Юрий Костин

Немец

Исторические события, приведенные в книге, являются подлинными; автор старался сохранить их хронологию и последовательность. При написании книги использовалась информация, полученная в результате общения с ветеранами Второй мировой войны, собственный опыт автора и открытые документальные источники. Все персонажи книги, за исключением исторических личностей, — фигуры вымышленные. Любые аналогии с реально живущими или ранее жившими людьми, а также совпадения имен и фамилий случайны.

© Костин Ю.А., текст, 2019

© Коротич А.В., дизайн обложки, 2019

© ООО «Феникс», оформление, 2019

* * *

От автора

Посвящаю это издание книги светлой памяти моего дяди В.С. Юшакова, чья жизнь была ярчайшим примером преданности родной земле, мужества, благородства, уважения к людям, независимо от национальности и происхождения. Низко кланяюсь памяти моего друга Клауса Фритцше и благодарю его за уважение к моему труду, скрупулезность и высочайшее качество консультаций при написании этого романа.

Глава первая

Май. Заграничное село.

И памятник — у церкви — павшим.

Здесь много меньше полегло,

чем где-нибудь в таком же нашем.

За это надо ли корить?

Но и греха в сравненье нету,

коль кто-то может говорить

о нас, забыв подробность эту.

Римма Казакова

Ральф Мюллер из баварского города Ландсхут очень хотел прямо сейчас оказаться дома. Он, не раздумывая, отдал бы год, нет, два, да что там — десять лет своей жизни за счастье вот так просто закрыть глаза и очутиться за столиком в уютном пивном ресторанчике — биргартене — на берегу тихого Изара. Сейчас он даже был готов сто пятьдесят раз подряд выслушать витиеватые рассуждения старого Дитриха, хозяина заведения, про ужасы Веймарской республики и райскую жизнь при кайзере, когда, в 1913 году, он на первую получку приобрел себе настоящий шерстяной костюм и две пары добротных непромокаемых сапог.

Одному Богу известно, как же надоели всему городу эти идиотские непромокаемые сапоги Дитриха! Но сейчас Ральф определенно был готов вновь и вновь сочувственно кивать в ответ на любые замечания старика и даже изображать удивление, в тысячный раз слушая душераздирающую историю про кризис 1923 года, когда кружка пива в ресторане стоила несколько миллиардов марок…

К несчастью для многих завсегдатаев биргартена на Изаре, зануда Дитрих обожал лично прислуживать гостям, мучая их давно известными всему Ландсхуту сказаниями о типичной судьбе баварского провинциала. Но что-что, а пиво у старика было отменное, всегда свежее; в зной утоляло жажду, в холод — расслабляло, согревая душу и будто отправляя ее в рай на мгновение. И душа послушно устремлялась в мир этого временного блаженства, прихватив с собой по случаю пару жирных, еще шипящих сосисок с тушеной капустой и подсоленным румяным крендельком…

Ральфу так понравилась эта игра воображения, что от удовольствия его глаза закрылись сами собой, да так плотно, что стало даже немного больно. А когда приятное наваждение улетучилось, взору ефрейтора 1-го дивизиона артиллерийского моторизованного полка 14-й мотопехотной дивизии вермахта, входящей в группу армий «Центр», открылась так и не ставшая привычной жуткая, тоскливая, белая, как смерть, русская зима.

Мюллеру захотелось плюнуть от досады на эту чужую никчемную землю. На этих дикарей, ее населяющих. Разбить о стволы проклятых русских берез осточертевший МП-40, а потом, по возможности, набить морду румыну Антонеску, рядовому из первого взвода, тезке их бухарестского «фюрера» и уроду, каких свет не видывал. А уж после — напиться подаренного старостой русского самогону и забыть все, что произошло за последние полгода…

И так вот, с бутылкой в руке, присел бы Мюллер на холмик с деревянным крестом, выросший на лесной опушке после того, как партизаны застрелили срывающего в саду яблоки Ханса Шпигеля, его дружка по учебному полку, и пустил бы себе в висок тяжелую пулю из трофейного русского пистолета Токарева.

«Да, именно так и надо сделать, дружище Ральф, — размышлял про себя Мюллер, — потому что и целой жизни твоей уже не хватит, чтобы возвратиться из этого ада домой, в Ландсхут, где пенится свежее пиво и даже, кто знает, все еще ждет одноклассница из дома напротив…»

Ральф круто развернулся и зло уставился на румына. Ничего не подозревающий Антонеску пытался соскрести лед с лафета 75-миллиметрового противопехотного орудия образца 1927 года, насвистывая пробуждающий зубную боль противный, не к месту залихватский южноевропейский мотив.

«Скотина, — подумал Ральф, — нашел себе идиотское занятие. Лед все равно появится снова через час-полтора. Да и сколько можно ухаживать за этим железным дерьмом, ведь русских танков мы еще ни разу не видели, а стрелять по лесу из пушки в надежде зацепить бородатых партизан никто в трезвом виде не станет».

Дивизион располагался в окруженной со всех сторон лесами и полями типичной русской деревеньке с труднопроизносимым названием Хизна. Этот населенный пункт представлял собой пятьдесят пять домов, раскинувшихся по обе стороны изогнутой, безнадежно разбитой колеи. Здесь были два пруда, опустевшая ферма с общественной баней и картофельные поля за огородами, усаженными луком, морковью и огурцами.

Их пригнали сюда в начале осени. Тогда, как нарочно, зарядили проливные дожди. Люди, лошади, телеги, грузовики вязли в русской грязи, обозначенной на картах вермахта как дорога от Смоленска на юго-восток до Людиново и оттуда уже до станции Барятино, где располагалась в одну минуту разбитая «штуками» крошечная русская авиабаза.

От Барятино до Хизны дороги, по европейским меркам, не было вовсе.

Из-за непролазной грязи и постоянной смены направления движения путь от ближайшей железнодорожной станции занял почти две недели! На ночлег приходилось останавливаться где попало. Никаких постоялых дворов, никаких частных магазинов здесь не было и в помине. Солдаты слышали, что Россия — совсем не то, что Франция или, скажем, Польша, которую они пересекли по железной дороге, погрузившись в вагоны еще в Дрездене. Но они не могли даже предположить, насколько она не похожа на эти понятные и покорные страны.

Это был другой мир, другой континент и, в конце концов, чужая планета.

Ральфа поражали жилища русских, а их внешний облик и даже домашний скот отличались от всего того, что приходилось видеть в сопредельных странах. По европейским меркам, бескультурье в сельских районах было тотальным. За весь переход Ральф лишь однажды увидел настоящий ватерклозет — в помещении бывшего санатория, где его часть остановилась на ночь. Но чаще всего артиллеристы предпочитали ночевать под открытым небом, так как дома им казались слишком грязными и неуютными, к тому же кишели насекомыми.

Это уже после, зимой, любое теплое помещение представлялось Ральфу и его товарищам земным раем. Человек ко всему привыкает, в конце концов.

Солдаты, особенно в первые, победоносные недели кампании, вели себя с местным населением достаточно корректно, если, конечно, оно, хотя бы с виду, демонстрировало лояльность к вооруженным силам рейха. Но, наблюдая за бытом этого народа, даже самые образованные невольно задавались вопросом: можно ли считать его равным по развитию великим западноевропейским нациям, если он позволяет властям так над собою измываться?

Преодолев лишения похода, перепачканные в глине, до предела утомленные, но все еще веселые и по-детски уверенные в себе, солдаты, встретив на своем пути от станции до места дислокации лишь только природные преграды, вышли к огромному яблоневому саду. За ним виднелись соломенные крыши и покрытые преимущественно синей краской оконные рамы бревенчатых домов русских крестьян.

Дивизион остановился в ста пятидесяти метрах от границы сада, рядом с нетронутой войной пилорамой. Ральф вытер грязным рукавом пот с лица, вздохнул с облегчением, предвкушая скорую награду за лишения многокилометрового пешего перехода: горячую печь, стаканчик шнапса и крепкий сон в десятках километров от линии фронта.

Русские упорно оборонялись. Сталин не щадил своих людей, затыкая тысячами подданных бреши в обороне, бросая их лавинами под свинцовый град. К осени, впервые с начала войны, русским даже удалось добиться превосходства в воздухе, но все же Красная армия продолжала отходить на восток, к Москве, оставляя города, теряя военную технику и живую силу. На днях сообщили, что части вермахта вступили в Брянск, взяли Медынь, а 12 октября войска 4-й армии захватили Калугу. В ходе боев в зоне ответственности группы «Центр» было уничтожено восемь русских армий. В плен попало почти 700 тысяч человек! Пленные… Раньше Ральфу не приходилось видеть столь унылого зрелища: нестройные колонны несуразно одетых голодных русских покорно плелись в сторону Смоленска, почти не охраняемые. Казалось, над этой растерянной толпой витал ангел отчаяния. Многие падали замертво прямо на дороге от полученных ран и нечеловеческой усталости.

Имелись основания верить, что резервное подразделение, в котором числился дивизион Ральфа, уже вряд ли вступит в бой на московском направлении. Фюрер обещал, что еще до конца года в столице Советов пройдет победный парад германской армии. Эта уверенность подкупала, и даже бывалые солдаты, которых раздражала рассчитанная на «ум и проницательность» богемных барышень риторика фильмов Министерства пропаганды, уже начинали верить, что большевистской стране наступает капут. А вместе с ним придет долгожданный отпуск и даже (почему бы нет?) приятное путешествие домой или в итальянскую Лигурию, в милый городок Сан-Ремо, где целых два месяца стоял учебный полк, и Ральф, Ханс и еще девятьсот сорок восемь немцев ждали отправки на восток, купаясь в море и по случаю попивая домашнее итальянское вино.

И то правда, что на контрасте с неулыбчивой русской природой нищая Италия не может не показаться райским садом.

«Опять же, там море, — думал Ральф, пытаясь счистить веточкой налипшую на сапоги глину. — Какое там ласковое море…»

…Никогда не забудет ефрейтор артиллерийского дивизиона баварец Ральф Мюллер той минуты, когда стоял на краю русской деревни, беззаботно мечтая о манящей солнечной Ривьере. Положив на траву винтовку и присев на лафет пушки, Ральф приготовился ждать приказа о вступлении в деревню.

И тут-то как раз ударило. Со стороны сада обдало горячим воздухом, словно кто-то с силой распахнул дверь жарко натопленной бани. Рухнул стоявший рядом солдат, поджав под себя руки. Покатилась каска, а вокруг нее забегали фонтанчики земли.

Ральф упал, больно ударившись коленом о камень, отполз за орудие, спохватился, что забыл винтовку, но ползти за ней так и не решился. Над головой свистели и жужжали пули, молоточками бились в лафет. Не долетая до строя, взрывались гранаты. Позади кто-то громко и отчаянно кричал, причем, наверное, очень громко, потому что от шума разрывов и беспорядочной пальбы солдат его дивизиона Мюллер почти совсем оглох. Кобура с «die Nullacht», или «ноль восьмым», как было принято называть пистолет «Парабеллум 08», не открывалась, рука тряслась. Это в «учебке» легко было выхватывать оружие из-за пояса и на спор стрелять от бедра по алюминиевому ведру… А тут опозорился Мюллер, руку боялся лишний раз вытащить из-под живота, а тело как-то само зарывалось и зарывалось глубже в коричневую калужскую грязь.

Через какое-то время Ральф нашел в себе силы оглядеться и с удивившим его спокойствием определил, что, за исключением убитого первым солдата, потерь в дивизионе нет. И тут (надо же такому случиться!) справа, метрах в двадцати, солдат приподнялся на локте, достал гранату из подсумка, выдернул чеку, размахнулся и… выронил гранату из мокрой, скользкой от грязи руки. Граната шлепнулась у него за спиной и через две секунды рванула, разметав вокруг себя куски глины, обрывки одежды и еще чего-то непонятного. А рядом с Мюллером упала винтовка с оторванным прикладом и погнутым стволом.

К Ральфу вернулся слух, и как-то вдруг пришло понимание, что они не могут вечно лежать в этой грязи, ожидая русской пули или осколков собственных гранат. Мюллер заметил офицера, безуспешно пытавшегося что-то втолковать уткнувшимся в землю любителям итальянского вина. Русские стреляли, но стена огня не была уже столь плотной, а на левом фланге успели развернуть два орудия, которые были готовы работать по окопам варваров.

Ральф подтянул к себе винтовку, подполз к офицеру, готовый к выполнению приказа. Оказалось, что нужно было, не мешкая, обойти русских, пока пушки будут в упор расстреливать их окопы. Офицер, Ральф и еще девять солдат по-пластунски преодолели около трехсот метров, а после короткими перебежками двинулись в обход вражеских окопов, прячась за стволами ракит и поминутно, после каждого орудийного выстрела, припадая с непривычки к земле.

Русских было очень мало. Они не выставили охранение, так что в тыл им выйти удалось почти без труда. Ральф увидел уткнувшиеся в бруствер грязно-зеленые пилотки. По команде офицера артиллеристы, рассредоточившись, забросали окопы гранатами, а потом, лежа за деревьями, долго поливали их огнем из винтовок, автоматов и пулемета МГ-34. Ральф отметил про себя, что целиться в настоящем бою нет никакой возможности. И он просто стрелял в направлении русского окопа, почти наугад. Стрелял, перезаряжал винтовку и опять стрелял.

На правом фланге русских возникла суета. Солдаты видели, как вниз, через небольшую речку, в сторону деревни побежали люди в одинаковых гимнастерках цвета хаки, кто с винтовками в руках, кто без оружия. Но на левом фланге и в центре кто-то отчаянно пытался защищаться. В угаре боя трудно было понять, куда стрелять, куда бежать, чего опасаться. В пятидесяти шагах от Ральфа мелькнула пилотка, и он тут же послал туда пулю. С фронта наседали свои, пушки замолчали. В окопах шла возня, слышались крики и одиночные выстрелы. Через пять минут все было кончено. Троих пленных русских отвели в конец обоза, раненых добили. У яблоневого сада навсегда остались в сырой земле тринадцать немцев. За удирающими в сторону деревни была послана погоня. Отстреливаясь, русские ранили офицера и ушли в лес. Продолжать преследование никто не решился.

Убитых русских солдат так и оставили лежать в окопах. Оружие не собирали. Ральф только подобрал пистолет «ТТ» и с интересом осмотрел пулемет «максим», у которого, как живой, лежал, раскинув руки, красивый темноволосый парень в зеленой стеганой куртке — телогрейке по-русски.

О средиземноморском курорте больше не думалось. Ральфа подташнивало. Ныли колени, из щеки почему-то текла кровь. Колонна выстроилась и двинулась в сторону деревни. Перед ней, на небольшом отдалении, шли цепью автоматчики.

В деревню вступили, обогнув маленький пруд. Через два часа подошли два взвода СС. Проверяли каждый дом, прочесывали огороды, сады. Артиллеристы молча курили, наблюдая за действиями «тыловиков». Местные жители вели себя тихо, дети прятались под лавками и на печках. Мужчин призывного возраста и оружия не обнаружили. К вечеру все устроились на ночлег, предварительно выставив дозоры и организовав патрулирование деревни и периметра.

Солдаты одного из дивизионов надрались до свинячьего состояния. Бродили по деревне, стреляли из ружей по печным трубам. Разбуженное командование не без труда урезонило дебоширов. Одного посадили под домашний арест, пригрозив в случае рецидива отдать под трибунал или даже расстрелять на месте.

Ральф, так мечтавший о шнапсе и теплой печи, заснул на покрытой периной доске, приставленной к печи, так и не притронувшись к стратегическому запасу солдата вермахта. Еще пятеро из его дивизиона спали тут же, кто на чем. Хозяева дома — женщина средних лет, дряхлый, прокуренный старик и четверо детей — были без особых церемоний изгнаны в сарай.

Весь следующий день командование наводило в деревне порядок, выбирало старосту, разъясняло людям новые правила.

Местные жители жаловались, что из-за повреждения печных труб засорились дымоходы и печи топить нельзя. Некоторые требовали разобраться и наказать виновных.

Около полудня стало известно, что оперативной группе СС удалось схватить одного из сбежавших накануне солдат Красной армии. Он оказал сопротивление, смертельно ранил эсэсовца в живот. Злодея привели в деревню и расстреляли у здания, где раньше сидела большевистская власть. Народ согнали посмотреть на казнь. Женщины что-то несмело выкрикивали в адрес солдат — скорее всего, просили снисхождения к несчастному. Некоторые артиллеристы морщились, глядя на процесс экзекуции. Иные спокойно за ним наблюдали, вспоминая десяток своих товарищей, навсегда оставшихся там, на горке, у яблочного сада. Эсэсовцы сели в грузовик и уехали.

Про печные трубы больше никто не вспоминал. Теперь жители Хизны старались избегать контактов с новой властью.

В то первое утро в русской деревне Ральф проснулся не от крика дежурного. Начальство решило сделать послабление личному составу, учитывая драматические события, случившиеся накануне. Для многих, как, например, для Ральфа, это был самый первый бой.

Его разбудило мычание коровы в хлеву, где должны были провести ночь хозяева избушки. Через низенькое окно пробивался солнечный свет. Пахло старьем и лежалым сеном. Примерно так же, как и на чердаке деревенского дома бабушки Ральфа, где он, еще будучи ребенком, любил прятаться от обязательных патриархальных семейных обедов, сопровождаемых молитвой и нескончаемыми нравоучениями в адрес непослушного и шкодливого Мюллера-младшего. Ральф с самого раннего детства мстил родственникам за их упорное стремление приучить его к фамильному консерватизму и ханжеству. В младенческом возрасте эта месть, еще неосознанная, выражалась в нескончаемом реве по любому поводу, в итоге временно уничтожавшем в окружающих все человеческое, в том числе и безоглядную любовь к детям. Когда Ральф подрос, он водил дружбу с детьми из бедных кварталов Мюнхена и даже одно время мечтал записаться в штурмовые отряды Рема. Ему нравилось, что все, включая учителей в школе, их очень боялись. Но, разумеется, больше всего он мечтал примерить на свои худенькие плечи легендарную коричневую форму.

Мюллер встал со своей лежанки у печи, взял китель, бросил взгляд в угол хаты, где под иконой висели выцветшие фотографии мужчин в военной форме. Ему почудилось, будто мужчины с фотографий глядят на него строго, совершенно чужими, не немецкими глазами. Ральф отвернулся и вышел в сени.

В сенях стояло ведро с водой, а рядом, пошатываясь, его сослуживец Зигфрид Рейнвальд жадно пил воду из алюминиевого ковша.

— Доброе утро, герр Мюллер, — прохрипел Зигфрид. — Спали нормально?

— Дай-ка глотнуть, — проигнорировав иронию в голосе быкоподобного Зигфрида, Ральф отобрал у него ковш.

Ледяная вода обожгла горло. Ральф стал пить осторожно, маленькими глотками, попутно изучая окружающую обстановку. Бревенчатые стены в несколько слоев обклеены пожелтевшими газетами. На страницах большей частью красовалось усатое лицо большевистского диктатора. Деревянный разделочный стол, накрытый потертой скатертью с кружевами, стеклянная банка с ножом, гнутыми вилками и большими ложками, тоже гнутыми, несколько гвоздей у массивной двери с железным запором — вот и весь интерьер. На одном из гвоздей висел старый пастуший кнут.

— А где остальные? — от свежей воды и утренней прохлады Ральф начал просыпаться.

— Кто где. Разошлись по другим домам. Мы тут теперь одни будем жить. Не слыхал, румыны или мадьяры вчера стреляли полночи, потом дом подожгли. А ты спал и все пропустил.

Зигфрид протянул руку за кружкой. Ральф кружку отдал.

— Да? Я бы их не брал на войну. Пусть в поле работают или вагоны грузят. Вчера я их вообще не видел там, на холме.

— Они патроны берегли для печных труб, Ральф. А может, это наши были, кстати, я мог перепутать.

— Да… Главное, что не мы с тобой, Зигфрид. Пока до первобытного состояния не докатились. А где русские? Тут женщина какая-то была с детьми…

— Что, скучно, Ральф?

— Нет. Надо ведь установить контакт с местным населением. Мы же не СС.

— Мы не СС, но это тебе не Италия и не Франция. Это даже не Африка, Ральф. Потому что в Африке дикари — они ведь и по виду дикари, а эти выглядят почти как мы. Сегодня контакт, думаешь, культуру им несешь, а завтра они тебе пулю в спину или гранату под подушку. Да и воруют, говорят. С этими деревенскими надо строго. Мало тебе вчерашнего? Просто ты хорошо отделался, вон, только царапина, а Кристоф, а Герхард? Мы ж с ними еще вчера вино бегали пить в Вентимилью, а их уже сутки русские червяки жрут.

— Зигфрид, это война, люди-то при чем? Вчера солдаты были… Хотя какого черта им надо было тут окопы рыть и умирать, когда войне скоро конец?

— А зачем им теперь жить? Рабская жизнь… Мне бы такая жизнь была ни к чему.

— Пойду поищу хозяев.

— Ты теперь тут хозяин, Мюллер.

— Вот уж спасибо, хозяин хлева — это не для меня. Сплю и вижу, как бы опять очутиться дома, в Ландсхуте.

— Иди-иди, только винтовку захвати. Заодно погляди, что у них с провиантом. Мяса хочется или курицу какую-нибудь. Пусть бабушка твоя приготовит нам. Возьми, что ли, консервов ей отдай и шоколад детям. До вечера можем отдыхать. Дежурство наше с тобой с десяти. Жетоны получаем в комендатуре, я все узнал.

Ральф открыл скрипучую дверь, постучал каблуками по свежевыстроганным ступенькам крыльца. Напротив, около пруда, стоял грузовик с прицепленной к нему зачехленной пушкой. Рядом с ней взад-вперед прохаживался вооруженный винтовкой солдат, поглядывая на стайку гусей, щиплющих редкую пожелтевшую траву. Ральф поискал взглядом уборную, обнаружил ее, а также новый медный умывальник, прикрученный к ограде большого сада, за которой виднелись созревшие яблочки и вишни. Из сарая напротив вышел мальчишка лет пятнадцати. Остановился. Недобро как-то посмотрел на Ральфа и попытался спрятаться в огороде.

— Эй, ты, ну-ка подойди сюда! Ком, ком!

Ральф знал, что парень не понимает его, но жесты должны были все объяснить. Парень медленно подошел, руки в карманах брюк цвета хаки. Рубашка навыпуск.

— Как зовут тебя? Где фатер, отец где?

«А впрочем, зачем мне знать, как его зовут?» — подумал Ральф.

Но парень ответил, по-русски:

— Коля зовут меня, а фатера ваши убили под Ржевом, гады…

— Колья — это твое имя? Карашо. Das ist gut, — сказал Ральф, после чего попытался объяснить, снова жестами, что он голоден и пора бы уже накормить постояльцев. Коля явно не понимал или не хотел понимать желаний Ральфа. Он тупо глядел на ефрейтора, бросал взгляд на винтовку. Из сарая вышла женщина в коричневой кофте и длиннющей юбке. Видимо, мать этого самого Коли. Остановилась на секунду, потом несмело подошла к ним.

«И вовсе никакая она не бабушка, как Зигфрид считает, — подумал Мюллер. — Но с этой манерой одеваться, с этими вечными платками, не разберешь».

— Мам, немец есть просит, че делать? — спросил женщину Коля.

— А шут его знает. Вон, гуся ему своего отдай.

— Гуся, мам, не отдам. Жалко.

— Отберут. Ты не дуже-то губы раскатывай.

— Не отдам гусей и все. Тоже мне хозяева! Нашим «лесничим» не отдал, и этим не дам.

— Не кричи ты, ради бога, дурной… Все одно — кто-нибудь заберет. Не поймешь, кого теперь бояться. Наши вон убегли, а этих понаехало до шутовой матери.

Ральф чувствовал, что русские обсуждают его просьбу, но ничего не понимал. Пожалуй, кроме одного: мальчишка вел себя слишком задиристо. Такого не приручить. Женщина то и дело поправляла цветастый платок, качала головой, смиренно скрещивала руки на груди. Ему все это надоело.

— Курицу, гуся, что хочешь, фройляйн, приготовь, и быстро, — Ральф повысил голос и добавил на смеси русского и немецкого: — Кушевать еду. Битте. Яйки, кура, сало. Комунистен капут. Матка, шнеллер!

Тут со стороны прудика донесся отчаянный гусиный гогот. Процесс установления контакта с местным населением был прерван сколь позорной, столь и комичной картиной: два солдата, побросав оружие, преследовали гуся, который с упорством и ловкостью, достойными спортсмена-олимпийца, уходил от погони. Ральф, было, собрался позвать Зигфрида, чтобы тот немного развлекся, но тут, неожиданно для всех, Коля метнулся к пруду, загнал всех гусей в воду, сам прыгнул вслед за ними и, что-то выкрикивая в адрес солдат, каким-то чудом собрал вокруг себя всех птиц, которые теперь и не думали вылезать на берег.

Поначалу солдаты смеялись, но, осознав тщетность попыток выманить мальчишку с гусями из пруда, рассердились не на шутку.

В одном из солдат Мюллер узнал румына Антонеску. Другой, баварец, как и Ральф, схватил винтовку. Целился в парня, издавал звуки, имитирующие выстрел. Мать Коли, причитая, бросилась к пруду, видимо, пытаясь урезонить сына.

— Уйди, мать, — буркнул Коля.

Пацан не хотел отдавать гусей немцам и оставался в воде — то ли полагая, что таким странным способом сумеет их защитить, то ли решив погибнуть вместе с ними.

Парня вытащили из пруда силой. Он что-то кричал, отбивался. Гусей забрали всех. Явился комендант, от него за десять метров несло шнапсом. Пришел выбранный вчера староста — неприметный человек, при виде которого мать Коли прошептала что-то похожее на «воробей». Коля зло озирался по сторонам. Ральф стоял рядом, мрачно наблюдая за происходящим.

— Расстрелять его, — коротко приказал комендант и, обведя взглядом толпу солдат и жителей деревни, отрывисто бросил: — За сопротивление законной власти. Эй, кто тут… Мюллер! Выполнять!

«Я? — Ральф не поверил своим ушам. — Почему я?»

— Но, герр гауптман, это не по моей части. Простите, это тыловые…

— Молчать, Мюллер! Хочешь, чтобы завтра они у тебя на голове отплясывали свои дикие танцы? Выполнять приказ, а то я тебя сейчас самого пристрелю. Курортники… К окопам его, на холм. Доложить исполнение.

Капитан Грубер, похоже, искренне и самозабвенно ненавидел всех новобранцев, и вдвойне тех, кто из бюргерских семей, да еще прибывших на Восточный фронт прямиком с итальянской Ривьеры.

Видимо, мать Коли поняла, что происходит. Она побледнела и стала медленно оседать на траву. Парнишку толкнули к Ральфу. Мюллер зачем-то передернул затвор, произнес тихо:

— Ком.

В смысле «пошли».

Ральф отметил про себя, что парень держится молодцом. Его била дрожь, но в целом, для человека, которому жить осталось от силы пятнадцать минут, вел себя достойно. А может, это вошедшее в поговорку русское отчаяние? Впрочем, никакое оно на самом деле не русское. Если бы Ральф собрал сейчас в один комок все свои эмоции и мысли, всю свою солдатскую тоску по дому, беспросветную, вызывающую почти физические страдания, обостренные чуждым пейзажем, он и сам бы полез под пули, не сожалея и не тревожась.

Они дошли до яблоневого сада, перебрались через мелкую речушку, поднялись на холм, туда, к окопам, где под ракитами лежали неубранные трупы русских солдат.

Ральф все уже для себя решил. Убивать пацана он не станет. Коля про это не знал. Он встал на краю окопа, косясь на окоченевшие серо-зеленые силуэты убитых на дне и на бруствере.

Над местом боя витал тяжелый дух смерти.

Мюллер вскинул винтовку. Парень вздрогнул, потом, когда раздался выстрел, вздрогнул вновь, понял, что жив, и уставился на Ральфа.

— Беги! — Ральф жестами объяснил мальчишке, что надо бежать.

Коля перепрыгнул через окоп и рванул в сторону пилорамы. Оглянулся дважды. Ральф направил на него винтовку, поймал на мушку удаляющийся силуэт. Еще метров пятьдесят, и в него будет не попасть.

«Это не предательство, если я отпущу его к чертовой матери, — думал Ральф, продолжая целиться в русского мальчишку. — Капитан напился, меня недолюбливает, гусей все равно отняли… За это парню умирать? Пусть идет. Капитан проспится, парень вернется в деревню, они там все на одно лицо — никто ничего не узнает. Все. Думаю, своего-то гуся я заслужил».

Мысль о гусе словно вернула Ральфа к жизни. Даже вид убитых русских уже не смущал ефрейтора. Ральф развернулся и быстро зашагал вниз, мимо яблонь и ракит, по сбитым пулями веткам, через речушку, в дом к матери неубитого им Коли.

Колина мать встретила его у дома. Что-то бормотала, плакала, не пускала Мюллера в дом.

Он огляделся по сторонам:

— Жив твой сын, не шуми. Жив.

Ральф, как мог, жестами объяснил, что Коля ушел в лес. Даже изобразил бег с помощью двух пальцев. Поняла она или нет, но в глазах затеплилась надежда. Она еще что-то говорила, но Ральф, отстранив ее, вошел в дом, попутно хватил из ведра полковша воды, оглянулся и увидел, что мать поспешила в сторону холма. Проверить, действительно ли ее сына нет среди убитых…

Зигфрид сидел у окна, чистил небольшой тряпочкой губную гармошку. Играть он на ней не умел, носил в качестве талисмана.

— Как успехи, Мюллер? Подстрелил партизана?

— Он убежал.

— То есть?

— Убежал, скрылся в лесу. Да бог с ним, может, оно и к лучшему.

— Конечно, к лучшему. Он теперь знает, сколько в деревне пушек и тягачей и какие красавцы и добряки поселились у него в доме. Их можно голыми руками взять… Ты просто отпустил его. Для тебя, Ральф, война — это многообразие выбора, а не приказы начальства.

— Тебе-то что? Иди, расскажи Груберу.

Мюллер плюхнулся на перину у печи. Уставился в потолок. Зло отмахнулся от огромной мухи, сделавшей попытку совершить посадку ему на нос.

— Да мне все равно. Ты только благодарности от большевиков не жди, ладно? Парень этот при случае тебя пристрелит с удовольствием, без угрызений совести.

— Другими словами, не будешь докладывать?

— Да пошел ты к черту, Мюллер…

— Это хорошо, потому что парень вернется, куда ему деваться?

— К партизанам. С ними и вернется. Все, хватит. Пока ты совершал на холме нравственный подвиг, я отобрал у провиантмейстера парочку гусей. Предлагаю отметить счастливое избавление маленького варвара от смерти.

Коля действительно вернулся дня через три. Мать была вне себя от счастья. Капитан продолжал пить и ничего не заподозрил. Он вообще в эту часть Хизны нечасто заходил. В течение трех дней в маленькой хате у пруда царило полное взаимопонимание и дружба между народами. Мать пекла для немцев неплохой хлеб из муки, пополам смешанной с картофельными очистками, поила молоком. Ральф поделился своими консервированными запасами. Коля просто не показывался. Благодарить Мюллера не пытался. Видимо, это у русских не принято.

Идиллия продолжалась вплоть до нелепой гибели Ханса. Его, собиравшего яблоки, подстрелил из охотничьего ружья какой-то сумасшедший старик. Старика убили, а дом сожгли вместе со всеми, кто в нем находился в ту минуту. В память о Хансе Ральф решил дружбу с русскими прекратить. Вел себя сурово, подчеркивая свое превосходство и власть. Однако не смог переусердствовать — хорошее воспитание не позволяло.

С тех пор прошло два месяца.

Сейчас Ханс лежал в занесенной снегом могиле на опушке леса, под деревянным крестом с надписью «Погиб за Великую Германию». Румын продолжал чистить орудие с настойчивостью дятла. Мюллер опять закрыл глаза, но райские картины родной Баварии больше не возникли.

Какими наивными они были в тот день, когда приняли первый бой там, на холме, под ракитами! Идиоты. А потом радовались, что Москва уже в кольце, потому что взят город Клин… Никто даже не знал, где он находится, этот чертов Клин.

«Боже! Это было так давно… Наверное, в прошлом веке. А теперь кольцо прорвано, кто не убит, тот замерз. Не сегодня-завтра мы, того и гляди, начнем отступать дальше на юг или юго-восток. Потому что скоро сюда, из Сибири, Ирана и с Кавказа, придут свежие русские части в валенках и тулупах, и многим настанет крышка. Война-то, конечно, не проиграна, но вот домой теперь точно не скоро. А когда? Только одному Богу известно. Помолиться бы по-человечески. Но негде…»

Вчера капитан попросил Ральфа и Зигфрида быть у комендатуры в одиннадцать вечера. В полной экипировке. Зачем? Узнаете, мол, в одиннадцать вечера. Капитан круто изменил свое отношение к «курортникам» после нескольких стычек с партизанами, в которых Зигфрид и Ральф вели себя как настоящие герои. В первый раз им просто повезло — вовремя среагировали, будучи в охранении, а потом, преследуя уходящих в лес диверсантов, многих застрелили. Для Ральфа дело несложное. Отец с малых лет брал его на охоту. Мало кто из сослуживцев Мюллера мог похвастаться таким же незаурядным умением класть пули точно в цель.

Все последующие стычки проходили менее стремительно и с переменным успехом. Но капитан двух товарищей приметил и больше не придирался.

— Послушай, ты долго будешь сходить с ума с этим лафетом?

— Господин ефрейтор, поскольку мне больше нечем заняться, я занимаюсь чисткой орудия. Не надо?

— Надо. Продолжайте, Антонеску.

«Бесполезно, — вздохнул Ральф. — Пусть лучше этот кретин чистит лафет, чем лезет к мирным жителям и стреляет по пустым банкам на заборах».

В девять вечера произошла смена караула. Ральф отправился «домой». У расположенной на краю деревни хаты курил самокрутку местный паренек лет двенадцати, не старше. На Ральфа глянул мельком, опустил глаза.

«Знает, что скоро уходим», — подумал Ральф и ускорил шаг.

Антонеску, вышагивающий рядом, направил на паренька винтовку: «Пух-пух» — и засмеялся. Весело.

— Ванька, давай домой быстро, куришь опять, охломон? Так бы убила, черта!..

Паренек бросил самокрутку под ноги и заспешил в хату, повинуясь приказу матери…

Где-то, километрах в двадцати, грохотала артиллерия — линия фронта перемещалась все дальше от Москвы и ближе к Хизне.

Зигфрид был в доме. Пил чай и курил сигарету. В углу, под образами, валялся китель, сапоги и толстые шерстяные носки. Сверху был аккуратно положен автомат.

Входя в хату, Ральф сильно ударился лбом о притолоку. Это происходило через раз, и лоб Ральфа уже привык к подобным неожиданностям. Ефрейтор даже не поморщился.

Не глядя на Мюллера, Зигфрид проговорил:

— Меня этот дверной проем уже давно выводит из себя. Наверное, моя голова стала в два раза больше с тех пор, как мы сюда притащились…

— Я не понимаю, почему нельзя было сразу сделать дверной проем повыше и пошире?

— Да это дом просто осел… Слышал сегодня, что в соседней деревне айнзацкоманда многих жителей в колодец покидала и гранатами забросала колодец… Говорят, что так было.

— Как это возможно? Всех жителей… — Ральф опешил. — Они все были партизанами?

— Ну, Ральф, это же СС. А эти стреляют потом в нас в огородах. Ничего удивительного.

— Скорее бы все кончилось. Скорее бы… Домой хочу, отсюда из этой страны. Да… Не знаю, какими мы будем дома… А как ты думаешь? Все будет, как прежде, Зигфрид?

Зигфрид отхлебнул чай, сморщился:

— Горячий… И невкусный. Да, Ральф, все будет, как прежде. Но мне кажется, домой мы с тобой вернемся нескоро или не вернемся вообще. Пора к этому привыкнуть.

— Прекрати, Зигфрид. Ничего нельзя спросить, — Ральф даже слегка обиделся и, усевшись на «любимую» перину у печи, уставился в стену.

— Мюллер, ну чего ты дуешься? Вот послушай: мне возвращаться некуда. Я только в Лигурии себя человеком почувствовал, впервые в жизни, тебе это понятно?! Нет, я не завидую твоей благополучной семье… Но у меня до Италии была не жизнь, а… собачья жизнь у меня была. Почти как сейчас. Только водки было меньше и стрелять не из чего, когда припрет. Тебе есть к чему стремиться, есть что помнить… А я просто буду плыть по течению, и будь что будет.

— Что будет сегодня в одиннадцать, у капитана?

— Вылазка, разведка — не знаю. А по мне так все одно лучше идти, чем ждать, пока партизан через трубу гранату швырнет тебе в койку. Хоть с этим ты согласен?

— С этим я согласен. Вчера обстреляли караул из леса. По-моему, кто-то из деревни снабжает партизан едой. Раньше такого не было. Чувствуют, что нам скоро уходить.

— Наверняка. Раньше-то, помнишь, староста приводил к гауптману женщин, которые просили охраны от партизан ночью. Жаловались, что те приходят и все забирают без спросу.

— Мы тоже не спрашиваем.

— Сравнил! Мы ведь оккупационная часть. Имеем право. А те, лесные тролли, свои все-таки, — Зигфрид замолчал, но через минуту оживился: — Ты не читал газету сегодня? Привезли почти свежую «Франкфуртер цайтунг». Смотри, что пишут… Так… тут про то, что противник двинул против наших тяжелые танки Т-28… А, вот! Слушай: «Подтянутые для борьбы с танками 50-миллиметровые орудия не причиняли “краснозвездным черепахам” никакого вреда». Ты слышишь, «краснозвездным черепахам»! Я бы так никогда не написал. Ладно, дальше: «Тогда к танкам сзади подбегали отчаянные парни с бутылками, обливали их бензином и поджигали выстрелом из ракетницы». И вот еще, мое любимое место: «Один из командиров забрался на танк, разбил топором пулемет, так, что тот не смог больше стрелять, выстрелил из пистолета в смотровую щель, а потом поджег танк». Вот это жизнь, Ральф, не то что здесь в деревне! Какое-то сплошное геройство… Интересно, этим историям верит хоть кто-нибудь?

— Бред собачий… Ну, дети-то верят наверняка. Дамы, опять же…

— А я, кстати, тоже вот думал, что теоретически возможно… Разве что…

— Зигфрид, не сходи с ума. Такое можно сотворить только с уже подбитым танком. Мне больше всего понравилось про топор и пулемет. Что это за топор такой, а? Волшебный?

В комендатуре кроме капитана Грубера их ждали трое незнакомцев (один из них — офицер) с холеными «столичными» физиономиями. За окном рычал двигатель полугусеничного бронетранспортера, приписанного к дивизиону. Но в кабине грелся водитель, которого Ральф с Зигфридом раньше в деревне не встречали. Мороз на улице был градусов восемнадцать, не меньше. Русский декабрь. Хотя этой зимой бывало гораздо холодней.

