Румбах Ольга Петровна

Ловля ветра, или Поиск большой любви

Предисловие

Дорогие читатели, перед вами, на мой взгляд, прекрасный образец «мужеумной» прозы…

Может быть, для кого-то в наши дни подобное определение покажется сомнительным комплиментом, но для человека верующего и воцерковленного в такой оценке нет ничего обидного. Вспомним преподобную Кассию — церковного гимнографа. Именно ее современники называли мужеумной.

Характер авторской прозы выявляется сразу, с первых строк.

«Ловля ветра, или Поиск большой любви» — это не «женская проза» в худшем понимании этого стиля, когда сладким бредом обволакивается мозг. Это настоящая литература в чеховских традициях, адресованная в равной степени и мужчинам, и женщинам. Иногда прочтешь книгу и потом еще некое время пребываешь в том состоянии, в которое погрузил тебя мастерством своего литературного слога автор. Так вот и книга Ольги Румбах цепляет с первого рассказа. Прочел, и заныла внутри, и напряглась струна растревоженной совести, сочувствия и сопереживания к людям…

Автор показывает нам, что двери счастья открываются изнутри, но чтобы принять сие, человек проходит через боль и страдание. И боль эту автор проживает с каждым рассказом, с каждым героем. Проживает не пассивным созерцателем-бытописателем, а вымаливает каждого своего героя. Сорадуется проявлению настоящей, неэгоистичной любви, пропускает каждую строку, каждое слово через собственное сердце.

Но не просто раны душевные бередит автор, а твердой рукой зашивает и врачует их. Каждый рассказ, как стежок. Больно. Но иначе не соединить вместе ту изначально задуманную Богом целостность, которую мы утрачиваем, помышляя лишь о собственном «я».

Рассказ-молитва, рассказ-стежок… и вот уже словно добрая и умелая мастерица-вышивальщица выводит на холсте картину русской жизни. Жизни, в которой каждый человек может и должен найти свой путь к Свету, к Любви, ко Христу!

Игумен Зосима (Балин),

наместник Никольского монастыря Омской епархии

План ненаписанной книги

Таня сидит в автобусе. Темно. Холодно. Ждет остальных артистов. Они гуляют после концерта — артистам всегда наливают. Татьяна — максималистка. Не выносит неправду. Не выносит пошлость. Не выносит лукавства. Потому и одна. Ремарк когда-то написал: «Самый легкий характер у циников, самый невыносимый — у идеалистов».

Замерзла, постукивает ногами. В голове обрывки стихов:

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой…

А еще (в те годы Есенин в большой моде):

Снежная равнина, белая луна,

Саваном покрыта наша сторона

И березы в белом плачут по лесам

Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?..

Думает о Дорожкине: «Дорожкин-Дорожкин… А что, собственно, Дорожкин, а вот возьму и выйду замуж за Сашу Беленького. Фамилия у него такая — Беленький. Вон как убивается, сохнет по ней. Фотографирует все время. Ее и — ромашки. Он тоже умный. Тонкий. Правда, глаз у него один. Второй подернут мутной пеленой. Говорит, что второй обращен внутрь себя. И что он там интересно видит? Заднюю стенку черепной коробки? Вот Дорожкин, тот да… А Саша — нет…»

Сцена любви Тани и Дорожкина на фоне слякотной осени, позже — на фоне трескучих морозов, когда все вокруг в волшебном инее. Вот здесь можно: очень хотела ребенка. От любимого. Внематочная — и чуть не умерла. Мама вымолила. Результат — бесплодие. Вероятность забеременеть — один процент.

Автобус. Уже ночь. Возвращаются артисты. Пьяные, похабные. Автобус, громыхая суставами и протыкая ночь желтыми фарами, мчится в Байкальск. В салоне выключен свет, и Тане видно как проносятся мимо мертвенные в лунном свете поля и перелески.

Сами собой складываются строки, под стать пейзажу:

Осень. Все остыло. Ни души, ни звука.

Над рекой клубится призрачный туман.

Может, лучше было б вовсе не родиться

В мир, где правят скука, подлость и обман…

В Байкальске Таня пытается купить квартиру у пьяницы — надоело общежитие. Непрерывно платит ему, а он все откладывает оформление. Перебралась из общежития в его однушку. С воодушевлением носится по магазинам, ищет шторы, книжные полки. Мечтает. И платит, платит старому пройдохе, который все чаще и чаще появляется на пороге ее нового дома, такого желанного.

Дорожкин уходит от жены. К ней… Живут вместе. Очень счастливы. Оба музыканта, оба талантливы, сочиняют семейную оперу. Бешено хохочут. Им хорошо вместе. Однажды звонок в дверь. Его жена. Беременная, месяцев семь. Все. Таня уезжает, бросает квартиру. Не знала о ее беременности? Или знала?

Два года спустя. Уже Крым. Концерт в воинской части. Таня, поблескивая блестками платья, поет: «Внутри твоих следов лед расставания, ну поверни, ну поверни следы обратно… Сквозь чуждые следы, сквозь расстояния по собственным следам, по собственным слезам…»

Сразу двое обращают внимание, пытаются приударить за артисткой: Яворский и прапорщик-украинец. Первый — красиво, второй — тупо. Первый покрутился, поухаживал и уехал. Явился второй. Нет.

Работает в селе. В городе не устроиться. Тоскует. Хочет ребенка. В селе есть пьяница, красивая, пятеро детей. Хочет у нее украсть ребенка. Что-то помешало. Что? Молится: «Господи, дай ребенка, что хочешь возьми, но дай ребенка».

Является прапор. Все. Сдалась. Ездит на свидания — как попало, неприбранная — а, сойдет.

Сцена. Возможно. Татьяна сидит в ванне, в горячей воде. Кухонный нож с выщербленной рукоятью лежит на крышке унитаза. Татьяна следит за паучком с длинными такими ногами. Тихо сидит, шевелит разомлевшими пальцами ног и смотрит на паучка, словно не она собирается сейчас покончить с жизнью, а какая-то чужая тридцатилетняя девица с жесткими волосами и неудавшейся судьбой. Краем глаза видит нож. Угол зрения у нее отменный. Помнится, даже докторица удивилась ее отменному углу зрения. Сейчас он мешал ей, этот угол, с торчащим в нем предметом.

Паучок меж тем ползет вверх по белой плитке. Татьяна со все возрастающим интересом следит за ним: сорвется не сорвется. Паучок осторожно и грациозно, словно балерина на тонком льду, переставляет длинные свои лапки. Сначала правую переднюю, ту, что ближе к голове. Затем левую, потом наружную правую, левую… За задними лапками Татьяна не успевает следить. Кажется, жизнь ее висит теперь на волоске: сорвется не сорвется. Паучок не спеша добрался до синей плитки, окаймляющей поверху белую, остановился, потрогал лапкой, не опасно ли, потом засунул лапку в рот, как бы раздумывая. Ну или почесал нос, снизу не разобрать. И двинулся дальше, вверх, переправился через глянец синей плитки и ступил на безопасную стену, покрытую обоями. Теперь он почти дома. До серой бархатной паутины в углу — рукой подать.

Через полчаса Татьяна, закутанная в уютный байковый халат, уже сидит в кресле, подобрав ноги, читает «Иностранную литературу».

Она умрет позже, через три года. От рака желудка. Умрет, оставив сынишку, такого долгожданного, который только-только еще учился говорить «мама».

«Что хочешь возьми, но дай ребенка…» Кто ж так молится?

Угол зрения

Свежее июньское утро. В окна старой больницы с высоченными окнами смотрят липы. Густой их аромат вплывает в кабинет офтальмолога и теснит мертвящий больничный запах, запах немощи, страданий, запах беды.

Петровна лежит на жесткой деревянной кушетке. Лежит расслабившись, ей хорошо, спокойно. Кушетка очень физиологична. Далекий потолок обшит глянцевым пластиком, и Петровна видит в нем себя, распластанную, смиренную, в черном платье в горошек и старых итальянских туфлях. Немного поколебалась, прежде чем забралась на кушетку в обуви, но вспомнила, что стельки в туфлях продрались до неприличия, да и кушетка застелена медицинской зеленой клеенкой — ничего, сойдет и так.

Молодая докторица в крахмально хрустящем халате и с мятной жвачкой во рту, свесив длинные волосы, что-то пишет в карточке. Диагноз такой-то — говорит она медсестре. Петровна не расслышала, какой именно, и лень было переспрашивать. Ей велели несколько минут полежать после измерения внутриглазного давления. А до этого врач завела Петровну в темную комнату и, обдавая запахом мяты, рассматривала в свете специального фонарика Петровнино глазное дно, где порхали черные мушки и плыли неспешно прозрачные кружочки. А еще у Петровны в глазах стало двоиться. Смотрит Петровна в темное небо, а там натурально два месяца молодых. И звезд, соответственно, вдвое больше.

«А, так бывает, когда оси расходятся, это нормально», — сказала беспечно доктор. И у Петровны отлегло от сердца. Ну, раз нормально, то чего ж беспокоиться? Неудобно, это да. Вообразите: сразу две нитки вдевать в два игольных ушка. И потом, писать текст дублированный — двумя правыми руками и в двух экземплярах. И еще неудобно на собеседника смотреть. Когда у него два глаза, то справляешься не задумываясь, а если глаза четыре?.. В который смотреть?

Но если это, как говорят доктора, вариант нормы, то и ладно.

Свежее июньское утро, молодое, звенящее. Птицы чирикают радостно. Петровна смотрит на себя, отраженную в потолке, такую маленькую, со сложенными на груди ручками, и думает о том, как Господь, должно быть, умиляется, глядя на нас сверху, из своего прекрасного далека. Потому что сверху мы кажемся такими мелкими, такими милыми и безвредными, и дела наши, великие и ужасные, — если глядеть с небесной высоты — тоже такие мелкие и, в общем, извинительные. «Вот что значит — сменить угол зрения», — подумала Петровна, задремывая на своей удобной кушетке, под легкое шуршание докториной ручки по бумаге, скрип старого стула и задумчивый шелест листьев за окном.

Поиск большой любви

У нее было редкое имя — Неля. Кто-то звал ее на французский манер Нелли. Ну а в своих кругах отзывалась она и на Нельку.

Была Нелька одинока. В поиске то есть. Ну не может, не может женщина, когда ей 35, когда она еще вполне свежа и полна желаний, согласиться на одиночество.

Долгим завистливым взглядом провожала Нелька супружеские пары. Именно супружеские, потому что молодежные парочки «унисекс», когда не поймешь, кто есть кто, вызывали только раздражение. У супругов все выглядело иначе. Одинаковая (видно, что долго приноравливались) поступь, одинаковое — тихое, успокоенное друг в друге — выражение лица… Она доверчиво опирается на его руку, он несет ее сумку… Ах! Неля глубоко вздыхала, утоляя сжавшееся сердце, но воздуха все равно не хватало и хотелось плакать.

Понуро возвращалась она домой. Вокруг звенела весна. Мягко, сквозь нежную дымку, светило солнце, вызывая к жизни природу: птичек, листочки, цветочки — и Нелькины веснушки тоже. Но молодая женщина (точнее, девушка, ибо пребывала наша героиня в горько затянувшемся девичестве) ничего не замечала. Шла домой всегда одной и той же дорогой. И так было долгие годы: работа-дом, работа-дом. «Хомут-стойло, хомут-стойло», — шутила она.

А дома ждала мать. С тревогой вглядывалась в лицо. Тихонько вздыхала, потому что это была и ее боль тоже. Спешила накормить дочку. За ужином в тесной кухоньке, где буквально все находилось на расстоянии вытянутой руки, мать рассказывала мелкие свои новости. Опять плохо спала. С вечера так жало сердце, так жало… И отдавало в лопатку. Но ничего, сейчас уже полегче. Соседка заходила, жаловалась, что невестка не дает внука… И осекалась, метнув взгляд на дочь.

Неля молча ела, не чувствуя вкуса еды. Смотрела на материны руки, такие родные, почти коричневые, с голубыми ручейками вен, с узловатыми пальцами, — не знающие отдыха материнские руки.

Конечно, она любила мать. Но иногда так раздражалась… И этот ее виноватый вид, и жалкие попытки познакомить дочку с какими-то знакомыми своих знакомых — мужеского пола, конечно… И вечное заглядывание в глаза, — глаза, полные тоски, которые приходилось поэтому прятать, чтобы не расстраивать мать… Как хотела бы Неля жить одна! Тогда не надо было бы притворяться, делать довольное лицо… И ужасалась Неля таким мыслям, и считала себя предательницей и чуть ли не убийцей — ведь матери для этого надо было бы, как минимум, умереть… Но что-то мерзкое шевелилось в душе и нашептывало, что вот тогда-то уж точно вышла бы она замуж, родила бы ребеночка, славного такого мальчишечку…

Неля судорожно вздыхала и, резко поднявшись, шла стирать, или мыть посуду, или наводить порядок на книжных полках — что-нибудь делать, чтобы не роились вечные эти мысли, от которых делалась она несчастной.

«Она сделалась больна», — ухмыльнулась про себя Неля, большая любительница русской литературы, и встала из-за стола.

— Иди отдыхай, дочка, — поднялась и мать, — я все сделаю. Чай позже попьем?

— Как хочешь, мама, — вяло отозвалась Неля и пошла к себе в комнату, ругая себя и за лень свою, и за сухость к матери. А ведь кроме матери у нее, собственно, никого и нет… Вернулась — заставила себя вернуться — обняла мать, которая уже привычно склонилась над раковиной: — Спасибо, мамуль! Я так люблю твои голубцы!

— На здоровье, дочка! — дрогнувшим голосом отозвалась та, — я на работу тебе соберу, еще остались.

И отвернулась, пряча повлажневшие вдруг глаза. Текла вода, с урчаньем исчезая в воронке раковины, капала на фартук с натруженных рук. Две женщины, мать и дочь, стояли обнявшись — в одном горе, в одном немом вопросе: где он, суженый, почему нет его? Чем это Неля, умница и красавица, нехороша для женихов?!

И того не знали, что он уже на подходе.

Утро выдалось ясное, но холодное. Днем будет теплее, но поутру даже подморозило. Провожая дочь, мать привычно осмотрела ее, провела рукой по бедру и ахнула:

— Ты что же, штанишки не надела?

— Ну мама! — вскрикнула дочь и увернулась от заботливой руки.

Неля ненавидела разного рода подштанники, тем более такого противного розового цвета — подарок матери на Восьмое марта.

— Надень сейчас же, — воскликнула мать, — не забывай, что тебе еще рожать!

— Мама!!! — уже не сдерживаясь, крикнула Неля, сверкнула глазами… и тут же пожалела об этом.

Лицо матери жалко съежилось, губы задрожали. Раздирающим душу движением она притиснула краешек фартука ко рту, сдерживая рыдание, и скрылась в кухне.

Конечно, Неля опоздала на работу. Примирение, с взаимными извинениями и уверениями в любви и преданности, немного слез и взаимного вытирания их, публичное надевание розовых подштанников заняло каких-нибудь полчаса. Но потом долго не было ни троллейбуса, ни маршрутки. Пришлось ловить такси. Попался обычный «левак». Неля плюхнулась на сиденье, даже не взглянув на водителя, так полна была переживаниями.

Тронулись, проехали квартал. И тут она спохватилась, что даже не сказала куда ехать. И он молчал. Как выяснилось позже, много лет спустя, — давал ей прийти в себя.

Она назвала адрес, он кивнул. И Неля стала украдкой его изучать. Как-никак девушка на выданье. И тут уж ничего не поделаешь.

Профиль хорош. Нос, кажется, немного длинноват. Но в целом спокойное, с твердыми чертами, лицо. Обыкновенное, можно сказать. Необыкновенным было это спокойствие и это молчание — именно то, что нужно женщине, когда у нее нервов много, а ума — в обрез.

Подъехали. Денег он не взял. Мягко отстранил своей теплой рукой ее руку с деньгами — холодную, подрагивающую, с перламутровыми ноготками. Улыбнулся: «Ну что вы!»

— Вы до которого? — с изумлением услышала Неля, когда неловко выскребалась из машины, стараясь не засветиться панталонами.

— Что? — переспросила растерявшись.

— Если не возражаете, я заеду за вами. Я уже вижу, что до пяти, — и кивнул на «часы работы» на дверях ее учреждения.

Ну и все. А вечером он умчал ее в весну, в просыпающийся лес, в птичий гомон, где небо — огромный купол от края и до края. И она смеялась, и полна была радостного ожидания. И замирало сердце оттого, что вот, кажется, есть у нее мужчина, или ухажер, или воздыхатель, или хахаль, — она и не знала, как его назвать.

«Фи», — сказали утром офисные девчонки, когда его «жигуленок», оставив клубы сизого дыма, исчез из вида. И она расстроилась. Ну правда, других вон подвозят на иномарках…

«Фи», — сказали они еще раз, когда узнали, что он водила…

«Кажется, водила, я и не знаю точно», — оправдывалась Неля и краснела от досады. Но это утром.

Зато теперь, на вольном воздухе, в лесу, когда его «жигуленок» ярко синел где-то внизу, а они забрались высоко-высоко, к облакам, — она была счастлива. И чувствовала себя молодой (и была молодой, да забыла об этом) и прекрасной.

Потом он скажет, что глаза ее тогда сияли как звезды. Или скажет не именно так, а как-то более сдержанно и менее вычурно. Во всяком случае, он поцеловал ее в обветренные губы. И она засмеялась, потому что сразу почувствовала доверие к нему. Ненавязчивый мягкий юмор, какая-то искренность во всем, что он делал или говорил, — все это располагало и заставляло трепетать душу: неужели он? Но выглядел он совсем не так, как она навоображала, засыпая на узком своем диване, который даже не раскладывала на ночь.

Не брюнет и, конечно, не блондин, которые вообще ей не нравились. Серый какой-то. Обыкновенный. Но душа, глупая, чему-то радовалась, и пела, и смеялась.

Они дико проголодались. Доехали до ближайшего придорожного кафе. Ели пельмени, пили вино. Разговаривали. Потом сели в машину, припаркованную где-то за шлагбаумом. И вдруг обступила их звенящая тишина, которую она испугалась, не могла вынести. Он положил руку ей на колено, как раз туда, где пряталась под юбкой резинка рейтуз. Розовых рейтуз!

Реакция была мгновенной и, пожалуй, даже неадекватной.

Кажется, она попыталась влепить ему пощечину, но в машине это неудобно. Он поймал ее руку, поцеловал.

— Прости, — сказал смущенно, — я что-то действительно слишком тороплюсь. Просто…

Он не сказал, что именно «просто». И потом, в их долгую супружескую жизнь, ей пришлось привыкнуть к тому, что он замолкал на самом интересном месте.

Всю обратную дорогу они молчали. Были пресыщены впечатлениями, полны до краев и не особенно нуждались в разговоре. Мелькали по обочинам дороги густо насаженные села, слепили глаза огни пробегающих фонарей, потом в салоне снова становилось темно и таинственно.

— Может быть, все же ко мне, — неуверенно и с каким-то, непонятным ей тогда, оттенком спросил он уже у подъезда ее дома.

— Нет! — резко сказала она и хлопнула дверью, не спросив, увидятся ли они еще.

«Ну, тогда я тебя уже просто испытать хотел, — неохотно пояснил ее, к тому времени уже седой, муж — все же нечасто встречаются девушки, умеющие так решительно говорить "нет". Тогда я сразу решил: моя!»

А она ему про материны розовые панталоны, которых так стыдилась и которые в итоге составили ее счастье, так и не рассказала. Постеснялась. А ведь как знать, будь на ней тогда призывно кружевное белье и никаких панталон, может, и рассказывать-то сейчас было не о чем.

Закончить хотелось бы призывом из «Троицкого листка» позапрошлого века: «Слушайтесь, детки, своих родителей. Они плохого не посоветуют».

История одного падения

Виолетта Жемчужникова собиралась на работу. Реденькие белесые волосы, бледное от весеннего авитаминоза лицо, украшенное крупным носом, большие руки, не знающие маникюра — вот что такое Виолетта Жемчужникова. Это родители ее решили когда-то, что уж коль скоро фамилия дитяти столь известная и блистательная, то и имя должно быть фамилии под стать. Назвали новорожденную Виолеттой. А какая она Виолетта, скажите на милость — ни кожи ни рожи. Она сама так о себе говорила, страдая от вопиющей этой несуразности. И, в общем, была права.

Итак, собиралась Виолетта на работу. Впервые за долгие месяцы — без раздражения, громких вздохов и малодушного желания поваляться еще в постели. Причина — ярко играющее солнце, уже с утра упругими жаркими лучами глядящее во все три окна Виолеттиной квартиры.

«А, выпью кофе, — решила молодая женщина и махнула нетерпеливо рукой, — некогда чай ждать». Ну раз кофе, тогда уж и молоко. Виолетта зависла над раскрытой дверцей холодильника, выискивая помятую упаковку сгущенного молока, весь пост мозолившую глаза и куда-то пропавшую.

Да, шел Великий пост. И Виолетта Жемчужникова уже месяц не пила кофе. Во-первых, потому что очень его любила. А во-вторых, потому что психика и без того утончается во время поста, и если еще взбадривать организм кофе, то эмоции начинают просто захлестывать. Так было у Виолетты. Но, вероятно, так было и у других постящихся, ее коллег, потому что в обычно дружном их коллективе примерно к середине поста начинались ничем другим не объяснимые свары.

Ух, до чего же вкусно! Сладкий горячий кофе веселил кровь. Та начинала бежать быстрее по сонному Виолеттиному телу, оживлять его, будоражить, наполнять жизнью.

Надо же, всего-то маленькая чашечка крепкого кофе — и такой эффект.

Позже Виолетта вспоминала слова Хемингуэя: «Сначала ты берешь порцию виски… Эта порция берет еще порцию… а потом виски берет тебя». Потому что дальше было так.

Танцующей от неожиданного вдохновения походкой, радуясь беспричинно и щурясь от весеннего солнца, Виолетта прошла половину ежедневной своей дороги на работу. И ничего плохого с ней не случилось.

Дальше путь ее лежал через сквер, где освобожденные от серых зимних одежд, веселые и нарядные, гуляли люди. Атмосфера стояла такая, словно не рабочий начинался день, а праздничный. И одеты все были тоже ярко и празднично. И обидно стало Виолетте. И посмотрела она безо всякой радости на постную свою юбку, старенькую, стянутую к тому же по шву чуть выше бедра. Одернула ее недовольно, но та ничуть не похорошела. И курточка джинсовая, которая так ей шла когда-то, смотрелась на ярком солнце совсем облезлой.

Недолго горевала Виолетта. Ускорила шаг и, не дав себе подумать, спустилась по ступенькам вниз в магазин недорогой одежды. Сердце колотилось, как у девочки. «Глупо даже», — подумала про себя Виолетта. Ну да, в посты, тем более в Великий пост, она не ходила по промтоварным магазинам, не покупала себе ничего. Взяла на себя такой подвиг. Ведь что такое для женщины магазин одежды? Это и утешение, и развлечение, и психотерапия, если хотите. И пусть низменная, невысокого качества, но радость. Женщины это знают слишком хорошо, а мужчинам не объяснишь. Для них это тягота и мутота. И бессмысленная трата денег к тому же.

Ну вот. Следующие сорок минут женщина провела в упоительном, жадном перебирании так и льнущих к рукам платьев, кофточек, шарфиков, юбочек. Как раз случилась тотальная распродажа — редкая удача. И Виолетта, забыв о времени, отдалась процессу. Уединилась в примерочной с целым пуком вещей и мерила одну за другой; склонив голову, оценивала, идет ли цвет, прикидывала, с чем это носить. И тянулась за следующим сокровищем…

В результате, конечно, опоздала на работу. Нарвалась, само собой, на директора. Тот ничего не сказал (блажен удерживающий уста свои), только бровь выразительно приподнял и глаза дурашливо скосил к носу — была у него такая привычка. Вышло смешно.

Влетела в свой кабинет взъерошенная, раскрасневшаяся, волоча объемистый пакет с купленными вещами. «Де-е-вочки, — пропела весело и возбужденно, — там та-а-кая распрода-а-жа!»

А «девочки», от сорока до пятидесяти семи, заморенные постом и авитаминозом, пили чай, глядели невидяще в мониторы, отчего лица их приобретали синюшный оттенок, и вяло переговаривались. Появление Виолетты — как порыв свежего весеннего ветра, напоенного запахом грозы и цветущих полей. Девочки мгновенно оживились и, одеваясь на ходу, сметая со столов прайсы и сметы, тоже ринулись…

Виолетта сидела одна в кабинете. Сидела, не включая компьютер, не глядя в записку с первоочередными делами, которую сама же написала в конце вчерашнего дня. Действие кофе заканчивалось. Это все равно как у трактора кончилось горючее, и он замер, замолк, и стало вдруг тихо-тихо…

От утренней радости не осталось и следа. Зато в душе появилась какая-то муть, знакомая всякому грешнику. Еще появилась куча вещей, половина из которых не будет носиться, а будет с раздражением засунута подальше в шкаф. И сил уже нет, а впереди рабочий день с целым перечнем важных дел…

«Следующая неделя уже Страстная, — грустно подумала Виолетта Жемчужникова и посмотрела в окно. Там росло и набухало яркое белое облако, образуя волшебные замки, — позади пять недель трудов и вот, надо же, сорвалась… И девчонок соблазнила. Как там у великого Хэма?.. "Сначала ты берешь порцию виски… Эта порция берет еще порцию… а потом виски берет тебя"».

Конфетка

Петровна любила свою работу. Поднималась по утрам светлой лестницей на второй этаж, распахивала большие окна, впуская пьянящий апрельский воздух. Потом крестилась на поясные под старину иконы и заканчивала утренние молитвы, которые всегда читала на ходу, нехитрыми просьбами: чтобы дочка умягчилась сердцем и уверовала, чтобы муж был здоров, а братья исправились.

Петровна работала одна в большом кабинете: хочешь — танцуй, хочешь — разминку делай после долгого сидения за компьютером, хочешь — в окно смотри на сахарно-ватные облака.

А сегодня вот нашла на рабочем столе конфетку, нарядную и вкусную. И вчера, припомнила, тоже была конфетка! Коллектив у них дружный, так что удивляться таким маленьким знакам внимания не приходится. Это, верно, Варвара, сменщица, решила Петровна и захрустела оберткой.

«Спасибо тебе за конфетку!» — сказала при встрече Варваре. «Какую конфетку? Я ничего тебе не оставляла», — и дернула плечиком, мол, с какой стати?

«Ах!» — сказало старое глупое сердце Петровны и забилось сильнее. И краска залила лицо, враз помолодевшее. И запрыгала она через ступеньку на первый этаж узнавать, кто оставил конфетку. И даже под пытками бы не призналась, что где-то в дальнем и темном уголке души встрепенулась девичья надежда на тайного воздыхателя.

Товарищи по работе, как выяснилось, конфетку не оставляли. С задумчивым лицом отошла Петровна от них. И уже когда, тяжело ступая, поднималась к себе, кто-то крикнул обрадованно: «А, знаю! Это же Рина приходила в выходной поработать к тебе в кабинет. Она оставляла две конфетки, я их видела на твоем столе! И позавчера Рина тоже была!»

«Две? А тогда где же моя вторая конфетка?» — обидчиво пробормотала Петровна и надулась как девочка. Как девочка, которая живет даже в такой женщине, как Петровна — перламутровая седина, строгие очки минус два, солидная должность и счастливый брак. Живет и мечтает, как дурочка, о сказочном принце с полными карманами конфет, который, привязав к ажурной изгороди вороного коня, прокрадывается лунной ночью в Петровнин кабинет и оставляет для нее конфеты и целует тайком следы ее усталых ног, измученных тромбофлебитом.

Монологи в пустоту

В комнате тихо, темно. Ночь почти безлунная. Бледные лучики едва проникают сквозь неплотно сомкнутые шторы.

Она проснулась. Полежала не шевелясь. Вздохнула и сказала проникновенно, будто продолжая начатый разговор (да так оно, собственно, и было): «Нет, я очень ценю наши добрые отношения. Очень. Это действительно важно для меня. Но так больше не может продолжаться…»

Заскрипела пружинами дивана, перевернула подушку, прильнула к прохладной материи щекой.

«Я православная, да, — продолжала, все более разгорячаясь, — должна смиряться. Все это я понимаю. Нестяжательство там, все такое… Я и смирялась, но больше, поверьте, не могу».

Безучастная тьма в квадратной, с высокими потолками комнате, безучастные шторы, которые выбирала когда-то с любовью, безучастный мертвенный свет с улицы. Тишина… Можно даже подумать, что женщина уснула. Но вот она резко откинула одеяло, перевернулась на бок. Взвизгнули пружины.

«Я вас уважаю, — опять понеслось у нее в голове, — вы добрый человек… Отзывчивый… Всегда поможете, если заболеешь там ("или умрешь" — ехидно подсказало сознание). Не думайте, что я не ценю этого… Но, согласитесь, так нельзя, я ведь живой человек, мне обидно…»

«Об этом стыдно говорить, — сказала она через час, когда уже сонно забрехали за окном собаки, — но ведь Наташе вы платите вдвое больше моего, — вдвое! А она пришла позже меня. И опыта у нее такого нет, и образования. Да, она молода, это, конечно, неужели я не понимаю, но ведь она менеджер, то есть распространяет газету, а я ее делаю. Делаю! Не одна делаю, да, не одна, но ведь я выпускающий редактор — вы-пус-ка-ющий.

