по мнению индуса, равны физическому напряжению, а удовольствие должно быть интенсивным, и он предпочитает полное его прекращение». Эта вялость и апатия, отчасти, является следствием климата, и отчасти следствием их политической системы – первое ухудшает состояние тела, а второе интеллектуальную энергию. Изнурение и угнетение привносят в их жизнь ненормальность и страдание. От таких условий они освобождаются после смерти, а вера в переселение душ представляет собой финал природы в свете желанной зрелости.

Тираническая и разрушительная система финансовой политики, учреждения с плохими доходами лишают крестьян всех дополнительных денег, получаемых с изнурительной и долгой работы, и оставляет лишь жалкую часть необходимого продовольствия для существования животных. Проект сельского хозяйства большого количества земель для Земиндаров (индусских землевладельцев), которые придерживаются принципа субаренды за самую высокую цену для несовершеннолетних рабочих, имеет такие же страшные последствия в Индии, как и аналогичный проект агрономов в Ирландии. Нищенство и напряженность, сдерживаемые штыком, порождают апатию и вялость.

Таким образом, правительство – абсолютное зло по сути и по форме, британское исполнительное правительство без британского права, восточный деспотизм – создало рабство для всего сельскохозяйственного населения Британской Индии. Рабочие классы, и здесь каждый человек является рабочим, кроме ростовщика, обеспечивают богатую жизнь других и в большинстве случаев едва участвуют в создаваемой ими роскоши. И тот факт, что жители многих районов, как известно, живут тем, что легко достать без возделывания почвы, например, семенами травы, грызунами и земляными шипами, и так в течение нескольких месяцев в году.

Цена в шестую часть пенни стерлингов за горсть муки, необходимую для ежедневного существования, является достаточной причиной для начала временной миграции бедняков из деревни, продукция которой пострадала от засухи, в другую деревню, которой больше повезло, пусть даже она на расстоянии нескольких дней пути.

Толпы людей, зависящих от дневной работы для добычи пропитания, можно увидеть передвигающихся по стране в лохмотьях или нагими, мчащихся от голода и эпидемий, в то время как изнеженная знать господствует во дворцах их раджей. Туземцы Индии, подчиняясь плохому правительству, результат труда которого ненадежен, не имеют желания работать не более, чем порабощенный африканец, к которому англичане оказывают самое горячее сочувствие.

История натуралиста в кругосветном путешествии. Дневники исследований естественной истории и геологии стран, посещенные во время кругосветного плавания на «Бигле», корабле Ее Величества

Чарльз Дарвин

Река Пенджаб

За весь день мы видели огромное количество водоплавающих птиц всех сортов. Самыми распространенные по размеру и численности были утки, дикие гуси, цапли, журавли и рисовые птицы. Птицы охотились вверх и вниз по течению, аллигаторы на песчаных отмелях лениво раскалывались на солнце, а дикие свиньи осторожно выходили из укрытий с обеих сторон для валяния на отмели и в лужах, граничащих с рекой.

На одной из этих отмелей, образованных переполнением реки, мы стали свидетелями любопытного зрелища, интересного факта для натуралиста. Большая рыба, барахтавшаяся на мелководье, привлекла внимание канюка, летящей сверху. Птица сделала одну или две попытки накинуться на рыбу, когда шакал, глядя на это, вышел вперед. Он смело прошел двадцать шагов по воду, и после короткой, но драматичной борьбы, схватил рыбу и принес ее на сушу.

Здесь он положил его на песок, чтобы перевести дух и осмотреться, и канюк, воспользовавшись возможностью, снова опустился на рыбу, но шакал подпрыгнул вверх и откинул птицу в сторону. Это повторялось два или три раза, после чего шакал, взяв свой приз, поднял голову, и гордо побежал к убежищу. Рыба, по-видимому, была длиной не менее 20 дюймов.

От Инда к Тигру. Рассказ о путешествии через Белуджистан, Афганистан, Киорассан и Иран в 1872 году

Генри Уолтер Белью

Культура

Южная часть полуострова Индостана населена главным образом дравидийскими племенами, говорящими на тамильском, телугуском, канарском, малайаламском и тулуском наречиях. Существует множество данных, говорящих за то, что до пришествия дравидов Южная Индия была заселена низкорослой темнокожей и широконосой расой, ныне представленной разными лесными племенами, которые считаются микроскопическими остатками этой некогда многочисленной и господствующей расы.

Эти до-дравидийские племена находятся в этническом родстве с веддами Цейлона сакайями Малайского полуострова тоалами Целебеса и, возможно, с австралийцами. Родство с последними признается некоторыми исследователями лишь на основании нахождения в обеих странах бумеранга. Но «бумеранг» южноиндийский – это изогнутая метательная палочка, не имеющая, однако, плоской поверхности и не обладающая спиральным полетом, что характерно для австралийского бумеранга. В настоящее время он сохранился у тамилов для убивания зайцев или другой мелкой дичи, а у одной тамильской касты жених и невеста обмениваются бумерангами во время бракосочетания.

Под влиянием западной цивилизации и некоторых ограничений, введенных британским правительством, произошли заметные изменения в обычаях, из которых одни варварские и бесчеловечные, а другие весьма красочные и романтические. К числу первых относится обычай Meriah у горных кондов (Kondhs), по которому, ради обеспечения себя хорошего урожая, богине земли приносились человеческие жертвоприношения из посвященных, насильственно пойманных или купленных.

Об этом варварском обычае в Мадрасском музее сохрани лось воспоминание в вид деревянного жертвенного столба, представляющего грубое разное изображение головы слона. В настоящее время жертвоприношения людей заменены буйволами, обезьянами, овцами или козами.

…

Добывание огня трением двух кусков дерева еще практикуется у некоторых горных и лесных племен, хотя оно вообще вытесняется зажигательными спичками. У некоторых брахманов на свадьбах и при других обрядах священный огонь добывается трением кусков хлебного дерева и священного фикуса. У тода запрещено использование спичек в пределах храма, а также при сжигании покойника мужского пола.

На западном побережье есть племена, лишь недавно вышедшие из той стадии социальной жизни, которую называли «состоянием фигового листа». Некоторые женщины «угнетенных классов», как Koraga, Vettuvan’ы и Thanda Pulayan’ы, носят еще передник или коротенькую юбочку из листьев, привязанные у талии. Прежде это была единственная одежда, которую им дозволялось носить, но теперь она частично заменена одеждой из бумажной ткани, под которой, однако, женщины продолжают носить лиственный наряд, опасаясь несчастья. Когда женщина Thanda Pulayan впервые одевает одежду из листьев осоки (thanda), заменяющую одежду раннего детства из пальмовой мочалки, устраивается семейный праздник, называемый «свадьба thanda».

Уродование, практикуется здесь в форме увеличения ушной мочки, и особенно распространено у тамилов. Это достигается пробитием ушей в раннем детстве и постепенным расширением отверстий при помощи втулок из ваты, которые потом заменяются свернутыми пальмовыми листиками, кусками свинца, металлическими дисками. Эти предметы до того оттягивают ушные мочки, что в иных случаях они доходят до плеч.

У лесных кадиров и мала-веданов существует обычай заострять передние зубы в форме конуса посредством резца.

Прижигание различных частей тела раскаленной докрасна иглой, куркумой, манильской сигарой или другими способами, считается средством против детских конвульсий, спазмов, болезни глаз и других недугов, или профилактикой против болезней. У многих тода можно видеть на плече рубцы от прижигания священными палочками. Прижигание кожи помогает им также легко доить буйволовых самок.

Татуировка практикуется у женщин некоторых каст и производится женщинами профессионалками из племени корава, который переходят с места на место, татуируя и предсказывая судьбу. Желаемый рисунок делают тупой палочкой, которую обмакивают в краску, и затем узор прошивают швейными иголками. У племени тода прокалывание производится колючками барабана, а у равнинных племен иногда колючками акации. В Канаре татуируют на плече изображение божественной обезьяны, Hanuman, облегчающей боли. У горных Koyis считается важным для существования души в будущей жизни, чтобы тело было должным образом татуировано.

Рождение и наречение детей

У некоторых каст сохранились весьма интересные обряды. Так, в Малабаре у Tiyan существует сложный ритуал умилостивления злых духов, которые могут тревожить роженицу; при этой церемонии присутствуют члены касты обмывальщиков и «плясок дьявола». На земле, под сооружением из стволов подорожника, делают рисунок, вокруг которого женщина ходит и бросает на него горящую светильню. До глубокой ночи продолжается музыка и пляска, а к концу церемонии женщину обсыпают рисом и ко лбу прикладывают птицу, иногда обезглавленную.

У племени Nayar в Малабаре, на пятый, седьмой и девятый месяц после родов устраивается церемония, главную часть которой составляет выжимание сока из листьев тамаринда. Сок этот варят с рисом, и небольшое количество этого отвара вливают в свернутый лист хлебного дерева, а брат женщины наливает ей в рот эту жидкость, стекающую по лезвию ножа. У горных бадага на седьмой месяц первой беременности женщины совершается церемония, во время которой брачный договор окончательно закрепляется тем, что муж повязывает жене вокруг шеи нитку.

У некоторых каст в стране тамилов женщина на седьмом месяце становится под венчальный балдахин, и в это время отгоняют злых духов мигающими свечами и окрашенной в красный цвет водой. Согнувшись, она кладет свои руки на два больших горшка, а на ее шею невестка или другая родственница льет молоко из листа бетеля. В другом варианте этого обычая на спине женщины делают рисунок из рисовой муки и льют на него молоко. Сестра мужа таким же образом разрисовывает камень и молится, чтобы жена его родила мальчика, крепкого, как ка мень. Интересный обычай существует у племени одари западного побережья: дядя по матери дарит женщине одну или двух кур, за которыми заботливо ухаживают, и если они несут много яиц, то это считается предзнаменованием, что у женщины будет многочисленное потомство.

У племени адиви или лесных голла, говорящих на дравидийском наречии телугу, по описанию F. Fawcett’a, женщина, чувствующая приближение родов, изгоняется из селения и поселяется в маленьком шалаше из листьев или циновок, где ей не оказывается никакой помощи, за исключением того, что перед появлением на свет ребенка приглашается повитуха. Девяносто дней женщина живет в шалаше изолированно, и всякий, кто коснется ее в это время, будь то мужчина или женщина, изгоняется, подобно роженице, на три месяца. Муж роженицы обыкновенно устраивает себе маленькую хижинку в 50 ярдах от шалаша жены и стережет ее, но он не в праве приближаться к ней. Пищу ей кладут на землю возле шалаша. На четвертый день после родов приходить из селения женщина, которая окачивает ее водой, но не должна коснуться ее.

На пятый день односельчане очищают от камней и колючек участок земли с той стороны шалаша, которой он обращен к селению, и женщина передвигает туда свое жилье. На девятый, пятнадцатый и тридцатый день она таким же путем передвигает шалаш все ближе, и то же проделывается по одному разу в течение остальных двух месяцев. На девяностый день специальный обмывальщик моет ее одежду; она отправляется в храм, а в ее доме устраивается очистительная церемония.

У горного племени кота муж во время первой беременности жены отпускает свои волосы на голове и лице и не стрижет ногтей. После рождения ребенка отец берет пять веток колючих растений и ветви священного дерева, втыкает их вокруг специального домика и зажигает их посредством трения, а жена с ребенком на руках должна войти в этот домик задом, между горящими ветками.

В Малабаре у племени Mukkuvan муж также не стрижет волос до рождения ребенка, и лишь на третий день появления последнего на свет отцу сбривают волосы. На том месте, где произошли роды, кладут кокосовый орех, листья бетеля и арековые орехи, причем первый должен быть расколот членом семьи со стороны отца ребенка. В этот день цирюльник окропляет водой дома и храм.

Большая Пагода. Великий Бык. Танджор, Храм Раджараджешвара. Индия, 1858

Captain Linnaeus Tripe

Посвящения

В некоторых местах индуисты совершают клеймение раскаленным железом: в детстве, ко времени вступления в брак или в других случаях. Иногда кандидат в посвященные обращается для совершения церемонии в mutt, религиозное учреждение, где ему выжигают фигуру chakra («колесо закона») на правом плече и животе и фигуру chankha, священной одностворчатой раковины, на левом плече. Так как прижигание считается искуплением грехов, то некоторые ортодоксальные индуисты время от времени повторяют эту операцию. Говорят, что если юноша крепкий, то инструменты сильно накаляют, а если он слабый, то можно немного остудить. Если клеймят детей, то инструменты предварительно прикладывают к мокрой тряпке и потом уже к телу.

Члены секты индуистских пуритан, Lingayat, носят на себе lingam (фаллическую эмблему), как символ бога Шивы; его хранят в железной коробочке или красном шелковом шарфе, повязанном вокруг шеи или плеча. Lingam смазывают священным пеплом и навешивают уже в детстве, вокруг шеи повязывают четки, а на ухо ребенку нашептывают слова священной формулы. Lingam поливают святой водой, которой моют ноги жрецу, а в рот ребенку вкладываюсь часть той пищи, которую сварили для жреца.

…

У касты Dandasi, профессиональных воров, исполняется интересная церемония посвящения в это наследственное занятие. Когда ребенку всего несколько дней, в стене или у порога двери делается отверстие, и глава касты трижды просовывает через него новорожденная, передавая его членам семьи и повторяя каждый раз: «Входи, малютка, входи. Превзойди своего отца»! Dandasi отрицают существование этого древнего обычая, но одна старушка подтвердила, что ее внук был просунут через такое отверстие под дверьми.

Детство и юношество

Достижение зрелости весьма важное событие в жизни девушки, и она должна перенести период изолирования, часто в специально устроенном для этого домике. Такой домик сооружается дядей по матери, из листьев кокосовой пальмы или из многолиственных веток какого-нибудь специального дерева. По окончании этого периода домик сжигается до тла девушкой или дядей. У савара домик девушки охраняется ее родственниками, и, по окончании заключена, он сжигается, а использованные горшки разбивают на мелкие осколки, так как савара уверены, что в случае, если в них соберется дождевая вода, у этой женщины не будет детей.

Для отпугивания злых духов в крышу втыкают ветви деревьев, а внутри девичьего дома кладут кусок железа, листья дерева Azadirachta indica и ветви стрихнинового дерева. У Oriya девушка иногда изолирована в отдельном помещении, среди ограды из воткнутых в землю стрел, через которые семь раз протянута веревка. У потолка висит люлька с камнем внутри.

На Малабаре у Tiyan, во время церемонии возмужалости, тетка или другая родственница льет девушке на голову масло из чашки, сделанной из листа от хлебного дерева, положив предварительно на макушку золотую монету. Стекающее масло собирают в блюдо, в которое падает также монета; если последняя падает в известном положении, то это считается хорошим предзнаменованием.

Народы мира в нравах и обычаях Пер. с англ. С. А. Ратнер-Штернберг, Е. Л. Петри, Ф. И. Павлова

Китай

Кантон

Мы прибыли в Гонконг довольно рано поутру и через полчаса уже плыли на высоком, американской системы пароходе по направлению к Bocca-Tigris[22] в устье Жемчужной реки. Было время, когда эта «Тигровая пасть» была очень страшна, потому что с обеих сторон была обставлена пушками, на которых, положим, литейщиками-иезуитами нередко вычеканивалась по-латыни христолюбивая надпись: «Иисус – спаситель мира», но которые могли не пожалеть даже самых преданных последователей христианства. С 1860 года эта опасность ушла: англичане обязали китайцев не восстанавливать батарей, разрушенных союзниками в 1857 году.

Итак, Кантон (современное название: Гуанчжоу, – прим. ред.) ныне открыт для нападений с моря, если только китайцы не вздумают накласть в русло реки и многочисленных ее рукавов подводных мин. Мы миновали сначала архипелаг мелких, но высоких островов, рассеянных по морю перед дельтой кантонской реки и на картах редко отличаемых от низменных островов, образующих самую дельту; потом прошли в Восса-Tigris, достигли Вампу и, повернув на запад, подошли к самому Кантону и лежащей около него, на острове, «европейской концессии», или кварталу, населенному европейцами и американцами.

Акварель с видом Пекина

William Alexander

Число их в это время было уже невелико, потому что крупные негоцианты предпочитали жить в Гонконге, а в Кантон были водворены приказчики да миссионеры. Так как временем нужно было дорожить, то я немедленно взял рекомендованного проводника, паланкин с носильщиками и отправился в путь. Соображая, что в эту пору года (июнь) день в Кантоне оканчивается в семь часов, я надеялся увидеть значительную часть города и коснуться северной и восточной части его стены, которую штурмовали англо-французы. И ожидания мои не только оправдались, но были превзойдены.

Долговязые и, хотя худощавые, но мускулистые носильщики ходили крупной рысью, так что, измерив потом по плану пройденное ими расстояние, я убедился, что они делали около семи верст в час. Остановки были короткими: только чтобы дать проводнику время указать на предмет, заслуживавший внимание, а мне – взглянуть на него снаружи и очень редко внутри, только чтобы убедиться, что имевшееся у меня описание из «Treaty Ports» соответствует современности. Должен сказать, что эта книга, и еще «Путешествие» Девэ, сделанное лишь за три-четыре года до меня, были мне крайне полезны, но, к сожалению, не по моей специальности, то есть не по военной части.

Военные подробности приходилось добывать личным трудом, за что, впрочем, я и благодарен судьбе, потому что, вследствие этих личных обзоров, я приобрел хороший навык за корот кое время узнавать многое, да не только узнавать, а и запоминать раз навсегда. Для Кантона у меня был еще ментором капитан S., который, хотя и не сопровождал меня во время осмотра, но объяснил потом все, что могло интересовать меня с военной точки зрения. Оттого мое описание этого города вышло довольно объемистым и составило мой первый отчет в Главный штаб.

Отчет этот, правда, не был никогда обнародован, но я его видел когда вернулся с Востока в канцелярии военно-ученого комитета; только куда он, да и многие другие донесения мои девались потом – не знаю. Чиновник Барун, заведовавший этой канцелярией, тоже объяснить мне этого не смог… или не захотел. Быть может, об этом когда-нибудь и что-нибудь скажут генералы Обручев и Фельдман.

Полковник же Гельмерсен, я знаю, читал мои донесения и, письмом в Шанхай, предлагал мне даже немедленно их напечатать с уплатой гонорара в «Русском инвалиде» и «Военном сборнике»; но предложение это вовсе не было осуществлено до самого моего возвращения в Петербург, когда некоторые из моих рукописей я уже сам передал редактору, генералу Менькову, да и то списав их с черновых, у меня сохранившихся, а не с беловых, штабных.

Кантон некогда был богатейшим городом Китайской империи. Об этом свидетельствуют Стаунтон и все другие путешественники 18 и первой половины 19 столетий. В 1869 году это было уже не так. Открытие европейцами, по Нанкинскому миру[23] 1842 года, Шанхая и других северных портов нанесло первый и очень сильный удар столице двух провинций (Гуандун и Гуанси), а война 1856—1860 годов довершила ее падение.

За кантонцами осталась слава торгашей и ремесленников; но достатки их сильно уменьшились с уничтожением монополии на внешнюю торговлю. Особенно же вредит Кантону соседство Гонконга: там, на почве «свободного обмена», цветет контрабанда, рядом с которой никакая правильная, то есть легальная, торговля невозможна. А тут еще пиратство в устьях Кантонской реки, откровенно поддерживаемое англичанами из того же Гонконга. Это пиратство нисколько не опасно для больших английских пароходов, посещающих Кантон, но очень опасно для китайских джонок, которые не могут бороться с разбойниками, всегда хорошо вооруженными винтовками и даже пушками, купленными в том же Гонконге. Кажется, что оно не совсем исчезло и теперь, когда центр его, Тонкин, стал французским владением.

Жилище мандарина (государственного чиновника)

William Alexander

Деревня и коттеджи

William Alexander

В Кантоне мне впервые удалось видеть образец плавучего города. Хотя я знал о его существовании еще со школьной скамьи, но не имел верного понятия о его наружности, считая самое название города метафорой. Между тем в действительности это настоящий город, вроде Венеции, только без домов и площадей на сваях, а исключительно из лодок, стоящих почти плотно одна к другой. Есть улицы и кварталы, есть своя полиция, свое право собственности не только на лодку со всем, что она содержит, но и на известное место на реке. Китайцы на своих лодках держат и живность, особенно уток и кур, яйца которых частью едят, частью употребляют на вывод цыплят. Да они и своих детей родят и воспитывают там же, из поколения в поколение.

Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии

М. И. Венюков

Курильщики опиума

Ах! Казалось мне, раскрыты мои очи,

Но изумившись, удивившись очень,

Они открылись на прекрасный вид,

Что только опьяненье раздели́т

J. S. H.

Быстроту, с которой незаконное курение опиума распространилось по империи, можно оценить по тому факту, что только в 1821 году было использовано четыре тысячи сундуков с наркотиком, тогда как в 1832 году требовалось свыше двадцати тысяч, чтобы удовлетворить аппетит потребителя. Его вредоносные и подрывающие экономику эффекты были заранее известны имперскому правительству, как и средства, которые могли бы предложить доброжелатели, чтобы должным образом остановить ввоз в страну наркотика.

Более сорока лет назад губернатор Кантона под угрозами и мольбами отказался от этого опасного импорта, при этом, находя сантиментальные речи бесполезными, искусно указывал на денежную природу импорта: «Так оно и есть», – сказано в его заявлении, – «иностранцы, используя мерзкую и ядовитую субстанцию, извлекают из империи самые солидные прибыли и преимущества; но то, что при этом наши соотечественники должны слепо следовать этому разрушительному и манящему пороку вплоть до самой своей смерти, будучи необъяснимым, является фактом одиозным и прискорбным в высшей степени».

Но этот самый губернатор сам был печально известен тем, что курил опиум.

Увеличение пошлины, угрозы наказания и, очевидно губительные последствия в общечеловеческих масштабах все еще не могли противостоять страсти и мании к опиуму, за несколько лет поглотивших весь народ Китая. Контрабанда и незаконная торговля этим наркотиком продолжалась, пока Поднебесная не объявила войну Англии. На тот момент импорт опия превысил экспорт чая на три миллиона долларов в год, а разница в торговом балансе была восполнена серебром в нашу (Англии, – прим. ред.) пользу.

Сила осуждения общества оказалась непропорционально выше серьезности преступления. Было объявлено, что покупатель и продавец опиума должны получить сто ударов и провести в тюрьме два месяца; кроме того, те, кто отказываются выдать имя продавца, признаются соучастником и приговариваются к сотне ударов и трехлетнему изгнанию. Жесткость этих правил побеждала ее пользу; некоторые оказывались настолько бессердечными, что жаловались на соседей, и тех сажали в шейные оковы, подвергали ударам палками и высылали за продажу нескольких фунтов опиума. Такая ситуация вызывает много сожалений; теперь наравне с расточителями, игроками, пьяницами и приверженцами всех безобразных сторон жизни становятся курильщики опиума, а купить в Китае этот отвратительный наркотик можно только криминальным путем, при этом испытывая чувство вины. Опиум может, в частности, стать лишь дополнительным пятном на запятнанной репутации; но сколько очарованных жертв заманило в грех, когда можно было избежать разрушения!

Возможно, мрачный результат действий христианской Англии, компетентности и авторитета властей, подкрепит иллюстрация плачевного зрелища дома опиумных курильщиков, в который можно войти, только имея сильное на то желание. Лорд Джоселин, сопровождавший одну из миссий в Китай, дает описание такого дома в Сингапуре:

«Одной из целей места, которое я имел любопытство посетить, был курильщик опиума в экстазе; и, конечно, это было самым пугающим зрелищем, хотя, возможно, не настолько унижающим достоинство, как пропойца, который опустился до уровня скота и валяется в собственной грязи. Идиотическая улыбка и неестественное оцепенение в опиумной эйфории имеют что-то более внушающее страх, чем скотство последнего. Жалость вы ходит на первый план, когда мы смотрим на потерявшие цвет щеки и изможденный вид человека, обессиленного от приема наркотиков. В то же время на вас смотрел человек, превращенный опьянением в зверя.

Одна из улиц в центре города полностью посвящена магазинам для продажи этого яда: и по вечерам они заполнены китайцами, которые после трудового дня ищут место, чтобы угодить своим развратным аппетитам.

Комнаты, в которых они сидят и курят, обставлены деревянными кушетками с подголовниками, а дополнительные комнаты, как правило, посвящены азартным играм. Курят через тростниковую трубку диаметром около дюйма, а отверстие в чаше с опиумом не больше булавочной головки. Препарат смешивают с каким-то благовонием, и достаточно маленькой порции чтобы заполнить ее, одного или двух вдохов более, чем достаточно для трубки на одного человека; после вдоха дым заполняет легкие подобно индийскому кальяну.

Начинающий легко получит желаемый эффект после пары затяжек, но опытный курильщик будет продолжать в течение нескольких часов. У подголовника кушетки помещается маленькая лампа, так как огонь должен поддерживаться в процессе курения; из-за трудности заполнения чаши и неверного освещения, как правило, курильщик сначала ждет, пока все будет подготовлено.

После нескольких дней этой страшной роскоши человек становится бледным и изможденным; несколько месяцев, или даже недель подобного режима превращает здорового человека в нечто немного лучшее, чем скелет с идиотическим взглядом. Боль, от которой они страдают, когда лишены наркотиков после долгой привычки, не объяснить ни на одном языке; и только в определенной степени можно сказать, что под влиянием наркотика их умственные и физические способности в порядке.

В девять часов вечера этих одержимых людей можно увидеть на любой стадии опьянения. Некоторые из них, увлеченные лишь наполовину, испытывая аппетит, вынуждены подчиняться этому чувству; другие смеются и разговаривают под воздействием дыма; одноременно с этим кушетки вокруг заняты вялыми людьми, на лицах которых безумные улыбки, т которые полностью отдались воздействию наркотиков и наблюдают за происходящими событиями и достигнувшими желаемой консумации (определенного уровня концентрации наркотика, – прим. ред.).

Последняя сцена этой трагической игры, как правило, представляет собой комнату в задней части здания, которая является моргом или домом мертвых, где лежат укрытыми те, кто достиг состояния блаженства опиумного курильщика, состояния бесконечного сна, к которому они так слепо и безумно торопились».

Можно спросить, есть ли средства защититься от порока, разъедающего сердце нации? Да, пусть китайцы упразднят деспотизм и расширят свободы людей, уберут запретительные пошлины и начнут развивать иностранную торговлю, создадут благотворительные учреждения и примут Евангелие; тогда они увидят разницу между добродетелью и пороком, истиной и ложью, честью и стыдом, а роль общественного осуждения станет менее тягостной, но более эффективной.

Китай в серии сцен: пейзажи, архитектура и социальные привычки древней империи

Томас Аллом

Гонконг

Нам советовали не разделяться даже на мелкие кучки, а тем более не ходить в одиночку, по крайней мере, в китайской части города, то есть на девяти десятых его протяжения. Китайские дельцы, населяющие Гонконг, знамениты своими воровскими и даже разбойничьими проделками. Одинокого европейца, если он не вооружен порядочно, они останавливают среди белого дня на улице, бросают ему в глаза табаку, обирают и потом скрываются. Никто из соседних лавочников в свидетели грабежа не пойдет; напротив, все будут утверждать, что ничего не было на их улице.

Мало того, иногда они могут завязать ограбленному глаза и рот, вывести его за город, да и бросить где-нибудь в стороне от дороги: ищите, мол, разбойников где хотите. Даже в самом Гонконге, то есть в европейской части города, дельцы умудрились обокрасть банк, проведя издали, в каменистом грунте, подземный ход в кладовую и вытаскав по нему огромные суммы в серебре, то есть металле довольно громоздком и тяжелом. Для производства последней операции они воспользовались воскресеньем, когда все английские банки и конторы бывают заперты и совершенно пусты.

Китайская сцена

William Alexander

Были ли участниками в этом монументальном воровстве китайские компрадоры, то есть счетоводы банка, никогда не было дознано. Англичане знают китайцев хорошо и соответственно тому обходятся с ними. Как только смеркалось, ни один китаец не смеет показаться на улице без фонаря и без билета от полиции; а последний выдается только домохозяевам и ими может быть передаваем на время лишь жильцам их домов в случае крайней надобности, например, для выхода за лекарством или врачом. На городской пристани, где все лодочники – китайцы, полиция, в предупреждение воровства с их стороны, приказывает им держаться на их лодках в нескольких шагах от берега и дозволяет сойти на берег, когда торг с нанимателем сампана (лодки) кончен в присутствии полицейского агента, а принесенные нанимателем вещи сложены у самого места погрузки, откуда носильщики немедленно прогоняются… При таком порядке вещей естественно возникает вопрос: зачем же англичане позволяют жить китайцам в Гонконге, и притом в огромном числе – 115 000 душ на 2 500 европейцев?

А это уже коммерческий расчет! Помощью этих «небесных» (презрительное прозвище китайцев, придуманное англо-французскими захватчиками, – прим. ред.) негодяев совершается большая часть нечистых дел, которыми обогащаются английские купцы-князья, дворцы которых составляют европейский квартал города и именитейшие представители которых заседают в британском парламенте.

Гонконг, как и Сингапур, один из важнейших мировых центров контрабанды и даже пиратства, а местные китайцы по своей сути главные агенты по производству этих благородных промыслов во славу христианской цивилизации. Только бы эти китайцы не делали мерзостей британскому населению города, а там пусть творят что хотят!

Если же некоторые из них по неловкости попадутся, так что скрыть дела будет нельзя, то можно немедленно повесить их десяток-другой: перед этим здесь, как и в голландских колониях Зондского архипелага, не останавливаются, благо китайцев много, счета им никто не ведет и заступиться за них официально некому.

Меня очень интересовали в Гонконге Абердинские доки, выстроенные из гранита и служащие местом всяких исправлений и снабжений для английской эскадры в китайско-японских водах, которая в 1869—1870 годах достигала до 24 судов, в том числе нескольких броненосцев. Но время не позволило мне побывать там, ибо эти доки лежат вдалеке от города; да и доступ туда иностранцам, не принадлежащим к командам чинимых судов, затруднителен. Зато я мог посетил превосходный английский морской госпиталь, который помещен на трех больших старых кораблях, стоящих на якоре против самого города.

Опрятность, чистота воздуха и даже свежесть его в больничных каютах поразили меня. Английские матросы и солдаты во время болезней помещаются едва ли не лучше, чем русские офицеры в наших пресловутых военных госпиталях, где и здоровый человек в два-три дня пребывания может легко заболеть. Как это достигнуто в жарком климате Гонконга, я не вполне понимаю; но очевидно, что система наружных галерей (балконов или веранд), завешенных легкими бамбуковыми шторами, пропускающими воздух, но не солнечный свет, играет тут главную роль.

Лед, как привозимый с Аляски, так и приготовляемый искусственно в самом Гонконге, также служит облегчению страданий больных, особенно лихорадочных и горячечных. Наконец, важным условием скорого выздоровления больных служит простор их размещения и возможность выходить из больничной палаты на верхнюю палубу, где, под полотняным навесом можно прогуливаться, играть в шашки, читать или просто беседовать с товарищами. Плавучий госпиталь есть предмет особенного внимания и забот как губернатора Гонконга, так и адмирала, командующего флотом в Китайском море, и это не на словах или на бумаге, как бывает у нас, а на деле. Смертность в госпитале очень мала; гораздо меньше, чем даже в санаториях английской Индии.

Ну, а опиум, создавший величие и богатство Гонконга, где же он?.. Его уже почти нет или по крайней мере есть не больше, чем в Шанхае, Кантоне, Фучжоу и других открытых китайских портах. От времен, когда Гонконг пользовался монополией опиумной торговли, остались только великолепные памятники в виде дворцов Дента, Джардиня, Росселя и других отравителей Китая. Дворец Дентов превращен теперь в гостиницу. Обширный дом Джардиня с великолепным парком, разведенным на голых некогда скалах, красуется в стороне от города; но сам хозяин его живет в Лондоне и состоит членом парламента, как и товарищ его по фирме, Матисон.

А сын великого отравителя, который держал тринадцать клиперов[24] для развозки контрабанды по китайским портам, уже принадлежит к сословию ученых и стал известен путешествиями в Австралию. Дома Джардиня, Росселя, Герда и пр. имеют свои отделы почти во всех портах Китая и Японии. Это ведь, собственно говоря, паевые товарищества, где всякий приказчик или конторщик, если оказывается надежным, получает пай или становится компаньоном. В этом безвестном звании он может сделаться богачом и потом стать основателем собственной фирмы; но обычно такого не происходит, а разбогатевший пайщик только становится официальным представителем своего «дома» в одном из портов и тогда великолепно живет и пользуется почетом между собратьями, торговыми выскочками.

Чтобы достигнуть этого величия, нужно только не кутить смолоду и быть «хорошим», то есть плутоватым и наглым приказчиком, но и провести два-три хороших надувательства китайцев или даже европейских собратьев – и репутация дельца установлена.

Его ищут, как гения, для руководства делами какого-нибудь банка или огромной торговой фирмы, пароходной компании и т. п. Я знал потом одного такого «почетного» афериста в Шанхае. Он два раза бежал в Америку от расчетов за его коммерческие мерзости, но оба раза снова его звали в Китай как «умнейшую голову», знавшую, кого, когда и на сколько можно обобрать безнаказанно. В шанхайском отделении «Hong-Kong and Shangai bank’a» (филиал «Банка Англии», с помощью которого оказывалось давление на экономику Китая, – прим. ред.) он был чуть ли не директором, и грудь его была украшена одним иностранным крестиком, потому что он был в то же время чьим-то вице-консулом, или, как говорилось, поверенным в делах одного посольства, чинам которого платил по 18% годовых за вверяемые ему на текущий счет их капиталы…

Другой подобный коммерческий гений – уже не из янки, а из макаоских португальцев – привел к банкротству колоссальный дом Дента. Но ничего, продолжал пользоваться уважением торгового мира! О коммерсантах из евреев, вроде Сасуна и Ландштейна, или персов, вроде Фрамжиев, Новроджиев и пр., я уже не говорю: это народ, при приближении к которому нужно зашивать карманы, если в них что-либо есть. Это они-то доныне отстаивают теорию, которую так наивно высказал в английском парламенте бывший гонконгский губернатор Джон Боуринг, что «опиум – это предмет роскоши у китайцев, как у нас табак или херес: зачем же воспрещать его продажу, в ущерб бюджету Индии?»

Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии

М. И. Венюков

От Пекина на юг

Верст за тридцать от Пекина местность приняла волнистый характер. Лессовая почва (осадочная порода, в основном светло-желтого цвета. почва с покрытием из рассыпчатых осадочных пород, – прим. ред.) превратилась на дороге в мельчайшую пыль, которая поднималась тучами и немилосердно ела глаза. Часто встречались нищие; они сидели у дороги с чашками на коленках.

Несчастные старухи, увидав караван, выбегали на дорогу и, падая на колени, кланялись в землю. На следующем ночлеге путешественникам посчастливилось найти лучшее помещение. Им отвели просторную фанзу (сельский китайский дом с двускатной крышей, аналог избы, – прим. ред.) с большими окнами, чистым потолком и выбеленными стенами.

…

Вся пекинская равнина густо заселена. Дорога то и дело проходит через деревни; вправо и влево от дороги тоже видны деревни. По дороге постоянно движение: двигаются караваны навьюченных мулов, тащатся большие телеги, нагруженные товарами. Едут нарядные женщины верхом на мулах, которых ведут мужья. Деревни обсажены деревьями, вдоль деревни, далеко выбегая за околицу, идут тернистые аллеи. За деревнями тянутся рощицы жужубников – деревьев, дающих любимый китайский плод цзаор (финик, – прим. ред.). Каждая деревня представляет массу зелени, которая в виде оазиса поднимается среди вспаханных полей. Все эти оазисы в перспективе сливаясь в одну общую зеленую стену, заслоняют горизонт, и путнику кажется, что он едет по лесной стране. В действительности же этот лес насажден человеком; сами по себе тут растут только ивы по берегам речек и оросительных каналов.

Промежутки между деревьями сплошь заняты пашнями; на валиках, ограждающих пашни, посеяна клещевина; предгорья с лессовой почвой срезаны террасами, и на них разбиты пашни; даже сухие русла рек разбиваются на участки, удобряются и, снабженные орошениями, превращаются в поля. Таким образом трудолюбивый китаец завоевывает под культуру совершенно бесплодные сухие пространства.

Рисовая мельница

William Alexander

Гуй-хуа-чен и его достопримечательности

Путешественники вышли из Утая 13 июня и, перевалив хребет У-тай-шань, спустились в долину Ху-то-хэ, остановившись ночевать в деревне Ша-хэ.

Нигде еще толпа не надоедала им так, как в этой деревне. Она заняла весь двор, протеснилась к окнам, и, сгорая желанием поскорей увидеть европейцев, начала рвать бумагу в окнах и, наконец, совсем выставила рамы. Путешественники должны были прибегнуть к силе. Выгнав толпу, они устроили баррикады из бревен и приставили к нему караульных.

Два дня спустя путешественники пришли в город Дай-чжоу. Почти под самым городом им пришлось бороться с жесткой пыльной бурей. С одиннадцати часов задул сильный западный ветер и горизонт потемнел от пыли. Появились вихри, но не в виде тонких и высоких колонн, как на монгольских солончаках, а в виде толстых приземистых столбов, которые одновременно крутилось два или три. Один пропадал, другой начинался. Ветер был горячий и дул с большой силой. Он жег лицо и сушил губы. Мелкий песок хлестал по лицу. Положение было крайне неприятное. К пяти часам ветер успокоился, и караван вошел в город.

…

Гуй-хуа-чен[25], как и все китайские города, обнесен стеной. Здесь города строятся обыкновенно с расчетом на прирост населения, и потому стены относятся на большое пространство от последних городских построек. Города с большим торговым значением быстро разрастаются; когда внутри стен не хватает места постройки располагаются за стенами. Очень часто внешний город больше внутреннего; в Гуй-хуа-чен, например, первый превышает последний в семь раз.

В городе несколько рынков, двести чайных фирм и несколько кумирен. Молодой китайский купец Чо-чжинь-хоу, бывавший в Кульдже, и умевший говорить по-русски, познакомил путешественников с кумирнями, объяснив их значение.

Наиболее характерная из кумирен Люй-цу-мяо, или «воро жея». Сюда приходят советоваться о болезнях, потерях и прочем. Желающий получить предсказание берет пластинки со знаками, кладет их в урну и, потрясая, роняет одну из них. Затем он смотрит на знак на дощечке и отыскивает значение в его книге.

…

В Ордосе более чем где-либо сохраняется память о Чингисхане. В числе множества легенд, которые рассказываются об этом полководце, наиболее интересна легенда о его будущем воскрешении. Хотя монголы вполне уверены, что кости Чингиз-хана сохраняются в их Эджен-хоро, это нисколько не мешает им рассказывать, что Чингисхан не умер, а только спит, хотя и считается умершим. Лежит он в одной из кумирен, в серебряном гробу, покрытый желтым покрывалом. Каждый вечер ему ставят жаренного барана, и к утру он его съедает. Со дня смерти прошло 650 лет, а до воскресения осталось еще 300. Сам Чингисхан определил время своего воскрешения. К этому времени в Китае воскреснет богатырь, с которым Чингисхан сразится, победит и освободит свой народ.

…

В восточной окраине хошуна Ушин монголы живут в пещерах, вырытых в лесу (cмесь глины с известью). Одежда ордосцев представляет смесь монгольского с китайским. Шапка летом на голову ордосца большая редкость. Большинство повязывает голову цветным платком, или просто белой тряпкой. Женщины убирают волосы в две косы, опуская их на грудь. Серги носят в виде колец с очень тяжелыми подвесками.

Главные помыслы ордосцев скотоводство и земледелие. Сеют просо, коноплю, гречиху, овес и сорго. Картофель стали возделывать недавно. Есть предложение, что гречиха занесена в Европу монголами; до их нашествия, она не была нам известна.

Кроме культурных растений, ордосцы употребляют в пищу и дикорастущие. Между ними сульхир занимает первое место. Во множестве произрастает здесь лук, а в виде лакомства туземцы едят млечносочные стручья темен-коко (верблюжьи сосцы).

В Ордосе водится прелюбопытный зверек, мышь-эконом, делающая запасы самых отборных зерен проса и конопли. Туземцы рассказывают, что эти мыши целой компанией отправляются на промысел. Они взбираются на колос и выщипывают лучшие зерна. Потом одна из них ложится на спину, другие накладывают на нее зерна и тащат за хвост, как повозку. «Люди потерявшие стыд, грабят мышей зимой», – прибавляют монголы.