— Они? — майор с манжетными лентами с надписью Grossdeutschland — «Великая Германия», которые обозначали его принадлежность к отборной части вермахта, обратился к Груберу, глядя на Зигфрида и Ральфа, вытянувшихся по стойке смирно.

— Так точно. Солдаты надежные, проверены в боях. Со службы освободились, живут в одном доме. Соседей из наших нет, — четко отрапортовал капитан.

— Хорошо. Сообщаю вашу задачу. Необходимо сопроводить бронетранспортер с гражданскими лицами в место, которое будет вам мною указано. Обеспечить охранение бронетранспортера и гражданских лиц и их возвращение к точке отправления, то есть сюда. Надеюсь, все ясно, солдаты?

— Так точно! — хором ответили Ральф и Зигфрид, абсолютно не понимая, что происходит.

В кузове бронемашины помимо Ральфа и Зигфрида поместились капитан, двое мужчин в теплых лыжных альпийских куртках красного цвета с капюшонами и один солдат в серой форме СС с винтовкой. Старший офицер со «столичным» лицом сел в кабину.

Ехали вдоль деревни, потом свернули налево, двинулись вверх, оставив позади огороды и картофельное поле. Через километр бронетранспортер съехал с дороги и на малой скорости двинулся в сторону леса. Миновали старое кладбище. Ральф поежился при виде выбеленных морозом оград и деревянных крестов. Еще через пару километров бронетранспортер остановился у лесной чащи. Лес, таинственный, опасный, угрюмо встал перед ними непроходимой стеной.

Из кабины бронетранспортера вылез офицер, еле слышно скомандовал, обращаясь к капитану и Зигфриду:

— Охранять бронетранспортер. Ждать нашего возвращения и дальнейших команд. Если будет шумно, не обращайте внимания.

Ральфу он жестом приказал следовать за ним.

Штатские с трудом придвинули к краю кузова тяжелый ящик, до этого служивший им скамейкой. Эсэсовец спрыгнул на землю, вытащил из кузова три лопаты, вытянул оттуда же тяжеленный лом, а после попросил Ральфа помочь подхватить ящик.

Они направились в лес. Впереди шел офицер. Следуя за ним, Ральф и солдат СС несли ящик, на который были уложены лопаты. Колонну замыкали двое гражданских в альпийских куртках. Эти куртки никак не вязались ни с пейзажем, ни с обстоятельствами. Гражданские заметно отставали, то и дело проваливаясь по грудь в снежной вате.

Лишь только странная процессия отошла шагов на сто, Зигфрид предпринял попытку завести разговор с водителем бронемашины, который вылез из кабины проветриться. Спрыгнув на землю, Зигфрид стянул зубами шерстяную варежку, извлек из кармана пачку сигарет, закурил, протянул пачку водителю:

— На, покури, так ждать веселей. Это у тебя за что?

Зигфрид показал пальцем на красующийся на левой стороне мундира солдата посеребренный нагрудный знак Nahkampfspange — «За ближний бой» — в виде связки дубовых листьев.

— Спасибо за сигарету, — ответил солдат, аккуратно доставая из протянутой пачки аппетитную белую трубочку. — В общем-то, ни за что. Просто целый месяц провел на передовой и пару раз был в русских окопах. Холодно сегодня…

Солдат нервно застегнул шинель. Да, было что-то в нем не совсем привычное. Вроде человек бывалый, фронтовик. И знак даже есть. Но Зигфрид готов был поклясться, что если этот парень и воевал, то уж точно на каком-то другом фронте. Потому что видом своим и поведением он никак не походил на простого фронтовика — бывалые это чувствуют за версту.

— Холодно, — повторил солдат и вроде бы даже приветливо посмотрел на Зигфрида.

Тут только стало заметно, что у парня здоровенный кровоподтек на лбу.

— Ну ты даешь! — Зигфрид усмехнулся, затягиваясь привычным солдатским табаком. — А что, вчера было тепло или позавчера? Ну, ладно, не обижайся, просто эта зима, снег… Такое ощущение, что тепло уж никогда больше не будет.

— Да, разве что опять в кабину залезть… Там пока еще тепло. Герр гауптман, полезайте в кабину, а мы уж после вас по очереди будем греться.

— Что ж, мысль здравая, солдат. А что у тебя с головой, ранили?

— На самолете полетал, господин капитан, долго рассказывать, в общем.

— Ну, раз долго, так и не рассказывай.

— А про русские окопы тоже не будешь рассказывать? Мне вот очень интересно, как они в рукопашном, легко их одолеть или не очень? — подал голос Зигфрид.

Солдат сделал вид, что не слышит вопроса.

Через минуту капитан уже дремал в кабине бронемашины. Рядом с ним сидел водитель. Зигфрид покорно мерз снаружи в качестве часового, планируя после, когда придет его очередь, отогреться от души.

…Он бросил взгляд в сторону леса, увидел вдали справа кладбищенские кресты и невольно отвернулся.

«И почему люди так боятся кладбищ в темноте? Все это предрассудки, — рассуждал Зигфрид. — Ночью боятся нечистой силы, да и днем не лучше: человек тут же поневоле представляет, что и после него этот снег не исчезнет, кто-то вновь будет, например, сторожить проклятый бронетранспортер, а он будет валяться в земле, никому не нужный, забытый, некрасивый. Черт возьми, все умрем. Только бы не здесь, а ближе к дому. Нет, еще лучше — дома, в постели, лет в 90 минимум, не жалея ни о чем. А пока я бы не отказался лечь под одеяло с девчонкой…»

Зигфрид тяжело вздохнул и потянулся за сигаретами.

Стало совсем холодно. Уже минут тридцать он охраняет бронетранспортер. Все силы вытянул безжалостный русский мороз! Пора проситься в тепло.

Зигфрид отметил про себя, что сегодня в голову лезут непривычно сложные мысли. В последнее время ни о чем существенном не думалось. Просто сидишь, прижимаешь к себе автомат, разглядываешь его — затвор, магазин, мушку — мыслишь: «Вот затвор, магазин, сапоги мои. Снег». И даже уже не тоскливо, как раньше. Впрочем, этим страдает чертов романтик Ральф.

«Да… Привыкли мы вот так жить. Все время вместе. Война кончится, будем друг друга вспоминать и скучать. Я, конечно, сразу женюсь, причем сейчас мне абсолютно все равно, на ком… Лягу с женой на широкую кровать с пуховыми подушками да и… назову ее по ошибке Ральфом…»

Мысли эти неожиданно принесли покой и тепло душе Зигфрида. Он вопреки всему поверил, что придет время и его война действительно кончится. И тогда он заживет опутанной утренней негой жизнью, пахнущей травой, пивом и свежим хлебом. Только что испеченным, теплым хлебом…

«А вот почему бы нет? Чего только не бывает в жизни. Отец с войны пришел? Пришел. Бывают чудеса», — подумал Зигфрид.

И в тот же миг что-то взорвалось в груди.

Всем своим существом ощутил он сильнейший удар. Сначала решил, что бронетранспортер попал в аварию. Потом показалось, что он спит и видит сон. Неожиданно пропал холод. Ушли мысли. И тут же случилось невероятное: Зигфрид поднялся с железной скамейки в кузове и воспарил над полем. Зачарованный, он ясно увидел сразу весь лес и подивился, какой он все-таки огромный — ни конца, ни края не видно. Огляделся по сторонам, воспаряя все выше и выше, обратил внимание на тусклые огоньки там, где рваным полумесяцем раскинулась деревня Хизна. Зигфриду было до безобразия легко и весело.

Он, наверное, даже не понял, что убит.

Только капитан задремал, пригревшись в кабине, как за спиной раздался сухой неприятный треск, а за ним покатилось от леса в поле эхо. Выстрел. Партизаны. Или русские регулярные войска подошли?

— Эй, рядовой, что там происхо…

Капитан не договорил — ему в бок упирался автомат. Из-под пилотки на него смотрели стальные, недобрые глаза водителя. Определенно, это были глаза человека, привыкшего убивать и распоряжаться.

— Из машины, — приказал водитель.

Капитан спрыгнул на снег. Со стороны леса двигались четверо. Он никак не мог понять, был ли среди них его ефрейтор Ральф Мюллер.

Офицер, возглавляющий колонну, первым приблизился к машине. Увидев капитана, вопросительно взглянул на «водителя».

— Это офицер, герр майор. Я не стал убивать офицера до вашего возвращения.

— Пауль, черт тебя подери, у тебя был приказ! Выполни его! Как будто в первый раз, я не понимаю…

— Хотите, застрелите этого капитана сами, будет, что вспомнить дома.

— Все, Пауль, все! Мы все очень устали. Делай свою работу, остальное обсудим после.

Сквозь оцепенение капитан Грубер услышал собственный голос:

— Господа, я не понимаю, что происходит… Кто вы? Зачем вы убили моего солдата? Где Мюллер? Кто вы, черт вас побери!?

— Эй, Хартман, вытащите из кузова солдата, которого вы подстрелили, — майор обратился к эсэсовцу, проигнорировав вопросы Грубера, словно гауптман уже был мертв.

Тот, кого назвали Хартманом, долго возился с телом Зигфрида, и капитан очень не хотел, чтобы его скорбная работа когда-нибудь завершилась. Он почему-то был уверен, что, пока они не разобрались с убитым, не сбросили его на снег, ему, капитану Груберу, ничего не угрожает.

— Господин майор, — обратился один из штатских к офицеру, — в «Аненербе» будут очень недовольны, если вы оставите хотя бы одного свидетеля того, что здесь произошло. Как это ни печально, но есть правила, и придется…

— Послушайте, — майор нервно стряхнул снег с сапога, — я знаю правила и ставлю долг превыше всего. Вы что, забыли, перед кем я отчитываюсь? Я уже говорил, что мне и моим людям не нравится идея с бессмысленными жертвами. Могли бы и сами взять в руки лопату.

— Вы понимаете, что, сохранив ему жизнь, вы ставите под удар нашу работу?

— Для меня жизнь этого идиота ничего не значит. Он никуда не денется.

Капитан Грубер слушал перебранку штатского с майором, даже не пытаясь вникать в ее смысл. Руки и ноги гирями повисли. Штатские тихо между собой переговаривались. Майор рассеянно смотрел на капитана. «Водитель» наблюдал за Паулем.

«Они меня даже не связали, потому что должны были убить сразу, но не сделали этого, вопреки здравому смыслу. Значит, Бог дает мне шанс…»

Грубер медленно вытащил из кобуры «вальтер», снял предохранитель и выстрелил в майора от бедра. Один, два, три, выстрела. Три пули подряд. Расстояние между ними было небольшим, но руки у Грубера непривычно тряслись. Майор прошипел что-то похожее на «свинья», неуклюже присел. Похоже, Грубер промазал. Еще две пули просвистели мимо Пауля-«водителя», а третья по касательной задела ему плечо.

Капитан побежал. Ему казалось, что ноги несут его очень быстро, что он почти летит в направлении леса, туда, откуда не вернулся Мюллер, где эти странные люди, тоже говорящие по-немецки и обменивающиеся странными фразами, оставили большой железный ящик.

«Зачем? Что это за ящик такой? Да и черт с ним», — думал Грубер, продолжая бежать, то и дело утопая в снегу.

Левая нога ныла, будто от усталости, но капитан понимал, что одна из пуль, летевших вслед, догнала его и ему теперь уже никуда не убежать. Однако он продолжал что есть силы двигаться к лесу и, когда до него оставалось примерно пятьдесят метров, начал терять сознание. Воздух вокруг словно уплотнился, ноги подкосились. Он перестал слышать скрип снега, а сам снег превратился в ванильное мороженое. Оно размазывалось по рукам, жирное и вязкое.

Грубер припал щекой к этому мороженому. Потом зачерпнул его рукой, стал жадно глотать. Сознание не уходило, а стрельба прекратилась. Последнее, что увидел капитан германских вооруженных сил, заброшенный недоброй к нему судьбой на опушку калужского леса, был удаляющийся в сторону деревни бронетранспортер. А потом кто-то бережно приподнял его и с выражением тоски и сострадания посмотрел в глаза.

Глава вторая

Очередь на паспортный контроль международного аэропорта Мюнхена на девяносто процентов состояла из граждан России и сопредельных государств. Граждан отличала различная степень помятости и алкогольного опьянения.

Над неровной змейкой из приблизительно ста пассажиров только что прибывшего в столицу Баварии рейса компании «Аэрофлот» витали ароматы дорогих напитков и духов. Очередь также объединял… нет, не страх, конечно, а некоторая неуверенность, съеженность. Словно все, кому в этот час предстояло общение с полицейскими в зелено-бежевой форме, в чем-то провинились и перед ними, и перед всем Европейским союзом.

Эти чувства, судя по всему, не разделяли только двое сильно пьяных мужчин. Они громко разговаривали и смеялись, а также безуспешно пытались завязать беседу с соседями по очереди. Один из них поминутно ронял на мраморный пол то маленький кейс, то дорогое пальто, которое ни в какую не желало спокойно висеть на согнутой в локте руке.

— Нихт шиссен! — смеясь, воскликнул его товарищ в тот момент, когда кейс в очередной раз с громким звуком брякнулся на пол.

— Не ори, дурак, — будто бы протрезвев на секунду, зашипел тот на него и с тревогой посмотрел в сторону будок с «полицаями».

Антон был уже совсем близок к заветным стеклянным будкам. В одной из них сидел рыжеволосый парень, колоритный до чрезвычайности, с оттопыренными ушами, веснушчатый, в маленьких круглых очках.

«Каску бы ему и рукава закатать, — невольно подумал Антон, — и можно в кино про войну сниматься — чистый “фриц” или “ганс”».

Война закончилась десятки лет назад, а в народе до сих пор живут все эти неприятные ассоциации. А тут еще очередь из внуков и внучек победителей, которые вынуждены безропотно отвечать на вопросы внуков и внучек побежденных и находиться в их власти, пусть недолго, каких-то несколько минут, расплачиваясь за желание провести в этой стране неделю-другую.

— Гутен таг. Какова цель вашего визита в Германию?

— Октоберфест…

— А, Октоберфест, гут.

Рыжий офицер шлепнул в паспорт штамп, подтверждающий пересечение границы, и даже улыбнулся, как мог.

Хорошо, что в этот раз Антон вел себя хитрей, чем в первую поездку в Германию. Тогда, проходя «границу», он честно признался офицеру, что приехал на немецкую землю «по бизнесу». Немец тогда заметно напрягся, стал расспрашивать, что за бизнес такой, как партнерская фирма называется, и так далее. Спросил, как зовут директора. Антон был после самолета не совсем трезв, но исконно германскую фамилию директора вспомнил сразу, так как был типичным представителем поколения сериала «Семнадцать мгновений весны», раскрутившим в СССР самые ходовые немецкие имена и фамилии.

Отель «Кемпински» находился на территории аэропорта. Пять минут по красивым галереям с магазинами и кафе, а потом надо пройти через площадь между терминалами, подняться по лестнице, и вот уже перед тобой искусственные пальмы, подпирающие стеклянный свод грамотно спроектированной современной гостиницы. Еще у стойки регистрации Антон позволил себе мысли о здешнем пиве вайхенштефанер, обладающем неповторимым, божественным вкусом, и традиционных мюнхенских колбасках — вайсвюрсте — со сладкой горчицей, разумеется.

Через двадцать минут он сидел в лобби-баре, в красном крутящемся кресле, попивал пиво, поглядывал на экран телевизора и, в предвкушении апогея нехитрого человеческого счастья, ожидал кастрюльку с колбасками. Отсюда, из мягкого мюнхенского вечера, Москва показалась необычайно далекой, хотя лету до нее всего каких-нибудь три часа. Немцы преимущественно общались друг с другом полушепотом, и Антон наслаждался возможностью привести в порядок собственные мысли. Это ему нравилось. Но радость продолжалась ровно до того момента, как он — нет, даже не увидел — почувствовал соотечественника, неотвратимо приближающегося к столику.

— Русский? Привет.

На Антона смотрели славянские глаза, обладателю которых было около сорока.

— Российский. Здравствуйте.

— Сразу видно — свои. Присяду?

— Ну, садитесь, конечно…

Парень отодвинул от стола металлический стульчик, сел, оглянулся в поисках официанта.

— К тебе подходили уже?

— Подходили.

— Ясно… Я не мешаю? Нет? Хорошо. А то тут совсем не с кем поговорить, а спать пока неохота. Я в командировке. Еще три дня здесь. Завтра, может, поеду на Октоберфест. Хотя херня все это — кругом немцы, бухие все, грязь. На что там смотреть? И по деньгам… Че там дадут? Ну, курицу или бутерброд к пиву, на выбор, за семь евро. Стоит так же, как в любой пивнушке. Ты на Октоберфест приехал?

С самого начала этого нелепого разговора Антону показалось, что он своего нежданного собеседника уже где-то видел. В наружности парня не было ничего примечательного, ничего отталкивающего — обычный российский мужичок, с советской психологией, крепко сбитый, разговорчивый, — но на активное общение его вид почему-то не провоцировал. Что-то чуждое было в этом человеке. Этакое залихватское всезнайство, замешанное на панибратстве с первым встречным.

Но человек задал вопрос, и отвечать надо.

— Нет, не на Октоберфест. Ты же сам говоришь, делать там нечего. Я тоже тут по работе.

Антону пришлось перейти на «ты». Он не любил переходить на «ты» вот так запросто. Коробило, когда в иных друзьях его, причем почему-то в ресторанах, при общении с официантами просыпалось это невесть откуда бравшееся купеческое: «Значит так: принеси-ка мне это, подай то; ты, вообще, поставь тут че-нить…» и тому подобное. Но с этим фруктом, портившим его тихий вечер в аэропорту, иначе нельзя. Раз уж «свои», надо на «ты»…

Подошел официант. Принес колбаски. Парень оживился:

— Так, это что? Колбаски. Ага. Слушай, смотри сюда, мне вот тоже цвай вюрсте унд бир, цвай бир, — и уже обращаясь к Антону: — Понимает…

Официант кивнул и удалился.

— Точно понимает. Гитлер капут, — неожиданный собеседник являл собой полную непосредственность.

— Тут с этими «капутами» осторожней, — поморщился Антон. — Они не любят. Переживают очень многие. Война для них вроде национального позора до сих пор, у них даже канцлер…

— Слушай, земляк, да хрен бы с ним. Нормальные колбаски? Я эти колбаски вообще-то не люблю. Из чего их делают? И горчицу к ним дают сладкую. Это не горчица. У нас горчица в столовой при отделе — вот это да! «Вырви глаз» ее называют! И на закуску хорошо… Офигительно вкусно. На хлеб можно просто намазать, и ничего больше вообще не надо. Ты пиво какое взял? Я не спросил у него, какое пиво, то есть не сказал, какое пиво нести. У тебя какое?

— Да тут местное все хорошее… Особенно то, что в мини-баре, как ни странно. Но здесь его почему-то нет. «Вайхенштефанер…»

Антон неожиданно вспомнил, где видел этого парня.

«Стоп. Так… при отделе в столовой, говоришь?»

Пару недель назад, после ужина в ресторане «Генацвале», где он, из солидарности с уважаемым согласно советской традиции, а в ту пору сильно гонимым братским грузинским народом, выпил полтора бокала «домашнего» вина, его машину тормознул патруль ДПС на предмет проверки водителя на трезвость. В принципе, после одной неприятности, случившейся с ним в начале карьеры водителя, Антон не садился за руль после выпивки, но тут как-то так все сложилось. Расслабился, плюс что такое полтора бокала красного для восьмидесяти килограммов веса?

Пройдя в кабину медицинской «газели», он подышал в трубку, после чего пожилая дама в очках и белом халате закатила глаза и с редкостным цинизмом проинформировала его о необходимости договориться с разместившимся тут же, в «газели», лейтенантом либо проститься с водительскими правами на пару лет. Антон выбрал первое и отправился общаться с офицером. Лейтенант устало попросил тысячу, злобно ухмыльнулся в ответ на вопрос Антона («Рублей?»). Ну, а после началась «работа с документом» — дорожный патруль доставал бланк протокола, водил над ним шариковой ручкой, прятал в планшет, доставал снова. Дама в халате торопила Антона, говорила что-то типа:

«Вам дали один-единственный шанс, а вы что же? У вас минута, чтобы решить вопрос». Наглая, в очках… Такой ему запомнилась. Придет, наверное, домой, пообщается с внуком. Или внучкой. Наставница. Клятва Гиппократа…

Остановили аккурат напротив храма Христа Спасителя. Эх, Россия-матушка ты моя, в куполах, на людях верующая, а в душе, вот как лейтенантик, так до Бога и не дошла. Заблудилась. Ходит, словно по кругу, и только лишь ступит на правильную дорогу «к Храму», пойдет несмело, и вскоре вновь начинает, сама того не замечая, плутать. В общем, лезла тогда в голову Антона обществоведческая ерунда. А между тем лейтенант согласился на компромисс — позволил выгрести из всех карманов рубли, то есть просто все, что с собой было. Набралось прилично — если считать в долларах, то не менее пятисот. Взял как миленький и «права» отдал. Хорошо, что счастливого пути не пожелал, как принято. Ровесник. Антону почему-то это особенно было неприятно — могли вместе в одной школе учиться и в одной комсомольской ячейке состоять.

И вот теперь он сидит напротив. Пиво ему уже принесли, а скоро вайсвюрсты будет кушать. В Мюнхене, да в недешевом отеле.

«На мои деньги гуляет, — подумал Антон. — Прямо как в анекдоте».

Конечно, Антона он не узнал. Не мудрено — сколько таких Антонов, Вась, Кристин и Робертов довелось за последний год «развести»? И вот он сидит тут и продолжает нести какой-то бред. Надо бы поговорить с ним теперь по душам про то, что он чувствует, когда вот так продает на большой дороге свой долбаный устав, себя, офицерскую честь. Никогда у Антона не хватало решимости сразу поступать правильно. Но что-что, а «задним умом» он был силен безмерно. Бывало, такое напридумывает, так заковыристо отработает обидчика в теории — аж зло берет, что не нашелся сразу, в подходящий момент. Дожил почти до сорока, а молчать так и не разучился. И вот сейчас тоже промолчал. Просто допил пиво, извинился, встал и пошел.

А старый знакомый вдогонку ему крикнул:

— Ладно, счастливо. Скучно будет или захочешь выпить — я в 213-м.

Антон включил телевизор, завалился на кровать, но сразу поднялся. Подошел к мини-бару, вытащил оттуда бутылку пива. Сразу пить, однако, не стал, походил по просторному номеру, подумал.

За окном пошел несмелый немецкий дождь. Испортил вечер соотечественник. Да и сам хорош. Что стоило спокойно расспросить парня, как до жизни такой докатился? Ну, там, зарплата у них маленькая, служба собачья… Авось понял бы гаишника… Понял бы?

Нет, не понял бы. По сто или пятьсот рублей сшибать за дело на перекрестке — это еще куда ни шло, вроде как устоявшаяся национальная традиция, в рамках неписаного «общественного договора». Милиция-то у нас народная, своя, с ней можно и поделиться. Но тут просто-таки банда работает. Как говорили в девяностых, какой-то беспредел, пацаны. Интересно, как они потом делят деньги? Скорее всего, сидит кто-то ответственный, считает кассу, потом раздает, кому сколько причитается в соответствии с вкладом в общее дело или даже в зависимости от образования. Предположим, тетке в очках и халате — четыре тысячи… Это за медицинскую квалификацию. Постовому, что остановил, — тысячу (не велика заслуга жезлом махнуть да козырнуть разок-другой). Лейтенантику за риск — пять, остальное, видимо, начальству. Вьются вредные мысли. Дурак ты, Антон, нашел, о чем в Мюнхене думать!

Дождь закончился. Через открытое окно проникал непривычно свежий, какой-то прямо ванильный воздух.

«Сволочи они, — думал Антон, допивая последний “мерзавчик” из мини-бара. Этот был с коньяком “Хеннесси”, — хуже бандитов. Пойду я, схожу к нему. Двести тринадцатый, двести тринадцатый, двести тринадцатый…»

Парень открыл дверь не сразу. По всему видно — спал.

— О, привет, ты чего? Слышь, я это, спать буду, земляк, извини.

— Да не будешь ты спать, лейтенант, потому что я тебе одну вещь скажу…

Елки-палки! Голос предательски дрожал, но теперь уж все равно — надо договорить.

— …я тебе скажу, что ты так лейтенантом и помрешь, понял? А знаешь, почему? Потому что не… Потому что вы, такие вот, как ты, не просто деньги вымогаете — вы губите веру нашу. Тебя зачем на службу взяли? Чтобы ты у меня тысячу долларов просил с бабкой в очках в автобусе, чтобы сосиски в Германии жрал? Тебе верить люди должны, а они тебя ненавидят. Ты кто вообще? Никто, а душу свою продал. Офицеры… Стоите с рюмками, Газманова слушаете, «ваше сердце под прицелом», слезу роняете, гады вы. «Под прицелом!» Вам до настоящих офицеров, что кровь проливают черт знает где, но за Родину… Не помнишь меня, как деньги вымогал, милиционер, у храма, не помнишь? А ты понимаешь, что ты на налоги мои живешь? Что ты деньги с меня уже получил? Мало? А какая разница, если они все равно не твои. Да мне по хрену, помнишь ты меня или нет. Да пошел ты!

Антон с силой захлопнул дверь, успев удивиться, что соотечественник даже не сделал попытки прервать его пламенный монолог, или ответить, или удержать дверь. Он все это время просто смотрел на Антона ошалело, да и все.

Дверь оставалась закрытой. Из номера никто не выходил. Антон ощутил усталость, легкое чувство удовлетворения и еще губительное для самолюбия, трусливое ощущение, будто камень упал с души оттого, что лейтенант не вышел, не ответил.

«Пора спать», — сказал он себе и нажал кнопку вызова лифта.

Пока ждал, задумался о главном, то есть о причине своего приезда в Мюнхен, и, конечно, о своем немецком друге.

Глава третья

Несколько лет Антон был вынужден вести далеко не светский, почти затворнический образ жизни. Пришло время, и он растерял многие связи, а новых почти не приобрел. А ведь бывали дни, когда его имя и положение отворяли перед ним многие двери. Пять лет назад, весной две тысячи первого, всему пришел стремительный и будничный конец. И вот, уже к осени, наступила меланхолия. С днем рождения Антона поздравили только пятеро, против обычных ста пятидесяти, сосед не дал денег в долг, а вложенные в какой-то «многообещающий» проект ночного клуба сто пятьдесят тысяч американских долларов, казалось, пропали навсегда. Отчаявшись добыть деньги путем уговоров, Антон даже позвонил бывшей «крыше», но после короткой беседы понял, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Бывало, Антон часами ездил по ночным московским улицам на своем видавшем виды «сто сороковом», возвращаясь к дому и вновь сворачивая в сторону. Меланхолия усугублялась грустными песнями Митяева. И чем больше он их слушал, тем хуже ему становилось, хотя иногда казалось, что душа от одиночества в компании хорошего барда становилась чище и светлей. На самом деле, Митяев его просто добивал, а он, неведомо по какой причине, с охотой окунался еще глубже в пучину апатии, бесплодного созерцания, светлых воспоминаний и безверия в лучшее будущее.

Иногда ему хотелось бросить вынужденное безделье и одиночество и махнуть в деревню, туда, где в детстве проводил все лето. Но что ждет его там, в заброшенном, как старуха дряхлом, гибнущем селе? Вот если бы, скажем, можно было вернуться в лето 1976-го или 1978-го… Только там, в том лете, осталась старенькая, но очень уютная хата, остались бабушка, мама, друзья и еще очень-очень много разных добрых людей, среди которых ты словно ангелочек паришь на велосипеде «Школьник», и каждый тебе рад, и всякий зовет в гости угостить парным молочком или пирожками с луком и яйцом.

В сентябре 2001-го там уже не было ничего. И никого. Никогда еще не испытывал он подобного одиночества, и никогда еще он так сильно не хотел воскресить своих ушедших в лучший мир родных.

С тех самых печальных дней многое, слава богу, изменилось. Благодаря стараниям и природному таланту у Антона появилось небольшое, но достаточно успешное дело. Главное же состояло в том, что дело это было его, собственное. Он создал консалтинговую фирму, в которой к 2005 году работало уже человек тридцать, снял офис на любимых Патриарших прудах, спас половину вещей, сданных в скупку, и даже приобрел квартиру в модной многоэтажке на «Соколе».

Справедливости ради надо сказать, что чертова меланхолия периодически возвращалась. И тогда он снова садился в машину и ехал по любимым местам. Ехать никуда, не имея конкретной цели, иногда бывает приятно и чрезвычайно полезно — помогает собраться с мыслями и вновь вернуться к рабочему процессу. Однажды, в самый разгар очередного «упаднического периода», во второй половине чудесного майского дня, он оказался у Донского монастыря. Решил погулять под сенью куполов и кладбищенских деревьев. Уже распустилась листва, зацвела сирень. Со стороны надвратной колокольни светило яркое послеполуденное солнце.

Какой-то иностранец (на вид ему было лет тридцать восемь-сорок) с путеводителем в руках, стоя напротив входа в Большой собор монастыря, пытался что-то выяснить у давно не мытого местного персонажа, то ли выполняющего функции дворника, то ли подрабатывавшего сторожем.

Антон решил от нечего делать помочь иностранцу, который, судя по обрывкам произносимых им слов, очень неплохо говорил по-английски, хотя и с акцентом, в котором угадывался уроженец Германии или Австрии.

— May I help you? — поинтересовался Антон у иностранца.

— Ich danke Ihnen… Thank you so much! — немец отозвался с такой радостью, будто узнал в Антоне своего старшего брата, с которым не виделся лет двадцать. — I am looking for some old high reliefs, removed from the first Church of the Christ the Savior after it had been destroyed by Stalin. Do you know where I can find them here?

— Горельефы с храма Христа Спасителя? Могу показать, нет проблем. Идите за мной. Мы сейчас только обойдем Малый собор. Это собор… Донской иконы Божьей Матери…

— Мне кажется, я слышал что-то про эту икону. Или читал в путеводителе. Очень интересно. Это когда была война… Когда Гитлер наступал на Москву, говорят, с этой иконой самолет летал над городом. Собор старый? Ему уже… сколько ему лет?

— Думаю, четыреста. Можно спросить кого-нибудь. А насчет самолета не знаю. Может быть, и летал. Знаете… Я слышал, останки Тамерлана тоже летали над линией фронта. В бомбардировщике. Как раз зимой 1941-го. Или 1942-го…

— Я тоже где-то читал про раскопки в Средней Азии и проклятие рода Тамерлана… Это все больше интересно любителям мистики.

— Простите, но после того, как останки Тамерлана были перезахоронены, наши войска под Сталинградом окружили армию Паулюса. Что-то в этом есть.

Разговаривая таким образом, Антон и его случайный спутник обошли собор. Их взору открылись десятки старинных, основательных серо-черных надгробий. Солидный возраст охраняемых ими могил превратил эти мрачные конструкции в исторические памятники, так что их вид уже давно не внушал прогуливающимся здесь людям священного трепета перед неизведанным потусторонним миром.

Соборная колокольня вдруг словно очнулась ото сна… Гулко ударил колокол, и уже через десять секунд мир наполнился радостным перезвоном. Был большой православный праздник, и «на Москве» звонили повсеместно и от души.

Антон и его новый знакомый подошли к восточной стене Донского монастыря. Они осторожно ступали по выложенной булыжным камнем тропинке, на которой в этот час не было больше ни одной живой души.

— Немного похоже на колокола наших церквей в Германии, — заметил иностранец, оглядываясь по сторонам в попытке обнаружить искомые горельефы.

— Так вы из Германии? Your English is perfect. Вы где в Германии живете?

— В Баварии, в красивом городе недалеко от Мюнхена. Но родился я не в Баварии, а в Вене, в Австрии. Хотя предки мои все из Ландсхута. Кстати, ваш английский тоже просто замечательный. За три дня моего пребывания в Москве я еще не встречал ни одного русского, который так говорит на иностранном языке.

Тропинка повернула круто влево.

— Спасибо. Ландс… Ландсхут? Это тот красивый город, где вы живете?

— О да, Ландсхут. Очень красивое место. Там, на холме, есть…

— Так, секунду, — Антон прервал ностальгические воспоминания немца о родине. — Вот они, прямо перед нами.

Немец заметно оживился, спрятал путеводитель в карман коричневого вельветового пиджака с логотипом неизвестной фирмы. Он вертел головой, оглядываясь по сторонам, приподнимался на мысках ботинок, словно пытался заглянуть за пределы высокой монастырской стены.

— Почему вы искали эти горельефы? — спросил Антон, удивляясь тому, что до сих пор не покинул чужого человека.

— Честно говоря, ничего особенного. Просто в путеводителе это кладбище помечено как одна из достопримечательностей Москвы для, так сказать, вдумчивого туриста, которому недостаточно посмотреть на мавзолей Ленина или сходить в большой магазин на Красной площади…

— ГУМ.

— Да… ГУМ. И, соответственно, рассказано про эти скульптуры.

— Интересно, что у вас про них пишут? — Антон задал этот вопрос, решив для себя, что он станет завершающей точкой в их разговоре и его знакомстве с иностранцем, от которого уже начал уставать.

— Пишут, это единственное, что осталось от того, оригинального храма Христа Спасителя, который взорвали… э… в декабре 1931 года. А также что эта часть монастыря стала местом тайного паломничества русских диссидентов… Вы знаете, история для меня только хобби. Я в истории полный профан. Прочитаю — и сразу забуду. Я всю сознательную жизнь работал на радио в Мюнхене. Сначала на «Antenna Bayern», а потом на радио «Energy». Но мне нравится изучать другие страны и города изнутри, знать чуть больше, чем остальные иностранцы.

«Вот это да, — подумал Антон, — совпадение, однако».

Дело в том, что он тоже когда-то работал на радио и всегда охотно шел на контакт с бывшими коллегами. Вот и сейчас решил для себя, что расставаться с немцем рано.

— Вы знаете… Кстати, меня зовут Антон, а вас?

— Я Ральф. Из династии ландсхутских Мюллеров. Будем знакомы!

— Окей, — они пожали друг другу руки. — Знаете, я вот историей всегда интересовался. Правда, после перестройки пришлось заново переучиваться. Вранье было в прошлом, да и новым враньем завалили прилавки всех киосков и книжных магазинов. Это была просто… (Антон не знал, как по-английски сказать «вакханалия».) Это был какой-то ужас. Ладно, это, как говорится, из другой оперы. Про то, что мы с вами стоим на месте паломничества диссидентов, я вам ничего не скажу. У нас подобный факт, во всяком случае для большинства граждан, никогда не превратит место в достопримечательность. Эти самые горельефы, которые вы искали, разделили странную судьбу самого храма. Храм закладывали три раза. И за двести лет три раза… как это сказать, освящали его первый камень…

— Освящали? В смысле, einweihen — «освящать»? Религиозный термин?

— Да, точно. Первый раз, через несколько лет после того, как закончилась война с Наполеоном, кажется, в 1817 году, храм заложили на Воробьевых горах. Это совсем другое место, с него нынешний храм Христа Спасителя виден как на ладони. Строительство вроде как начали, но оно было приостановлено. Только в 1832 году Николай Первый, русский царь, утвердил окончательный проект.

— Антон, вы знаете, кстати, что для Европы обычное дело строить церкви и соборы сто и даже двести лет. Продолжайте, пожалуйста, вы очень интересно рассказываете.

— Хорошо, спасибо. Итак, Николай захотел еще и место для строительства подыскать самостоятельно. И его выбор, по непонятным для всех причинам, пал на место Алексеевского женского монастыря и церкви Всех святых, которые и были по приказу императора снесены. Церкви сносили и во времена воинствующего Православия. Достаточно было царской воли, потому что царь считался живым богом на земле. И Сталин был живым богом. Но одно дело — снести храм и совсем другое дело — избежать ответственности за это, не навлечь беды. Легенда гласит, что некая послушница уничтоженного монастыря прокляла это место и все то, что на нем впоследствии будет построено.

— Удивительно!

— Вот именно. Что было дальше, вы знаете. Храм взорвали при Сталине, но то, что планировали поставить на его месте, так и не построили. Вместо «дворца Советов» соорудили плавательный бассейн «Москва», а в начале 1990-х годов его последнего директора, как я слышал, посадили в тюрьму за преступления с золотом.

— Честно говоря, я про это не знал. Кошмар… Бассейн на месте церкви!

— Мы с этим долго жили. У меня даже был абонемент, ну, в смысле, я имел доступ в этот бассейн в детстве, посещал там спортивную секцию. Очень нравилось в нем плавать, особенно зимой. На улице минус двадцать пять, а тебе хорошо. Вода теплая, пар поднимается.

О том, что было раньше на этом самом месте, я тогда не знал. Уже после того как началась кампания по восстановлению храма, до многих стал доходить смысл того, что случилось в начале 1930-х годов. Но, как мне кажется, повсюду можно найти скрытые причины необъяснимых, даже ужасающих наше современное общественное мнение явлений.

Пресловутое проклятие послушницы, по-моему, не снято. Посмотрите на новый храм: похоже, сооружение возведено на века, качественно, его вид впечатляет, но многие утверждают, что это не церковь. Или пока не церковь… Говорят, что построили памятник разрушенному храму, а храм так и не восстановили.

— Странно. Но почему? Я вчера гулял там. Это просто грандиозно!

— Строительство сопровождалось скандалами, слухами, подковерной борьбой реставраторов за право вести работы. Начинал все некий Алексей Денисов, энтузиаст, реставратор, но, я так понимаю, человек, не считавший необходимым обзаводиться достаточно влиятельными друзьями. А может, просто его друзья оказались слабей. И в итоге победил близкий к московскому мэру, очень странный человек по имени Зураб Церетели. Человек-блицкриг. Скульптор-агрессор. Знаете, даже когда кому-то не нужны его работы, он их дарит насильно, и некоторые после не знают, как избавиться от них. Заметьте, Церетели этот не фигурки типа японских нэцкэ ваяет, а многометровые статуи из железа… Это по его инициативе, я так думаю, храм украсили снаружи скульптурными изделиями из бронзы.

— Симпатично смотрятся, помню…

— В России всегда создавали только резные украшения, из белого камня, или, как вот эти горельефы, из мрамора. Разрушенный храм снаружи так не выглядел. Думаю, эти детали, которые изменили в угоду вкусам или интересам одного влиятельного персонажа или нескольких, и сопровождавшие все это интриги сослужили дурную службу святой идее возрождения храма Христа Спасителя…

— Да, Антон, вижу, вы не в восторге от того, что построили на месте разрушенного храма. Вы очень вдохновенно обо всем говорите.