И Таня. Она хорошая, но ведь и ей вы платите больше. В полтора раза. А она — моя подчиненная. Как это понять?..»

«Вы не уважаете меня, — сказала она ему, своему начальнику, уже под утро, когда заголубели занавески и послышались невнятные звуки просыпающегося города, — вы не уважаете меня, но и себя не уважаете тоже, раз платите мне примерно столько, сколько получает обыкновенная офисная уборщица».

Эта мысль была особенно невыносима, и она встала рывком, нащупала халат, мягкий, розовый даже на ощупь, сунула ноги в остывшие за ночь тапки и побрела на кухню. Щурясь от света, выпила горячего молока с медом, погрызла сухарик…

Намаявшись, она крепко спала, когда прозвенел будильник и ей пора было вставать и идти на работу — в свой маленький уютный кабинет под самой крышей старого дома, к большому редакторскому столу, заваленному свежими гранками, к компьютеру с горячими новостями и кучей интересной информации, к выспавшимся и веселым сотрудникам редакции, составлявшим замечательный коллектив — ко всему тому, что так любила и чем дорожила всю свою долгую редакторскую жизнь.

Спустя час она, кое-как умытая и наскоро одетая, столкнулась на лестнице с директором. Только что он с озабоченным видом вышел из ее кабинета и, увидев, просиял, и кинулся к ней, и вскричал: «Ой, а я уж думал вы заболели! — и без перехода: — А я, знаете, не спал этой ночью… — Петровна замерла в смятении. — …И вот о чем подумал: давайте в последнюю главу сборника введем такой текст…»

Увлек ее в кабинет, выхватил откуда-то книгу, она успела заметить на темно-зеленом поле золотые буквы «Схиигумен Савва (Остапенко)». «Вот, слушайте! "Не огорчайся на ближних, встречая вместо любви холодность с их стороны, иначе огорчится на нас Дух Божий, а это великая беда. Чтобы не было огорчений:

1. Не ищи друзей на земле, а имей и стяжи другом Господа и святых во главе с Матерью Божией…"»

Он увлеченно читал, смешно шевеля толстыми губами в трудных местах и водя благородно длинным пальцем по тексту. А Петровна, слушая его вполуха, заливалась радостью и от святых этих слов, и от неожиданно солнечного февральского дня, и от своей очевидной нужности. И такими пустыми, нелепыми и жалкими казались ей ночные обиды и страхи. И знала, знала совершенно точно, что, заикнись она сейчас о повышении зарплаты, тут же его получит, потому что директор совсем не жмот, просто у него не доходят до всего руки. Только она ничего не скажет. Потому что зарплата — это, в конце концов, такие пустяки по сравнению с невыразимой радостью творчества, которую дарит работа.

Скорби по плоти

Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я (1 Кор. 7, 8).

«Ишь какой», — помню, подумала, прочитав эти слова апостола Павла.

Относительно девства… (1 Кор. 7, 25) пропускаю…

Ага, вот еще: Соединен ли ты с женой? Не ищи развода. Остался ли без жены? Не ищи жены (1 Кор. 7, 27).

«Хорошенькое дело!» — фыркаю недовольно. А была я как раз на выданье, хоть и воспитывала дочь, дитя скоропалительного студенческого брака, скоро исчерпавшего себя.

«Ничего, — сказала участковый наш педиатр по фамилии Богомольная, когда узнала о нашем разводе, — ты молодая, красивая, еще выйдешь замуж и будешь счастлива». Я и сама так думала и уже озиралась по сторонам, ища глазами своего нового суженого. И — почитывала Библию.

Впрочем, если и женишься, не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит. Но таковые будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль (1 Кор. 7, 28) — продолжал с любовью апостол.

«Ничего, — подумала я тогда самоуверенно, — как-нибудь потерпим скорби. Не отказываться же, в самом деле, от любви!» О-хо-хо… «Как-нибудь потерпим…» Сколько же их было, этих скорбей! Сколько надежд, сколько диких разочарований, предательств! Недавно попалась на глаза картина известного художника-импрессиониста: мужчина и женщина, не в силах разнять рук, балансируют на стоящем на одной ножке стуле. Называется картина «Любовь». Точно! Полагать все свое счастье, все надежды, все жизненные ожидания всего-навсего в человеке, мужчине — это все равно что пытаться балансировать на одноногом стуле, когда падение — лишь вопрос времени. Короткого времени.

Слава Богу, прошло с тех глупых пор много лет. Поседела моя голова, и по мере седения, если можно так выразиться, приходило осознание того, что в Боге и только в Боге надо полагать все свои упования. Что лишь Господь один и тот же во все времена — бесконечно любящий и бесконечно милующий неразумных Своих чад, лживых, неверных, корыстных, проводящих короткий миг жизни в безумной погоне за химерами счастья, под вой и злорадное улюлюканье ада.

Я действительно вышла замуж. Не так скоро, как думалось, но — вышла. И действительно счастлива — с тех пор, как поняла, что и от брака ждать счастья не приходится. Ага. Именно так. Тогда только и пришло это самое искомое счастье. Тогда только и поняла высказывание кого-то из великих, которое казалось в юности невыносимо прозаичным: «Счастье — это отсутствие несчастья». И тогда только и смогли мы с мужем крепко подружиться, когда перестала я требовать от него непременно счастья и нечеловеческой какой-то любви. И теплой этой, внимательной дружбы оказалось достаточно для такого дела, как брак.

Вожусь на кухне, время от времени поглядывая в окно. Стоит весна. Холодная, ветреная, но весна. Обращаю внимание на мальчишку лет десяти-двенадцати. Он живет у нас во дворе. Заметно отстает в развитии. Учится в специальной школе. Он всегда крутится в воротах, встречая приходящих и уходящих вопросом: «На работу?» — «С работы?» И жадно смотрит в руки.

Вот и сейчас, в шортах (в этакую холодину!), стоит он и вглядывается, вглядывается в даль. Ждет кого-то? Чуть позже, уже одетый, все так же стоит на дороге.

Полчаса спустя, когда начищенная картошка уже весело булькает в кастрюле, я вижу, как они вдвоем с матерью сидят на бордюре, понурые, убитые какие-то.

Эта семья в нашем дворе недавно, и я мало что о них знаю. Женщина, довольно молодая, работает дворником. Она была замужем за пожилым мужчиной, который и купил квартиру в нашем дворе. Не так давно он умер, женщина овдовела. Квартиру купили у пьющего мужчины, который ушел жить к сожительнице. Какое-то время того можно было видеть с сильно накрашенной блондинкой в летах. Они шли всегда под ручку, ступали подчеркнуто прямо и были чаще всего «под градусом».

Женщина на улице, не отнимая, держит у рта платок. Время от времени показывает «ваву» сыну, мол, смотри, вот, и на платке тоже кровь, а тот качает участливо головой, чешет ногу и нетерпеливо смотрит в перспективу улицы.

Что случилось? Скорую, что ли, ждут? Начинает помучивать совесть. Может, нужна помощь?

Совесть — штука неприятная, и уж если она начинает вас жевать…

Выключаю газовую конфорку, сую ноги в мужнины туфли — так быстрее — и выхожу на улицу.

— Что-то случилось?

— Да Сережка, гад, напился. Вы знаете Сережку? У которого мы квартиру купили? Он как напьется, такой дурак… Вот…

Отнимает на секунду платок — затекшая, опухшая щека, затекший глаз. Из носа сочится сукровица.

— А еще меня ударил! — картаво и немного даже хвастливо говорит подросток и показывает свою гладкую щеку без видимых повреждений.

Не понимаю…

— У него что же, претензии к вам из-за квартиры? Он пришел к вам утром и напал?

— Ну… — мнется женщина, низко опуская голову. Ей стыдно. Наконец она выдавливает: — Мы с ним жить стали… А вчера он напился. Буянил до утра. Вот, милицию вызвала, дожидаемся.

Вот оно что!

Через минуту я уже остервенело тру мочалкой кухонный стол и не гляжу в окно. Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я (1 Кор. 7, 8) — вспоминаю слова апостола и всей душою соглашаюсь с ним. Впрочем, если и женишься, не согрешишь… Но таковые будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль (1 Кор. 7, 28).

Я не смотрю в окно, но знаю, что на пыльном бордюре сидят, пригорюнившись, двое, мать и сын, которым так хотелось немного счастья. И жалость, жалость сжимает мое сердце.

Вениамин и Параскева

«Во блаженном успении ве-е-чный поко-о-й», — возглашает диакон сильным, гибким тенором и, похоже, сам любуется красотой звука. Как и ладан, звук прихотливо извивается, разреживается и медленно плывет вверх, к куполу. «Помяни, Господи, души усо-о-пших ра-аб Твои-и-х… — и речетативом: — Новопреставленного Вениамина, новопреставленной Параскевы…»

Параскева — моя тетушка. Она умерла вчера утром. Умерла в далекой Сибири, так далеко, что кажется, на другой планете.

Вениамин — ее муж. И он тоже умер. Нет, ничего такого не случилось, они умерли, по библейскому выражению, «насыщенные днями». Обоим было около восьмидесяти. Но — вместе. Помните, «они жили долго и счастливо и умерли в один день».

Да, они прожили долгую и трудную жизнь, но были ли они счастливы?

Тетушка — сестра моего отца. Но он умер рано, и тетю я видела лишь в раннем детстве. Звали ее тогда пышно — Павлина. Даже не Полина, а именно Павлина. И была она отменной красавицей. И еще она была моей крестной. Я жутко гордилась такой красивой крестной и, достав из плюшевого альбома, подолгу рассматривала ее фотографию — брови вразлет, яркие глаза, горделивая посадка головы, — ища сходства с нею, хоть малюсенького, хоть отдаленного сходства — все-таки родня…

Мы не виделись много лет, да, собственно, целую жизнь. И вот год назад я предприняла поездку на родину. Это четверо суток поездом. И это совсем не скучно. Смотришь целыми днями в окно, а там летят полустанки, города, отдельные затерявшиеся в зелени домишки, нарядные и совсем простые, изредка мелькнет золотой купол церкви, иногда — острие мечети, и — уходящие за горизонт по-сибирски широкие реки, гулкие мосты над ними, ажурные, когда вода плещется где-то в пугающей глубине, кажется, прямо под колесами несущегося поезда… Какая же Россия огромная! И могучая!

Захолустный городишко, в котором я выросла, пыльный, сплошь залепленный рекламами, но все равно такой родной… Встреча, объятия, слезы… Конечно, тетя постарела и мало похожа на фото из моего альбома. Стала грузной, одышливой. Уже не летят по лицу шелковые брови, потускнели глаза, но и все же она еще красива какой-то благородной старческой красотой.

Обращаю внимание на современную мебель, затейливо драпированные шторы, картины на стенах. А тетя вспоминает старые свои секретеры и «горки» и вместительные, толсто лакированные, шифоньеры. Рассказывает, что со всем этим пришлось расстаться, когда дочка затеяла у себя грандиозный ремонт и заказала себе еще более новую, еще более современную мебель, а эту свою отправила старикам. «А они мне сто лет не нужны, гробины эдакие, — говорит тетя и указывает на массивные кресла и диван, — мы бы и со своей мебелью дожили. Там одна только полировка чуть не в палец толщиной была… Как вспомнишь, сколько ночевать пришлось под магазином, чтобы достать ее… Вон, со стариком менялись, ночь он, ночь я. Пропустишь очередь отметиться — выкинут вон из списка. А досталось все чужим людям. Сосед забрал — и с удовольствием. Еще бы, такая мебель…»

«Ма-а-а-ма», — тянет дочь досадливо. Видно, разговор заводится не впервой. «Ладно-ладно», — машет рукой тетя и смеется, и теплые зайчики играют в ее золотых зубах.

А вообще-то уже невесело. Уже тетя знает о своем заболевании тяжелом. Тревожится, временами отчаивается, бегает в церковь помолиться и очень надеется выжить.

Склоняемся над фотографиями. Альбом у тети пухлый, тоже плюшевый, только у меня зеленый, а этот, кажется, бордовый, от старости уж и не поймешь какой.

И встает перед глазами добрая половина моего синодика «об упокоении»: Петр, Константин, Иоанн, Алексий, Мария, Феодора, опять Алексий, Анатолий — все молодые, здоровые, веселые. А главное — живые. В кургузых пиджачках, широченных брюках и вельветовых курточках, в ватниках и кирзовых сапогах. Бабушка — в неизменном платочке и ситцевом платье. Доброе морщинистое лицо, натруженные руки спокойно лежат на коленях. За спиной — построенный младшим сыном дом. И всматриваешься в бревенчатый этот домик, в котором бывала в детстве, пытаешься угадать, что там, за занавесками. Все так же лежат и дозревают на семена огромные (самые лучшие!) помидоры? Или стоит в горшке чахлый алоэ? Утружденные большими огородами, сибирячки того времени не особенно-то разводили комнатные цветы. А зачем? И так кругом роскошная природа. Правда, когда живешь там, ее попросту не замечаешь.

На всех фотографиях — родной лес, родные березки, родное небо, огромное, от горизонта до горизонта, и убегающие вдаль проселочные дороги, выбирай любую. По одной из них я и укатила когда-то, вместе с мамой, за тридевять земель. А по другой бережно, на руках, отнесли отца на сельское кладбище.

«А это Николай, вот он, стоит… И вот еще, тоже он…» Тетя сказала это значительно, и я невольно всмотрелась в юношеское широкоскулое лицо, в невысокую фигуру в гимнастерке, пытаясь догадаться, кто это. «Вот за кого я должна была выйти замуж, а не за кого попало… Счастливее была бы…»

«Кто попало» — муж — в описываемый момент лежал, подремывая, на диване. «А он не обидится?» — пугливо спрашиваю я и кошусь на Вениамина. «А он не слышит ничего», — пренебрежительно машет рукой тетя.

Высокий, когда-то красивый, Вениамин и погуливал, пока мог, и попивал, пока позволяло здоровье. Но семья была у него всегда сыта и одета-обута, этого уж не отнимешь. «Торгаш, — презрительно говорила тетя, — бывало, по собранным уже полям проедется на велике, понавезет всего, овощей всяких, потом их закатываем. Или малины насобирает на даче — стоит стаканчиками продает».

Не любила… А может, любила когда-то, да за жизнь он ей «все нервы повытрепал», какая уж тут любовь. А может, парень этот в выцветшей своей гимнастерке покоя не давал… Теперь уж не спросишь. «Во блаженном успении вечный покой».

Ах, вечно это сослагательное наклонение — если бы да кабы!

Как это мешает быть счастливой! Жить с человеком, страшно сказать, более полувека и считать его не своим… Грустить над плюшевым альбомом, думать, что худенький тот мальчишка в гимнастерке один мог составить ее счастье…

Все плохое, случающееся с нами, происходит за возношение наше — считал преподобный Марк Подвижник. И если посмотришь беспристрастно на свою жизнь, на жизнь знакомых тебе людей, не можешь не согласиться с подвижником.

Павлина в юности вышла было замуж. Оба совсем зеленые — ни ума, ни ответственности друг перед другом. И что? Развелись, прожив месяц, не успев друг друга хоть сколько-нибудь узнать, не почувствовав вкус супружества. Причина — родня его приняла невестку неласково. И та вспылила, фыркнула, ушла не обернувшись.

Вот так-то, видимо, и появился в тетиной жизни Вениамин. Нелюб, да делать нечего, надо нести. Хотя и здесь есть простор для милости Божией. Точнее, был. Приняла бы эта красивая гордая женщина мужа как волю Божию, не косила бы глаза в альбом, — возможно, были бы счастливы. Ах, вечно это сослагательное наклонение — если бы да кабы!

Упокой Господи души усопших раб твоих Вениамина и Параскевы, не помяни греха, всели их в селениях праведных. Во блаженном успении вечный покой.

Когтистый зверь

«У меня все хорошо», — говорит дочь. Голос ее в телефонной трубке какой-то безжизненный. Малорадостный, как говорил герой фильма моей юности. Нас разделяют километры и километры, но я знаю, чувствую, что вовсе и не хорошо, что-то томит ее, мучает. Ностальгия — звучит красиво. Томно так, нежно, завораживающе. А кто изведал это, знает, что ностальгия — это когтистый зверь, скребущий сердце человека, живущего на чужбине.

И ничего нежного в этом нет. Разве что любовь к тем, кого оставил на родине, становится нежнее. И к самой родине, на которую, в общем-то, наплевал, и к родному дому, казавшемуся всегда таким неказистым, но который снится и снится… Вот выходишь из троллейбуса, пересекаешь, лавируя между машинами, улицу, площадь. Вот первые выбоины родной улицы, соседний дом, и… просыпаешься. И так из ночи в ночь, изматывающе, неотвязно. А матери в это время тоже неотвязно снится, что открывается дверь, и буднично так входит дочь, которую не видела два года.

Когда дочь приезжала, первое, на что обратила внимание, несущийся отовсюду мат и непролазная темень по вечерам. Но уже на следующий вечер разглядела: «О, у вас звезды видно!»

Ну да, живем помаленьку. Стараясь не слышать мат, смотрим на звезды. Радостно открываем двери друзьям. Подолгу пьем чай. Потому даже, несмотря на неурожай, варенья заготавливаем всегда много. И друзья у нас, и люди, и проблемы у этих людей — все разные, но такие понятные, близкие и даже милые сердцу. За исключением разве что проблем. Те — просто понятные, а потому уже не такие страшные. А чужбина — чужбина и есть. Люди, проблемы… Не так разговаривают (и не о том), не так едят, не так веселятся. Привыкнуть можно. Почувствовать себя своим гораздо сложнее. Если вообще возможно. Там, за границей, особенно чувствуется, что ты — из другого теста. И все. И ничего с этим не поделаешь. То есть, может быть, и можно, но это слишком большое насилие, это значило бы отказаться от себя, своего естества. Вопрос: хочу ли? Тут-то и являются на сцену некие весы, на одной чаше которых обретенное материальное благополучие (вовсе не факт), а на другой — веселая стайка утраченных друзей, родных, навсегда забравшиеся в сердце пейзажи, равных которым по красоте не находишь нигде в мире. И по-особому уютные южные города, и даже запах асфальта после дождя, который тоже — особый, родной. Что перевесит?

Задумавшись, еду в троллейбусе. Перебранка достигает моих ушей, уже набрав обороты. Огромный, элегантно одетый африканец пытается оплатить проезд. Все больше раздражаясь, кондуктор говорит ему: «Дайте мне такую же монетку, только другую». Непонимание в глазах-черносливах. Еще раз: «Ну такую же, только другую, что тут непонятного?!» — «Но другую?» — «Да!» — «Но такую же?» — «Такую же, да! — взрывается кондуктор и, наконец, поясняет, — автомат у нас считает деньги, погнутая она у вас, как нам ее считать?» — «Хватит! — взвыл африканец и бессильно рухнул на сиденье, — не понимаю, пожалуйста, больше не могу!» — и в полном отчаянии уставился в окно.

Постояв мгновение, кондукторша ретировалась. Наверное, плюнула на бестолкового иностранца и решила посчитать его неправильную монетку вручную.

«Не понимаю…» — еще раз пробормотал иностранец и с экспрессией добавил что-то по-английски.

Правильно. И не поймет. В этом надо родиться.

Ловля ветра

«Пока руки не оборвешь — счастье не добудешь, вот», — говорит Наташа Каличкина. И смотрит на меня голубыми своими глазами на утомленном, но добром лице. Смотрит выжидательно: соглашусь не соглашусь.

Молодец. Готовилась к очередной нашей встрече в библиотеке, где я теперь работаю. Вот и пословицу народную кстати вспомнила.

«Ну вот, ты все руки себе пообрывала, а счастье твое где?»

Это уже не первый наш разговор, и я знаю, о чем говорю. Знаю с ее же слов.

Жизнь не баловала Наталью с детства. Мать была суровой к своим дочерям. Бог знает почему…

Я прочитала где-то, что все мы — жертвы жертв. Прочитала — и утешилась окончательно и в своей какой-то недолюбленности детской, во многом определившей характер, а значит и судьбу. Ведь если — рассудила я — жизнь наших матерей была такой трудной и лишенной любви и тепла — откуда взяться любви в их измученных сердцах? Откуда? Война, всевозможные лишения, голод… А наши отцы, ушибленные войной? Мой отец, например, добрейший, мягкий человек. Он прошел всю войну, не раз попадал под бомбежки на своей «полуторке», чудом остался жив. Вернулся с фронта, завел семью, детей. И… держал топор под диваном. Если кто-то чужой стучал в дверь, он напрягался и тянул руку к топору… Мама пугалась этого, трепетала за нас. А после того, как в соседнем селе контуженный фронтовик в диком каком-то припадке изрубил всю свою семью, включая детей, мама и вовсе собрала нас, всех четверых, и перебралась в город — в никуда. Работу нашла быстро — учителей не хватало. Помню, жили мы какое-то время в большом помещении школьной группы продленного дня, в хаосе буфетов, столов, лавок, стульев, вперемешку с огромными узлами — всего домашнего скарба, загромоздившего комнату. Мы хоть и чувствовали тревожность момента, но были в восторге! Мама с бабушкой искали жилье, а мы с братьями по целым дням, запертые, играли среди этого хаоса, так будившего воображение. Потом купили дом, плохонький, конечно, абы из чего собранный, но и тому были рады. Я смотрю теперь, спустя целую жизнь, на него через спутник, благо есть в Интернете такая программа. Вижу дом, деревья, посаженные еще мамой, тень от них, длинный узкий огород. Вижу большую серую крышу и вспоминаю, как мама с бабушкой латали этот наш обшитый… погоди, как же это называлось — что-то вроде паркета, выкрашенного в зеленый цвет, — домик все время, что жили в нем. Ремонтировали чисто по-женски, широко используя чулки — куда ж без них. Замешивали этак цемент, армировали его чулками и заделывали бреши в фундаменте. А что, держалось крепко.

Так и жили. Но это я сильно отвлеклась. Хотела лишь сказать, что родителям нашим досталось много, как говорят в Сибири, хлебнули горячего до слез, что уж с них спрашивать любовь да нежность. Главное, рожали, не выскребали из себя, а рожали детей и не бросали потом, а в поте лица своего «поднимали» — было тогда такое выражение.

Но любви, да, любви обычно недодавали. А психологи говорят, что субъектом любви может быть только тот, кто побывал объектом любви. Может, и так.

Наталья с сестрой хоть и учились в школе неплохо, но были невысокого о себе мнения, были худо одеты и после школы планов больших не строили, а сразу подались работать на завод. Здесь Наташа и встретила своего мужа. Любви, опять же, большой с него не спрашивала, да и себя особо не пытала — люблю не люблю. Сердце девичье обмирало — чего же еще. Поженились. Дети родились: мальчик и девочка. Квартиру от завода получили — забот хватало. Муж учиться надумал. Она согласилась: «Конечно! Мы справимся. Пусть хоть у тебя образование будет…»

Годы мчались вихрем, все в заботе о детях — сыне и дочке. Уж им-то, кровиночкам своим, Наталья была готова и душу отдать. Одеть старалась не хуже других, накормить повкуснее. До себя очередь, понятно, не доходила.

«Да-а, хороша, нечего сказать…» — Наталья стояла перед зеркалом в прихожке. Впервые стояла так, без дела, пристально рассматривая себя. Лицо бледное, уголки губ опустились уныло, морщин вон сколько… Тонкие светлые волосы выбились из-под косынки. Фартук застиранный, в пятнах, рукава кофтенки обтрепались совсем, и она их подгибает внутрь, чтобы незаметно было… «Да-а-а…»

Долго, слишком долго ей ничего не нужно было лично для себя. Одевала детей. Покупала что-то мужу. И никогда — почти никогда — себе. Отмахивалась: «Да кто на меня смотрит, кому я нужна… И так сойдет. Квартиру вон надо обставить, кровать сыну купить, вырос совсем…»

И правда. Муж словно бы смотрел сквозь нее. Не замечал. Может, и в других семьях так после долгих лет совместной жизни, Наташа не знала. Но у них было так. И дети привыкли, что маме ничегошеньки не нужно. А однажды она поняла вдруг, что сын стыдится ее. Наталья пришла тогда на родительское собрание. Сын встретил ее у класса, метнул быстрый взгляд, покраснел. Сказал почти грубо: «Да сними ты это пальто… — и добавил, как бы желая смягчить грубость, — в классе жарко».

Наталья вошла в класс, побыстрее сняла пальто, теплое, удобное, но старое до неприличия. Села подальше от доски, как нерадивый школьник. И все поправляла и поправляла косынку на шее, волосы, юбку обдергивала… Невольно обращала внимание на других родителей, уверенных в себе, поскрипывающих кожей дорогих курток.

Сын учился хорошо и ругать его не должны были, но до чего же она не любила эти выходы «в свет»…

И вот теперь стояла, потерянная, перед зеркалом, и ей остро хотелось плакать, даже глаза щипало.

Ну конечно, тогда она взяла себя в руки — а как же! Сказала себе: минутная слабость, вот и все. Что ж это ей, наряжаться, как некоторые, профукать все деньги на себя, а дети обтрепанные будут ходить? Есть ведь и такие матери — сама как куколка, а дети неухоженные, несчастные.

Пальто, конечно, носить уже нельзя, но ведь и в секонд-хенде можно что-то себе подобрать. Там, конечно, тоже далеко не первой свежести вещи, с запахом таким въедливым, но что поделаешь, денег лишних нет. На том и порешила. С мужем это не обсуждала — незачем.

Дети подрастали, время шло, пора было подумать о их будущем. Надо дать детям хорошее образование. Непременно хорошее, чтобы не остались они неучами, как мать.

А вскоре появилась у мужа возможность поехать на Север, как тогда говорили, «за длинным рублем». Василий вообще-то и не думал ехать. Он у нее такой спокойный, домашний. Так, сказал вскользь, что, мол, ребята едут на Север. Ему предлагали…

— А ты что ж?

— Я?.. — удивился Василий и, немного подумав, сказал неуверенно, — вообще-то, можно…

И стал Василий ездить на Крайний Север. Тяжело приходилось. Впервые возраст свой почувствовал. Ситуации всякие были, однажды даже думал: все! Они тогда с подрядчиком на тяжелом грузовике до объекта ехали. Мороз, понятное дело, под минус пятьдесят, аж звенит. Солнце бледное, в розовой дымке. Дорога искрится, смерзлась вся. Место здесь пустынное, даже птиц не видать. Никто по дороге этой не ездит. Случись что — на помощь прийти некому. И вдруг мотор заглох. Шофер, уж на что человек бывалый, а тут побелел весь: кранты, мол. Ничего, обошлось. Отогрели мотор, запустился как миленький. Жене ничего не стал говорить: зачем тревожить человека, она и так за детей вон как переживает. Ей и без того хлопот хватает.

Прошло несколько лет. Рубль на Севере оказался вовсе не таким «длинным», как обещали. Правда, и Василий — человек смирный, за себя никогда не постоит. Ему меньше других доставалось. Или казалось так… И все же выучить сына удалось.

Но выучить — это еще полдела, надо ведь и квартиру ему справить, чтобы жену молодую было куда привести.

Маленькая, хрупкая, Наталья производила на всех впечатление мягкой и беззащитной. Ей хотелось помогать. Хотелось жалеть ее и, само собой, поучать, поскольку постоянной ее присказкой было: «Что мы, немощные, сирые да убогие можем…» Но это только первое впечатление. Муж знал ее несгибаемость во всем, что касалось будущего детей. Здесь уж она, что называется, закусывала удила. Решила про себя, что коль самой не удалось, то расшибется, но детям счастье добудет. Эх, не читала Наталья Экклезиаста. А между тем, он еще в ветхозаветные времена предупреждал:

«Что пользы человеку от всех его трудов, над чем он трудится под солнцем?..

…Я великие делал дела,

Я виноградники насажал, я дома себе строил,

Я устроил себе цветники и сады, насадил в них дерев плодовых,

Я устроил себе пруды — орошать из них рощи, растящие деревья…

Но оглянулся я на дела, что сделали мои руки,

И на труды, над чем я трудился, —

И вот, все — тщета и ловля ветра,

И нет в том пользы под солнцем!»

Ничего этого Наталья не знала, а потому задачи ставила перед мужем сложные, порой даже, казалось, неразрешимые. Он делал глубокий вдох и отправлялся выполнять. На Крайний Север. Оброс там жирком, отпустил животик. Во-первых, потому что Север — Крайний, холодно там. А во-вторых, известно, что в состоянии стресса организм человека, как бы «обкладывает» себя мягкой «подушкой» — прослойкой жира. Чтобы труднее было до середки, до нежного сердца достать, если что. А ситуаций, когда казалось, нипочем не вырулить, было много: и рабочие бастовали, а это по тем временам криминал нешуточный, можно и за решетку угодить — Василий ведь хоть и маленький, а все ж начальник; и травмы производственные случались, и простои, куда ж без них. Словом, деньги те, можно сказать, кровавым потом мужику доставались. А он еще человек довольно мягкий, ему самому легче сделать, чем кого-то заставить. Но положение обязывало.

Намаялся.

Тем обиднее было, когда в очередную свою «побывку», выложив не без тайного удовольствия северный свой заработок на стол, услышал от жены: «И это все?.. Такие-то деньги и здесь можно заработать, ежели с умом подойти…»

Ну что за баба, честное слово… Выматерился замысловато, как на Севере научился, и хлопнул дверью. Не насовсем, конечно. За пивом пошел.