Вид на восточную сторону Императорского парка в Гехоле, Китай William Alexander

Северная часть Ганьсу

Стоянка на озере Бага-Чыкыре была последней в Ордосе. Далее путь лежал в провинцию Шэньси, усеянную китайскими деревьями. Дорога от озера поднимается на плоский хребет, отчасти засыпанный буграми подвижных песков. За этим хребтом растительность стала заметно улучшаться. Немного не доходя до города Хуа-ма-чена экспедиция прошла через Великую стену, которая была настолько разрушена, что не оказалась надобности искать ворот, чтобы проникнуть в застенный Китай. Городские стены довольно хорошо сохранились, что не помешало мусульманам взять и разрушить город. В одной половине его совершенно пусто и ничего нет, кроме развалин; другая начала отстраиваться, хотя в ней пока одна улица.

В Хуа-ма-чен было получено распоряжение пекинского начальства о движении экспедиции. Путешественникам дали в провожатые солдат, которые тут же их обманули, указав не ту дорогу, по которой они предполагали идти.

Двинувшись к Минчжоу, экспедиция шла весь день парал лельно великой стене. В некоторых местах на стену надуло пески, которые поднимаются до верху, т.е. до высоты 3—4 сажень, и местами даже пересыпаются через стену. По пути встречалось много разоренных деревень и кумирен. По словам туземцев, желающих вновь заселить эти места находится мало, потому что местность бедна водой и неудобна для хлебопашества. Життели в основном разводят баранов, стада которых часто встречаются в степи. Вторая половина дороги шла вдоль долины незначительной речки, спускаясь к уровню Желтой реки (Хуанхэ).

2-го октября экспедиция вступила в город Линьчжоу, северную границу провинции Ганьсу. Город открылся версты за две в очень привлекательном виде. Среди обширной степи, пожелтевшей от зноя, растянулся версты на 3—4 лес из фруктовых деревьев: яблоней, жужубов, персиков и абрикосов, среди которых, как бы для разнообразия, поднимаются пирамидальные тополи. Город стоит в центре этой роскошной зелени, а в стороне от него возвышается высокая многоэтажная башня. На северо-западе виднеется опять полоса леса, окаймляющая Хуанхэ; на севере – песочные холмы, которые издали представляются сплошною синею стеною.

Линьчжоу, бывшая столица Тангутского царства, была построена в 527 году, потом смыта разливом Желтой реки; построена вновь, вторично смыта, и только тогда уже переведена подальше от Желтой реки.

По китайскому приданию прежде вся эта земля была монгольская. Китайский император Ты-чин попросил у монголов участок земли протяжением в полет стрелы. Монголы согласились. Тогда фый-ху (крылатый человек) сел на стрелу и отнес ее на 400 м. Так и стала вся земля китайская.

…

В Линьчжоу экспедицию застал осенний период дождей, и ей пришлось выждать пять дней. В первый же день к путешественникам явились чиновники за паспортами и принесли узелок свежих цзаоров, за что были вознаграждены двумя стеариновыми свечами и шестью листами писчей бумаги. Ежедневно приходил полицейский солдат, чтобы оберегать путешественников от любопытства толпы. Похлопывая бичом в воздухе, эти полицейские усердно отгоняли толпу, но она уходила не дальше ворот.

7-го октября экспедиция, в сопровождении небольшого ки тайского конвоя, оставила Линьчжоу.

Окрестности Линьчжоу прекрасно возделаны. Среди полей рассеяны многочисленные фанзы, окруженные фруктовыми садами. Вдоль каналов растут жужубы, вязь и ива. По гребням каналов тянутся караваны на ослах и мулах. Картина оживленная и чрезвычайная приятная для глаза.

Так как большая дорога после ливней была залита водой, то караван был направлен побочной тропой, очень извилистой, проходящей зигзагами между пашнями и фанзами.

В верстах 6—7 от Лин-Чжоу путешественники видели полуразрушенную крепость, в которой восставшие мусульмане отбивались от императорских войск. Их предводитель Ван-Хун был казнен, а мусульмане, по усмирении восстания, выселены на правую сторону канала, а на левой им запрещено было жить. И действительно, перешедши на другую сторону канала, путешественники стали встречать чисто-тюркские физиономии с бородами, а иногда с бакенбардами.

Городок Цзинь-цза-пу, в котором экспедиция ночевала, построен, как говорят, предводителем мятежных мусульман Ма-хуа-луном, который был схвачен и казнен в Пекине. Рассказывают, будто Ма-хуа-лун сложил все свое серебро в деревянный гроб, закрыл в землю и убил всех семисот человек, что закапывали серебро; так и осталось неизвестным, где закрыть этот клад.

За Цзинь-цза-пу характер местности изменяется. Почва постепенно понимается и переходит в плоские хребты. Возделываемые участки более и более сокращаются, население редеет.

Теперь уже путешественники находились довольно высоко, на 500 метров выше Линьчжоу и продолжали подниматься. За вторым перевалом они спустились в глубокую долину, окруженную лессовыми горами. Растительность здесь бедная; почва скудно покрыта травою, леса нет. В лессовых обрывах жители выкапывают пещеры и устраивают себе жилища; жилые пещеры идут большую частью вглубь горы сажень на 6—7, при ширине в 3—4 аршина и высотой от 3—4 сажень.

Входом служит большое отверстие, а над ним другое, заменяющее окно. Стены пещеры затираются водою, отчего на них образуется что-то вроде глазури. В переднем конце пещеры устраиваются каны, отапливаемые снаружи, а задняя часть служит хлевом и кладовыми. Скот приходится прогонять через жилое помещение, но туземцы не стесняются этого. Эти пещерные жилища очень прохладны летом и теплы зимой. Лессовая почва очень клейкая и не грозит обвалом. Пржевальский ви дел такое жилище с огромным камнем посередине свода. Камень держался только в верхней своей части, но никто об этом не беспокоился. Семья жила в этой пещере уже четырнадцать лет, и камень ни на йоту не изменил положения.

Путешествия Г. Н. Потанина по Монголии, Тибету и Китаю

Г. Н. Потанин

Иностранный торговец

William Alexander

Монголия

Пограничные города

Есть два способа добраться из Калькутты в приграничный сибирский город и до монгольской Ургы: либо на верблюжьем караване, либо на обычном русском тарантасе, запряженном лошадьми. Я выбрал последний вариант. Расстояние немногим более двухсот миль занимает четыре дня, так как одни и те же лошади должны проделать весь путь без смены экипажа.

Я пересек границу на довольно удобном транспорте прекрасным весенним утром. Транспорт был запряжен тремя сильными лошадьми, а моя верховая лошадь спокойно шла рядом с тарантасом чтобы можно было свободно ей воспользоваться для преодоления рек или спортивной прогулки.

Что на самом деле является границей трудно сказать. За узкой, грязной полосой того, что я считаю, называют «нейтральной землей», но которая, очевидно, используется главным образом как своего рода русско-китайская урна для мусора, ничто не может обозначать границы двух огромных империй и путь проходит прямо в Монголию без препятствий. Я узнал, что много лет назад здесь что-то было, но с этим давно покончено. Русские, которые, как правило, любят всюду засовывать свой национальный герб и расставлять черно-белые ящики, где это возможно, несомненно, считают этот отдаленный уголок недостойным такой помпы.

Пещера у озера Улунжур

T.W. Atkinson, J. Needbaun

Упоминание об отсутствии национальных знаков отличия напоминает мне о замечательном случае предвидения со стороны путешественника, который пересекал эту границу в течение последних пяти лет, и который описал в своих последующих «Впечатлениях о путешествии» самым наглядным образом «сторожку и высокие деревянные ворота», которые были сожжены девятнадцать лет назад!

Однажды, по другую сторону нейтральной земли, человек обнаружил себя в совершенно другом мире, потому что здесь находится удивительно странный маленький китайский городок Маймачин, который представляет собой отличный контраст с соседним сибирским городом, Киахта, насколько это можно себе представить.

С внешней стороны плохо видно Маймачин, так как он окружен высоким деревянным частоколом; но после того, как входишь в живописную арку, Сибирь полностью уходит, и требуется несколько минут чтобы привыкнуть к чудесной трансформации, так как за один шаг, человек находит себя на Дальнем Востоке, со всеми его яркими расцветками и странными костюмами.

Вероятно, в мире нет двух наций, которые бы демонстрировали большую художественную склонность, чем русские и китайцы; поэтому, переходя прямо от одного к другому, контраст поразительно поражает. Маймачин – бедный китайский город, но он почти как музей по сравнению с монотонностью сибирских городов.

Этот город с населением около двух тысяч человек имеет определенное значение как последний этап для караванов верблюдов с чаем перед Сибирью и передачей русским купцам. Поэтому он всегда выглядит оживленным. Удивляет полное отсутствие женщин, поскольку, согласно китайскому законодательству, ни одна женщина этого народа не имеет права жить за пределами Великой китайской стены. Однако китайцы, которые ищут счастья в Монголии, с готовностью утешаются монгольскими дамами, в отсутствие их собственной женщины.

После Маймачина широкая и хорошо заметная дорога простиралась на многие мили по ровным травянистым равнинам, ограниченным на огромном расстоянии невысокими холмами, и была ровной и неинтересной. Несколько убогих юрт, или хижин, вокруг которых ходили верблюды и скот, были единственными признаками жизни в этом месте.

Краткое описание монголов и их мест обитания может оказаться интересным. Юрта – это конусообразная хижина, покрытая каким-то грубым войлоком из овечьей шерсти. Его стены поддерживаются с внутренней стороны при помощи расположения деревянных решетчатых конструкций по кругу. Такая конструкция сразу поддерживает крышу, не превращая ее в огромный зонт. Высота ребер около пяти футов. В центре, на самом верху, ребра смыкаются, оставляя отверстие для выхода дыма. Источник огня обычно представляет собой грубую железную корзину на ногах. Один угол неизменно является алтарем, на котором размещены различные религиозные вещи, так как монголы искренне набожны, и их вера является важной частью их повседневной жизни.

Дом благородного или богатого монгола обычно состоит из нескольких комнат для разных членов семьи и часто великолепно обставлен. В одном одного или двух таких домах, которые я посещал, был ценный ковер и любопытные вещи, от которых у меня буквально потекли слюнки. В таких домах отдельное помещение отведено для приема гостей; но подобные дома очень редки, возможно потому, что не так много богатых монголов.

…

Любопытно, что женщины укладывают волосы в объемный круг при помощи массивных серебряных украшений, что часто имеет очень несоответствующий эффект. Я видел старых женщин, одетых в лохмотья, которые даже профессиональный лондонский старьевщик мог бы посчитать отвратительными, и при этом на голове немалое состояние, во многих случаях на сумму до 30—40 фунтов стерлингов!

Все семейные сбережения идут в первую очередь на обеспечение жены правоверными украшениями, поскольку о девушке не говорят как о «женщине» до тех пор, пока ее волосы не будут правильно украшены, не говоря уже об остальном гардеробе. Среди самых бедных я иногда видел деревянные украшения, когда не могли позволить себе серебро.

Конечно, в разных социальных классах есть различия в их одежде и жилищах, и богатые или благородные монголы носят одежду из лучших шелков самых великолепных оттенков, а их жены и дочери имеют изысканные серебряные украшения. Среди женщин высших классов можно встретить настоящих красавиц, и такой способ укладки волос становится действительно очень актуальным, когда волосы окантовывают красивое лицо сверкающими глазами и жемчужными зубами. Я помню, как однажды видел принцессу, проезжающую через Урегу. Она была поразительно красива, и у меня даже перехватило дыхание; это было похоже на видение «арабских ночей», и в течение нескольких дней после того случая у меня не было аппетита!

Хотя как отдельная нация монголы постепенно исчезают, постепенно сливаясь с китайцами, среди потомков старых князей все еще есть много людей, которые цепляются за идею, что славные времена Чингисхана снова вернутся, и что однажды появится другой лидер и вернет этой некогда столь могущественной расе свой старый авторитет. На самом деле, среди людей есть одна секта, которая считает, что Чингисхан вовсе не мертв, а только исчез на какое-то время и скоро снова вернется на землю. В народных песнях постоянно появляется имя этого героя и его великие дела.

За это тысячелетие монголы перестали быть теми грозными воинами, которыми они были в прошлом, и превратились в таких тихих и безобидных, что трудно понять, что они являются потомками могучей орды, которая однажды покорила Россию, и повергла всю Европу панику.

Все же у них остается одна национальная особенность, ибо я считаю, что монголы, как нация, имеют бесспорную репутацию лучших всадников в мире, и это несмотря на их, по европейскому мнению, неуклюжесть за счет использования короткого стремени. Можно представить, какую великолепную кавалерию создавали эти люди при своих прежних лидерах.

Урга

Ургу, или, как ее называют монголы, «Богнор Курене», что означает поселение Богнор, при всем желании нельзя назвать городом с какими-либо архитектурными претензиями к красоте, хотя в нем проживает около пятнадцати тысяч жителей. За исключением китайских частей города, которых не так много, его улицы состоят из простых рядов высоких деревянных частоколов, которые закрывают пространство, в центре которого возведены юрты; поскольку монгол кочевник по своей природе, даже поселившись здесь, в столице, его старые инстинкты заставляют его продолжать жить в своей палатке.

Следовательно, эффект этих длинных однообразных рядов необработанных бревен, которые через равные промежутки времени прерываются высокими деревянными дверями с одинаковым рисунком, неописуемо тосклив. И если бы не два или три больших открытых пространства, где ежедневно торгуется базар, было бы еще хуже, поскольку в Урге мало «львов». В этом месте есть только одно здание с украшениями, и это большой деревянный буддийский храм, в котором хранится огромная позолоченная бронзовая фигура, посвященная апостолу Майде.

Либо монголы не знают, либо скрывают – скорее всего, первое, но, во всяком случае, я не смог ничего узнать об этой загадочной фигуре или о том, как или когда огромная масса металла была доставлена в город посреди пустынной местности. Фигура не менее сорока футов в высоту, и находится в сидячем положении как Будда. Фактически, я должен был принять это за проявление божественности. Только сопровождающий меня монгол сказал, что это Майда, который, как я потом узнал, является одним из монгольских буддистских апостолов, на него молятся в Монголии.

Даже при том, что тело и конечности этой огромной фигуры обтянуты желтым шелком, они почти теряются в окружающем мраке храма. Но само лицо, увенчанное величественной короной, освещается скрытым окном перед ним; таким образом, он выделяется на фоне темноты купола, что создает эффект трепета, который несколько усиливается за счет того, что глаза окрашиваются в естественный цвет.

Тем не менее, Урга интересна, поскольку представляет собой монгольскую буддийскую веру и столицу быстро исчезающей нации. Здесь находится обитель святых личностей, «Богнор Курене». Набожными монголами совершаются долгие и утомительные паломничества чтобы взглянуть на этого таинственного человека, который занимает в своей вере почти такое же положение, как Папа у католиков в прежние времена.

Именно по этой причине о Урге говорят как о священном городе, и он занимает следующее место после мистической столицы Тибета, Лхасы, где находится обитель пророка Будды, живого Бога, могущественного Далай-ламы, и который под запретом для неверующих.

От Северного Ледовитого океана до Желтого моря: рассказ о путешествии в 1890 и 1891 годах по всей Сибири, Монголии, пустыне Гоби и Северному Китаю

M. Price

О жителях

У широнголов[26] есть оригинальный обычай женить мальчиков на уже взрослых девушках.

– У нашего соседа, – рассказывает госпожа Потанина, – был сын лет двенадцати. Мальчик часто играл с детьми на улице, ходил мимо нас в школу и иногда приходил к нам посмотреть картинки. Сантан-джимба, однажды присутствуя при этом, сказал: этот бедняга уже женат! Я, конечно, думала, что Сантан-джимба шутит, но в последствии оказалось, что он прав. Жене этого школьника было 18, и она нигде не показывалась с ним вместе. Впоследствии я еще встречала таких же женатых мальчиков, и потому, посещая дома, я всегда была осторожной, чтобы не принять жену хозяина за его мать.

Сговоры у широнголов совершаются рано, иногда за несколько лет до свадьбы. Свадьба справляется пышно, денег тратится множество. Невесту в день свадьбы поутру везут в дом жениха на муле или лошади. За ней идут родные и поют заунывные песни. У дома жениха, также, как и в Ордосе, разводится костер. Пир совершается, смотря по достатку хозяина, в фанзе или в палатке на дворе. В больших деревнях есть промышленники, которые строят большие палатки и сдают их в прокат.

– На той свадьбе, которую я видела, – рассказывает госпожа Потанина, – монгольские обычаи были, по-видимому, смешаны с китайскими. Когда гости все собрались, среди двора поставили столик и на нем деревянную табличку с начертаниями пяти священных понятий, перед которыми должен благоговеть каждый китаец: небо, земля, император, отец и мать. Перед столом разостлали ковер, стол украсили цветами и перед табличкой зажгли курительные свечи. Затем из фанзы вывели нарядно одетую невесту. Жених встал у столика, за ним невеста. Они совершили несколько земных поклонов перед табличками, потом перед отцом и стариками. Один из стариков произнес благословение, и новобрачные ушли. Затем к старикам стали подходить родные невесты и получать подарки, а остальные гости пели что-то вроде величания.

Опасение остаться без детей вызывало у санчуанцев ряд особых обычаев и обрядов, как и у других монгольских племен.

Когда появляется ребенок, родители сами не дают ему имени, а отец украдкой берет дитя, выносит на дорогу и первого встречного просит сделать это. Если же встретится собака, то отец сует ей хлеба, ласкает ее и дает ребенку имя «Коувыр». Предполагается, что это имя дала собака, и ребенку надевают железную цепочку на шею. Это означает, что он не ребенок, а щенок. И здесь, как в Ордосе, этим способом надеются обмануть злого духа. Мол, увидит, что нет ребенка, и отойдет.

После рождения мать уходит с ребенком к своим родным. Здесь она избавлена от забот и поправляется.

При похоронах, как и при свадьбе, широнголы стараются перещеголять друг друга. Один нежный сын, покупая при госпоже Потаниной шелковый халат для своей старой матери, в оправдание расточительности говорил:

– Нельзя иначе, старушка скоро умрет, а хоронить надо в приличном платье.

Покойников широнголы хоронят по китайскому обычаю среди пахотных полей, над могилой насыпается небольшой холм. Такие могилы расположены группами. Иногда богатые ставят каменные кубики для сжигания священной бумаги.

Едят широнголы плохо, но на праздники лезут из кожи вон, чтобы настряпать побольше. Вообще, у них изрядно развито хвастовство и стремление жить напоказ.

В сравнении с кочевниками они кажутся гораздо менее развитыми умственно, но зато они искусны в мастерствах и не лишены вкуса. Из них выходят отличные плотники, столяры и резчики. Резьба здесь в большом почете. В монастыре Гумбум почти все изящные работы выполняются широнголами.

…

С наступлением нового года во всех окрестных монастырях начались «чамы»: религиозные пляски и представления. На один из таких «чамов» ездил Григорий Николаевич Потанин, на другой его жена.

– Старик Сантан-джамба, – рассказывает госпожа Потанина, – нанял мне и себе ослов и мы, в обществе других широнголов, отправились вверх по речке, вытекающей из ближайшего ущелья. Дело не обошлось без приключений: мой осел вздумал перескочить через арык, и я, не ожидая этого, перелетела через его голову на землю. Осел был настолько благовоспитан, что тут же остановился и ждал, пока я встану и на него наденут уздечку, которую я стащила при падении. Дорога шла по горному карнизу, часто огибая овраги, размытые дождями. В таких местах едва оставалась тропинка такой ширины, чтобы уместиться ослу. По правде сказать, я трусила, но, видя, как все вокруг меня идут и идут, я поневоле скрывала свою трусость. Скоро все спешились, и пришлось взбираться на крутизну пешком. Взобравшись на вершину, мы увидели два ущелья. В одном из них раскинулась наша Ничжа. Вдали, у подножия высокой горы, находился монастырь Кадигава, куда мы и ехали. По пути беспрестанно встречались богомольцы. Молодые люди весело, с шутками, сбегали с пригорков за своими мулами; степенные люди ехали на мулах с бубенчиками.