— Знаете, я рад, что храм восстановили и что бассейн убрали. И думаю, что теперь, по крайней мере на нашем веку, новый бассейн там не построят. Уверен, пройдет пятьдесят лет, и про все эти тонкости люди позабудут. В конце концов, в храме идут службы, и он обязательно оживет, превратится из музея в святое место.

— Как удалось сохранить горельефы? Почему их тоже не взорвали? Вот что странно. Вы не знаете, Антон?

— Не знаю, честно говоря. Думаю, решалось все не на высоком уровне. Кто-то с кем-то договорился да и вывез это сокровище из «зоны уничтожения». В советской бесхозяйственности были свои плюсы. Сохранилась фотография развалин храма, на которой ясно видна скульптура Сергия Радонежского, как и многие другие, чудесным образом не пострадавшая от взрыва.

— Я не понимаю, как такое можно было уничтожать. Посмотрите, это же подлинные произведения искусства!

«Ну уж конечно, — подумал Антон, — твои-то соотечественники ничего не разрушали».

— В путеводителе особенно рекомендуется обратить внимание на несколько горельефов, в том числе вот на этот.

С этими словами Ральф указал в сторону мраморной композиции, изображающей встречу Давида, победившего Голиафа. Высеченные из белого мрамора, фигуры были в прекрасном состоянии. Хорошо читались детали одежды ветхозаветных героев и даже эмоции, которые выражали лица изображенных на горельефе людей.

— А меня всегда восхищал тот, что слева, где Сергий благословляет Дмитрия Донского, русского князя, пришедшего к нему с воеводами и монахами-воинами перед походом против татар, — заметил Антон. — Посмотрите на фигуру, на лицо одного из монахов. Это, согласно надписи, Ослябя, историческая личность. В этом горельефе читается сила и еще правое дело. Впрочем, кто знает, как все было на самом деле?

— Да, — отозвался Ральф, — никто не знает, как было на самом деле.

Он еще постоял в нерешительности возле горельефов и, как видно, стал терять к ним интерес. Еще Антону показалось, что немцу надоели его исторические проповеди. Антон имел планы пообщаться с Ральфом на профессиональные темы, то есть о радио, но видя, что этот человек ни с того ни с сего замкнулся, решил, что пора, как говорится, и честь знать.

— Ральф, извините, мне, пожалуй, надо ехать. Спасибо за то, что дали возможность освежить в памяти мои скромные познания в отечественной истории.

— Вам спасибо, Антон. Вы мне очень помогли. Я еще погуляю тут немного… Хотя, впрочем… Знаете, я тоже пойду. Меня тяготит долгое нахождение на территории некрополей.

— Хорошо, тогда пошли, тем более уже около пяти, и скоро нас отсюда и так прогонят.

Они стали подниматься по дорожке, ведущей к площади перед Большим собором. Слева были надгробия, а справа — небольшая ограда и за ней зарастающий травой пустырь.

— Странно, что никто не ухаживает за этой частью территории, — Ральф замедлил шаг, внимательно разглядывая заброшенную половину Донского монастыря.

— Ничего, доберутся и до нее, — Антону тоже надоело гулять по кладбищу, и он не стал вдаваться в рассуждения и вспоминать всякие разговоры про то, что на самом деле могло скрываться в этой части монастыря.

…В отеле «Кемпински» было чрезвычайно уютно. Антон совсем забыл про лейтенанта, окунувшись в воспоминания о той первой встрече с Мюллером. Засыпая, он вспомнил, что предложил подвезти Ральфа до отеля, где тот обитал во время своего визита в Москву. Эта небольшая гостиница на Тверском бульваре, неподалеку от здания агентства ИТАР-ТАСС, называлась «Ист-Вест», и в ней любили останавливаться граждане зарубежных стран, посещающие нашу страну не из праздного любопытства, а по делу. Гостиница не баловала постояльцев развлечениями. Сюда, говорят, не пускали проституток, а ресторанчик на первом этаже, расположенный слева от входа, был маленький и не очень уютный, так что с улицы сюда никто не заходил. Впрочем, эти вещи, которые для заведения иного рода могли считаться недостатками, в случае с отелем «Ист-Вест», скорее, были достоинствами, если иметь в виду «эксклюзивность» его контингента.

— Мне было очень приятно с вами познакомиться, — сказал Ральф, тепло пожимая Антону руку. — Я буду в Москве еще несколько дней, и мы можем где-нибудь пообедать, если пожелаете. У меня есть знакомая девушка, работает в рекламном агентстве. Она немка, но здесь находится по контракту. Если не возражаете, она составит нам компанию.

— Ральф, поскольку это мой город, я уж лучше сам вас приглашу, если вы не против.

— Я не против! Понимаю, в вас говорит знаменитая русская гордость.

«Что-то я не слыхал о таком понятии, тем более о том, что оно знаменито», — подумал Антон.

А вслух сказал, улыбнувшись:

— Ладно, договорились. Вы в каком номере?

— Девятнадцатом.

— Хорошо. Если, скажем, завтра около семи вечера я заеду за вами?

— Отлично. У вас уже есть понимание, куда мы поедем?

— Разумеется. Мои друзья недавно открыли чудесный испанский ресторан. Там отличная кухня, но главное — атмосфера. Вам понравится, вот увидите.

— Тогда до завтра?

— До завтра, Ральф. Вот, кстати, визитка, а на ней мобильный. Звоните, если передумаете или, например, попадете в милицию.

— Ха! Договорились. До завтра!

Глава четвертая

Zhiz-dra, Zhiz-dra… Ich bin entsetzt. Я в ужасе от этих русских слов. Жиздра — город. Хорошенькое дело. Где вы живете? Я живу в Жиздре? Это грустно… Ну а мне какое дело? Зачем все это? Зачем ненужные думы? Но как же можно жить в городе с таким названием? Как хорошо спать… Майн гот! Как хорошо спать на белой перине из лебяжьего пуха, и как тут тепло и уютно! Почему они называют перину снегом? Кто это? Кто это?! Зигфрид? Нет, вы, капитан Грубер? Вас нет больше, вы мне снитесь. “Аненербе”… Вайшенфельд… Но постойте, вы не капитан, вы Сталин! Вот усы! Почему со мной разговаривает Сталин? Жиз-дра…»

Ефрейтор Ральф Мюллер уже три дня как находился в полевом лазарете близ калужского города Жиздра, у линии фронта, вновь пролегавшей к 7 января 1942 года от Ржева, через Спас-Деменск, Людиново и далее, туда, где его изогнутая линия уходила на юг, чуть в сторону от Орла.

Ральфу вроде бы стало лучше, но приступы навязчивого бреда не прекращались, и в каждом «сеансе» присутствовала эта труднопроизносимая «жиз-дра», словно сознание насильно заставляло Мюллера вновь и вновь лепетать ненавистное название.

Сталин склонился над ним. Его рябое лицо было так близко, что знаменитые мохнатые усы неприятно щекотали Ральфу нос.

Сталин улыбнулся и произнес голосом Зигфрида:

— Вы уверены, что мы удержим Москву, Ральф? Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

Мюллер лежал на узкой кровати, вместе с десятком таких же, как он, раненых солдат германской армии. Армии, которая с трудом сдерживала натиск свежих, как говорили, «сибирских» советских дивизий и наглые вылазки партизан. В треугольнике Рославль — Дорогобуж — Спас-Деменск частям группы армий «Центр» приходилось готовиться вести бои на два фронта — вот уже месяц как их донимали организованные действия «народных мстителей», чьи соединения ежедневно пополнялись за счет воздушных десантов русских. Здесь, в Жиздре, от которой рукой подать до Брянска, дислоцировалась 2-я танковая армия Германии, отсюда же был произведен дерзкий контрудар на Сухиничи, закончившийся тем, что немцы были вновь отброшены на исходные позиции. Обе стороны дрались отчаянно.

Незадолго до смещения с должности расположение армии посетил сам командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок. Он прославился как руководитель успешных операций в Польше, Нидерландах, Бельгии, под Минском, в так называемом «Смоленском котле», где при минимальных потерях со стороны вверенных ему армий взял в плен 310 тысяч советских солдат и офицеров.

Окружение и пленение целых армий противника было характерно практически для всех сражений, которыми руководил фон Бок. Худощавый генерал с неизменно строгим выражением лица славился принципиальностью. Поговаривали, будто он даже открыто выступил против планов Гитлера начать войну с СССР, что, впрочем, официальными источниками не подтверждается. Скорее всего, просто не верил в блицкриг, а значит, опасался втянуть войска в зимнюю кампанию на Востоке. Зато известно доподлинно, что высокообразованный и благородный фельдмаршал так до конца и не принял убеждений и методов некоторых наиболее фанатичных членов нацистской партии и особенно ее «передового отряда» — СС. Однако фон Бок всегда оставался верен фюреру, вплоть до своей гибели от осколков английской бомбы во время авианалета под Килем в начале мая 1945 года.

Фон Бок приезжал в Жиздру накануне Рождества, чтобы лично обнародовать приказ Гитлера, в котором говорилось: «Цепляться за каждый населенный пункт, не отступать ни на шаг, обороняться до последнего патрона, последней гранаты…» И германские силы из последних сил оборонялись на фронте, растянутом почти на тысячу километров, принуждая не менее измотанных боями русских к ослаблению активности.

Много почерпнули из этого распоряжения Гитлера составители знаменитого грозного и бескомпромиссного приказа Наркомата Обороны № 227, документа, которому русские дали название «Ни шагу назад».

Вскоре фон Бок был смещен с должности командующего, а его место занял фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. Однако это кадровое решение не могло изменить обстановку на фронте. Уже никто не верил, что удастся взять Москву. Теперь важно было не допустить катастрофы.

Несмотря на старания пропаганды представить отступление за так называемую «линию Сталина» в качестве тактического, настроение в войсках было подавленным. Потери не восполнялись, а ведь в иных маршевых ротах оставалось всего по двадцать-тридцать человек. К тому же в декабре установилась очень холодная погода. Обмороженных было не меньше, чем убитых или раненных в боях. В тридцатиградусный мороз танки отказывались заводиться. Оружейная смазка застывала. Эшелоны с зимним обмундированием запаздывали, да и качество его вызывало гнев и раздражение в войсках.

Несмотря на постоянно обновляемые человеческие и технические ресурсы, Красная армия тоже не была готова развертывать масштабные наступательные операции. Пленные сообщали, что в некоторых артиллерийских частях приходилось устанавливать норму расхода боеприпасов — один-два выстрела на орудие в сутки.

Противники нуждались в передышке.

Ральф пока ничего не знал об этом. Его основной заботой было выжить, а выжив, он мечтал избавиться от навязчивого бреда, который доводил его внутреннее духовное состояние до предельной степени напряжения. В мозгу Ральфа смешались имена, картинки, названия, звуки, умозаключения и воспоминания, и все это плавно перетекало друг в друга, смешивалось, рождая новый, чудной мир, в котором дружно уживались несовместимые вещи.

Ральф Мюллер сходил с ума.

И, надо признаться, было от чего. В редкие часы, когда его воспаленное сознание устраивало перемирие с обычным мировосприятием, Ральф вновь и вновь, словно кинопленку, прокручивал воспоминания о прошедших трех неделях.

Эти воспоминания довольно хаотично перемешались в памяти раненого ефрейтора. Он очень хорошо помнил склонившегося над ним человека в колпаке, видимо, доктора, какие-то сани и нестерпимую боль, отдающуюся во всем теле. Он вспоминал несколько раз наведывавшихся в лазарет двух солдат в ватных полушубках, которые интересовались у доктора, не пора ли отнести «этого» на какой-то «лед».

Эти воспоминания вызывали содрогания и аналогии с ангелами ада, призванными забрать его, Мюллера, несчастную душу. Хорошо еще, что душа Ральфа не была отягощена никакими ужасными злодеяниями. Напротив, особенно теперь он казался себе удивительно чистым и светлым человеком, и даже его собственное тело в периоды полузабытья становилось изумительно легким и прозрачным. Настолько, что Ральф видел сквозь него брошенную на кровать шинель, а сквозь шинель — пружины кровати.

И снова он чувствовал боль. То тупую, то острую, то по всему телу, то в груди или только в области живота. Тогда, в лесу, он почти ничего не ощутил, когда один из его спутников неожиданно ткнул его чем-то в левый бок. Ральф очень испугался, что это конец.

Страх смерти ни с чем нельзя спутать. Сталкиваясь с ним впервые, человек понимает, насколько ему на самом деле дорога жизнь. За время войны в России Ральф должен был испытать этот страх уже несколько раз. Но в стычках с партизанами и даже в первом бою у Хизны рядом с ним, плечом к плечу, боялись русских пуль и другие солдаты вермахта. А в эту секунду он испытывал щемящее запредельное чувство одиночества и беспомощности.

Такое с ним случилось в детстве, когда поздней осенью, играя в лесу, они с другом забрались в маленькую землянку, а кто-то из детворы бросил в узкий лаз самодельную дымовую шашку, сделанную из эбонитовой окантовки найденного на свалке автомобильного руля. Смеясь и улюлюкая, «товарищи» стали заваливать вход в землянку землей, сухими листьями и ветками. Ральф и его «коллега» по западне отчаянно пытались выбраться. Дышать в землянке было уже нечем, они мешали друг другу, застревали в проходе, кричали и звали на помощь, понимая, что погибают. Через минуту им, обессиленным, удалось-таки выбраться на свежий воздух. До войны Ральфу частенько снился этот эпизод из его прошлого.

Желание жить и в этот раз, зимой 1941 года, победило уверенность в собственной беспомощности перед неизбежным.

Ральф получил удар ножом, а его мозг принял оперативное командование над действиями тела и продиктовал телу осесть на снег, завалиться на тот самый левый бок и постараться больше не двигаться. Правдоподобно притворяться помогала настоящая слабость, которую Ральф тут же ощутил, несмотря на притупляющий чувства мороз. Глаза заволакивало туманом, и вдруг стало совсем не страшно. Тот, что ударил Ральфа, судя по всему, коротким штыком, посмотрел на жертву, хотел наклониться и удостовериться, что черная работа выполнена, но в дело вмешался ангел-хранитель Мюллера — убийца махнул рукой, пробормотал что-то похожее на «конец», взял прислоненную к березе винтовку и пошел прочь.

Шок и холод сделали свое дело. Ральф не потерял сознания, и это было первое обстоятельство, которое помогло ему избежать смерти, причем, надо сказать, смерти полностью нелепой и бессмысленной, при совершенно фантастических и не поддающихся объяснению обстоятельствах.

Пришла боль. С ней проснулось осознание необходимости действовать, принимать решения. Ральф принял решение жить. Для начала жить ради жизни. Потом уже ради того, чтобы попасть к своим. Не к этим, а к «настоящим» своим, рассказать им все, что он тут видел. Ну, а уж после можно будет смело мечтать и о Ландсхуте, и о соседке Анне… Хотя сначала, конечно, о колбасках, жареных баварских колбасках с солеными претцелями.

«Мы обязательно закажем сразу двадцать. Зигфрид — известный обжора, так что лучше уж быть запасливей. Зигфрид! Зигфрид не знает, что здесь произошло!»

В висках стучала кровь, боль под ребрами становилась сильней.

«Я не успею, — думал Мюллер, — надо стрелять… Где автомат? Черт! Как больно… Они забрали автомат, выданный ему накануне Грубером. Зигфрид… Их там двое с капитаном, если только капитан не с этими заодно…»

Ральф робко попытался встать на ноги, и это, как ни странно, ему удалось. Определив, в какой стороне должен находиться бронетранспортер, он двинулся туда и сразу понял, что не успеет.

Со стороны поля раздался выстрел. А потом стало тихо. Ральфа мутило. Он присел на поваленное дерево, расстегнул шинель, пытаясь нащупать рану. Похоже, его старая привычка подолгу таскать в карманах всякое барахло в этот раз сослужила ему добрую службу. Колода карт, две зажигалки, письма из дома, наконец, плотный свитер смягчили удар, взяли на себя часть длины острия клинка. Но кровь все равно продолжала сочиться из раны, а прямо перед глазами уже плыли достаточно плотные серые облака.

Ральф достал из правого кармана кителя маленькую серебряную фляжку с изображением легкомысленной арийки, полил рану, взвыл от боли, а потом залпом выпил остатки содержимого. Фляжку положил обратно в карман. Они с Зигфридом прибыли в лес в полном снаряжении, так что у него имелись медикаменты и бинты. Пытаясь кое-как перевязать рану, Ральф услышал несколько пистолетных выстрелов и крики. После небольшого перерыва, длившегося секунд десять, выстрелы возобновились. Он поднялся и снова пошел в сторону поля, так быстро, как только мог.

Выстрелы вскоре смолкли. Ральф уже видел край леса. Со стороны деревни послышался нарастающий гул. Над горизонтом заполыхали зарницы. Фронт ожил. Скорее всего, он был уже рядом с Мосальском. Не исключено, что русские части подошли совсем близко, ведь недаром же «эти» так торопились сделать свою странную работу. И Мюллер, обессиленный, растерянный, истекающий кровью, понял, что из этого леса нет выхода. Избежав чудесным образом внезапной смерти всего-то пятнадцать минут назад, он обречен медленно умирать здесь, под окоченевшими деревьями, на краю старого русского кладбища.

Словно в подтверждение мыслей, в километрах двух от места, где он сейчас находился, там, где притулилась деревушка Хизна, бывшая ему вынужденным домом несколько месяцев, началась беспорядочная стрельба. Судя по всему, в деревне завязался бой. Пригибаясь, Мюллер вышел к полю. Метрах в трехстах он увидел бронетранспортер, огибающий небольшую рощицу. Он ехал в сторону, противоположную той, где находилась деревня и откуда доносилась отчаянная пальба. Вдруг Ральф заметил человека, уткнувшегося лицом в снег. Грубер. Слава богу, капитан к этой шайке отношения не имеет. Или «не имел». Похоже, Грубер мертв. Нет! Дышит…

На секунду-другую он приоткрыл глаза и прохрипел:

— Ты? Долго жить будешь. Живой… Живи.

Ральф склонился над своим начальником, расстегнул шинель и китель, сорвал жетон, отыскал документы, вытащил из кобуры пистолет, не забыв прихватить две запасные обоймы. Ефрейтора мутило все сильней. Шнапсу бы сейчас, но фляжка пуста. Водка была у Зигфрида… Где Зигфрид? Надо срочно выяснить, что с ним.

Мюллер бросил взгляд на капитана и побрел к снежной колее, где совсем недавно стоял бронетранспортер. Там лежал Зигфрид. Мертвый. Дрожащей от холода и страха рукой Ральф закрыл ему глаза.

Хотелось кричать, но, глотнув ледяного воздуха, он лишь прохрипел чуть слышно:

— Что же я буду теперь делать, черт вас побери, Зигфрид, гауптман Грубер?!

…Ральф побрел обратно в лес. Рана хоть и не тяжелая, но силы забрала — идти было чудовищно трудно. Но Ральф твердо решил: надо запомнить место. Вдруг удастся когда-нибудь вернуться и понять, что же, черт возьми, было в ящике, который штатские и эсэсовцы так тщательно запрятали под землей у Богом забытой деревни и из-за которого погиб его друг Зигфрид и потомственный вояка гауптман Грубер.

По дороге к месту, где его пытались зарезать, Ральф остановился у тела капитана, кое-как присыпал его снегом, а после присел рядом, совсем ненадолго, чтобы отдохнуть. Он отпил немного водки из фляжки Зигфрида и вдруг понял, что… плачет. Слезы текли из глаз и тут же замерзали, превращаясь на щеках в тоненькие сосульки.

Мюллер сожалел о гибели Грубера. Ему было до боли жалко Зигфрида. Но сильнее всего он жалел себя, растерянного, раненого, одинокого, плачущего посреди безразличной и безжалостной русской зимы. Ральф конечно же не думал сейчас о том, что ни этот лес, ни это поле, ни та деревня за рощей, откуда все еще доносились выстрелы, ни населяющие ее жители не приглашали сюда ни его, ни Грубера, ни Зигфрида. Он не осознавал, что для хозяев этой земли мечтающий о баварских колбасках простой ефрейтор артиллерии был таким же непрошеным гостем, таким же чужаком, таким же лютым врагом, как и отдельные, озверевшие от собственных преступлений эсэсовцы и коллаборационисты, заживо сжигавшие жителей русских сел.

Ральф вернулся к месту, где был спрятан ящик. Яму глубиной около двух метров они рыли два с половиной часа; когда преодолели верхний, промерзший слой земли, копать стало легче. Затем он и солдат СС тщательно все закопали, утрамбовали и засыпали снегом. Мюллер отметил про себя, что место для «захоронения» выбрали странное, необычное. Очевидно было одно: выйти на след тайника случайно практически нереально. Разве что когда-нибудь, через триста лет, на этом самом месте пройдет линия какого-нибудь метро, что соединит будущие немецкие города, построенные в этой глуши…

Действительно, ящик спрятали метрах в пятистах от кладбища, в молодом березняке, который никто не станет вырубать еще лет двадцать. До проселочной дороги, лежащей под толстым слоем снега, от кромки леса нужно было пройти шагов сто пятьдесят. Место вроде как не отмечено естественными ориентирами, то есть найти его можно, только имея точные координаты либо строго по памяти.

Место Ральф запомнил, равно как и все то, что сопровождало ритуал опускания ящика в яму. Да-да, иначе как ритуалом происходившее на глазах у Мюллера назвать было нельзя.

Стоя в стороне от того самого места, Ральф видел, как гражданские почти синхронно совершили странные, резкие движения руками. Потом, придвинув с помощью майора ящик к краю ямы, обвязали его с двух сторон веревками и начали медленно опускать, что-то бурча себе под нос. Что они говорили, Ральф не мог разобрать, но готов был поклясться: это был либо очень плохой немецкий, либо иностранный язык. На торце ящика он различил надпись Ahnenerbe, Weisenfeld, а также табличку с незнакомыми знаками, которая выглядела примерно так:

А еще выше Мюллер увидел крест. Правда, несколько необычной формы: перекладина его была довольно резко скошена вправо. В надписи тоже присутствовал знак, похожий на этот крест, но там он скорее смахивал на букву «т».

Ничего подобного в своей жизни баварцу наблюдать раньше не доводилось. Он даже приоткрыл рот от удивления.

«Может, они просто хоронят важного чина из СС», — подумал было Ральф, но тут же отогнал эту догадку как бредовую.

С другой стороны, происходящее и так смахивало на сон нездорового человека. Полчаса спустя он получил возможность еще сильней засомневаться в том, что бодрствует.

Через несколько минут майор приказал ему и солдату засыпать яму землей, что они и сделали; причем солдат, похоже, знал, что происходит. И как раз в ту самую минуту, когда Ральф набрался смелости и решил заговорить с эсэсовцем, тот ударил его штыком.

И вот теперь Ральф сидел прямо на снегу, у места, где зарыт ящик. Он вспомнил изображение креста, слово Вайшенфельд, в котором угадал название баварского города, незнакомое слово «Аненербе» и еще еле различимые знаки вперемешку с буквами, из которых была составлена главная надпись на ящике, что-то вроде «FHTMRMNM» или «HFIMMBRM», где некоторые буквы заменяли символы.

«Понятно, что они торопились и долго-то не думали, где спрятать ящик, — рассуждал про себя Ральф. — Русские уже на подходе… Но почему тогда они не повезли его дальше, к нашим? А, ну да, еще неизвестно, кто тут для них наши, а кто — враги. Они же застрелили всех, кто был не с ними, всех, кого Грубер позвал штатским помогать и этому майору. Да и самого Грубера».

Между тем стрельба в Хизне не прекращалась. Ральф понимал, что надо двигаться, но слабость накатывалась волнами — одна ощутимей другой. К тому же, казалось, идти уже некуда.

Если русские начали наступление и в деревне идет бой, шансов, что их остановят несколько десятков артиллеристов, почти нет.

«Что делать? Что мне делать?»

Становилось очень и очень холодно. Мысль о сдаче в плен… вдруг подарила Ральфу надежду. В конце концов, это может быть единственный выход в безвыходном положении. С первого дня, когда Мюллер оказался на Восточном фронте, он перестал чувствовать себя героем, бравым солдатом, отправившимся добывать себе славу, да еще и готовым сложить голову за родину. Казалось, нескончаемая рутина казарменной, а потом уже оккупационной жизни, полной страха и раздражения, ненависти и непонимания со стороны местного населения, ограничили некогда пестрый набор желаний ефрейтора до двух: остаться в живых и поскорей вернуться домой.

«Стоп. Но куда поехал бронетранспортер? Очевидно, что на юго-запад, где стоят наши танковые части. В пяти километрах отсюда еще вчера был глубокий тыл…»

…Ральфа разбудил яркий солнечный свет. Он пробивался через десяток окон большой комнаты, судя по ряду признаков, до войны использовавшейся в качестве гимнастического зала, а ныне превращенной в военный госпиталь. Вспоминая то, что случилось в русском лесу, Ральф уснул и спокойно проспал всю ночь. Похоже, дела его шли на поправку.

За дверью палаты послышались шаги. Ральф слегка приоткрыл глаза, притворяясь все еще спящим, и увидел, как в комнату вошли двое. Один из них врач, вероятно, сделавший ему операцию. Другой, в офицерской форме, подошел к кровати Мюллера. Склонился над ним и, повернувшись к врачу, громко произнес:

— Это он, тот самый.

Ральф узнал майора из леса.

Глава пятая

В номере «19» московской гостиницы «Ист-Вест» мягкий свет торшера падал на стол у окна, где были разложены книги, тетради, карта Москвы. Тут же лежало несколько конвертов и экземпляр газеты «Мюнхен репорт».

За столом сидел турист из Германии Ральф Мюллер и изучал карту города. Сегодняшнее посещение монастыря поселило в его душе тревогу, от которой он вот уже несколько часов не мог избавиться. Много лет прошло с того дня, когда Ральф принял твердое решение обязательно посетить это место. Он десятки раз представлял себе этот трепетный момент, лишь догадываясь о том, какие чувства ему доведется испытать за стенами древнего русского замка.

Странное дело: когда Ральф наконец-то оказался в том самом месте, он не почувствовал особого волнения. Но вот теперь, наедине со своими мыслями и воспоминаниями, он с трудом сдерживал настойчивое желание вернуться в монастырь и еще раз все осмотреть.

В свои сорок Ральф уже не совершал необдуманных или, скорее, спонтанных поступков. Его жизнь в прелестном городке Ландсхут была размеренной, в меру интересной. Хорошая работа, крепкая семья, членство в местном фитнес-клубе «О Синитри»… Годы расписаны по месяцам и даже дням, отпуск запланирован задолго вперед. Было тут и обязательное посещение двух-трех фестивалей, поездка на горнолыжный курорт и уик-энд на озере Кимзее. Но, оказавшись в России с определенной миссией, Мюллер считал, что не должен терять время и дожидаться следующего дня. Он встал, набросил пиджак, прихватил со стола карту, одну из тетрадей и вышел из комнаты.

Внизу у гостиничной стойки его поприветствовал консьерж, кивнул на просьбу вызвать такси и стал набирать номер телефона. Мюллер посмотрел в окно. На улице еще было достаточно светло.

Сев в машину, Ральф показал водителю на карте Донской монастырь. Тот кивнул и, не включая счетчик, резво тронул с места, чтобы тут же упереться в затор напротив большого здания театра из коричневого камня.

Это была одна из самых известных московских пробок, которую уличные «коммерсанты» использовали для реализации, пожалуй, самого странного в мире набора товара. Здесь продавали подделки наручных часов известных марок, записанные на компакт-диски базы данных Налоговой инспекции, МВД, ГАИ и других государственных учреждений, обложки для удостоверений с золотой аббревиатурой «ФСБ», краденые или самодельные зарядные устройства для мобильных телефонов, а также мимозы, ландыши и сирень.

Рядом с торговцами сновали попрошайки всех рангов и мастей, «нищие», девушки с завернутыми в тряпье младенцами. Здесь же, в строго определенном квадрате, уныло бродила скромно, но очень опрятно одетая бабуля в платочке, а прямо между застрявшими на перекрестке машинами передвигался калека на костылях, у которого левая нога была в три раза тоньше правой.

Ральфу казалось, что он попал в иной мир, где жизнь российской столицы представала вывернутой наизнанку. Ему было жалко бабушку, калеку и завернутых в занавески детей, но росло недоумение, отчего местные власти терпят эту «выставку достижений».

«Видимо, Россия все-таки более свободная страна, чем принято считать у нас», — подумал Ральф.

Наконец такси повернуло на Тверскую улицу, доехало до гостиницы «Националь», где вдоль кремлевских стен ушло налево, на Охотный ряд. Пересекая Лубянскую площадь, Ральф заинтересовался зданием КГБ. Почти любого туриста почему-то привлекают официальные места расположения спецслужб и разведок, будь то штаб-квартира британской МИ-6 на берегу Темзы или гуверовский дом ФБР в Вашингтоне.

Через Варварку такси выехало к Покровскому собору. Ральф залюбовался восхитительным архитектурным творением. Увидев пробку на набережной, водитель въехал на мост, дав Ральфу возможность еще раз посмотреть на собор времен Ivan The Terrible — единственного широко известного на Западе русского царя. Машина промчалась по Ордынке, Люсиновской улице и после, какими-то дворами и переулками, вывезла Мюллера к Донскому монастырю.

Ральф хотел попросить таксиста подождать его, но тот, видимо, не понял туриста, сказал два слова — «триста рублей», взял деньги и уехал, оставив пассажира у обитых еще сверкающей медью внушительных монастырских ворот.

Сюда уже не пускали посетителей, но Мюллер сумел материально заинтересовать сторожа (в то время Донской монастырь еще не охранялся как стратегически значимый объект), и тот с легкостью рассудил, что ничего страшного не случится, если ненормальный иностранец погуляет вечером по старому кладбищу.

Ральф ступил на выложенную каменными плитами дорожку и пошел вниз, к северной стене Донской обители — мимо изящного храма преподобного Александра Свирского, вдоль выкрашенной в черное железной ограды, мимо могил монастырского некрополя, которые стали казаться зловещими в наступающих сумерках.

Горельеф, изображающий встречу Давида, победившего Голиафа… Посещение Дмитрием Донским Сергия Радонежского… Изображение Мариам, воспевающей победу над врагами… И, наконец, Девора, призывающая к борьбе с поработителями.

Именно здесь, напротив этого горельефа, должны расти огромные столетние тополя. Ральф оглянулся, бросил взгляд на стену, после чего посмотрел себе под ноги и увидел… три огромных пня, прячущихся в некошеной траве.

Слева, сразу за скульптурой Деворы, высился трехметровый, выкрашенный в зеленое дощатый забор. Забор преграждал путь в северо-западную часть монастырской территории. Ральф огляделся, быстро подошел к забору и отогнул одну из слабо прилегающих к этой древнейшей на земле конструкции досок.

Пространство за забором скорее напоминало заброшенный луг, чем территорию действующего монастыря. Здесь все заросло лопухами и крапивой, кое-где валялись полусгнившие поленья.

«Отец не ошибся, это определенно здесь», — размышлял Мюллер, продолжая отгибать легко поддающиеся доски.

Наконец в заборе образовалась дыра, через которую Ральф легко, но не без волнения проник на запретную территорию.

Между тем в Москве темнело, и надо было торопиться. Ральф почти убедил себя, что нашел именно то место, куда однажды обязан был прийти, исполняя свой человеческий долг, отдавая дань памяти, выполняя обещание, данное отцу.

Слева, на небольшом отдалении, Мюллер заметил что-то белое и невольно содрогнулся. Приглядевшись, понял, что его испугал старый монумент или обелиск, резко выделяющийся среди темнозеленых листьев, травы и серых стволов хаотично растущих деревьев.

Казалось, вечер поглотил все звуки. Ральф стоял по пояс в траве, подавленный от нахлынувших чувств и от собственного авантюрного поступка.

Неожиданно темноту прорезал свет фонаря, и тишину нарушило строгое указание:

— Так… Давай вылезай оттуда. Вылезай, вылезай!

Ральф повернулся на свет, исходящий со стороны проделанного им лаза, и увидел человека в форме русской полиции с автоматом через плечо.

Мюллера отвели за ворота монастыря и без особых церемоний затолкали в маленький джип. Все здесь было железным, даже неудобная и узкая скамейка. В джипе пахло казармой. Ральф, правда, не знал, как на самом деле должно пахнуть в казарме, он не отслужил в бундесвере, но для себя решил, что именно так, как пахнет в машине русских полицейских.

Стражи порядка совещались на улице.

«Так, — размышлял Ральф, — личность мою скорее всего установили, я все документы отдал еще при задержании. Теперь, видимо, предстоит объяснить, с какой целью гражданин Германии обследовал закрытую для доступа часть территории московского монастыря».

Дверь джипа приоткрылась, и человек в фуражке, видимо, офицер, что-то резко спросил у Мюллера. Ральф попытался объяснить, что не понимает, о чем речь. Тогда владелец фуражки перешел на английский:

— Ю гоу ту зе полис стэйшн. Ю андестенд ми?

— Yes, I understand, — ответил Мюллер, соображая, что решительно не знает, что делать.

«Не звонить же консулу Германии! Как объяснить ему цель моей вечерней прогулки по Москве?»

— Ю вонт ту колл зе консул? — офицер продолжал задавать вопросы.

— No, thank you. I…

— Ду ю вонт ту гоу ту зе полис стэйшн?

Мюллер был озадачен. Зачем спрашивать, желает ли он ехать в участок, если он задержанный? Тем более что задержали его вечером, в лопухах, после проникновения туда через дырку в заборе…

Если Мюллер был озадачен, то командир милицейской подвижной группы был раздражен непониманием иностранца. Возиться с ним ему не хотелось. Заявлять о нем в более компетентные органы — тоже. Достанут потом вопросами, затаскают по кабинетам в качестве свидетеля и все такое прочее. Бесспорно, с нашими проще. Потому что живут с милицией в одном культурном пространстве, объединенные универсальными законами взаимовыручки на фоне стабильного непонимания властями того, что размер заработной платы патрульного милиционера — это индульгенция за активно провоцируемую не слишком законопослушными гражданами коррупцию.

Ральф вспомнил про Антона, русского парня, которого встретил сегодня днем и даже договорился завтра поужинать.

«Так, Ральф, у тебя в Москве, кроме консула, Греты из агентства и Антона, никого нет. Грете звонить бесполезно, консулу… консула беспокоить пока рано. Надо позвонить Антону».

— Officer, excuse me, — Ральф обратился к офицеру. — May I make a call? Telephone, please…

Коротко посовещавшись, милиционеры отдали Мюллеру его мобильный телефон.

— Ван колл, окей? — офицер посмотрел на Ральфа сердито и остался стоять рядом с открытой задней дверцей машины.

…Как ни странно, Антон согласился приехать. Потом он попросил Ральфа передать трубку главному начальнику полицейского патруля. После короткого разговора офицер кивнул, одарил Ральфа более доброжелательным взглядом, но по окончании разговора телефон не вернул.

Ждали Антона достаточно долго. Но уже через пять минут после его приезда Ральфа выпустили, вернув документы, бумажник и мобильный телефон. Офицер и Антон как старые приятели пожали друг другу руки, и полицейский джип укатил в сторону сверкающего огнями большого проспекта.

Садясь в машину к Антону, Ральф поинтересовался:

— Вы что, знакомы с этим полицейским?

— Нет, с какой стати? Просто мы с ним, как у нас говорят, «решили вопрос» и расстались по-хорошему.

— А… так он просто хотел денег, взятку?

— Ну да, только вам он как это объяснит? Постеснялся отчего-то прямым текстом попросить денег.

Некоторое время они ехали молча. Ральф вновь нарушил молчание первым:

— Спасибо, Антон, я вам очень благодарен, вы меня спасли.

— Не стоит благодарности, Ральф.

Русский водитель гнал немецкую машину со скоростью сто сорок километров в час по Ленинскому проспекту в сторону Октябрьской площади. Ральф думал о том, что Антон совершенно нелюбопытен — иной давно бы уже задал самый главный вопрос, который уместен в данной ситуации.

— Кстати, — подал голос Антон, — слева очень красивый парк. Его называют Нескучный сад. Если будет время, погуляйте. Там славно и есть выход к Москве-реке. Да, Ральф, хотите перекусить или выпить? Думаю, мы можем нашу завтрашнюю встречу перенести на сегодня.

— Хорошо, нет проблем, поехали. В какой ресторан?

— В испанский, к моим друзьям. Только предупреждаю: вечером там бывает шумно.

Через двадцать минут они были на Трубной улице, у дома номер 20. Ральфу показалось, что в ресторане Антона знают все. Он поздоровался с охранником за руку (так, наверное, принято у русских), обнялся с метрдотелем, двумя официантами, барменом, который тут же налил им по рюмке виски.

В этом очень милом, со вкусом оформленном трехэтажном заведении дым стоял коромыслом. Но Ральфа и Антона провели на второй этаж в отдельный кабинет с камином и, что самое неожиданное, с большой библиотекой. Официант в белом форменном пиджаке подмигнул Антону и удалился.

Через две минуты в кабинет вошли… нет, скорее, вломились три типа. Один плотного телосложения, громогласный, с открытым, незлым лицом. Другой темноволосый, с пышными усами и взглядом с хитрецой. Очень похож на пирата. Третий — худой совсем, значительно моложе двух других, несколько хулиганского вида, в майке с надписью Fuck The Police. Все трое — очень пьяные, но прекрасно держатся на ногах. Они (ну, разумеется!) обнялись с Антоном. Тот им что-то быстро сказал, указывая на Ральфа. Ральф инстинктивно съежился.

Худой взглянул на Мюллера, широко улыбнулся, подошел к нему и, выставив ладонь для рукопожатия, продекламировал на неплохом английском:

— Здравствуйте! Как дела? Добро пожаловать в наше заведение! Надеемся, вам у нас понравится. — Затем повернулся к Антону и добавил уже по-русски: — Значит, сегодня фрица сюда притащил? Ну-ну. Что пить будете? Русише водка? Пиво? Или может, травки принести, грибов голландских? Заказывай, и мы пошли. Мешать не будем. По твоей физиономии видно, что мы тебе сегодня на хрен не нужны.

Антон добродушно похлопал худого по плечу, что-то, видимо, попросил принести и, когда троица удалилась, сказал:

— Отличные ребята. Двое из них хозяева ресторана. Они уже сто лет вместе. Ну, я с ними тоже вместе, в каком-то смысле. Я заказал водки, если вы не против. Хорошей водки. И кое-что из закусок по своему выбору, чтобы время не терять.

— Спасибо, Антон, здесь очень здорово. Мне очень нравится этот кабинет.

Принесли водку. Антон и Ральф «хлопнули» по рюмке, запили томатным соком, закусили салатом с утиной грудкой. Ральф чувствовал, как приятное тепло разливается по телу. Они разговорились.