С годами Василий научился абстрагироваться от взыскательной своей супруги. Как говорится, не привыкнешь — подохнешь, не подохнешь — привыкнешь…

Однако же и супруге приходилось непросто. Шутка ли, счастье человек решился добыть. И не себе, это еще как-то возможно. Особенно это возможно, как ни странно, в старости: угомонился наконец-то — вот и счастье.

А детям… Едва ли это кому-то удавалось.

Но энтузиазма у Натальи хоть отбавляй. И с какой стороны взяться за непростое это дело, она уже решила. И муж согласился. Его дело северное, отчего не согласиться.

Проект такой. Чтобы обоих детей, сына и дочку, счастьем в равной мере охватить, Наталья придумала выстроить на берегу моря пансионатик номеров этак на пятнадцать. Чтобы доход был, пусть небольшой, но верный. А то вот уж и возраст подкатывает пенсионный, а дети еще не при полном счастье. Сын, правда, женился уж к тому времени, двое детей у него, квартира трехкомнатная в столичном городе. Ипотеку выплачивает. Основную сумму дали, а там уж, сказали, сам старайся. И вроде все ничего, но когда по телевизору заграничные фильмы показывают, с интерьерами богатыми, яхтами белоснежными, сердце материнское сжимается: чем ее сынок хуже? Ведь голова у него — что у Эйнштейна. И в школе, и в институте учителя нахвалиться не могли. Так трехкомнатная малогабаритная квартира в третьесортной столице — это разве ж его уровень?

И за дочку сердце болит. Пока не замужем.

Пансионат строили тяжело. Наталья на мужа рассчитывала, но он отмораживался. Денег привезет — и все. Помощи от него никакой. Вот и пришлось домашней, в общем-то, женщине, отнюдь не бойкой, дела мужицкие вершить. Километры нервов уходили, а дело медленно шло. Бригаду строителей найти — проблема. А чтоб не пили — и вовсе дело невозможное. Те, что поприличнее — те и объекты себе искали солидные. А которые доставались Наталье, то и дело просили аванс, а получив, запивали надолго. Беда…

И участок Наталье достался узкий, длинный и не на первой линии, конечно. Лучшие участки расхватали те, кто порезвее да побогаче. Мужики. У Натальи копилась обида на мужа. Ей казалось, сидит себе Василий на Севере и горя не знает. Лучше бы уж здесь помогал. Откуда тогда деньги на строительство брать — эту простую мысль Наталья не додумывала.

Денег и вправду для такого серьезного проекта было мало. Супруги отказывали себе буквально во всем. Василия, конечно, приходилось одевать, чтобы не околел там, на своем Севере, но и это делалось по минимуму. Все было подчинено одному: построить и запустить пансионат. Тогда и вздохнуть посвободнее можно будет. Так казалось тогда.

В библиотеку Наталья пришла среди зимы. Тонкое, бледное лицо, светлые волосы, слегка вьющиеся, печальный взгляд. Мокрое (на улице снег с дождем) пальто образца 1995 года, размера на два больше, как с чужого плеча. «Ой, да не надо его сушить, оно не насквозь промокло! — и, виновато, — старое совсем… и похудела я, болтается на мне…»

Мы долго разговаривали. Пили чай. Тогда и рассказала Наталья свою историю. Ветер швырял в окна крупные капли дождя, качал ветви старой липы. Люди, спеша поскорее в тепло и уют, проплывали за мокрыми окнами. Посетителей в библиотеке больше не было, и нам никто не помешал.

Мне показалось, Наталья близка к отчаянию. Какой-то безысходностью веяло от всего ее облика. Никакие бодрые фразы вроде «Все будет хорошо, да все у вас уже хорошо! Взгляните на других, как им тяжело приходится! Бывает, ни близких у человека, ни детей, да и квартиры даже нет, а он все равно не унывает…» — не возымели никакого действия, все это было, как говорится, в пользу бедных. Она не спорила, лишь вяло и недоверчиво улыбалась в ответ. Поняв, что случай запущенный, я дала Наталье книгу моего любимого святого — старца Паисия Святогорца. От каждой, буквально от каждой фразы его веет глубоким спокойствием и любовью. Такого, как говорит мой муж, хоть к ране прикладывай не хуже пластыря.

Мы подружились. Наталья приходила еще и еще. Брала книги. Мы подолгу разговаривали. Она загодя готовила аргументы в пользу своей нехитрой, в общем-то, точки зрения: все не плохо, а очень плохо, богатые все воры и негодяи, бедные — негодяи и неудачники. Выхода нет. У-ф-ф… Это повторялось из раза в раз, а я-то, глупая, надеялась, что она исцелится от одной только книжки святого Паисия Святогорца.

Зима с большой неохотой, но все же отошла. Наступила весна, ранняя, холодная. Наталья Каличкина становилась все грустнее. Приближался курортный сезон. Надо было ехать готовить номера к приезду гостей. Уже одна эта мысль лишала мою новую подругу последних сил. Она была безутешна. Ноша, которую взвалила на себя неуемная эта женщина, была явно ей не по силам. И помощников нет: сын далеко. У него своя жизнь, он и знать не знает, что мать изо всех сил добывает ему счастье. Дочь работает. Муж на Север уже не летает, но устроился сторожем. Платят, конечно, копейки, но пенсию оба еще не получают, а жить как-то надо.

Наталья сдала последние библиотечные книги и уехала «на юга».

Лето проходит быстро. К концу сезона свиделись с подругой. Мы с мужем получили приглашение отдохнуть несколько дней в ее пансионате — все равно пустует: сезон нынче не задался.

«Да какой там пансионат! — протестует всякий раз Наталья. — Название одно. Всего-то двенадцать номеров!» А сколько надо?..

Хозяйка нас встретила. Мы шли по пыльной дороге нового прибрежного микрорайона. По обеим сторонам, очень тесно, тянулись затейливые особняки и мини-пансионаты, один другого краше. Понятное дело, я высматривала что-то сверхскромное, под стать скромно одетой Наталье и в полном соответствии с ее уверениями. И ошиблась. «Уже пришли!» — воскликнула Наталья и рассмеялась, довольная произведенным впечатлением: мы подошли к трехэтажному бело-сахарному пансионату с большими окнами, шикарной винтовой лестницей и просторными номерами.

И тут я догадалась. И об этой своей догадке за вечерней дружеской трапезой — сколько бы мой деликатный муж ни давил мне ногу под столом — высказалась.

По моему разумению, дело здесь в обычной неблагодарности, и больше ни в чем. Господь нам дает, и дает мерой полной, утрясенной, дает порой больше, чем мы в состоянии освоить — откликается на наши горячие просьбы. Какой из вас отец, — говорит Спаситель в Нагорной проповеди, — когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? Или когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы? Или, если попросит яйца, подаст ему скорпиона? (Лк. 11, 11–12).

Но, как говорит апостол Павел в Первом послании к Коринфянам, все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною (1 Кор. 6, 12).

Что тут добавишь? Кажется, уж и нечего. Но я, с совершенно уже отдавленными ногами, рассказала и притчу преподобного Паисия Святогорца о пчеле и мухе. Притча известна. Она о том, что есть люди-пчелы, они видят (и стремятся видеть!) все прекрасное в жизни, людях и обстоятельствах, а есть люди-мухи. Продолжать не стану, ясно и так.

Прощаясь на следующий день, мы обнялись с Натальей и попросили друг у друга прощения. Приятно все же иметь дело с христианами!

И вот зима. Наталья появляется у меня в библиотеке. Говорит это свое: «Пока руки не оборвешь — счастье не добудешь», — и ждет, что я вступлю, как обычно, в полемику, стану сыпать цитатами великих, благо все под рукой. Но я светло улыбаюсь ей и иду за чаем. Я исчерпала свои возможности (а были ли они у меня?) и оставляю все как есть, то есть на волю Божию. Самое верное дело.

А сказку о рыбаке и рыбке она и сама знает.

Вещи не таковы, какими кажутся

«Ну, и чего теперь делать? Грешна, батюшка, вас осуждала…» — Петровна подняла глаза от маленького листка бумаги, над которым трудилась. За окном сиял на редкость солнечный зимний день. Горячие лучи пронизывали листья большой китайской розы в горшке, и они играли всеми оттенками зеленого: от изумрудного до болотного. Красиво… Пахнуло далекой весной…

Протяжно вздохнув, Петровна вернулась к своему занятию. На вырванном из блокнота листке значился православный крест, чуть пошатнувшийся вправо, и аккуратно выведена цифра «1». Суббота. Петровна готовится к исповеди. Можно, конечно, не нумеровать грехи, а то казенщина какая-то получается, канцеляризм бездушный. Но Петровна так привыкла. А то грех налезает один на другой, большие и малые мешаются между собой, путаются — как, собственно, и в жизни.

Итак, грех номер один, самый важный. Осуждала священника.

Уже случалась подобная история, когда еще была Петровна неофиткой, начинала ходить в храм и в исповедях своих не щадила ни себя, ни, само собой, ближнего. «Осуждала вас, отец Василий, думала, что вы равнодушный. Но потом поняла, что вы… взвешенный, что ли…» Отец Василий, и без того полнокровный, покраснел, смешался и безо всякого внушения, накрывши ее беспокойную голову епитрахилью, отпустил грехи. А она еще и половины не сказала из того, что собиралась.

Бедный отец Василий! И вот опять…

У отца Марка большая семья: жена и четыре сына, один в один похожие на отца. Семья приехала из Прибалтики, где долгое время служил отец Марк. Собственно, их выжили из страны за недоскональное знание местного языка.

В семье рос больной ребенок, потому и решили поселиться в Крыму. Надо было как-то выживать. Купили небольшой дом в районе дач. До города добираться минут сорок. Приход отцу Марку дали маленький, бедный. Сыновья, все четверо, старшему из них едва ли двенадцать, прислуживали отцу в алтаре. Петровна любила за ними наблюдать, особенно за младшими. То, бывало, среди литургии зайчики веселые солнечные из алтаря вдруг выскакивают, а это самый младший, готовясь выйти с глянцевым подносом для сбора пожертвований, поймал лучик солнца и гоняет его по храму. Может, и неблагоговейно, но дитя, что с него возьмешь? А после службы, устав быть паинькой, такие «па» выделывает со шваброй, прибираясь в алтаре, такой грохот устраивает, что батюшка, не отрываясь от панихиды, хмурит брови и ясно, что ждет сорванца наказание неминучее.

Немногие прихожане, в большинстве своем пожилые, видя почти крайнюю бедность семьи, помогали чем могли. И одежонку приносили, и на панихидный стол, и денег старались побольше пожертвовать. Петровна, конечно, тоже.

И вот однажды батюшка объявил, что в ближайшие две недели его не будет, потому что летит он в Европу. А будет другой батюшка, подменный.

«Вот те на, — думает скорая на расправу Петровна, — в Европу ему надо… Лучше б штаны детям приличные купил, вон короткие у всех, чуть не по щиколотку, растут же. Да курточки потеплее — зима на дворе. Да и храмовую бы икону заказать, коли деньги есть, иконостас вон без икон тоже стоит… В Европу ему понадобилось…»

И копошатся, копошатся в голове только причастившейся Петровны мысли осудительные, и поднимается от них невидимый миру смрад, и, скорее всего, оставляет ненадежную сию обитель Христос, не в силах долее пребывать под кровом души ее.

Все разъяснилось, когда Петровна покупала просфоры. Женщина, которая работает в лавке, не скрывая радости, поделилась: «Батюшка наш заказал иконы для иконостаса, вот, летит теперь в Прибалтику за ними. Очень уж хороший там иконописец…»

«Вот те на…» — думает обескуражено Петровна. И вспоминает слова из притчи: «Вещи не таковы, какими кажутся».

Вот она, эта притча.

Два ангела-путника остановились на ночлег в доме богатой семьи. Семья была негостеприимна и не захотела оставить путников в гостиной. И уложили на ночлег их в холодном подвале. Когда расстилали постель, старший ангел увидел дыру в стене и заделал ее. Младший, увидев это, спросил, почему тот так поступил. Старший ответил: «Вещи не таковы, какими кажутся».

На следующую ночь путники пришли на ночлег в дом очень бедного, но гостеприимного человека и его жены. Супруги разделили с ангелами скудный ужин и предложили гостям лечь спать в их постелях, где они смогут хорошо выспаться. Утром после пробуждения ангелы нашли хозяина и его жену плачущими. Их корова, чье молоко было единственным доходом семьи, лежала мертвая в хлеву.

Младший ангел спросил старшего: «Как это могло случиться? Первый мужчина имел все, а ты ему помог. Другая семья имела очень мало, но была готова поделиться и этим, а ты позволил, чтобы у них умерла единственная корова. Почему?» — «Вещи не таковы, какими кажутся, — ответил старший ангел. И пояснил: — Когда мы были в подвале, я понял, что в дыре в стене спрятан клад с золотом. Но хозяин был груб и не хотел сделать добро. Вот я и отремонтировал стену, чтобы клад не был найден. Когда на следующую ночь мы спали в постели хозяина, пришел ангел смерти за его женой. Я отдал ему корову».

Вещи не таковы, какими кажутся.

Национальный вопрос

Известно, как портит кровь, сколько страстей привносит в нашу жизнь пресловутый «квартирный вопрос». Это еще классик заметил. Но, несмотря на сложность, его все же можно отнести к категории решаемых. А вот «вопрос национальный»… Моя однокурсница живет в Иерусалиме. «Израиль — страна, где все ненавидят всех», — выдала она при встрече. Что тут скажешь? Видно, натерпелась. Собирается вместе с мужем и подросшими дочками куда подальше, хоть бы и в Италию. А вот другая моя приятельница после двух лет, проведенных в этой самой Италии, слышать ничего не хочет ни о тамошних красотах, ни тем паче о жителях благословенного края, теплого и красивого. «Невозможно по улице пройти: "Белла! Белла!" — кричат и пожирают тебя глазами, даже самые ветхие старики, даже тот совсем уже лежачий старичок, за которым ухаживала…» — и плечиками с гримаской отвращения передергивает.

«Белла», как известно, — красавица. Так что же вызывает раздражение? Инаковость. Да. Это когда не так, как у нас. Когда иначе, — может быть, даже и лучше, но — не как у нас. Это злит.

Вот китайцы. О них — всегда с раздражением. Причем все: мол, качество у них, то… се… А они молча, трудолюбиво, за сущие копейки клепают, шьют, куют, и — экспортируют, экспортируют… И вот уже полмира, да что там, весь мир, почитай, обувается-одевается в китайское, умывается тоже китайским, и зубы чистит тоже ничем иным. И, что совсем уж курьезно, сувениры наши национальные (и не наши тоже) оттуда же, из Китая. И почти как гарантия качества: «Это Китай для Америки делал!»

А чего раздражаться-то? Работай — и все. Хочешь, чтобы было много — много работай. Изучай рынок, интересуйся. Вот татары. Знаю-знаю, тема эта в Крыму, можно сказать, болезненная. Другие они, да, — смуглые, брутальные, местами даже нагловатые. Сами про себя шутят: «Зачем "гаварят", что незваный гость хуже татарина? "Абидна". Нет, незваный гость — лучше татарина!» Но ведь они — буквально рыночные гении. Кто-нибудь поспорит? Не думаю.

Трудолюбивые. Кто-нибудь возразит?

Был у нас в газете фотокорреспондент. Звали его Рафаэль. Жил в девятиэтажке, построенной специально для депортированных. Так он говорил, что в шесть утра в их большом «спальном» районе светился огнями только этот татарский дом.

Специального образования у него не было. Но он работал и работал, поначалу неумело, снося терпеливо насмешки журналистской братии, потом все лучше и лучше. «Ничего, все будет, — подбадривал себя. И добавлял: — "ксмет"». Могу ошибиться, но это что-то вроде: на все воля Божия. А теперь фамилия и вычурное имя его мелькает в новостийных титрах федеральной телерадиокомпании.

«Ты верующая? Хорошо», — сказал он при знакомстве. И тепло улыбнулся, и посмотрел с уважением.

А другой татарин в другое время пришел в храм, достал бережно завернутую в тряпицу икону и передал ее православному священнику. Пояснил: купил дом, а икона эта осталась от старых хозяев, русских. Отнесся к ней, как к святыне.

И еще одна история от батюшки, уже другого, живущего в небольшом селе. Ехал как-то пьяный мужик на тракторе с прицепом по сельской улице. Ехал, вихляя и оставляя на пыльной дороге ошметки навоза. А аккурат против дома священника и вовсе опрокинул прицеп. Навоз, само собой, вывалился, перекрыл дорогу и въезд во двор священника. Его действия? Вылез, пошатываясь, из трактора, посмотрел осоловевшими глазами на эту «картину маслом» и… полез отцеплять прицеп. Через некоторое время об инциденте напоминала лишь зловонная куча против дома батюшки да удаляющийся неровный стрекот мотора.

Соседи священника, старики совсем, татары, выглядывали-выглядывали из ворот, не придет ли работничек убрать навоз, цокали языками, вздыхали, а потом вышли с лопатами и принялись убирать кучу сами. К вечеру управились.

И еще. Умер пожилой человек, папа сотрудницы. Похороны, плач… Конечно, отпевание. В положенный час выстраивается похоронная процессия. Родственники, друзья умершего. И… замешательство: никто не хочет нести крест. Никто! Ну, родственникам не положено. А друзья — ни в какую: нет, мол, примета плохая! Тогда выделился из толпы провожающих татарин, который тоже был другом усопшего, взял молча крест, перехватил поудобнее и понес. И нес до самой могилы. Устланная коврами, с открытыми бортами машина с гробом, следом — мусульманин Надыр с крестом на плечах, потом — похоронная процессия.

А кто-нибудь видел, как молодой татарин, тот самый, брутальный до нагловатости, — целует руку своей бабушке? То-то.

Мне возразят: есть и другие истории, где татары выглядят вовсе не так прянично. Есть. Знаю. Но эти истории, повторяют без конца, смакуют, передают из уст в уста, гневно возмущаются — многие и многие. А мне вот захотелось положить нечто и на другую чашу весов. Для равновесия. Оно, равновесие, просто необходимо для «мирного и премирного жития», о котором ежеутренне просим Господа нашего в молитвах.

Закончить хочу историей, уже иерусалимской, которая приключилась лично со мной жарким тамошним летом. Потерялась я у Стены плача. Приехала из Тель-Авива с экскурсией «Иерусалим православный», вышла вместе со всеми из автобуса, сиреневенького такого, «Борис-тур» называется, и пошла в толпе туристов, все время стараясь не выпускать из виду зонтик экскурсовода. Она, эта экскурсовод, из бывших наших. Израильтяне знают, что наши излишними манерами не обременены: бесцеремонны порой до грубости. Ну, наша сразу заявила, что восемь-десять процентов «отсева» — нормальное для экскурсии явление: народу, дескать, в Иерусалиме тьма, поди уследи за всеми. Попасть в эти восемь-десять процентов категорически не хотелось, и я старательно записала в блокнот телефон экскурсовода. И… благополучно оставила его, вместе с рюкзачком, в автобусе. Решила идти налегке. Деньги, телефон и фотоаппарат поместились в многочисленных кармашках спортивного платья.

На подходе к Стене мы прошли сквозь металлоискатель. Ничто не пикнуло, и я, похвалив себя за то, что не взяла ничего лишнего, продолжила путь. Людей много, в одну и другую сторону движутся сплошным потоком. Только зазевайся — и ты отстал. То и дело тревожно всматриваешься: наши — не наши. Но здесь я справилась, слава Богу.

Стена. Совсем не такая, какую себе представляла. Столько разговоров о ней… Мужчины молятся отдельно, заборчиком отгороженные.

Краем уха услышала, что группе дается 20 минут. Ну, подошла. Стала фотографировать. Еврейки, красивые, смуглые, с блестящими черными глазами и черными волосами приникали к Стене лицом и руками, унизанными золотом, шептали яркими губами просьбы. Каждая расщелина утыкана записочками. Записки валяются повсюду, сыпятся из Стены. Вверху, цепляясь буквально за пыль веков между камнями, растут кустами какие-то растения, свисают, будто с любопытством, вниз. Снимаю.

Встав на стул, снимаю, что делается там, за забором, в мужской половине. Дерзость, конечно. Там много евреев-хасидов в самых причудливых черных одеждах, белых чулочках и неимоверных меховых шапках — это в такую-то жару! Снимаю.

Не поворачиваясь спиной, женщины пятятся от Стены. Такая традиция. Это настолько необычно, что хотелось снимать и снимать. Вот здесь я и прокололась. Три сочных еврейки с тяжелыми бедрами, все в черном (израильтянки любят одеваться в черное), пятятся и пятятся от Стены, и животы их колышутся… Этот файл есть у меня в компьютере, но именно этот момент, очень экзотичный, не люблю пересматривать, потому что я еще снимала тучных, как на подбор, красавиц, а группа наша уже уходила, и скрывался в огромном тоннеле, ведущем в старый город, спасительный зонтик экскурсовода, сиреневый, на который было велено нам ориентироваться.

Сердце упало, когда, опомнившись, я не увидела нашей группы. Никак не могла поверить, что это случилось со мной. Во рту мгновенно пересохло. Не люблю вспоминать, что было в последующие два часа. Паника. Я побежала. Туда, откуда мы шли, — и в противоположную сторону от места, куда следовало, и куда направлялась в этот момент наша группа. И металась потом между автобусами и людьми, которые, как в вавилонском столпотворении, говорили, казалось, на всех языках мира, и кидалась к ним, не понимающим: «Не видели?! Здесь! Автобус такой, сиреневенький… красивый такой… "Борис-тур" называется?..»

Мне улыбались. Разводили руками. Осторожно обходили-обтекали и смыкались за моей спиной шумливым горным потоком. Очевидно, у меня было такое лицо, что водитель одного из великого множества припаркованных автобусов вышел из своего уютного кондиционированного салона и стал участливо спрашивать, что произошло. Увы, на иврите. Что я могла сказать? Разве что про красивенький, сиреневенький автобус… На чистом русском… От волнения из моей бедной головы повыскакивали даже водившиеся там немногие английские слова. Конечно, он меня не понял. Нашел говорящего по-русски таксиста, бывшего нашего. Тот подошел, выслушал вполуха и сказал, что может, если, конечно, у меня есть деньги, отвезти меня к Яффским воротам. Это на выезде из Иерусалима.

И что? Я представила себя стоящей у городских ворот, как евангельский прокаженный. Садится солнце, длинные тени ложатся на выжженную, святую, но чужую мне землю, и некуда пойти, и не у кого спросить…

Тут уж мне стало совсем дурно.

Израильтянин заметил это, скрылся в салоне и вышел, держа в руках запотевшую бутылочку воды. Тогда я и различила слово, которое он повторял чаще всего: савланут. Терпение. Он певуче, успокаивающе приговаривал, и смотрел черными своими теплыми глазами, ободряюще улыбался, и мне стало немного легче. Таксист, мой бывший соотечественник, воспользовавшись заминкой и даже не дождавшись ответа, испарился.

Была зацепка — «Борис-тур». И израильтянин, дай Бог ему здоровья, стал звонить туда, что-то с жаром говорить, активно жестикулируя, потом спросил у меня фамилию. Бог знает, как поняв его, я назвала, он передал невидимому собеседнику. Потом радостно закивал и замаячил мне глазищами: мол, да-да, есть такая, «рак рэга», минуточку терпения. Еще полчаса сложных переговоров по телефону с водителем нашего сиреневенького автобуса, — и вот уже еду я в такси, и где-то, не выпуская трубку из рук, активно взбадриваемый моим спасителем, встречает меня водитель.

А потом… я три часа сижу в автобусе, под землей, на автостоянке, а там, наверху, Храм Гроба Господня… и Голгофа… и Крестный Его путь…

Я отчаянно горюю и время от времени порываюсь выйти и отыскать дорогу к Храму. Но сначала — выход из загазованного, полутемного лабиринта автостоянки… Водитель удерживает меня: «Так вы вообще потеряетесь, не сможете даже домой попасть». И, повозившись на переднем сиденье, укладывается спать.

В Рамат-Ган, где гостила, я попала к вечеру. Пропустив самое важное, самое нужное, ради чего и отправилась ранним утром в Иерусалим. И это при том, что в автобусе, сколько я могла заметить по внешнему поведению, верующих практически не было. Кроме меня.

А через неделю оранжевый автобус другой туристической компании вез меня по тому же маршруту. И экскурсовод, живой и веселый, в шлепанцах на босу ногу и легкой майке, с волосами в тугих завитках, рассказывал историю страданий и воскресения Христа. И пересчитывал, как наседка, «своих» на каждой стоянке, и слыхом не слыхивал ни о каких восьми-десяти процентах, и удивлялся, что можно, оказывается, уйти дальше по маршруту, кого-то не дождавшись. И это опять был израильтянин. А родители его — выходцы из России. Так что знание русского языка у него, можно сказать, от нас, а сердечность и приветливость все же от них, от израильтян.

А вернувшись домой и выйдя из самолета, я полной грудью вдохнула замечательный наш крымский воздух, чистый и вкусный, и с удовольствием услышала от прилетевших со мной израильтян восхищенное: «Вот это воздух!» А несколькими минутами спустя, уже наткнувшись на заспанных и хмурых таможенников, уловила за спиной так запомнившееся мне слово: «Савланут».

Пожалей меня сейчас!

Мирно вожусь на кухне — шпигую чесноком индейку, если кому интересно, хотя это к делу не относится. Первые дни лета. Окна нараспашку, ветерок раздувает кремовые занавески.

Улица живет своей жизнью. Слышу приближающийся детский голосок, полуплачущий. По мере приближения различаю слова: «Папа, "позалей" меня! Ну папа, ну "позалей" меня!» В ответ слышу рассудительное (или равнодушное?): «Вот придем домой, вот тогда и пожалею».

Выглядываю в окошко. По залитой солнцем улице идет семья: мама, папа, за руку с папой мальчишечка лет трех, не больше. Папа коренастый, невысокий, мама повыше, оба, само собой, молодые, но не юные. Ребенок, в трогательной такой кепочке с козырьком, все запрокидывает голову, пытаясь заглянуть папе в лицо, все просит: «"Позалей" меня, папа!», и семенит рядом, и забегает вперед — насколько позволяет сильная папина рука, — забегает, чтобы удобнее жалеть было, чтобы подхватил папа на руки, обнял крепко — и все! И он счастлив! И растворилось, как и не было, детское горе… Нет. Ну почему?!

«Обними ребенка!» — телепортирую я в клетчатую спину скрывающегося из вида мужчины. И с болью вспоминаю свое, когда вот так же, занятая своими мыслями (ну какими такими мыслями?!), не пожалела, не приголубила, не выслушала ласково свое дитя, не взяла, уставшую, на руки. И где оно теперь, это дитя? Красивая, успешная, сильная женщина с жесткими нотками в голосе — это что, то самое дитя? Не догонишь уже, не пожалеешь…

И когда говорю дочери по скайпу, что у меня опять бессонница или что-то сегодня плохо себя чувствую — это оно и есть: «пожалей меня, пожалуйста», и теперь уже дочь, занятая своими мыслями и своими делами отвечает рассеянно: «Да?» — и я узнаю ее, эту мерзкую равнодушную интонацию, мою интонацию из ее детства…

Шпигую индейку, вслушиваюсь в удаляющийся звонкий голосок, повторяющий уже в пятнадцатый или двадцатый раз, терпеливо не срывающийся на истерику: «Папа, пожалей меня! Папа, пожалей меня сейчас!»

Да какие же у нас сердца, Господи?!

Работа в праздничный день

Воскресное утро. Солнце весело смотрит в окна, лучи его забираются в самые потаенные углы кухни, и особенно видны становятся скопления пыли и грязи. Зимними вечерами приходишь домой после работы, и таким уютным кажется собственный домик, таким милым и чистеньким. Но приходит воскресное утро… Вот так же и мы кажемся себе чистенькими и милыми — пока не взойдет в сердце солнце — Христос. Но это так, отступление.

После службы устала. Да и воскресенье ведь, нельзя! Но — беру тряпку и быстренько так, по-детски, пока Господь не заметил — шарк-шарк по кухне. Мелкий мусор, который неизбежно появляется буквально в течение часа после уборки — заметаю под раковину — благо ножки у мебели высокие. Вспоминаю бабушку. Улыбаюсь. Так она меня и не отучила заметать мусор под рукомойник. Мысли привычно улетают туда, в Сибирь, в приземистый бревенчатый домик с крашеными скрипучими полами, большой ласковой печкой и рукомойником в углу кухни. Помню, мама с бабушкой тогда уехали ненадолго в гости. Город тот назывался Уш-Тобе, там тетушка жила. А нас, троих младших детей, оставили одних. Проинструктировали, само собой, пельменей налепили впрок, в кладовку вынесли на мороз. И масло там тоже хранилось сливочное. Его ножом невозможно было отрезать. Только отколоть кусочек, и оно так щелкало, откалываясь. Недаром говорят — мороз трескучий.