Монастырь приютился в старом разрушенном городе, у которого довольно хорошо сохранились не только стены, но и башни. У ворот и за стенами толпилось множество народа; стояли мулы, ослы, лошади. Под деревьями расположились торговцы; на циновках лежали наваленные груды жужубов, фиников, груш; в огромных котлах варилось мясо.

Здесь толпился разноплеменный народ: тангуты в нагольных шубах и остроконечных колпаках; за ними вереницей, часто придерживаясь одна за другую, толкались тангутки, сверкая на солнце своими медными украшениями на голове и у пояса. Встречались широнголы-мусульмане, которые, гордясь своим правоверием, держали себя с большим достоинством. Женщина-иноземка тотчас же привлекла внимание толпы. Чтобы избежать любопытства, госпожа Потанина отправилась с Сантан-джимбой к его племяннице, которая жила в полуверсте от монастыря. Здесь она отдохнула как раз к началу духовного представления. Сантан-джимба провел ее на городскую стену, и они уселись как на скамье амфитеатра.

Процессия, обогнув несколько домов, остановилась на приготовленной для нее арене, напротив ворот. Знаменосцы окружили стол, на котором лежала мертвая голова поверх палочек, сложенных пирамидкой. Музыканты сели на землю напротив ширетуя – настоятеля – для которого было устроено возвышенное сиденье; по обе стороны, сообразно со своими духовными чинами, сели прочие ламы, и ряды их, уже значительно перемешанные с мирянами, закончили мальчики-ламы.

Путешествия Г. Н. Потанина по Монголии, Тибету и Китаю

Г. Н. Потанин

Бурятский храм на озере Икеугун

T.W. Atkinson, J. Needbaun

Поход в Хами

Зелени еще не было, но птиц на озеро слеталось множество; на первом же привале убито было два лебедя, два гуся и чирок. Птицы, не привыкшие к посещению человека, были очень доверчивы. Серые гуси и ангиры – красные утки – прилетали к берегу и садились на льду напротив самого стана. Окружающая природа была бедна; солончаковая равнина, покрытая кочками, поросшими дэрисуном (особый вид злака, самый высокий злак в Монголии. Другое название: чий блестящий, – прим. ред.), выглядела уныло. Только горы с их причудливыми очертаниями разнообразили картину.

На равнине, расстилающейся к западу от озера Хара-усу, много керексуров и кошо-чило (погребальная насыпь, высотой 1—3 м. и погребальная стела, – прим. ред.). Последние имеют вид плит, с изображениями человеческого лица. Некоторые из них упали, но большинство находится в стоячем положении.

В урочище Дзерге Березовский и Коломийцев должны были отстать от экспедиции и отправиться в Улясутай. Остальной караван пошел по долине Дзерге, примыкающей к горам. Долина Дзерге изобилует ключами. Подземные ключи, выбиваясь наружу, образуют круглые провалы, имеющие вид кратеров с метр в поперечнике; путника охраняет от этих провалов образующееся вокруг них вздутие почвы. Вообще же проход по этой топи опасен, и караваны идут по окружающим ее гребням гор.

Пастух экспедиции отстал от каравана и очутился на другой стороне топи. Так и пришлось им идти врозь до самого конца топи, то есть до следующего дня. На противоположной стороне долины за топью был виден густой березовый лес.

На стоянке было такое количество птиц, какого путешественникам еще не доводилось видеть. Людей и скота тоже много в долине Дзерге, хотя по дороге путешественники встречали их мало, потому что население располагается ближе к правому боку долины, где больше воды и лугов. Но в стороне частенько чернели юрты, и попадались пашни с недавно выкопанными арыками (оросительными каналами, – прим. ред.).

Вплоть до 12 апреля путешественников преследовало ненастье; шел снег и были бураны. Только с выходом из долины реки Барлыка повеяло теплом, и появилась зелень.

Достигнув 18 апреля влажного урочища Гун-тамга, экспедиция сделала привал на два дня, чтобы дать животным отдохнуть и наесться. Отсюда начинался переход через пустыню Гоби.

Через всю Монголию между хребтами Алтая и Тян-Шаня проходит пустынная, бестравная полоса Гоби. Местами полоса эта верст до двухсот шириной[27], местами уже.

Когда входишь в пустыню, она имеет сначала вид травянистой степи, но мало по малу растительность редеет и, наконец, совсем исчезает. Степь превращается в голую пустыню, покрытую галькой. Здесь не живет ни зверь ни птица, все безмолвно. Тяжелы и безотрадны переходы по этой местности. Между тем, здесь, как нарочно, появляются миражи, которые еще больше тревожат измученную душу путешественника. Сплошь и рядом представляется волнующаяся поверхность воды, и представляется до того ясно, что в ней отражаются соседние скалы.

После утомительного недельного перехода, экспедиция пришла в живописный оазис с деревней Сантаху. Деревня лежит в углублении, и ее с Гоби не видно; тем более поразительно впечатление, которое производит этот оазис. На берегу небольшой речки разбросаны крестьянские усадьбы, окруженные деревьями. Мрачная пустыня вплотную прилегает к зелени полей и садов; из окон фанз было бы видно это угрюмое сухое море, не лежи деревня в яме.

Пять дней экспедиция простояла у Сантаху, чтобы дать отдых людям и поправить животных. Последние до того отощали, что ели конский помет, валявшийся на дороге. Двух лошадей пришлось оставить в Гоби на голодную смерть.

Не доходя Сантаху, путешественники встретили человека, который отстал от каравана, шедшего из Хуху-хото в Гучен, потерял лошадь и плелся пешком. Три дня он не пил и не ел. Подобные случаи в Гоби не редки. Беда путнику, который собьется с дороги, или не разочтет расстояния; ему угрожает мучительная смерть.

Жители Сантаху радушно приняли путников и старались с ними сблизиться.

– Однажды, проходя по деревне, – рассказывает госпожа Потанина, – мы встретили мельничиху, хозяйку единственной в деревне мельницы. Она вышла к нам навстречу и усерднейшим образом стала приглашать к себе; а когда мы отказывались, она, шутя, но тем не менее очень настойчиво взяла за плечи самого чопорного члена нашей компании и потащила в ворота. Пришлось уступить. Мельничиха была вдова и полновластная хозяйка мельницы; взрослый сын был у нее в полном подчинении. Дом был деревенский, в одну комнату, но светлый и просторный. Кроме прочей утвари, в комнате стоял стан для тканья шерстяной материи. Дочери мельничихи сидели за работой. Хозяйка, все время весело болтавшая с собравшейся публикой, предложила гостям горячей похлебки, которая состояла из клочков тонко раскатанного теста, сваренного в кипятке и приправленного луком и уксусом; затем чаю со свежими булками, печеными на пару. Необыкновенная живость хозяйки, так и носившейся из одного угла в другой, передавалась и остальным. Все присутствовавшие, наперерыв, старались знакомить нас с китайскими названиями предметов, находившихся под руками, и весело смеялись нашим ошибкам в произношении. Провожая нас домой, Шидзя (мельничиха) заметила, что мужа моего интересуют растения, и стала называть их.

На другой день, под предводительством мельничихи, в стан путешественников явилось несколько женщин, чтобы отдать визит и посмотреть различные вещи. Приходили и мужчины, но больше с практической целью: купить что либо, или продать. Вообще китайские крестьяне производили гораздо более выгодное впечатаете, чем горожане. Уличная толпа в городах была невыносима. Зимой, перед приходом экспедиции, на Сантаху напали дунгане и увели скот.

Жители бежали в горы, и мятежники успели убить только четырех беспомощных стариков. Несмотря на отсутствие скота, крестьяне все-таки вспахали свои пашни. В этом-то умении обходиться собственными силами и заключается секрет процветания их земледелия. Вид полей был таков, что если бы путешественники не знали о нападении дунган по рассказам, они бы и не догадались об этом.

За Сантаху снова пошла Гобийская пустыня, но совершенно бесплодная часть ее продолжалась не долго; ближе к горам Мачин-ола появилась растительность в виде жидких кустарников дзака. С горы Мачин открылся вид на долину, в которой лежит большое озеро Баркуль и на город с тем же именем. Виден был величавый Тянь-Шань, до половины покрытый снегом, а ниже хвойным лесом. В долине, параллельно хребту, тянулся ряд фанз вперемежку с пашнями. Деревья были еще без листьев.

Город Баркуль, по торговому значению, превосходит Хобдо, Хами и Улясутай. В нем много богатых домов и лавок, но грязь невообразимая, и притом ни одного дерева! Глаз отдыхает только за городскими стенами, любуясь садами и пашнями, тщательно обработанными. За городом, в одну сторону, тянется на протяжении версты кладбище, в котором, судя по объему его, хоронят не только горожан, но и жителей окрестных деревень. Могилы большей частью имеют вид круглых невысоких холмиков, обложенных камнями; на вершине лежит иногда лист бумаги, прижатый камнем: это молитва за усопшего. Предъявив паспорта, путешественники получили разрешение остановиться в городе, но они этим разрешением не воспользовались, предпочитая городскому зловонию вольный воздух полей.

За время трехдневной стоянки экспедиции под городом была сухая, хорошая погода; но весна едва еще начиналась, и растительность, по сравнению с Сантаху, сильно отстала.

Горный проход через Тянь-Шань, ведущий в Хами, лежит в нескольких переходах от Баркуля; туда-то и направилась экспедиция. По дороге встречалось много народа: шли пешеходы, перебросив мешки с багажом через плечо, или привесив их к коромыслам, шли крестьяне с земледельческими орудиями. Иные ехали верхом на лошадях, на мулах, или в телегах. Вправо от дороги возвышался снежный хребет, влево почва понижалась, и по плоскому дну долины тянулись пашни. Везде копошились земледельцы; в стороне виднелись телеги; из зарослей выглядывали головы быков и лошадей. На путешественников, утомленных только что пройденною пустыней, такое оживление производило приятное впечатление.

Знаменитый в древности Хамийский оазис образовался, как и все оазисы, благодаря близости гор. С гор текут ручьи и наносят плодородную землю.

Здесь еще были свежи следы дунганского нашествия. Но по всему было видно, что до этого оазис находился в цветущем состоянии и, по всей вероятности, вернется к нему. Бежавшее население начали уже возвращаться; сажались деревья, и все, мало по малу, приходило в порядок.

Город Хами состоит собственно из трех городов, обнесенных стенами: двух китайских и одного таранчинского (таранчи – местная народность, – прим. ред.). Таранчинская часть города пострадала менее всех. Здесь каким-то чудом уцелели деревья и, между прочим, знаменитая ива джагалун, т.е. дерево девяти драконов. От корня этой ивы идут наклонно девять дуплистых изогнутых стволов, которые, по мнению туземцев, очень похожи на драконов. Был и десятый ствол, но его срубили, и из него потекла, будто бы, черная кровь, образовавшая у ствола целебный источник. Раньше, говорят, этот источник вылечивал от всех болезней, а теперь помогает только от лихорадки.

24 мая экспедиция вышла из Хами в обратный путь по той же дороге. Дул такой холодный ветер, что пришлось кутаться в теплое платье. Перевалив на северную сторону Тянь-Шаня, путники очутились в поясе густой растительности. Северный склон Тянь-Шаня густо покрыть хвойными и лиственными деревьями, кустарником бузины, жимолости, смородины и облепихи. Все было уже в летнем убранстве. Река Коук, на которой путешественники стояли раньше, вдруг укоротилась, обмелела. Немного подальше, она, на глазах у наблюдателей, совсем зарывалась в галечник.

По дороге в Улясутай экспедиции вновь пришлось пересечь Гобийскую пустыню. Безотрадная картина открылась их взорам; ни растений, ни животных, ни даже ящериц не было видно. По дороге валялись кости лошадей, мулов и верблюдов. Караван шел и после заката солнца при лунном свете. Когда скрывалась луна вожак отказывался идти дальше, и караван останавливался на ночлег. Действительно, местность была такого рода, что заблудиться было легко, и тогда всем угрожала гибель.

Путешествия Г. Н. Потанина по Монголии, Тибету и Китаю

Г. Н. Потанин

Япония

Захват в плен

После полудня 17 июня, мы находились весьма близко западной стороны северной оконечности острова Итурупа, не знав тогда, что она составляет часть сего острова. Оконечность сия, напротив того, казалась нам отдельным островом, ибо залив Сана, вдавшись далеко внутрь земли, походил на пролив, да и на карте капитана Бротона сия часть берега оставлена под сомнением, по неизвестности, пролив ли тут или залив. Желая узнать это достоверно, приблизились мы к берегу мили на три итальянские. Тогда увидели на берегу несколько шалашей (по-сибирски барабор), две большие лодки (байдары) и людей, бегающих взад и вперед.

Полагая, что тут живут курильцы, отправил я, для отобрания от них сведений об острове и о других предметах, к нашему делу принадлежащих, мичмана Мура и штурманского помощника Новицкого на вооруженной шлюпке с четырьмя гребцами, а усмотрев, что с берега едет большая лодка к ним навстречу, и не зная, как жители хотят их встретить, тотчас подошел со шлюпом ближе к берегу и потом, на вооруженной шлюпке, с мичманом Якушкиным и с четырьмя гребцами, поехал сам к ним на помощь. Между тем лодка, встретив первую нашу шлюпку, воротилась и вместе с нею погребла к берегу, куда и я приехал.

На берегу нашел я, к великому моему удивлению, мичмана Мура, говорящего с японцами. Он сказал мне, что тут есть несколько наших курильцев с тринадцатого острова, или Расева, занесенных сюда в прошлом лете погодою, которых японцы, продержав около года в заключении, решились наконец освободить. Теперь их привели на это место под конвоем японских солдат для того, чтобы отправить их отсюда на лодках при первом благополучном ветре к своим островам. Мур показал мне японского начальника, стоявшего на берегу, саженях в сорока от своих палаток к морю; его окружали восемнадцать или двадцать человек в латах, вооруженных саблями и ружьями. Каждый из них в левой руке держал ружье кто как хотел, а в правой два тонких зажженных фитиля. Я подал ему приветственный знак, по нашему обыкновению, поклоном, а он мне поднятием правой руки ко лбу и небольшим наклонением всего тела.

Мы говорили посредством двух переводчиков: первым был один из его воинов, знавший курильский язык, а другие – наши курильцы, умевшие немного говорить по-русски. Японский начальник сперва спросил, зачем мы пришли к ним: если торговать, а не с худым против них намерением, то чтобы мы шли вдоль берега за сопку, где находится главное селение сего острова, Урбитч. На это велел я ему сказать, что мы ищем безопасной для нашего судна гавани, где могли бы запастись пресной водой и дровами, в коих имеем крайнюю нужду, а получив нужное нам количество воды и дров, отбудем. Впрочем, опасаться нас они не должны, ибо судно наше императорское, а не купеческое, и мы не намерены причинять им никакого вреда.

Выслушав мой ответ со вниманием, он сказал, что японцы имеют причину бояться русских, ибо за несколько лет перед этим русские суда два раза нападали на японские селения и все, что в них ни нашли, то или увезли с собою или сожгли, не пощадив даже ни храмов, ни домов, ни съестных припасов.

Следовательно, невозможно, чтобы японцы, видя русское судно столь близко у своих берегов, были покойны и не боялись. На этот вопрос отвечать было трудно с помощью наших переводчиков. Однако я старался вразумить им и желал, чтобы они постарались пересказать мои слова точнее.

Я спросил японского начальника: если бы их государь хотел на какой-нибудь народ идти войной, то много ли бы судов и людей он послал?

– Не знаю.

– Но судов пять или десять послал бы? – спросил я.

– Нет, нет, – сказал он засмеявшись, – много послал бы, очень много.

– Как же японцы могут думать, – продолжал я, – чтобы государь русский, обладатель такой обширной земли и великого множества народа, мог послать два суднишка вести войну с Японией? И потому они должны знать, что суда, сделавшие на них нападение, были купеческие, и все те люди, которые ими начальствовали и управляли, не принадлежали к службе императорской, а занимались звериными промыслами и торгами, напали на японцев и ограбили их самовольно, даже без ведома последних наших начальников. Но коль скоро поступки их дошли до сведения начальства, дело было исследовано, и виновные наказаны по нашим законам.

Доказательством сему может послужить и то, что суда их, сделав два набега уже не появлялись в течение трех лет. Но если б наш государь имел причину и желал объявить японцам войну, то множество судов приходило бы к ним всякий год, покуда не получили бы того, чего требовали.

Японец, приняв веселый вид, сказал, что он рад это слышать, всему, что я ему говорил, верит и остается покоен, но спросил, где теперь те два человека, которых увез у них Хвостов, и не привезли ли мы их с собою. «Они бежали из Охотска на лодке, – отвечал я, – и где скрылись, неизвестно».

Наконец, он объявил нам, что в этом месте нет для нас ни дров, ни хорошей воды (что мы и сами видели), а если я пойду в Урбитч, то там могу получить не только воду и дрова, но сарацинское пшено и другие съестные припасы, а он для сего даст нам письмо к начальнику того места.

Мы его поблагодарили и сделали ему и приближенным к нему чиновникам подарки в виде европейских вещей, а он отдарил свежею рыбою, кореньями сарана, диким чесноком и фляжкой японского напитка саке, которым потчевал нас, отведывая наперед сам, и я поил начальника и всех его товарищей французскою водкой, выпив сперва сам, по японскому обыкновению, дабы показать, что в ней нет ничего опасного для здоровья. Они пили с большим удовольствием, прихлебывая понемногу и прищелкивая языком. Принимая от меня чашечку, из которой пили, они благодарили небольшим наклонением головы вперед и поднятием левой руки ко лбу.

Я взял у одного из них фитиль, чтоб посмотреть его, и когда стал ему отдавать, изъявляя знаками вопрос, можно ли мне от него немного отрезать, они мне тотчас предложили весь моток.

Начальник их, видя, что мне хотелось посмотреть их ставку, тотчас повел меня туда. Она состояла из весьма длинной, невысокой, крытой соломенными или травяными матами палатки, разгороженной поперек на многие отделения. В каждое отделение вход был особенный с южной стороны; окон не было, а свет проходил через двери.

Отделение начальника находилось на восточном краю; пол в нем устлан чистыми матами, на которые мы сели, поджав ноги, как портные. В середине поставили большую жаровню и принесли ящик в чехле из медвежьей кожи, шерстью наружу. Начальник положил две свои сабли в сторону и стал снимать кушак. Приметив, что он собирается угощать нас не на шутку, а на дворе становилось поздно, и шлюп был слишком близко к берегу для ночного времени, я поблагодарил его за ласковый прием, велел сказать, что приеду к нему в другой раз, а теперь остаться не могу, и пошел к шлюпке.

Когда я был с начальником на берегу, ко мне подошел с большим подобострастием и унижением престарелый тайон, или старшина, мохнатых курильцев в сей части острова. Их тут было обоего пола человек до пятидесяти. Они показались нам настолько угнетенными японцами, что тронуться с места не смели; сидели в куче и смотрели с робостью на своих повелителей, с которыми не смели говорить иначе, как стоя на коленях, положив обе руки ладонями на ноги немного выше колен и наклонив голову низко, а всем телом нагнувшись вперед.

Я желал поговорить с ними на свободе и сказал, чтобы они приехали к нам, если это не будет противно японцам и не причинит им самим вреда. Впрочем, велел я, чтоб они уверили японцев в нашем дружеском к ним расположении и что мы не намерены делать им отнюдь никакого вреда. Курильцы пересказали им мои слова, но за точность перевода я ручаться не могу. В ответ же они мне объяснили, что японцы нас боятся и не верят, чтоб мы к ним пришли с добрым намерением (или с добрым умом, как они говорили), но подозревают, что мы с таким же худым умом пришли, с каким приходили к ним суда Хвостова. Я желал разведать о сем деле более и сказал курильцам, чтобы они поговорили с японцами, и узнали, что они о нас думают, а потом приехали к нам.

Мы возвратились на шлюп в 7 часов вечера, а курильцы приехали через час после того; их было двое мужчин, одна женщина и девочка лет четырех. Мужчины говорили по-русски достаточно хорошо для понимания. Они привезли нам обещанное письмо японского начальника к главному командиру в Урбитче, уверяя, что оно содержит в себе извещение о нашем приходе сюда не со злым, а с добрым намерением, и сказали, что после нашего отъезда японцы отправили в Урбитч с подобным известием байдару (большую лодку), которую мы и сами видели, когда она отправилась.