Наверное, многие замечали, что при первой встрече у вас с новым знакомым обнаруживается много общего. Это неудивительно, ведь встречаются не представители разных планет. И все равно, когда вы узнаете, что, к примеру, собеседник тоже подметил, что в любой авиакомпании никогда не заканчиваются булочки, которые проводники упорно суют пассажирам, но всегда в дефиците хороший алкоголь и что вашего собеседника это так же раздражает или веселит, вы радуетесь, словно младенец. Вам кажется, что вы повстречали родственную душу.

У Ральфа и Антона оказалось много общего. Оба много путешествовали, оба работали на радио, оба не знали, как подойти к тому главному, что мешало полностью расслабиться.

Наконец, после изрядного количества водки, Ральф не выдержал:

— Антон, а почему ты не спрашиваешь, что я делал поздно вечером в полицейской машине у монастыря?

Антон оторвался от закусок, посмотрел на Ральфа, разлил водку по рюмкам:

— Потому что я ждал, когда ты сам про это заговоришь. Может, у тебя секреты какие… Хотя, если честно, очень хочется узнать, что ты там искал. Опять к горельефам ходил?

— Нет, не за этим, — Ральф вздохнул, подумав, что в его деле без помощника не обойтись. — Я специально приехал в Москву, чтобы кое-что найти в монастыре. И, похоже, нашел.

Глава шестая

Майор Дитрих фон Заукер был рад, что удача на сей раз повернулась к его группе лицом. Проскользни этот парень незаметно, расскажи, кому не надо, о том, что видел в лесу, их миссия оказалась бы под угрозой. Оценить уровень потенциальной опасности крайне затруднительно. Во-первых, ефрейтор мог рассказать, что люди в форме германской армии ни с того ни с сего застрелили гауптмана и солдата, а также пытались убить его самого. Уже этих сведений достаточно для серьезных неприятностей. А во-вторых, чего ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить, живучий ефрейтор мог показать место, где спрятан ящик…

Немцы отступили из этого района, но и регулярные части русских еще не успели глубоко вклиниться за новую линию фронта. Так что группе «штаба Валли», специальному подразделению военной разведки абвер, которое и создавалось для действий в русском тылу, ничего не стоило проникнуть в лес и отыскать спрятанное. Тогда все было бы потеряно.

Но слух о раненом ефрейторе артиллерии, единственном немце, которому удалось уцелеть после занятия русскими деревень Хизна, Победа и Крисаново-Пятница, находящихся в нескольких километрах от фронта, быстро распространился в расположении частей 2-й танковой армии, в том числе в окрестностях Жиздры, где также дислоцировался полк «Великая Германия». А именно к нему был временно приписан майор Заукер.

Он нашел ефрейтора довольно быстро. Теперь дело за малым — вытащить так некстати выжившего артиллериста из лазарета и «по-тихому» свернуть ему шею.

Майор сообщил врачам, что раненого необходимо срочно допросить. Однако врачи наотрез отказались выписывать ефрейтора, сославшись на его тяжелое состояние. Заукер предъявил врачу имеющееся для таких случаев удостоверение СД, но это не произвело эффекта. Медицинский чин прекрасно знал свое дело — он заботился о раненых, и ему были абсолютно безразличны все провинности подопечного, из-за которых тот попал в сферу интересов политической разведки. Заукер не стал упорствовать. Зачем провоцировать лишние разговоры? Он лишь попросил встречи с больным. Это ему было тут же позволено. Правда, доктор вызвался лично сопровождать офицера.

Ефрейтор, которого звали Ральф Мюллер, похоже, был без сознания или просто спал. Заукер подумал, что теперь-то уж бедолага никуда не денется. Поблагодарив врача, он вышел из лазарета.

И все же терять время не следует. Нужно, чтобы Вальтер и Пауль сегодня же ночью проникли в лазарет. Надо прописать ефрейтору правильную инъекцию. Врач может заподозрить неладное, но вряд ли станет разбираться. Не до того сейчас, когда с фронта прибывает все больше и больше раненых.

«Надо доделать эту работу и приступить к новой», — размышлял Заукер, направляясь к деревянному строению, где временно разместились его товарищи и люди из Вайшенфельда. Там топилась печь, а значит, было тепло и уютно. Майор возвращался к своим с хорошими новостями, так что теперь не грех выпить и закусить.

Глава седьмая

Ефрейтор Мюллер понимал, что рано или поздно эти люди до него доберутся. Ему захотелось поведать врачу о своих похождениях в хизненском лесу, но в свои двадцать с небольшим Ральф уже был достаточно сметлив, чтобы понимать: в такой ситуации скорее поверят майору, чем ему.

Оставалась последняя надежда: тайно выбраться отсюда, попасть к представителям военной разведки, чей штаб наверняка должен быть в центре города, и все рассказать. Ему, скорее всего, сразу не поверят, но могут заинтересоваться таинственным ящиком и отправить в лес специальную группу. В худшем случае до выяснения посадят под замок в тюрьму абвера. А это в его положении лучше сохранит ему жизнь, чем стены обычного полевого лазарета.

«Но когда уходить? Смогу ли я выбраться отсюда, не потеряв сознание в неподходящий момент? И где раздобыть форму?» — думая так, Ральф вновь уснул. Уснул крепко, не обращая внимания на яркое зимнее солнце.

…Память вновь вернула его в недалекое прошлое. Он вспомнил, как брел по следам бронемашины, чуть ли не поминутно останавливаясь, чтобы передохнуть, глотнуть из фляги и, собравшись с силами, продолжить путь. Снег скрипел под галошами русских валенок — лучшей обуви для зимы, когда-либо изобретенной человечеством. Ножевая рана отдавала острой болью. Во время очередного привала Ральф впал в забытье. А может, просто уснул. И наверняка замерз бы прямо тут, у дороги, не случись с ним очередного непредвиденного события.

Мюллер очнулся то ли от ощущения опасности, то ли от доносящихся со стороны леса криков. Он увидел группу людей, человек семь. Они перемещались в сторону дороги. Причем только двое были вооружены, остальные походили на пленных. Ральф приподнялся и тут же получил пулю куда-то в бок, слева от живота.

Над ним стоял человек с винтовкой. Ральф узнал мальчика из деревни, которого Грубер велел ему расстрелять.

— Давай, фриц, вставай, пойдем-ка с нами.

Парень говорил на своем языке, отчего-то называя Ральфа Фрицем. Ясно было, надо вставать и идти. Мюллер заметил, что его обыскали, отобрав все, в том числе оружие и фляжку с остатками шнапса.

«Интересно, узнал он меня? — думал Ральф, пытаясь встать на ноги, превозмогая шок и слабость. — Забыл… как его имя?»

Он сумел подняться и тут же, невесть откуда, налетел конный казачий разъезд. Всадники в овечьих полушубках и аккуратных круглых шапочках, отороченных каракулем, окружили их, и старший, обращаясь к парню, прохрипел:

— Эй, пацан, это кудэ же ты ентих цуциков ведешь?

— В плен взял. В деревню веду, в штаб, на допрос.

— Да ладно тебе. Кому они там нужны, в штабе-то? Ну-ка, отойди, мы лучше свои шашки на них проверим.

Не надо было знать русский язык, чтобы понять — дело вновь приняло дурной оборот. Мальчик и его спутник отошли в сторону, а вокруг сгрудившихся пленных, среди которых Ральф узнал румына из первого взвода, образовалась смертельная пустота. Всадники, взяв несчастных в полукруг, порубили одного за другим.

Ральф сидел на снегу, ожидая гибели. За сегодняшний вечер это было уже в третий раз. Его тошнило.

— Один остался. Парень, подними гада.

«Коля! его зовут Коля», — вспомнил Ральф, и тут же произнес вслух:

— Колья…

И неясно, узнал его парень или просто решил довести до своих хотя бы часть добычи, но он встал между пленным и всадниками и сказал непонятную для Ральфа фразу:

— Дядь, ну хватит тебе, а? Мне ж надо хоть одного немца до штаба довести… Тебе жалко, что ли, а?

— А вот я тебе сейчас покажу, жалко! Ишь ты, раскомандовался, чертенок! А ну-ка посторонись…

Старший замахнулся на Колю окровавленной шашкой. Вдруг загремели выстрелы. Со стороны, куда уехал бронетранспортер, показалась неровная цепь солдат. Всадники пришпорили коней и умчались, поднимая снежную пыль, а Коля и его напарник, пригибаясь, побежали в лес.

Ефрейтор Мюллер остался лежать, уткнувшись лицом в снег. Его, потерявшего сознание, подобрали свои, из мотострелковой роты, получившие приказ провести разведку боем.

Так Ральф оказался в лазарете.

И вот теперь здесь, в тылу, ему вновь грозила смертельная опасность. Он сосредоточился, пытаясь оценить свое физическое состояние. Раны ныли, но все они, по счастливой случайности, оказались по меркам военного времени достаточно легкими. Ральф потерял много крови, но в лазарете его подлечили, он уже начал, что называется, возвращаться к жизни. Последний «подарок» в тот злополучный вечер он, «за компанию» с русскими кавалеристами, получил от своих — пуля слегка задела левое плечо. Эта рана была совсем не опасна, но причиняла неудобства.

Ральф приподнялся на койке и огляделся. Кроме него в лазарете было еще трое тяжелораненых. Несколько выздоравливающих солдат, наверное, отправились покурить на крыльцо. Рядом с кроватью одного из них были сложены какие-то вещи. Ральф медленно встал, осторожно подошел ближе и обнаружил полный комплект формы обер-шарфюрера СС. На спинке кровати висела длинная темно-зеленая шинель.

Мюллер подошел к окну. На улице смеркалось. По дороге проехал легкий бронеавтомобиль, пробежал посыльный. У дома напротив сидела собака и, казалось, смотрела прямо на Ральфа. На крыльце лазарета никого не было.

Ральф принял решение действовать. Он облачился в форму обершарфюрера, которая лишь немного его стесняла. Трудней пришлось с сапогами — они оказались катастрофически малы, размера на два. Но деваться некуда, и он с огромным трудом, доведя себя до полуобморочного состояния, натянул-таки сапоги на ноги.

Посидев полминуты на краю кровати, Ральф, преодолевая пробившую его дрожь, открыл дверь и вышел из лазарета. Обогнув дом справа, он увидел пост охраны, выставленный как раз со стороны окна, через которое он рассматривал окрестности, а пост почему-то не заметил. Впредь следует быть осторожней. Двигаясь неторопливо, Мюллер пошел мимо поста. Два солдата с пятизарядными карабинами Маузер образца 1898 года на плечах грелись у железной бочки с тлеющим углем. Они проводили Мюллера внимательными взглядами, но не остановили.

Теперь надо как можно скорее отыскать штаб армейской разведки. На перекрестке Ральф увидел указатели: налево значился город с «любимым» названием Ральфа — Zhizdra, направо — населенный пункт Zikejevo.

Сотрудники абвера могут находиться повсюду, но, скорее всего, надо попасть в Жиздру, там ведь, он помнил, располагался штаб армии.

На дороге показалась колонна грузовиков. Впереди ехал бронетранспортер фирмы «Ганомаг». Номерной знак со сдвоенной руной «зиг» и пятизначным регистрационным номером говорил о принадлежности колонны к СС. Ральф расстегнул шинель, быстро взглянул на манжетную ленту, на которой серебряными нитками было вышито слово Das Reich. Это означало, что владелец формы служил в элитной дивизии «Рейх», временно приданной танковой группе Гейнца Вильгельма Гудериана. Тут же был вышит номер части. Запомнив все это, Ральф пропустил бронетранспортер и еще несколько автомашин и только тогда поднял руку вверх. Притормозил фургон, водитель вопросительно взглянул на Ральфа.

— Камерад, если вы едете в Жиздру, подвезите меня, пожалуйста, у меня срочное донесение. Касается военной разведки.

Ральф не мог не знать, что в войсках СС в ходу было обращение «товарищ» вместо привычного для германской армии «господин». К тому же в СС, в отличие от других частей рейха, не существовало столь ярко выраженной пропасти между офицерами и солдатами, так как любой боевой офицер СС вначале обязательно проходил службу солдатом. Тем более такие «вольности» были свойственны для отношений между сержантами и рядовыми.

— Хорошо, садитесь, только быстро, пожалуйста.

Теплая и уютная кабина грузовика — как раз то, что нужно. Правда, здесь как-то странно пахло, чем-то кисло-сладким. Запах был еле слышен.

— Мы едем не совсем в Жиздру, но вы сойдете неподалеку от города, — водитель умело сохранял дистанцию в колонне.

— Отлично, спасибо. Там я разберусь.

— Вы уже бывали в Жиздре?

— Нет, не приходилось. Но мне хорошо объяснили дорогу.

— Вчера город бомбили русские самолеты. Они теперь прилетают чуть ли не каждый день.

— Да, кто бы мог подумать. Ну, ничего, думаю, все скоро изменится.

— Обершарфюрер, вы можете не бояться говорить откровенно со своим товарищем. Вы же слышали, что сказал в выступлении по радио рейхсфюрер? Он сказал, что «ложь и укрывательство правды о нашем положении не даст нам выиграть войну».

— Я согласен, но не всем понятно, почему мы отступаем… Тут важно не паниковать.

— Точно! Ну, к тому же всяких паникеров можно засунуть к евреям и другим животным в наши газвагены.

Тут Ральф понял, откуда неприятный, необычный запах. Это могли быть продукты выхлопных газов и еще что-то… Мюллер слышал про эти автомобили, но, как и многому другому, что рассказывали про СС, особого значения не придавал. И вот теперь он ехал в том самом автомобиле-душегубке, который чей-то воспаленный ум изобрел для уничтожения людей.

Эти машины были специально разработаны для казней «в полевых условиях» по заданию Управления имперской безопасности в начале войны с Советским Союзом. Газваген представлял собой герметично закрытый фургон, куда подавался невидимый яд — углемоноксид. В кузов загружалось несколько десятков человек, машина трогалась, и максимум через пятнадцать минут все несчастные умирали от удушья и отравления…

— Там кто-нибудь есть? — Ральф ткнул пальцем на фургон.

— Нет пока. Здесь, по правде говоря, маловато евреев, а красные комиссары все разбежались. Русские трусливы и на самом деле совсем не преданны своему Сталину. Многие сразу решили служить нам.

Ральф хотел было спросить, как так получилось, что трусливые русские смогли отбросить войска рейха от Москвы, когда немецкие солдаты уже видели в бинокли кремлевские башни, но не стал. Он не знал, принято ли в СС быть объективным и откровенным. По крайней мере, в девизе СС «твоя честь — твоя верность» понятие «откровенность» не присутствовало.

Но водитель сам решил пооткровенничать:

— В Жиздру пришли трое молодых русских солдат, дезертиров. Сказали, что не хотят служить большевикам, потому что их родителей перед войной расстреляли за полкило зерна. Они зерно это утащили с элеватора. А перед тем как расстрелять, пытали зверски. Парни сказали, что до войны в их деревне жили все впроголодь, а как война пришла, всех забрали на фронт. А за что воевать, они не знали, вот и пришли к нам. Большевики — звери. Они свой собственный народ за скотину держат. Вот вы спрашиваете про газвагены… Ладно, вы хоть и штабной, я вижу, но свой, я вам расскажу. Когда мы сажаем в машину наших врагов, они не знают, что могила для них уже выкопана. Я два раза наблюдал, как из фургона выгружали трупы. Лица не были искажены! Вы понимаете?! Значит, смерть наступала без конвульсий. Это легкая, гуманная смерть.

Водитель грузовика многозначительно посмотрел на Ральфа. В его взгляде было что-то торжественное. Мюллер вежливо кивнул, хотя и не понимал восторга. Он еще никогда так близко не общался с членом айнзацкоманды. Общение большого удовольствия не доставило, и он подумал: «Да, старик, прав был Зигфрид: ты — неженка».

Через полчаса грузовик притормозил у развилки, Ральф на ходу поблагодарил водителя и побрел в сторону города. Только сейчас он понял, что ему, возможно, предстоит преодолеть не один пост на въезде в Жиздру.

Какое-то время спустя внимание Ральфа привлек нарастающий гул. Он обернулся. На дорогу пикировали русские штурмовики. Ральф упал на снег и через минуту услышал десятки разрывов. Неизвестно, сколько пролежал Ральф на земле, но, когда вдруг стало тихо и он открыл глаза, от колонны газвагенов не осталось ничего, кроме горящего, искореженного черного месива.

«Как божья кара с небес», — неожиданно для себя заключил Ральф, удивляясь, что не испытывает сострадания к тем, кому советские «ИЛ-2» устроили на своей земле такие пышные похороны.

Он, конечно, не мог знать, что благодаря русским пилотам его судьба вновь круто изменилась.

Глава восьмая

Антон вопросительно посмотрел на Мюллера.

— Интересно.

— Да, интересней быть не может. Даже не знаю, с чего и начать…

— Ральф, как говорила моя учительница английского языка Галина Аркадьевна… или не Галина Аркадьевна… Забыл. Но это еще в школе было. О чем это я говорю?

— Your teacher. Your English teacher at school, she would always say something…

— Да, она говорила, эта учительница, что надо начинать с самого начала. Так и говорила: begin from the beginning. Английский она знала очень плохо.

— Как же она преподавала в школе?

— Так вот и преподавала, впрочем, не важно. Ральф, рассказывай.

— Если кратко, то я приехал в Москву…

— Погоди, давай еще закажем водки и… сок.

Из общего зала ресторана доносился мотив популярной баллады «Hasta Siempre, Comandante», или «Прощай навсегда, команданте», про Эрнесто Че Гевару. В Москве песня звучала поначалу как-то экзотично, но ее красивая мелодия постепенно завораживала любого — прослушивание вызывало привыкание. Под «Че Гевару» с удовольствием напивались и отдыхающие бизнесмены, и рантье, и пресловутая «тусовка», и даже враги кубинской революции — американские империалисты, живущие и работающие в столице России.

— Итак, — Антон поднял рюмку, жестом приглашая Ральфа присоединиться, — ты приехал в Москву…

— Я приехал в Москву, чтобы отыскать могилу своего дяди.

Антон от неожиданности поставил рюмку на стол.

— Вот так дела… Как это?

— В общем, долгая история, но я попробую кратко. Выпьем?

— Выпьем. Только кратко уже не получится.

— Окей. Мой дядя воевал в России. Семья получила от него последнее письмо в 1943 году. Потом уже его дальнейшую судьбу восстанавливали по рассказам тех, кто вернулся. Дядя попал в плен, затем его отправили в Москву. Один из тех, кто был с ним, солдат, тоже родом из наших мест, слышал, что дядя некоторое время работал в Москве на стройке, пока его и всех, кто с ним работал, не казнили… У меня в тетради записано место, где была стройка… Сейчас, минуту.

Ральф достал из кармана пиджака небольшой блокнот, пролистал и, найдя нужную страницу, медленно прочел:

— Ленинский проспект.

— Похоже на правду. Здесь, напротив городской больницы номер 5 есть несколько домов, которые точно строили пленные немцы, — рассказ Ральфа не на шутку заинтересовал Антона, ставшего впечатлительным под влиянием водки, — очень близко от Донского монастыря.

— В том-то и дело, что по многим свидетельствам большую группу пленных, работавших там, однажды отвели в монастырь и расстреляли. Ну, по крайней мере их там похоронили в общей могиле, а расстрелять могли в другом месте…

— Ральф, я никогда не слышал, ни от одного человека… и нигде не читал, что в Донском хоронили немцев. Это по сути такая сенсация, что у нас про нее, особенно во время перестройки и гласности, написали бы все газеты. Да еще и очевидцы с исполнителями отыскались бы. Честное слово, мне не верится, что это правда… Так, теперь понятно, что ты искал в монастыре. А мне про горельефы заливал…

— Антон, ты должен меня понять. Я же не мог тебе сразу сообщить про дядю.

— Да я понимаю. Водочки?

— Мне, наверное, хватит уже…

— Начинается. Ну уж нет, теперь придется пить по-любому, — произнес Антон по-русски.

— Что?

— Я говорю, надо бы выпить, знаешь за что? Давай просто выпьем за людей. За русских, за немцев. За людей, которые ведут себя по-человечески. Которые друг с другом не воюют, не убивают друг друга. Короче, за мир.

— Давай, за мир.

Они выпили, помолчали.

— Послушай меня, — прервал молчание Антон, — это все, конечно, очень интересно, и я помог бы тебе, но!.. Я не верю, что там, в монастыре, что-то есть. Боюсь, следов твоего дяди мы не отыщем.

— Не знаю, может, ты не поймешь меня, но когда я вечером приехал туда… Даже не знаю, как точно тебе сказать… Я что-то почувствовал. Скажи, вот тебе не кажется странным, что такая огромная площадь на территории монастыря вообще не используется?

— Честно сказать?

— Разумеется.

— Не кажется. Это тебе не Германия, где вы считаете, что орднунг убер алес — порядок превыше всего. У нас большая часть страны — пустырь. Думаю, у монастырских просто руки до этой территории не дошли. У нас, видишь ли, принято все откладывать на завтра.

— Антон, давай тогда завтра поедем вместе и посмотрим. Лучше днем, когда много людей, чтобы внимание не привлекать.

— Завтра? — Антон покосился на бутылку водки. — Ну, давай, хотя…

— Завтра ты сам еще раз посмотришь на это место и поймешь: там что-то не чисто. Тем более… тем более, есть еще кое-что, о чем я тебе не рассказал.

Глава девятая

Вейкершталь и Хартман вошли в лазарет. Майор Заукер отвлекал часовых. Это было несложно. Они охотно вступили в разговор с майором, пытаясь выудить у него информацию о том, что на самом деле происходит на фронте. Но беседе не суждено было затянуться: через минуту после того, как подручные Заукера вошли в дом, оттуда выбежал солдат, одетый, похоже, в трофейные русские ватные штаны и телогрейку.

Заметив майора, он поприветствовал его, как полагается, и, обращаясь к солдатам, отчеканил громко и очень строго:

— Кто-то взял мою форму. На стуле лежала моя форма. Кто-то выходил отсюда в форме?

Следом за солдатом появились помощники Заукера. Их лица выражали крайнее недоумение и досаду. Заукер понял, что Мюллер скрылся. Пришла пора серьезно расспросить часовых.

— А ну-ка, вспоминайте, кто тут мимо вас проходил в форме… Вы в каком звании? — Заукер обратился к владельцу трофейных штанов.

— Обершарфюрер, господин майор.

Один из часовых оживился:

— Проходил тут один обершарфюрер. Полчаса назад примерно. Пошел в сторону дороги и на перекрестке машину остановил.

— Что за машина? Куда двигалась? — наседал майор на солдата.

— Это колонна была. Много грузовиков, фургоны. Поехали в сторону Жиздры. СС, по-моему.

— По-вашему? Что это за часовой, если у него не все в порядке с памятью и наблюдательностью! — Заукер готов был обрушить всю свою злость и досаду на несчастного солдата. — Это точно было полчаса назад?

— Никак не меньше.

— Но и не больше? Черт побери, отвечайте четко и ясно!

— Полчаса назад, господин майор, точно.

Расспросы майора были неожиданно прерваны звуком летящего самолета. Серо-коричневый стабилизатор проплыл над домом напротив, ушел вверх — самолет приступил к выполнению боевого разворота. Через несколько секунд пронесся еще один бомбардировщик, и тут же, в пятидесяти метрах от лазарета, полыхнуло ярко-оранжевое пламя и раздался оглушительный взрыв.

— Русские штурмовики, господин майор, в укрытие! — крикнул Пауль.

Все побежали в сторону дороги — там вместо обочины была глубокая канава. Казалось, бомбы рвутся повсюду. В районе расположения танковых частей работали зенитные орудия. Земля содрогалась. Сколько продолжалась бомбежка, трудно было сказать, но закончилась она так же неожиданно, как и началась. Самолеты ушли на север, оставив после себя клубы черного дыма, горящий грузовик, две искореженные бронемашины, пылающий дом и лежащую неподалеку оглушенную взрывной волной собаку.

Заукер знал, что промедление может лишить их шанса добраться до беглого ефрейтора. Необходимо во что бы то ни стало догнать колонну, найти Мюллера и постараться быстро и без лишнего шума его ликвидировать.

Через десять минут бронетранспортер, за рулем которого сидел Пауль, во всю мощь своих ста лошадиных сил мчался по дороге в направлении Жиздры. Вальтер Хартман сидел в кузове, а Заукер вынужден был слушать философские рассуждения Пауля о том, как много на войне зависит от фортуны человека, от простого случая. Ведь упади русская бомба чуть ближе от лазарета, не разговаривать им сейчас и не курить сигареты в теплой кабине.

Заукер рассеянно слушал. Ему не давал покоя ефрейтор, который уже несколько раз за последние две недели чудесным образом избежал смерти. Майор, будучи одновременно человеком «посвященным» и не очень образованным, как и многие члены секретных учреждений Третьего рейха, считал мистику, предопределенность событий и прочую метафизику не темами для досужих разговоров, а вполне реальными явлениями жизни.

Заукер думал о неудаче с Мюллером с тоской. К ней примешивались раздражение и нелепое ощущение уже случившегося поражения перед неизбежным. Словно он знал уже, что им так и не суждено поймать и уничтожить этого ефрейтора, а значит, сохранить тайну, которую им доверил секретный исследовательский институт СС «Аненербе».

«Аненербе»… Традиционно это название переводят как «наследие предков». Все пошло от названия выставки, организованной в 1933 году в Мюнхене профессором Германом Виртом, человеком неординарным, которому вольно или невольно суждено было сыграть важную роль в становлении нацистской неорелигии.

За пять лет до той самой мюнхенской выставки Вирт издал книгу, ее Заукер перечитывал раз пять — такое сильное впечатление произвел на него этот труд. По теории Вирта, у истоков цивилизации стояли две основные линии крови: нордическая, представляющая собой высокоразвитую расу Севера, и гондваническая, южная, вобравшая в себя все возможные пороки человечества. Намеренно ли, случайно ли, но Вирту удалось привлечь внимание национал-социалистов к своей теории. Выставку, на которой были представлены древнейшие артефакты, посетил Гиммлер и, как утверждают разные источники, остался очень доволен работой профессора.

— Это именно то, чего нам сейчас не хватает, — сказал он своему адъютанту, садясь в автомобиль. — Сама история человечества говорит об исключительности северной расы. Теперь людям будет проще понять, что существует заговор слабых против сильного. Мы не позволим больше унижать себя. Теперь еще и ради памяти наших великих предков. Этот человек сделал для нации больше, чем способен сделать для нее любой маршал.

НСДАП требовалось нечто большее, чем просто идеология. Партии нужна была новая религия. Пользуясь плохо скрываемым пристрастием вождей к мистике и их интересом к тайным обществам и орденам, Герману Вирту ничего не стоило наглядно изобразить превосходство нордической расы над остальными. Он присвоил себе право называться первооткрывателем, человеком, призванным помочь немцам вернуть веру в себя и заставить других уважать их исключительность. Для немецкого народа, униженного Версальским договором, доказательства существования величественной духовной истории нации, насчитывающей многие тысячи лет, стали глотком свежего воздуха.

Фон Заукер происходил из старинного рода, и если не стал его лучшим отпрыском, то уж родину любил всем сердцем. Лишнее доказательство ее избранности в истории человечества лишь укрепляло эту любовь.

Между тем Вирт создал организацию «Немецкое наследие предков. Общество исследования духовной предыстории», впоследствии — институт «Аненербе». Не без помощи главы «черного ордена», которому так понравилась выставка Вирта, институт превратился в мощное и хорошо финансируемое государственное предприятие. А в конце 1930-х годов оно уже полностью перешло под контроль «охранных отрядов» (СС) и лично Генриха Гиммлера. Уже после окончания войны стало известно, что на исследования в рамках деятельности «Аненербе» было потрачено примерно столько же денег, сколько американцы израсходовали на изучение термоядерного синтеза и создание атомной бомбы.

В «Аненербе» начали с реализации проекта бомбы духовной. Программа сводилась к «изысканиям в области локализации духа». Мистическое наследие всей земной цивилизации изучалось с педантичностью наивысшей степени.

Почти все древние легенды о великих тайнах мира подверглись тщательному анализу. В различные части света отправились экспедиции «Аненербе». Россия не стала исключением.

Зондеркоманды собирали награбленные ценности и переправляли их в Германию, и среди «непосвященных» исполнителей зачастую находились представители секретного института СС, которые, руководствуясь старинными документами, а иногда просто легендами и преданиями, искали знаменитые сокровища цивилизации.

Дитрих фон Заукер не работал в «Аненербе», но принадлежал к категории обладателей так называемого знака «мертвой головы», а значит, ему могли доверять выполнение сверхсекретных и не совсем, мягко говоря, обычных поручений. Ненужных вопросов он не задавал, понимая, что его дело военное, приказы не обсуждаются, тем более если исходят они от самой верхушки рейха.

«Слепое повиновение» — этот девиз настоящие эсэсовцы усваивали быстро. Кроме того, благодаря поверхностным знаниям, почерпнутым из книг Вирта, и разговорам с учеными, Заукер был уверен, что выполняет необычные, деликатные, но чрезвычайно важные для будущей судьбы империи поручения.

Даже злая русская зима и непривычное отсутствие элементарного комфорта на протяжении многих недель и даже месяцев не мешали Заукеру гордиться своей работой и принадлежностью к элите рейха.

В действительности войска СС не были обычными элитными формированиями. СС организовали по образу и подобию религиозного ордена. Будущие «мертвые головы» принимали посвящение в специальных школах, где давали страшную клятву вступления на путь «сверхчеловеческой судьбы». Философия, иерархия, система взглядов, которые проповедовались посвященным, не имели ничего общего с идеологией какой-либо партии, пусть даже эту партию называли национал-социалистической.

Заукер тоже не был политическим фанатиком, но его путь в СС, начавшийся с той минуты, когда он надел на палец серебряный перстень с изображением черепа и скрещенных костей, обязан был завершиться только в СС. Дойдя до подобной степени посвящения, он уже не имел шансов добровольно покинуть ряды ордена.

В Россию Заукера забросила миссия, которую ему предписывалось довести до конца или погибнуть. Майор или, согласно принятой в СС иерархии, штурмбаннфюрер фон Заукер был, конечно, раздосадован, когда ему сообщили об отправке на восточный фронт. Впрочем, туда вообще никто не рвался, так что чувства Заукера нетрудно понять. Он бы с гораздо большим удовольствием отправился куда-нибудь на юг Европы или даже в Африку. Эмиссары СС, выполняющие задания в связке со специалистами «Аненербе», колесили по всему свету. От Египта до Бретани они искали следы «чаши благодати», самой знаменитой реликвии христианства.

Герман Вирт считал, что Грааль — это древний камень редчайшей породы, на грани которого специальными знаками нанесены тайные знания прошлого. Кто-то придерживался классической теории: Грааль — это чаша, из которой пил вино Иисус Христос во время Тайной вечери и в которую во время распятия пролилась его кровь. Никто не имел ясного понимания, что же в действительности представляет собой предмет поисков, а потому территория и специфика ограничивались лишь приверженностью исследователей конкретной теории.

Как бы то ни было, в «Аненербе» определили несколько перспективных для поиска мест и отправили туда экспедиции. Заинтересованность руководства рейха и лично фюрера в этих исследованиях не афишировалась, но, согласно многим источникам, Гитлер внимательно относился к отчетам о поисках тайн цивилизации. Правда это или вымысел, теперь сказать трудно, ведь на людях Гитлер стремился казаться материалистом и прагматиком. Случилось так, что Вирт был отстранен от работы в «Аненербе». Должность президента занял сам рейхсфюрер СС Гиммлер, а «генеральным секретарем» института назначили штурмбаннфюрера СС Вольфрама Зиверса — личность неординарную, загадочную, мрачную, — приговоренного Нюрнбергским трибуналом к смертной казни.

Говорят, перед смертью на эшафоте Зиверс произносил заклинания и совершал странные манипуляции руками. Трибунал не удосужился более детально изучить его дело. Судьям, заседавшим в Нюрнберге, было не до мистики, так как информация о преступлениях нацистов была столь ужасна, что, если бы не леденящие кровь документальные свидетельства, нормальный разум скорее отнес бы ее на счет работы больного воображения.

Поисками Грааля занимался заядлый археолог, большой знаток темы Отто Ран, который по настоянию СС устроился на работу в «Аненербе». Еще будучи самостоятельным ученым, Ран искал святыню во Франции, в провинции Лангедок, в районе горы Монсегюр — священного места так называемых катаров, представителей еретической секты, ведущей свою историю с XII века. В 1939 году неожиданно для всех Отто Ран исчез. По неподтвержденным данным, пропал где-то в Альпах. Там даже якобы обнаружили его тело. Особо экзальтированные умы в рейхе предполагали, будто он нашел то, что искал и, воспользовавшись неожиданно открывшимся ему тайным способом, совершил перемещение в пространстве и времени, забыв о задании и верности правилам ордена СС, к которому принадлежал.

Надо сказать, что практически бесследно исчезли многие экспедиции — и те, что отправлялись на поиски легенд, и те, что искали вполне осязаемые сокровища. Пропадали и спасательные команды, ушедшие вслед не вернувшимся с задания «ученым».

С благословения высших руководителей рейха была спланирована экспедиция на Ладогу, имевшая целью поиск несметных богатств, якобы хранящихся на дне озера. По крайней мере, эта версия распространялась в качестве официальной. И действительно, поисками Грааля в России заниматься никому бы не позволили, ведь ни в одном источнике нет информации о том, что его следы ведут в эту дикую и необъятную страну.

Экспедицию на Ладогу отправили в конце сентября 1941 года, под руководством некоего Карла Целлера. Вскоре с ней прервалась всяческая связь. Следуя правилу не бросать своих эмиссаров на произвол судьбы, руководство «Аненербе» приняло решение попытаться отыскать следы экспедиции, что и было поручено группе Дитриха фон Заукера.

Заукер рассматривал несколько возможных версий: экспедиция погибла при пересечении районов боевых действий или утонула во время поисков, либо ее участники нашли сокровища и решили воспользоваться ими в личных целях. Все версии представлялись Заукеру вполне вероятными.

В середине ноября Заукер оказался под Ленинградом, где представители разведки передали ему последние данные о местонахождении экспедиции Целлера.

Сеанс связи с экспедицией состоялся 29 сентября 1941 года, в девять часов вечера. Радист Целлера сообщил, что группа достигла местечка Сосново и остановилась на привал, чтобы на рассвете продолжить путь к северо-западной части Ладожского озера.

С тех пор экспедиция на связь не выходила. Однако по данным, полученным по каналам абвера, недалеко от Смоленска была задержана и доставлена в комендатуру города Ярцево группа вооруженных людей в камуфляжной форме, не приписанная ни к одной из действующих в этом районе частей. Сообщалось, что руководитель группы, некто Карл Циллер или Целлер, провел с комендантом наедине десять минут, после чего был им отпущен. В распоряжение явно подозрительной группы тут же предоставили грузовик и набор провианта со специальной маркировкой, означающей комплектацию по высшему разряду.

Что делал Целлер (если, конечно, это был тот самый Целлер) в тысяче километрах от места, где ему положено было находиться? Почему не выходил на связь с представителями разведки и с «Аненербе»? Уж не собирался ли перейти линию фронта и сдаться русским?

Группа Заукера, первоначально состоявшая из девяти человек, искала Целлера целый месяц.

Под Рославлем, куда их привели следы потерянной экспедиции, команде штурмбаннфюрера крупно не повезло. Колонна, в составе которой они передвигались на восток, попала в засаду. Бой с партизанами длился не более десяти минут. В самом начале в кузов грузовика, где ехали люди Заукера, угодила граната. Кроме Заукера выжить посчастливилось лишь двум офицерам СС: Паулю Вейкершталю и Вальтеру Хартману. Но, как оказалось, это было только началом адского испытания. Колонну добивали подоспевшие на место боя русские самолеты. Укрывшимся в воронке «следопытам» оставалось лишь наблюдать за тем, как крупнокалиберные пули разрывали тела их уже мертвых сослуживцев, оставшихся лежать у пылающей машины.

По счастливой случайности, Заукер настиг группу Целлера на аэродроме Шайковка, где до войны базировался полк 3-го советского авиакорпуса. Зимой 1941 года на этом аэродроме, расположенном посреди непроходимой лесной чащи, дислоцировались боевые машины германской воздушной армии. Сюда вела одна-единственная дорога.

На аэродроме царило необычайное оживление. С расчищенной от снега полосы чуть ли не каждые пять минут взлетали группы пикирующих бомбардировщиков. По дороге, что тянулась вдоль кромки летного поля, в восточном направлении двигалась одетая в добротное зимнее обмундирование пехота, урчали моторами бронемашины и самоходные орудия. Лица солдат, раскрасневшиеся от мороза и гладко выбритые, выражали непривычные для бывалых бойцов восточного фронта уверенность и спокойствие.

Заукер, конечно, не знал, что это части 208 и 216 пехотных дивизий, прибывших из Франции для участия в броске в направлении на Людиново. Несмотря на уже состоявшееся знакомство со стужей и бездорожьем, бойцы тешили себя надеждой дойти дальше, намного дальше, вполне возможно, до самой Москвы.

Комендант аэродрома сообщил Заукеру, что небольшой отряд под командованием «важного чина из СС», имеющего документы на имя Мартина Визе, разместился в домике неподалеку от пункта управления полетами. Заукер был почти уверен, что он у цели.

— Вам крупно повезло, герр майор (Заукер носил форму офицера «Великой Германии»), — сказал комендант, лысоватый человек небольшого роста с добродушным, пропитым лицом. — У второй рулежной дорожки стоит «хейнкель». Мы его сегодня специально для господина Визе приготовили. Окажись вы у нас на час позже, могли бы с ним разминуться.

— Это прекрасно, что мы не разминулись. Значит, отряд господина… Визе сейчас находится вон в том доме?

— Совершенно верно.

Выйдя от коменданта, Заукер устроил небольшой военный совет.

— Нас только трое, и мы даже не можем попросить коменданта задержать Целлера и его людей, — заметил Заукер. — Целлер, если это действительно он, предъявил коменданту удостоверение сотрудника 4-го управления и специальный документ за подписью «очень большого» чина, предписывающий всем должностным лицам рейха оказывать ему содействие и посильную помощь. Скорее всего, это Вайнман подписал, начальник отдела «D».

— Но ведь по каналам разведки прошла информация о необходимости задержать Целлера? — Пауль задумчиво глядел на искрящийся снег.

— Эта директива была распространена только по штабам армий и дивизий СС. Даже абвер не в курсе. Добавьте к этому неразбериху, которая царит в этой чертовой стране. Господа, мы имеем дело с очень сложной и запутанной ситуацией. Я должен во что бы то ни стало поговорить с Целлером и понять для начала, что произошло и почему он оказался здесь, за сотни километров от того места, где должен находиться.

— В любом случае, — заметил Хартман, — здесь не то место и мы не в том положении, чтобы навязывать Целлеру свои условия. А действовать надо быстро.