В общем, проинструктировали нас мама с бабушкой, настращали хорошенько, да только зря. Лет нам было в то время, наверное, по двенадцать с братом, старшему — четырнадцать. Помню пир горой с этими самыми пельменями. Разнокалиберные столы по всему залу. На столах огурцы из кадушки, что в погребе стоит, капуста. Захватанные граненые стаканы. Вино кто-то принес. Парни, девчата — полный дом, все одноклассники и друзья брата. Нам, младшим, досталось тогда по тарелке пельменей. Потом все танцевали. Ну и мы с младшим братом топтались, путались под ногами у старших. Помню, были мы с ним в здоровенных валенках, потому что в доме нетоплено, а на дворе зима, мороз за двадцать градусов, а то и больше. Помню мохнатую нашу кошку, в ужасе забившуюся под занавеску и зло сверкающую оттуда глазами на все это безобразие. Что уж дальше было, не знаю, сон сморил. Но гул голосов слышался, кажется, до утра. А назавтра мне пришлось спешно ликвидировать последствия этой гигантской вечеринки, поскольку известно было, что бабушка с мамой приезжают именно сегодня. Утром перед школой я вот так же быстренько замела мусор под рукомойник, повозила тряпкой по полу и побежала в школу. Посуду еще с вечера перемыла, вероятно, столь же «тщательно».

А вернувшись из школы, застала бабушку как раз за извлечением этого самого мусора из-под рукомойника. Конечно, я чувствовала себя виноватой из-за неряшливости своей, но едва обратила на это внимание — так была рада ее приезду. И мамы тоже, но мама была уже на работе. «Здравствуйте!» — воскликнула, как никогда, от души. Да, мы звали бабушку на «вы», такой величественной, такой неприступной была она. Вот мама была прекрасным человеком — открытым, веселым, добрым… Но это как положительный персонаж в кино — его едва замечают. Гораздо интереснее персонаж отрицательный. Вот в этом смысле бабушка запомнилась нам, всем четверым, очень ярко. «Трактором проехалась по нашим судьбам», — так выразился мой старший брат, когда стал взрослым. Трактором нелюбви, я бы сказала.

Ну вот. «Здравствуйте!» — воскликнула я, и это «здравствуйте» тяжело повисло в прокуренном, оскверненном воздухе нашего по-настоящему целомудренного дома. Бабушка не ответила мне и, насколько помню, даже не повернулась. Она продолжала, сердито сопя, выметать мусор из-под рукомойника.

Да, прегрешения наши были велики, я и сама чувствовала всей душой мерзость содеянного. Но, право же, была рада возвращению взрослых — натопленной наконец-то печке, тыквенной каше в закопченном чугунке, которую никто на свете не мог варить так вкусно, как бабушка, — рада всей той чудесной упорядоченности жизни, которую дают взрослые.

Ну что, понурилась стыдливо и прошла на цыпочках в свою комнату учить наконец-то уроки. Натощак. Невольно ловила носом аромат каши, томящейся на горячей плите. Смотрела в книгу на систему координат, а на самом деле прикидывала, сколько молекул каши может попасть в сведенный голодом желудок вот так вот, с запахом.

Наверное, тогда впервые столь ярко ощутила тяжесть и мерзость греха.

Итак, воскресенье. Справившись кое-как с полом, принимаюсь за кафель вокруг плиты. Ворчу на ходу, причем, заметьте, бабушкиными словами и с бабушкиными же интонациями: «Надо же, захлюсталась по самые уши. И дня другого ей (это мне) нет, воскресенье на дворе, а она… не иначе как на засранку чистота напала».

То есть полное самообслуживание. Бабушка отдыхает. Все, что могла, она совершила. Все, что хотела, внушила. И про засранку, и это вечное неодобрение себя, доходящее до самоедства. Впрочем, то, что сильно мешало жить и называлось модным тогда словосочетанием комплекс неполноценности, оказалось очень даже полезным позже, когда начинала я себя осознавать христианкой. Христианство требует самоуничижения, а с самоуничижением у меня как раз все хорошо. Спасибо, бабушка. Спи спокойно в чужой казахстанской земле. Я молюсь за тебя. Не очень прилежно, но молюсь.

Насчет работы, точнее, запрета на работу в воскресный день. Это не простой догмат, это закон. То, что духовный этот закон, как и положено закону, работает, я познала опытно, и не раз и не два. Когда давно, в юности, в светлый праздник Пасхи, помаявшись без дела, взялась кроить себе платье. Знала, что нельзя, от мамы знала, от предков наших христиан знала. «В праздник девушка косу не плетет, птичка гнездо не вьет», — строго говорила бабушка, хотя верующей себя не считала. Знала, но соблазнилась, хотя и чувствовала некое внутреннее сопротивление. Раскроила — и никогда больше не взялась за него. И это единственное платье, которое, раскроив, я так и не дошила. Второй случай тоже связан с шитьем. Купили с дочерью чудесную ткань в клеточку, букле. Давно уж была приготовлена выкройка из «Бурды» (назовут же так журнал!) — красивенький такой, жутко элегантный пиджачок на дочку. И материал попался в самый раз, что в те времена было редкостью. Но, опять же, воскресенье выдалось. В понедельник, стало быть, на работу. А руки чешутся приступить, я шить тогда очень любила. И дочка просит. «В воскресенье девушка косу не плетет, птичка гнездо не вьет», — наставительно говорю я дочке и берусь за ножницы. До позднего вечера вдохновенно крою, сметываю, пропариваю утюгом сквозь тряпку многочисленные швы и подрезы. Заканчиваю при тусклом свете лампочки. Дочка приплясывает от нетерпения. Работы еще много, но уже, наконец-то, можно примерить. Пиджачок ловко садится на хрупкую фигурку дочери — загляденье. Вешаю недошитый пиджак на плечики и прилаживаю это все повыше — на вьюшку, печную задвижку. Утром, едва разлепив глаза, смотрю на творение рук своих…Что это? Какие-то пятна… «Мама, что это за фигня?» — кричит дочь, которая тоже, проснувшись, первым делом кинулась к обнове…

А это не фигня. Это след от зеленой тряпки, через которую я так старательно, так тщательно пропаривала швы. Швов много, пиджак приталенный и состоит из большого количества деталей. По черно-белой клетке сплошь гадкие буро-зеленые пятна. М-да-а…

— А что я тебе говорила, — расстроенно упрекаю дочь, — в воскресенье девушка косу не плетет…

— Так то же девушка… косу… А мы же… — чуть не плачет дочь.

Господь бесконечно милостив к нам, грешным. Говоря словами псалма, не до конца гневается, не до конца враждует. Ткань эта оказалась двухсторонней. Так что пиджак не был испорчен фатально. Мне пришлось лишь, уже в субботний день, трудолюбиво распороть все эти швы, снова их разутюжить, прострочить и еще раз пропарить. Уже, само собой, через белую тряпку. Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Аккурат целый день и провозилась. А назавтра, в воскресенье, ни-ни.

Русский язык?

Залитая ярким осенним солнцем улица. Ночью прошел дождь. Растресканный, больше похожий на географическую карту, асфальт подсох, но в выбоинах сияют мелкие веселые лужицы. По улице идут двое: он и она. Оживленно переговариваются. На них приятно смотреть, столько в них молодого щенячьего восторга.

Поравнялись.

— Ну, и я его… на… — говорит он, придерживая девушку за локоток и помогая миновать лужу.

Та ловко семенит модными ботильонами на умопомрачительных каблуках.

— Да ну? Зашиби-и-и-сь… — восхищенно тянет она, откидывает просвеченные солнцем волосы и смеется, и радостно смотрит на него, и видно, что влюблена.

О чем это они? Я перестаю понимать русский язык. Я перестаю его понимать…

Съесть собаку

«Один раз в день!» — говорю я противным менторским тоном сквозь решетку, не открывая двери. Это пришли мои маленькие друзья, точнее, подопечные. Вовсе не из любви пустила я их в свою жизнь когда-то, много лет назад. А только и только потому, что Господь велел. Ну какая может быть любовь к этим грязным, чесоточным существам, лживым, хитрым и корыстным? Дети эти вынуждены выживать в бедных, грязных дворах города, тоже лживого, хитрого и корыстного. Могут ли они быть другими? Родители… О них лучше не говорить.

Почувствовав слабину, дети ввалились в мою жизнь веселой оравой, прожорливой и бесцеремонной. Выходные превращались в муку: они могли раз десять забежать попить-поесть, оставляя после себя крошки, лужи чая на полу и густой запах нищеты.

Со временем я научилась «регулировать поток». Это уже когда поняла, что нищелюбивого подвижника из меня не получится. Установила жесткое правило: один раз в день они имели право зайти и получить одну единицу еды. Одну порцию то есть. Ну вот. В описываемый день Юля и Никита уже заходили. Обошлось без чаепития, сухим пайком, — я спешила на праздник, юбилей. Конечно, на их замурзанных лицах изобразилось разочарование, но они справились. Жизнь вообще научила их неплохо держать удар.

И вот опять дверной колокольчик нервно звенит, и я вижу их взволнованные лица.

«Тетя Оля! Мы с собакой, вот, Черныш, иди сюда, не бойся! Его надо полечить!» — перебивая друг друга, боясь, что прогоню, тараторят они. Выхожу на крыльцо. Да, действительно, Черныш с ними. Припадает на лапу, еле ходит, но жив. Это чудо, что он выжил. Несколько дней назад их мать вместе со своими хахалями пытались съесть Черныша. Поймали, стали отпиливать голову и почему-то ногу — на холодец, что ли? День был теплый, звенящий, весенний. Деревья стояли все в цвету, благоухали, пчелы деловито жужжали в их райских кронах, вовсю светило солнце, такое долгожданное… Вот они, компания эта непросыхающая, и разнежились, вот и решили шашлыки себе пожарить.

Соседи, владельцы собаки, вызвали милицию. Те не сразу, но приехали. Посмеялись. Отобрали собаку. И все. Черныш тогда лежал и головы не мог поднять. Это я знаю со слов моих маленьких приятелей.

«Вот, смотрите, у него ножка болит!» Хватают на руки пса, довольно большого, черного, неряшливого. Вокруг лапы, до самой кости, вырезана шкура шириной примерно сантиметр. Выглядит действительно как обыкновенное мясо на холодец. Если не принимать во внимание, что это собака, которая вообще-то друг человека, и она живая.

Пытаюсь быстро сообразить, что делать, чем помочь. Кинулась за зеленкой. А была уже одета для юбилея, только платок шейный выбирала поэлегантнее — или все-таки длинный узкий шарф, полосатый, стильный, хоть и постный? Нацепила шарф, а тут и дети пришли.

Так, спичка, ватка, зеленка… Ой! Облила зеленкой пальцы. Ладно, ерунда. По сравнению с проблемами Черныша это пустяк.

С улицы слышны возня, повизгивание пса и крики: «Кита! Дурак! Помогай держать, тяжело же!»

Операционное поле готово. Буквально заваливаясь назад от тяжести, Юля держит пострадавшего, Никита тоже придерживает, мы все втроем склоняемся над лапой. Только один раз дернулся Черныш, когда коснулась ваткой обнаженной кости. Потом лежал тихо, будто понимал, что лечат, только слезы катились градом. «Миленький, хороший, потерпи немножечко…» — уговаривали мы его, и он терпел. Обработав зеленкой, приложила к ране листья золотого уса, забинтовала — может, неправильно, но уж как Бог на душу положил. Стильный мой шарф при этом свободно взаимодействовал с грязным, в рыжих экскрементах, собачьим хвостом. «Его еще искупать надо, — жалостливо проговорил Никита и принялся отколупывать какашки с хвоста. А потом добавил горестно: — Как вообще можно собаку убивать?!»

Час спустя я уже была на юбилее, среди шумных и нарядных сотрудников. Жевала бутерброд с семгой и тоже думала, как вообще можно убивать?..

— Что это у вас с рукой, Ольга Петровна? — участливо спросила сотрудница.

— А, собаку лечила, — вяло махнула я зелеными пальцами, но увлекшись, рассказала как было дело. И уж до самого конца праздника ходила сотрудница с печальным лицом, а, расставаясь, призналась, что все еще думает о собаке.

«Звери, живя вместе с людьми, становятся ручными, а люди, общаясь друг с другом, становятся дикими», — вот что думал по этому поводу Гераклит. В каком веке он жил?

Только б не было детей…

Вечерняя служба. Маленький светлый храм святой Марии Магдалины. Люди стоят благоговейно, никто не суетится, не шуршит пакетами. Тихо, благостно. Из угла храма, где проходит исповедь доносятся слова молитвы: «Или под клятву свою ведошася…»

Галина слушает эти, именно эти слова священника, и сердце ее пронизывает привычная уже боль. И мысли уносятся далеко, в те дни, когда она, юная, счастливая, вышла замуж. Вышла по любви, и казалось тогда, что вся жизнь, полная детского смеха, сияющая, радостная семейная жизнь впереди, надо только чуточку обождать, не спешить с детьми, просто сейчас не время… Они хотели троих — не меньше. И дом, в который она вошла после свадьбы, был просторный, на земле, с вишнями под высокими окнами. И двор был… Но болела тяжко мать, свекровь. Лежала в своей комнате, глухо, надрывно кашляла, слабела на глазах. Смотрела отсутствующим взглядом в окно на качающиеся ветки. Не ела.

Невестка сначала обижалась, мол, все ей не так. А потом поняла, почуяла дыхание смерти, увидела в тускнеющих глазах свекрови приближение неведомого, страшного.

Ухаживала за ней, преодолевая отвращение и страх. Терпела. И думала, не могла не думать, о будущем.

Комната, где лежала свекровь, хороша была под детскую. Квадратная, светлая. Конечно, сразу надо будет сделать капитальный ремонт. Все выкрасить, обои поклеить, линолеум настелить, чтобы исчез, выветрился запах беды, запах смерти.

Под стеночками надо кроватки поставить, а посередине ковер, чтобы дети играли. Шкафчик для игрушек тоже поместится — если по месту заказать. И от их с мужем спальни недалеко, как раз слышно будет, если кто из малышей заплачет.

Пока же она просыпалась от громкого стука в стену. Надо было встать, дать свекрови кислородную подушку. Та хватала беззубым ртом жадно, задыхаясь, сипя. Раздышавшись, наконец успокаивалась, слегка даже розовела. Благодарно смотрела на невестку.

Мужа Галина в такие ночи не будила. Во-первых, не добудиться, а во-вторых, он так терялся, бедный, так трясся. Да и белье она уже не надевала на ссохшееся тело свекрови — незачем. И ухаживать так легче. Зачем ему видеть наготу матери…

Рывком поднимала свекровь, перестилала ей постель и в очередной раз говорила себе: «Только б не забеременеть, только б не было детей… Не сейчас…»

Служба отошла. Галина бредет домой. Не спешит. А куда спешить, небось, не семеро по лавкам. Муж, вероятно, тоже задерживается. Вечер теплый, сентябрьский, приятно веет холодком. Подвяленные летней жарой листья задумчиво шумят. Только осенью так шумят листья, и от этого делается бесконечно грустно.

«Господи, воззвах к Тебе, услыши мя. Услыши мя, Господи», — звучало в душе молодой женщины. Боль, вечная ее боль становилась не глуше, нет, а… слаще, что ли… Батюшка говорит, что Господь растворяет всякую боль. «Яко у Господа милость, и многое у Него избавление», — так пели на вечерней службе.

«Потом» не случилось. Не было у Галины детей. Не было счастья в большом ухоженном доме. И любви между супругами, кажется, тоже не было. «Ты даже ребенка родить мне не можешь!» — прокричал муж ей как-то в запальчивости. Она отшатнулась, побледнела от обиды и гнева, но сказать ничего не смогла. Да и что тут скажешь… Чувствовала себя виноватой. Ведь это именно она как заклинание твердила: только бы не было детей…

Не то чтобы муж хотел детей — нет, конечно. Но у других дети были, и это его уязвляло: что он, в самом деле, хуже других?

Доведенная до отчаяния, Галина однажды убедила мужа попробовать искусственное оплодотворение. На короткое время эта идея объединила их. И… опять не вышло. Врачи пожимали плечами: «Вы оба совершенно здоровы».

«Воля Божия», — сказал батюшка, когда Галина, давясь от слез, рассказала ему все.

«Воля Божия», — говорит она себе, подолгу глядя на чужих детей и задыхаясь от нерастраченной нежности. Божия, да, но и ее тоже — страстная, безумная, глупая собственная воля, твердившая: только б не было детей.

Завтра Галина придет на воскресную литургию. И сотрудница ее придет — причащать детей. Их у нее двое: мальчик и девочка. Мальчик еще грудничок. Сотрудница поздно вышла замуж, и детей родила, что называется, под занавес — в 47 и 48 лет соответственно. А еще у нее есть старенький отец, которого она горячо любит и который после инсульта так и не оправился. Памперсы, массажи, утка, перестилание постели, таблетки по часам… И — кормление, прогулки с детьми, кашки, сказки на ночь… Каждое воскресенье вдвоем с мужем приносят малышей на причастие. «Конечно, тяжело», — говорит сотрудница, но глаза ее так и брызжут счастьем и молодостью.

История одного подвига

Елизавета Валентиновна работала корректором давно, работу свою любила, и очень любила язык — великий и могучий. Любила и хорошо знала, а потому почти непрерывно страдала от повсеместного, от телевидения до пригородной электрички, коверкания любимого предмета. Она досадливо морщилась, крепилась, но недолго — поправляла говорящего: «Не "провел девушку", а "проводил", не "скуплялась", а делала покупки (хотя в душе признавала, что "скуплялась" сочнее), не "извиняюсь", а "извините"… Ну и так далее».

Люди реагировали по-разному: лезли в бутылку, огрызались, затаивали обиду, но случалось, что благодарили, просили и впредь подсказывать как правильно.

Так вот. Елизавета Валентиновна работала корректором и литературным редактором в одном лице, и книги для корректуры ей попадались самые разные. Лицо горело от негодования, когда она правила сцену на сеновале из книги, написанной, как ни странно, пожилым священником. «Возьми меня, возьми меня сейчас, здесь, — лепетала она, и розовые губки ее трепетали под его мужественными обветренными губами…» Фу-у. Ее просто мутило от этих африканских страстей в самом дурном вкусе, и она безжалостно кромсала текст, выбрасывая и «губки», и «возьми», и всю эту невыносимую пошлость. Стог сена, впрочем, оставался, и любящая парочка тоже, но они, наскоро полюбовавшись звездами, ложились спать — в собственном смысле этого слова. И от этого, считала Елизавета Валентиновна, выигрывали и их отношения, и роман в целом.

Роман в целом — да, выигрывал, но сама Елизавета после столь жесткой редактуры выдерживала головомойку от начальства, которому, в свою очередь, досталось от автора. Непреклонно сжав и без того тонкие губы, она смотрела в окно отсутствующим взглядом, а в следующий раз поступала так же.

Но сейчас все было иначе. Елизавета Валентиновна работала над книгой преподобного Ефрема Сирина — и точно в знойный день пила живую воду из родника и дышала прохладой гор.

От чрева матери моей стал я преогорчевать Тебя и ни во что вменять благодать Твою, нерадя о душе своей. Ты же, Владыко мой, по множеству щедрот Твоих милостиво и терпеливо взирал на все лукавство мое. Главу мою возносила благодать Твоя, но она ежедневно унижаема была грехами моими.

Совесть моя обличает меня в этом — и я будто и хочу освободиться от уз своих, и каждый день сетую и воздыхаю о сем, но все оказываюсь связанным теми же сетями.

Жалок я, жалко и ежедневное покаяние мое, потому что не имеет оно твердого основания. Каждый день полагаю основание зданию — и опять собственными руками своими разоряю его.

Пышно цвела осень, золотые ветви клена приветливо глядели в редакционные окна, а Елизавета Валентиновна, не поднимая головы, читала и читала этот покаянный плач великого святого, забывая править текст.

После того, как уже приобрел я познание истины, стал я убийцею и обидчиком, ссорюсь за малости, стал завистлив и жесток к живущим со мною, немилостив к нищим, гневлив, спорлив, упорен, ленив, раздражителен, питаю злые мысли, люблю нарядные одежды…

Дойдя до этого места, Елизавета Валентиновна громко вздохнула и поправила красиво завязанный шейный платок.

И доныне еще очень много во мне скверных помыслов, вспышек самолюбия, чревоугодия, сластолюбия, тщеславия, гордыни, зложелательства, пересудов, тайноядения, уныния, соперничества, негодования.

Не значу ничего, а думаю о себе много; непрестанно лгу, и гневаюсь на лжецов; осуждаю падающих, а сам непрестанно падаю; осуждаю злоречивых и татей, а сам и тать, и злоречив. Хожу со светлым взором, хотя весь нечист.

…Брату, когда он в нужде, горделиво отказываю, а когда сам нуждаюсь, обращаюсь к нему. Ненавижу больного, а когда сам болен, желаю, чтобы все любили меня. Высших знать не хочу, низших презираю…

«Господи, Господи, помилуй меня грешную», — пробормотала женщина горестно, и много, много жестоких сцен с ее участием пронеслось в голове.

Встань, душа, состарвшая в грехах, и обновись покаянием. Из сокрушения и слез раствори себе врачевство и врачуй язвы падшего в тебе образа. Воззови от сердца своего и открой беззакония свои, потому что Всеблагий щадит тебя, падшую.

— Елизавета Валентинна!..

Корректор вздрогнула. Дернулась было прикрыть текст рукой, будто секретарша могла подсмотреть что-то сокровенное в ней, Елизавете Валентиновне, что-то запретное, что так хорошо знал «малосмысленный», как он себя называл, преподобный Ефрем Сирин, и что так достоверно описал еще в IV веке от Рождества Христова.

— Я ухожу, — секретарь покрутила ключ на изящном пальчике. (Интересно, почему именно у секретарш такой вызывающе безупречный маникюр?) — Вы еще поработаете?.. Закроете кабинет сами?..

Елизавета промычала что-то невразумительное, нечто среднее между «да» и «нет», но головой кивнула.

— До свидания, Елизаветочка Валентинна!

Миг — и послышалась быстрая удаляющаяся дробь каблучков по лестнице.

«Елизаветочка Валентинна! — недовольно дернула плечом Елизавета, но тут же опомнилась: — О Господи!»

Стала читать дальше.

О, какое у меня безчувствие! Какая грубая, поземленевшая душа у меня! О, сердце развращенное, уста, исполненные горечи, гортань — гроб отверстый!

Почему не помнишь ты, душа, о неизбежном пути разлучения твоего? Почему не готовишься к сему шествию? Зачем без жалости к себе приближаешься к погибели? Для чего навлекаешь на себя вечные мучения? Что ты делаешь, душа, живя, как несмысленное бессловесное?

Приди же, наконец, в себя, душа моя, убойся Бога и начни с мужеством шествовать путем заповедей Его.

«Все!» Елизавета шлепнула бумажную стопку в ящик стола, с грохотом задвинула его, подошла к окну. «Все!» — сказала она клену, и он закивал согласно, затрепетал, зашумел пестрыми листьями. Елизавета Валентиновна решила стать аскетом. Прямо сейчас — а чего тянуть? И так уже пенсия скоро, куда еще-то откладывать?

День был субботний. Для подвига более чем подходящий. Уже через полчаса Елизавета стояла на вечерней службе в маленьком своем храме. Душа ее пела, и жаждала очищения, и просила аскезы. Слушая молитвы всенощного бдения, женщина поняла вдруг, с чего следует начать.

Была Елизавета Валентиновна пышнотелая, но любила принарядиться. В юности фигурка у нее была что надо. Но по мере того, как рос ее профессионализм, менялась и фигура, обретая вес и пропорции мультяшной Фрекен Бок. Да, увы. И чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь элегантной (она где-то прочла, что элегантность — ум женщины), употребляла в этом направлении она немало усилий.

Но душа, как известно, христианка, и душа корила свою хозяйку за излишнюю любовь к тряпкам и прочей ерунде.

И вот под умилительные песнопения субботнего вечера задумала женщина подвиг подъять немалый. Вот и пост надвигается. А что если отказаться от увлекательной беготни по распродажам на время поста… Да что там на время поста — на целый год!

Душа ее возликовала. Да-да, на целый год! Как раз отучишь себя следить за распродажами, зависеть от них…

«Ми-и-ром Господу помолимся», — возглашал дьякон. Елизавета Валентиновна широко перекрестилась, поклонилась в пояс и посмотрела невольно на свои сапоги. Пошевелила носками, залюбовалась: новенькие, чистая кожа, комбинированная с замшей. На год их, конечно, хватит, да и не на один. «Но это осенние сапоги, а что с зимними?» — встревожилась она. «Ага, тоже есть», — кивнула удовлетворенно. Мысли уже перенесли женщину на антресоль маленькой ее квартиры, где хранилась, дожидаясь сезона, обувь. «Ну ладно. А босоножки? Ботиночки? И потом плащ же давно хотела купить. Теплая юбка, кажется, есть. Теперь что у нас с летней одежкой?..»

Отошла вечерняя служба, погасло большое, с хрустальными висюльками паникадило, а женщина, твердо решившая стать аскетом, все бродила мысленно по своей квартире, заглядывая в битком набитые шкафы и бормоча: «Ага, кофточка… Ой, и эта тоже, а я и забыла про нее — это же с юбкой зелененькой можно носить. А вот беретку себе так и не купила. Целый теперь год в старых ходить…» И прикинула, сколько их, старых, — штук шесть. Половину, конечно, не носила: цвет не тот, но добротные — выкинуть жалко. А из одной, почти совсем новой, вырезала когда-то кусочек. С дочкой аппликацию делали для урока труда. Куда ж ее теперь носить, с дыркой в форме утиных лапок…

Шла исповедь. Храм был погружен в полумрак. Прихожане чинно кланялись, испрашивая прощения у народа, потом по одному подходили к батюшке. Иногда оставляли мятые бумажки — деньги. Иногда — листочки с пронумерованными грехами. Батюшка неторопливо рвал листки, от чего исповеднику становилось даже физически легче.

Когда подошла, наконец, очередь и склонила Елизавета Валентиновна гордую свою выю под епитрахиль, чтобы исповедаться и попросить благословение на подвиг — душа ее уже не пела. Она полна была какой-то муки и тесноты.

И уже совсем без огня, как-то даже вяло изложила Елизавета свой план подвига.

Священник переспросил:

— Вы на время поста хотите ограничить себя в покупке вещей?

— Да нет же, на целый год!

— Ну что вы, — возразил батюшка, который был очень молод и имел модницу-жену, — год — это слишком много!

— Да вы не представляете, батюшка, сколько у меня вещей! — чуть не в голос запротестовала исповедница и метнула взгляд в густую тьму, где прихожане смиренно дожидались своей очереди — не слышал ли кто?

Но батюшка уже все решил:

— Благословляю до Петровского поста ничего из вещей себе не покупать…

И как же она была потом благодарна молодому батюшке, поступившему столь мудро и не возложившему на нее бремена большие, чем она, немощная, могла снести! Потому что и в эти полгода она нарушила епитимию — разок, но нарушила — и прикидывала еще потом, благословил батюшка епитимию до Петровского поста включительно, или же исключительно? Совесть, конечно, говорила, что для того и пост, чтобы себя ограничивать, но сознание упрямо повторяло, что батюшка же сказал «до Петровского поста» — и влекло в магазины.

Э-эх, грехи наши тяжкие. Как там у Некрасова: «Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано».

Молочница

Жила-была молочница. Сама собою румяная и крепкая, несмотря на предпенсионный возраст. Подвижная и громкоголосая, привыкшая по полям по долам зычно аукать корову свою Майку. Та тоже красивая, крутобокая и круторогая, по белой курчавой шерсти, как по географической карте, черные пятна раскиданы в виде континентов и материков.

Жила молочница со своею коровою и с большой человеческой семьей в красивом селе с красивым названием, каким — сказать не могу, а то сразу узнать можно будет и молочницу, и корову. Корова, положим, не обидится, а молочница вполне может. Потому молочница не простая, а наша, храмовая, к маленькому нашему городскому храму как бы приписанная. Бывало, уж последование ко святому причащению читают, ты на мысли высокия настроилась, и руки благообразно крест-накрест сложила, и молишь Господа не возгнушаться твоею худостию и внити в дом души твоея, — как возникает на пороге молочница, оживленная, загорелая, в штанах, подвязанных сверху каким-нибудь жеваным платком, и сманивает тебя, и торопит громким шепотом: «Давай-давай, я спешу… тебе полторушку? Творог жирный или худой?»

И пропадает, рассеивается торжественный настрой, и рука невольно тянется к кошельку, и уже думаешь — а правда, худой творог взять или пожирнее? И последние несколько минут перед причастием проводишь в сутолоке, стяжании, жадности — и осуждении заодно, потому как ввела в искушение она, молочница. Беда…

И добрая она, и бомжам нашим постоянным то молока бутылку, то сыворотки даст, летом фрукты-овощи всякие им привозит. А детям приходским маслица, бывает, собьет да раздаст — ешьте, мол, пищу что ни на есть настоящую, растите здоровенькими, а то что ж вы в «городу-то» своем видите? Но в храме не задерживалась, да и некогда ей правда: семья большая, да внуки, да корова-свиньи-куры-кроли. Бывало, летом молоко привезет, распродаст, да и пожалуется меж делом, что ни часочка нынче не вздремнула, траву с мужем косили всю ночь. Лицо утомленное, но опять же свежее да румяное, просто залюбуешься, и не только залюбуешься, а и позавидуешь, — кажется, самой впору, от компа оторвавшись, косу в руки взять и в ночное пойти… Или ночное — это что-то другое, что-то с лошадьми связанное?..