Снег в храме Гион (из серии «Знаменитые места в Киото»), 1830-е Ando Hiroshige

Панорамный вид на Токио, 1883

Fuugetsu Shouzaemon

Сверх того, вот какие вести сообщили нам курильцы. Японцы не хотят верить, чтоб мы пришли к ним за каким-нибудь другим делом, кроме грабежа, почему они давно уже все свое имущество отправили внутрь острова.

Весть сия крайне огорчила всех нас. Однако курильцы утешили уверением, что не все японцы так мыслят о русских, но один только здесь находящийся при них начальник и товарищи его считают русских грабителями и боятся их из-за своей чрезвычайной трусости.

В доказательство они рассказали нам свои приключения. В прошлом году принесло их сюда бурей. Японцы их взяли, посадили в тюрьму и задавали им множество вопросов касательно сделанного на них русскими нападения. Они отвечали, что курильцы в поступках русских никакого участия не имели. После этого объявления (продолжали курильцы) японцы сделались к ним добрее, стали их содержать лучше и наконец велели немедленно отпустить, одарив пшеном, саке, табаком, платьем и другими вещами, а теперь они сюда привезены с тем, чтобы им с первым благоприятным ветром отправиться на свои острова.

Между прочими разговорами, когда они сделались посмелее от двух рюмок водки, часто упоминали они, что имеют крайнюю нужду в порохе, что им зимою нечем будет промышлять зверей и что япони (так называют они японцев) все им дают, кроме пороху. Частое повторение о порохе нетрудно было понять: они хотели просить его у меня, но не смели, а я, будучи уверен, что они имеют в нем надобность действительно только для промыслов, дал им полтора фунта мелкого английского пороху, прибавив к тому еще табаку, бисеру и сережек. Позднее время не позволяло мне продолжать с ними разговор, и я отпустил их в 10-м часу на берег, сказав, чтобы они постарались изъясниться с японцами и уверить их и нашем миролюбивом и дружеском расположении.

Безветрие, продолжавшееся во всю ночь на 18-е число, не позволило нам удалиться от берега, а рано поутру увидели мы едущую к нам байдару под флагом.

Около 8 часов байдара подъехала к нам так близко, что виден был белый кусок мата или рогожки вместо флага, а вскоре после того узнали мы старых своих друзей, курильцев. С ними был еще один молодой мужчина, который называл себя Алексеем Максимовичем. Мужчины были в японских длинных и очень широких халатах, с короткими, широкими же рукавами: халаты сии сшиты из толстой бумажной материи синего цвета с частыми сероватыми полосками. Женщина была в парке, сшитой из птичьих шкур; на спине у нее, для украшения, висели в несколько рядов носы топорков; на голове был бумажный платок. Мужчины были с открытыми головами; на ногах торбасы, или русские бахилы, сделанные из горл сивучей.

Есаул взошел на шлюп босой, но, прежде нежели поклонился или стал с нами говорить, сел на шкафуте, надел свои торбасы, а потом подошел ко мне и присел с таким же подобострастием, с каким они кланяются японцам. Из этого я заключил, что у них неучтиво босому показаться людям, которых они уважают. Человек он лет пятидесяти и, по-видимому, очень дряхлый; маленькую дочь свою во все время таскал он у себя за спиною в своем халате, придерживая веревкой, кругом его обвязанною, которая обыкновенно была против груди спереди, а когда надобно было ему действовать руками, то, чтоб, сжимая плеча, она не мешала, он поднимал ее на лоб, для чего в том месте, где веревка должна касаться лба, пришит был к ней широкий ремень.

Мужчины имели большие, густые, черные, как уголь, волосы и бороды. Волосы они носили так, как наши ямщики; искусственных украшений никаких у них на лице и на теле не было, а у женщины рот кругом по губам на четверть дюйма выкрашен синею краской и так же испещрены руки. Они привезли к нам в гостинец два пуда рыбы – трески и кунжи, несколько сараны и черемши.

Первый вопрос мы им задали о японцах, и узнали, что начальник их, вследствие подаренной ему мною бутылки водки, спал весь вечер и ночь до самого утра весьма покойно и крепко, но прочие во всю ночь не спали и стояли в ружье. Подозрения своего в наших дурных замыслах они не оставляют и грозят курильцам, что если мы на них сделаем нападение, то им отрубят головы, как русским подданным, для чего и отпустили их к нам всех, а некоторых оставили у себя под стражей. Их всю ночь караулили, и поутру послали к нам сами, чтоб выведать, зачем мы пришли и чего хотим.

На этот раз курильцы запутались в словах и признались, что их сюда занесло не случайно, а приехали они к японцам торговать, что в старые годы им позволялось, но ныне, по причине неприятельских поступков со стороны русских, японцы их захватили и поступили с ними, как выше описано, а потом велели отпустить, дав им на дорогу двадцать мешков пшена, саке и табаку. Хотя им возвращена была свобода, но дурные погоды мешали им уехать до нашего прихода. Ныне же японцы хотят опять задержать их, потому что они головами своими должны отвечать за наши дурные поступки, если такие будут. Они приехали к японцам в числе семи мужчин, шести женщин и двух ребят, из коих за время пребывания на острове умерло трое мужчин и три женщины. Они не сумели назвать по-русски болезни, бывшей причиною их смерти, но, по описанию, это должна быть цинга и слабость.

Рассказывая свои приключения, они часто сбивались и противоречили друг другу; наконец, стали меня просить взять их с собой и отвезти на их остров Расева. На вопрос мой, если я их возьму, что тогда будет с их товарищем, двумя женщинами и ребенком, оставшимися у японцев, они молчали, но скоро опять возобновляли свою просьбу, говоря, что япони их убьет.

По всем их рассказам, из коих многие не стоят того, чтобы о них вспоминать, можно было догадываться об их положении: лишь только японцы, подозревая, что мы хотим напасть на их селения, сказали об этом курильцам и погрозили наказать их за наши поступки, то они, имея причину так же дурно мыслить об нас, как и японцы, стали опасаться, чтоб не потерять голов, и для спасения жизни желали лучше быть у нас, оставляя на жертву своего товарища, двух женщин и ребенка, почему и просили меня взять их с собой.

Я старался их убедить, что им японцев бояться нечего; мы им ни малейшего зла не желаем и не сделаем, следовательно, и они нам вредить не захотят, что мы только сыщем гавань, запасемся водой и дровами и потом оставим их берега в покое. Для японского начальника я послал в подарок четыре бутылки французской водки, узнавши, что им нравится этот напиток.

При расставании я предложил, не хочет ли один из них остаться на шлюпе, чтоб показать нам гавань в Урупе и, если пойдем в Урбитч, служить переводчиком. На предложение мое все они тотчас согласились остаться, но решено было оставаться Алексею, а прочим ехать на берег.

К полудню ветер стал изрядно дуть с юга. Погода была светлая. Чтобы успеть осмотреть восточный берег Урупа, отправив наших гостей, мы поставили все паруса и пошли на восток. Но, отпустив их от нас на полмили или на версту, мы увидели, что они стояли в байдаре с поднятыми вверх руками, махали нам и громко что-то кричали. Думая, что байдара тонет, я велел тотчас остановиться. Они приехали к нам опять только для того, чтоб сказать, что они боятся японцев, которые их убьют, если мы сделаем им что-либо дурное. Надобно было их снова уговаривать. Последнее прощание очень меня тронуло; они кричали нам с байдары своей: «Прощайте, мы вам наловим рыбы, наберем черемши и сараны и будем вас ожидать, если японцы не убьют нас».

От Итурупа пошли мы к восточному берегу Урупа, у которого провели три дня делая опись берега, а потом хотели возвратиться к Урбитчу, но ветра не позволяли пройти проливом де-Фриза, а посему и стали мы держать к югу вдоль восточного берега Итурупа, для описи острова.

Между тем, по необходимости, мы должны были усилить подозрение нашего курильского лоцмана в том, что хотим напасть на японцев. Когда день был тихий, со светлой, сухой погодой, мы обучали команду абордажу с настоящей пальбой. Коль скоро курилец наш увидел всех в ружье, одно отделение с большими мушкетонами, другое с малыми, третье с пистолетами и пиками и пр., то при виде такого, по его понятиям, множества оружия не мог скрыть своего удивления. Мы старались уверить его, что сами боимся нападения на нас японцев и для того готовимся защищаться, а им от нас вреда никакого не будет, если они обойдутся с нами дружески. Он хотя и качал головой в знак согласия, но про себя думал совсем не то.

Впрочем, часто он сам случайно рассказывал нам разное. Например, он не хотел признаться, каким образом они прежде производили торговлю с японцами, когда мы его о том прямо спрашивали, а после, между посторонними разговорами и особливо за чаем, говорил, сколько за какие товары японцы им платили, не помышляя нимало, что объявлял тайну, которую хотел прежде скрыть. Этим способом при разных случаях я от него узнал, что торг с японцами до разрыва с нами они действительно производили постоянный и правильный. Курильцы возили к японцам на промен бобровые и нерпичьи (тюленьи) кожи, орлиные крылья и хвосты, а иногда лисиц, которых, однако, японцы покупают редко и за дешевую цену; от них же получали сарацинское пшено, бумажные материи, платье (главное, халаты), платки, табак, курительные трубки, деревянную лакированную посуду и другие мелочи.

Японцы употребляют крылья и хвосты орлиные для своих стрел, почему они у них ценны. Впрочем, в большом уважении и по высоким ценам у них европейские вещи, которых курильцы не имеют. Главные из них – сукно алого, красного и других цветов; стеклянная посуда, янтарные и бусовые ожерелья; стальные вещи и пр. Алое сукно идет для знатных гостей, расстилая кусок оного в квадрате на аршин и более на том месте, где гость должен сидеть, а из других сукон шьют платье.

С не меньшей откровенностью гость наш Алексей Максимович, когда его провоцировали говорить, пусть и обиняками, вещал об успехах своих промыслов и своих приемах. Он жаловался, что ныне бобров стало мало, в чем верить ему можно, ибо и на Алеутских островах, и на американском берегу, занимаемом работниками промышляющей там компании, сих животных ныне не стало. Они все, испугавшись человеческого гонения и взора, удалились далее к югу в проливы, рассеянные между бесчисленными островами, окружающими северо-западные берега Америки. Летом, когда море бывает покойно и позволяет безопасно ездить и отдаляться от берегов на байдарах, курильцы бьют бобров стрелами, а зимой у берега стреляют их из ружей или ловят сетями, протягивая оные между каменьями, где сии животные бывают.

Лисиц они промышляют, как чернобурых, сиводушек, так и красных, тремя способами. Во-первых, если попадется, то стреляют из винтовок. Во-вторых, ловят кляпцами, как и в Камчатке, то есть ставят западню с приманкой, которую коль скоро зверь дернет, спускается острое железо и ударяет в него. Третий способ – чайками: привязав чайку к чему-нибудь в том месте, где приметят лисьи следы, окружают ее петлями, а охотник сидит притаившись, чтоб лисица не успела, попавшись в петлю, перегрызть ее; зверь, услышав порхание чайки, тотчас бросается на свою добычу и попадает в петлю.

Песцов на Курильских островах нет, и жители имени их не знают. Увидев у нас кожи сих животных, они называли их белыми лисицами.

Сивучей и нерп они стреляют, а орлов ловят чайками, только не таким образом, как лисиц: ставят небольшой шалаш с одним отверстием на самом верху; внутри шалаша, под отверстием, привязывают чайку. Орел, спустившись, вцепляется в нее когтями, и пока он силится добычу свою оторвать или остается там пировать на ней, его убивают. Орлы у них бывают только зимою, а летом, как они говорят, улетают хищные сии птицы в Камчатку, что и справедливо: их там бывает множество. Многие изобильные рыбой реки, текущие по сему полуострову, доставляют им обильную пищу. Бобры, сивучи, тюлени, лисицы и орлы суть единственные промыслы курильцев, производимые для торговли; для своего прокормления и домашних потреб они промышляют разных морских птиц, как-то: гусей, уток разных родов, чирков и прочих и рыбу.

Из птиц гусей и уток они промышляют редко, потому что этот промысел сопряжен с трудами и издержками пороха и свинца, но ловят руками топорков, старичков и еще род птиц, называемых на их языке мавридори, в их гнездах, так что один человек в день наберет их 40 и 50 штук. С них сдирают кожу с перьями и, сшивая, делают парки для жителей обоего пола; из жиру топят сало, а мясо, выкоптив над дымом, берут в зимний запас. Это мясо с черемшой, сараной, разными дикими кореньями, ракушками, морскими яйцами и разными родами морского растения составляет главный и, можно сказать, единственный их запас, к которому иногда прибавляется купленное у японцев пшено.

Вдобавок к сему описанию добавляю еще следующие подробности о курильцах. Наши курильцы вообще бреют бороду. Хотя найденные на Итурупе были с бородами, но это делают они из подражания мохнатым, которые носят длинные бороды, а потому наш Алексей, находясь среди русских изъявил желание выбриться. Кроме того, я велел дать ему пару казенного платья.

Жители Сумусю и Парамусира ездят на собаках, подобно камчадалам, а на Расева и Ушисире не ездят, по неумению, но некоторые держат сих животных для лисьей травли. Я выше не говорил о сем способе промышлять лисиц, потому что он не общий и употребляется только некоторыми на острове Расева, где есть свои лисицы, а ушисирские жители, не имея их у себя, ездят на другие острова, и потому с собаками таскаться им не сподручно. Впрочем, на обоих островах собачьи кожи употребляются для зимних парок.

Алексей нас уведомил, что на южной стороне острова Кунашир (двадцатый из Курильской гряды) есть безопасная гавань и укрепленное при ней селение, где могли мы запастись дровами, водой, пшеном и зеленью; почему я и вознамерился в Урбитч уже не ходить, а идти прямо к Кунаширу. Главной же причиной сему намерению было желание мое описать подробнее гавань и пролив, отделяющий Кунашир от Мацмая, который прежде сего европейским мореплавателям не был известен и на многих картах Бротона оставлен он под сомнением.…

Лишь только мы вступили в крепость, нас тотчас ввели в палатку, где напротив входа на стуле сидел их главный начальник в богатом шелковом платье и в полной воинской одежде, имея за поясом две сабли. Через плечо у него висел длинный шелковый шнур, на одном конце коего была такая же кисть, и на другом стальной жезл, который он держал в руках и который, конечно, служил знаком его власти. За ним сидели на полу его оруженосцы: один держал копье, другой ружье, а третий шлем, такой же, какой я видел прежде на втором начальнике, только на этом изображено было солнце. Второй начальник с своими оруженосцами сидел по левую сторону главного начальника и также на стуле. Только его стул был пониже, а по сторонам у них вдоль палатки сидели на полу, как наши портные, по четыре чиновника на каждой стороне; на них были черные латы и по две сабли за поясом.

При входе нашем оба начальника встали. Мы им поклонились по своему обычаю, и они нам тоже. Потом просили нас сесть на приготовленные для нас скамейки, но мы сели на свои стулья, а матросов наших они посадили на скамейки позади нас.

После первых приветствий и учтивостей они нас стали потчевать чаем без сахара, наливал, по своему обычаю, до половины обыкновенной чайной чашки, и подносили на деревянных лакированных подносах без блюдечек; но прежде потчевания спросили нас, чего нам угодно, чаю или чего другого. Потом принесли трубки и табак и начали говорить о деле: спрашивали о наших чинах, именах, об имени шлюпа, откуда и куда идем, зачем пришли к ним, какие причины заставили русские суда напасть на их селения; знаем ли мы Резанова и где он ныне.

На все эти вопросы мы дали им ответы, сходные с прежним нашим объявлением, а второй начальник записывал. Потом сказали они, что для определения количества нужных нам съестных припасов им должно знать, сколько у нас всех людей. Мы сочли за нужное назвать число в два раза выше: 102 человека. Алексей не понимал сего числа, а потому я принужден был поставить на бумаге карандашом сто две палочки и дать японцам перечесть.

Далее они спросили, есть ли у нас в здешних морях еще такой величины суда, как «Диана». Много, сказали мы, в Охотске, Камчатке и в Америке очень много таких судов. Между прочим, предлагали они несколько ничего не значащих вопросов касательно нашего платья, обычаев и прочего и рассматривали привезенную мною карту всего света, ножи с слоновыми череньями и зажигательные стекла, назначенные в подарки начальнику, а также пиастры, которыми я хотел расплатиться с японцами.

Сливы, бамбук и орхидея, 1834

Пока мы разговаривали, мичман Мур заметил, что солдатам, сидевшим на площади за нами, раздают обнаженные сабли, и сообщил об этом мне. Но я думал, что Мур увидел одну саблю, обнаженную как-нибудь случайно, и сказал ему с усмешкою, не ошибся ли он.

Но вскоре того открылись причины к их подозрению. Второй начальник выходил на время и, сделав какие-то распоряжения, опять вошел и шепнул что-то главному начальнику, который, встав с места, хотел уйти. Мы в то же самое время встали и хотели с ним прощаться. Тогда он опять сел, просил нас сесть и велел подавать обед, хотя еще было рано. Ласковое обхождение японцев и увещевания, чтоб мы ничего с их стороны худого не опасались, опять нас успокоили, так что мы никакого вероломства не ожидали. Они потчевали нас сарацинским пшеном, рыбою в соусе с зеленью и другими какими-то вкусными блюдами, неизвестно из чего приготовленными, а напоследок напитком их, саке.

После этого главный начальник опять покушался выйти под пустым предлогом. Мы сказали, что нам нет времени дожидаться и пора ехать.

Тогда он, сев на свое место, велел нам сказать, что ничем снабдить нас не может без повеления мацмайского губернатора, у которого он состоит в полной команде, а пока на донесение его не последует решения, он хочет, чтобы один из нас оставался в крепости, аманатом (как человек чести, – прим. ред.).

Тут уже японцы начали снимать маску! На вопрос мой, сколько дней нужно будет на то, чтобы отослать в Мацмай донесение и получить ответ, отвечал он: пятнадцать. Оставить таким образом офицера аманатом мне показалось бесчестно, а притом я думал, что с таким народом, как японцы, делу конца не будет; губернатор, верно, без правительства ни на что не согласится, и решительного ответа я и до зимы не получу. Поэтому я отвечал японцам, что без совета оставшихся на шлюпе офицеров так долго ждать решиться не могу, а также и офицера оставить не хочу.

Затим мы встали чтобы уйти. Тогда начальник, говоривший дотоле тихо и приятно, вдруг переменил тон: стал говорить громко и с жаром, упоминая часто Резаното (Резанов), Николай Сандрееч (Николай Александрович), и брался несколько раз за саблю. Таким образом сказал он предлинную речь. Из всей речи побледневший Алексей пересказал нам только следующее: «Начальник говорит, что если хоть одного из нас он выпустит из крепости, то ему самому брюхо разрежут».

Ответ был короток и ясен: мы в ту же секунду бросились бежать из крепости, а японцы с чрезвычайным криком вскочили со своих мест, но напасть на нас не смели, а бросали нам под ноги весла и поленья, чтоб мы упали. Когда же мы вбежали в ворота, они выпалили по нас из нескольких ружей, но никого не убили и не ранили, хотя пули просвистали подле самой головы Хлебникова. Между тем японцы успели схватить Мура, матроса Макарова и Алексея в самой крепости, а мы, выскочив из ворот, побежали к шлюпке.

Тут с ужасом увидел я, что во время наших разговоров в крепости, продолжавшихся почти три часа, морской отлив оставил шлюпку совсем на суше, саженях в пяти от воды, а японцы, приметив, что мы стащить ее на воду не в силах, и высмотрев прежде, что в ней нет никакого оружия, сделались смелы и, выскочив с большими обнаженными саблями, которыми они действуют, держа в обеих руках, с ружьями и с копьями, окружили нас у шлюпки.

Тут, смотря на шлюпку, сказал я сам себе: «Так! Рок привел меня к предназначенному мне концу; последнего средства избавиться мы лишились; погибель наша неизбежна!», и отдался японцам, которые, взяв меня под руки, повели в крепость и повлекли туда же и несчастных моих товарищей. На пути один из солдат ударил меня несколько раз по плечу небольшой железной палкой, но один из чиновников сказал ему что-то с суровым видом, и он тотчас перестал.