— Но у нас нет вариантов, надо попробовать их обезвредить, — Пауль пожал плечами и демонстративно взялся за автомат.

— Хорошо, я пойду к Целлеру и что-нибудь придумаю, а вы пока блокируйте дверь и будьте начеку. Я вас позову.

Было около четырех часов пополудни. Зимнее солнце клонилось к закату, поливая мягким светом искрящийся снег, пробиваясь лучами через кроны сосен к метровым сугробам прилегающей к аэродрому лесной чащи. Морозы слегка ослабели. Поистине установилась «лыжная» погода! К дому вела вытоптанная в снегу узкая тропинка. Вальтер Хартман не удержал равновесие и левым боком завалился в сугроб, утопив в нем автомат. Пауль усмехнулся, но помог сослуживцу подняться.

Подойдя к дому, Заукер громко постучал и, не дождавшись разрешения войти, ступил в прихожую.

Целлер не мог знать в лицо посланного на его поиски сотрудника Главного управления имперской безопасности, а вот Заукер имел возможность изучить фотографии Целлера. Ему показалось, что он узнал руководителя спецмиссии института. Тот сидел на табурете у стены и спокойно шнуровал высокие ботинки на меху. Такой обувью снабжались горные альпийские части. Посреди комнаты стоял длинный прямоугольный стол, за которым разместились три человека в белом маскировочном обмундировании поверх штатской, как показалось Заукеру, туристической одежды. Все трое при оружии. Помещение оказалось заваленным рюкзаками и сумками, вещевыми мешками и планшетами. Люди за столом пили чай с шоколадными плитками. На вошедшего майора взглянули вопросительно.

Фон Заукер пошел напролом:

— Я — штурмбаннфюрер Заукер. Моя группа ведет поиски отряда Карла Целлера, пропавшего в районе Ладожского озера. Я действую по личному приказу рейхсфюрера. Дом находится под прицелом, «хейнкель» блокирован. Прошу вас быть благоразумными. Вейкершталь! Хартман!

Пауль и Вальтер ворвались в дом с автоматами наперевес. Целлер продолжал колдовать над ботинком, с виду не проявляя эмоций, однако Заукер заметил, что руки у него слегка дрожат.

Справившись с ботинком, Целлер уставился на вошедших, а потом медленно произнес, чеканя каждое слово:

— Я не знаю, майор, от имени какого рейхсфюрера вы действуете, но совершенно очевидно, что вы недостаточно хорошо осведомлены о настоящих границах вашей компетенции.

В ту же минуту, к удивлению Заукера и его товарищей, в комнату вошел комендант аэродрома, сопровождаемый тремя солдатами. Обращаясь к майору, комендант велел:

— Прошу вас немедленно сдать оружие и проследовать за мной. Дом под прицелами пулеметов, так что, пожалуйста, без глупостей и необдуманных движений.

Заукер насмешливо поглядел на коменданта и спокойно заметил:

— Вы даже не представляете, во что вмешиваетесь. Занимались бы лучше самолетами да внимательней следили за тем, в чье распоряжение их предоставляете. Всегда надо быть уверенным в том…

Комендант бесцеремонно перебил майора:

— Прежде всего, я уверен в том, что солдат нашей армии обязан подчиняться приказам вышестоящего начальства, а тем более приказам рейхсфюрера и его доверенных лиц из руководства страны.

— Тогда вам надлежит немедленно арестовать этих господ. И это пока мой первый приказ.

— На каком основании вы отдаете мне распоряжения?

— На том основании, что я действую по приказу рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Или вы тут в России совсем с ума спятили и вам этого стало недостаточно? Может, вы напрямую подчиняетесь самому фюреру?

Заукер был уверен в себе. И потому не ожидал услышать от коменданта того, что услышал:

— Вы предъявили мне документы офицера СД. Но на вас форма дивизии вермахта. Никто о вашем визите не предупреждал. Глядя на вас, возникает много вопросов. Что же касается господина Визе, на его счет из Берлина пришла специальная директива, предписывающая оказывать ему и его группе всяческие содействие и защиту. Я полагаю, защищать его надо в том числе от вас и ваших людей. Давайте уже быстро сдайте оружие и следуйте за мной! Это фронтовая зона, а не Курфюрстендам, у меня нет ни времени, ни желания….

— Вы бредите, комендант, — Заукер начал терять контроль над собой. Пауль и Вальтер с каменными лицами наблюдали за происходящим, не выпуская из рук автоматов. — Не в вашей компетенции знать, зачем нам нужен этот господин и его группа, но я скажу вам, что вы в любой момент можете связаться со штабом дивизии «Рейх» или, черт побери, со штабом самого командующего господина фон Бока, где вам подтвердят мои полномочия. Не совершайте ошибок, за которые потом придется заплатить слишком высокую цену. Это вам говорю я, штурмбаннфюрер Заукер.

— Штурмбаннфюрер… я согласен с вами, я не хочу ошибиться. Но мне кажется, если я вас послушаю, то уж точно попаду в историю. Меня не проведешь. Этот разговор ни к чему не приведет. Эй, солдаты…

— Постойте, комендант, — Целлер поднялся с табурета, и фон Заукер с удивлением отметил, что командир «потерянной группы» отличается поистине богатырским телосложением, правда, руки у него непропорционально длинноваты… А так стопроцентный ариец с картинки: белокурый, голубоглазый, и, судя по всему, из породы «толстокожих», непробиваемый, как русский танк Т-34. — Постойте… Я хочу поговорить с офицером наедине. Только предупредите тех, кто остался на улице, а то пристрелят. И оставьте нас, пожалуйста.

Комендант вышел на секунду и тут же вернулся. Целлер жестом предложил Заукеру следовать за ним на улицу. Солнечного света с каждой секундой становилось все меньше. Заукер вопросительно взглянул на Целлера. Тот вздохнул и заговорил:

— Послушайте меня минуту. Я верю, что вы выполняете приказ сверху. Но я также знаю, что он не мог быть получен вами от рейхсфюрера. Мы оба это знаем, ведь правда?

— К чему вы клоните, Целлер? Я гоняюсь за вами больше месяца. Очень влиятельные люди в СС хотят знать, с какой стати группа, отправленная на поиски сокровищ северного озера, вдруг совсем от рук отбилась. Ваше собственное поведение не кажется вам странным?

— Ну, и что это за влиятельные люди? Кто вас сюда направил? Каков уровень их компетенции? Заукер, мне печально это говорить именно вам, ведь я кое-что слышал про вашу педантичность и преданность Родине и СС. Но вы в этой игре пешка, потому что…

— Да? — Заукер снова начал нервничать. — Что вы тут разыгрываете спектакль о степенях посвящения?! Что бы вы ни устраивали с помощью этого кретина коменданта, вам придется отвечать за нарушение приказа и дезертирство.

— Да послушайте, наконец! Если мы сейчас начнем выяснять отношения и впутывать сюда коменданта, действительно, законченного идиота, в этом я с вами согласен, пострадает наше дело… — Целлер помолчал несколько секунд, а после заговорил очень быстро и почти шепотом: — Вы ведь в курсе, что миссия, которая мне поручена, является сверхсекретной?

— Допустим.

— Но вы не знаете, в чем дело, верно? То есть вы не посвящены в детали?

— Мне это ни к чему. Мое дело найти вас и, если будет нужно, принять меры. Любые меры, товарищ, любые.

— Погодите… Будьте рациональны. Не горячитесь. Вы сейчас никаких мер принять не можете физически, да и не нужно. То, что вы меня нашли, делает честь вашей настойчивости и говорит о везении. Появись вы на час позже, и мы бы уже с вами вряд ли увиделись. Значит, судьбе было угодно, чтобы наши пути, вопреки всему, пересеклись. Заукер, вы и ваши люди — участники игры, настоящие правила которой вам не известны. Я не могу посвятить вас во все детали, но главное скажу. Дело в том, что наша настоящая миссия известна лишь самому Гиммлеру и Зиксу… Вы знаете профессора Зикса?

— Да, по линии СД. Он сейчас начальник 7-го управления.

— Точно, того самого управления, которое еще недавно было Вторым, что, впрочем, не важно, потому что к его прямым обязанностям по изучению идеологических воззрений противника настоящее дело отношения не имеет. Итак, официальная задача нашего похода — поиск сокровищ Ладожского озера. Вам когда-нибудь доводилось учить наизусть сразу несколько сказок? Нет? А мне пришлось. Для того, чтобы в «Аненербе» поняли, что я достоин искать эти самые сокровища, я превратился в эксперта в данной «проблеме». Я знаю все предания и легенды о духах глубин, стерегущих несметные богатства, и могу рассказать кучу историй про неудачников, сгинувших в их поисках.

— Я не совсем понимаю… Вы серьезно? Это же полный бред.

— Штурмбаннфюрер, вам ли не знать, что в «Аненербе» все воспринимают серьезно. И потом, в каждом предании сокрыто рациональное… Впрочем, поиски сокровищ Ладоги — ложный след. Задача нашей группы — ускользнуть из-под непосредственного контроля собственной «фирмы». Исчезнуть и, не привлекая внимания, найти настоящее сокровище. А настоящие сокровища — это не всегда камни и золото. О том, что мы его нашли, кроме нас никто знать не должен. И пусть нас считают дезертирами. Перед нашим делом мы чисты.

— Целлер, не находите, что задание слишком рискованно? Вдали от Берлина вы фактически вне закона. Впрочем, я вам все равно не верю… Но, говоря абстрактно, прежде чем взяться за такое поручение, следует составить завещание, потому что данный уровень секретности слишком опасен для здоровья четырех свидетелей.

Целлер вздохнул.

— Наша задача доставить кое-что тому, кто нас сюда послал. Это «кое-что» нами обнаружено и лежит в запечатанном ящике, к которому можно было прикоснуться лишь один раз, да и то, чтобы нанести на него маркировку, согласно инструкции. Далее, в условленном месте, мы от этого ящика избавляемся, то есть передаем его кому следует. Он попадает в замок Либенштайн, слыхали о таком? Хорошо. А далее — в штаб-квартиру института в качестве обычного трофея соответствующей зондеркоманды. А мы на целый месяц или даже на два отправляемся в отпуск куда-нибудь, где красивые горы, чистые озера и где все еще дают свежие сливки на завтрак. Все очень просто.

— Ага, точно, все слишком просто. Три вопроса: если все это так, зачем вы мне это рассказываете? Вам нужен еще один свидетель? Второе: спрашивается, зачем надо отправлять на ваши поиски группу хорошо обученных специалистов, которая, к слову, стоит двух рот вермахта, если вы говорите правду? Наконец, вы оставляли следы, вы везде назывались своим именем!

— Ну, предположим, следы мы почти нигде не оставляли, по крайней мере, старались избегать представителей служб, посвященных в наши вопросы… Просто вы, Заукер, оказались на высоте (при этих словах Заукер произвольно кивнул — что ж, похвала такого человека, вне зависимости от обстоятельств, была лестна). К тому же мы попались под Смоленском, где, как оказалось, из-под каждого куста мог в любой момент вылезти или наш патруль, или взвод одичавших русских солдат, отбившихся от своих частей и со страху стреляющих во все, что движется. Но в любом случае наши следы должны были полностью затеряться здесь, на этом аэродроме. Тут я появился уже в качестве Визе.

— Хорошо, но и сейчас я вам не верю. Ваши объяснения лишены логики.

— Придется поверить. Или можете не верить. Но все равно вам лучше присоединиться к нам, раз уж так получилось.

— Объяснитесь.

— Пожалуйста. Если вы откажетесь, вас задержит комендант. Мы тем временем улетим отсюда. Пока здесь разберутся, что вы на самом деле действительно правильный, свой человек, может пройти и день, и два, и даже целая неделя. Вы нас больше не сможете настичь.

— Прекрасно, но почему вас не устраивает такая перспектива? Это ведь то, что вам нужно?

— Я не исключаю возможности, что вам, коллега, удастся убедить коменданта навести справки максимально оперативно. Тогда вы наделаете много ненужного шума. Без вашей помощи комендант про нас забудет. Он не знает моего настоящего имени. Фронт уже рядом совсем — ему скоро будет не до наших с вами препирательств. А вот вы доложите обо всем не тем, кому следует.

— Мы в вашей власти. Убейте нас.

Целлер усмехнулся и посмотрел Заукеру прямо в глаза. От этого взгляда у бывалого офицера аж спина похолодела.

— Это неплохой вариант. Но… комендант. Не поймет. Кроме того, еще три человека нам не помешают. Я потерял много людей в походе. Тем более, мы с вами принадлежим к одной организации, и вообще, простите за неуместную откровенность, вы мне симпатичны.

Заукер задумался. В его положении доводы Целлера казались убедительными. Предложение «коллеги» все-таки давало возможность его не упустить. Оставшись на аэродроме, он наверняка терял все шансы выполнить задание.

— Что ж, Целлер, предложение принимается.

— Еще бы, я был в вас уверен. Слушайте тогда: мы должны вылетать немедленно. Скоро стемнеет, а нам необходимо достичь небольшого полевого аэродрома в районе Мосальска. Это километров пятьдесят отсюда, то есть с учетом предполетных процедур, рулежки… крейсерская скорость — 260, плюс посадка… Получается около сорока минут.

— Летчик ваш?

— Я летчик, — Целлер нарочито самодовольно ткнул себя кулаком в грудь. — В наше время надо все уметь.

— Надеюсь, что летать вы умеете, — проворчал Заукер.

— Триста часов общего налета, из них — треть на этом «мебельном вагоне».

Целлер и Заукер вместе вошли в дом. Солдаты все еще держали на прицеле Хартмана и Вейкер-шталя. Обращаясь к коменданту, Целлер произнес:

— Эти господа поступают в мое распоряжение. — При этих словах Заукер кивнул. — То, что произошло, простое недоразумение. Мы выполняем одно и то же поручение. Спасибо, вы можете быть свободны.

Комендант поначалу растерялся, но, сообразив, что ему нет дела до игр этих офицеров, просто вскинул руку вверх в традиционном приветствии и вышел из комнаты. За ним последовали солдаты.

По дороге к самолету Целлер дотронулся до плеча шедшего впереди Заукера.

— Ну что, вы ведь до сих пор мне не верите? Возьмите-ка, почитайте. Я решил отобрать это у коменданта. Как говорят русские, «береженого бог бережет». Подпись вам должна быть хорошо знакома.

С этими словами Целлер протянул Заукеру какую-то бумагу. Развернув ее, тот прочел: «Коменданту аэродрома “Шайковка” рекомендуется оказать любую помощь, какая только потребуется, сотруднику СД Мартину Визе». Ниже была подпись: «Рейхсфюрер Г. Гиммлер».

Заукеру вся эта история казалась до предела запутанной и странной. Ему не приходилось слышать, чтобы вождь СС, влиятельнейшая фигура в рейхе, прибегает к ухищрениям в целях сокрытия информации от сотрудников одной и той же службы одного и того же отдела. Тем более сталкивать их лбами, наблюдая со стороны, чья возьмет. Наоборот, ему было хорошо известно, что Гиммлер относится к своим людям как к касте избранных, оберегает их и очень не любит соперничества, то и дело возникающего в сложном бюрократическом организме Управления имперской безопасности.

В поисках Целлера — Визе, который, если принять на веру его историю, действовал по прямому приказу рейхсфюрера, Заукер уже потерял шесть человек, и неизвестно, чем закончится сегодняшний день… ему не хотелось винить в этом людей в Берлине, но если все, о чем поведал Целлер, правда, то его группе было поручено бессмысленное и неоправданно рискованное задание. С тяжелым сердцем майор и его спутники подходили к транспортному «Хейнкелю — iii-Hii». По дороге Заукер успел перекинуться с ними еще парой фраз. Они не до конца понимали происходящее, но, доверяя командиру, просто выполняли его приказ.

— Вот здесь, в этом отсеке, лежит ящик. Посмотрите, Заукер, — Целлер подвел майора к боковому люку самолета. — Этот ящик необходимо доставить в Барятино.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — Заукер рассеянно изучал продолговатый оцинкованный предмет, напоминающий гроб. — Хотя мне очень не хватает приказа моего начальства слушаться вас…

— Надо доставить ящик в район Мосальска, точнее, в Барятино или…

— …или умереть?

— Ни в коем случае, Заукер! Мы не имеем права умирать, пока ящик не находится в надежных руках. Вы слышите? Ни при каких обстоятельствах нельзя, чтобы он попал к русским, оказался в руках вермахта или даже СС, не важно, кого!

— Да что же там такое, в этом ящике, Целлер?

— То, что нужно доставить в Барятино или лично рейхсфюреру. Добро пожаловать на борт! Да, пусть кто-нибудь из ваших недолго побудет стрелком. Мало ли что.

Поблагодарив двух механиков, подготовивших машину к вылету, все залезли в самолет. В проходе между бомбовыми магазинами расположились Вейкершталь и двое в штатском из команды Целлера. Кресло пилота занял Целлер, а кресло штурмана — один из его подчиненных. Между ними, на поворачивающейся перекладине, располагался штурвал. Хартман забрался в пулеметную турель.

Целлер дождался сигнальной ракеты, выпущенной с контрольного поста, что означало разрешение на руление и немедленный вылет. Заработал правый двигатель, за ним, через минуту — левый. Самолет раскачивало. В том, что можно было лишь условно назвать «пассажирским отсеком», стало заметно теплее — заработали обогреватели. Вырулив на взлетную полосу, Целлер дал полный газ, и «хейнкель», натужно завыв, стал лениво набирать скорость.

Самолет достаточно уверенно оторвался от взлетно-посадочной полосы. Набрав высоту сто пятьдесят, Целлер сделал правый разворот на 180 градусов и стал, без набора высоты, уходить от Шайковки.

Так они летели, молча, почти не глядя друг на друга, — странная компания незнакомых людей, работающих в одной организации и совершенно не имеющих понятия, ради чего им сейчас приходится рисковать. Впрочем, команда Целлера, видимо, думала об озерном крае и кофе со свежими сливками по утрам, о награде за выполненное сверхсекретное поручение. Об этом особенно хорошо мечталось среди заснеженного русского унынья, в сердце разоренной войной страны.

«Хейнкель» шел на малой высоте, потому что в прифронтовой полосе только бреющий полет мог дать хоть какую-то гарантию, что удастся избежать встречи с истребителями противника. По расчетам Заукера, до Барятино оставалось не более получаса лету. Солнце уже почти закатилось за бескрайний лес, но его последние лучи и свет, показавшийся во всей красе полной луны, отражались от снежных полей и помогали не терять из виду визуальные ориентиры.

Полет подействовал на всех умиротворяюще. Пауль улыбался, Вальтер разглядывал небо через пулеметную сферу. Компаньоны Целлера таращились в иллюминатор.

И так некстати, так неожиданно громко, перекрывая шум двигателей, прокричал штурман, обернувшись к пассажирам самолета:

— Внимание! Кто-нибудь, быстро к пулеметам! У нас беда — «индейцы» слева, сверху! Черт возьми, откуда их сюда принесло?

Заукер автоматически отметил, что парень в кресле штурмана опытный пилот, ведь называть истребители противника «индейцами» было принято в ударных летных эскадрах люфтваффе.

Тут штурмбаннфюрер заметил, что Хартман уже сидит в «банке» и рыскает по небу спаркой пулеметов калибра 7,62 миллиметра. Оружие, конечно, недостаточно серьезное для воздушного боя, но ничего другого в этом варианте «хейнкеля» не оказалось. Хартман был лучшим стрелком, каких Заукеру когда-либо приходилось встречать, да к тому же еще и везучим. Знающие его шутили, что он родился в рубашке и со снайперской винтовкой в руке.

Застучали пулеметы. Хартман вступил в бой.

Их атаковало звено «И-16». Из-за специфического дизайна еще во время войны в Испании этот истребитель получил прозвище «rata», что с испанского переводится как «крыса». Один из них пролетел в зловещей близости к самолету, чуть ли не над люком стрелка, и тут же резко, буквально «на пятачке», развернулся в обратную сторону — такие кульбиты под силу только «И-16». Нос самолета был выкрашен ярко-красной краской.

Пилоты «хейнкеля» старались активно маневрировать, чтобы не дать русским вести прицельный огонь, но это не мешало «хейнкелю» оставаться легкой добычей. Наверное, изначально было глупо отправляться даже в такой кратковременный полет без прикрытия истребителей, но теперь поздно сожалеть.

Самолет изрядно потряхивало. Из-за последовательно выполняемых маневров он уже несколько раз был на грани срыва в штопор. Вдруг что-то ударило в корпус. Иллюминатор, в который любовались красотами природы подручные Целлера, обдало горячим маслом из пробитого правого двигателя. Самолет стало разворачивать. Хартман упал на пол. Опасаясь потерять скорость, Целлер приступил к снижению. Было видно, что «хейнкель» летит под острым углом в направлении земли. Лес в этой местности был редкий, вполне реально посадить самолет где-нибудь в поле. Надежда выжить еще оставалась.

Заукеру показалось, что внизу он видит слабые огни. Через минуту он начал различать очертания каких-то строений. Бросив взгляд на кабину, майор обратил внимание на безжизненно болтающуюся голову помощника Целлера. Похоже, беднягу задела очередь, поразившая «хейнкель».

Неожиданно вспыхнул пробитый двигатель; возможности для маневров были исчерпаны — самолет уже находился примерно в пятидесяти метрах от земли. Целлер успел увести машину влево, в сторону от деревни, туда, где раскинулось огромное поле, казавшееся сверху ровным, как скатерть. Все судорожно вцепились в ручки кресел, наступила высшая точка напряжения. Заукер почувствовал, как пальцы его ног произвольно вжались в обшивку горящей машины.

Надо отдать честь русским — охота прекратилась, они не стали добивать пораженный самолет.

Целлер выровнял горящий самолет над полем, убрал газ, но, создавая посадочное положение, не удержал потерявший скорость «хейнкель». Самолет клюнул носом, зацепил левым крылом снег. Его жестко ударило о землю. Окруженная снежными фонтанами, машина неслась по полю. Ломались винты, самолет разворачивало влево, и, наконец, он со скрежетом зарылся в сугробе, скрывающем небольшой то ли овраг, то ли ручей.

Заукеру удалось открыть люк и выползти из самолета. Оказалось, в пассажирском отсеке никто серьезно не пострадал. Пауль только сильно разбил себе лоб.

Хуже обстояли дела в кабине.

Выпущенный истребителем пушечный снаряд снес штурману половину черепа. Картина была жуткая. Целлера выбросило из самолета через лобовое стекло. Он лежал, уткнувшись лицом в снег. Его, израненного кусками плексигласа, перевернули на спину. Один осколок попал в шею и, скорее всего, задел артерию. Целлер умирал, но что-то еще пытался сказать Заукеру. Склонившись над раненым, Заукер расслышал только:

— Все, что я говорил, — правда, не оставляйте груз. Мои люди, они из «Аненербе»… Они знают, что надо делать. Помните, ящик бесценен… Вот ведь дерьмо. Даже не больно… Может, вы меня еще вытащите? Спасете…

Выжившим в катастрофе опять повезло. В селе Плетни в тот вечер находился отряд полиции, сформированный из перешедших на сторону Германии русских крестьян. На подводах их отвезли в соседнюю деревню Хизну, прямиком в комендатуру. Не забыли прихватить и «бесценный» ящик. Ну, а дальше Заукеру ничего не стоило, воспользовавшись документами Целлера и письмом Гиммлера, обо всем договориться с капитаном Грубером, одолжить у него бронетранспортер и подготовиться к отправке груза в Барятино.

В его планы бесцеремонно вмешались яростно атакующие русские. На следующий день стало известно, что Барятино перешло под их контроль. Нужно было уходить в расположение 2-й армии, в район Жиздры. Но что они будут делать там с ящиком Целлера, на виду у регулярных частей, где есть и отделы абвера, и, возможно, офицеры, связанные с СД, Заукер не знал. Посовещавшись с людьми из «Аненербе», он принял решение спрятать груз в глухом лесу, а после попытаться забрать его, даже если для этого потребуется спланировать военную операцию. Оставалось только найти помощников.

К счастью, капитан Грубер сам вызвался сопровождать груз, взяв с собой двоих солдат. Заукер понимал, что от этих людей, скорее всего, придется избавиться. Но в его холодном, в высшей степени рациональном сознании не было места состраданию, ведь на кону стоял успех великой миссии, в суть которой он будет посвящен, когда вернется в Берлин. Теперь он остался один и должен выполнить задание. И он уже не пешка, а главная фигура в таинственной игре.

Парадоксально, но как нельзя кстати для группы Заукера оказалось то, что после отъезда бронетранспортера в Хизну ворвался передовой отряд русской 50-й армии. Теперь никто не станет искать пропавших без вести солдат и капитана…

И вот сейчас, по прошествии нескольких недель, ему необходимо найти чудом выжившего свидетеля и избавиться от него.

Пауль перестал философствовать на тему предопределенности и везения. Ведь когда-нибудь ему должно было надоесть рассуждать о непредсказуемости воинской судьбы? За последнее время им троим столько раз удавалось выходить сухими из воды, что они, как истинные самураи, понемногу привыкли к постоянному присутствию смерти за левым плечом. Итак, Пауль вел машину молча. Заукер мысленно вернулся к спрятанному в лесу ящику и про себя отметил, что поступил правильно, не нарушив замки и печати. Он доложит о происшедшем на самый верх, и тот, кто имеет на это право, примет решение, что делать дальше.

…В это же самое время командир звена 17-го штурмового авиаполка Иван Шестаков положил ИЛ-2 на левое крыло, пикируя на единственную дорогу, соединяющую Жиздру и Зикеево. Его примеру четко последовали остальные.

— Эй, Сашка! — командир окликнул своего стрелка по внутренней связи. — Ты там не уснул?

— Никак нет, Иван Семеныч, — отозвался пулеметчик, — я начеку.

— Ну-ну… Идем на колонну. «Шапки» с нами?

— Поотстали маленько, товарищ командир.

— Начего, догонят. Сашка, знаешь, кого бомбим? Эсэсовцев, зондеркоманду. Слыхал?

— Слыхал, конечно. Нелюди, мать их за ногу… Простите, товарищ командир, сорвалось.

Шестаков выровнял ИЛ-2, и теперь самолет шел на малой высоте, прямо над дорогой. Вскоре показался хвост колонны, а еще ближе — одинокий бронетранспортер.

— Сашок! — прокричал командир в переговорное устройство. — Я дам этому ракеткой по жопе, для пристрелки, а ты там не разевай рот — после сразу на колонну идем. Во все глаза гляди, прикрытие опоздало…

Стрелок Сашка вздрогнул, когда самолет ощутимо тряхнуло — это реактивный снаряд ушел и уже через три секунды поразил цель. Выбирая ручку на себя, Шестаков с гордостью прошептал:

— В «пятак».

Очнувшись от размышлений о будущем, Заукер увидел за поворотом издали похожий на железнодорожный состав темно-коричневый хвост. Похоже, та самая колонна, в одном из грузовиков которой мог находиться беглый ефрейтор Мюллер.

— Они? — спросил он Пауля, вглядываясь в даль.

Но ответа так и не услышал. Реактивный снаряд РС-82, выпущенный ведущим группы советских штурмовиков, атаковавших колонну СС, в клочья разорвал кабину бронетранспортера. Штурмбаннфюрер СС Дитрих фон Заукер и обершарфюрер СС Пауль Вейкершталь были убиты на месте. Смертельно раненного Вальтера Хартмана взрывом выбросило из кузова машины на дорогу.

Глава десятая

— Ральф, ты или все рассказывай, или считай, что я тебе в твоем деле не помощник, — Антон расстроился, заметив, что Ральф колеблется, соображая, посвящать своего новоиспеченного русского товарища еще в одну «страшную» тайну или лучше с этим повременить.

Мюллер подумал немного, потянулся за бутылкой, но Антон его остановил:

— Руку… Руку менять нельзя! Блин, как это сказать по-английски? Never change a hand…

— Я не понимаю, Антон…

— Ерунда, не обращай внимания — русская застольная поговорка. Причем поговорка кретинская.

Антон налил обоим по полрюмки водки. Они чокнулись и выпили. Ральф задумался на секунду, потом забормотал:

— В своем последнем письме дядя пишет, что он на всякий случай спрятал в России кое-какие бумаги. Никто бы не обратил внимания на это, но дядя про бумаги упомянул несколько раз в одном и том же письме…

— А что за бумаги?

— Он писал, что они пополнят наш фамильный архив, что это очень важно. Но, как отец мой рассудил, на него это совсем не похоже. Впрочем, что тут говорить, вот оно, его письмо, точнее копия.

Ральф достал из внутреннего кармана пиджака аккуратный конвертик, откуда извлек потрепанный временем листок бумаги.

Антон взглянул на незнакомые слова, аккуратно выведенные красивым почерком на тетрадном листе.

— Переведешь мне?

— Конечно.

— Тогда давай еще по одной?

— Давай.

Они выпили. Происходящее увлекало Антона все больше. Этот немец решил порыться в истории и, похоже, знал, где начать копать. Между тем Ральф взял письмо и начал медленно, то и дело поправляя себя, переводить его на английский язык:

— «Дорогие отец и мама, дорогой Ганс, милая Ангела! Извините, что долго не писал вам. На этой чертовой войне не всегда есть время, чтобы почистить зубы, так что в основном не до писем. Мы все тут чувствуем чудовищную усталость. Вновь наступила зима, а она в России совсем не похожа на нашу, баварскую. Даже много южнее Москвы, где я сейчас служу, бывают очень сильные морозы, иногда до минус 30 градусов. Но я жив и вполне здоров, мои раны меня теперь почти не беспокоят.

Мы все тут держимся. Нам очень помогает шнапс. Раньше я думал, что человек не может столько выпить. Когда война закончится, если она вообще когда-нибудь закончится, я, наверное, к шнапсу не притронусь. Здесь, в России, нас никто не ждет и, в общем, не любит. Мы воюем с народом, и он нас все больше и больше ненавидит.

Но тут бывают трогательные случаи. На днях я обменял у какого-то мальчишки пряжку от своего старого ремня на очень красивый чайник. Они это называют gzhyel. У нас дома была похожая тарелка, с синими рисунками. Ее привез дядя Франц из Португалии. Надо же! Я это еще помню! А потом мальчишка принес мне целую охапку луковиц из огорода, и я ему пилотку подарил.

Ганс, хочу тебе сообщить, я тут собрал кое-какие бумаги, которые должны попасть в наш семейный архив. Их целый ворох, и я боюсь отправлять по почте — вдруг затеряются. Тут есть фотографии, ваши письма и еще кое-что. Линия фронта вновь приближается, и никто не знает, куда нас дальше перебросят.

Как вы себя чувствуете? Видели Анну? Если встретите ее, передайте, что Ральф очень часто думает о ней и очень хочет поскорее увидеть. Только когда это случится — одному Богу известно. Поэтому, конечно, я подумал, что мои бумаги лучше спрятать здесь, в Воронеже. Я познакомился с одной девушкой, из местных (но вы ничего такого не подумайте, правда), она бывшая учительница, хорошо говорит по-немецки и работает в офицерском клубе поваром. Мы иногда беседуем.

Оказывается, мы, что немцы, что русские, не знаем друг о друге ничего. Мои бумаги у нее, а зовут ее Katya Zaitseva. В клуб нам иногда разрешается заходить. Там хорошо. Клуб устроили в подвале бывших армейских складов, которые еще с XVII века сохранились, поэтому мы не боимся бомб.

Уже совсем скоро Рождество, наш главный семейный праздник. Мне приснилось, что родители сидят за столом и смотрят на елку, а мысли их будто бы летят по просторам России, не находя то место, где живет их младший сын. Мне очень хочется вновь увидеть наш Ландсхут. Иногда снится, что я стою на холме, в замке, и смотрю на город, на красные крыши, а потом спускаюсь вниз и пью свежее пиво.

Вы представляете, я не пил пиво уже целый год! Это совсем другая жизнь, и если бы вы узнали хотя бы половину того, что мне довелось пережить, не поверили бы. Нормальная человеческая жизнь — это так далеко от меня. Очень интересно было бы узнать, как там у нас дома. Пишите в мельчайших деталях! Я вас очень люблю и хочу увидеть и обнять. Вечно ваш, ефрейтор Ральф Мюллер.

Россия, Воронеж, 12 ноября 1942 года».

Ральф остановился на секунду, переводя дух.

— Тут еще есть приписка, — продолжил он. — Вот: «Я бы не стал никому отдавать бумаги, но два месяца назад русские начали наступление, и никто не знает, чем все закончится. Мне “посчастливилось” познать, что такое русская артиллерия, которую они называют “катюши”, а мы в шутку зовем “сталинскими органами”. Они ревут, словно демоны. Полтора месяца назад они обрабатывали наши позиции целый час. Все вокруг выгорало, как сухая трава осенью. Даже снег. Мы думали, наступил конец света. Но пока держимся. Наши сражаются храбро во имя победы. Еще раз всех обнимаю и люблю. Ральф».

— Интересно… — задумчиво произнес Антон, медленно опуская бокал с соком на стол. — Интересно… Ральф, имя твоего дяди мне отчего-то кажется знакомым.

— Меня назвали Ральфом как раз в память о дяде. А фамилию мы не меняли, разумеется.

— Классно. Слушай, ты не знаешь, наверное, но у нас в России, ну, когда еще был Советский Союз, показывали сериал «Семнадцать мгновений весны». Там наш очень известный актер, такой обаятельный, фамилия — Броневой, играл Генриха Мюллера, симпатичного руководителя гестапо, какого-то там отдела РСХА, в смысле вашего управления имперской безопасности…

— Антон… — Ральф нахмурился и отставил бутылку водки, остатки которой намеревался разлить по рюмкам. — Мне неприятно слышать это. Зачем ты говоришь «вашего» управления? Я, конечно, немец, но я не могу до конца своих дней отвечать за то, что сделали фашисты… И вообще, не понимаю, как это в советском кино шеф гестапо мог выглядеть симпатичным?

— А никто не понимает, как так получилось. Но он реально был самым симпатичным персонажем после нашего разведчика, который изображал штандартенфюрера Штирлица… Прости, я не знал, что для тебя все это так болезненно. Ты вообще зря, я же ничего не говорю про то, что твой дядя воевал против нас, видишь, я нормально это воспринимаю. Понимаю, стараюсь понять, что в жизни всякое бывает.

— Фашизм — это дьявольское, жуткое учение, Антон. Мы в Германии понимаем это лучше других. Оттого и больно, что оно еще долго будет с нами ассоциироваться. А насчет того, что ты сказал про РСХА… Представь, я стал бы тебе говорить что-то вроде «твой НКВД», «ваши каратели Ивана Грозного»…

— Опричники… Слушай, хватит, Ральф, мы с тобой куда-то не туда лезем. Извини еще раз, я же впервые с немцем водку пью! Тебе это о чем-то должно говорить. Может, вернемся еще к этому разговору интересному, но по-трезвому, окей?

— Согласен. Ты тоже прости. Давай, как ты говоришь, еще «джють-жуть»?

— Не «джють-жуть», а «чуть-чуть»! Давай, только я налью.

Уговорив вторую бутылку, они посидели некоторое время молча.

— A cop is born, милиционер родился, — констатировал Антон и улыбнулся, увидев недоумение в глазах Ральфа. — Поговорка у нас такая. Сам не понимаю, что она значит. Говорят, если молчать долго, то, воспользовавшись тишиной, на свет появляется новый милиционер. Видимо, эта присказка символизирует большую любовь народа к правоохранительным органам.

— Майн гот. Ничего не понимаю. При чем тут все-таки полицейский?

— Не знаю я, забудь. А вот скажи мне, как ты думаешь, жива еще эта Катя Зайцева из Воронежа?

— Вот было бы хорошо…

— Проверить можно. Зайцевых в России, правда, очень много…

— А что, действительно надо проверить. По базе данных, по телефонному справочнику? Это должно быть просто.

— Так, справочников никаких телефонных в таксофонах здесь нет, но найти можно. Лучше всего через Игорька, друга моего воронежского. Но это мы после сделаем. Завтра мы собрались на кладбище. Если сторож будет тот же, он решит, что мы маньяки или некрофилы. Надо что-то придумать. Может, пойти полуофициальным путем, чтобы опять тебя не арестовали? Нам что нужно — чтобы пустили на территорию?

— Да, чтобы пустили на территорию за забором.

— Отлично. И что мы там будем делать, ходить по траве?

Ральф задумался. Даже если им повезет и каким-то образом удастся в светлое время суток обследовать заброшенную часть территории Донского монастыря, это вряд ли приблизит их к разгадке тайны. Здесь не обойтись без людей, хорошо знакомых с неформальной историей обители.

— Антон, нам, видимо, нужен какой-то духовный сан, человек, который живет в монастыре или жил. Кто знает то, что обычно неизвестно широкой… Я начал забывать английский…

— Общественности?

— Да, широкой общественности.

— Так, давай выпьем за широкую общественность.

— А у нас нечего…

— Эту проблему я решу.

Антон позвонил в крохотный звоночек, встроенный в книжную полку кабинета. Через минуту вошел официант с бейджиком «Андрей» на лацкане форменной тужурки и с подносом в руках. На подносе стояла запотевшая бутылка.

— Фантастика! Вот это дисциплина! — Ральф пребывал в неподдельном восторге.

— Яркий пример, демонстрирующий единство нации, основанное на полном взаимопонимании граждан, — Антон принял бутылку и поблагодарил официанта, с которым, похоже, был очень давно знаком. — Если бы мы все делали так последовательно и самоотверженно, как пьем, в мире бы действительно осталась только одна сверхдержава. И это была бы не Америка… Ральф, откуда ты узнал, что твоего дядю расстреляли именно в Москве?

— Но я же тебе говорил… Один человек, который был здесь в плену, вроде бы видел дядю на стройке в Москве…

— Вроде бы… Да… Интересно, в архивах каких-нибудь наверняка есть информация о том, кто, где и когда тут работал и что с ним стало. Может быть, твой дядя просто умер в плену?

— Тот солдат рассказывал, что расстреляли. Точнее, он сказал: «He was executed… его казнили».

— Ну, не знаю… Архивы ФСБ если только? Но как получить туда доступ? Вот если бы раньше, в девяностых! Тогда никаких проблем с этим не было. Можно было все достать за деньги.

— Сейчас уже нельзя?

— Сейчас можно только за очень большие деньги. У тебя есть очень большие деньги?

— Нет, к сожалению. Но есть очень большое желание отыскать могилу дяди. Может быть, это цель жизни.

— А Катя из Воронежа не сможет помочь? Вдруг он ей из плена прислал письмо? Ральф, я бы начал поиски с Воронежа.

— А с какой стати? Он же пишет, чтобы мы ничего «такого» не подумали о его отношениях с Катей Зайцевой. Давай все-таки завтра еще раз сходим в монастырь. Только уже, наверное, не рано утром…

— Посмотрим. Может так случиться, что ты до вечера не отойдешь, потому что это уже, по-моему, третья бутылка.