Изменилось все в одночасье. Одним воскресным днем уж и причастие закончилось, а молочницы нет. Оно и хорошо, да все как-то неспокойно — дергаешься, выбегаешь на двор поглядеть, не стоит ли у ворот ее «жигуленок» облезлый. Про кофе без молока и думать не хочется. Говорят, существует уже такое выражение — «кофейное лицо». Это перекошенное лицо человека, который еще не выпил свой утренний кофе. Ну вот. А молоко ж у Гали!.. Магазинное не то.

Звоню. «Не будет больше молока», — спокойно говорит Галя. «Как это не будет? А когда?.. Корова не растелилась?» — демонстрирую свою «осведомленность». — «Никогда не будет. Корову продала…» И голос у нее какой-то… каменный, что ли. Это когда наревешься так, что сил больше нет, а потом разговариваешь уже спокойно.

Случилось же вот что. Корову, кормилицу нашу Майку, чуть не украли. Выпасов настоящих в селе нет. Потому коров держат отдельные энтузиасты, то есть очень и очень немногие. Пастуха, соответственно, тоже в деревне нет. И вот пасется однажды Майка за огородами, бока нагуливает, на солнце закатное смотрит прекрасными своими глазами, домой уже собирается, к теплому пойлу, а подле нее останавливается грузовое авто, и молодчики из него выходят бывалые, с веревками. Хорошо, сосед Галин увидал, хорошо, что не струсил, стал кричать, бежать в их сторону. Ничего бы один, конечно, с ними не сделал, но люди эти хоть и лихие, да неприятностей не захотели, убрались восвояси.

И у соседки неделей раньше такая же история приключилась с коровой. Животину отстояли, да держать уже было опасно, неровен час, упрут. Ну и сдали корову на мясо.

Крепилась Галя, крепилась, и тоже сдалась. Жалко корову до боли, да делать нечего, погнали со двора на бойню. Муж Галин гонит, а Майка оглядывается на нее, хозяйку свою, все оглядывается, поверить не может, что расстаются навсегда. Чем, думает, не угодила, всем же ж хороша, и внешне, и чистенькая всегда, и молоко жирное, первый сорт, теляток сколько привела…

Говорят, даже плачут коровы, как сводят их со двора.

Не успела Галя пережить свою беду, как уж новая на пороге. Попал сын в аварию. Сам-то цел, да машину дорогущую чужую повредил своим «жигуленком» несчастным. Ну, что за корову выручили, то и отдали хозяину «Рено». Еще и должны остались.

И появилась Галя на службе. Отстояла вечерню, исповедалась. Была по привычке в штанах, платком обвязанных. Долго с батюшкой говорила. Назавтра причастилась. А через неделю опять — вечерня и утреня. Одета уже в юбку по щиколотку. И так ей хорошо в юбке, что и сказать нельзя. И опять залюбуешься: стоит как свечка, даже вперед подалась, службу в себя впитывает. Руки у нее длинные, натруженные, по бокам висят. И не в том дело, что по бокам — где ж им и висеть, как не по бокам? — а в том, что без дела их непривычно видеть.

Правда, от незнания причащаться было сунулась, да батюшка остановил, говорит, опять исповедаться надо. После службы ко мне подсела, стала про библиотеку, про литературу православную спрашивать. «Вот, — говорит, — книгу себе купила, "Крупицы духовной мудрости" называется. Как думаешь, стоящая?»

Вот так и встала наша молочница Галя, как говорят в пенитенциарных органах, на путь исправления.

Закончу словами из акафиста «Слава Богу за все»:

«Не страшны бури житейские тому, у кого в сердце сияет светильник Божиего огня. Кругом непогода и тьма, ужас и завывание ветра. А в душе у него тишина и свет. Там Христос! И сердце поет: Аллилуйя!»

За что?

Есть расхожая фраза: о государстве можно судить по тому, как оно относится к старикам и детям. Но то — государство. Безликое, холодное и как бы даже враждебное. Но ведь государство — это мы, каждый из нас: вы, он и я. И по тому, как мы относимся к своим детям и старикам, можно судить о том, чего мы стоим. Это и будет самый верный критерий. А уже потом все остальное, которое столько лет кажется главным: карьера и успех, материальное благополучие, отлаженный быт и прочий антураж как бы удачно проживаемой жизни. Все это отступает, когда в жизни понято действительно главное. Но чаще всего это происходит не в расцвете сил, а ближе к прощанию с миром. Пример.

На вокзале две недели живет старушка. Ее должна была встретить внучатая племянница — и не встретила. Чемоданчик, в котором у бабуси было пасхальное пальто («чтобы не тереть хорошее по вагонам») и бельишко, украли в первый же день. Бабушка думает, что с Мариночкой (так зовут племянницу) что-то случилось. Другой мысли она не допускает. «Что вы, я детей ее воспитала и саму Мариночку очень люблю». «Мариночка, я тебя очень люблю, — говорит она в телевизионную камеру. Голос ее дрожит. — Забери меня отсюда».

Мариночку нашли. «Да, это моя бабушка, — холодно звучит по телефону, — но ее здесь никто не ждал. Пусть едет туда, откуда приехала. Я понимаю, что это выглядит жестоко, но…» И следует обычный в таких случаях перечень: нам негде ее поселить, сами кое-как перебиваемся, и вообще…

«И вообще» — вот она, основная причина! «И вообще, плевать я хотела на то, что она растила, нянчила, любила меня, а потом и моих детей, помогала, как могла, на грошовую пенсию покупала "гостинец для детушек". Состарилась, обессилела — исчезни из моей жизни, сгинь, не до тебя, старуха, возись с тобой… Да еще, чего доброго, хорони…» Вот что не было сказано, но ясно читалось в голосе.

Старушка на следующий после интервью день умерла. Жизнь стариков — что тоненькая ниточка, тополиный пух на подоконнике, легкое дуновение — и нет его. Господь милостив — она так и не услышала, как любимая внучка отрекается от нее.

Так что это, Господи? Когда начинается этот некроз души, что мы делаем не так? Рожаем, воспитываем, как птицы в гнездо, стаскиваем корм, одежду. Лучшее, само собой, детям. Лучший кусочек, потом лучшую, сверх возможностей, тряпку — ей, дочурке. Самой сорок лет, всю жизнь, как проклятая, работала, одета абы как, зубы вон посыпались, вставить бы… Ничего, ничего, мол, дитя тоже хочет. Поносить даст тряпочку когда-никогда — вот и ладно, вот и хорошо. Порадуюсь ее радостью.

А дитя растет, матереет, повышает запросы. И совершенно не принимает во внимание, что мать тоже живой человек и имеет не запросы, конечно, а желания, какие-то нужды. Не знает, не чувствует их — не приучено…

Давно сказано: что посеешь… Вот и сеем. Неустанно, трудолюбиво, слепо сеем то, что взойдет потом тихими, бессильными старческими слезами и горьким недоумением: за что?!

Моя Ирка

Моя дорогая подруга Ирка сидит у меня на кухне, греет красные руки с припухшими от мороза суставами о кружку с чаем и посвящает меня в последнюю новость: он опять ушел.

Собственно, не такая уж это и новость.

Ирка всегда мечтала иметь много детей. Я помню ее задорной хохотушкой с вздернутым носиком и идеально круглыми, хоть и несколько широковатыми бедрами. Очевидно сама природа создала ее плодовитой и настойчиво требовала осуществления этого своего замысла. Помню жест, каким она показывала, сколько вокруг нее будет ребятишек — характерный жест наседки, подгребающей цыплят под свои крылышки. И лицо ее при этом было таким счастливым…

В отходящем от мороза и потому красном Иришкином лице и сейчас неуловиммелькает это выражение, когда говорит она о своих детях. Их у нее четверо. Да-да, четверо. Беда только в том, что природа, вложив в нее жажду материнства, не наделила дальновидностью в выборе отца для будущих детей. Впрочем, кто заранее может все предвидеть…

Все случилось так, как у многих: влюбилась, вышла замуж и понесла. Хотя особо дотошные очевидцы могли бы меня подправить в очередности этих радостных событий.

Когда разводилась с первым мужем, в ее теплом чреве дозревал уже второй младенец. Потом разъедающее одиночество и — долгий изнурительный роман с отцом двоих младших детей.

Он жил с родителями в другом городе и, похоже, не собирался менять ради нее своих привычек. Забегая вперед, скажу, что и ради двоих своих детей — тоже.

Помню, пришла она тогда ко мне на работу, вся мокрая. Снег шел стеной, а Иришка, не чувствуя холода, неслась ко мне, чтобы принять с моей помощью важное решение: быть или не быть ее двоим младшим мальчишкам. Не со мной это надо было решать, ох, не со мной. Но виновник всех этих волнений был далеко. Да и знала она, слишком хорошо знала, что он скажет. Мужчины редко хотят детей, в большинстве своем предпочитая необременительные отношения.

Ирина стояла у окна, отрешенно глядя на падающий снег, и с волос ее, с ресниц, с одежды капало так, что у ног образовалась лужица, вероятно, наполовину из слез.

Все закончилось хорошо тогда, хотя было много переживаний. Дети, слава Богу, родились. Отец их первое время помогал разросшейся семье. Но решительного шага так и не сделал.

Засунув подальше стоившую когда-то крови и пота книжицу — диплом о высшем образовании, подруга вынуждена была пойти на рынок. Надо было поднимать детей.

Вот тут наши пути разошлись. Я была занята поисками себя, уже познакомилась с эзотериками. А как же иначе! Это казалось на тот момент самым передовым, самым увлекательным — не в церковь же мне, в самом деле, идти! Церковь — мнилось тогда — удел отсталых старушек.

А Иришка постигала премудрости рыночных отношений. Помню, она приходила ко мне на работу и все говорила о каких-то маечках, которые ей удалось выгодно купить, об одесском рынке, еще о чем-то, — я не слушала. Ждала только, чтобы она замолчала, и я смогла бы рассказать о «действительно важных вещах» — наших «опытах» по телепортации, «механическом» письме, о сверхспособностях человека… Я загоралась, вдохновенно рассказывала о нашей группе, о том, что есть среди нас даже и ясновидящие… а ее глаза становились вдруг отстраненными и какими-то жалостливыми.

Помню, даже статью написала о ней — я работала в то время в газете. Называлась статья «По ту сторону прилавка». Очень надеялась, что она ей не попадется на глаза. Зря надеялась. Газет Ирка и вправду не читала, и уж конечно, не покупала их, но зато целыми днями, сидя в своем «бутике», с удовольствием разгадывала кроссворды. Вот ей и принесли кипу старых газет с кроссвордами… И глянуло на нее с газетного листа уже слегка пожелтевшее, но все же узнаваемое мое лицо, а под ним заголовок: «По ту сторону прилавка». И прочитала она про выболтанные когда-то ею же самой «секреты» рыночной торговли: про подкрученные весы, усушку-утруску, что-то там еще, уже не помню. Начиналась статейка так: «Моя институтская подруга Ирка подалась на рынок…», — то есть более чем предметно.

Долго она потом со мной не разговаривала. Много раз пришлось мне приходить к ней с цветами — ее любимыми гиацинтами. Я говорила, что по-прежнему люблю и уважаю ее, говорила, что даже где-то понимаю, говорила, что ну конечно, надо же ей как-то детей поднимать… В общем, подлизывалась. И природное Иркино добродушие взяло верх. Она меня простила.

Но по-настоящему близкими мы уже не стали. И дело было не в злосчастной этой статейке и не в старых обидах. Просто приходит время и человек определяется, выбирает дорогу, по которой идти, — как бы пафосно это ни звучало. Моя, извилистая и запутанная, все же вывела меня в Храм. И это определило мою дальнейшую жизнь, наполнило радостью и светом. Ну и, конечно, новыми трудностями, куда ж без них.

Иркина… Она еще ищет. Семейная жизнь потерпела крах. Рынок разваливается на глазах, уступая место гигантским супермаркетам, в которых разве что баллистических ракет не продают.

Все, на что, грубо говоря, ставила — пропало, и нет его.

Но есть дети. И это немало.

Ирка пьет чай. Говорит о своих старших… О младшеньких… И лицо ее, все еще озабоченное и печальное, оттаивает и смягчается.

Канон

«Та-а-к…» Петровна, в халате, стоит у разверстого шкафа, из глубин которого смотрит на нее разноцветное тряпье. «Та-а-к», — тянет она задумчиво.

Всякой женщине известно чувство легкого отчаяния, когда она торопится, а ей «решительно нечего надеть». И это ничего, что одежда буквально сама выпрыгивает из шкафа, желая быть надетой, что ее груды и груды, и не хватает никаких вешалок и площадей, чтобы хранить ее в приличном состоянии. Что даже если удается, слегка все это подперев, захлопнуть дверцы шкафа или задвинуть ящик комода, все равно остаются висеть какие-то рукава, шнурки и прочая дребедень. Да, Петровна не была аккуратисткой (или «чистоткой», как говорила ее бабушка — всегда с оттенком презрения). Присутствовал в ее жизни элемент хаоса. С глубоким почтением относилась Петровна к хозяйкам, которым удается хранить одежду в аккуратных, ровных стопках, которые никогда не рассыпаются и не норовят, как в Петровнином шкафу, перемешаться с соседними, вывалиться наружу или хотя бы завалиться набок.

Впрочем, комплексовать по этому поводу Петровна перестала давно, как только прочитала, или услышала, уж не помнит, что хаотичность — верный признак творческой натуры и что лишь из хаоса способно родиться что-то по-настоящему новое.

Муж творческую натуру жены признавал и терпел все это безобразие. Тем более, что мечтали они с женой о даче. «А уж как дача будет, — рассуждал, — тогда-то весь этот хлам и пригодится». И все же лицо его делалось кислым, когда Петровна виновато доставала из сумки очередную, — купленную очень дешево (честное слово!) — вещь.

Он терпеливо подбирал то, что вывалилось после утреннего одевания жены, и прятал к себе в просторный шкаф. И Петровна, заглядывая туда по супружеской надобности, с радостными воплями находила свою вещицу, как выяснялось, самую любимую. А однажды даже в сарае нашла. В самом плачевном состоянии. И тоже любимую. Как пишут в протоколах, ответчик вину свою не признал и пояснил, что данную кофточку он взял не помнит где, но помнит, для каких нужд — стекло ему надо было принести из ближайшей мастерской. Ага.

«Давай-давай!» — поторопила себя Петровна, ибо очень спешила. Юбка выбрана — висит на стуле, образуя красивые фалды. Юбка черная, с едва заметным узором цвета бордо. И этот самый узор не позволяет Петровне надеть свитер, который тоже имеет какой-то декор, не подходящий к юбочному. «А, у меня же есть черный пиджак, — обрадовалась Петровна и метнулась к шифоньеру. — … А что же под него надеть?..» И опять — с тоской — к шкафу с неправильными стопками черной, красной, бежевой и, конечно, зеленой одежды, поскольку глаза у Петровны зеленоватого цвета. Погрузила руки во все эти женские сокровища, что-то вытянула, рассмотрела: вроде то, да шея слишком открыта, а сегодня Петровне надо быть одетой особенно строго. Да и иззябнешь вся, с голой-то шеей, чай не Петровки — март на дворе.

Шарф надо. Или шейный платок. С усилием (надо мужу сказать, заедает что-то) отодвинула дверцу шкафа, уже в прихожей. Картина та же: веселый микс из шарфов, береток, шейных и иных платков, платков на всякую потребу. Есть даже галстуки, их Петровна тоже любит и покупает, но никогда не решается надеть — считает, что это как-то уж слишком. И так модницей слывет в коллективе, в ее-то лета…

«Если на шею этот платок надену, в тон узору на юбке, то на голову-то какой? Потемнее желательно и однотонный… Черный? Ну, это уж вовсе как-то…»

Потом Петровна еще долго одевалась, решая попутно массу проблем, вроде: новенькие колготки надеть или штопаные (муж не любил, когда Петровна штопала колготки, даже самую маленькую дырочку, это он считал укором себе); ботинки надеть или (взгляд в окно, на термометр) полусапожки… ну и так далее, не будем уж вдаваться в подробности.

Время шло, Петровна опаздывала. Наконец она вышла в прихожую, накинула черный платок, повязала его по-деревенски вокруг шеи. Спохватившись, расчесала короткую седую челку, оставив нечесаным все, что под платком. Натянула стильную черную куртку с обилием пуговиц и шлевок. Бряцая всем этим, порылась в сумке, достала ключи… Быстрый оценивающий взгляд в зеркало. Потом скрежет ключа в замке… Все стихло. Из комода, шифоньера и шкафа в прихожке остались торчать рукава, шнурки, какие-то охвостья — зеленые, бежевые, в мелкий цветочек, который, этот самый мелкий цветочек, Петровна тоже очень любила. Сама же она спешила в церковь, слушать Великий покаянный канон Андрея Критского, ибо шла первая неделя Великого поста.

«Помилуй мя, Боже, помилуй мя…» — печально пел хор, и Петровна грациозно, как ей казалось, опускалась на колени, не забыв подобрать свою юбку с красивыми фалдами.

Жена юности

Как известно, уборка — это перемещение всякого хлама в незаметные места. Именно этому бессмысленному занятию и решила посвятить свой выходной Петровна. Повязав голову косынкой и засучив рукава, она сидела на полу перед раскрытой дверцей шкафа. Косые лучи солнца грели ухо, теплыми квадратами лежали на полу и безжалостно высвечивали и крайнюю облупленность стенки, когда-то модной, импортной, и мелкий мусор по углам, куда не доставали ни равнодушная к чистоте швабра, ни ленивый обгрызенный веник.

Петровна была большая рукодельница. Оставшись когда-то, еще в девяностые, без работы, с полгода унывала страшно. А потом стала шить кукол, лепить из соленого теста, заниматься флористикой. И так это ее увлекло, такие забавные из-под ее рук выходили типажи, что следующие пять лет она и не помышляла о работе.

Итак, Петровна медлила, сидя перед отверстым шкафом и чувствуя себя неспособной упорядочить открывшийся глазам хаос. Наконец, тяжко вздохнув, потащила на себя большую развалившуюся коробку с обрывками ниток, кусками кружев, веревок и мотками проволоки. Дальше, в таинственной глубине шкафа, покосившимся рядком стояли рамочки с картинками из соленого теста, давно забытые. Петровна последние пару лет увлеклась живописью и думать забыла о наивных этих картинках.

И все же найти их было так же приятно, как рассматривать старые семейные фото. Вот в щелястой рамочке (сами делали с мужем, никак не могли угадать правильный угол) на синем поле летящая фигура дородной женщины за руку с девчушкой в красном платьице. Помнится, на выставке (и выставка случилась, да не где-нибудь, а в далекой Эстонии, в Музее наивного искусства) ее все с Марком Шагалом сравнивали. Все-то у нее люди летели куда-то. Забавные, милые, обыкновенные люди, что ежедневно бредут по мелким своим делам пыльными улицами, уворачиваясь от обнаглевшего транспорта, сидят в троллейбусах, снуют по рынкам, а как стемнеет, валяются перед телевизорами в горбатых своих домишках. А на ее картинках они летали с задумчивыми и нежными лицами, — с такими лицами люди, наверное, покидают надоевшее за жизнь тело.

И еще картинка — корова с цветком в зубах вальяжно развалилась на сене, выставив розовое вымя — дань рынку и блудливому, разнузданному веку. И еще одна… Мужчина обнимает за плечи женщину в цветастом платье, голова к голове, как на семейном фото. Да, с этой картинкой связана целая история, ради которой, собственно, и затевалось это повествование.

Петровне иногда заказывали слепить какого-нибудь персонажа с портретным сходством. Сходство, конечно, довольно условное, но все же… И вот к юбилею семейной пары заказали эту картинку. Обрисовали наружность, мол, он — с усами, с небольшими залысинами, нос уточкой… Она — блондинка с голубыми, само собой, глазами. Поженились недавно. Любовь — в самом разгаре.

Петровна не мешкая взялась за дело. Пара получилась — загляденье. И нос уточкой, и кудри белые накрутила для блондинки. Запекла их, голубков, в духовке. Дух в доме стоял хлебный — они пусть из соленого, но все же из теста. Муж Петровнин пришел, жадно потянул носом: «Пирог печешь?» Приземленный человек, что с него взять? Тут высокое искусство, а он…

Когда заказчик забирал готовую картинку, Петровна, так, на всякий случай, сказала: «Если не понравится… ну мало ли чего… так можно назад вернуть, я не обижусь». А сама подумала, что вряд ли вернут, очень уж они славные получились. И… ошиблась. Картинку вернули. И вернули с бурей негодования. А при чем тут Петровна-то? Сами накуролесили и возмущаются. А дело вот в чем. Когда картинка была подарена, с большой помпой, при гостях, блондинка, хозяйка дома, вдруг сделалась малиновой и, роняя табуретки, кинулась на кухню. Муж ее изменился в лице и глядел с ужасом на картинку, где изображены были, голова к голове, очень достоверно, он и… его первая жена! Да-да, первая жена.

Ну, все смешалось в доме. Вторая жена, юбилярша, рыдала на кухне, горестно повторяя: «Они нарочно, нарочно все подстроили…» Муж ее пристыжено молчал. Гости смущены, но не настолько, чтобы уйти от богато накрытого стола.

Обескураженный даритель запихал поскорее, обламывая белые локоны, предмет искусства в портфель — и был таков.

Солнце уже переместилось выше, смотрело искоса на компьютерный стол и намекало, что монитор тоже следует протереть. Но Петровна этого не замечала. Она сидела на полу среди мотков кружев, красивых тряпочек, среди своих картинок со смешными и грустными лицами на них и думала вот о чем. Она сама жила, и жила счастливо (а может, просто спокойно?) во втором браке. С первым мужем они поженились совсем юными и были очень и очень разными. Ну, само собой, ведь он — мужчина, она — женщина. Согласитесь, это гигантская разница. А юность еще и усугубляла противоречия, обостряла их. Вспомнилось, как ехали они с мужем в троллейбусе и горячо спорили о том, как правильно называть чашку. Там, где выросла она, чашкой называли тазик без ручек. А то, что здесь называют чашкой, в тех местах — бокал. И так непримиримо спорили, и никто не хотел уступать, пока не повернулся к ним сидящий впереди мужчина и не сказал: «Детки, милые вы мои, да какая разница, как вы это назовете! Просто живите дружно, жалейте друг друга, вот и все, и будете счастливы!» И притихли они, и призадумались, да видать, ненадолго. Много еще было всего, слишком много… Да и как иначе? Он — единственный сын состоятельных родителей, она — последний ребенок в многодетной семье, где все, все было по-другому. Денег неизмеримо меньше, но тепла, сострадания, уважения друг к другу гораздо больше. Вот и приходилось каждый свой шаг, каждую эмоцию объяснять, и спорить, спорить… А однажды он даже сказал, желая уколоть ее побольнее: «Так и надо, что вашего Христа распяли». Она плакала. Хотя ни он, ни она не были верующими на тот момент.

Потом дочка родилась. Но стало, кажется, еще сложнее.

Лет пять еще мучили друг друга, ведь сама-то она тоже не подарок, от отчаяния пускалась в такое, что вспомнить страшно. Ну, развелись. Точнее, нашел он себе другую. Кстати, блондинку.

Потом уж прочитала Петровна у святых отцов, что следует не только одной веры себе мужа приискивать, а и одних культурных традиций, одних взглядов. И что заблуждаются те, кто думает, что перевоспитает супруга. Как бы не так! Только сердце себе изранишь, изорвешь. А он (или она) все равно останется при своем.

Со вторым мужем все было гораздо спокойнее, экономнее, что ли.

«Ну какая любовь, — мягко говорил он, приглаживая рукой столешницу, — была у него такая привычка, — в нашем-то возрасте…»

Она низко опускала голову, чтобы не видно было разочарования на лице. Сама-то она искала только и только любовь.

Обоим в то время было чуть за сорок. И вот уж пятнадцать лет вместе.

«Вот видишь, — говорила себе Петровна, — правы были наши бабушки, и на уважении семью можно построить». И была вполне довольна и даже счастлива. Только нет-нет, да и всплывет в памяти юное лицо мужа… Как едут они все втроем от родителей… Теплое плечо мужа, пушистые волосы дочки… И так больно сожмет сердце, так больно…

И возьмет Петровна Книгу и прочтет: Он уже не призирает более на приношение и не принимает умилостивительной жертвы из рук ваших. Вы скажете: «за что?» За то, что Господь был свидетелем между тобою и женою юности твоей, против которой ты поступил вероломно, между тем как она подруга твоя и законная жена твоя… Итак берегите дух ваш, и никто не поступай вероломно против жены юности своей (Мал. 2,13,14–15)…

И еще: сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную. А Я говорю вам: кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует (Мф. 5, 31–32).

Ураган

Все началось с того, что умер Мишка. Его любили. Жалели, подкармливали. А потом он заболел. Стал неряшливо-косматым, одышливым, припадал на все четыре лапы. Я не сказала? Мишка — это пес дворовый, кажется, водолаз, крупный такой, весьма устрашающего вида. Он жил во дворе кафедрального собора, под красивой березкой в деревянной будке. Именно жил: Мишка так привык к постоянным толпам народа, что об охране территории речь не шла. Лежал себе целыми днями за невысоким заборчиком, смотрел равнодушно на текущий мимо людской поток, как на вечно шумящую реку, иногда выходящую из берегов. Ну, умер. Гиподинамия при хорошем питании до добра не доводит.

Погоревали и стали думать, что делать дальше. Все-таки по ночам пес неплохо контролировал территорию. Вид у Мишки был устрашающий, лихие люди его боялись. Как рявкнет, бывало, на расшумевшуюся за оградой молодежь, у тех мат в горле и застынет. «Мат — пароль плебеев», — считал академик Лихачев. Мишка об этом, возможно, не знал, но матерной речи на дух не переносил.

Думали-думали, консультировались.

А настоятель собора, надо сказать, человек продвинутый, любит, чтобы все было по последнему слову оборудовано. Первым завел у себя в храме озвучку, чтобы батюшки не надрывались, чтобы и в задних рядах было слышно каждое слово литургии. И вот посоветовали ему заинтересованные лица обзавестись, вместо очередного пса, системой слежения. И преимущества расписали, мол, есть-пить система не просит, работает безотказно, каждый уголок храма и прихрамовой территории способна держать под контролем, так что и птица Божия незамеченной не пролетит. И, что удобно, контролировать процесс можно из любой точки полуострова, и даже дальше. Несколько нехитрых манипуляций — и храм и все, что там делается, у тебя на любом гаджете в режиме онлайн. Для полноты картины можно и микрофоны смонтировать в определенных местах. Денег это удовольствие стоит немалых, это да, но ведь сегодня ни одно уважающее себя учреждение не обходится без электроники.

В общем, уговорили. Настоятель загорелся новшеством, как дитя. Не мог дождаться, когда расторопные неразговорчивые ребята в фирменных комбинезонах смонтируют систему. Вывели картинку на дисплей — и… Какое-то неприятное чувство шевельнулось в широкой настоятельской груди. Ничего не подозревающие люди, такие маленькие, бледными тенями бродят по храму от иконы к иконе. Прикладываются. Лязгающий звук — это уборщица чистит подсвечник. Буднично переговариваются с прихожанами регистраторы: «…Нет такого имени в святцах "Илона". С каким именем вас крестили?.. Дальше… Я сказала, в родительном падеже называйте…» Хм… Грубовато.

На другом квадратике дисплея — двор. Сторож скучающе стоит у ворот. И все это у него, у настоятеля, как на ладони. «Вот у меня где вы все», — говаривал его отец в минуты гнева и показывал сжатый кулак. Вот и у него теперь все как есть на ладони. Такое себе всевидящее око.

Но это только в самую первую минуту было настоятелю неловко. А потом он начал додумывать интересную мысль о грубости регистраторши, на которую и до того жаловались, и неловкость уступила место возмущению. В конце концов, вещь полезная, решил он, этого нельзя отрицать. И стал держать, что называется, руку на пульсе. Мог позвонить, находясь в машине за много километров от храма, и отругать старосту за то, что уборщица слишком мокро помыла пол, пусть, мол, лучше тряпку выжимает, паркет все-таки. То колонки заметит оставшимися после молебна на дворе, а уже дождь собирается. Занести надо, аппаратура все-таки. Ну и так далее.

Настоятель все более и более убеждался в преимуществах системы слежения. А что? Удобно и современно. Старушку вот даже поймали на воровстве. Божий одуванчик — а туда же. Человек перед святым Причастием сумку в сторонку поставит, отвернется, а старушка сумку хвать, и засеменит к выходу. Отловили, прокрутили ей кино, вид сверху. Она отнекиваться не стала, заплакала. Покаялась. Польза? Ну ясно, польза!

Затеялся также соорудить подсветку храма. Любил все-таки, чтобы все было красиво. На Рождество, бывало, храм вместе с прилегающей территорией сверкал мигающими и бегущими огнями не хуже Лас-Вегаса.

А в народе между тем росло глухое недовольство. Народ, что трудился в храме, ощущал какую-то тесноту, несвободу какую-то. Ходить под Богом, всегда ощущать Его присутствие — это одно, это спасительно даже. А вот всегда пребывать под недремлющим оком непосредственного начальства, когда и чих каждый отслежен и взят на заметку — это нечто другое. Это и тягостно, и смутительно. Сторож один, благоговейный такой, даже уволился. Пока монтировали систему, он все спрашивал: «Как же так, православные? Не Божие же это дело, подслушивать-подсматривать!» И глядел пронзительно голубыми глазами, чистыми как у ребенка. А что тут скажешь? Так ведь и в ропот недолго впасть, грех-то какой. К батюшкам тоже приставал с недоумениями своими. Те пожимали плечами, скашивали глаза в сторону. Он и уволился.