В крепости ввели нас в ту же палатку, но ни первого, ни второго начальника в ней уже не было. Тут завязали нам слегка руки назад и отвели в большое, низкое, на казарму похожее строение, находившееся от моря на противной стороне крепости, где всех нас (кроме Макарова, которого мы не видали) поставили на колени и начали вязать веревками, в палец толщины, самым ужасным образом, а потом еще таким же образом связали тоненькими веревочками, гораздо мучительнее.

Японцы в этом деле весьма искусны, и надобно думать, что у них законом поставлено, как вязать, потому что нас всех вязали разные люди, но совершенно одинаково: одно число петель, узлов, в одинаковом расстоянии и пр. Вокруг груди и около шеи вздеты были петли, локти почти сходились и кисти рук связаны были вместе; от них шла длинная веревка, за конец которой держал человек таким образом, что при малейшем покушении бежать, если б он дернул веревку, руки в локтях стали бы ломаться с ужасной болью, а петля около шеи совершенно бы ее затянула. Кроме того, связали они и ноги в двух местах – выше колен и под икрами; потом продели веревки от шеи через матицы и вытянули их так, что мы не могли пошевелиться, а после того, обыскав наши карманы и вынув все, что в них только могли найти, начали спокойно курить табак. Пока нас вязали, приходил раза два второй начальник, и показывал на свой рот, разевая оный, как кажется, в знак того, что нас будут кормить, а не убьют.

В таком ужасном и мучительном положении мы пробыли около часа, не понимая, что с нами будут делать. Когда они продевали веревки за матицы, мы думали, что нас хотят тут же повесить; я во всю мою жизнь не презирал столько смерть, как в этом случае, и желал от чистого сердца, чтобы они поскорее совершили над нами убийство. Иногда приходила нам в голову мысль, что они хотят повесить нас на морском берегу чтобы видели наши соотечественники.

Наконец, они, сняв у нас с ног веревки, бывшие под икрами, и ослабив те, которые были выше колен повели нас из крепости в поле и потом в лес. Мы были связаны таким образом, что десятилетний мальчик мог безопасно вести всех нас, однако японцы думали не так: каждого из нас за веревку держал работник, а подле боку шел вооруженный солдат, и вели нас одного за другим в некотором расстоянии.

Поднявшись на высоту, мы увидели наш шлюп под парусами. Вид поразил мое сердце; но когда Хлебников, шедший за мной, сказал мне:

– Василий Михайлович! Взгляните в последний раз на «Диану»!, – яд разлился по всем моим жилам.

«Боже мой, – думал я, – что значат эти слова? Взгляните в последний раз на Россию; взгляните в последний раз на Европу!

Так. Мы теперь люди другого света. Не мы умерли, но для нас все умерло. Никогда ничего не услышим, никогда ничего не узнаем, что делается в нашем отечестве, что делается в Европе и во всем мире.

Мысли эти терзали дух мой ужасным образом.

Пройдя версты две от крепости, услышали мы пушечную пальбу. Наши выстрелы мы легко отличали от крепостных по звуку. Судя по многолюдности японского гарнизона и по толщине земляного вала, каким обведена крепость, нельзя было ожидать никакого успеха. Мы страшились, чтобы шлюп не загорелся или не встал на мель и через то со всем своим экипажем не попался в руки к японцам. В таком случае горестная наша участь никогда не была бы известна в России.

Более всего я опасался, чтобы дружба ко мне Рикорда и других оставшихся на шлюпе офицеров не заставила их, пренебрегая правилами благоразумия, высадить людей на берег в намерении завладеть крепостью не зная количества японцев, собранных для обороны оной. У нас же оставалось всего офицеров, нижних чинов и со слугами пятьдесят один человек. Мысль эта мучила меня до чрезвычайности, тем более, что мы никогда не могли надеяться узнать об участи «Дианы», полагая, что японцы нам не откроют, что бы с нею ни случилось.

Я был так туго связан, особенно в районе шеи, что, пройдя шесть или семь верст, стал задыхаться. Товарищи мои мне сказали, что у меня лицо чрезвычайно опухло и почернело. Я едва мог плевать и с трудом говорил. Мы делали японцам разные знаки и посредством Алексея просили их ослабить немного веревку, но пушечная пальба их так настращала, что они ничему не внимали, а только понуждали нас идти скорее и беспрестанно оглядывались.

Я желал уже скорее кончить дни свои и ожидал, не поведут ли нас через реку, чтобы броситься в воду; но скоро увидел, что этого мне никогда не удастся сделать, ибо японцы, переходя с нами через маленькие ручьи, поддерживали нас под руки. Наконец, потеряв все силы, я упал в обморок, а пришедши в чувство, увидел японцев, льющих на меня воду. Изо рта и из носа у меня текла кровь. Несчастные товарищи мои, Мур и Хлебников, со слезами упрашивали японцев ослабить на мне веревки, хотя немного, на что они согласились с большим трудом. После этого мне сделалось гораздо легче, и я с некоторым усилием мог уже идти.

Пройдя верст десять, мы вышли на морской берег пролива, отделяющего сей остров от Мацмая, к небольшому селению, где ввели нас в комнату одного дома. Сперва предложили нам каши из сарацинского пшена, но нам тогда было не до еды. Потом положили нас кругом стен, так что мы один до другого не могли дотрагиваться. Дали каждому по пустой кадке, чтобы облокотиться; веревки, за которые нас вели, привязали концами к железным скобам, нарочно на сей случай в стену вколоченным, сняли с нас сапоги и связали ноги в двух местах, по-прежнему очень туго.

Сделав все это, японцы сели в середине комнаты кругом жаровни и начали пить чай и курить табак. Если б львы таким образом были связаны, как мы, то можно было бы между ними спать покойно без всякого опасения. Но японцы не могли быть спокойны: они каждую четверть часа осматривали всех нас – не ослабли ли веревки.

Здесь свели нас с матросом Макаровым; от крепости до того места его вели особо. Он сказал нам, что японцы, захватив его в крепости, тотчас привели в какую-то казарму, где солдаты потчевали его саке и кашею, и он довольно исправно поел. Потом связали ему руки и повели из города, но лишь только вышли в поле, то развязали его и до самого здешнего селения вели развязанного, позволяя часто по дороге отдыхать. Один из конвойных несколько раз давал ему пить саке из своей дорожной фляжки, а подойдя к самому селению, опять его связали, но не туго.

В таком положении мы находились до самой ночи. Я и теперь не могу помыслить без ужаса о тогдашнем моем состоянии. Великодушные поступки Мура и Хлебникова при сем случае еще более терзали дух мой: они не только не упрекали меня в моей неосторожной доверенности к японцам, ввергнувшей их в погибель, но даже старались успокаивать меня и защищать, когда некоторые из матросов начинали роптать, приписывая гибель свою моей оплошности.

…

Во все время путешествия нашего японцы соблюдали порядок: в дорогу собираться начинали они до рассвета, завтракали, нас кормили завтраком и отправляли в путь, часто останавливались по селениям отдыхать, пить чай и курить табак, а в половине дня обедать. Через час после обеда опять шли далее и часа за два до захождения солнца останавливались ночевать, и почти всегда в таком селении, где была военная команда. Такие места обычно завешивали полосатой бумажной материей на случай нашего прихода. Отводили для нас всегда очень хороший дом и помещали в одной комнате, но к скобам привязывать не переставали. Приходя на ночлег, всякий раз приводили нас к дому начальника и сажали на скамейку, покрытую рогожами. Начальник выходил и смотрел нас; тогда отводили нас в назначенный нам дом и на крыльце разували и мыли нам ноги теплой водой с солью; потом вводили уже в нашу комнату.

Кормили по три раза в день: поутру перед вступлением в дорогу, в полдень и вечером на ночлеге; в кушаньи, как при завтраке, так обеде и ужине, не было большой разности. Обычно давали: вместо хлеба сарацинская каша, вместо соли два кусочка соленой редьки, похлебка из редьки, а иногда из какой-нибудь дикой зелени, или лапша, и кусок жареной или вареной рыбы. Иногда грибы в супе; раза два или три давали по яйцу, круто сваренному. Впрочем, порции не назначалось, а всякий ел, сколько хотел. Питьем был очень дурной чай без сахару; изредка давали саке. Конвойные наши ели точно тоже, что и мы, надобно думать, на казенный счет, потому что старший из них на каждом постое с хозяином расплачивался за всех.

19-го числа просили мы своих стражей, чтоб они на несколько минут развязали нам руки – поправить тряпицы, на которых засохшая кровь и гной при малейшем движении трением по ранам причиняли нам чрезвычайную боль. Вследствие нашей просьбы они тотчас сели вокруг и составили совет. Решено было помочь нам, но условием, что прежде нас обыщут и отберут все металлические вещи; на требование их мы охотно согласились, а они, обыскивая нас, взяли и кресты наши.

Осторожность, или, лучше сказать, трусость их была так велика, что они не хотели развязать нас всех вдруг, а только по два человека, и не более как на четверть часа; потом, переменив тряпицы, опять завязывали.

Записки Василия Михайловича Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах

В. М. Головнин

Японцы и чужаки

В Канагаве старый японский город. Он открыт европейцам с прошлого года, вместо Симоды, где рейд опасен и беспокоен. Здесь уже живут английский, американский и голландский консулы.

Ходя по улице, вместе с полуголыми рабочими и чопорно одетыми чиновниками, я встретил какую-то странную церемонию, значение которой никак не мог себе объяснить. Впереди шла молодая, очень красивая женщина с распущенной косой; ее сопровождала целая толпа женщин, старух, детей и мужчин. Не смотря на участие и видимое сожаление, которое выказывали сопровождавшие, она была весела и с каким-то самодовольствием влекла за собой, словно с помощью чар своей красоты, разнообразную толпу.

Мимическим объяснениям церемонии доверяться было трудно; как раз сделаешь заключение, вроде того, что в России в деревнях и в городах часто видишь виселицы, и что там живут маленькие люди с одной ногой, называемые maltchiki. Но зачем объяснение: довольствуйтесь картиной, которая меня остановила и была в самом деле очень любопытна.

…

Столица Японии должна иметь свою физиономию, и поэтому, изучая ее, нет разницы с чего начинать. Я был в Эдо пять раз, в пяти направлениях осматривал его, пешком и на лошади, занимая каждый раз не меньше дня на прогулку, и, несмотря на это, видел только небольшую часть его. Чтобы дать возможно полный отчет о виденному мною, буду продолжать рассказ, сознаваясь, что может быть он часть будет надоедать, потому что скучно описывать улицы да улицы, повороты налево и повороты направо; но на улицах мы будем видеть японцев, народ очень занимательный и интересный. Улицы, по которым мы шли, были торговые. Каждый дом, деревянный, но выштукатуренный и выкрашенный белой краской, имел два этажа; нижний занят лавкой, в верхнем или жилье хозяев, или склад, или наконец место для отдохновения, где можно найти что поесть и чай.

Непрерывная цепь лавок продолжалась на необозримое пространство и кончалась вместе с городом, почтительно обойдя княжеский квартал и цитадель Осиро, то есть центральную часть города, омываемую каналом, где находится дворец тайкуна. Зато везде, по всем возможным направлениям, во всех улицах и переулках, лавки с товарами являются на каждом шагу, удивляя страшным количеством мануфактурных изделий. Но, вспомнив, что в самом Эдо около двух миллионов жителей, и что отсюда идут товары на всю Японию, перестаешь удивляться этому огромному числу лавок.

Лавки завалены товарами, необходимыми для ежедневной жизни японца: соломенной обувью и шляпами, готовым платьем, железными вещами, оружием, религиозными принадлежностями, съестными припасами и зеленью, книгами, картинами, простым фарфором. Пройдя мимо тысячи лавок, спрашиваешь себя: где же эти вещи, так хвастливо выставленные для европейцев в Юкагаве? Где эти лаковые экраны и великолепные фарфоры? Нужны ли они для японцев, или это только изделия искусства, производимые по вдохновению, а не по требованию богатых японцев? В Эдо их не видно; европеец может их отыскать, но с большим трудом.

Самый богатый японец также прост в своей домашней жизни, как и бедный. Богатство состоит в количестве комнат, в чистоте деревянной отделки на столбах и перекладинах, в красоте лаковой посуды, в оружии, да в безделушках, в которых, прибавлю, японцы великие артисты. Так, например, табачницы их прикрепляются к поясу пуговицей; эти пуговицы составляют совершенно специальную отрасль промышленности. Форма их разнообразна до бесконечности; в них виден артистический талант японца и, вместе с тем, несколько юмористический характер; также можно сказать, что в этих пуговицах много воображения и вкуса.

На пуговицах изображены то два дерущихся супруга; то рыбак; плетущий сок (с проработанной соломой на сандалиях и перевитых прядях веревки); то борец, поднявший на плечи своего противника, мясистого толстяка, похожего на шекспировского Фальстафа; то медведя, обгладывающего человеческий череп; то коршуна, рвущего своим клювом цаплю. Эти пуговицы называются нэцкэ. Делаются они или из слоновой кости, или из мягкого темного дерева. Нэцкэ вы найдете везде, особенно в лавках, напоминающих наши меняльни, где фарфоровое блюдо лежит рядом с железным шишаком, сабля вместе со старым платьем; в хламе всякой мелочи непременно найдете и нэцкэ.

Едва показались мы на улице, как из всех углов лавок появились коричневые фигуры японцев, взрослых и детей, старух и молодых, мужчин и женщин, и вмиг составилась вокруг нас любопытная толпа, впрочем, очень внимательная и вежливая. Дети, от самых маленьких, еще висевших за спиной сестренок своих, и до самих носильщиц, смотрели на нас с любопытством, смешанным с безотчетным страхом. По волнению на этих молодых лицах нельзя было решить, останется ли это лицо спокойным, разразится ли плачем или закричит. Некоторые дети были доверчивее и ясной улыбкой отвечали на наши.

Старушки с не меньшим любопытством продирались к нам. Японская старушка, со своим коричневым, сморщенным лицом не уступает по оригинальности любой нэцкэ. Едва выйдя замуж, женщина начинает красить зубы едким черным составом, заставляющим часто рот ее принимать неестественное положение. Старость выработала на рту, на месте всякого движения, резкую складку; старуха уже лишилась зубов, и губы тоже куда-то исчезли, оставив только морщинки, образующие во время улыбки форму сердечка.

Волосы ее еще черны и блестят благодаря японской помаде, но она уже не стыдится обнажить свою, может быть, некогда прекрасную грудь; жарко ей, и она спустит с худощавого плеча широкий рукав синего халата, а иногда и оба, и бесцеремонно откинет их назад. За старушкой протискивается голая атлетическая фигура молодого мужчины, и вы остановитесь перед чудными узорами татуировки, которыми, лучше всякого платья, украшена его спина, грудь и руки.

На татуировках промеж смелых арабесок синего цветами вы увидите фигуры женщины, воина, сидящего на коне, двух сражающихся или животных. Кроме синего цвета, местами выступает красный, производящий, вместе с третьим, естественным цветом коричневого тела японца, рисунок с большим вкусом и очень приятный.

На одних голых господах есть небольшая синяя или голубая повязка; на других, сверх того, еще синие халаты. Множество черных, ясных глаз с живостью следят за нами. На верхних этажах лавок, выведенных иногда галереями, с висящими разноцветными фонарями, показывались девушки, иногда очень хорошенькие; костюм их уже изменял любимому японцами синему цвету, и бросался в глаза или ярким, красным, широким поясом, или гофрированным крепом, также яркого цвета, и вплетенным в черные блестящие волосы.

Оттуда, сверху. Посылают они бесцеремонные улыбки. Поймавший эту улыбку, идущий около вас, японец непременно укажет пальцем по направлению балкона, повторив несколько раз «Мусуме, нипон мусуме!», что значит «девочка, японская девочка!». Иногда ему приходят в душу не совсем чистые мысли, которые он выражает мимимкой, чем возбуждает смех как взрослых, так и детей, совершенно понимающих в чем дело.

Иногда же это просто желание научить вас как называется девочка по-японски. Встретив идущего верхом японца (натурально, если он не чиновник – чиновник человек важный), увидите, что он укажет на лошадь и непременно скажет: «Нипон’ма», то есть «по-японски – лошадь». Это хорошая черта. Предполагающий в другом любознательность, должно быть и сам любознателен, и в этом нельзя отказать японцам.

Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, 1858, 1859 и 1860 годах

А. В. Вышеславцев

Африка

Впечатления

В африканских городах нет таких улиц, как в цивилизованных странах. Дома или строения разбросаны по усмотрению или вкусу владельцев; улицы, всегда кривые и часто очень узкие, соединяют дома. Жилища иногда бывают очень большими, часто в них могут проживать от двадцати до двухсот жителей, особенно в домах более богатых вождей, которые иногда сдают в аренду для более чем трехсот человек.

Обычная форма квартала – квадрат, ограниченный стеной, напротив которой обычно построены комнаты. Стены из грязи, но иногда очень прямые и гладкие. В некоторых миссионерских домах, которые тоже из грязи, но оштукатуренные, незнакомец не найдет подвоха.

По ночам овец, коз и т. д. отводят в загоны. Почти в каждом из жилищ есть большая голубятня, в которой разводятся сотни домашних голубей. Жители любят разводить цыплят, уток и других домашних птиц.

Пища племени Эгба, а также всех племен между Лагосом и Илорином, очень проста, и состоит из блюда элко: кукуруза вымачивается в воде до начала брожения. Затем ее давят между камнями, а мякину отделяют от жмыха. Затем молочный ликер кипятят в больших кастрюлях до тех пор, пока он не приобретет консистенцию, несколько более жесткую, чем крем, который при охлаждении становится таким же твердым, как желе.

Вату Тикаба. Деревня Вапизиана, 1841

Charles Bantley

Вкус довольно-то неприятен на первый взгляд, но со временем начинает нравиться. Порция размером с пенни, и завернутая в листья, продается за пять монет. Взрослый потребляет от четырех до восьми порций во время еды вместе с соусом релиша или «палавер-соус», как называют его жители Сьерра-Леоне.

Для палавер-соуса заваривают пальмовое масло, перец, траву абельмош, семена медовой саранчи, огурец и еще нескольких трав. Оби, конечно, очень хорош, если не учитывать ужасно воняющий теогири, но туземцы очень предпочитают его есть с огири, также как некоторые эпикурейцы любят порченую оленину.

Арахис и перец, обжаренные в масле, называются акрами; приготовленные в воде, избитые водой в деревянной ступке, фуфу с некоторыми другими продуктами из кукурузы, риса и т.д., тоже часть их рациона. Местное пиво или оти, можно купить много за низкую цену и иногда он даже хорош. Его делают из местной или гвинейской кукурузы. Как и в случае с пивоварением в цивилизованных странах, зерно страдает от прорастания. У них, однако, нет средств для прекращения брожения, и, следовательно, пиво не может сохраниться. Еще один отличный напиток, который следует упомянуть, делается из сока, вытекающего из надрезов в коре пальмы.

Вопреки общему мнению, африканцы не ходят голышом. Конечно, мы не рассматриваем детей, но и они не всегда такие. Одежда мужчины состоит из шокото, балахона и кепки. Шокото – это разновидность свободных брюк, закрепленных веревкой прямо над бедрами. Мужчина обходится без верхней одежды, когда работает. Богатые вместо этого носят тобу: свободную одежду, накидываемую на плечи и опускающуюся ниже колен; как правило, вышитую вручную.

Иногда ткань заменяется на бархат, шелк или другой дорогой материал. Вместо шокото у мужчин и мальчиков иногда можно увидеть подобие килтов шотландских горцев; верхняя одежда в таком случае носится так же, как плед горца. Наряд женщин еще более прост и состоит из одной или двух тканей, обтянутых вокруг тела. Кроме этого они носят своеобразный тюрбан, а в некоторых случаях – еще одну ткань поверх груди и плеч. Костюм некоторых африканцев стоит столько же, сколько костюм многих экстравагантных модников цивилизованных стран.

Мы встретили нескольких людей с негритянским происхождением, которые были белыми отсутствия пигмента или красящих веществ на коже, волосах и глазах; однако, по характеристикам и по структуре волос они по-прежнему напоминают негров. Но мало что известно об этом явлении, несмотря на тот факт, что его часто встречают все расы людей и даже низших животных, белых лошадей, птиц, мышей и т. д.