— Какой ужас! Но я отчего-то совсем трезвый.

— Намек понял — наливаю.

— Нет, не нужно, — запротестовал Ральф, одновременно ощущая противоречащее здравому смыслу желание продолжать пить водку.

Глава одиннадцатая

Ральф всегда видел сны. Зачастую они приходили в виде лишенного логики набора фантастических ситуаций, в которые во время сна попадала душа Ральфа. Его сны представляли собой безумный клубок из воспоминаний, лиц, явлений, поступков, эмоций и совершенно чудовищных в своей нереальности цепочек событий. Семейный психоаналитик утверждал, что у Ральфа синдром «нереализованных добрых дел». Оттого, дескать, ему и снится всякая чепуха, тревожащая дух и не дающая как следует выспаться.

Этой майской московской ночью ему не снилось абсолютно ничего. Если бы, проснувшись в своем номере, он смог сразу думать, то осознал бы, что не помнит, спал ли вообще. Когда Ральф открыл один глаз, а после медленно, с усилием, второй, ему почудилось, что он переживает момент своего рождения. А точнее, перерождения.

Голова гудела и пульсировала, во рту был отвратительный привкус, а упорные попытки мозга отыскать куда-то запропастившиеся воспоминания о последних часах стабильно терпели фиаско.

Ральф отметил, что впервые в жизни оказался в таком плачевном состоянии. Приподнявшись с огромным трудом, он, к своему ужасу, догадался, что находится вовсе не на удобной двуспальной кровати типа «кинг сайз», а лежит на ковре, на полу, напротив включенного телевизора, в джинсах и в одном ботинке, потому что другой служит ему подушкой.

В номере витал остаточный дух ночной пьянки, замешенный на запахе табака и недопитого алкоголя. На столике, за которым накануне приличный турист из Баварии изучал карты Москвы, стояла почти полностью опустошенная бутылка виски. В пустом стакане лежали окурки, с десяток примерно. Некоторое их количество было также разбросано на столе. Пепельницы поблизости не было. И быть не могло — Ральф всегда заказывал номер для некурящих.

«А кто курил?» — спросил себя Ральф и тут же понял, откуда взялся такой непривычный привкус во рту.

Он поднялся, сбросил с ноги ботинок и направился в ванную, попутно отметив, что на нем нет носков, а пуговицы на рукавах валяющейся в коридоре номера рубашки застегнуты.

В зеркале на Ральфа смотрел чужой человек, небритый, грустный, с отпечатавшимся на левой щеке узлом шнурка ботинка, в тесном контакте с которым он провел ночь.

Зазвонил телефон. Ральф снял трубку и попытался бодро произнести:

— Халло…

— Гутен морген, хау а ю? — это был Антон.

— Пока не знаю, — простонал Ральф.

— И не торопись узнать, а то может быть стресс. Я уже подъезжаю…

— В смысле? Ты подъезжаешь?

— На часы вы смотрели, товарищ турист? Время уже почти три часа дня, а мы договорились сегодня утром, что встретимся в холле гостиницы в полдень. Еще протянем немного, и нас в монастырь не пустят. В общем, приеду сейчас и все тебе расскажу. У тебя двадцать минут.

Ральф подумал, что перед лицом такого жуткого похмелья ничего не значат все дела всех жизней, вместе взятых. Ему не хотелось ехать в монастырь, куда он так стремился попасть вчера ночью. К своему стыду он признал, что ему сейчас почти все равно, найдет он следы своего сгинувшего в России дяди или нет. Все, чего ему сейчас хотелось… На самом деле ужас ситуации состоял в том, что ему сейчас не хотелось ничего.

Антон и правда приехал ровно через двадцать минут, продемонстрировав немецкую точность. Ральф, напротив, не успел собраться — у него буквально все из рук валилось; ему казалось, что он все еще пьян. Антон вошел в комнату и, увидев Ральфа, в восхищении отпрянул:

— Вот это да! Какое поразительное преображение личности!

— Плохо выгляжу?

— Очень органично. Ты теперь похож на русского в воскресенье. А сегодня воскресенье.

— Антон, а что это портье так на нас посмотрел, улыбался как-то странно? — спросил Ральф, когда они вышли на улицу.

— Это он не на нас, это он на тебя так посмотрел. Ты ведь вчера, когда мы из ресторана приехали, требовал продолжения праздника.

— Я?!

— Ты. И еще просил девушек пригласить.

— Этого не может быть! Каких девушек?

— Любых. Тебе было все равно. Когда вернемся, сам у него спросишь. Он как раз только на смену заступил, а тут мы с тобой появились. А потом он нам еще в номер виски принес и сырную тарелку. Не помнишь?

— Нет, — глухо ответил Ральф и низко наклонил голову. Ему было стыдно.

Мерседес Антона выехал на Тверскую.

— Один мой товарищ знаком с монахом Донского монастыря. Он говорит, парень очень эрудированный и теоретически может нам помочь. Ты только не говори, зачем ты здесь. Скажи, мол, просто интересуешься историей православия. Если хочешь воды, на заднем сиденье лежит бутылка боржоми. Это грузинская, очень хорошая.

Антон парковал машину около ворот монастыря, при этом набирая чей-то номер на своем мобильном. Проходя мимо белой будки сторожа, Ральф с облегчением обнаружил, что вчерашний страж обители сменился. Возле деревянного строения, где продавались церковные книги и свечи, их ждал долговязый молодой человек с аккуратно подстриженной бородкой.

— Вы — Антон? — спросил он, протягивая Ральфу руку, которую тот машинально пожал.

— Антон — это я, — спутник Ральфа пришел ему на помощь. — А это — мой друг из Германии. Его зовут Ральф.

— Очень приятно, — ответил долговязый. — Меня зовут Михаил. Можете величать Мишей, если вам так удобней.

— Михаил, наш гость интересуется историей Донского монастыря. Нам бы хотелось тут погулять, и мы просим вас, если можно, рассказать какие-нибудь интересные, желательно малоизвестные факты.

— Конечно. Только про Донской монастырь уже всем все давно известно. Пойдемте пока к храму, а я вам по ходу буду рассказывать.

Они не спеша двинулись по главной аллее в направлении Большого собора. Михаил рассказывал, а Антон старался дословно переводить Ральфу все, что тот говорит:

— Наш монастырь основал в 1591 году русский царь Феодор Иоаннович на том самом месте, где стояли русские полки, освободившие Москву от нашествия крымского хана Казы-Гирея. Хан уже был недалеко от города, когда отчаявшиеся защитники решили совершить крестный ход вокруг городских стен с Донской иконой Божьей Матери. Эта икона непростая. Она была вместе с князем Дмитрием Ивановичем на Куликовом поле, что находится в районе реки Дон. Там в праздник Рождества Богородицы, 8 сентября 1380 года, русские полки одержали победу над монголо-татарским войском Мамая.

— Михаил, — Антон указал в сторону дальней стены монастыря, где находились знаменитые горельефы, — давайте подойдем к горельефам, чтобы наш гость из Германии смог посмотреть на скульптуру Дмитрия Донского, так сказать, для наглядности.

— Конечно, пойдемте…

— Кстати, Миша, а вы не слыхали одну теорию, согласно которой Куликово поле на самом деле находилось не где-нибудь у Дона и реки Непрядвы, а прямо здесь, в Москве, в районе Лубянской площади. Говорят даже, с тех пор это место считалось проклятым, потому что там в XIV веке погибло столько народу…

— Ну, Антон, вы, верно, цитируете художественную литературу. Мне известно, что до сих пор существуют сомнения насчет точного места битвы, но серьезные ученые даже не сомневаются, что сражение произошло у одного из притоков Дона.

— Не буду спорить. Вообще-то я просто так спросил, вдруг вы что-нибудь знаете про эту теорию. Кстати, дело не в том, что я разделяю или не разделяю мнение о конкретном месте битвы. Дело в том, что мне представляется логичным сомнение в достоверности определения времени и места любого события, от которого нас отделяет более трехсот лет. Ведь в действительности не сохранилось ни одного надежного источника, который бы однозначно трактовал некоторые периоды нашей истории. Да и вообще, в мировой истории одни сплошные белые пятна.

Михаил пожал плечами. Они уже были у восточной стены монастыря. Ральф вопросительно посмотрел на Антона.

— Это у нас была философская беседа, Ральф. К делу отношения не имеет. Я просто говорил, что у меня вызывает сомнение подлинность трактовки историками событий и надежность технологий определения времени, когда они могли произойти.

— А ты это говорил к чему? Впрочем, неважно. Скажи, а после монастыря мы…

— Ральф, я тебя не узнаю. Но, конечно, после монастыря мы поедем пить пиво, а то, вижу, ты умираешь совсем.

Ральф оживился и успокоился. Он даже почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, тошнота уже не была столь невыносимой, а голова болела, как она может болеть у нормального человека при сильных перепадах давления. Образ кружки пива мешал разглядывать горельефы. Ральф устыдился своей слабости, вспомнил, для чего приехал в монастырь, стал вслушиваться в разговор Антона с Михаилом, вернее в его достаточно точный перевод.

— Михаил говорит, горельефы сохранились чудом. Очень странно, что их сюда привезли, ведь это лишнее свидетельство преступления. А я ему сказал, что у большевиков в тридцатых годах прошлого уже века разрушение храма преступлением не считалось, потому что, по их мнению, делалось для блага народа…

— Очень красивые горельефы, и вообще, территория ухоженная, — ответил Ральф. — А спроси Михаила, что там, за забором? Почему туда нельзя пройти?

Антон перевел.

— Отчего же нельзя? — Михаил живо взглянул на Ральфа. — Вам можно. А заборчик сколотили, чтобы праздные не ходили, потому как там территория пока необжитая.

— То есть можем пройти, да?

Антон направился в сторону забора и сразу заметил две свежие рейки, скрывающие лаз, которым вчера несанкционированно воспользовался немецкий гражданин.

— Можем, только не здесь. Давайте вернемся к Большому собору, а там пройдем направо, по дорожке, если у вас, конечно, нет желания лезть через забор.

— За кого вы нас принимаете, — Антон покосился на Ральфа. — Мы приличные люди, а друг мой — так он вообще из Европы.

Они пошли вверх по выложенной булыжником дорожке и через три минуты оказались на заброшенной части территории Донского монастыря.

Ральф осторожно ступал по узкой тропинке, ведущей к скрытому в листве монументу белого камня. Он опять почувствовал очень сильное волнение. Густая трава поднималась на полметра от земли. Вокруг торчали трухлявые пни, а деревья, посаженные в строгие прямые линии, казалось, были начисто лишены человеческого ухода. Сюда, как ни удивительно, почти не проникали звуки с другой части обители.

Тишину нарушил Михаил:

— Вы интересовались, что тут за забором? Теперь сами видите, ничего особенного. Как говорит один мой наставник, типичная картина русской жизни — половина ухожена, вторая брошена. А с другой стороны, погулять тут иногда благостно. Для мыслей полезно и не отвлекает никто.

— Теперь нам все ясно, — сказал Антон, переведя Ральфу объяснения Михаила. — И тут, как я понимаю, не хоронят никого. На той стороне, смотрю, уже под самой стеной копают.

— Нет, здесь не будут хоронить.

— И раньше такого не было?

Михаил вдруг остановился, излишне резко, как показалось Ральфу с Антоном, и, лукаво уставившись на «экскурсантов», взял да и задал вопрос в лоб:

— Друзья мои, скажите, что же вы такое хотите узнать? Спросите прямо, может, так лучше будет.

— Он просит сообщить ему честно, что мы тут делаем, — перевел Антон.

— Не вижу причин, почему бы не сказать. Это же не великая тайна, верно? — пожал плечами Ральф. — Мне, во всяком случае, не повредит. Хуже, чем я чувствую себя сейчас, быть уже не может.

— Михаил, Ральф ищет в России следы своего дяди, который был у нас в плену. Кто-то в Германии сообщил ему, что дядю и других пленных расстреляли, а тела похоронили именно на этом самом месте.

Михаил молчал. Антон готов был поклясться, что на их провожатого информация оказала сильное воздействие. Но тот лишь покачал головой и, глядя в сторону белокаменного сооружения, промолвил:

— Неожиданная теория… Мне и в голову не приходило, что здесь могут быть тайные захоронения. А знаете, ведь это вполне вероятно. Подождите… Но если это правда, то как же это все ужасно! Ну, представьте только: на территории православной обители похоронены люди… Пускай немцы, но ведь люди! И лежат себе, без креста, в забвении. Это большой грех, это не по-божески… И все-таки нет, не могу поверить. Ведь настоятель не может не знать про такое, если все так, как вы говорите. Да и в архивах такая информация должна сохраниться. Почему про это никто и никогда не упоминал?

— Вообще-то, Михаил, было что-то про немцев в Донском в одном из писем общества «Мемориал». Но это единственное упоминание, которое мне удалось сегодня утром разыскать в открытых источниках.

Тут очнулся Ральф и, преодолевая приступ головной боли, произнес:

— Извините, Михаил, но ведь, наверное, не так трудно выяснить, лежат тут погибшие под землей или это вымысел? Надо ведь отправить официальный запрос куда-нибудь, и власть будет обязана провести расследование. Ведь речь действительно идет о людях.

Антон и Михаил с грустью посмотрели на Ральфа.

— Ральф, — Антон поморщился, подбирая слова. — Для того чтобы начать процесс дознания, необходима санкция многочисленных властных инстанций. Сотня согласований, не считая благословения монастырского начальства. Причем для начала нужно, чтобы тебе поверили, потому что доказательств у тебя нет ровным счетом никаких! Но даже если тебе поверят, даже если все чиновники, которые только и ждут нас с тобой с распростертыми объятиями и конвертами для взносов, издадут все мыслимые и немыслимые распоряжения, где, спрашивается, мы будем землю рыть? В каком конкретно месте? На какую глубину? Нам придется перекопать всю территорию, а тут, как ты видишь, площадь огромная.

— Ты считаешь…

— Я считаю, что мы в затруднительном положении. Нам с тобой надо срочно искать способ добраться до архивов, которые, как мне кажется, могут быть уже рассекречены…

— Тут я полностью согласен, — в разговор вступил Михаил. — Церковь тоже должна быть заинтересована в раскрытии этой тайны. Если окажется, что вы правы, вам воздастся за вашу работу. Я на вашей стороне и буду очень рад, если смогу хоть чем-нибудь помочь.

— Спасибо, Миша. Без вашей помощи нам не обойтись. Нам нужно под каким-нибудь предлогом тщательнее исследовать территорию. Я ничего не понимаю в технике, но, вероятно, существуют специальные приборы, которые способны определить какие-нибудь, как их… аномалии на глубине.

— Для начала я попробую изучить наши монастырские архивы. Может, что и найду. Ральф, а вы в Москве еще долго будете?

— Нет, к сожалению, мне уже через два дня уезжать.

— Не обещаю, что смогу вас порадовать за столь короткий срок, но здесь остается Антон. Буду через него держать с вами связь, если не возражаете.

Так, за разговором, они вернулись на ухоженную территорию.

— Да, конечно, — подтвердил Антон. — Мне уже самому интересно, есть тут что-нибудь или нет.

— Скажите, а все-таки имеются у вас хотя бы какие-то, пускай даже косвенные доказательства, указывающие на то, что здесь могут быть захоронения? — спросил Михаил, когда они уже подходили к западной колокольне с надвратным храмом святых Захарии и Елисаветы.

— Почти никаких, — ответил Ральф.

Они попрощались с Михаилом и двинулись к выходу, не обратив внимания на пожилого господина, который внимательно рассматривал расположенные поблизости знаменитые монастырские цветочные клумбы.

Когда они прошли мимо, он проводил их пристальным взглядом, пока они не скрылись за воротами.

Приятели сели в машину, и Антон поинтересовался:

— И почему ты сказал Михаилу, что у тебя «почти» нет доказательств? У тебя действительно что-то есть?

— Нет, конечно, я бы с тобой поделился. Но, с точки зрения психологии, таким образом я заинтриговал нашего провожатого. Он теперь с большим интересом будет нам помогать.

— Уверен? А я думаю, зря мы ему вообще открылись. Этот Михаил какой-то неискренний.

Глава двенадцатая

Засыпая в своем номере в мюнхенском отеле «Кемпински» через несколько месяцев после тех событий, Антон еще раз поразился тому, насколько быстро они с Ральфом стали хорошими приятелями, даже друзьями. Возможно, их объединяло общее дело, оказавшееся далеко не простым и частным, как представлялось им в тот день, когда они гуляли по Донскому монастырю с «иноком» Михаилом.

Солнечный свет, заструившийся сквозь стеклянный купол, под которым располагались окна номера Антона, разбудил его около девяти часов.

Завтракая, Антон уже два раза поговорил с Ральфом по телефону. Тот застрял в непредвиденной пробке на подъезде к аэропорту. Они договорились, что встретятся прямо здесь, в гостинице.

На четвертом этаже «Кемпински» есть клубное кафе для «executives», а если по-русски, для топ-менеджеров европейских компаний, находящихся в Мюнхене по делам или проездом. Конечно, снять номер на привилегированном этаже может любой — не будут же у вас требовать выписку из трудовой книжки при регистрации? Оттого-то здесь реально столкнуться как с вице-президентом фирмы, производящей, например, чипсы, так и с депутатом нашей Думы или какой-нибудь парочкой, выбравшей отель в качестве промежуточной точки в романтическом путешествии.

Ральф приехал с опозданием на полчаса. Приятели тепло поздоровались.

— Давай, мой друг, угощайся, — Антон кивнул на полочки, заставленные всевозможными «утренними» закусками.

Аншлага в кафе явно не наблюдалось, что не мешало имевшим несколько печальный вид служащим зорко следить за тем, чтобы разнообразный ассортимент закусок и вина не иссякал. Все это, разумеется, было вроде как бесплатно, однако номер на четвертом этаже стоил дороже, чем стандартные комнаты в других частях комплекса.

— Спасибо, Антон, я ограничусь кофе. Хорошее место, очень уютное. Кстати, об уюте: поскольку ты привез из Москвы чудесную погоду, мы сегодня с тобой посидим на летней веранде «Хофброй»!

— Это мне по душе. «Хофброй» мне очень нравится. Но там, наверное, сейчас не протолкнуться… Можно и в «Августинер», пиво там замечательное. Опять же, шмальц лучший в городе именно в «Августинере». Если я ничего не путаю, конечно.

— Сказать тебе честно? Я там ни разу не был. Насчет того, что народу много… Верно, ведь сейчас время Октоберфеста. Но абсолютное большинство сегодня отправится «на лужок». Пробьемся в «Хофброй». Признайся, хочется пива с утра? Смотрю, кофе совсем не пьешь…

— Признаюсь — хочется. Кофе пока не в радость. Я вчера в «Шереметьево» пол-литра «Грантс» выпил, так как приехал часа за три до вылета и надо было время убивать. Потом еще тут, вечером, весь бар ликвидировал по случаю… В общем, серьезно поработал над собой, почти как ты в мае в «Ист-Весте».

— Ты об этом даже не вспоминай. Я был свиньей.

Они посмеялись немного, вспоминая тот вечер, милицейский уазик у монастыря и ресторан «Тапа де Комида» на Трубной улице.

Настало время собираться. Антон оставил Ральфа в кафе, а сам отправился в номер за вещами. Вернулся он озадаченный.

— В чем дело? — забеспокоился Ральф. — Тебя что-то расстроило?

— Да вот… — Антон поставил у столика свой вместительный коричневый портфель и начал проверять его многочисленные отделения. — Пропала записная книжка. Я утром тебе звонил и точно знаю, что оставил ее на столе. Хотя, конечно, бывает, что отключаются какие-то участки памяти, но…

— Поищи как следует. Может она не в портфеле, а в чемодане?

— Ума не приложу, куда она делась?

— Найдешь. В этой гостинице не воруют. Да и кому нужна обычная телефонная книжка?

— Все правильно, но ее нет нигде. Я всю комнату обыскал, даже в ванной смотрел. Да что там в ванной, в мини-баре проверил! Но я точно помню, она лежала на столе, когда я тебе звонил, потому что только там записан твой номер. Ладно, сейчас пойду посмотрю еще раз. Если книжка не найдется, то либо я сошел с ума на почве пьянства, либо у меня в номере был посторонний.

Через полчаса Антон выписался из отеля. В прозрачном лифте, где с помощью фотографий собора Василия Блаженного, сделанных с близкого расстояния, рекламировался сетевой партнер — «Балчуг Кемпински» в Москве, — друзья спустились вниз и прошли коридором к парковке.

«Пятерка» Ральфа неслась по автобану в направлении Мюнхена. Покосившись на спидометр, Антон спросил:

— А что, правда у вас нет ограничения скорости?

— Есть, конечно. Смотри, вон, впереди.

Ральф показал на табло, висящее над дорогой. Оно было похоже на те, что установлены на МКАД, только ярче. На табло светилась цифра «120».

— Нарушаешь, значит?

— Все нарушают. Мы же в потоке идем.

— Странно, а я думал, немцы — очень дисциплинированный, законопослушный народ, живущий исключительно по правилам…

— То есть прямолинейный такой народ, тупой, да?

— Да ладно, я серьезно. У тебя 200 километров в час на спидометре! Ты не подумай, мне нравится. Круто! Тем более, для твоего БМВ — это всего лишь разминка. Но если полиция?

— Полиция не любит, когда так. Если несколько раз попадешься, отнимут лицензию.

— Ясно. Выходит, немцы — народ нормальный. Я тебя понял.

Ральф рассмеялся.

— На самом деле надо знать меру во всем. По городу я не стану лететь с огромной скоростью, потому что там люди могут дорогу переходить.

— Это другое дело. У нас, к примеру, много идиотов, которые по переулкам ездят так же быстро, как ты по трассе. В этом, наверное, и разница… Приехали, кстати.

«Пятерка» уперлась в пробку.

— Антон, как у тебя дела на работе? Как твой консалтинговый бизнес?

— С трудом. Конкуренция. В Москве работы почти нет. Мотаемся между Кировом и Одессой в основном. Там клиенты у нас с партнером. А у тебя?

— Очень хорошо.

— У вас на Западе на все всегда один ответ, а на самом деле, наверное, без проблем-то не обходится. Ну, ладно, если все хорошо, я рад. Все-таки не выходит из головы моя записная книжка. Может, ее действительно украли?

— Антон, я не могу взять в толк, кому понадобилась твоя записная книжка.

— Да я тоже не понимаю. С другой стороны, она у меня закрывается на кнопочку, похожа на кошелек для документов. В таких кошельках иногда хранят деньги. Предположим, вор просто взял первое, что попалось под руку. Бумажник я всегда ношу с собой.

— Все равно, было бы очень странно, если бы твоя догадка подтвердилась.

— Точно. Я понимаю, если бы в книжке были коды банковских ячеек, да еще про это кто-нибудь узнал, или, скажем, секретная карта «острова сокровищ». А там кроме телефонов и адресов, а также всяких чертиков, которые я рисую на переговорах, нет ничего.

Ральф припарковал автомобиль неподалеку от Мариенплац. В сторону прославленной на весь мир площади в центре Мюнхена текла пестрая людская река. Многочисленные источники музыкального фона лениво соревновались между собой. Работал знаменитый воскресный «колхозный» рынок, где щедро давали пробовать ветчину, баварский сыр обазда, наливали вино, продавали свежайшие мюнхенские колбаски разных размеров и модификаций, и все это под музыку местного коллектива, который исполнял демократичный микс из национальных мелодий и хитов Стинга.

Они постояли немного на Мариенплац, потом обошли ратушу по улице справа, мимо магазина «Далмаер», свернули в переулок и уже через пять минут были на площади перед рестораном «Хофброй».

Здесь, внутри, пожалуй, самой знаменитой пивной в мире, царили непрестанный гул, веселый звон посуды и кружек и ненавязчивый аромат свежесваренного пива. Румяные, словно распаренные немки, каким-то немыслимым способом нанизав на руки по восемь литровых кружек пива, словно лебеди парили по залу. Тут же, между длинными деревянными столами и скамейками, с улыбками добрых фей порхали колоритные баварские барышни, предлагая посетителям огромные теплые подсоленные претцели, разложенные в больших, украшенных цветами корзинах.

В центре зала на первом этаже играл оркестр. Марши сменяли друг друга, а сидящие за столами немцы дружно подхватывали звучащий через песню «Айн прозит» — универсальный припев, служащий сигналом к прикладыванию к кружке фирменного пива «Хофброй».

Ральф и Антон наконец обнаружили свободный стол. Как и другие столы, этот был испещрен надписями, вырезанными предыдущими посетителями.

«Здесь был Ленин» — такой оказалась первая фраза, причем написанная на русском языке, которую Антон прочитал, едва усевшись на жесткую деревянную скамью.

— Ральф, смотри, тут написано, что мы сидим за столом, где бывал Ленин, — Антон показал Ральфу на надпись.

— Чего тут только нет. Эти столы нечасто обновляют.

— Нет, на самом деле умник, что накарябал надпись, — человек образованный. Ленин в эту пивную заходил, и не раз. И пил пиво, в отличие от Гитлера, кстати, который тут тоже бывал и даже выступал во время «пивного путча». Как по-немецки «пивной путч»?

— Антон, ты опять про Гитлера? Я же просил…

— Ральф, давай договоримся, друг с другом мы имеем право любые темы обсуждать. Я же тебе про Ленина рассказываю… Он здесь пил пиво. Это подтверждают очевидцы. А вот Гитлер как раз пива не пил вовсе.

Им принесли по кружке холодного фирменного напитка. Через минуту Антон в очередной раз убедился, что любой, даже самый несчастный человек способен подарить себе минуты блаженства. Для этого необходимо пройти ряд испытаний, посылаемых на голову хомо сапиенсу, не соблюдавшему меру накануне. Зато потом! Потом приходит награда и наступает момент истины.

Антон мечтательно оглядел зал.

— Представляешь, Ральф, сидит неприметный лысенький рыжий человечек в двух шагах от Мариенплац, пьет немецкое пиво, и никто в России пока даже не догадывается, что пройдет немного лет — и этот человечек всю эту гигантскую страну перевернет с ног на голову, и так несколько раз подряд… Интересно, когда он сидел у себя в «кабинете и квартире» в Кремле, вспоминал «Хофброй»?

— В России сейчас не любят Ленина? — Ральф отпивал пиво малюсенькими глоточками, в то время как кружка Антона уже была наполовину пуста. — Gut…

— Ну, его и раньше-то не то чтобы любили. Скорее, боялись даже подумать о нем как-то не так… Ленин был святой. Да что там, он был как бог. Ленина, пьющего пиво в Мюнхене, мы представить уже не могли. Он был неподсуден, всегда прав, а его изречения, его мнение были истиной в последней инстанции. Ты знаешь, в СССР даже физики-ядерщики, защищая свои диссертации, приводили в качестве дополнительных аргументов цитаты из работ Ленина.

— Да, если задаться целью, можно основательно промыть мозги целым народам…

— Все равно человек побеждает. Человечность побеждает плюс чувство юмора. Иначе мы бы все давно вымерли… Слушай, Ральф, мы тут не поговорим, разве что только о Ленине. Похоже, те люди к нам направляются.

К столу подошли четверо то ли англичан, то ли американцев. Получив разрешение присоединиться, они принялись рассаживаться на лавках, шумно обсуждая меню.

Ральф с досадой глянул на компанию, нарушившую их уединение. Но делать нечего, нехорошо противиться общепринятым правилам заведения. В конце концов, люди ведь приходят под эту крышу не тайны всякие обсуждать.

— Антон, ты скажи мне в двух словах, — наклонившись к приятелю, прошептал Ральф, — получилось что-нибудь выяснить по Донскому?

Антон не расслышал вопроса, потому что оркестр грянул веселый баварский марш.

На очередном «прозите» соседи по столу потянули свои кружки к Антону и Ральфу. В другой части зала, которую от них отделяла массивная метровая перегородка с колоннами, кое-кто уже начал вскакивать со скамеек и размахивать кружками в такт заводных маршей. Зоны чрезвычайно хорошего настроения в «Хофброе» вспыхивали, прокатывались волнами по залу, словно передавая эстафету новым очагам выплескивающегося наружу пивного веселья. За дальним столиком у окна спал человек. Официанты не обращали на него внимания. И надо сказать, вид сладко спящего посетителя чудесно гармонировал со всеобщей атмосферой кажущейся вседозволенности.

Однако Антон отметил про себя, что даже очень пьяные посетители по непонятным причинам все-таки держали себя в рамках приличия, не пересекали некую невидимую черту. Благодаря врожденному чувству меры либо в силу веры в неотвратимость последствий чересчур неадекватного поведения публика в заведении не выглядела агрессивной и опасной.

Антон повернулся к Ральфу:

— Слушай, а тут драки бывают?

— Я не был свидетелем ничего подобного, но периодически что-то происходит. А ты, наверное, сидишь и удивляешься, какие тут все дисциплинированные? Ты когда-нибудь видел большую компанию пьяных англичан или итальянских подростков? Они пивом шнапс запивают. А потом происходят неприятности. Все бывает. Просто ты испытываешь иллюзии гостя, или синдром туриста. Тебе кажется, тут все по-другому, не так, как дома. А на самом деле везде все одинаково. Вот я, когда ехал в Москву, знал, что начиная с вашего аэропорта мне нужно быть начеку, потому что иностранцев часто грабят и убивают таксисты. А о ценах и говорить нечего — они назначаются с потолка.

— У нас еще говорят «от балды». Запомни это хорошее выражение. Ударение на последний слог, как во французском языке, а звучит по-татарски.

— От балды… Запомнил. Мой русский благодаря тебе будет состоять только из идиоматических выражений. Так вот, меня в Шереметьево встретил таксист, который на хорошей машине отвез в отель, плату получил по счетчику, а за чаевые очень благодарил.

Оркестр завел «айн прозит». Зал дружно подхватил. Тем временем столы в «Хофброе» объединялись, люди улыбались друг другу, салютовали соседям пивными кружками.

За столиком напротив сидела девушка, с виду — типичная немка, но на порядок эффектней всех, кого Антон увидел за эти два с небольшим дня пребывания в Германии. Он давно обратил на нее внимание. А она… Всякий раз, когда пивная коллективно выпивала, прекрасная незнакомка ловила взгляд Антона и поднимала кружку, словно чокаясь только с ним. Подобное «развязное» поведение, тем более в середине дня, для ханжеской заграницы дело почти неслыханное.

— Что ты все в одну сторону смотришь? Знакомого увидел? — заинтересовался Ральф.

— Не совсем. Там девушка сидит, вон за тем столом, видишь?

— Вижу. Хорошая девушка, у нас таких много.

— Ты, конечно, извини меня, Ральф, но у вас таких не очень много. Или они где-то прячутся.

— Не будем спорить. Все знают, что самые красивые женщины живут в России. Это даже обсуждать скучно. Слушай, может быть, найдем место поспокойней, нам ведь еще много нужно обсудить?

— Давай, конечно, только еще немного посидим, я еще маленькое пиво закажу. И потом пойдем.

Ральф покачал головой:

— Я чувствовал, надо было уходить сразу, когда ты сам предложил…

— Слушай, Ральф, — перебил его Антон. — А если подойти к ней, поговорить?

— Хочешь — подойди. Только ничего из этого не выйдет.

— А мне ничего и не надо. Я только поговорить хотел. Вдруг у нее богатый внутренний мир, прямо как у меня…

— Ого, Антон, она сама на тебя смотрит. Что-то тут не так. Может, проститутка?

— Ага, странный способ знакомства — днем, в «Хофброе». Да и выглядим мы с тобой не очень дорого. И потом, погоди, ты что, считаешь, со мной могут только проститутки знакомиться?

— Нет, конечно, просто у нас так не принято. Точнее, такое редко бывает.

— Так и у нас такое редко бывает! И со мной такое бывает нечасто! Я ведь сюда пришел пиво пить с тобой, а не снять кого-нибудь. Вдруг это любовь с первого взгляда? Представляешь, у меня будет не только друг немец, но еще и подруга немка?

— Зря я тебя сюда пригласил. Мы толком не поговорили, а ты еще и какие-то планы фантастические строишь. Но дело твое, ты ведь мой гость. И если хочешь моего совета, то действительно подойди к ней, поговори. Может быть, она знает английский. А если нет, я готов выступить переводчиком.

— Нет уж, спасибо — тебя мне там только не хватало. Все, уже встаю и иду…

— Иди же!

— Не торопи… Мы пиво маленькое заказали?

— Какое пиво, Антон? Пиво я закажу, не волнуйся. Ты иди к девушке, а то она сейчас уйдет. Ой, точно, по-моему, собирается уходить.

— Ладно, я сейчас.

Антон выполз из-за стола, потревожив непрошеных соседей и чуть было не опрокинув на себя тарелку со свиной ножкой. Он обошел перегородку слева, попутно оценив несметные запасы литровых кружек, выставленных на деревянных полках. Официанты летали по залу, словно скоростные катера. Ловко маневрируя между ними, Антон подошел к столу, где сидела немка.

— May I speak with you for a second?[1] — он сразу обратился к ней по-английски.

Она взглянула на него снизу вверх и при этом так умело изобразила удивление, словно видела Антона впервые, что он поначалу даже растерялся и собрался уже вернуться к своему столу, куда как раз доставили «маленькое пиво». Однако не успел.

— Well… ok, why not?[2] — ответила девушка, и поднялась со скамейки.

Она оказалась почти одного роста с Антоном. Светлые волосы, веселый взгляд серо-зеленых глаз, брошка неясной формы, скорее всего изображающая знак Зодиака, — все, что Антон успел разглядеть за пару секунд. Надо было что-то говорить.

— You know, — начал он, стараясь тщательно подбирать слова, — I don’t have the habit of making acquaintances in public areas but somehow I feel that I will regret it if I don’t speak with you before I leave this place[3].

— And what makes you feel that way?[4] — спросила немка, улыбаясь. Казалось, разговор ее забавляет.

— It is a feeling, so how can I tell you what makes me feel? I have been looking at you since I came here and I must tell you it has been very long ago since I behaved the same way the last time[5].

— Where are you from?[6] — девушка старалась перекричать шум оркестра. Это было непросто, так что ей пришлось очень близко придвинуться к Антону. Он чувствовал прикосновение ее волос. Словно подросток в пионерском лагере, ощутил трогательный трепет.

— Actually, I am Russian[7].

— How come that you speak English so well?[8] — похоже, она действительно удивилась.

— What’s so strange about it? Your English is good either but you are German, aren’t you?[9]

— Yes, I am local; I live here in Munich[10]…

Вокруг зашумели еще сильней. Антон все же вознамерился перейти к решительным действиям.

— I know it will sound boring but what do you think if I ask you to a cup of tea or coffee or a glass of beer later today? It is impossible to speak here. By the way, my name is Anton[11].

Немка задумалась на минуту, покачала головой.

— I don’t think it’s a good idea. It was nice to speak with you but I have to come back to my company. Sorry. Bye[12].

Антон разочарованно кивнул и побрел к своему столу, где его с нетерпением ждал Мюллер. Ему стало обидно и грустно.

«Наверное, пора признать, что я просто старею. Зачем я нужен этой мадам? Ей от силы-то двадцать восемь. Тоже мне, подошел после литра пива и еще на что-то надеялся. Идиот! Полный дебил!»

— Успешная вылазка? — Ральф встретил русского приятеля с кружкой пива в руке. — Я решил немного выпить, потому что иначе тебя не смогу понять.

— Это правильно…

— Что, не получилось познакомиться?

— Не понимаю… Ральф, я старый, мне необходимо смириться с этим фактом. Нам обязательно нужно сегодня напиться. В кои-то веки решил познакомиться с девушкой, и вот — потерпел полное поражение по всему фронту… А, ладно, ничего страшного. Давай выпьем за крепкую мужскую дружбу между народами!

— Давай, только тебе нужно заказать пива, потому что я твое пью.

Подошедший через две минуты официант вместе с кружкой «хеллеса» принес небольшой лист бумаги, свернутый пополам.

— Вам просили передать, — обратился он к Антону и поспешил к очередному клиенту.

— Антон, это тебе, — перевел Ральф.

Антон развернул записку и со смешанным чувством удивления и радости прочел: «I couldn’t agree to meet with you when everybody from my “gang” was watching. Call me in an hour. By the way, my name is Rita»[13].

Внизу был приписан номер телефона.

— Ну вот, — с облегчением вздохнул Антон, — оказывается, не все потеряно.

— Что это? Неужели то, о чем я думаю?

— Да, она оставила мне свой телефон.

— Черт возьми, завязывается романтическая история.

— Я вижу, тебя это не радует.

— Это твое дело, но я боюсь, как бы она тебя у меня не своровала. И вообще мне все это не нравится, потому что обычные немецкие девушки так себя не ведут.

— Ты хочешь сказать, на такую низость способны только русские?

— Конечно, нет, я никого не хочу обижать. Прости. Я хотел… Впрочем, действительно, какое мне дело до твоих поступков.

Они замолчали. Пили пиво, оглядывали зал. Так продолжалось минут десять. Антон первым решил нарушить тягостное эмоциональное противостояние.

— Да, Ральф, совсем забыл сказать: я нашел как минимум одно подтверждение того, что в Донском монастыре действительно похоронены пленные немцы.

Ральф с удивлением уставился на Антона.

— Да ты что? Серьезно? Почему же все это время молчал? Давай, скорее рассказывай!

— Прямо здесь? Ты ведь хотел найти местечко поспокойней?

— Антон, хватит! Теперь уже все равно. Тем более, как оказалось, это самое местечко пригодно для разных дел. Тебе, кстати, скоро звонить по оставленному номеру.

— Не волнуйся, я и без тебя помню. Итак, Миша-Михаил, который нас водил на экскурсию в монастыре, перед самым моим отъездом в Мюнхен рассказал, что в одном нашем обществе, которое по-русски называется «Мемориал» — это от слова «помнить», — имеются две бумаги. Это протоколы допросов военнопленных, которые проходили непосредственно в Донском монастыре в начале 1946 года, и отчет группы НКВД о спецоперации, проведенной там же в тот же день. Есть предположение, что речь идет о ликвидации подозреваемых в так называемом заговоре пленных.

— А что такое заговор пленных?

— После войны советская контрразведка провела серию операций по выявлению агентуры, оставленной немцами на территории СССР. Считалось, что военнопленные замешаны в заговоре с целью ликвидации советской верхушки. Теоретически немцы могли что-то планировать, например сбежать из плена, но не более того. Не могу поверить, чтобы пленные немцы, работавшие на стройке в Москве, разрабатывали план покушения на Сталина.

— Они его в цемент планировали закатать, что ли? Полная чушь…

— Эх, Ральф. Ты еще не знаешь, какой может быть настоящая чушь! Мне вот дядя рассказывал, что у них в колхозе сотрудник фермы, подрабатывавший по выходным банщиком, был арестован по статье номер 58 за измену Родине. Его обвиняли в шпионаже в пользу империалистической Японии. Как тебе такое?