А потом было так. Всю ноябрьскую ночь бушевала непогода, ураган даже. К утру стихло.

Пробудился настоятель, привычно потянулся за модным гаджетом. Глянул, а на дисплее вместо внятной картинки рябь одна. Что за притча?

Сторож кафедральный вышел поутру из сторожки — мать честная! Весь двор ломаными ветками засыпан, кругом мусор вперемешку с жухлыми листьями; люк, что посреди двора, перевернуло и дыбом поставило, а со стен клочья проводов свисают, на ветру качаются. Стало быть, долбанула молния аккурат в крышку люка с коммуникациями, пожгла начисто и систему слежения, и подсветку, что к тому времени как раз смонтировать успели.

Люди, которые на работу пришли, рты разинули, головами качают. Но, опять же, помалкивают, чтобы в грех не впасть.

А уж был то гнев Божий или совпадение простое — про то Господь Один ведает.

Что я могу?

«Как сыновья?» — «Да что сыновья, — она безнадежно машет рукой — невысокая, светлая, с пронзительно голубыми глазами, моя ровесница. Лицо ее вмиг омрачается. — Все то же: Женя живет с девочкой, ушел к ней. Ничего так, вроде неплохая… А Дима привел домой новую. С той-то они разошлись. Так дело до свадьбы и не дошло. Все вместе пока кантуемся… А что я могу…»

Мы с приятельницей стоим на шумной улице. Мимо пролетают авто, из репродуктора вырывается реклама и назойливо лезет, просто ввинчивается в уши. Разговаривать неудобно, и мы прощаемся. Она успевает показать на телефоне фото ее новых «невесток» — пока в кавычках, ведь неизвестно, дойдет дело до свадьбы на этот раз или нет.

Это вот ее бессильное «а что я могу» долго еще звучит во мне. Вспоминаю, как лет этак пять-шесть назад привел ее сын Дима девушку, тогда еще десятиклассницу. Сказал: «Она будет жить с нами». И родители, оба верующие, воцерковленные, засуетились, забегали, стали ремонт делать в комнате «молодых». Конечно, они предложили детям, как положено, жениться. Но те сказали, что вот накопят денег на свадьбу, тогда и поженятся. То есть никогда, поскольку оба не работали. Да и мама с папой девочки-школьницы были категорически против свадьбы.

И родители стали друзьям своим и всем, кто интересовался ситуацией, пространно объяснять, что, мол, первая любовь, что, мол, в край нужно ее сохранить, что нельзя допустить, чтобы они потеряли друг друга… Ну а протоиерей, приглашенный освятить голубкам комнату, был не столь деликатен: «А что это вы у себя под крышей развели?..» — спросил сурово и не стал слушать лепет оробевших родителей о первой любви.

А что мы можем? Действительно, что? Да, наверное, все — была бы решимость. Например, со дна моря достать. Ведь говорят же, молитва матери со дна моря достанет. «Так то моли-и-тва», — скажут мне. Ну да, молитва. Без Мене не можете творить ничесоже (Ин. 15, 5), — сказал Господь, и Слово Его верно. Молитва. Но не дряблая молитва, бессильная, заранее готовая сдаться, а пламенная, из самого сердца, — насколько можешь, насколько любишь дитя свое. Ну и, конечно, личное мужество. А как же! Способность к поступку. Во имя правды Божией против «правды» (читай: «лжи») человеческой.

Примеры? Пожалуйста!

Мама. Во всю свою жизнь не встречала человека лучше. Мягче — да, образованнее — встречала, умнее — да, и даже правдивее встречала, а вот лучше, светлее — нет, не встречала. Мама воспитала нас четверых и никогда не пыталась устроить, что называется, «свое личное счастье». Мы как раз и были ее, с позволенья сказать, счастьем. Мама рано умерла. Она не увидела нас образумившимися, верующими людьми, состоявшимися в своих профессиях и семьях. Уходила, когда мы были молоды и, по определению, невменяемы. «Ни с кем из вас не хотела бы я жить», — сказала как-то печально — к нашему позору. И была услышана. Господь прибрал. Воля Божия — Она ведь, во многом, и наша воля.

И вот сижу я, уже седая, на концерте. На сцене — симфонический оркестр, человек пятьдесят. Спиной к залу, во фраке, неотразимо стройный и элегантный, мой брат. Взмах его гибких рук — и полилась волшебная музыка. Величаво ступая, в сверкающем чешуйчатом платье, выходит к микрофону всероссийская знаменитость. Косится, как школьница, на дирижера и вступает по мановению его руки: «Главней всего погода в доме, все остальное ерунда…»

«Мама, мамочка, ты видишь, он стал человеком, как ты и хотела», — шепчу я, и слезы наворачиваются на глаза. Сверкающая сцена расплывается и кажется мне утыканной бриллиантами. Я горячо молюсь за брата и боюсь, что он собьется, или оступится и свалится со своей дирижерской тумбы, и обмираю, когда вижу, что он случайно перелистывает две страницы лежащих на пюпитре нот вместо одной и вынужден, не переставая вести оркестр, возвращаться.

Гром аплодисментов. Чешуйчато-блестящая звезда берет брата за руку и ведет к рампе. Они кланяются и улыбаются одинаково устало. Их долго не отпускают, и это успех.

Но не всегда так было. Брат учился в школе вначале хорошо, потом хуже, а к старшим классам его перестала интересовать учеба, и перестало интересовать вообще все, кроме музыки. Мама переживала. Она твердо настаивала на том, чтобы все мы получили высшее образование, а уж в какой области — наш выбор. Но для этого нужно было окончить 10 классов, а не восемь. Брат так не думал. Он вообще не думал, что будет дальше. Он с увлечением мастерил себе из подручных материалов электрогитару и был счастлив оттого, что она хоть как-то звучала. От того неспокойного времени залетели и остались в моей памяти загадочные слова «гитинакс» и «медиатор».

Когда братьев моих пригласили играть куда-то в ресторан, старший и вовсе забросил учебу.

Мама переживала. Помню ее хлопоты по переводу его в вечернюю школу. Помню увещевания с умоляющими нотками в голосе. Помню даже как мама писала своим крупным учительским почерком для брата шпаргалки, сопровождала его на экзамены, неся за ним эти шпаргалки. А он, пятнадцатилетнее хамло, отгонял маму от себя…

А потом он вдруг стал учиться. Сам. Потому что однажды ночью, когда мама не могла уснуть от тяжких дум и тревоги за сына, она встала с постели, повернулась на восток, ибо в доме не было икон, и упала на колени. И плакала, и молилась так горячо, как может молиться только мать. И была услышана. Она вдруг поняла, что надо сделать. Сейчас же, ночью, пошла в комнату сына, разбудила его и встала перед ним на колени. Да. Так было. И сказала, что не поднимется, пока он не пообещает ей, что закончит десять классов.

Что уж он говорил ей, своей матери, в ее, а значит, и его, страшном унижении, нам лучше не знать. Но пообещал. И сделал.

А потом была армия. После армии — институт, а по окончании — карьера преподавателя, оркестранта, дирижера. Блестящая карьера. А друзья его, с которыми «лабали» тогда в ресторане, кого уж нет, а те далече. Кто отсидел, кто умер от пьянки и наркотиков, а кто — и то и другое.

Подвиг? Да, настоящий материнский подвиг.

И еще две истории.

Феодора

Феодора, так звали нашу героиню, по национальности курдка. Муж ее был албанцем. Жили они в начале прошлого века и были православными христианами. Феодора получила хорошее образование, знала пять языков: само собой, курдский и албанский, а еще русский, украинский и французский. Кто в нынешнем «продвинутом» веке может похвастаться такими обширными знаниями?

Но дело не в этом. Было у семейной четы много детей, а стало быть, и много хлопот, скорбей и радостей — все вперемешку. Пришло время женить сына, старшего. Радость.

А когда сын с невесткой тихо, чтобы не слышали родители, изо дня в день ругаются у себя в комнате, а потом вдруг объявляют, что они разводятся, — беда. И вот уже невестка, на ночь глядя, зареванная, с чемоданами в руках устремляется к выходу. Что делать? Ложиться на порог? Да. Да, именно ложиться на порог, и это не просто фигура речи. Феодора так и сделала — решительно, как делала все. И не побоялась, что ее не так поймут или что выглядеть будет смешно. Уселась на порог, протянула ноги и сказала невестке сурово: «Уйти хочешь? От родного мужа, венчанного? Ну, давай, иди. Если совести у тебя нет, перешагнешь через меня, свою свекровь, вторую мать!»

Не смогла невестка. Выронила чемоданы, разрыдалась. Свекровь тут как тут, обняла ее, горькую, стала гладить, баюкать, приговаривать. Мужчины уже спать легли, не выносят они женских слез, а свекровь с невесткой все сидят обнявшись на крылечке. Все, все рассказала невестка, все обиды свои. И Феодора кое-что из своей жизни ей рассказала, ободрила, успокоила, утешила.

Уж первые петухи прокричали, когда она невестушку спать отослала. Заперла двери, помолилась у темных икон, сняла неизменный свой фартук и осторожно подошла к двери, что в комнату молодых вела. Тихо. Приоткрыла… Намаявшись, молодая женщина уже спала на краешке постели. Но легла валетом, как неродная. Значит, еще обида есть, значит, не принимает еще мужа. Тогда мать позвала властно сына: «Илья! Проснись!» Тот зашевелился сонно. «Проснись, кому сказала! Жена пришла, ляг как следует».

Многие ужаснутся: как можно?! Встревать в жизнь детей? Командовать? Да они возненавидят мать после этого!

Может, и возненавидят. Это как воспитывать. А в той семье воцарились мало-помалу лад да любовь. К утру молодые помирились. После дети у них родились. И одна из дочерей, воспитанная в покое и ласке, в любящей и полной семье, рассказала эту быль. Так что верно говорят: история все рассудит, все расставит по своим местам.

Мария

Мария одна воспитывала сына. Что уж там случилось, неведомо. Детей у нее больше не случилось, и нового брака она не искала.

Сын, назовем его Максимом, вырос ладным, красивым да высоким, как кедр ливанский. Женился. Двое детей родились один за другим. Жена Люба ему попалась заботливая, детям хорошая мать. Малыши то болеют, и Люба с ними ночей не спит, то заикаться вдруг старший начал, а младший ему вторит — к логопеду надо водить обоих, — словом, у детей «не понос, так золотуха». Обычное дело. Материнский труд — огромное бремя. Но и радость немалая.

Бабушка помогала невестке, чем могла, внуков любила всею нерастраченной своею любовью. Ведь недаром же говорят, что потенциал женщины рассчитан на то, чтобы вырастить пять, а то и восемь детей. Некоторые так и делают: рожают и воспитывают. А некоторые всю жизнь с этим потенциалом за мужиками гоняются.

Ну да Бог с ними.

Как вы уже, наверное, заметили, Максима я среди этих хлопот не упоминаю. А его и не было. Само собой, он работал, обеспечивал семью. Но это и все. Остальное, то есть воспитание детей, считал он делом бабским, неинтересным. Все больше времени Максим проводил в гараже. А может, и не в гараже, а еще где… Погруженные в хлопоты о детях, невестка и свекровь не сразу заметили, как отдалился от семьи Максим. Как неуютно ему стало в доме, как спешит он пораньше уйти и попозже прийти. И детские вопли-сопли его раздражали…

Не искушение ли житие человеку на земли?! (Иов. 7,1). Грянула беда. Максим объявил жене, что уходит из дома. «Нет, — сказал, — ты хорошая, вообще нет претензий, но я полюбил другую. Ничего не поделаешь…»

Люба в слезы. Мир рушился на глазах. Дети притихли как мышки в норках, чувствуют, что происходит что-то страшное.

Максим сказал — и ушел. Сообщил, что будет жить у матери. Собирать чемодан на глазах у мальчишек было неловко, так что ушел налегке.

Пришла Мария, она всегда в это время приходила, с малышами гуляла. А в доме будто бомба разорвалась и разметала всех, и покалечила. Главы семейства нет. Молодая мать в слезах, нечесаная, неприбранная, жить не хочет. Дети полуодетые сами себя развлекают, в доме настоящий погром устроили.

Больно ударило в сердце старой женщины известие о предательстве сына. Что делать, как спасать семью?

Раскисать некогда — семейная лодка тонет. Капитан сбежал, команда деморализована. Ну, засучила рукава, наварила кашки, умыла-накормила детей, спать положила их в детской, а там уж за невестку взялась. Ее тоже умывать да причесывать пришлось. Говорят же, руки как плети повисают в горе. Вот так и с Любой случилось. Она хлопотам свекрови не противилась, но и утешиться не хотела. Да и как ее можно было утешить?

Мария ушла к себе, в однокомнатную квартиру с высокими потолками, со старинным комодом и старинной же, вечно подтекающей сантехникой. Ушла, когда в доме сына уже крепко спали.

Спала тяжким сном убитая горем невестка, спали, разметавшись от жары, мальчишки, так похожие на отца.

Долго не ложилась Мария. Сидела на кухне под плетеным абажуром, теребила бахрому вытертой плюшевой скатерти. Думала, чем горю помочь. А наутро позвонила сыну. Ничего не сказала, только велела прийти в назначенный час. А где он провел эту ночь — про то не спрашивала. И невестке позвонила. И ее просила прийти в это же время.

Наверное, лампочка могла бы загореться от напряжения, которое стояло в комнате Марии, когда все приглашенные собрались. На сына мать старалась не смотреть. Как говорится, шел молодец на удалыя дела, так и ответу не бойся.

Глянула с тревогой на невестку. Ага, причесалась, платье на ней аккуратненькое, это хорошо. Правда, круги под глазами залегли и кольцо обручальное не надела, но это ничего, это, думается, поправимо.

И объявила Мария свою волю. Поедем, мол, милые детки, сейчас к нотариусу, я завещание писать буду. Дело такое, что не возразишь. Супруги между собой даже не переглянулись, держатся особняком.

А тут и такси под окнами просигналило, телефон Марии на столе загудел-заерзал. Пора на выход!

— Хочу, — твердо и ровно сказал Мария нотариусу, — квартиру свою на невестку переписать, — и документы на стол шлепнула.

Все, включая нотариуса, оцепенели. Слыханное ли дело, собственную квартиру отдать невестке, а не родному сыну! Да еще при жизни!

— Любочка, подойди, будем оформлять, — сказала ласково невестке и взяла ее за руку. На сына не смотрела.

И все. Дело было сделано.

Дальше тоже интересно. Максим как-то подавил в себе чувство, вспыхнувшее вдруг к товарищу по работе, одинокой скучающей женщине, да и вернулся в семью.

Трудно им пришлось. Ох, как трудно. Ведь было предательство, было! Но Мария неустанно молилась за детей, а Господь врачевал нанесенные раны. И покатилась жизнь дальше. Сыновья, слава Богу, подрастали. Люба работала медсестрой. Летом все вместе ездили в отпуск. Максим учил сыновей нырять с аквалангом. В общем, все как у людей. Так прошло лет десять-двенадцать.

А потом Максим погиб. Задохнулся в гараже, где по-прежнему проводил много времени, от выхлопных газов.

Люба пришла к свекрови в ясный морозный, звонкий день. Не хотела по телефону. И свекровь вышла к ней веселая, ясная, седые волосы ореолом сияют вокруг доброго лица. В руках — книга, которую она только что читала. «Да ты послушай-ка, послушай, что тут написано, как Ангелы слушают людей, как они нам помогают!» И хотела было зачитать, но остановилась вдруг, взглянула внимательно и тревожно на невестку и спросила тихо: «Что?..»

Закрыла лицо морщинистыми руками, опустилась бессильно на стул, сухонькие плечи затряслись от рыданий. Отплакав, вытерла лицо фартуком, перекрестилась и сказала неожиданно твердо: «Господи, слава Тебе. Ты знаешь, что творишь…»

Усопшего похоронили. Мария, навеки уже облачившись в черное, читала по нему Псалтирь, как и положено, все сорок дней. А потом рухнула, как могучий дуб после бури. Ее парализовало. И Люба забрала ее к себе и ухаживала, как за малым ребенком. Чуть больше полугода пролежала Мария в доме невестки и, как пишут в житиях, мирно отошла ко Господу.

Верина веранда

Ну да, деревянная такая веранда, просторная, с фигурными балясинами, со скрипучими досками медового цвета, по которым так приятно ходить босиком, со ступеньками в сад. Такую Вера Кудашкина видела в кино. Там был еще низенький невзрачный дом, так себе дом, слова доброго не стоит, и к нему пристроена эта самая веранда. А на ней, значит, столик, покрытый вышитой скатертью. Цветы в прозрачной вазе на ветру чуть колышутся… И даже, представьте, качели на крепких цепях. За верандой перед домом раскинулась изумрудная лужайка. И все вглядывалась и вглядывалась в зеленеющие дали влюбленная киногероиня, все ждала, не покажется ли всадник с мужественным и красивым лицом, запыленный, усталый, но такой долгожданный и выстраданный…

Да и ладно бы с этим всадником, не нужен он Вере Кудашкиной. Но вот веранда… Уютная эта веранда поразила пятидесятилетнюю женщину в самое сердце.

Вера жила одна. Квартира у нее маленькая, малосемейка, полученная еще в те времена, когда приехала Вера молодым специалистом в южный этот захудалый городишко. Центр его был неплох: старинные здания театра, банка, офицерского собрания. Но во все стороны от него вкривь и вкось тянулись одноэтажные пыльные улочки с кое-как прилепленными друг к другу домами. Речушка через город протекала, медленная, почти стоячая, закисшая. Ее потом в гранитные берега одели. Так она еще больше закисать стала — не по Сеньке шапка, как говаривала бабушка. Словом, город Вере Кудашкиной не понравился. Но была она молода. Были у нее туфельки польские, рыжие такие, нарядные. Платье синее с мелкими клетчатыми вставками — жить можно. В театры стала ходить, в кино. Когда-то и на танцы. А тут еще, поживши в общежитии полгода всего, получила Вера эту самую малосемейку — дом как раз сдавался. Радости было!.. Подруги завидовали: надо же, свезло! Приезжали с ночевкой из жалких своих съемных времянок, чтобы помыться в новенькой, пусть и сидячей, ванне, бельишко постирать, на батареях просушить. Поначалу Вера даже рада была подругам: все ж не одна. А после надоели и белье чужое на батареях, и разговоры пустые за полночь — все об ухажерах да о замужестве.

Стала сторониться подруг, да так и отвадила их вовсе. И самым милым делом стало для Веры прийти вечером домой, затворить поплотнее обитую дерматином дверь, оставив за ней всю суету и неуют большого перенаселенного дома, да поужинать в тишине, да включить телевизор, посмотреть, что в мире делается. А потом и на боковую. Хорошо-о.

И о будущем думала Вера Кудашкина, а как же. Вот, думала, будет у нее семья, дети, тогда уж и расширяться можно, в кооператив, что ли, вступать. Но не случилось… Так как-то жизнь пронеслась скорым поездом, резвой пташечкой — практически без остановок… А если и было что-то — или вспоминать тошно, или не свое, краденое, лучше бы и не было его вовсе.

А ведь Вера была женщиной хорошей, хорошим специалистом со временем стала. Но при этом какая-то тусклая, что ли. Без огонька. Безусловно, порядочная, добрая даже. Но… Тусклые волосы, такие светловатые, ни то ни се. Глаза светлые — и это все, что можно о них сказать. Вера не любила подкрашиваться. Одевалась кое-как… Когда уж возраст начинался, для замужества критический, ей даже конструкторы из смежного КБ, что одежду для ателье сочиняли, стали говорить, советовать что-то, модели показывать, пожелтевшие от времени лекала ворошить. Она пожимала серыми своими плечами, прикрытыми уютным старушечьим жакетом, и не понимала, чего от нее хотят. Эта их главная модельерша, сорокалетняя, невысокая, с неизменной «бабеттой» на голове (это хала такая круглая, внутри чулки капроновые комочком), в строгом черном сарафане и блузке в горошек — чем она лучше нее, скажите на милость?

Со временем от Веры отстали. Все. А она и довольна. Жила себе и жила. На кухне возилась с удовольствием. Телевизор по вечерам смотрела, новости всякие. И, конечно, фильмы. Потом, к перестройке ближе, уже и заграничные стали показывать. И этот вот, с верандой показали.

И стала Вера неотступно думать про веранду. Как сидит она на ней вечерком, руки на перилах. Смолистые доски нагрелись за день, приятно. С политых грядок тянет сыростью. Косые лучи солнца просвечивают сквозь листву, вот-вот погаснут. Мягкий ветерок доносит мирные звуки отходящей ко сну природы — муканье коров, лай собак… что там еще… Еще можно было бы скрип уключин с реки добавить к волшебной этой картинке, но ведь судоходных рек в этих краях не водится, так что можно и без скрипа обойтись. Вера зевает, с хрустом потягивается и идет в дом. Плотно закрывает тоже обитую дерматином (так теплее) дверь, накидывает массивный, как в доме ее детства, крючок…

Вера Кудашкина лежит без сна и мечтает о своей веранде. Больше ей мечтать не о чем. Годы ее ушли, а с ними ушли и молодые мечты. Матерью она не стала, это жаль. А то, что мужа нет — невелика печаль. Как посмотрит Вера на подружек своих бывших, что замуж повыскакивали, как только представилась возможность, — тошно делается. Кто пьет, кто дерется, кто гуляет — что за удовольствие… И в квартирах так себе, ничего особенного, — была Вера как-то в гостях у одной, — пеленки на батареях не достиранные, вонища от них, ребенок в соплях весь, орет, сама хозяйка истерзанная какая-то, злая — чему завидовать-то? А у Веры, у нее все есть, что для жизни нужно, и микроволновка, и стиральная машина, и даже мультиварка. Но ведь всегда хочется чего-то еще…

Вот раньше, например, она еще мечтала о спальне. Чтобы не диван всякий раз раскладывать, готовясь ко сну, а чтобы кровать стояла, всегда готовая принять ее уставшее за день тело. Чтобы шкаф вместительный, открыла его — и вся одежда рядками висит, выбирай чего хочешь. И снилось иногда, что входит Вера в свою квартиру, тесные стены раздвигаются, и идет она анфиладами комнат, и знает, что все это ее, Веры Кудашкиной собственность, и празднично и хорошо делается на душе… И спальня ее была в тех снах. Теперь вот веранда…

Стала Вера невольно к домикам присматриваться. В городе, конечно, нет: и не хочется, да и денег столько за ее «малолитражку» не дадут. В командировке была в поселке одном. Так на воротах увидала: «Продается дом». За сетчатым забором неухоженный участок и дом на нем на высоком фундаменте, веселый такой, хотя и тоже страшно неухоженный. И что хорошо — несколько сосен на участке растут.

Вечером, засыпая, Вера все приноравливала уже сложившуюся в голове веранду к этому домику. Получалось неплохо, недаром ведь она инженер. И опять Вера сидела на воображаемой веранде. И солнце опять садилось, и золотило красноватые теплые стволы сосен, и ветерок тихо, сонно, как в детстве, шумел в хвое… И хорошо и дремотно было на душе.

Потом Вера узнала, что в доме этом, что с соснами, живет старичок, что он живет там всю свою жизнь и не собирается никуда уезжать, а родня его тем не менее продает дом. Ну и как они это представляют себе? Вместе со старичком, что ли, покупать его? Ерунда какая-то.

Заболел у Веры Кудашкиной родственник. Он в деревне живет, в той, что на Вериной родине. И дом у него плохонький, однако все-таки дом. А дом, он чем хорош? А тем он хорош, что можно к нему пристроить веранду. И в то время, как родственник этот лежал в реанимации и боролся с пневмонией, Вера Кудашкина, совсем не прямая его наследница, лежала в темноте на своем девичьем диване и пристраивала воображаемую веранду к его дому. Срам какой! Он потом поправился, этот родственник, и Вера со стыдом выслушивала по телефону его сердечные поздравления с Восьмым марта и даже что-то говорила в ответ. И от стыда накрывала ее очередная климактерическая волна, и нечем было дышать, и она обмахивалась платочком в потных руках.

А потом Вера умерла. Ну да, умерла, надо же когда-то и умирать. Рановато, да что поделаешь. Оказывается, давно уже у нее развилась гипертония, а она все на климакс списывала все свои недомогания. А тут гипертонический криз случился, давление зашкалило. Она только что и успела дверь свою дерматиновую открыть, да так и вывалилась в коридор. Дом у них малосемейный, с общим гулким и грязным коридором. Кто-то вызвал скорую. И еще хлопотали над ее распластанным телом врачи, переговаривались нервно, а Вера Кудашкина, свободная, легкая, уже сидела на своей сказочно прекрасной веранде, самой настоящей, и заливалась счастливым смехом. И рядом была мама и сестра, так рано умершая… Садилось солнце, золотило волосы женщин, одинаково молодых. Ветер доносил ароматы сада. И такая любовь окутывала всех троих, такая невыразимая любовь, какой на земле не сыщешь…

Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1 Кор. 2, 9), — написано в Книге, что была куплена когда-то по случаю, да так и стояла непрочитанная между Фармакологическим справочником Тринуса и томиком Лескова в уютной Вериной квартире, теперь опустевшей.

Дочка учительницы

Мы жили в селе, стоящем на самой кромке леса. Радостной, восьминогой и четырехголовой ватагой носились целыми днями, забывая о еде. Родители позаботились о том, чтобы нам не было скучно — произвели на свет вполне самодостаточную компанию из четырех человек — двух мальчиков и двух девочек. Есть ли еще это глухое село Симоново в далекой Сибири — неизвестно. Навсегда осталось в памяти ощущение ласковой дорожной пыли под босыми ногами, запах густой, в человеческий рост конопли и наш «паровозик» — мы семеним гуськом за старшей сестрой, которая идет впереди и раздвигает босыми ногами шишки да сосновые иголки, сплошь усеявшие песчаную почву.

Позже мы переехали в город. Каким же грязным, дымным и вонючим показался нам этот захолустный городишко с развитой промышленностью и крупным железнодорожным узлом! Как брезгливо смотрели мы на промасленный, заплеванный перрон, не решаясь ступить на него не только босиком, но и ногами, обутыми в новенькие ботинки. Помню, ботинки были голубые, красивые, но невыносимо жали. Я так боялась, что мне не купят их, что уверяла и отца, и продавщицу сельпо, с сомнением смотревших на мою укоротившуюся вдруг ногу, будто они мне впору. Мама потом еще отругала отца за то, что он пошел на поводу у ребенка. А он просто был добрым. Очень добрым.

Выросшие на воле, мы сильно отличались от коренных горожан, своих сверстников. В селе мы были детьми учительницы, да плюс к тому еще и жили в новеньком, построенном родителями, доме, что был даже выше председателева — это, скажу я вам, статус, и нешуточный.

А что в арбузный сезон рубахи стояли на нас колом, да непроходящие цыпки на руках и «траур» под ногтями — так это у всех сельских ребят, было бы о чем говорить…

В городе началась иная жизнь. Мы вдруг оказались хуже, беднее всех одеты, да еще и отец не переехал с нами, остался жить в деревне, а стало быть, «безотцовщина». (Компьютер подчеркивает это слово — «безотцовщина» и предупреждает, что оно несет в себе негатив. Заботливо предлагает его заменить на более мягкое. Э-э-х, я бы и рада что-то заменить в своих воспоминаниях, в неласковом своем детстве, да только ничего уже не поделаешь, — все это было… было…)

Грустно вспоминать. Мама стала работать в школе. Мы — учиться в этой же школе. Взрослые и прежде не баловали нас своим вниманием. Теперь же мама приходила с работы поздно, устало разговаривала с бабушкой, своей матерью, и рано ложилась спать. Мы жадно слушали их разговоры, но не смели привлечь к себе внимание, жалели маму. Во всяком случае, я, сколько помню, очень старалась не огорчить маму каким-нибудь поступком, не расстроить. И… росла незамеченной. Братья, как и всякие мальчишки, росли буйными, им поневоле внимания взрослых доставалось больше. А надо бы еще сказать, что мы, двое младших, двойняшки. И родился мой единоутробный страшно горластым. Я же была молчалива. В результате и внимания родительского он получил больше, и голос себе наорал прекрасный. А я если и отваживаюсь петь на семейных сборах, то сразу же умолкаю, заметив на лицах моих музыкальных братьев невольную судорогу.

Коля, двойняшка, теперь преподает в музыкальной гимназии. Старший, Виктор, вообще дирижер. Я любила их обоих, но двойняшку — просто болезненно. Когда забрали его в армию, я плакала и плакала и не хотела утешиться. Мама месяц терпела мои молчаливые слезы, а потом купила мне билет к нему. Но это все было уже много позже.