Возможно, еще неизвестно, есть ли между самим альбиносом и теми, у кого есть нормальное развитие пигмента, особи, имеющие более или менее окрашенный цвет, так что, если бы образовался ряд, охватывающий обе крайности, разница между любыми двумя последовательностями вряд ли будет ощутима. Сначала отклонения характеризуются красноватым оттенком волос и гармоничным цветом лица, это трудно описать.

Затем это выражается более явно у других индивидуумов, до тех пор, пока некоторые из них не будут иметь светлый цвет кожи, как мулаты, хотя и не являются ими. Отклонение становится более заметным, пока в конце концов не будет найден идеальный альбинос.

Альбиносы индийской, негритянской или белой расы нередки в Америке, но они редко привлекают внимание, поскольку без особого наблюдения они кажутся обычными белыми людьми. Например, один из самых известных редакторов газеты в НьюЙорке – альбинос. Они не могут переносить воздействие яркого дневного света также хорошо, как мы, их глаза лишены защиты, которая обеспечивается радужной оболочкой другого цвета и т. д.

До недавнего времени, да и сейчас, есть немало тех, кто считает, что африканец похож на змею или аллигатора: ленивое существо, жизнь которого заключается в том, чтобы лежать солнце и питаться корнями, травами или чем-то еще в пределах досягаемости его руки.

Мой друг, тоже негр, упомянул о профессоре Американской медицинской школы, что тот читал в работе Денхэма и Клэппертона о женщинах в Африке, которые крутятся у дороги и продают вареный картофель, жареное мясо и т. д. «Ерунда, – сказал он, – это весь английский роман; ты веришь в такую глупость?» Тем не менее я утверждаю и призываю всех, кто посетил эту часть Африки, подтвердить мое мнение о том, что на земле нет более трудолюбивых людей.

Проснитесь как можно раньше войдите в местное поселение, и вы найдете там женщин, занятых разной работой. Придите туда ночью – в любое время – и там, при слабом свете, вы найдете их в работе: поливании, ткачестве или готовке на завтра. Среди акусов (презираемых людей, – прим. ред.) нет ни одного ребенка – я не говорю о других африканских племенах – который не был бы обучен чему-то, что поможет реализоваться в жизни. Мужчины – строители, кузнецы, металлурги, дубильщики, кожевники, портные, плотники, резчики калебасов (вид традиционных сосудов, – прим. ред.), ткачи, мастера плетения корзин и шляп, фермеры. Женщины плетут, крутят, красят, варят, изготавливают кастрюли, масла, мыло и я не знаю, что еще.

Не так много лет назад практических химиков привлекло внимание изобретение перколятора: аппарата для очень быстрого извлечения полезных свойств трав и т. д. По сути, это то же самое устройство, которое использовалось с незапамятных времен коренными африканцами при изготовлении мыла и для окрашивания чего-либо. Небольшое отверстие проделывалось на дне большого глиняного сосуда, который покрыт соломой и затем заполнен пеплом. Сосуд помещался над еще одним, чтобы отверстие проходило через них. Затем подают воду, которая просачивается через первый сосуд во второй, извлекая из пепла все растворимые вещества.

Местные кузнецы часто создают очень хорошие вещи, тем не менее инструменты, которыми они работают, очень грубы. Они работают сидя на земле. Их мехи высечены из куска дерева длиной около трех футов и глубиной в шесть или семь дюймов, в виде двух чашек, соединенных трубкой, к середине которой прикреплена еще одна глиняная трубка, через которую проходит самоток воздуха. Каждая из двух полостей покрыта мешком из неопрятной шкуры, и к каждому мешку прикреплена трость длиной около трех футов. Маленький мальчик, держась за концы, попеременно поднимает и опускает их и таким образом обеспечивает нагнетание воздуха. Несмотря на отличие формы мехов в цивилизованных странах, они работают по тому же принципу. В качестве топлива они используют древесный уголь, изготовленный из твердой скорлупы пальмового ореха.

Я проезжал две деревни, в которых занимались обработкой железа по дороге между Ойо и Ищин в Йорубе, но в них уже никто не работал, поскольку война, о которой мы поговорим в дальнейшем, загнала жителей в более крупные города. Печи или их часть над поверхностью земли сделаны из глины. Они в форме цилиндров, около тридцати дюймов в высоту; диаметр оснований около шести футов. В верхнем основании сделано отверстие, соединяемое с шестью или семью одинаковыми отверстиями вокруг выпуклой поверхности и с полостью под землей и под цилиндром. Прямо под отверстием я нашел массу шлака.

Инструмент ткачей тоже устроен просто. Их два вида. Один всего несколько сантиметров в ширину, а другой – у женщин – позволяет создавать столь же широкие полотна, как у английского производства. Мужчины могут делать ткани неопределенной длины: аппарат, используемый женщинами, ограничивает длину ткани примерно двумя с половиной ярдами. Я не могу описать ни одну из этих вещей, так как вряд ли смогу понять их устройство.

У фермеров всего два орудия: секач и мотыга. Сама по себе мотыга неплохая, но очень плохого качества для цивилизованных фермеров. Ручки короткие, поэтому приходится низко нагибаться при использовании. Почва готовится путем создания грядок на холмах, расположенных близко друг к другу в параллельных линиях. Хлопок, ямс (клубневое растение, которое используется аналогично картофелю, – прим. ред.), кукуруза, маниока, бобы растут близко на одном поле.

Красивый синий, почти пурпурный краситель их ткани не из обычного индиго-растения Востока и Вест-Индии, а из большого вьюна. Листья и побеги собираются молодыми, затем их измельчают в деревянных ступках, а мякоть складывают в шарики и сушат. Для окрашивания некоторые из этих шариков помещают в сильный раствор золы и оставляют до тех пор, пока вода не примет все свойства вещества. Затем помещают ткани и помешивают до достаточного окрашивания. Во всех городах от Лагоса до Илорина есть места, где можно красить ткань.

Заводы по производству пальмового масла, как можно предположить из количества масла, экспортируемого из Лагоса и других частей западноафриканского побережья, очень распространены. Процесс добычи масла прост: орехи собираются мужчинами, 1—5 женщин отделяют их от кожницы. Затем материал передается другим женщинам, которые варят их в больших глиняных горшочках. Полученное волокно давится в ступке. После этого все помещают в большие глиняные чаны, наполненные водой, и две или три женщины выталкивают полужидкое масло, которое выходит на поверхность, где его собирают и перемешивают, чтобы избавиться от воды. На внутреннюю поверхность этих глиняных чанов, которые вначале впитали небольшое количество масла, не влияют ни вода, ни масло. Говорят, что пальмовое масло теряет свой цвет, будучи некоторое время выдержанным при температуре кипения.

Все части пальмового ореха идут на дело. Волокна, в которых все еще остается некоторое количество масла, сушат и используют для растопки. Ядро используется для создания другого масла, ади, отлично подходит для сжигания в лампах и приготовления туземного мыла. Твердый панцирь или превращают в уголь и используют в кузнецах. Туземцы готовят несколько других видов масла, таких как агуси, бени и ори, или масло ши. Последний, обладающий лечебными свойствами, теперь экспортируется из Аббео-Куты.

Пальмовое масло при его прибыли, обильному росту и высокому росту спроса обречено стать коммерчески важным.

Женщины по всей стране готовят из сока сахарного тростника путем варки своего рода «таффи». Тростник нарезают на мелкие кусочки, измельчают в большой деревянной ступке, и сок отжимают, при этом его фильтруя и отваривая до консистенции конфеты. Будучи в городе Илорин вместо сахара мы часто использовали это чтобы подсластить наш кофе. Читатель, который знает что-либо о процессе производства сахара, поймет из этого, что все знания, необходимые для изготовления сахаром, заключаются в том, что в сок необходимо добавить небольшое количество извести, чтобы уменьшить кислотность, создаваемую при производстве. Таким образом, многие из крестьян Вест-Индии готовят собственный сахар, а часто и продают его.

Племя акусов – великие торговцы. Никто не видел, чтобы кто-то обыграл их в торге. Они никогда не платят столько, сколько просят за предмет.

– Сколько это стоит? – говорит покупатель.

– Одна голова, – отвечает торговец.

– Разве вы не возьмете сорок ниток?

– Принесите своих питомцев.

– Разве вы не возьмете тридцать строк?

– Принесите свои деньги.

И так далее, пока не достигнут минимума, и тогда торговец отвечает:

– Не меньше коровы.

Если цена подходит покупателю, хорошо; если нет, он переходит к другому продавцу, и дальше следует тот же диалог.

Некоторые из личных туземцев привлекают внимание. Мужчины повсюду бреют не только бороду, но и брови, и волосы в ноздрях (к этому приспособлены их бритвы), часто и всю голову. Многие оставляют полоску волос от лба до шеи. Мусульмане также оставляют на подбородке небольшой пучок волос. Мы встретили двух или трех мужчин с усами в Илорине. Края век делают черными с помощью распыленной сернистой сурьмы, которую каждый носит с собой для этой цели.

Женщины красят ладони рук, ногти и ступни с помощью молотого каменного дерева. Иногда для религиозных обрядов они полностью окрашиваются. Они уделяют большое внимание зубам, используя пережеванные корни в качестве зубной щетки, как и люди из Вест-Индии, где этот обычай, несомненно, был введен африканцами. Кроме некоторых маленьких детей, мы не встретили никого, кто бы не употреблял табак. Его используют как нюхательный, но не растирают, а кладут на язык. Небольшое количество льняного семени и нуби, природного нечистого карбоната соды, измельчают с нюхательным табаком.

Они используют бразильский рулонный табак, около двадцати процентов веса которого составляет патока. Некоторые курят: в основном, эмигранты из Сьерра-Леоне, Кубы и Бразилии.

Паломничество на родину. Рассказ о путешествии среди племен эгба и йоруба в Центральной Африке в 1859—1860 гг.

R. Campbell

Наследие Птолемеев

Летний дворец хедива Рас эль-Тин, что по-русски значит «мыс смоковниц[28]», построен на маленьком историческом островке глубочайшей древности; во времена, когда на островке этом стоял знаменитый маяк Фарос (Александрийский маяк, – прим. ред.), одно из семи чудес света, в мраморную башню которого можно было въезжать на конях и колесницах по незаметно поднимающейся спирали до самого верхнего яруса. Белая башня маяка возвышается и теперь на восточном углу островка, но она также мало похожа на чудное создание древних эллинов, как мало похожи на этих древних эллинов сами теперешние египтяне.

Длинный и узкий островок Фароса, без сомнения, ничто иное как песчаный перекат, или бар, которым один из засорившихся теперь рукавов Нила, некогда столь известный Канопийский рукав, издревле загородил сам себе свободный путь в море. Александр Македонский нашел его уже островом, но Птолемеи, его преемники, соединили Фарос с материком искусственной плотиной, под мостами которой могли, однако, могли проходить корабли из двух гаваней, расположенных, прикрытые островом, по правую и по левую сторону плотины.

Плотина имела в длину семь стадий[29] и потому была прозвана по-гречески Гептастадиум; на нем еще в древности возникли склады товаров, лавки и разные торговые учреждения Александрии.

Теперь же древний Гептастадиум до того расширился и уплотнился от постоянных наносов моря и реки, от бесчисленных каменных развалин, которые он похоронил в себе в течение тысячелетий, что теперь он стал одним из главных и самых бойких центров Александрийской жизни; никому в голову не придет, что живописный и богатый «квартал франков» тянется по краю плотины.

Мы проехали во дворец через казармы, которые, конечно, в руках англичан. Красные мундиры оберегают эти ворота острова, чтобы кстати держать под караулом и хедива в его дворце. Те же красные мундиры и в полуразрушенном теперь форте островка, обороняющем дворец и Александрию со стороны моря, за обширными дворами и сералями (внутренними покоями дворца, – прим. ред.) Рас эль-Тина.

Громадные черные чудовища крепостных пушек сурово глядят на нас из амбразуры этого разоренного форта. Зато кругом дворца чистый рай. Цветущие деревья, клумбы, газоны, мраморные террасы и лестницы. И вокруг тихо колышется и дышит прохладой неоглядная полная чаша голубого моря.

После сухих и пыльных жаров Каира тут действительно самое жгучее лето покажется отрадной весной. Семейства англичан, по-видимому, располагают этими зелеными убежищами, этими живописными берегами чудного моря, как своей дачей. Вон какой-то рыжебородый отец семейства из островитян в бесцеремонном костюме, не совсем подходящем к соседству дворца, т.е., попросту закатав рукава, удит рыбу и ловит крабов на камнях берега, окруженный целым выводком белокурых девочек и мальчуганов. Вон другие, тоже английские дети, играют и бегают по аллеям дворцового сада.

Во дворец, оказалось, не пускали.

– Не тот день, не тот час! – объявил нам довольно сердито губастый египтянин в феске на затылке, с внушительным золотым шитьем: персона довольно важная в деле осмотра.

Но сириец, взявшийся быть нашим чичероне (проводником, – прим. ред.), не смутился отказа, и после двух минут непонятных нам переговоров на их собачьем языке вдруг оказалось, что и день тот, и час тот, только нужно было вынуть нечто из кармана для успокоения совести ретивого смотрителя.

Роскошь и вкус внутреннего убранства дворца, по истине, достойны потомка халифов. Полы из редкой деревянной мозаики, отделанной и выполированной как самая дорогая мебель; громадные хрустальные люстры прямо из парижских фабрик, удивительных узоров, баснословной цены, висят целыми десятками; колоссальные венецианские зеркала в старинных золотых рамах затейливой резьбы покрывают собой стены; потолки: настоящий музей лепных мавританских арабесок…

А диваны и кресла бесчисленные залы, обитые какими-то невообразимо-прелестными атласами ярко- желтых и всяких других оригинальных цветов, усеянных пестрыми букетами неподдельного восточного вкуса, – заставляют засмотреться на себя даже такого равнодушного к внешнему декоруму человека, как я, грешный. Характернее и великолепнее всех – круглая большая зала под стеклянным куполом, вся в зеркалах и диванах. Хороши по своей фантастичности и спальни гарема.

Pure-piapa. Базальтовая колонна в Гвиане

Charles Bantley

Хедив Исмаил, этот новый, хотя и не особенно премудрый, Соломон, окончательно разоривший своими европейскими затеями и своим азиатским великолепием – эту несчастную африканскую страну, имел у себя ни более, ни менее как тысячу жен и конкубин (незамужних наложниц, – прим. ред.), и, конечно, для каждой нужно было устраивать приличную ей обстановку.

Портреты старых хедивов, вопреки строгим правилам Корана, украшают залы зараженных европейским бесчестием вице-королей Египта. Мухаммед-Али, славный родоначальник их, глядит со стены неумолимо грозным властителем и разумным хозяином земли своей. Сановитым и смелым победителем-воином смотрит и сын его Ибрагим-паша, завоеватель Сирии. В красивом же лице Исмаила виден только один себялюбивый и сладострастный роскошник.

Единственный вид на гавани Александрии, полный пестроты и движения, на ее набережные, на ее чудное море, – с великолепной мраморной террасы Рас эль-Тина. Отсюда только можно рассмотреть хорошо, и ясно понять удивительные удобства Александрии как торгового порта.

Сухая, лишенная всяких побочных рек, долина Нила, прорезаемая одной громадной артерией этой реки-колосса, при впадении своем в море, обращается напротив того в целую перепутанную сеть бесчисленных рукавов, протоков, озер, заливов, искусственных каналов, разделенных длинными косами земли, мысами, островами, полуостровками, которые тоже представляют из себя своего рода настоящий лабиринт.

Эта-то страна вод и болотистых низин, ограниченная крайними рукавами Нила, известна истории под именем Египетской дельты. Большое озеро Мареотис, соединенное с Нилом каналами и засоренными протоками, составляет самую западную часть дельты, и, строго говоря, даже находится вне пределов теперешнего крайнего рукава Нила: Розеттского… Озеро это отделяется от моря только узким перешейком, точно также, как немного восточнее его отделяется от моря такой же узкой косой озеро-залив Этро, прежнее устье Канопийского рукава, еще восточнее, между Розеттским и Дамиеттским рукавами, озеро-залив Бурлос и, наконец, сейчас же за пределами Дамиеттского рукава, самое обширное залив-озеро Мензеле, чрез которое уже прорезает свое русло Суэцкий канал.

Весьма вероятно, что все эти озера-заливы ничто иное, как расширившиеся устья рукавов Нила, частью уцелевших, частью уже засорившихся, и что все эти косы, мысы, островки, отделяющие их, будто плотины от моря и обращающие эти озера в безопасные гавани – ничто иное, как накопившиеся в течение тысячелетий песчаные или илистые перекаты, нанесенные на границу своего постоянного встречного натиска с одной стороны волнами Нила, а с другой стороны волнами моря.

Александрия возникла именно на одном из таких узких перешейков, омываемых с юга озером Мареотисом, а с севера двумя своими морскими гаванями, прикрытыми островом Фаросом.

Может быть, в целом миpe невозможно было выбрать места более способного сделаться царицею всемирной торговли, как этот маленький архипелаг заливов и островов, через который громадный материк Африки, с ее золотом и слоновой костью открывал в вольное море единственный свой природный путь: русло Нила, прорезавшее от юга к северу всю эту недоступную часть света. В тоже время Александрия была почти таким же естественным портом и для западных стран Азии, для богатой пряностями Аравии, для Сирии Финикии, торговлю которой она унаследовала.

Со стороны Европы к ней точно также тяготели самые образованные и самые предприимчивые народы Средиземного и Черноморского юга[30]… Словом, Александрия составляла собой узел, связывавший торговлю трех частей света, то есть почти всех без исключения действовавших тогда государств и народов миpa.

Гениальный взгляд великого македонского завоевателя сразу постиг это будущее значение города, который должен был возникнуть у устья Нила, на распутье трех материков, на водоразделе Индийского и Атлантического океанов.

На пути в Ливийскую пустыню, где Александр хотел посетить знаменитый оазис и храм Юпитера Аммонского, – древнего родоначальника египетской мудрости – он был поражен торговыми удобствами местности, лежавшей около небольшого селения Ракотис, и заложил тут новый «город Александра», который должен был стать преемником богатства и славы только что разрушенного им Тира. Молодой царь при себе велел разбить улицы будущей Александрии по плану славного тогда архитектора Динократа, типичного представителя тех колоссальных творческих замыслов древности, которым удивляется даже ничему не удивляющйся наш новый век. Этот возобновитель сожженного храма Дианы эфесской, еще до постройки дворцов и портиков Александрии, предлагал Александру Македонскому создать нерукотворный памятник его подвигов, который бы затмил собой все известные тогда чудеса света, всякие лабиринты и колоссы родосские; он вызывался обратить в гигантскую статую царя-завоевателя всю гору Афон, вырезав ее так, чтобы на одной руке царя покоился город с 10 000 жителей, а из другой руки низвергалась бы с горы в море большая река, соединяющая в себе все горные ручьи Афона.

Путешествие на восток

Е. Марков

Суэц

Александрия весной 1869 года еще жила полной жизнью большого приморского города и первоклассной станции для путешественников и товаров, направляющихся из Азии и Африки в Европу или обратно. Пристани и склады завалены тюками, бочками, ящиками, мешками и пр.; целый флот кораблей и особенно пароходов стоял в гавани и деятельно разгружался. На площади Мухаммеда-Али, этом промышленном центре города, поутру до 8 часов и вечером после 4 толпились кучи купцов и совершались большие сделки. Но в воздухе уже витало предчувствие скорого упадка или, по крайней мере, ослабления этой бойкой торгово-транзитной деятельности.

Открытие Суэцкого канала ожидалось осенью того же 1869 года, и многие александрийские купцы задумывались над своим будущим. Содержатели гостиниц были особенно мрачно настроены, так как с направлением по каналу всех проезжих англичан и других европейцев заведения их должны были опустеть. Владелец «Hotel d’Angleterre», издавна славившийся не только своей столовой под навесом зелени на берегу моря, но и отличными кушаньями и вином, в ней подаваемыми, на этот раз накормил завтраком и обедом очень посредственными, прямо заявляя, что теперь дела его приближаются к ликвидации.

Эта бесцеремонная откровенность не удивила меня: я уже привык к взглядам и теориям европейских коммерсантов на Востоке, идеал которых всегда один и тот же и всегда очень прост: за пять, а то и за десять лет сколотить всеми правдами, а особенно неправдами, капитал и потом возвратиться на родину, куда-нибудь в Лондон, Марсель, Бремен, Женеву, для занятия «почетного положения» оптового барышника, фабриканта, обсчитывающего рабочих; директора компании, надувающего акционеров, или даже банкира, легально обворовывающего всех и вся.