— Это же анекдот, Антон.

— Это не анекдот! Это трагедия целого народа. Да что там говорить. Мы всей правды никогда в жизни не узнаем, потому что у нас нет объективной силы, которая хочет и может провести расследование преступлений власти против народа… Так… похоже, пиво подействовало — начал говорить о политике. Если коротко, то ни обновленные спецслужбы, ни общество «Мемориал» не способны докопаться до истины. Потому что и те и другие действуют эмоционально, на грани срыва, на грани истерики, и не ясно, во имя чего. По крайней мере, уж точно не ради истины.

— Так во всех странах. В одних больше, в других — в меньшей степени. Так что, ты эти документы видел?

— Нет, они хранятся в обществе «Мемориал», где нам с тобой предстоит их раздобыть.

— Украсть?

— Возможно, если не покажут добровольно. Михаил обещал дать контакты. Но я уже сам вышел на общество, потому что, как я тебе уже говорил тогда, в монастыре, этому монаху я не очень доверяю.

Глава тринадцатая

«Инок» Михаил, имеющий редкую возможность завязывать разнообразные знакомства, знал разгадку тайны, ради которой в Москву приехал турист из Германии. Знали ее и люди, которые пользовались услугами Михаила. Они легко могли сделать так, чтобы немец уже на следующий день после посещения некрополя Донского монастыря решил навсегда отказаться от трогательных поисков сгинувшего в советском плену дяди и незамедлительно покинул Москву. Но не стали торопиться. А вдруг за интересом этого человека к судьбе родственника скрывается нечто большее? Заодно решили «пробить» связи гражданина Германии Ральфа Мюллера с различными некоммерческими организациями, и в первую очередь с обществом «Мемориал».

Нелишним посчитали разузнать о русском помощнике господина Мюллера, некоем Антоне Ушакове, 1966 года рождения, успевшем за два дня знакомства оказать немцу ряд неоценимых услуг. Спрашивается, а почему он воспылал к нему такой любовью?

По предварительным данным, Ушаков не принадлежал к секс-меньшинствам, что могло бы объяснить его бескорыстную помощь иностранцу. В каких-либо обществах, партиях не состоял, в связях со спецслужбами не замечен. Биографию в целом имел чистую, можно сказать классическую. Как и все нормальные представители его поколения, Антон прошел три стадии «посвящения» — через пионерию от октябренка к комсомолу, но не был принят в партию за пьяную драку на танцах в подольском клубе.

Когда пришло время, он создал кооператив по продаже секонд-хенда, потом собственную торговую компанию и рекламное агентство. Потерял все при правительстве Кириенко, но остался патриотом Родины, не запил и не изменил свойственным его поколению эклектичным вкусам, оставшись поклонником «Deep Purple», советских песен про войну и танцевальных хитов «Modern Talking».

Эта видимая «нормальность» Антона более всего казалась подозрительной. В Москве как раз вошли в моду разоблачения агентов иностранных разведок. Можно сказать, наконец-то пришло время собирать камни.

И действительно, одно время по всем телевизионным каналам демонстрировали конфискованное у шпионов передающее устройство, скрытое в обычном камне. Представитель пресс-службы ФСБ произвел неизгладимое впечатление на журналистов информацией о потенциальной стоимости этого чуда техники — он говорил о десятках миллионов долларов. Скорее всего, это было заблуждение, но сам факт успешного задержания сотрудника английской разведки трудно было поставить под сомнение.

Что же касается общества «Мемориал», то именно из уст его представителей впервые прозвучало предположение о возможном наличии скрытого захоронения немецких военнопленных на территории Донского монастыря.

Михаил водил посланницу общества на экскурсию в огороженную зону на территории обители. Эта пожилая дама сумела расспросить Михаила обо всем, что вызывало у нее хоть малейший интерес. Тот, в свою очередь, попытался выяснить, имеются ли у представительницы «Мемориала» более-менее серьезные доказательства существования тайной братской могилы за монастырскими стенами.

По его словам, в «Мемориале» хранятся копии неких архивных документов, подтверждающих, что в 1946 году на территории Донского монастыря могли происходить события, свидетелями которых имели право быть лишь сотрудники НКВД. Есть рапорт офицера тогда еще не упраздненного Главного управления контрразведки Смерш о состоявшихся здесь же, в монастыре, допросах нескольких военнопленных. Больше никаких подробностей Михаилу выяснить не удалось, равно как и узнать, у кого конкретно находятся бумаги.

Дама ушла и больше в монастыре не появлялась. Следить за ней не имело смысла, поскольку вся ее жизнь проходила максимально открыто и понятно.

Спецслужбы пообщались с руководством «Мемориала» и даже предложили помощь в окончательном установлении истины, но получили вежливый отказ. Удостоверившись, что общество в ближайшее время не планирует, в буквальном смысле, копаться в прошлом, «сотрудники» оставили общество в покое.

Но тут появился Ральф Мюллер и его русский помощник Антон Ушаков. И вновь, уже в который раз, органам потребовалась помощь начитанного и обаятельного служителя Михаила.

Решили так: раскрыть Антону местонахождение документов, косвенно подтверждающих гипотезу о захоронении немцев в Донском монастыре. Если интерес интернациональной парочки действительно ограничится поиском места последнего пристанища родственника Ральфа Мюллера, они выйдут на связь с «Мемориалом», и возможно, члены этого общества поделятся с частными лицами теми знаниями, которые не захотели сообщить представителям спецслужб. Тогда через Михаила эта информация попадет куда следует.

Получив инструкции, Михаил доложил: в отличие от своих подопечных, которые ничего не заметили, особенно немец, по выражению Михаила, бывший «однозначно с бодуна», он обратил внимание, что за ними неотступно следовал пожилой господин с тростью. Проводив посетителей, Михаил как бы ненароком столкнулся с ним и в ответ на свое «извините, пожалуйста» услышал иностранную речь.

Человеку с тростью на вид было далеко за семьдесят, а то и за восемьдесят. Он выглядел как типичный пожилой турист из Европы: скромно, но со вкусом одетый, поджарый, доброжелательный, доверчивый. Но, как правило, туристы в столь почтенном возрасте гуляют по Москве в составе группы, а этот отчего-то предпочел осматривать московские достопримечательности в одиночку.

Выйдя за ворота, господин сел в ожидающий его черный «Фольксваген каравелла», на борту которого было золотыми буквами выведено: «Marriott Tverskaya». Этой информации оказалось достаточно, чтоб уже к вечеру знать все необходимое о необычном туристе, увлекающемся слежкой за посетителями московских монастырей.

Им оказался гражданин Австрии Курт Шер-хорн, проживающий в городе Мильштатт в провинции Каринтия. Он приехал в Москву по туристической визе на день раньше Ральфа Мюллера.

Согласно дополнительной информации, полученной из базы данных контрразведки, господин Шерхорн числился одним из самых молодых и самых перспективных оперативных сотрудников сверхсекретного института Третьего рейха, название которого переводилось как «Наследие предков». Весной 1945 года американцы арестовали Шерхорна в Нюрнберге. Но, проведя лишь два дня под стражей, Курт Шерхорн был выпущен на свободу, после чего надолго исчез из виду, пока не объявился в качестве неприметного жителя маленького альпийского городка.

Никаких подвигов за Шерхорном с тех пор не числилось. Известно было, что он увлекался историей и коллекционировал предметы старины, а также очень много путешествовал по Восточной Европе.

С момента падения железного занавеса, когда иностранцы получили возможность передвигаться по России достаточно свободно, Шерхорн побывал во многих уголках страны, в том числе в тех местах, куда туристы забредали редко. К сожалению, установить точные маршруты передвижения иностранца оказалось невозможным.

Одна деталь биографии австрийского гражданина оказалась крайне любопытной для спецслужб: некоторые данные позволяли предположить, что Шерхорн мог участвовать в одной из экспедиций института «Наследие предков» на территории Советского Союза, которая значилась в архивах как бесследно исчезнувшая. Поскольку в районах боевых действий кто-то обязательно пропадал чуть ли не ежедневно, расследовать дело не стали, да и было не до того, потому что к моменту пропажи экспедиции, то есть примерно к началу 1942 года, в войне наступил первый перелом в пользу Красной армии.

Итак, «Наследие предков», или «Аненербе», возможное участие в экспедиции на территории СССР в военное время, поездки вглубь России и, наконец, слежка за подопечными секретной службы… Оснований для того, чтобы господин Курт Шерхорн попал в сферу интересов ФСБ, накопилось достаточно.

Глава четырнадцатая

Антон щурился от яркого солнца. Они вышли из пивной и теперь стояли на площади между «Хофброем» и рестораном «Орландо».

— Ты подожди меня минуту, — сказал Ральф, — я вернусь, куплю сувенир для Михаила. Парень тебе не нравится, но нам он помог.

— Уходи, а то мне надо звонить Рите, а при тебе я стесняюсь.

Ральф отправился за сувениром в фирменную лавку «Хофброй». Антон набрал номер, указанный в записке.

— Да, — голос ответил после шестого или седьмого гудка.

— Привет, это Антон из России. Как дела?

— Уместный вопрос. Спасибо, хорошо.

— Итак, у меня есть предложение. Давайте встретимся в ресторане «Князь Мышкин», скажем, в восемь часов вечера?

— В восемь? Дайте подумать… В восемь я не могу. Давайте в полдевятого, а лучше в девять. Устроит?

— Договорились.

— Окей, Антон, тогда увидимся в девять. Пока!

— Пока. До встречи.

Антону показалось, что солнце засветило еще ярче. Нет, что ни говори, а жить столько времени без приключений — неразумно.

Ральф вернулся с пакетом, в котором лежали несколько видовых открыток и керамическая пивная кружка.

— Отлично, Ральф. Пивная кружка — прекрасный подарок для священнослужителя.

— Ты очень весел. Видимо, у тебя появились планы на вечер.

— Точно, я занят начиная с девяти часов.

— Поздравляю. Что ж, поедем регистрироваться в твой отель.

Антон пришел в ресторан около девяти вечера. Зарезервированный столик его не устроил, так как располагался в самом центре многолюдного шумного помещения, непосредственно под огромной люстрой. Менеджер предложил пересесть в зал на втором этаже, выгодно отличающийся более камерной обстановкой и обитыми красным бархатом мягкими диванчиками, заменяющими стулья.

Рита появилась ровно в девять. Такую пунктуальность Антон отнес на счет ее германского происхождения. Когда девушка поднималась по ступенькам, Антон успел во второй раз оценить ее внешние данные. Неброское, но элегантное и, вероятно, достаточно дорогое черное платье плотно облегало безупречную фигуру. Светлые волосы тщательно уложены и собраны в аккуратный пучок на затылке. На ней была та же серебряная брошь и цепочка с небольшим кулоном в виде сердца. Можно было со всей определенностью сказать, что на свидание к Антону пришла настоящая красавица, и он от этого даже смутился.

— Вы выглядите роскошно, — вырвалось у него. — Добрый вечер, Рита.

— Добрый вечер, Антон. Спасибо. Уже что-нибудь заказали?

— Нет, я пришел сюда пять минут назад.

«Не буду же я говорить ей, что пришел сюда полчаса назад. Подумает еще, что я уже от нее без ума», — рассудил Антон, открывая винную карту.

«Этот милый парень врет мне с самого начала», — подумала Рита, которая не забыла как бы между делом поинтересоваться внизу у официанта, в котором часу пришел в ресторан ее знакомый.

Но вслух сказала:

— Хорошо. Я не люблю заставлять людей ждать…

— Да, я только что имел возможность убедиться в вашей пунктуальности — перед вами открыли двери ровно в девять часов.

— Просто я никогда не обманываю. Но вернемся к разговору, который начали в «Хофброе». Откуда вы так хорошо знаете английский?

— Но не так свободно, как вы… Как бы то ни было, у меня были американские деловые партнеры плюс мне нравится учиться. Но самое важное в этом деле — практика. А у меня ее не было уже пару лет, а потому прошу меня простить, если я буду говорить медленно и время от времени делать ошибки.

— Это не страшно. Несмотря на то что в детстве я несколько лет прожила в Англии, когда училась в академии «Бас», я редко говорю на английском языке. Так что я тоже буду делать ошибки.

— А что это такое — академия «Бас»?

Рита собралась отвечать, но подошел официант. Антон предложил заказать бутылку нетривиального австрийского вина «Heideboden» урожая 2003 года. Официант Антона горячо поддержал, напомнив, что летом 2003 года в Европе стояла страшная жара, отчего собранный в том году урожай отличался неповторимыми свойствами; изготовленное из него вино имело нежный сладковатый вкус из-за так называемой заизюмленности винограда.

— Это прекрасный выбор, — улыбнулся официант. — Более того, я скажу вам, что таких бутылок скоро вообще не останется. Поистине уникальное вино!

Итак, решение принято, а Антон посмел надеяться, что заслужил в глазах Риты репутацию тонкого ценителя благородных напитков.

Они пили вино, ели, разговаривали. Время летело стремительно, и Антон начал беспокоиться. Ему не хотелось, чтобы с закрытием ресторана они расстались. Ему было хорошо и спокойно в ее компании. Немка оказалась интересной собеседницей, легкой в общении, к тому же очень образованной. Эти качества сочетались с не совсем обычной для Баварии, почти славянской красотой. Антон старался сдерживать свои внутренние порывы, объясняя проснувшуюся симпатию к девушке синдромом дальней поездки и тем фактом, что уже давно не общался с представительницами противоположного пола.

За окнами стемнело. Зал пустел. На первом этаже оставались два или три занятых столика. Активность официантов заметно снизилась — к столу, где сидели Антон и Рита, уже давно никто не подходил. Наконец, рассчитавшись за ужин, они вышли из ресторана на улицу, где их принял в свои объятия все еще по-летнему теплый мюнхенский вечер.

— Пройдемся? — предложил Антон.

— Давайте сделаем это, давайте пройдемся, — отозвалась Рита. — Мы в сердце моего Мюнхена. О, как же я люблю, когда здесь так спокойно и тепло!

— И правда, сегодня чудесный вечер. Иногда, весной или летом, когда делать нечего, мне нравится бродить вечерами по Москве. Просто гулять, менять направления, не думая о том, куда приведет дорога. Я верю в то, что у каждого города имеется свой особый дух. У Москвы он точно есть.

— Да, я понимаю вас. То же самое я чувствую в Мюнхене. Правда, во время Октоберфеста или футбольных матчей… Ну, это словно другой город. Здесь бывает слишком многолюдно и порой очень неопрятно. В такие дни я предпочитаю держаться подальше от центра. Но сегодня действительно тихо и мило. Пойдемте вниз по этой улице.

Они пошли по Мюнцштрассе и вскоре оказались на площади перед рестораном «Орландо». По правую руку были стеклянные двери самого знаменитого в мире пивного заведения, в котором они встретились.

— Мы можем посидеть немного в «Орландо», может быть выпить кофе, а после я пойду домой, окей? — Рита взяла Антона под руку и увлекла в сторону веранды ресторана.

Для Антона такое предложение, точнее его вторая часть, было вовсе не «окей», но он решил не протестовать, а просто кивнул и последовал за Ритой. Они уселись за столиком, покрытым скатертью с забавными изображениями разных зверюшек. Официант арабского происхождения принес им по чашечке эспрессо, бутылку минеральной воды и в расширяющихся книзу «правильных» бокалах — двойные порции коньяку.

Рита произнесла традиционное «прозит», по-баварски проглотив букву «и». Они выпили. Потом обсудили компанию подростков в одинаковых желтых майках, шумно проследовавшую через площадь. Помолчав немного, Рита сказала:

— Антон, я не понимаю, почему сижу здесь на ночь глядя с мужчиной, которого едва знаю. Вы имеете право считать меня легкомысленной. Но, поверьте, я не такая!

— Я не считаю вас легкомысленной, — Антон чувствовал, как то ли от этих слов, то ли под воздействием коньяка по его телу разливается щемящее и томное ощущение приближающегося момента истины. — То же самое можно сказать и про меня…

— Не говорите так. Вы ведь мужчина. Это совсем другое дело.

— Да, я мужчина, но я не примитивен. Мне было нелегко подойти к вашему столу в «Хофброе». Но я ничего не мог с собой поделать. Это не похоже на мимолетный импульс.

Антон замолчал на секунду, а потом отставил в сторону бокал с коньяком:

— Знаете, чего я больше всего сейчас не хочу? Больше всего я не хочу отсюда уходить. Я не желаю, чтобы этот вечер закончился. Но я знаю, что вам надо идти, и мне бы не хотелось прослыть надоедливым парнем.

— Вы вовсе не надоедливый. Но мне действительно надо идти.

— Можно я вас провожу?

— У меня есть идея получше. Где вы остановились?

— В отеле «Торброй», около какой-то башни.

— Хорошо, отсюда пешком можно дойти. Я сама вас провожу, потому что вы гость, а потом оттуда уеду домой на такси. Идет?

— Идет.

Антон и Рита дошли до Мариенплац, свернули налево и вскоре очутились возле старинного мюнхенского отеля «Торброй». Первый постоялый двор с харчевней был основан на этом самом месте еще в 1490 году. Во всяком случае так было написано на мраморной доске, пристроенной слева от входа в гостиницу.

— Ну, все, моя гостиница, — сказал Антон, когда они вошли под мощный арочный свод, защищающий вход в гостиницу и подъезд к ней от капризов погоды. — А вот, кстати, такси.

Ему вдруг жутко не захотелось, чтобы она так вот сразу взяла и уехала. Он отчего-то был уверен, что, случись сейчас такое, они больше никогда не увидятся.

Антон решил применить секретное национальное оружие:

— Рита, послушайте, в России есть устоявшаяся традиция выпивать прямо перед уходом. Мы называем это «на посошок». У нас есть примета, что, если отказаться, спугнешь удачу.

Рита рассмеялась.

— Вы, русские мужчины, хитрые! Я не знала. Я уважаю традиции вашей страны, Антон, но больше не могу с вами оставаться. Боюсь, я вынуждена покинуть вас немедленно. Извините.

— Рита, речь идет о каких-то пяти минутах. Доверьтесь мне. Ресторан на углу все еще открыт. Мы зайдем туда и вернемся уже через десять минут…

— Вы только что говорили про пять минут!

— Хорошо, пять минут. Я сейчас скажу водителю, чтобы он вас подождал, если вы мне не верите!

И действительно, Антон подбежал к бежевому «мерседесу», за рулем которого дремал седовласый мужчина неопределенного возраста, что-то сказал ему. Тот кивнул в ответ. Антон вернулся к Рите.

— Итак, ваш приговор? — спросил он девушку.

— Сдаюсь. Но только на пять минут.

— Разумеется, я же обещал.

В итальянском ресторанчике «Фамилия», который замыслом архитектора был искусно внедрен в пристройку к гостинице, играла живая музыка. Было немноголюдно. Бармен протирал бокалы оранжевым полотенцем. Увидев поздних посетителей, поприветствовал Риту и Антона и отставил бокалы.

— Пожалуйста, два бокала коньяку, — бросил Антон и, спохватившись, вопросительно взглянул на Риту. Та кивнула.

— «Хеннесси» или «Мартель»?

— «Мартель», пожалуйста, VSOP или XO, что есть.

Бармен поставил на стойку два бокала.

— Danke schön, — Антон протянул бокал Рите.

— Говорите по-немецки? — спросила она, делая вид, будто изучает цвет напитка.

— Нет еще, но буду.

— У вас ведь здесь есть друг?

— Да, есть друг.

— Мне кажется, я его сегодня видела.

— Конечно, он был со мной в «Хофброе».

— Он в Мюнхене живет?

— Нет, он из Ландсхута.

— Милый городишко. Я там была два раза. Там есть очень популярный пивной садик, около Изара.

— Думаю поехать туда завтра.

— Не разочаруетесь. Будем здоровы?

— Будем здоровы!

— Кстати, а я знаю, как по-русски сказать «будем здоровы», — na zdorovye. Классно?

— Да, круто. Но не совсем верно. Почему-то все иностранцы говорят na zdorovye, а мы на самом деле пьем «за здоровье».

— Za zdorovye? Хорошо. Теперь всегда буду так говорить. — Рита с улыбкой посмотрела на Антона.

— А ваш друг… что он сказал вам, когда вы вернулись за свой столик, тогда, в «Хофброе»?

— А почему вы спрашиваете?

— Из любопытства.

— Честно говоря, он не был в восторге. Приревновал меня.

— Приревновал? Вот смешно!

— Он боялся, что вы меня украдете.

— А что, если он боялся не зря?

— Я бы не возражал.

— Однако пока все выглядит так, будто именно вы меня выкрали из обычной жизни… Господи, уже за полночь! Ладно, хорошо, коль скоро мы столько времени проводим вместе, я хочу знать о вас больше.

Было похоже, что Рита передумала уезжать. Не иначе, коньяк и необычный собеседник разбудили авантюризм, тщательно скрываемый до сего момента.

— А что бы вы хотели про меня узнать?

Антон сделал знак бармену. Тот подлил им коньяку.

Она подняла бокал, сделала маленький глоток и, пожалуй, чересчур громко, так, что даже бармен за стойкой от неожиданности шевельнул бровями, произнесла:

— Желаю знать о вас все!

— А я хочу вам все про себя рассказать. Итак, я приехал в Германию, чтобы повидаться с другом, я люблю пиво и предпочитаю дорогой коньяк… Типичный русский парень.

Антон вдруг увидел в глазах Риты нечто такое, что заставило его сердце сжаться.

«Это слишком, — подумал он. — Не мог же я так быстро влюбиться? Или это пиво плюс коньяк?»

А она продолжала смотреть на него, а потом усмехнулась:

— Нет… вы не типичный русский парень. Я знаю, о чем говорю, поверьте мне. Могу я попросить вас об одной услуге?

— Какой услуге?

— Можете немного поговорить со мной по-русски? Хочу услышать, как звучит ваш язык. Или почитайте что-нибудь.

— Но у меня с собой нет ничего такого на русском языке, что я мог бы почитать. У меня только паспорт и водительские права.

— Тогда читайте права!

— Читать права?

— Да, я хочу, чтобы вы почитали мне водительские права!

— Ладно… Если вам хочется… — Антон достал из бумажника свои права и начал читать подряд все, что написано на обороте. — «Водительское удостоверение… Категории транспортных средств, на управление которыми выдано удостоверение. Мотоциклы…»

— Удивительно! — Рита перебила его. — Мне вообще ничего непонятно из того, что вы говорите. Ни единого слова! Но ваш голос хорошо звучит. У вас очень приятный тембр.

Антон взял в руку бокал с коньяком, но тут же отставил в сторону:

— Вы очень красивая женщина. Мне так хорошо, когда вы рядом. Кажется, что я знаю вас очень давно.

Антон готов был поклясться, что в ответном взгляде Риты скрывался ответ: «Да, я чувствую то же самое». А еще он ругал себя за банальные слова, но… слово не воробей…

Она взяла его за руку и прошептала еле слышно:

— Я должна идти. Проводите меня, пожалуйста. Проводите меня прямо сейчас.

Но тут оркестр заиграл романтическую мелодию, отдаленно напоминающую «Lady in red» Криса де Бурга.

— Рита, давайте потанцуем.

Она, словно осуждая, покачала головой, но затем кивнула. Они танцевали перед небольшим подиумом, где работали музыканты. Саксофонист старательно выводил тему. Антон желал только одного — чтобы эта женщина осталась сегодня с ним. Он не хотел ее отпускать, а потому все сильней прижимал к себе. И так, обнявшись, кружились они по залу в медленном танце.

Когда песня закончилась, Рита взглянула ему прямо в глаза и вдруг произнесла:

— Я хочу остаться с тобой. Не хочу уходить. Вы меня приютите сегодня, мистер?

Возле двери номера Антона они остановились и впервые поцеловались. Оторвавшись на секунду от взволнованного русского, Рита спросила:

— Как там у вас называется эта самая «последняя рюмка»?

— На посошок…

— Na pososhok. Отлично. Теперь-то понятно, что на самом деле это значит.

Рита ушла около семи часов утра. Проснувшись, Антон наблюдал, как она одевается. В этом ритуале было столько забытой им прелести, что он даже расстроился, когда Рита надела свое черное платье. Она подошла к кровати, поцеловала Антона в щеку и протянула ему небольшую записную книжку.

— Напиши здесь номер своего телефона. Обещаю, сама позвоню тебе после работы. Не скучай.

— Вот этого я не обещаю, — ответил он, когда за Ритой закрылась дверь.

Оставшись один, Антон включил телевизор. На экране высветилось персональное приветствие: «Дорогой господин Ушаков! Добро пожаловать в отель “Торброй”». Он поискал англоязычный канал и, найдя CNN, где как раз начался очередной выпуск фирменной программы канала — «новостей в заголовках», стал по привычке ждать вестей с родины. И не дождался. В информационном пространстве крупнейшего в мире кабельного телеканала его огромной страны будто бы и не существовало. Впрочем, отсутствие новостей из России означало, что там все пока слава богу.

В дверь постучали, Антон встал с постели.

— Гутен морген! Обслуживание номеров.

Смуглая дама в форменном темно-синем костюме вместе с приветливой улыбкой внесла в комнату небольшой поднос с изящным кофейником и двумя накрытыми тарелками. На подносе также уместились баночки с джемом, столовые приборы и вазочка с полевым цветком желтого цвета.

Заметив недоумение на заспанном лице закутанного в одеяло Антона, дама быстро объяснила:

— Фройляйн заказала это специально для вас. Блондинка в черном платье.

— Данке шон…

— Битте шон! Ауфидерзейн.

— А… Yes… Bye.

Антон жевал круассан, запивая его кофе, и вслух благодарил заботливую девушку.

— Молодец, Рита. Прямо как наша. Не иначе в роду были русские.

Где-то в районе платяного шкафа зазвонил мобильный. Антон не без труда отыскал его в кармане пиджака.

— Ральф, привет! Как дела? У меня все хорошо, даже более того. Ты представляешь, она попросила принести мне в номер…

— Антон, — голос Ральфа показался чужим. — Антон, слушай меня внимательно. Твою записную книжку украли. А сегодня утром мы с отцом обнаружили, что из нашего дома пропал оригинал письма дяди из России.

Глава пятнадцатая

Русские штурмовики ушли на юг, оставив после себя огонь, дым и разбитую технику. Пока Ральф Мюллер решал, что делать дальше, со стороны Жиздры показались несколько автомашин, в том числе один грузовик, скорее всего чешского производства, с красным крестом на брезенте.

Впереди ехал четырехместный фольксваген. Эти скоростные короткобазные машины отлично справлялись с бездорожьем и часто использовались в люфтваффе для транспортировки сбитых в бою или совершивших вынужденную посадку пилотов. Поравнявшись с Ральфом, машина остановилась.

— Кто-нибудь выжил, обершарфюрер? — спросил у Ральфа немолодой лейтенант вермахта, сидящий рядом с водителем.

— Не знаю. Все закончилось три минуты назад.

— Садитесь, поедем с нами. Возможно, понадобится ваша помощь.

— Конечно, поехали.

Вскоре их взору открылась картина, от которой у Ральфа кровь застыла в жилах. Повсюду были разбросаны еще горящие части автомобилей. Воронки дымились, а земля, вывороченная наизнанку после взрыва, отчего-то была ярко-желтого цвета. В искореженных кабинах, около уничтоженных снарядами машин, в воронках, на снегу — повсюду лежали изувеченные люди и человеческие останки.

Откуда-то слева, из-за грузовика, который пострадал меньше остальных, доносился слабый стон. Санитары, приехавшие на татре с красным крестом, пошли на эти звуки (которые повторялись с равными интервалами, отчего слушать их было просто невыносимо). Ральф механически двинулся следом.

Упершись головой в подножку, полулежа на окровавленном снегу, доживал свои последние минуты тот самый водитель, который согласился доставить Мюллера до поворота на Жиздру.

— Господи, когда же все это прекратится… — вздохнул кто-то.

Ральф обернулся и увидел за спиной лейтенанта.

У него потемнело в глазах, он почувствовал приступ тошноты. Зато собственные раны вдруг перестали беспокоить, будто он принял лошадиную дозу обезболивающего. Ральф отвернулся и пошел прочь, невольно успев подслушать разговор санитаров.

— Хорст, мы когда ожидаем санитарный поезд?

— А что ты у меня спрашиваешь? Ты ведь сам говорил, послезавтра.

— А… ну, да, конечно, послезавтра.

— Этот бедолага все равно не дотянет. Ноги как бритвой срезало.

— Конечно, посмотри сюда, снаряд угодил прямо в капот, машина пополам развалилась.

Санитары продолжали тихо переговариваться, переходя от раненого к раненому и облегчая им страдания притупляющей боль инъекцией.

Лейтенант закурил, предложил сигарету Ральфу, но тот вежливо отказался.

— Господин лейтенант, господин лейтенант! — водитель фольксвагена звал начальника, отчаянно жестикулируя.

Они пошли на его зов и на некотором расстоянии от места уничтожения колонны, там, где дорога слегка изгибается, увидели то, что осталось от армейского бронетранспортера. Им показалось, возле машины что-то шевельнулось. Когда же они наконец достигли места трагедии, то увидели обожженное и изрешеченное осколками тело умирающего человека. Его била мелкая дрожь.

Подойдя ближе, Мюллер вздрогнул и отпрянул, узнав того, кто ударил его ножом в лесу возле Хизны. Вдруг этот человек открыл глаза, посмотрел на него и отчетливо прохрипел:

— Ich hatte Pech[14]…

Погибших погрузили в санитарную машину. Ральф помогал перетаскивать тела Хартмана, Пауля и несколько фрагментов, которые раньше составляли единое целое — майора, а на самом деле штурмбаннфюрера СС фон Заукера.

Когда мрачная работа была закончена, лейтенант предложил подвезти Ральфа до Жиздры. Ехали молча, беспрепятственно преодолевая все посты, на которых окоченевшие солдаты пытались хоть как-то согреться с помощью неуклюжих движений. Некоторые были перевязаны шерстяными платками, отчего издали походили на вооруженных карабинами русских бабушек.

Санитарный грузовик повернул налево у первого блокпоста, контролирующего въезд в город. Дорога до центра Жиздры, где располагалась комендатура и штабные подразделения 2-й армии, заняла больше часа, поскольку она была расчищена от снега таким образом, что две машины не могли разъехаться.

Фольксваген то и дело останавливался, пропуская грузовики с солдатами, бронетранспортеры и самоходные орудия.

Поблагодарив лейтенанта, Мюллер сделал вид, будто направился к зданию, подле которого дежурил часовой с автоматом в форме войск СС. Но как только фольксваген скрылся из виду, Ральф остановился, присел на занесенную снегом скамейку и задумался.

Сидеть было холодно, но немного передохнуть и привести мысли в порядок не мешало. Его преследователи погибли. Странно, но он не испытывал особой радости от этого. Да и как можно испытывать радость после того, как на твоих глазах два десятка людей разорвало на куски? Ему, безусловно, повезло. Но что значило везенье? Зачем небеса вновь сохранили ему жизнь, помогли выпутаться из непростой ситуации?

Ральф чувствовал дьявольскую усталость. Правда, на этот раз страдало не измученное испытаниями тело — устала его душа. Она болела, корчилась, будто отравленная ядом, и Ральф рассудил, что нет такого противоядия, которое могло бы победить эту боль.

Ефрейтор Мюллер не был рожден для войны. Из него мог бы выйти не самый плохой школьный учитель, получи он необходимое образование, или, на худой конец, шофер почтового фургона. Но только не солдат. Еще в Хизне, во время первой перестрелки у пилорамы, и после, когда они с Зигфридом побывали в бою с партизанами, Ральф не мог отделаться от отвращения при одной только мысли о том, что он кого-то лишил жизни. Всякий раз он думал, как убитого им человека оплакивают родные, живо представлял себе всю последовательность печальных траурных церемоний, отчего терял сон, аппетит, замыкался в себе и от этого страдал еще сильнее.

«Летчикам-то хорошо, — думал Ральф, сидя на скамейке, — сверху люди должны казаться маленькими жучками. Оттуда не видно крови и оторванных конечностей. Да, наверное, только у пилотов есть шанс вернуться домой нормальными».

Ральф встревожился, оттого что ноги его и руки вроде как перестали ощущать холод. Это говорило о том, что он начинает замерзать по-настоящему.

— Ральф? Ральф Мюллер! Вот это да! А еще говорят, чудес не бывает…

Перед ним, словно из-под земли, вырос его сослуживец, тоже ефрейтор, из того же артиллерийского дивизиона, который стоял в Хизне. От неожиданности Ральф подскочил на скамейке как ужаленный:

— Отто?! Как ты сюда попал? Живой!

Ральф даже не пытался скрыть эмоции — так обрадовался старому приятелю. Надежда вновь забрезжила на горизонте.

— Да я это, я, — невысокий, но коренастый и широкоплечий Отто, прозванный еще в учебном полку «бычком», казалось, был удивлен и обрадован не меньше Ральфа. — А ты, получается, с того света вернулся? Тогда снова добро пожаловать в царство Снежной королевы! Ну, рассказывай!

— Нет уж, давай ты, а то я продрог до костей и у меня зуб на зуб не попадает. Есть тут где погреться? Ты наверняка хорошо устроился, как подобает настоящему ефрейтору!

— Пошли со мной. Тут недалеко казарма, где мы поселились, пока формируется новая часть. Тесновато, но жить можно. А что это за форма на тебе? Ты в СС поступил?

Они шли быстрым шагом то по расчищенным дорожкам, то по глубокому снегу. Отто все время говорил. Оказывается, вскоре после того как Грубер, Зигфрид и Ральф уехали на бронетранспортере, деревню атаковал отряд вражеской пехоты и какая-то конница. Бой длился около часа. Скорее всего, русских было не больше полуроты, но они застали артиллеристов врасплох. К тому же эти русские явно умели воевать. Отто и еще несколько солдат держали оборону недалеко от комендатуры, однако вынуждены были отойти за огороды. Их преследовали, но подошедшая рота СС, скорее всего та, что спасла Ральфа от казацкой шашки, заставила русских отступить.

С тех пор противник в Хизне не появлялся. Там обосновалась мотострелковая часть, которой, по слухам, сильно досталось во время боев под Юхновым. Говорят, селянам приходилось несладко — солдаты срывали злость на местном населении. Что же касается оставшихся в живых артиллеристов, то их направили в Жиздру.

— У нас тут почти курорт, — шутил Отто, — если не обращать внимания на налеты авиации.

— Кто выжил из наших?

— Со мной ушли Хорст, Герберт, Ханс и еще эльзасец Ги, из 1-й батареи. Я легко отделался, правда большой палец вот потерял, — Отто продемонстрировал Ральфу искалеченную кисть.

— Как это случилось?

— Русская пуля… В винтовку угодила, в затвор, как я теперь думаю, ну и от него срикошетила.

— Черт возьми… Да, ты знаешь, а при мне убили Миклоша, Антонеску и еще двоих… уже не помню, как их звали.

Они прошли еще сто шагов. Вокруг можно было наблюдать вполне типичную для этого времени года и этой войны картину. Солдат в шинели с высоко поднятым воротником пытался привести в чувство замерзший двигатель грузовика. В адрес техники, зимы и русских неслись жестокие проклятия, которые он выкрикивал так громко, словно надеялся этим заставить упрямую машину сдвинуться с места.

— А этот парень, как его… — Ральф на секунду задумался, — по-моему, его звали Вольф или Вольфрам, он еще как-то напился и пытался танцевать канкан… он жив?

— Думаю, что нет. А может, в плен угодил. Так расскажи мне все-таки, почему на тебе такая форма?

Ральф остановился.

«Придется сказать ему правду, — подумал он. — У меня не хватит сил врать. Отто — хороший парень, он должен понять. Не исключено, что поможет».

— Отто, — медленно начал Ральф, — со мной приключилась очень странная история. Трудно даже поверить… Но ты уж верь мне, пожалуйста. Я могу рассчитывать теперь только на тебя и себя самого.

И Ральф начал рассказывать. Отто несколько раз бросал недоверчивые взгляды на товарища, но не перебивал, был сосредоточен и серьезен.

— …вот так получилось, что мне пришлось украсть первую попавшуюся одежду, а потом стать свидетелем того, как моих преследователей прикончил русский летчик. Я понимаю, как нелепо и странно все звучит, но мой рассказ — чистая правда.

— Послушай, — Отто в задумчивости теребил полы шинели, — поверить в то, что ты говоришь, нелегко. Но предположим, все это правда и ты действительно попал в непонятную историю. Но зачем ты поехал в Жиздру, в чужой одежде и без документов?

— А что оставалось делать?! Парень, что лежит теперь мертвый в санитарном грузовике, доделал бы свою работу, уж будь уверен. Я хотел найти штаб абвера и все рассказать. Они мне, может, и не поверили бы, зато я имел шанс выжить.

— Ну, возможно, — проговорил в задумчивости Отто. — Знаешь, Ральф, не ходи-ка ты в абвер. Представь, выложишь ты им все, как на исповеди. А твой рассказ напоминает бред спятившего на фронте новобранца. И ведь, правда, тебе все это могло присниться. Или после ранения в бреду пригрезился ящик с надписями и люди в лыжных куртках…

Ральф побледнел и схватил Отто за рукав шинели:

— Стоп! Люди в куртках! Но где они? В бронетранспортере, который разбомбили «Илы», было всего три трупа. Черт! Они все равно будут меня искать.

— Пусть ищут. Теперь с тобой я, так что можешь быть спокоен. Но если ты совсем струсил, можем договориться с «гудериановскими» — они тебя спрячут в танк.

— Тебе наплевать, потому что ты не веришь мне. Вот бы попасть туда, в лес, да откопать чертов ящик! Все бы мне тогда сразу поверили. К тому же… к тому же было бы неплохо похоронить Зигфрида. И гауптмана.

Отто вздохнул.

— Мне не наплевать. Зря ты так. Давай будем считать, что все это правда. Как и то, что ты продрог, так и до обморожения недалеко. В нашей казарме тебе будут рады. Только нужно тебя переодеть. А вот где раздобыть нормальную форму, ума не приложу. Может, ты хотя бы нашивки с петлицами снимешь и еще погоны?

Ральф послушно оторвал от рукава кителя шеврон с надписью «Рейх», снял петлицы с воротника шинели.

— Ну вот, — одобрительно кивнул Отто, — теперь другое дело. Знаешь, Мюллер, а ты счастливчик. Долго жить будешь!

— Именно это и сказал гауптман. После чего сразу умер…

— Ну, я-то пока не собираюсь на тот свет, — бодро отозвался Отто. — Есть у нас еще дома дела…

Казарма оказалась приспособленным под скромное жилье просторным сараем. Здесь свободно разместилось целых два взвода. Топились две печки, повсюду, на соломенных охапках, лежала солдатская одежда. На стене висел пропагандистский плакат с изображением сурового танкиста в форменной фуражке, поверх которой были надеты головные телефоны. Надпись на плакате гласила: «Panzer — Deine Waffe!»[15].