Тогда же мы были маленькими, семь-восемь лет. И трудно, очень трудно приживались в городе. Люди здесь были другими. Не было в них деревенской простоты и приветливости. Я все думала, почему Зоя Васильевна, первая моя учительница, которую я, как и положено, помню всю жизнь, была такая злая. Много размышляла об этом. Строила самые фантастические предположения, среди которых тяжелое детдомовское детство — одна из самых благополучных версий. И еще одну версию помню, смешную. Как-то мы с Николой волокли к тете Нине, нашей родственнице, две здоровенные, длиннющие доски. А что, раньше детей и рожали для того, чтобы были помощники в доме, а вовсе не для того, чтобы любоваться на них, как на редкостные кактусы. Идти, точнее, тащиться было далеко, по-теперешнему, несколько остановок. Транспорт тогда по сад-городу не ходил, да нас бы все равно в него не пустили: доски были по несколько метров. Мы волоклись, производя страшный грохот, доски тряслись по гравию, тряслись наши руки, тряслись наши тощие потрошки, и внутри нарастало какое-то дикое злобное напряжение. И тогда я вдруг подумала, что Зоя наша Васильевна, видимо, в детстве вот так же вот таскала длинные доски, отсюда и постоянное это злобное напряжение, сверлящий взгляд и снисходительность к одним только отличникам и чистюлям.

Что ж, таким было мое детство.

И вот однажды мы двумя классами выехали в лес, на природу, куда-то в домик лесника. Долго тряслись в крытых брезентом грузовиках по пыльным дорогам. Лавочки были жесткими. Мы подпрыгивали на них, как шарики для пинг-понга. Хватали друг дружку за худые коленки, чтобы не свалиться. Тошнило, хотелось пить, а за хлопающим брезентовым пологом мелькали яркие картины лета и чудной природы. Дорога была мучительной и казалась бесконечной. На зубах скрипела пыль.

Все же приехали. Заглохли моторы, и… казалось, заложило уши, такая обступила тишина. Лес шумел высоко над головами. И это был единственный звук, тягучий, задумчивый, на многие километры вокруг. И воздух…

Домик лесника — обыкновенный сруб из еще желтых бревен с торчащим между ними мхом. Внутри — ничего, то есть совсем ничего, только свежие стружки шевелились от сквозняка да опилки мягко пружинили под ногами. Спать предстояло на полу. Нам, детям того невзыскательного времени, не привыкать к походным условиям. Мы читали о спартанцах и были полны юного энтузиазма.

Мама со своим классом тоже приехала сюда — вот радость! Началась веселая суматоха, надо было прибраться в доме, привести в порядок двор. Я издали, немного ревниво, наблюдала, как мама управляется со своими учениками, как они слушаются ее. Гордость распирала меня. Мне казалось, что наконец-то я не только не хуже других, но и вообще на особом положении — дочка учительницы! Учась в школе, уже знала, как обычно заносятся дети учителей. Или так казалось мне. И вот когда наша учительница, оживленная и какая-то домашняя в своей спортивной одежде, велела мне, в числе прочих, подметать двор, я гордо и даже возмущенно воскликнула:

— Но я же дочка учительницы!

Педагог буквально опешила от такой дерзости. Но быстро оправилась:

— Слышь, ты, дочка учительницы, вот тебе веник — и чтоб через пять минут двор был выметен!

«Придет гордость — придет и посрамление, но со смиренными мудрость», — прочитала я у Экклезиаста, когда уже стала взрослой. «Я» — последняя буква в алфавите — учили нас родители, бабушка и вся наша городская жизнь. «Смирение не дает упасть», — утешают старцы. Да. Да, конечно. Но почему-то бесконечно жаль эту растерянную, конопатую девчушку, которая раз в жизни решила вознестись над другими.

Грызунья

Дождь тугими струями лупил по стеклу. Капли ползли вкось, назад, образуя пыльные борозды и размывая мир за окном. Николай с тоской следил за убегающими каплями, вглядывался в тихо проплывающие кварталы, мокрые от дождя, и раздражался. Маршрутка ползла медленно, почти шагом из-за пробки на выезде из города в область. Огромный город, мегаполис, не выпускал из крепких объятий своих подданных — тысячи и тысячи офисных работников, и тружеников прилавка, вечно простуженных, и обслуги всех мастей и рангов, и — реже — степенных заводчан. К этим, последним, и относился Николай. Он устал, был голоден. Но даже не поэтому так торопился он домой, в пригород. Сегодня — срок очередного платежа, в банк, пропустишь — катастрофа. Пеня нарастет такая, что не расплатишься. Последние штаны отдашь. Штаны-то бы ладно, но вот квартира… Больше у них с женой ничего не было, и ничем они так не дорожили, как долгожданной этой квартирой — крохотной «малолитражкой», конечно, но все же своей, отдельной…

Маршрутка ползла, пустой желудок работяги завязывался в тугой узел, в салоне было невыносимо душно, а у самого его уха слышалось нескончаемое «хрум-хрум-хрум». Назойливый шорох целлофанового пакетика и опять «хрум-хрум». И — запах, одуряющий запах, видимо, бекона — вообще-то Николай его, бекона этого, и в глаза не видывал. Но сухарики со вкусом бекона любил. Скосил глаза на соседку — так и есть: рыжая лахудра; мокрые волосы свесились так, что лица не рассмотреть, только шустрые худые пальцы с ярко зелеными ногтями туда-сюда снуют, выуживают из пакета сухарики, да патлы слипшиеся покачиваются в такт музыке, что несется из ее крошечных наушников. Ей и пробка эта нудная нипочем, и дождь. И голод, похоже, тоже не грозит — закусывает на ходу какой-то дрянью. А потом всю оставшуюся жизнь будет страдать болезнью с красивым названием хеликобактер пилори, в просторечии — гастрит.

Ну, с него хватит, решил Николай и рывком поднялся. Девушка ойкнула, пакетик с сухариками скользнул вниз, роняя последние крохи. Девчонка нагнулась за ним, обнажив бледную поясницу… и не только. Но Николай был уже на улице. Хлопнул злорадно дверьми с грозным предупреждением «дверью не хлопать!» — и быстро зашагал вперед. Ему сразу стало легче. Воздух, освеженный дождем, бодрил, хотелось дышать полной грудью. Мокрый тротуар мириадами разноцветных бликов отражал свет витрин. Уже смеркалось, и город представлял собой целое месиво из дождя, нетерпеливо гудящих машин, сизых выхлопов, стелящихся по дороге, изломанных огней и сплошной серой ленты спешащих к своим очагам горожан.

Настроение сразу улучшилось, и целый квартал Николай шел быстрее, чем ползла приютившая его на время маршрутка. Краем глаза он следил за потоком буквально уткнувшихся друг в друга авто, прикидывая, правильно ли он поступил, рванувшись из машины. Ему было бы досадно, если б она показала хвост. Наконец приметная желтая маршрутка поравнялась с ним и — что это? — приникнув к запотевшим окнам, ему махали пассажиры, мол, давай к нам! Досадливо передернув плечами, Николай отвернулся. Больно надо — плестись опять черепахой, да еще эта… грызунья… он и пешочком пройдется, тут осталось-то…

И вдруг… Вырвавшись едва ли не на тротуар и по-киношному взвизгнув тормозами, желтая маршрутка остановилась прямо перед носом Николая. Он остолбенел. Ну, это уж слишком!

Водитель открыл дверь, что-то прокричал ему, но пассажиры подняли такой гвалт, что Николай ничего не расслышал, уловил только многократно повторяемое «кошелек». Похолодел. Машинально потянулся к нагрудному карману… Нет портмоне! Мобилка — вот она, верткая, дешевая, вечно норовящая вывалиться, — а портмоне нет. Обожгло: а ведь там весь аванс, как раз та сумма, которую он должен внести в банк! Именно сегодня!

Все это в доли секунды пронеслось в голове, потому что уже в следующее мгновение он осознал, что кошелек его найден, вот он, у водителя, о чем и кричали ему возбужденные пассажиры.

— Мне девушка его передала, ну та, рыжая, что сидела возле тебя, — втолковывал ему водитель. И добавил с оттенком удивления: — Надо же, повезло тебе, брат, деваха-то порядочная оказалась!

Николай быстро оглянулся, ища глазами «порядочную деваху», его спасительницу, но не нашел. На ее месте уже сидела пожилая женщина с усталым лицом. Она держала на коленях набитые сумки и совершенно так же, как он десять минут назад, отчаянно тоскуя по дому, смотрела в окно на медленно ползущие капли.

Красота — страшная сила

Введение во храм Пресвятой Богородицы. Праздничная служба. Святые на фресках старинного храма парят умиленно где-то там, в вышине, каждый в своей ипостаси и в своем небесном чине. Клубится в острых лучах света сладкий праздничный ладан, возносится стройное пение, молится тихо народ, словом, полное благолепие.

Праздник зимний, как раз и морозец приударил, так что прихожане одеты тепло, отчего в храме еще более тесно. С трудом прокладывая себе дорогу, пробирается пожилая женщина с пучком тоненьких свечек в руках. Вычурная бархатная шапочка ее, с нелепыми какими-то перьями, съехала набок. Страшно поношенная, но натуральная шубка подпоясана ремешком и украшена накинутым сверху платком с люрексом — такие носили, кажется, в конце восьмидесятых годов прошлого века.

Пробирается к нему, к святому Николушке, заступнику всех сирых и убогих. Икона большая, старинная, темная, только глаза видны. Смотрят строго и вместе — милостиво. Подсвечник большой перед иконой, всегда полный жаркого огня.

Старушка приложилась, совсем ссутулившись, к иконе, замерла в молитве, потом повернулась к пылающему подсвечнику. Ярко осветилось морщинистое ее лицо… Морщинистое, да, но до чего же красивое! И брови дугой, и глаза, такие открытые, даже в глубокой старости, и нос тонкий и прямой. И многое, многое стало понятным — и безумные какие-то перья, что пришивала неловкими — оттого и вышло плохо — узловатыми руками к шапочке, и манера эта вскидывать брови и поводить кокетливо глазами, и давно вышедший из моды, но зато такой блестящий люрекс… Бедная, бедная!.. Какое же это тяжелое искушение — красота, что и в глубокой старости не может человек прийти в себя, опомниться, не думать о внешности, о производимом впечатлении… И рассказывает скрипучим, старческим голосом об успехах, о романах, о том, как сходили с ума, носили на руках, засыпали цветами и подарками… Грустно…

Автора этих строк Господь никогда не испытывал красотой — чего не было, того не было. Но была у меня замечательно красивая подруга Танька Шадрина. Вместе учились в школе до восьмого класса. Вместе ходили домой, катались на портфелях с горки, теми же истрепанными до невозможности портфелями, бывало, дрались с пацанами. До определенного времени. А потом Татьяна, что называется, заневестилась. Первая в классе проколола уши и, едва дождавшись, пока они перестанут распухать и болеть, повесила огромные серьги. И влюбляться стала рано, очень рано. Рассказывала мне о каких-то своих влюбленностях. «Ну а ты?.. Неужели тебе никто не нравится?» — спрашивала. Я мотала головой и пожимала плечами. Я-то еще дралась с мальчишками, играла в волейбол и ничего такого не испытывала к ним, таким же худым, лопоухим и быстроногим, как и я сама. А Танькину фотку уже вывесили в единственном в городе фотоателье, и стала она местной знаменитостью. И действительно была хороша: светлые прямые волосы, длинная, к самым глазам, челка, пухлые губки бантиком. Училась слабо, но зато обладала замечательно красивым почерком.

Она-таки заставила меня влюбиться. Мы всюду ходили вместе, и она то и дело спрашивала: «Гляди-гляди, какой мальчик, нравится? А вот этот? Ой, как на тебя посмотрел!» И многих, многих — вихрастых, в замызганных, как правило, школьных пиджачках, в сбитых ботинках и коротковатых штанах — я отвергла, не чувствуя к ним ровным счетом ничего. Но один старшеклассник… «М-м… пожалуй», — промямлила я на очередной Танькин вопрос, нравится ли. И вскоре в моем дневнике (в то время принято было вести дневники) появились загадочные инициалы «П.В.» и всякие девичьи глупости вокруг них, вроде: «ах, как он посмотрел на меня», «а вчера, ой, что было, что было! Был субботник, я мыла стеклянную дверь, а он подошел с той стороны и так посмотрел…» — и прочие глупости.

Ну вот. А вскоре, сразу после окончания школы, я уехала вместе с семьей в Крым. Татьяна после восьмого класса поступила в кулинарное училище — туда шли все наши девчонки-троечницы. Звезд с неба не хватали, а рассуждали так: «Ну и что, что непрестижно, зато сыта будешь всегда, и зарплата целая останется». То есть как бы само собой разумелось, что переходишь на государственные харчи. И с Татьяной последние пару лет мы почти не виделись, а потом и вовсе я уехала, как говорят евреи, лаасот хаим — делать свою жизнь.

Прошло много лет. И, как водится, потянуло меня на далекую мою родину. Стала искать одноклассников, — сейчас это просто. Кое-что кое о ком узнала. Из одного долговязого, в коротких штанишках мальчишки получился ядреный такой, загорелый капитан дальнего плавания. И присылает он теперь фотки, где стоит, не забывая втянуть животик, на фоне различных мировых достопримечательностей, а также морей и океанов с пальмами, легким бризом и смуглыми красотками.

И о Таньке узнала. Что давно уже нет ее в живых… «Вино и мужчины ее "атмосфэра"…» — пропела мне по скайпу другая моя закадычная подруга Гуля. И рассказала, что вышла она замуж, да неудачно, муж пил и колотил ее. Родила дочь. Тоже как-то незаметно стала пить. Муж куда-то делся, зато появились сожители, один гаже другого, все из тех, кто «откинулся» из местной тюрьмы. Били, передавали ее, бедную, «по наследству», а один рецидивист и вовсе убил. Она к тому времени уж и облик человеческий потеряла. Куда дочка делась — неведомо…

В ту ночь мне не спалось. Все думала про нее, про Татьяну. И вспомнила вдруг, как мы идем с ней из школы через железную дорогу. Темно уже, зимний день короток. И вдруг между рельсами на грязном закопченном снегу видим письмо. Подняли. Целое. Все как положено: адрес, обратный адрес — учреждение такое-то. Поняли, что кого-то везли в поезде по этапу, он и кинул письмо в окно в надежде, что найдет оно адресата. Решили с Танькой отослать его. Но не утерпели, на следующий день все-таки раскрыли. Стали, голова к голове, жадно читать. «Дорогая Маша, — было написано корявым почерком на клочке бумаги, — вот и отправили меня по этапу на пятую зону. Далеко… Сможешь ли приехать на свиданку? Говорят, там ничего. Как наша Танюшка? Не болеет? Прости ты меня, подлеца…» И — расплывшиеся пятна, не то от снега, не то от слез. Если бы знала она тогда, если бы знала…

Мои «дворняжки»

Холодное, яркое осеннее утро. Батареи горячие, и в квартире от этого по-особенному уютно. Робкий звонок в дверь. Открываю. Съежившись, дети стоят двумя ступеньками ниже, и оттого кажутся еще более жалкими. «Тетя Оля, на улице так холодно, капец», — говорит старшая, Юля. Никита, ему шесть лет, молчит и смотрит на меня во все глаза. Большой шрам на его губе совсем побелел. «Это мама "удагила" меня, когда я был еще "маьенький, кгужкой" (Никита никак не научится говорить «р». Да и «л» тоже). Мне зашивали губу, а мама так "пьакала"…» — объяснил он мне как-то.

Оба в курточках, но на ногах у Никиты пластиковые шлепанцы — «а "кгоссовки тгудно" одевать». И собака. Лора. Смотрит настороженно влажными глазами снизу. У всей троицы совершенно одинаковое выражение, а именно: «холодно, капец, и есть хочется».

Господь, а не мы, созывает наших гостей, вспоминаю слова Льюиса, и, со вздохом отложив в сторону кисть, ибо собиралась порисовать, приглашаю всех войти. Всех, кроме Лоры, но она с таким раскладом не согласна и возмущенно царапает когтями дверь, сначала правой лапой, а потом левой. В результате на темно-коричневой крашеной двери появляется забавная такая сеточка, происхождение которой, не зная наперед, трудно установить.

Дети шумно моют руки в ванной, потом выбегают по одному и предъявляют мокрые ладошки, с которых течет в рукава грязная вода: «Вот, тетя Оля, смотрите, чисто. Можно вытирать?» Ну, я этот финт знаю еще с детства — ладошки почему-то легче всего отмываются. Переворачиваю их лапки с буквально въевшейся грязью и отправляю обратно в ванную.

Но тут уже жарится, аппетитно шипит на сковородке и достигает их обоняния яичница, и дети, едва не выламывая дверь, сбивая друг друга с ног, бегут на кухню. И никакая сила не способна сейчас заставить их оторваться от роскошного этого зрелища — пухлых желтков, окруженных лужицами прозрачного белка, постепенно белеющего и выдувающего пузыри.

Никита нервно откусывает гигантский кусок хлеба, который едва помещается во рту, а Юля спрашивает тревожно: «Теть Оля, а вы тоже будете кушать?» И расплывается довольной улыбкой, получив отрицательный ответ.

Я смотрю, как они едят, с наслаждением, постанывая, подгоняя куски скользкой яичницы к вилке недомытыми пальцами. Да, они голодают, эти дети. Пьют родители, пьют, не просыхая, бабушка с дедушкой. Юля, Никита и двоюродный их брат Витя (он постарше, страшный чистюля и аккуратист), попрошайничают. И денег у них бывает довольно много. Но нормальную еду они не покупают. А покупают, само собой, сласти и всякую ерунду. Например, Юля явилась ко мне однажды «принцессой» — в короне, утыканной безобразными камнями, браслете, от которого она глаз не могла оторвать, склоняя голову и так и этак, в руке имела «волшебную палочку» того же пошиба. Когда выложила простодушно, сколько весь этот наборчик стоит, я только руками всплеснула:

— Лучше бы ты еду домой купила!

— Нет! — отрезала Юля и опять залюбовалась браслетом. Подняла на меня восхищенные глаза: — Я красивая? Грубо и густо обрезанная неряшливая челка, почти прикрывающая лукаво блестящие глаза, шершавая от бесконечных сладостей кожа, маленький замурзанный рот — конечно красивая!

— Ну, давай, принцесса, бери свою палочку, распорядись насчет обеда, — вздохнув, говорю я и включаю чайник.

Смотрит недоверчиво и смущенно. Дурашливо машет палочкой…

— Чай я тоже буду, — еще не доев яичницы, шепелявит Никита и шарит глазами по кухонному столу, который мне никогда не удается держать прибранным, — сладкий и с печеньем!

Это уже не первое поколение «дворняжек», что ходят ко мне. Лет десять назад вот так же в холодную пору я увидела под своей дверью жавшихся друг к другу, худых и полураздетых мальчика и девочку, Вову и Олю. С ними тоже была собака. Лет им было, наверное, по пять, они двойняшки. Отец у них тогда сидел в тюрьме, мать по пьяному делу попала под машину. Ей выплатили «отступные», и она вовсю праздновала это событие — не вставая с кровати от полученных травм.

С тех пор нашей с мужем заботой стало собирание поношенной детской одежды, и особенно обуви — любого размера, поскольку в этой семье постоянно кто-то рождался.

Ну вот. Теперь Вова и Оля уже совершеннолетние. Вова, слава Богу, увлекся спортом, сначала футболом, а теперь боксом, и успешно. И даже посещает школу когда-никогда. Ко мне давно уже не заходит, стесняется. А Оля заходит. У нее теперь черные, как головешка, и прямые, как палка, волосы, а когда-то были вьющиеся, пушистые, медового оттенка. Челка наползает на самые глаза, густо подведенные зеленым. Полные, очень полные бедра обтянуты лосинами дикой расцветки — до анатомических подробностей. Довершают картину длинные зеленые ногти и запах табачища. «Как ваши дела, тетя Олечка?» Это единственная фраза, которой она способна поддержать великосветский разговор. «Пипец», «блин», «капец», — вот ее более чем скромный словарный запас. Эллочке людоедочке такое и не снилось. А ведь Оля была самой способной из этих детей (у них была в то время еще закадычная подруга Настя, за ней присматривали чуть лучше). Я учила всех троих читать, и Оля лучше всех справлялась с этим делом. Они даже пошли в школу и отучились года три. Но в какой-то момент Олина двоюродная сестра позвала ее к себе смотреть за детьми, и Оля не устояла. А кто бы устоял? Жить с вечно пьяными родителями (а отец в то время уже вышел из тюрьмы в очередной раз) в раздолбанной хибаре без отопления и чуть ли не с земляным полом, питаться сухой китайской лапшой, и это в лучшем случае, или перейти в нормальную, пусть и съемную квартиру, к непьющей на тот момент сестре… С детьми она быстро научилась справляться. Правда, чему она могла их научить?.. Школу, само собой, пришлось бросить.

Вот она и привела ко мне Юлю и Никиту, совсем еще маленьких. А потом они и сами нашли ко мне дорогу: «Тетя Оля, вы помните нас?» Ну как вас можно забыть, мои хорошие.

Вообще говоря, я опасаюсь спрашивать у этих детей новости — боюсь их узнать. Однажды на подобный вопрос Оля и Вова, им лет по шесть было, перебивая друг друга, стали рассказывать, как Наташа (одна из их сестер) ударила мать по голове бутылкой, полилась кровь, а потом приехала скорая и милиция, и маме зашивали голову, и теперь у нее голова зашита и вся в зеленке. «Нитками! Вот так!» Жест от затылка до переносицы. И уставились на меня, довольные произведенным впечатлением.

И таких сцен было немало, — собственно, вся их жизнь переполнена подобными впечатлениями. А у меня волосы дыбом от этих новостей. Система у меня нервная. Я потом всю ночь не сплю, маюсь.

Знаю, знаю, что нельзя задавать этот вопрос, но все же не удерживаюсь: «Какие новости?»

И Никита, гоняясь за последними крохами яичницы, сообщает новость, которая сражает меня наповал: «Тетя Оля, прикиньте, Коперник опять напился».

Ну да, я знаю, что Коперник — это их дядя, фамилия у него такая. Не знаю, как выглядит сам Коперник, но дети у него густокудрые, черноглазые и очень красивые, хоть и грязные. И все же это смешно — прикиньте, Коперник, и вдруг напился!

Невольно улыбнувшись, рассказываю то немногое, что знаю о Николае Копернике, астрономе. Они недоверчиво слушают.

— А наша мама ворует! — хвастливо заявляет вдруг Никита, уже сытый и очень довольный, раскрасневшийся. Теперь ему, видимо, хочется меня повеселить.

— Дурак! Нет, ты что, наша мама не ворует! — толкает в бок его более сообразительная сестра, — она не такая! И испытующе смотрит на меня. А я смотрю в окно. И уж не знаю, что написано у меня на лице, а только мне бесконечно грустно…

За дверью нетерпеливо поскуливает Лора, и Юля прихватывает для нее кусок хлеба.

— А можно мы и завтра придем? — деловито спрашивает Никита, уже обуваясь.

— Да, конечно. Конечно…

Они уходят, а у меня еще долго, долго пасмурно на душе. И я прячу рассеянно краски и кисти и убираю с мольберта холст, потому что мне уже совершенно не хочется рисовать. Но постепенно облака рассеиваются. На ум опять приходит трогательная сцена, связанная с моими «дворняжками». Так случилось, что нас с мужем не было дома восемь месяцев, мы жили на Южном берегу. И вот в один из своих приездов я вхожу во двор и вижу у себя на пороге этих босяков — старших, только они тогда еще маленькие были. Видимо, уже подергав шнурок дверного колокольчика, они вытянули шеи, вслушиваясь, не раздадутся ли шаги. В руках держали букетики одуванчиков, дело весной было. И вдруг увидели меня. Испустили радостный вопль, но тут же, взяв себя в руки, вполне благовоспитанно: «Как поживаете, тетя Оля?» Минуту спустя уже висели на мне гроздьями, побросав полузадушенные одуванчики.

До сих пор вспоминаю это с нежностью.

А младшие, когда мы с мужем были в отпуске, просто оборвали шнурок от колокольчика, причем буквально. Потом ябедничали друг на друга.

Вот такие они, мои «дворняжки». Храни их Господь.

Нина

Нина жила одиноко. Была она крепкой, белолицей, несмотря на предпенсионный свой возраст. Всегда была веселой, неунывающей. Веровала в Бога. А как иначе? Сын, единственный, ненаглядный, надежда и, думалось, опора — уехал. Недалече, в другой город, а будто — в другую страну. Особенно с тех пор, как женился. «Светочка, Светик», — это она невестке так. И язык не поворачивается (она, Нина, вообще грубовата), а — надо. Знает, что от невестки зависит, будет сын общаться с матерью или нет. А тем паче внуки.

Не помогло. «Светик» оказался неподкупным. И визиты пожилой тоскующей, одинокой женщины сократились до минимума. Она готова была и прибираться в их маленькой квартирке, всегда неубранной, и еду готовить, — сами-то вечно заняты, питаются как попало… Но не нужны невестке ни пироги ее, ни чистота. Особенно с тех пор, как внучка родилась. Нина встрепенулась было, подумала радостно: вот! Вот теперь-то я пригожусь. Без бабушки молодым родителям трудно. Куда там…

Правда, она не молчала, когда видела, что ребенка слишком кутают, что кормит Света дочку смесями буквально с первых дней, ленясь сцеживать грудное молоко, не имея терпения дождаться, пока младенчик, силенок-то у него мало, насытится. Сунет бутылку в рот, ребенку и трудиться не надо. Дырка в соске широкая. Смесь сама в горло льется, да только что хорошего в ней, в смеси той? Да и малый этот труд ребеночку в развитие. Тоже ведь должен «в поте лица» пропитание добывать, и польза от этого есть, если вдуматься… Да только разве послушают…

Раньше опасались всякой химии. Потерять грудное молоко — трагедия. А сейчас… У Нины-то молока было — ого-го! Еще двоих мальцов кормила, кроме своего. Приезжали безмолочные мамы за драгоценностью — грудным ее молоком. Так благодарили! Можно было и на детскую молочную кухню сдавать. Неплохие, между прочим, деньги платили. Да только мать Нине запретила строго-настрого: «Не смей! Даром получила — даром отдавай». Эту фразу Нина потом в Новом Завете вычитала. И расплакалась даже. Матери-то давно нет. А так бы прижалась к ней, родной, теплой, все понимающей; худенькой, в вытертом до дыр пуховом платке! Мать всю жизнь была учительницей, честной, неподкупной. И, конечно, верующей. В душе. Это Нина только теперь понимала. Веру ведь, как и свет, не скроешь под пуховым платком: из всех дыр светить будет. Да и лицо было у нее… лучистое какое-то, хоть и постарела она рано. Но доброту излучала каждая морщинка… Ах, мамочка-мама, как ты мне сейчас нужна!

Накануне Нина вернулась от сына. Да не от сына даже. Скучая по внучке, пытаясь сохранить добрые отношения с невесткой, она предложила приезжать каждый день, ей ведь нетрудно, и гулять с ребенком. Девочка уже подросла, ей нужен воздух, а Света устает, не высыпается и не имеет сил выходить с дочкой на улицу. Так, во всяком случае, намеренно возгревая в себе жалость к невестке, думала Нина. Вот и предложила помощь.

О том, что произошло позже, думать не хотелось. После прогулки Нина пришла веселая, размякшая. Внучка только-только становилась на неверные ножки, только начинала лепетать. Бабушка от всей души наслаждалась общением с малышкой. Не могла налюбоваться на нее. Ловила сыновние черты в маленьком подвижном личике девчушки. С веселым гомоном они вошли в квартиру, весьма довольные друг дружкой. И… Света, кажется, едва дождалась их, чтобы обрушить все, что накопилось. Кричала что-то о том, что она вообще не понимает, зачем свекрови приезжать каждый день, что они и сами прекрасно справляются со своим ребенком, что от нее, Нины, одни неприятности… в общем, девочку прорвало.

Невидящим взглядом смотрела Нина в окно электрички. Не плакала, а будто окаменела. Стоял январский погожий день. Мимо проносились мокрые от вчерашнего дождя деревеньки, веселые, ясные, а у женщины плакала душа, плакала, и не хотела утешиться.

Одна. Теперь уже точно одна. Хотя нет. Есть вера. Есть Господь. Разве мало? Для Нины вера, кажется, была всегда, с тех самых пор, как спросила маму: Бог есть? И услышала такое же простое и ясное: да. И все. Теперь каждое воскресенье приходит Нина в маленький свой храм на литургию. Немного томилась в самом начале. Тяжело было стоять. Эти бесконечные песнопения… Уставала. А потом полюбила литургию.

Стояла в очередное воскресенье, растолкав себя ранним дождливым утром, чуть ли не за шиворот вытащив из теплой постели, стояла и думала, что это и есть единственное место на земле, где именно в этот момент хочется ей находиться. Душа разомлела, даже, кажется, дремала, объятая теплым, многообещающим, вечным… Причастилась. Теперь на целую неделю хватит блаженного этого чувства причастности к великому, важному, самому важному на земле делу, окутавшей душу благодати.

Дома не спеша крутилась на кухне, не заметила даже, как стало смеркаться.

Звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Тишина ее квартиры редко нарушалась трелью звонка. Не звонил телефон, не звонили и в дверь. Разве что энерго- и газовый надзор. Их можно было сразу узнать, так резко, так бесцеремонно звонили. Но ведь теперь уже вечер. Колядки? Даже Крещение уже прошло. Всем открывала, с самого Рождества Христова, никому не отказала, хоть и по два-три раза приходили одни и те же ребятишки, давала и татарчатам смуглым, из года в год приходившим к ней колядовать. А сейчас и подать-то нечего. Решила: не буду открывать. Вздохнула сокрушенно: никогда не можешь быть до конца совершенным. Десяти откроешь, а на одиннадцатом сломаешься.