Голландия, Бельгия, Швейцария, отчасти Англия, Шотландия, Франция, прирейнская (возле реки Рейн, – прим. ред.) и приморская Германия, Милан, Генуя, Ливорно и пр. уже почти не имеют другой аристократии, как эта банда бывших мошенников откуда-нибудь из Леванта, из Индии, из Китая, из отдаленных европейских колоний. Разные Джардини, Матисоны, Форбесы, Кнопы, Гирши, Сасуны, Бравэ, сведенные Альфонсом Доде к одному типу «набоба», по сути наиболее известные представители этого разряда аристократов, а недавнее (1881 год) дело о подделке в Женеве, по заказу александрийских и марсельских финансовых тузов, турецкой монеты на 13 000 000 франков дает верное понятие о путях, которыми эти аристократы создают свое «почетное» положение.

В мае жара в Египте так велика, что днем никто не показывается на улице, и даже поезда железных дорог с европейскими путешественниками отправляются только вечером, чтобы совершать переезды в течение ночи. Так было и с нами, причем мы имели случай видеть патриархальные порядки на египетских линиях, эксплуатируемых, разумеется, европейцами.

Переход в Эль-Гиср. Суэцкий канал, 1869

Трибуна государей. Суэцкий канал, 1869

На станциях не было другого освещения, кроме железных конических жаровен, насаженных на палки и наполненных горящими угольями и щепками. Ни одна станция не имела буфета, и даже трудно было достать свежую воду. Но это было еще ничего: ведь и в европейской Турции железнодорожная обстановка немногим лучше.

Но вот что уже совершенно оригинально. Обер-кондуктор нашего, курьерского, поезда, заметив как-то в степи огонек, двигавшийся из стороны в сторону, догадался, что это, должно быть, какой-нибудь пассажир, опоздавший на станцию, машет, чтобы привлечь на себя внимание. Немедленно поезд был остановлен посреди дороги и в один из товарных вагонов поднялся крестьянин, да не один, а с десятью-пятнадцатью баранами, которых он гнал в Каир.

Остановка для приема этих путешественников, разумеется, потребовала минут десять; и вот, чтобы наверстать его, поезд двинулся далее так быстро, что у всех щемило сердце. Вагоны прыгали и раскачивались справа налево, как не бывает этого даже в Испании или у нас, на частных дорогах Варшавского, Полякова и Блиоха. Слететь с плохо положенных и крайне изъезженных рельсов было чрезвычайно легко, и мы провели время неприятно до того момента, как прибыли, кажется, в Булак. Разумеется, плату за провоз крестьянина и баранов, разделили между собой европейские кондуктор и машинист: они ведь тоже прибыли в Египет не даром, а с целью сколотить капитал.

Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии

М. В. Венюков

Современный Египет

«Колонна Помпея» стоит на самом высоком месте Александрии, владычествующем над всей окрестностью. Кругом нее, на огромном пространстве, могилы древних веков. Она воздымается среди этих бесчисленных гробовых камней истории, как громадный одинокий крест, осеняющий собой на поле битвы целые полчища неведомых людей, погибших и погребенных друг на друге. Развалины и мусор кругом на целые версты. Новое магометанское кладбище, с его пошатнувшимися в разные стороны стоящими плитами в чалмах, тоже кстати приютилось на этом общем прахе тысячелетий.

Старая роскошная Александрия Птолемеев со сквозными мраморными портиками ее площадей, с ее великолепными театрами, цирками, дворцами, уступавшими в богатстве только одному Риму, с чудесами света, ее когда-то наполнявшими, со всеми этими серапеумами (храмами, посвященными богу Серапису, – прим. ред.), музеумами, гимназиями, цезареумами (дворцами/храмами, посвященными власти Цезарей как представителям титула, – прим. ред.), хранившими в себе бесценные сокровища древнего искусства и древней мудрости, – обратилась теперь в один сплошной печальный некрополис, – город мертвых. Неподвижные, будто неживые, букеты алоэ, да такие же неподвижные стволы высоких запыленных пальм, одиноко разбросанных среди гробов и развалин, – придают еще больше грустной пустынности этому грустному и пустынному пейзажу.

В глубине необозримых груд мусора опять могилы. Целые лабиринты катакомб, вырытых в неведомые времена неведомыми народами, может быть, христианами первых веков, может быть, еще древними фараонами, строителями пирамид, извиваются в недрах этой исторической почвы. Туземные жители уверяют, что катакомбы идут под всем старым городом, что они тянутся даже до древнего Саиса, до самого Каира.

Восточному воображению, как известно, нет пределов. Мы полюбопытствовали осмотреть спуск в одно из таких таинственных подземелий: колодец в виде круглой черной трубы с выбитыми в стенах уступчиками для ног и рук опускает вас в целый ряд темных и низеньких комнат, очевидно, служивших убежищами в дни опасности. Без свечи ничего там не разглядишь, хотя и разглядывать нечего, кроме голых каменных стен. Большая часть ходов уже завалена. Некоторые подземелья служили цистернами для воды, которая почти совсем не испарялась из этих прохладных, отовсюду закрытых вместилищ. Водой этой запасались один раз на целый год во времена разлива Нила, и особые подземные каналы проводили в цистерны воды питавшего их Канопийского рукава.

Поблизости от Помпеевой колонны видны основания римского цирка и хорошо сохранившиеся развалины башни, которую также называют здесь римской, но, кажется, с таким же правом, с каким колонна называется Помпеевой. Во всяком случае это очевидный остаток древних укреплений Александрии. Стены ее, несколько раз раздвигавшие свои пределы, в цветущие века Александрии, когда население доходило до 600 000 человек, охватывали собой такое пространство, сравнительно с которым место, занимаемое нынешней Александрией, кажется совсем ничтожным.

Когда Амру, полководец халифа Омара, взял приступом Александрию, он нашел в ней 4 000 дворцов, 4 000 бань, 400 мест для общественного увеселения и 12 000 садов. А это было далеко не такое цветущее для нее время, как при Птолемеях.

Знаменитая Александрийская библиотека, включавшая 700 000 томов драгоценных древних рукописей, помещалась большей частью при так называемом музеуме, – академии муз, всецело посвященной наукам и искусствам и составлявшей громадное отделение царских дворцов; в музеуме этом, основанном Птолемеем Сотером, не только были устроены обширные залы, крытые галереи, сады, фонтаны для бесед и прогулок обучавших здесь философов и их учеников, но и обеденные комнаты для них, и комнаты для отдыха, настоящая пританея мирным жрецам науки.

Меньшая половина всесветной библиотеки помещалась в другом, еще более славном святилище Александрии – серапеуме, находившемся в западной части города. Этот храм Сераписа возвышался на одном из холмов Александрии, среди громадного мраморного пьедестала, сходившего ста ступенями во все четыре стороны. Внутри его стоял колоссальный идол бога Сераписа, а кругом шли колоннады для прогулок, украшенные лучшими произведениями греческой скульптуры, залы громадной библиотеки и разные другие принадлежавшие к нему учреждения. Величественная красота этого храма приравнивалась современниками только к римскому Капитолию.

Нил

Для ловких европейских купцов, шкиперов и техников, разживающихся на счет африканской простоты, здесь смастерили два международных окружных суда и над ними, как высшую инстанцию, – международную судебную палату.

Не знаю, не учредят ли потом еще международный сенат с кассационным департаментом, или же роль его будет предоставлена для удобства и краткости процедуры пушкам английских кораблей, на которые уже не может быть ни кассации (отмены приговора, – прим. ред.), ни апелляции.

Каждая великая держава имеет по два представителя в окружном суде и по одному в судебной палате, и каждый представитель оплачивается очень солидной суммой, падающей, разумеется, всецело на счет египетского казначейства.

Судя по всему, не думаю, чтобы они наживали чахотку от непосильной работы, тем более, что в Египте излечиваются даже и старые чахотки, а почтенные международные судьи, сверх всего прочего, имеют еще ежегодно три с половиной месяца отпусков, когда они могут разъезжать по всяким Римам, Парижам и Лондонам и проводить там дни в свое полное удовольствие.

День был обычный египетский, то есть безоблачно синий, яркий и жаркий. Но от утреннего дыхания моря неслась освежающая душу прохлада.

За городом мы проехали мимо нового дворца хедива, третьего по счету в одной только Александрии; – он построен в виде феодального замка, что, по-моему, довольно уместно, при соседстве европейских кораблей, и вполне сообразно с патриархальными отношениями египетского владыки к своим черномазым подданным.

Местность по дороге к Рамле и около Рамле – глубоко историческая. Тут развалины так называемых бань Клеопатры, тут и место римского стана, тут и катакомбы первых времен христианства. Каждый фундамент новостроящегося дома открывает какие-нибудь любопытные останки далекого прошлого.

Но все это уже целые века похоронено в песках. Рамле и значит по-арабски «пески». На этих песках, низкого и ровного как скатерть, морского берега, европейцы несколько времени тому назад стали строить свои загородные дома и провели к ним, разумеется, ветвь железной дороги. Теперь этот недавно пустынный уголок, беззащитно открытый припеку солнца, стал сплошной корзиной цветов и деревьев, зарос тенистыми рощами, застроился очаровательными виллами. Синяя освежающая зыбь моря колышется прямо над их плоскими крышами, уставленными вазами, украшенными мраморными решетками. Белые дома Александры тоже вырезаются в самой недалекой дали, вместе с живописным маяком своим, вместе с громадными террасами Рас эль-Тина и парусами кораблей на этом густом синем фоне.

Улица Каира

David Roberts R.A., S. Haghe

Целые сплошные рощи высоких пальм провожают железную дорогу справа, в то время как слева от моря она проходит мимо длинного ряда утонувших в тропических садах прелестных дач, едва не задевая беломраморных решеток и ступеней их тенистых балконов, с которых без труда можно перешагнуть на любую площадку вагона.

…

Страна древних египтян начинает мало по малу расстилаться кругом нас со своими бесчисленными каналами, плотинками, оросительными колодцами и деревушками. Плоско, низко, однообразно и здесь на сухой земле, как и на стоячих водах Мареотиса… Но это однообразие кишит внутренним богатством. Эта прозаическая гладкая бурая почва – настоящее золото. Все это неистощимый тук Нильских осадков, дающий по три жатвы в год, каждая в три раза обильнее нашей. И где ни копни – всюду вода. Поля изрезаны перепутанной сетью борозд, канавок, каналов, и всякая борозда и канавка полны воды, хотя в воздухе стоит густой тучей сухая пыль. Вдоль каналов насыпаны высокие плотины, разветвляющиеся и перекрещивающие друг друга. Они не заливаются наводнением Нила и служат тогда единственными путями сообщения. Из земли то и дело торчат огромные черные колеса, наполовину скрытые в колодцах. Они черпают в свою пустую внутренность воду колодца и выливают ее потом, поднявшись наверх в подставленные колодцы, из которых она распределяется по бороздам и канавкам целого поля.

Пара голых буйволов или серых быков ворочает скрипучий, кое-как сколоченный громоздкий привод, крутясь почти на одном месте. Если бы вместо этих патриархальных колодцев времен Моисея устроить что-нибудь легкое и удобное, выработанное современной механикой, то, конечно, один крошечный ослик мог бы вытягивать ту ничтожную тяжесть воды, над которой теперь до измору трудятся две здоровенных скотины.

Колеса и приводы этих полевых колодцев торчат по несколько единиц на каждом небольшом участке, будто ветряные мельницы в наших малороссийских слободах. Они постоянно в ходу, даже теперь, когда еще не наступила настоящая летняя жара. Их скрип и грохот, тяжкое оханье их ослабевших деревянных суставов, всплески и шлепанье выливающихся ковшей долетают до нас даже издали, несмотря на шум поезда. Поля тут обработаны и засеяны тщательно, как огород. Ячмень и пшеница из золотых уже стали белыми, хотя всего еще апрель на дворе. Первая жатва во всем разгаре. На этой мягкой илистой почве хлеб не жнут и не косят, а «берут» прямо руками, как коноплю и замашку на наших жирно удобренных конопляниках. «Взятый» ячмень складывается в плоские кучки, не связываясь в копны, и вытаптывается на этом же месте волами и верблюдами. Это и есть египетская молотьба. Тут сеется, однако, не один хлеб, а много клевера и разных других трав, овощей. Вообще это не поле, а скорее громадный огород, поливаемый и обрабатываемой прямым трудом рук. Пашут тут на буйволах тяжелыми неповоротливыми плугами, какими, наверное, пахали еще при Сесострисе, так медленно и лениво, что пахота нашего хохла, приводящая в отчаяние хозяйственное сердце нетерпеливого и проворного москаля, показалась бы здесь необыкновенно энергичной и, пожалуй, даже суетливой.

…

Европейская цивилизация понемножку проникает и в эту ветхозаветную обстановку, и дождевые зонтики французских и английских фабрик, прикрывающие от невыносимо жаркого солнца, уже не редкость в руках какого-нибудь босоногого Авраама, восседающего на ослином хвосте.

Женщины феллахов, хотя и магометанки, не закрывают в деревнях своего лица. Эта целомудренная мода практикуется только в городах, где больше свободного времени для всяких глупостей. В деревне же столько работы, что не до кутанья. Когда жнешь или молотишь, немыслима никакая чадра, да и в голову не приходит различать, где женщина, где мужчина. Общая работа в поте лица от зари до зари равняет полы и возрасты.

По дорогам идут и бегут много женщин, и все они с какой-нибудь ношей: у кого корзина, у кого узел, у кого громадные кувшины на голове, стоячие и лежачие, не то четырехугольные жестяные ящики для воды; у мужчин, наоборот, никогда ничего ни на голове, ни в руках, кроме длинных хворостин, которыми они погоняют своих осликов, а, пожалуй, и своих черномазых дам.

Вероятно, весь этот люд спешил на базар в Даманхур, или возвращался в Александрию, потому что в Даманхуре, где в первый раз останавливается курьерский поезд, мы нашли целую шумную ярмарку. Она вся сплошь была белая и голубая. Белые чалмы, голубые балахоны. Но зато физиономии – такое разнообразие и такая пестрота. Ослы запрудили площадь. Арабы ходят и бегают взад и вперед, кричат, болтают, хохочут, никто ничего не продает и не покупает, никто решительно ничего не делает и не собирается делать, – понять невозможно, зачем собственно толкутся они все здесь с утра до вечера, эти бородатые дети?

Путешествие на восток

Е. Марков

Источники

Allom, T. China, in a series of views: displaying the scenery, architecture, and social habits of that ancient empire.

Atkinson T.W. Oriental and western Siberia: a narrative of seven years’ explorations and adventures in Siberia, Mongolia the Kirghis steppes, Chinese Tartary, and part of Central Asia.

Bentley C. Twelve views in the interior of Guiana.

Campbell R. A pilgrimage to my motherland: an account of a journey among the Egbas and Yorubas of Central Africa, in 1859—60.

Darwin, C. Journal of researches into the natural history and geology of the countries visited during the voyage of H.M.S. «Beagle» round the world, under the command of Captain FitzRoy.

Esq. William Mann. Six Years’ Residence in the Australian Provinces.

Fitzinger L. Bilder-atlas zur Wissenschaftlich-populären Naturgeschichte der Vögel in ihren sämmtlichen Hauptformen.

Hill M.S. The city of Sydney.

Hokusai K. Poem by Kakinomoto no Hitomaro, from the series One Hundred Poems by One Hundred Poets Explained by an Old Nurse.

In Het Rijk van Vulcaan. De uitbarsting van Krakatau en hare gevolgen.

Lucas, D.V. Australia and homeward.

Nikole G. Voyage des souverains: inauguration du Canal du Suez.

Nooten. B.H. Fleurs, fruits et feuillages choisis de l’ille de Java.

Price. M. From the Arctic Ocean to the Yellow Sea: The Narrative of a Journey, in 1890 and 1891, Across Siberia, Mongolia, the Gobi Desert, and North China.

Stanfield C. The Indian empire (illustrated), vol. 3.

Sturt Charles. Two expeditions into the interior of southern Australia during the years 1828, 1829, 1830, 1831. Volume 1.

The eruption of Krakatoa and subsequent phenomena. Report of the Krakatoa Committee of the Royal Society.

Tischbauer A. George Street.

Witkamp P.H. De Aardbol. Magazijn van hedendaagsche land- en volkenkunde zevende deel: Azie.

Венюков М. И. Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии.

Вышеславцев А. В. Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, 1858, 1859, 1860 годах.

Головнин В. Н. Записки Василия Михайловича Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах.

Марковъ Е. Путешествие на востокъ. Царьградъ и архипелагъ въ стране фараоновъ.

О«Релль Макс. Джон Булль и его колонии.

Потанин Г. Н. Тангутско-Тибетская окраина Китая и Центральная Монголiя. Путешествiе Г. Н. Потанина 1884—1886. Изданiе Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Т.2.

Путешествiя Г. Н. Потанина по Монголiи, Тибету и Китаю. Обработы по подлиннымъ его сочиненiямъ М. А. Лялиной. Изданiе 2-е.

Щербатова О. А. В стране вулканов. Путевые заметки на Яве 1893 года.

Примечания

1

Здесь Макс О’Релль несколько увлекается, потому что, чтобы далеко не ходить, «Figaro» и «Journal», не говоря уже об «Monde elegante» посвящают немало столбцов этим интересным новостям. Если кто может гордиться пока отсутствием этого рода прессы, то только мы, русские.

2

В Лондоне, в витринах фотографов и эстампных магазинов выставляются портреты «beauties», профессиональных красавиц, причем не ограничиваются театральным миром, – и рядом с шансонетными певицами вы видите портреты жен лорда Лондондери, герцога Портлендского, графини Варвик и т. д. Они очень популярны, красотою все восторгаются, но грязных мыслей никому в голову не приходит.

3

30 ярдов = ~27 м.

4

20 футов = ~6 м.

5

6 футов = ~1,8 м.

6

3100 футов = ~944 м.

7

2700 миль = ~4350 км.; 1800 миль = 2900 км.

8

Жак Элизе Реклю, французский географ и историк.

9

862,584 метра. В тексте опущен тот факт, что после извержения вулкан почти полностью сошел в воду, затем снова начал расти. На сегодняшний день высота Кракатау 813 м.

10

122 км.

11

24,5 и 37 км. соответственно.

12

14 км; 1 м.

13

144 км.

14

1152 км.

15

30—36 м.

16

40 м.

17

205 кв. км.

18

300 м.

19

70 м.

20

Кампонг – название небольших населенных пунктов в Индонезии.

21

Риальто – квартал в Венеции

22

Bocca-Tigris – военные укрепления. В переводе «Пасть тигра»

23

Первый из последующей в будущем череды мирных договоров, навязанных Англией и направленных на подчинение Китая

24

Клипер – быстроходное судно

25

Гуй-хуа-чен, или Гуйхуа, китайское название монгольского города Хух-Хото. На сегодняшний день город входит в состав Китая и имеет первичное название Хух-Хото. Расположен в так называемом внешнем Китае (за Великой стеной), в автономном районе Внутренняя Монголия.

26

Монгольский народ, проживающий в районе северо-западного Китая и приграничных районах

27

200 верст = 213 км.

28

Смоковница – инжир 2 7 стадий = 1207 м.

29

1,3 км. Птолемеевский стадий имеет длину 185 м.

30

Речь о южных побережьях Африки и Востока

Content

Реальность человека 19 века
Мир прошлого из впечатлений и мнений современников
Данико Ихошвили

Австралия

Общество

Туземцы

Динго

Заметки из экспедиций

Впечатления ранних путешественников

Продукт колоний

Китовый промысел

Охотничья команда туземцев

Отношения с аборигенами

Малайзия

Кракатау

Батавия

Сингапур

На корабле

Индия

Общество

Река Пенджаб

Культура

Рождение и наречение детей

Посвящения

Детство и юношество

Китай

Кантон

Курильщики опиума

Гонконг

От Пекина на юг

Гуй-хуа-чен и его достопримечательности

Северная часть Ганьсу

Монголия

Пограничные города

Урга

О жителях

Поход в Хами

Япония

Захват в плен

Японцы и чужаки

Африка

Впечатления

Наследие Птолемеев

Суэц

Современный Египет

Нил

Источники

Примечания