Звонят, однако, настойчиво. Ну уж это, простите, наглость, так ломиться! Резко, с раздражением открыла внутреннюю дверь… И замерла: он! Все такой же худой, даже, кажется, в той же самой куртке. Усы седые щеточкой. У нее точь-в-точь щетка такая зубная есть, болгарская, с натуральной желтоватой щетиной. На улице темно, но едва взглянув сквозь застекленную прорезь в двери, узнала безошибочно: да, так и есть, он! И…

Сориентировалась мгновенно.

«А ты что здесь забыл?!» — выпалила она и с треском захлопнула дверь, прижалась к ней с колотящимся сердцем. Будто не 20 лет прошло, будто вчера приходил он делать ей предложение, с цветами, белыми хризантемами, а она вот так же волновалась, дерзила ему. Руки дрожали. Думала: наконец-то! А то столько лет замуж не звал. Отцветала скоротечная ее бабья красота, подсыхала, как забытый на подоконнике цветок, а он все ходил и ходил — вроде как в женихах: всегда с иголочки одет, чисто выбрит, и одеколон такой неземной… «Саша», кажется, назывался. Нина, конечно, психовала… Любила страшно. А временами, казалось, ненавидела. Сынок уже был у нее, Игорек — лопоухий такой, славный, от первого брака. Все к маме жался. Жениха усатого дичился. Ему и с мамой было хорошо. Зачем им еще и дядька этот пьяный.

А жених-то и вправду порченый: выпить был далеко не дурак. Но обаятельный!.. Вот и металась Нина, не знала, на что ей решиться. А на что она могла решиться? Разве что порвать с ним разом. И гнала. Помнится, пришел к ней в очередной раз, как всегда, затемно. Игорек уже спал. Да и она легла. Не впустила ухажера. Лежала в темноте напряженная, зло блестела глазами. А он стоял под окном, звал тихо, ласково: «Ниночка, Нинуля!» Потом попросил включить любимую ими обоими пластинку «Смоуки». Она зачем-то поднялась, походила по комнате в ночной рубашке с трогательными розовыми цветочками. Потом, не включая света, нашла пластинку, поставила на проигрыватель, осторожно опустила иглу, нажала на кнопку. Легла. Слушала, закрыв глаза. Прощалась со своей любовью. Слезы скатывались, щекоча, к ушам и запутывались в волосах. Нина не заметила, как, убаюканная сладкоголосым Крисом Норманом, стала засыпать. Очнулась от вскрика под окном: «Переверни!» Не сразу разобрала: что переверни, зачем переверни? А это он кричал, просил пластинку перевернуть. Значит, тоже слушал. Тоже прощался. Ну, перевернула. И долго потом не могла уснуть.

Да, так вот все не заладилось у них.

В тот раз, когда с цветами пришел, торжественный такой, взволнованный, — все же не решился предложение сделать. Хотя, будь она поумнее, придержи тогда норов… Всегда строптивой была, язык острый, как бритва… Эх, да что теперь!

В квартире тишина. Многолетняя, слежавшаяся тишина. Звонок молчит. Значит, ушел. Внял. Это хорошо.

А как же он все-таки поседел!

Нина опустилась на колени, устремила сухие глаза на икону Спасителя. «Теперь только Ты у меня есть, Господи! Только Ты!»

И долго еще можно было видеть в зашторенных ее окнах трепетный отблеск свечи.

Машины каникулы

— Ну, Маша, будь умницей, слушайся бабушку, не забывай чистить зубы и мыть за собой посуду, — Татьяна поцеловала дочку на прощанье, помахала стоявшей на крыльце старушке, своей матери, и, утопая каблуками в земле, пошла к машине.

Она была довольна: дочка не плакала, не вцеплялась в нее как прежде, когда ей надо было уйти, а простилась спокойно и весело, даже приплясывая от нетерпения. Еще бы, целый год ждала Маша летних каникул, когда можно будет, наконец, поехать к бабуле в деревню. Им было хорошо вместе, бабушке и внучке. Маша полюбила засыпать под мерцающий синий, потому что стаканчик был синего стекла, огонек лампадки, под бабушкин убаюкивающий шепоток. «Господи, сохрани их под кровом Твоим святым от летящей пули, стрелы, ножа, меча, яда, огня, потопа, от смертоносный язвы и от напрасныя смерти…» — слышала девочка каждый вечер засыпая. И представляла себе стрелу, выпущенную каким-нибудь Чингачгуком Большим Змеем; как летит она неслышно прямо в открытое окно, затянутое марлей от комаров, как из-за бабушкиной молитвы замедляет она ход, как, повисев в раздумье у окна, разворачивается и уносится прочь в густой ночной мрак… И потоп рисовало живое воображение девочки, и трус, как он трясется, поеживается и тоже не решается войти, переминаясь с ноги на ногу, все равно как это делает трусоватый соседский Димка. И про глад думала, и представлялся он ей, этот самый глад, круглым гладким морским катышем, еще мокрым от набежавшей и шумно отступившей волны. Но додумать все это Маше почти никогда не удавалось: на самом интересном месте дыхание ее становилось ровным, глаза сами собой закрывались, и она сладко засыпала.

Семеновна, испросив Божиего благословения для детей своих, внуков, родни, ближней и дальней, соседей, добрых и не очень, и для бездомного парнишки, которого видела недавно в городе на автовокзале, тоже принялась укладываться. Но прежде перекрестила комнату на четыре стороны; склонившись над спящей внучкой, перекрестила и ее размашистым большим крестом.

Утро наступило ясное, свежее, густо пахнущее бабушкиными оладьями. Маша очень любила оладушки, но еще больше ей хотелось бежать на речку, к прошлогодишним своим подругам, — то-то они обрадуются!

Наскоро почистив зубы у колонки во дворе и схватив два оладушка, девочка хотела уж было бежать, да бабушка вовремя увидела, остановила. Ласково, но твердо усадила за стол, прочитала молитву, благословила пищу и тогда только придвинула внучке политые сметаной оладьи.

«Все-то ты, Семеновна, молишься, — бывало, говорили соседки, — а чем это тебе помогло: дети все равно в городе, живешь одна. Мы вот хоть и не молимся, а и дети при нас, и внуки уже пошли, и в доме достаток!» Горько становилось Семеновне. Одной жить и впрямь нелегко. Особенно долгие снежные зимы с нескончаемыми вечерами. Уж и дела все переделает, и носки очередные довяжет, а вечер все тянется. А как возьмет в руки Псалтирь, наденет толстые очки с привязанной, чтобы не сваливались, резинкой, да потекут вечные слова горького раскаяния и великого упования на милость Божию — вот тебе и утешение. Уж так на душе легко и радостно сделается, что и сказать нельзя.

А дети у нее хорошие, только занятые очень, работают много, в деревню им и выбраться-то некогда. Старушка их не судит. Молится только все горячее и неотступнее: «Господи, помилуй! Царица Небесная, "Семистрельная"! Умягчи сердца деточек моих…» Они тогда возьмут да и приедут, словно Матерь Божия Сама их пристыдит, велит дела свои неотложные отложить. Вот и внучку стали на лето привозить — чего же лучше-то?

А егоза ее, вся извозившись в сметане, уже доедает последний оладушек. Хоть и велела Татьяна привлекать Машеньку к домашним делам, да где там, разве ее удержишь, вся извертелась от нетерпения. «Иди, моя хорошая, иди, подружки тебя уж, верно, заждались. Да в речку не лезь, вода еще холодная, так, на бережку поиграйте». И принялась Семеновна собирать посуду со стола.

Маша бежала знакомой тропинкой к речке, а сердечко ее, казалось, летело впереди, — так хотелось ей увидеть подружек, по которым скучала целый год. Синей лентой показалась речка. Пушистые ивы низко склонялись к воде там, где берега были пологими. Еще издали увидела Маша разноцветные платьица, значит, девочки здесь, на их любимом месте, прямо у воды, под обрывистым берегом. Судя по тому, сколько они успели настроить замков и наделать «пасочек», девочки здесь уже давно. Подняли головы на зов, выпрямились, поджидая Машу и как будто не узнавая ее. Узнали, конечно, только не решили еще, как себя вести. Маша городская, и одета тоже по-городскому, у них в селе так гулять не выходят: подумать только, белые носочки, волосы забраны туго, как у балерины, — воображала какая-то. «А ты кукольный набор привезла? — спросила, наконец, Валя. — Помнишь, ты обещала!» И Маша вспомнила. Только теперь вспомнила, что действительно обещала привезти на следующий год такой кукольный наборчик, в котором и расчесочка есть, и маленькое такое зеркальце, и крошечная помада, и все, что нужно кукольной моднице. Девочке было приятно, что подружки откровенно завидуют ей. Тому, что живет она в городе, что мама ее сама водит машину и приезжает сюда в умопомрачительных нарядах, которые из-за занавесок рассматривают местные женщины, одевающиеся совсем просто. Не знала она, правда, того, что рассматривают и — осуждают.

Маша растерялась. Но не огорчилась. Подумаешь, пустяки какие, она скажет маме, и та в следующее же воскресенье привезет наборчик… «Ну и катись отсюда, — оборвала ее Валя, — не хотим с тобой водиться, раз ты такая врушка!» И повернулась к ней спиной, дернув за руку подружку, с которой только что мирно возилась в песке, чтобы та тоже отвернулась от горожанки-задаваки. Маша задохнулась от обиды. Она так ждала этой встречи, так много хотела рассказать девочкам, хотела даже пригласить их к себе в гости и намеревалась поговорить об этом с мамой… Думала, они обрадуются…

Семеновна неспешно домывала посуду, сидя на низкой скамеечке у колонки. Справа от нее в алюминиевом тазу весело блестели на солнце уже вымытые чашки и тарелки. Издали заслышала она рев, но не могла и подумать, что это Маша, ведь внучка буквально на крыльях улетела, в самом радостном расположении духа, каких-нибудь полчаса назад!

Уткнувшись в мокрый бабушкин фартук, Маша ревела и, захлебываясь от слез, причитала, но ничего нельзя было разобрать. Семеновна гладила влажной еще рукой теплую макушку внучки и, ласково приговаривая, пыталась ее успокоить. Она знала цену детским горестям и умела врачевать их. Через несколько минут они с внучкой, обе в фартуках, уже были на кухне и лепили пирожки с капустой, рассуждая о достоинствах того или иного вида теста. Горе Маши еще не было изжито, но она уже была на пути исцеления от обиды, это ясно.

Бабушка с внучкой сажали подошедшие и смазанные маслом пирожки в духовку, когда во двор вбежала соседка. Лицо ее было страшно. И весть она принесла страшную. Увидев перепачканную в муке Машу, она сказала: «A-а, ваша дома, а наши-то, наши…» И заплакала, обессилено опустившись на скамейку.

Благостную деревенскую тишину взорвал вой сирены. Сквозь зеленый штакетник увидела Семеновна мелькнувший бело-красный бок скорой помощи. Машина мчалась к реке. И сельчане, прослышав о беде, бежали, кто с лопатой, кто с киркой, туда же — разгребать обвалившийся, подточенный рекой берег, подмявший под себя игравших там девочек.

Угли в камине

Снится Петровне сон. Будто свидание у нее. Будто к полюбовнику должна она идти, а не хочется. Нелюб он и нехорош, да делать нечего — надо идти. Это, видно, то еще время кошмарное припомнилось, между тридцатью и сорока годами, когда снова ходила она после развода в девушках и подыскивала себе мужа, а дочери и, мнилось, еще одному ребенку — отца. Поганое было время…

Петровна девушка видная, веселая, внимание на нее обращали, да только не то все это было, не то… Другой раз с души воротило. Но Петровна не доверяла шестому своему чувству. Не доверяла всему своему организму, судорожно упиравшемуся, как упирается бычок в преддверии бойни. «Ну и что же, что не нравится, — рассуждала, — зато смотри, какой аккуратный, положительный, непьющий. — И добавляла, как бабушка в детстве: — Чего тебе только, паразитке, надо?» И шла на свидание. И мучилась, и тосковала страшно от нудных его рассуждений, от плоских острот и дурного запаха изо рта. И не выдерживала, мощным рывком обрывала веревку и, как приготовленный на заклание, но вырвавшийся бычок, неслась, взрывая копытами землю и всей грудью вдыхая упоительный воздух свободы.

Этого печального опыта хватало на какое-то время. Тогда они были особенно счастливы с дочерью. Счастливы и неразлучны. Ходили обнявшись и пели песни. Ничего, что фальшиво, зато от души. Но постепенно Петровна опять грустнела. Наползали мысли о бесплодно проживаемой жизни. Она провожала тоскующим взглядом супружеские пары, вздыхала и думала с горечью, что в браке, и только в браке, женщина может быть счастлива. Кстати, много позже, будучи уже давно замужем, Петровна услышала это же утверждение из уст известного православного проповедника.

А пока же Петровна в церковь если и ходила, то затем только, чтобы поставить свечку об упокоении горячо любимой матери, о чем та ее просила перед смертью. И тихо, и сладко становилось на душе. И плакать хотелось, и жаловаться Кому-то доброму на неустроенность свою, на бесприютность и затянувшееся одиночество.

Но силен был мир. По-хозяйски извлекал он Петровну из храма, отнимал от благодати, как от материнской груди. И опять скиталась она, бедная, по большим и малым дорогам в поисках своего счастья.

Мы не сумели обрести друг друга,

Свершился круг впустую, и опять

Мне в ожиданьи следующего круга

С моей тоской на паперти стоять, —

писала она тогда. Писала, вытянувшись на жесткой кушетке в кабинете физиотерапии. Лежали на животе какие-то мокрые подушечки, круглые диски с проводами, громко тикал таймер, отсчитывая время процедуры и заодно незадавшуюся Петровнину жизнь.

Лечила Петровна свои женские придатки, которые, как и вообще любые механизмы, если ими не пользоваться, выходят из строя.

И опять появлялся какой-нибудь кандидат, когда свободный, а когда и вовсе несвободный, но тем не менее ищущий. И опять мучилась Петровна, и уговаривала себя и дочку, и примеряла на себя новый брак.

И вот этот сон — когда все это, все эти муки, остались далеко позади, когда уже поседела. Петровна поднимается по лестнице в полутемном подъезде. Лестница под ногами стремительно и бесшумно разваливается, женщина едва успевает ступить на спасительную площадку. Смотрит вниз — высоко, кружится голова. Назад, стало быть, дороги нет. А из приоткрытой двери слышны пьяные выкрики, музыка — дым коромыслом. Люди незнакомые видны, и среди них — он, тот, что и нелюб, и нехорош. Так и застыла Петровна в нерешительности. И вдруг видит себя уже в другом месте, и муж рядом и спрашивает участливо: «Где ты была? Я волновался». И так стыдно сделалось Петровне, и так радостно. Кинулась она к нему. Хотела обнять, да застеснялась. Сказала только с большим чувством: «Как хорошо, что ты у меня есть. Мы так хорошо живем с тобой, так хорошо…» А про полюбовника не сказала. Да и кто бы смог… Пролепетала что-то мол по делам благотворительным бегала. Муж поверил. Он вообще у нее хороший.

Так-то вот Бог дал хорошего мужа. Пожалел в тот самый миг, когда стал за Петровной ухаживать остроумный такой, но в летах бабник, убежденный холостяк. У него, видать, возраст подкатывался, когда стакан воды, а то и судно да кислородная подушка того и гляди понадобятся, а подать некому. И, видно, столько горя ожидало Петровну на скорбном этом пути, что сжалился Господь, дал хорошего мужа — на, мол, Петровна, не мучайся, не роняй себя, не надо…

И зажили они с мужем мирно и счастливо, во всяком благочестии и чистоте. В церковь стали ходить. Да так дружно, что ее сослуживцы решили, будто муж ей попался религиозный, а мужнина родня — что невестка ничего себе, но больно уж в религию ударяется — заповеди там всякие, посты… А им враз как-то открылось, что и милость, и истина, и прощение — все там, в Церкви Христовой.

Как Господь мужа дал? Обыкновенно. Буднично даже. Они и прежде были знакомы — как заядлые туристы. Не близко, но достаточно, чтобы знать, что не являются героями одного романа. Ему вообще толстушки нравились. Да и она себе не такого навоображала. А воображение у Петровны — о-го-го!

Но от друзей узнала она, что его положили в больницу и что некому его навещать. Ну, пошла. Уже, видно, начинала сознавать себя христианкой. Да и вообще — жалко же человека.

Встретились прямо у больничных ворот. Он как раз направлялся на прогулку. Может, и удивился ее появлению, но виду не подал. Вообще по аскетичному его лицу ливонского рыцаря, с благородно длинным носом и серо-стальными глазами, мало что можно было понять и тогда, и потом.

Они шли по набережной. Был, кажется, февраль. Мокрые голые деревья качали на своих ветках нежные такие шарики. Ясень это был, что ли? По обочинам пробивалась трава, совершенно не заботясь о том, что завтра ударит мороз, и она увянет.

Они медленно шли вдоль извилистой реки, шли, приноравливая друг к другу шаги, и разговаривали. И уже через полчаса она вдруг с удивлением отметила, что ей не нудно, что она не тяготится своим спутником, что, напротив, оживленно что-то говорит, и смеется, и что ей необыкновенно легко с ним.

Дойдя до «стекляшки», длинного гастронома в жилом доме, они купили вина. И сели в парке под гигантским деревом, на его мощных корнях, уходящих в землю. Пили вино из пластиковых стаканчиков, много смеялись.

Говорили обо всем, но ей запомнились лишь второстепенные глупости.

Вот и все. Клубились над ними косматые тучи, срывались временами тяжелые капли дождя, кружили с карканьем мокрые, взъерошенные вороны. А они были счастливы. Позже она написала:

Мы все обрели, и всего было мало,

Счастливые, за руки взявшись, бродили.

Над нами огромное небо сияло

И добрые ангелы тихо кружили.

У них была не свадьба даже, а вечер. Собрались друзья, поздравляли. «Не знаем, повезло ли невесте, но жениху повезло определенно», — говорили ее друзья. «Ей жутко повезло», — говорили жены его друзей и тайком вздыхали, осуждающе глядя на своих родных, но таких неаппетитных мужей.

Когда все разошлись, они вместе, как положено молодоженам, вымыли посуду. В холостяцкой его квартире было уютно. Когда садилось солнце, просвечивая сквозь заросли ореха, розовые пятна замысловатым кружевом покачивались на стене, освещая комнату таинственным светом. В кухне мягко светилась люстра, сделанная из трехлитровой банки и куска оранжевой материи; в коридоре бра — тоже из разрезанной пополам банки, обмотанной лохматой веревкой. А новый большой холодильник по временам заводил нескончаемые, вьюжные какие-то, песни. И — огромное лиственное растение в горшке, за которым он тщательно ухаживал, которое купал и унавоживал. Засох этот цветок, вероятно, от ревности. Ей нравилась эта непритязательность и простота во всей обстановке.

Не погасив в квартире свет, они ушли из духоты, а стояло уже лето, на воздух, в поле, простирающееся прямо за окнами. Оглядывались и видели светящееся окно, самое уютное в мире, окно их общего уже дома.

Разожгли в лесополосе костер. Конечно, она думала, точнее, планировала, что он сядет рядышком, обнимет ее, и они проведут чудный вечер вдвоем, глядя на пылающий огонь. Но он увлекся процессом, выламывал все новые стволы сушняка, и костер получился такой огромный, что Петровна боялась, не перекинется ли огонь на деревья.

Когда огонь погас, они по свежей стерни ушли далеко в поле, расстелили покрывало и долго молча лежали под бархатным небом, глядя на неверные мигающие звезды, не успевая загадывать желание, когда та или другая вдруг срывалась и падала, оставляя яркий след.

Только много лет спустя поняла Петровна, что ему в тот миг было, как и ей, и радостно, и страшно оттого, что жизнь переменилась так круто и так непоправимо. Непоправимо, потому что разводиться во второй раз в жизни значило расписаться в своей несостоятельности, неспособности ужиться с человеком. И они оба про себя решили терпеть, как бы тяжело им ни пришлось друг с другом.

Оказывается, очень многое (если не все) зависит от решимости. «Подумаешь, если что-то пойдет не так — разведусь!» — легкомысленно подумала юная дурочка, ставшая потом Петровной, и вышла замуж за человека, которого следовало бы обойти десятой дорогой. И развелась спустя несколько лет — само собой. «Буду терпеть все», — решила Петровна, вступая вдругорядь, как говорят в Сибири, замуж — и стала терпеть. Терпеть, потому что когда сходятся два сложившихся человека, даже самых распрекрасных, все равно требуется взаимное терпение.

Временами было нелегко. Случались и кризисы. Но у них все вышло.

«Вот видишь, у нас теперь есть даже свой домик у моря», — говорит Петровна, наблюдая, как муж сноровисто ставит на пляже новенькую палатку. Потом они долго сидят на берегу, смотрят на закат, лунную дорожку. Морской бриз неутомимо треплет их волосы — два одинаковых седых ежика, позолоченных закатным солнцем. Из бесконечного этого покоя, из тихого приятия друг друга, из примиренности с огромным кипящим миром, в котором пластались и страдали большую часть жизни и который, благодарение Богу, победили, рождаются строчки:

Обнимать, целовать,

Утро страстью встречать

Важно было когда-то, а ныне

Только рядом сидеть

И спокойно молчать

И помешивать угли в камине.

Здравствуй, Лена!

Утро. Спешу на работу. Точнее нет — не спешу. Иду, наслаждаясь чудесной погодой. Мороз ослабил свою хватку, температура поднялась до нуля, и воздух, мягкий и влажный, ласкает кожу.

Навстречу развинченной походкой идет сосед. Он высокий, худой, из-под меховой шапки видны сосульки русых волос и широченная улыбка. Холщовая сумка на длинном ремне по-простецки надета накрест, будто собрался он в дальний путь или побираться Христа ради. Вид неряшливый, но удивляться этому не приходится: граница между Украиной и российским Крымом пролегла аккурат через его семью. Жена Виктора родом с Западной Украины, там и осталась с двумя дочерьми. А он здесь живет бобылем. Но не унывает. Блаженная эта улыбка всегда играет на его лице. Поравнялись.

«Здравствуй, Лена!» — «Здравствуй!»

Да, именно так. Лена. Первые несколько лет нашего знакомства я поправляла Виктора, порой даже в сердцах: «Не Лена, а Оля!» А после обвыкла и уже, как видите, откликаюсь. Рассудила, что княгиня Ольга во святом Крещении была именно Еленой, и успокоилась.

«Лена, тебе мед нужен? Я с Украины привез…», «Лена, свет у тебя есть, а то у меня что-то погас…» — и так далее.

Но с бесконечным удивлением заметила, что и другие, если нетвердо знают мое имя, называют непременно Еленой, и никак иначе.

За окном десятиградусный мороз, что для Крыма большая редкость. Мелодичный звонок дверного колокольчика. Спешу открыть. Моя пожилая подруга, закутанная, в варежках грубой вязки («еще мама вязала!»): «Ой, пустите, Христа ради, погреться! Читала Псалтирь в храме, окоченела совсем».

Впускаю, раскутываю, ставлю чайник на огонь.

«Смотри-ка, что я нашла на дороге, прямо под ногами! Подняла, а это княгиня Ольга как раз! На-ка вот!» И смотрит на меня радостно, морщинистые щеки разрумянились.

Беру холодную маленькую иконку, всматриваюсь, прикладываюсь благоговейно, дивясь непостижимости происходящего.

Не княгиня Ольга изображена на иконе, а вовсе даже царица Елена. Небольшая дорожная иконка с благословением. Сама ко мне пожаловала. Вот ведь как бывает…

Мелочи жизни

Они много ругались. Потому что молодые. Потому что только поженились. Потому что из разных, очень разных семей происходили.

Он говорил: «Молоко для пюре надо подогревать. Моя мама всегда так делает».

Она говорила: «Слушай, ну это же неважно! Так есть хочется, смотри уже одиннадцатый час — спать пора, а мы еще не ужинали! Пока его подогреешь…»

В самом деле, учились оба на вечернем, приходили домой очень поздно…

В другой вечер он говорил: «Что, опять яичница?.. Не-е-ет, у нас в Союзе не двести тринадцать (он любил статистику) яиц в год приходится на душу населения, а гораздо больше!»

Она молчала. Она сонно жевала яичницу.

Еще он говорил: «К полотенцу надо пришить петельки, тогда удобно будет вешать его на гвоздь…»

А ей с петельками как раз не нравилось. Это как пришитые к старушечьим тапкам резинки.

И борщ без сметаны есть отказывался, потому что, говорил, это и не борщ вовсе, и кашу пшенную, потому что в доме его мамы ее никогда не ели, ну и так далее.

И краситься он просил ее так, чтобы глаза, ну, как бы это сказать… круглые были что ли… «…Как у твоей мамы!..» — ехидно парировала она.

В общем, ругались…

Много позже, проводя зимние месяцы в Гурзуфе со своим вторым мужем, она наблюдала, как февральские шторма обтачивают гравий, день и ночь, день и ночь. Гравий высыпали с огромных грузовиков на береговую линию. И к курортному сезону это уже были круглые окатыши, галька. Так и они с первым мужем притирались. Ссорились по малейшему поводу. «Ну это же такой пустяк, мелочь совсем!» — не выдержав, взрывалась она. «Из мелочей состоит жизнь», — наставительно говорил молодой муж и поедом ел ее, юную неумеху, которая и в самом деле ничего не смыслила в хозяйстве, и ни в какое сравнение не шла с его матерью.

Ей повезло. Второй брак оказался удачным. Муж — великодушный человек — ел все, что ему подавали. Она только через полгода после свадьбы узнала, что больше всего любит он первые блюда. Не любит мясо, но зато очень любит фрукты.

А она-то изощрялась, запекая в духовке, в самых сложных соусах, мясо — к тому времени научилась уже неплохо готовить.

И вот однажды… Мирный вечер. Оторвавшись от телевизора, они с мужем вышли в кухню попить чайку. «Если б ты знал, — с неожиданным раздражением сказала она, — как мне надоели вечные твои огрызки!» — и с гадливостью ткнула пальцем в яблочные огрызки, раскиданные по столу. «Слушай, ну это же такая мелочь!..» — сдержанно возразил муж. «Да, но из мелочей состоит жизнь!» — наставительно сказала она… и вдруг остановилась. Вспомнила эту до боли знакомую фразу из ее юности. Правильную, да, но абсолютно лишенную любви.

Как я стала известной

Занимаюсь обычным для библиотекаря делом: ввожу книги в электронную базу данных. Дублирую в потрепанный журнал — так все же вернее. Пишу название: «Первые сто лет» и любуюсь какое-то время, думаю, до чего же удачное название. Это ведь архимандрит Иоанн (Крестьянкин) сказал, что, мол, трудно только первые сто лет, детка. Автор очень ловко обыграл эту мысль в названии. Пишу автора, опять любуюсь: «Ольга Румбах» — до чего благозвучно, прямо само на обложку просится. Звучит, как выстрел из двух стволов: Ольга Румбах! Еще и это «бах» в конце…

Видимо, пора признаться читателю, что я и есть эта самая Ольга Румбах и что ввожу в библиотечный фонд свою собственную книгу. Что при этом испытываю, писать не стану, но догадаться нетрудно.

А тут посетитель, точнее, посетительница. Влетает, как вихрь, подвижная, высокая, со спутанными черными волосами. Пальто на ней красное, под стать огненной ее энергии.

— Ой, я так задержала книги, извините, — весело говорит она, но на смуглом ее лице не заметно ни малейшего раскаяния, — а дайте мне что-нибудь такое… легкое, рассказы какие-нибудь… — и живо перегибается через парапет, отделяющий меня, библиотекаря, от посетителей. Кудри ее при этом едва не касаются моего лица, даже запах шампуня чувствуется: — А что это у вас такое нарядное?.. Как называется?.. «Первые сто лет»?..

Книга уже у нее в руках.

— Кто автор? Ой, Ольга Румбах! Это же известная…

— Вы что-то путаете, это совсем не известная… — начинаю было я.

Но она решительно прерывает:

— Нет, это очень известная писательница, я что-то о ней слышала!

Спорить бесполезно, да и кто на моем месте стал бы спорить, ну кто?

Внутренне улыбаясь, заношу книгу в формуляр, и уж будьте уверены, что по лицу у меня, от уха до уха, расползается неописуемое самодовольство.

Content

Румбах Ольга Петровна Ловля ветра, или Поиск большой любви

Предисловие

План ненаписанной книги

Угол зрения

Поиск большой любви

История одного падения

Конфетка

Монологи в пустоту

Скорби по плоти

Вениамин и Параскева

Когтистый зверь

Ловля ветра

Вещи не таковы, какими кажутся

Национальный вопрос

Пожалей меня сейчас!

Работа в праздничный день

Русский язык?

Съесть собаку

Только б не было детей…

История одного подвига

Молочница

За что?

Моя Ирка

Канон

Жена юности

Ураган

Что я могу?

Верина веранда

Дочка учительницы

Грызунья

Красота — страшная сила

Мои «дворняжки»

Нина

Машины каникулы

Угли в камине

Здравствуй, Лена!

Мелочи жизни

Как я стала известной