Солдаты, совсем не похожие на бумажного здоровяка, сгрудились у огня. Некоторые подогревали еду в походных котелках. Возвращение Ральфа было встречено с равнодушием. Даже Юрген, с которым у Мюллера в свое время складывались приятельские отношения (им вместе посчастливилось перед отправкой в Польшу, а оттуда уже сюда, в Россию, провести время на итальянской Ривьере), поздоровался холодно, хотя и выдавил из себя улыбку. Больше всех возвращению Ральфа обрадовался добродушный эльзасец Ги. Он-то и объяснил Мюллеру причину столь сдержанного приема:

— Говорят, из частей, которые понесли большие потери под Москвой, сформируют новые маршевые роты и отправят куда-то на реку Дон. Нас это тоже ждет. Потому все здесь ходят расстроенные. По слухам, там готовится мощное наступление. Собираемся ударить по большевикам как следует. К нам приезжали из Четвертой инспекции от самого генерала Брандта. Думали, как из нас собрать полноценный дивизион. Значит, скоро в дело. Вот ребята и загрустили.

В углу, где стояла печка, раздался металлический стук. Солдат, издали показавшийся Ральфу стариком, явно повидавший на своем веку, отставил в сторону котелок и подошел к ним.

Теперь Ральф увидел, что на самом деле ему, скорее всего, лет двадцать пять от роду, не больше. Но вот глаза… Это были глаза зрелого мужчины.

— Он прав, — солдат указал на эльзасца. — Тут есть о чем печалиться. Чтоб вы знали, я был под самым городом Яхрома, это километрах в сорока от Москвы… Ближе никто не прошел. А до этого мы все время наступали. Вы, конечно, все видели мертвых. Я очень боялся, особенно когда это случилось первый раз, когда я впервые увидел, как умирают.

Это был мой товарищ. Мы спали в бывшем русском окопе — нас так гнали, что тыловые части не успевали за нами. Окоп за ночь начисто снегом завалило. Так вот, я проснулся, а он головой мне в плечо уткнулся, будто спит. Я его пошевелил, а он холодней снега. Это было очень страшно. А когда уже я видел сотни убитых, и наших, и русских, то бояться перестал. Это и есть самое страшное.

Мы укрывались за их телами от пуль, мы спали на человеческих обрубках, мы ели рядом с ними. У человека нет предела привыкания, друзья. Когда мы прошли две сотни километров за несколько дней, почти все это расстояние — пешком, потому что машин не хватало, а те, что проезжали мимо, никого уже не брали, — я мечтал только об одном: сапоги снять. Есть я не мог, потому что меня тошнило.

Представляете, в какой-то избе один незнакомый ветеран остановил меня и говорит: «Не снимай сапоги — не сможешь завтра их на ноги натянуть». Я готов был упасть замертво, вот и послушался его с удовольствием. Так и провалился в сон в промокших, промерзших сапогах. Утром начался бой, мы вынуждены были отходить. Один из наших так и не сумел надеть сапоги. Он бежал босиком, держал винтовку и сапоги, потом один сапог потерял. Бедняга отморозил ноги за десять минут… А я еще неделю не снимал сапоги.

Их потом ребята ножами резали, чтобы оторвать от ног! Воду грели в ведре, я туда ноги по очереди совал, чтобы кожа размякла и отошла… Чертова война, от которой ни толку, ни проку.

Мы с ума сходим, а они опять готовят наступление. Вы вспомните мои слова, вспомните, но будет поздно… Сапоги не снял… Хорошо сделал. Вот бы ветерана того найти. Как его имя? Имя… Налил бы ему шнапсу, — солдат вдруг беззвучно заплакал.

Отто отвел Ральфа в сторону.

— Не обращай внимания. Это Нейбах. Он всем рассказывает жуткие истории. Он единственный, кто был в маршевой роте под Москвой. Послушаешь его, действительно получается, что мы еще сосунки. Хотя тебе вот досталось.

— Да, Отто, послушай, мне, наверное, понадобится какое-то лекарство. Что-то озноб сильный и раны беспокоят…

— Не волнуйся, я сейчас сбегаю в лазарет, что-нибудь достану. Но вообще-то тебе надо бы явиться к гауптману, иначе тобой жандармы заинтересуются.

У нас тут был печальный случай. К нам пришел один лейтенант, который потерял свою часть. Совсем зеленый, но уже весь седой. Рассказывал, сбивчиво так, мол, из его взвода никого в живых не осталось. А полковник из тыловых, сволочь еще та, как начал при всех на него кричать! Потом еще выяснил, что у лейтенанта нет при себе списка взвода, бинокля… и еще черт знает чего там у него не было. Тот что-то пытался объяснить, но тыловик — ни в какую. Сам, свинья, в тылу сидит, а на парня так нажал, дескать, ты нашей армейской собственностью русские поля удобряешь?

— И чем закончилось?

— Плохо для обоих. Лейтенанта приписали к штрафному батальону и разжаловали. А тыловика через несколько дней по ошибке застрелили русские полицаи, когда он в Зикеево на телеге к своей подруге свежего молочка попить ездил, ну и еще для кое-чего. Говорили, будто приняли его за партизана. Они были пьяные, конечно. Они всегда пьяные.

Отто оставил Ральфа отдыхать на соломе, а сам отправился в госпиталь.

У Ральфа началась сильная лихорадка. Она продлилась целую неделю. Почти все это время он пребывал в полузабытьи.

Его перевели в лазарет, предварительно оформив необходимые документы и приписав к вновь сформированной мотострелковой роте. В бюрократической системе вермахта зимой 1942 года, мягко говоря, не все было в порядке, и никто не удосужился выяснить обстоятельства неожиданного появления ефрейтора Мюллера в Жиздре. А того самого дотошного тыловика, как известно, уже не было в живых.

Время шло, а их рота так и оставалась в резерве. В Жиздре скапливались войска и боевая техника. Похоже, готовился очередной «исторический» бросок. Тем временем солдаты укрепляли оборонительные сооружения, маскировали позиции зенитных расчетов, расчищали снежные заносы, доставляли провизию на линию фронта, где было некоторое затишье, и лишь изредка патрулировали окрестности.

Однажды их заставили оцепить площадь у Казанской церкви в центре Жиздры, куда согнали жителей на митинг. Представитель тыловой службы, одетый в длинное, до пят, кожаное пальто, говорил об ужесточении порядков в связи с активизацией террористической деятельности партизан. В оцеплении находилось много солдат СС и местных, служивших в полицейских подразделениях, из которых вскоре сформировали пользовавшийся впоследствии дурной славой 447-й карательный батальон Русской освободительной армии.

После митинга в городе появились первые виселицы. Многие солдаты хмурились и задавали друг другу вопрос: «Зачем все это?» Иные думали: «Нам нет никакого дела до этих полицейских историй». И наблюдали за происходящим с равнодушием и полным безучастием к судьбам обвиненных в нарушении режима и преступлениях против германской армии. Чрезвычайно сурово карали за воровство. Нейбах рассказал о нелепой смерти целой семьи, которую расстреляли якобы за то, что восьмилетний мальчик стащил со стола пачку сигарет, оставленную офицером СС в их доме.

Наступил март, за ним апрель, принесший долгожданную оттепель. Эта весна была не похожа на ту, что приходит в Ландсхут, но все же Ральф радовался такой перемене. Одновременно с приходом тепла он все чаще стал вспоминать про зимние злоключения, и у него созрел план.

Надо воспользоваться неожиданной передышкой перед отправкой на южный фронт, чтобы добраться до того злополучного места. Нужно откопать ящик и раскрыть наконец странную тайну, погубившую Грубера и Зигфрида.

Да, без помощника не обойтись. Надо поговорить с Отто. Эльзасец тоже надежный, но всерьез боится страшных рассказов на ночь, к тому же все время комплексует насчет своего наполовину французского происхождения, что не добавляет ему уверенности в себе.

Греясь как-то днем на лавке у казармы, Ральф принял окончательное решение попросить у гауптмана увольнительную на один-два дня. Скоро на фронт, так что можно надеяться, что его отпустят.

Гауптман Вандель обитал в двух шагах от казармы в добротной двухкомнатной избе, с печкой и огромным кожаным диваном, который стоял у стенки с ковром с оленями. Русские почему-то имеют привычку ковры вешать на стены, а не класть их на пол.

Гауптман встретил Ральфа без особых эмоций — ни тепло, ни холодно.

— Мюллер, — выдержав паузу, произнес он, — вы, часом, не родственник генерала Фридриха Мюллера? Нет? Жаль. Я служил под его началом в 3-м батальоне 105-го пехотного полка, когда он довел нас до Парижа. Кстати, генерала Мюллера только что перевели под Юхнов. Отсюда недалеко. Ладно… Что у вас? Да садитесь вы…

Ральф присел на кривой табурет, снял пилотку.

— Господин гауптман, я слышал, нас отправят скоро на фронт. Могу я попросить вас об увольнении на несколько дней?

— А зачем вам увольнение, ефрейтор? Вам и здесь разрешают бездельничать целыми днями. Разве не так?

— Так-то оно так, господин гауптман… Зимой, конечно, было… Но сейчас служба стала полегче. Но у меня в Хизне, где стоял наш дивизион, девушка осталась. Вот хотел навестить, раз уж на фронт.

— А что, дома девушки нет?

— Дома?

— Дома, черт возьми! В Германии!

— А, дома… Дома была одна, но уже, наверное, про меня забыла.

— Все с тобой ясно, Мюллер. Послушай, даже если я тебя отпущу, ты не доедешь до Хизны. По дороге тебя убьют бандиты.

— Господин гауптман, я хотел попросить, чтобы вы отпустили со мной Отто Шульца.

— Сам он за себя что, боится попросить? — Гауптман нахмурился, пристально взглянул на Ральфа, вздохнул: — Честно говоря, ефрейтор, у меня есть приказ отправить в отпуск, домой, на десять дней тех, кто получил ранения в бою и особо отличился. Всего надо выбрать пятнадцать человек. Наверное, действительно, скоро придется поработать на богов войны. И ты, и Шульц можете оказаться среди этих пятнадцати.

Мюллеру захотелось расцеловать усатого Ванделя, а потом со всех ног помчаться в казарму, отыскать Отто и поделиться радостной вестью. Но Ральф сдержал себя. К тому же ему стало немного стыдно перед покойным Зигфридом. Ведь именно для того, чтобы предать земле бренные останки несчастного друга и разгадать тайну, ставшую причиной его смерти, Ральф собирался в увольнение, а точнее, в опасное путешествие по проселочным дорогам.

Но как он мог отказаться от возможности побывать дома, повидаться с родителями, может быть, увидеть Анну, выпить кружку настоящего пива! Боже! При мысли о пиве, к которой примешивались смелые мечты о вечерних встречах с соседкой у моста через Изар, Ральф сдался.

— Господин гауптман… Это большая честь… Я…

— Что, уже забыли свою деревенскую русскую? Непостоянство, ефрейтор, нехорошая черта. Но вы молоды и еще сумеете от нее избавиться. Если, конечно, захотите. Хорошо, к делу. Через пару дней я выдам вам отпускное свидетельство. Вы отправитесь на станцию Зикеево, откуда должен уходить поезд в сторону Брянска. Дальнейшие инструкции получите перед отбытием в отпуск. Ваши десять дней начнутся по прибытии в город Недригайлов, где вы отметите свидетельство у начальника станции. Все ясно?

— Так точно, господин гауптман. Спасибо вам. Я очень…

— Свободны, ефрейтор.

Не помня себя от внезапно свалившегося на голову счастья, Ральф бросился к зданию казармы.

Через два дня полтора десятка германских солдат, в стерильной форме и сапогах, начищенных так, что в них отражались высокие весенние облака, провожаемые завистливыми взглядами товарищей, отправились на станцию Зикеево. Им предстояло пройти десять километров, чтобы сесть в эшелон, который доставит их в Брянск, а там уже каким-то образом они попадут в Винницу, а затем через Львов — в Польшу, где нет настоящей войны и откуда уже до родины рукой подать.

На станции выяснилось, что эшелон задерживается. Отпускники отметили документы у начальника и терпеливо просидели на платформе до темноты. Курили, разговаривали без умолку, вспоминали смешные истории. Утром стало не до смеха. Все понимали: одна отпускная ночь пропала безвозвратно. Причем никто из железнодорожного персонала и охраны не имел ни малейшего желания объяснять солдатам, в чем дело.

Поезд появился к обеду следующего дня, как раз в тот момент, когда грубость и черствость начальника станции, который с безразличием распивал кофе с русскими в своей будке, чуть не спровоцировали нетерпеливых солдат на неуставные действия.

— Тебе сегодня повезло, тыловая сволочь, — проворчал Отто, когда группа отпускников проходила мимо будки начальника. — Еще пара часов, и я бы подметал платформу твоей холеной физиономией.

Ральф рассмеялся. Наверное, впервые за последний месяц он веселился от души. Зажили раны, новые друзья помогли позабыть острое чувство одиночества, засевшее в сердце после нелепой гибели Зигфрида.

Вагон, куда они загрузились, был начисто лишен удобств. Сидеть пришлось на покрытом неплотным слоем несвежей соломы полу. Правда, тут была установлена небольшая печка, а в одном из углов, огороженном фанерными щитами, располагалось нечто вроде туалета. Впрочем, им еще повезло, так как в соседних вагонах пассажирам пришлось путешествовать в обществе домашнего рогатого скота.

Так ехали до Брянска, откуда поезд направился на юг, через Украину. Несколько дней спустя они прибыли в Недригайлов.

Оказалось, в этом городе формировались целые «отпускные составы». Как минимум две тысячи человек собрались здесь в ожидании отправки на запад. Станция разделилась на два мира. В одном царило необычайное для военного времени оживление. То тут, то там слышались песни. Два солдата из «Великой Германии» собрали целую толпу зрителей, умело импровизируя на гитаре и губной гармошке. Здесь знакомились, курили, из уст в уста передавали армейские истории, перевирая имена, названия мест и выдавая за факты явно фантастические вещи.

В другом тишину нарушали лишь стоны тяжелораненых, которых на носилках доставляли к стоящим под парами составам.

Отто и Ральф три часа проторчали в очереди, чтобы, наконец, попасть в кабинет коменданта. Но прежде им пришлось пройти через дотошную и довольно унизительную процедуру проверки, которую выборочно проводила местная жандармерия. Здесь, в спокойном тыловом районе, где был относительный порядок, жандармы имели больше власти, чем там, где рвались русские снаряды и лилась кровь. Казалось, они отыгрывались на прибывших с фронта за презрение к полиции, которое фронтовики с большим трудом пытались скрыть. На глазах у Ральфа двое жандармов остановили пожилого солдата и устроили взбучку за, как им показалось, неопрятный вид.

— И что такого? — спросил с удивлением солдат.

— А то, — ответил ему жандарм, — что отсутствие дисциплины есть настоящее предательство. Посмотри на свой китель, на свои сапоги! И почему на тебе нет головного убора?

Солдат повысил голос, сказав им что-то вроде «я не в прачечной отсиживался, а полгода дрался под Москвой и на Кавказе и не позволю так со мной разговаривать».

— Ах, ты не позволишь так с тобой разговаривать? — услышал он в ответ. Жандарм выпучил глаза, вплотную подступил к солдату и, брызгая слюной, проорал ему прямо в лицо: — Ваши бумаги, быстро!

Жандармы отобрали отпускное свидетельство у несчастного и порвали его на мелкие кусочки. Что случилось дальше, Отто и Ральф не видели — подошла их очередь ставить отметку в отпускных документах.

Им пришлось провести в Недригайлове еще два дня. Не всем отпускникам хватило места в поездах, потому что в первую очередь в глубокий тыл отправляли раненых. Наконец они разместились в настоящем пассажирском вагоне. Несмотря на тесноту, ехать было весело. Всю дорогу стоял невообразимый шум.

Ральфу повезло — ему досталось местечко у окна. Рядом дремал Отто. Напротив сидел чрезвычайно разговорчивый пехотный ефрейтор. Ему покоя не давала тема вероломства русских, о чем он готов был рассуждать сутками. Окружающие, находившиеся в благодушном отпускном настроении, равнодушно внимали возмущенному басу попутчика:

— Ведь как такое получается? — вопрошал он. — Если мы договорились с русскими, что нам нужен коридор, чтобы пройти в Иран через их территорию, то почему бы нас не пропустить? Так они ведь привели свои войска в боевую готовность и ждали у границы момента, чтобы напасть на нас! Нет, черт побери, они не понимают другого языка, кроме языка силы. Говорят, Сталин готовил вторжение в Польшу на конец июня 1941 года, а мы опередили его на каких-то восемь дней. А я думаю, он пропустил бы наши войска, якобы к иранской нефти, а сам ударил бы нам в тыл. И многие из нас сейчас не ехали бы в отпуск.

Отто наклонился к Ральфу и прошептал:

— Слушай, по-моему, нам выдали синтетические носки. Мы почти не ходили сегодня, а ноги горят, будто кто уголь в сапоги подбросил.

— Мне носки не выдали вообще, да я и не спрашивал. Хватило портянок. Накрутил на ноги и — порядок. Так, кстати, делают абсолютно все русские. Недаром отец мне говорил: «Главный враг солдата — носки, а не осколки». Так что я этого врага избегаю. Очень удобно. Сапоги на портянках плотно так сидят. И главное, любую ткань можно использовать, по вкусу. Хочешь научу?

— Не знаю. Ну, научи… Портянки, конечно, много кто носит. У нас хоть есть выбор, что носить. А иваны, кстати, носки с наших убитых стаскивают, потому что своих нет. Хотя и у них можно позаимствовать всякие там первобытные штуки…

— Ага, valyenki, например, что там еще?

— Шапки меховые, штаны ватные.

— Да уж, нам бы все это сразу иметь, может, не отошли бы к Смоленску в декабре.

— Точно. Генерал Мороз, будь он неладен, воюет по своим правилам. Но нам с тобой, кстати, повезло. Отсиделись в деревне у печи.

— Не скажи, Отто… А Зигфрид?

— Да, Зигфриду не повезло.

— Не успеешь оглянуться — и ты в компании неудачников. На войне счастье изменчиво.

— Ральф, мы едем домой, думай об этом, — Отто мечтательно потянулся. — Домой! Ты понимаешь? Вдумайся, старик, до-мой!

Ральфу не верилось, что не пройдет и двух суток, как он вновь окажется в Ландсхуте. То, о чем мечтал, стоя на посту, на краю нищей русской деревеньки, то, что, казалось, навсегда уходило из его жизни, когда он падал после удара ножом, скоро станет реальностью.

«Господи, благодарю тебя, — молился про себя Ральф, — и возблагодарю тебя во сто крат сильней, если ты все-таки доставишь меня до дома. Сразу же в нашу церковь побегу».

— Отто, поехали к моим родителям, а? Хотя бы на денек. Тебе понравится, вот увидишь. Я тебя с Анной познакомлю.

— Так, Ральф, это уже интересно. Ну-ка, приятель, расскажи мне про Анну. Хочу знать про Анну! Все лучше, чем слушать ефрейтора, который помешался на чтении «Фолькишер беобахтер».

— …А какие у нас готовят вайсвюрсты! Ты даже не представляешь себе, как это вкусно.

— Ну конечно, откуда мне знать, я ведь из Штутгарта, у нас и в помине колбасок никогда не было… Ральф, о чем ты говоришь? Ты когда-нибудь пробовал наши штутгартские братвюрсты? Нет? Так и не говори… Впрочем, не увиливай от более приятного разговора. Давай поговорим про твою Анну. Итак…

Отто попытался изобразить подобострастное внимание.

— А что Анна… просто соседка моя. Отто, я бы сначала наелся вдоволь, причем нормальной еды, пива бы выпил, а после уже подумал о чем-то другом, честное слово… К тому же, пока война не кончится, настоящий солдат не должен, не имеет права забивать голову всякой чепухой…

— Ну уж нет, так не пойдет, дорогой товарищ, давай-ка выкладывай, было у тебя что-нибудь с ней или нет? И только с подробностями, старина, с подробностями. Я жду!

Друзья еще долго шутливо препирались. Ральф упорно отказывался посвящать Отто в детали своих взаимоотношений с соседкой. Да и сказать по правде, особо не о чем было говорить. Еще в школе они с ней пытались поиграть во взрослых, но у Ральфа тогда ничего не получилось… А потом только целовались.

Но Отто наседал. Пока они соревновались в остроумии, кто-то из соседей пустил по кругу флягу с чрезвычайно ароматным австрийским шнапсом, настоянном на яблоках. Друзьям тоже досталось по глотку, и тепло доброго крепкого напитка разлилось по телу, неся с собой детское счастье предвкушения долгожданного подарка.

Мюллеру захотелось петь. И не ему одному. Всю ночь напролет из вагонов поезда, уносящего германских военных все дальше на запад, доносились мелодии песен, которые, накладываясь друг на друга, сливались с гудками паровоза. Это была чудовищная какофония, но для солдат не существовало тогда желанней той музыки, потому что с каждым звуком ее, с каждым стуком колес к ним приближалась их земля, их родной дом. И все дальше и дальше их уносил поезд от страшной восточной страны, от чужих домов, сгоревших, разрушенных, оставленных бежавшими хозяевами, которые принадлежали к суровому и чуждому немцам народу.

Вот бы больше не возвращаться в этот ад!

Утром поезд остановился на неизвестном полустанке. По вагонам объявили, что стоянка продлится около получаса. Совсем юного застенчивого солдата по имени Доминик Айнцель отправили искать курево. Солдат соскочил на платформу и побежал к небольшой деревянной будке, у которой толпились местные жители с нехитрыми товарами на продажу. Перекинувшись парой слов и обменявшись жестами с торговцами, Айнцель скрылся за цистернами, стоящими на запасном пути.

Вдруг через пять минут поезд тронулся и, быстро набирая ход, стал покидать полустанок. Солдатик не возвращался.

— Ах, черт, куда же он делся, — Ральф с досадой вглядывался вдаль, туда, где остались цистерны и станционная будка. — Вот беда…

— Да, нелепая ситуация, — вздохнул Отто. — Бедный парень. Теперь его могут отправить обратно в часть.

— Если только он не угодил в какую-нибудь еще более скверную историю.

В вагоне еще долго и с сочувствием обсуждали судьбу Доминика Айнцеля. Но, по большому счету, вряд ли кто-то искренне жалел бедного парня. Счастливый человек не менее эгоистичен, чем несчастный. Просто счастливому легче скрывать свое безразличие к чужой судьбе. Едущие в поезде солдаты были счастливы.

И все же Ральф ничего не мог с собой поделать — ему до слез было жаль пропавшего солдата, еще совсем мальчишку, жаль стало себя, всех товарищей, пропавшие даром отпускные дни и даже русских. Он сидел, прислонившись к окну, и отсутствующим взглядом обозревал проносящийся за стеклом однообразный пейзаж: поля, леса, потом опять поле, снова лес, небольшой мост через речку, и вновь — поля, поля… Скоро все это кончится. Он приедет домой и скажет: «Мама, здравствуй, твой Ральф приехал в отпуск». А потом пройдет пять дней, и поезд помчит его обратно на Восток. Умирать? Не исключено.

Ральф прогнал печальные мысли, сосредоточившись на воспоминаниях о доме. Откуда-то вновь появилась фляжка со шнапсом, еще душистей и крепче.

— Австрийский шнапс, — прошептал Отто, опрокинув с полкружки зелья. — Что может быть лучше?

— Ну, есть другие, не хуже, — сказал Ральф, протягивая руку к фляжке.

Отто взял кусок сала, отправил его в рот.

— Есть, — ответил он, облизывая пальцы. — Пробовал много. Но этот… Привкус медовый.

Состав прибыл в Гданьск, на бывшую так называемую свободную, независимую территорию, согласно позорному для Германии Версальскому договору. Было приказано выйти из вагонов и построиться на перроне. Толпа отпускников, совершенно распустившихся под влиянием воздуха свободы и праздника жизни, притихла и успокоилась только после строгих окриков офицеров. Офицеры сопровождали человека небольшого роста с погонами полковника и волевыми чертами лица. Группу охраняли несколько солдат СС с автоматами.

— Смотри, вон тот эсэсман очень похож на пропавшего парня, — прошептал Ральф, указывая Отто на автоматчика, розовощекого и долговязого. Тот действительно чем-то напоминал Айнцеля.

— Мне тоже не дает покоя эпизод с парнишкой. Жалко его…

— Эй, тихо там! — прикрикнул офицер. — Слушать внимательно господина полковника!

Маленький полковник сделал шаг к строю, помедлил немного, оглядывая следующих домой счастливчиков, и заговорил. Голос у него оказался на удивление сильным. С каждым его словом строй словно сжимался. Стало совсем тихо.

— Солдаты! Всем вам выпала большая честь оказаться среди тех, кому командование в это непростое время предоставило отпуск. Вы заслужили его потом и кровью. И потому мне очень тяжело говорить то, что я обязан вам сказать. Солдаты! Друзья… настало время вновь показать большевикам, на что способна великая армия Германии. Фюрер приказывает нам развивать наступление на богатые районы советского юга и юго-запада. Для того чтобы сломить многочисленные большевистские орды, мы должны все как один, без исключения, снова встать в строй и послужить рейху, послужить нашим семьям. Я знаю, вам сейчас очень тяжело. Но помните, только победа окончательно вернет нас нашим родным. Вернет не на неделю, а навсегда!

Над перроном воцарилась гнетущая тишина. Тоска и печаль, разочарование и обида витали в воздухе. Еще минуту назад солдаты предвкушали встречу с родными, любимыми. И вот теперь предстояло забыть о столь желанных прелестях мирной тыловой жизни. Все понимали, что завтра их ждут не объятия любимых и не кружка холодного пива, а грязный окоп и железные «сувениры» от врага. При этом они знали, что для многих из тех, кто слушал сейчас полковника, прерванный отпуск был последней возможностью увидеть близких.

Полковник старался, чтобы речь его звучала одновременно твердо, искренне и чтобы в ней обязательно сквозило сочувствие. Ему это удавалось, потому что смотреть без сожаления на понурые, застывшие в печальном изумлении лица было невыносимо.

Строй зашевелился. Ральфу показалось, что за его спиной кто-то тихо всхлипнул. Пожилой солдат чуть слышно ругался на чем свет стоит:

— Вот дерьмо! Совсем начальство сошло с ума! Пусть бы сами подставляли противнику голую жопу…

Между тем полковник продолжал:

— Получен приказ всем отпускникам немедленно вернуться в свои части. Желаю удачи, солдаты…

По прошествии нескольких дней Ральф и Отто вновь предстали перед своим командиром.

— У нас есть еще три-четыре дня, прежде чем всех отправят на юг. Мюллер, вы еще хотите повидаться с русской девушкой в Хизне? Я бы вам советовал воспользоваться этой возможностью. Тем более вы все еще официально в отпуске. Можете взять с собой Шульца, если он согласен вас сопровождать.

— Я согласен, господин капитан! — воскликнул Отто.

— Тогда отправляйтесь. Но будьте начеку, не попадитесь партизанам.

«Сама судьба хочет, чтобы я вновь оказался в деревне и откопал этот ящик», — размышлял Ральф, возвращаясь в казарму.

— Ну так давай откопаем! — Отто хлопнул товарища по плечу.

— Я что-то сказал сейчас? — уставился на него Ральф.

— Ты сказал, что сама судьба хочет, чтобы мы откопали ящик.

— Здорово. А мне показалось, я только подумал об этом…

— Как будем добираться до той деревни?

— Надо пойти к русским, которые служат в полиции. Они стоят около Зикеево и еще в деревне Дынное. Может, кто-то из них поедет в ту сторону и нас захватит.

— Что-то мне не хочется ехать в обществе этих ребят. Ты знаешь, что они создали карательный батальон и своих же грабят и расстреливают?

— Знаю, конечно, но ведь у них наши командиры.

— А что это меняет? Кого назначают ими командовать, ты знаешь? Да я бы с такими командирами даже в отхожее место не пошел. Ладно, выхода и правда нет, все равно надо добираться, хотя бы на попутных машинах. Ты хорошо запомнил место?

— Найду с закрытыми глазами. Главное — выехать на ту самую дорогу, где меня подобрали раненого.

Ральф и Отто ехали в небольшом обозе в обществе полицейских. Один из них, добродушный белобрысый паренек, направлялся в деревню Новое Село на побывку. В дорогу ему выдали хлеб, полкило маргарина и немного колбасы. Русский угостил хлебом Отто и Ральфа. Общаться приходилось с помощью языка жестов, потому что парень совсем не говорил по-немецки.

Недалеко от деревни Крисаново-Пятница друзья покинули обоз. Несмотря на то что они выехали из Зикеево на рассвете, дорога заняла целый день. Частые остановки, непролазные лужи, то и дело преграждающие путь, мешали нормальному продвижению колонны. И все же к пяти часам вечера, преодолев около шестидесяти километров, причем около шести из них — пешком, Ральф и Отто добрались до цели.

Следов Грубера и Зигфрида нигде не было. Скорее всего, парней давно похоронили. Ральф действительно сразу отыскал место, где был зарыт ящик, и работа закипела. Земля уже давно оттаяла и поддавалась легко, но копать полутораметровую яму с помощью одних саперных лопаток было чрезвычайно утомительно. Через час работы друзья сбросили с себя верхнюю одежду, через два часа — рубашки. Спустя три часа стало понятно, что до темноты им не управиться. Однако бросать начатое дело было поздно. Они старались изо всех сил, позволяя себе лишь короткие передышки.

Наконец показалась крышка.

Ральф сбивал замки, стоя на ящике. Темнело. Отто выбрался из ямы, чтобы не мешать товарищу, достал карманный фонарик и светил сверху. В итоге замки поддались и Ральф открыл ящик. На дне лежали какие-то свертки, коробки, кубки и внушительных размеров квадратный чехол из кожи. Ральф аккуратно раскрыл чехол…

— Ну, что там такое? — Отто пытался разглядеть предмет в руках друга и вдруг почувствовал, как виски сдавил нестерпимый спазм.

— Матерь Божья… — только и сумел выдавить из себя Ральф.

Глава шестнадцатая

Антон ехал на такси в Ландсхут. Разговорчивый водитель пытался завязать с русским пассажиром беседу о футболе, Путине, Абрамовиче и холодной русской зиме, однако пассажир был настолько занят собственными мыслями, что таксист вскоре замолчал.

Они неслись в потоке машин по шоссе на видавшем виды мерседесе. Через час такси остановилось напротив входа в гостиницу «Кайзерхоф». Ральф уже поджидал приятеля. Обменявшись приветствиями, они обошли отель справа и оказались у небольшой плотины, возведенной на реке, протекающей через город. Неподалеку находился пивной ресторанчик, на здешнем наречии — биргартен. С десяток расслабленных, погруженных в мелкие проблемы провинциальной жизни посетителей представить не могли, как мечтал оказаться на их месте Ральф Мюллер-старший, стоя в карауле на окраине калужской деревни Хизна холодной зимой 1941 года.

Ральф облокотился на поручень моста и, глядя на бурлящий поток, заговорил:

— Когда мы с тобой завтракали в «Кемпински», некий пожилой господин попросил у уборщика ключ от номера, пожаловавшись, что свою карточку забыл на столике. Надеюсь, ты понимаешь, что речь идет о твоем номере? Но уборщик преспокойно запустил этого человека к тебе, даже не подумав, что такой почтенный старик может врать. Думаю, твою записную книжку стащил именно этот незваный гость.

— Незваный гость хуже татарина… An unexpected guest is worse than a tatar. Как ты узнал?

— Какой татарин? Опять русская поговорка? Я поехал в «Кемпински», поговорил с дамой, которая дежурила на… executive floor. Потом мы с ней опросили всех, кто вчера убирал в номерах, и один из служащих сказал, что ты попросил его открыть дверь, потому что забыл карточку. Когда он описал «твою» внешность, мне все стало ясно. Дело для хорошего отеля обычное. В таких местах живут приличные люди. Это притупляет бдительность персонала. Да и при таком потоке внешность постояльцев редко запоминается. Теоретически любой может проникнуть в твою комнату.

— Зачем какому-то старику моя записная книжка? Что за нелепость?

— Не знаю. Но это еще не все. Вчера отец обнаружил, что пропало письмо дяди из России. Мы обыскали весь дом. Я нашел все, что когда-либо в нашем доме терял, даже солдатиков, спрятанных от меня младшей сестрой из вредности тридцать лет назад! Письма нигде нет.

— А вы где его хранили?

— Оно на стене висело…

— Зачем?

— Отец его в рамку поместил и повесил в гостиной в знак памяти о дяде, рядом с фото, которое сделали еще до войны…

По мосту проехала пожилая дама на велосипеде. С противоположного берега, который, словно на сказочной картинке, был усеян опрятными домиками, раздался бой древних часов — то напомнила о себе изящная башня, величественно возвышающаяся над этим маленьким, чуть сонным и очень уютным мирком.

Антон развел руками:

— Кто еще знал про письмо?

— Все, кто выписывает газету «Ландсхутер цай-тунг». Отец кому-то в очередной раз рассказывал в баре историю про дядю. Рядом случайно оказался местный репортер. У отца взяли интервью, да еще и сфотографировали на фоне стены в нашем доме, где письмо висит…

— Замечательно. Таким образом, никаких зацепок и следов у нас нет.

— Совершенно. Единственное, что у нас есть, — половинка уха…

— Что?

— Я расспросил того остолопа из «Кемпински», и он смог мне с грехом пополам описать старика, который рылся у тебя в номере. В общем, старик как старик, только вот левое ухо у него изуродовано.

— Уже кое-что.

— А что нам это даст? Я-то думал, он и в нашем доме побывал. Мы в полицию сразу сообщили. Приехал офицер, осмотрел дом, поговорил с соседями. Так вот, соседи никакого старика не видели. Но Эльза, наша знакомая, что живет неподалеку, заметила, как у дома крутилась женщина. Раньше она эту женщину здесь не видела. Но описать ее, однако, не смогла, потому что, говорит, далеко было, не разглядеть.

— Когда это случилось?

— Вчера, около пяти вечера. Отец гостил у приятеля, а мы с тобой в отеле регистрировались.

— Так, Ральф, давай подумаем, что такого ценного могло содержаться в письме твоего дяди. Во-первых, упоминание о непонятных бумагах…

— Во-вторых, имя. Там есть имя этой его знакомой из Воронежа.

— Кати Зайцевой?

— Да. Катя Зайцева, похоже, единственный человек, который знает, что это за бумаги. Или знала.

— Думаю, не единственный. Есть еще тот, кто, видимо, настолько много знает про эти бумаги, что готов идти на воровство, лишь бы их раздобыть. У меня нехорошее предчувствие.

— Детектив. И мы в нем — действующие лица.

— Детективы лучше смотреть дома, лежа на диване. Может быть все, что произошло, — череда случайностей? Хотя нет. Дед был у меня в номере, книжку стащил. У вас из дома украли письмо в рамке. Бред какой-то. Интересно, что дальше?..

Окружающий пейзаж действовал успокаивающе, как валериановые капли. Широкая река, лениво несущая свои воды… Словно игрушечные, домики на противоположном берегу… Старая крепость на холме… Украшенный цветочными горшками вход в биргартен… Здесь хотелось остаться навсегда.

Антон с досадой вспомнил аэропорт Шереметьево, подумал, что в Москве его никто не ждет, но после, как обычно, живо представил себя в качестве ностальгирующего по родине эмигранта без капитала за душой, рассекающего на велосипеде по здешним улочкам, и патриотические настроения взяли верх.

— Антон, — Ральф потряс приятеля за плечо, словно хотел разбудить. — Нам надо ехать в Воронеж, чтобы встретиться с Катей.

— Надо сначала узнать, жива ли она.

— Даже если нет, должны остаться родственники. Может, они прольют свет на эту историю.

— Ты прав, конечно… Черт возьми, Ральф! — Антон чуть не свалился в реку от внезапно охватившего его волнения. — Нам надо срочно ехать в Воронеж! Ведь те, кто идет по нашему следу, тоже должны туда отправиться. Если, конечно, следовать элементарной логике.

— Разумеется! Не думаю, что они остановятся, похитив у нас книжку и письмо.

— Как у тебя обстоят дела с российской визой?

— Полный порядок. Многократный въезд, виза действительна еще два месяца.

— Отлично. Погоди.

Антон достал телефон и быстро набрал номер своего друга Игоря. Тот ответил через несколько секунд.

— Игорек, привет! Да, да… Все нормально. Погоди, сейчас не об этом. Слушай, я к тебе скоро приеду. Да. Нет, по делу… Расскажу при встрече. Смотри, Игорь, я буду не один. Со мной приедет мой приятель из Германии. Закажи два номера. Начиная с послезавтра, думаю. Где? Мне, в общем, все равно. Ну, скажем, давай в «Арт-отеле» — там, по крайней мере, менеджмент американский, а не ваш деревенский… Ладно, наши, как ты говоришь, москальские привычки после обсудим. Есть еще одно дело: поищи женщину, которую зовут Екатерина Зайцева. Ей должно быть лет 80. Особых примет нет, знаю только, что во время войны она жила в Воронеже. Так, что еще? Возможно, ее могли репрессировать, так как она общалась с немцами в каком-то офицерском клубе. Да нет… она учительница была. Кстати, вот тебе и еще одна наводка. Если женщину не найдешь, родственников ищи. Игорь, друг, это очень важно. Это мне нужно, понял? Отлично. Все, пока.

Антон повернулся к Ральфу:

— Я говорил с другом из Воронежа. Он там все и всех знает. Поможет нам. Давай заказывать тебе авиабилет.

— Договорились. Мне только нужно в офис заехать и в фитнес-клуб — я обещал сегодня внести годовой членский взнос.

— Тогда поехали.

Фитнес-клуб «О Синитри» считался достопримечательностью города. В элегантном современном здании при помощи новейших систем и оборудования сохранялось и укреплялось здоровье немецкой нации. Правда, по слухам, владел всем этим хозяйством гражданин России.

Здесь Антона угостили чашечкой итальянского кофе, который он с удовольствием потягивал, рассматривая клубный ресепшн, похожий на стойку бара в модном ночном заведении.

Решив финансовый вопрос, Ральф тут же по телефону заказал билет на вечерний рейс «Аэрофлота» до Москвы.

— Хорошо, что сегодня четверг, с местами никаких проблем, — сказал он, когда они подходили к автомобильной стоянке для членов клуба. — Ты поменяешь свой билет?

— Да, — ответил Антон. — Это нетрудно. У меня бизнес-класс.

— Будем контролировать оба салона, — пошутил Ральф.

— Полетим вместе. Я договорюсь с экипажем.

— Антон, ты какой-то напряженный.

— Ты тоже не выглядишь счастливым, Ральф.

— Это неудивительно. Но ты печален…

— Мне жалко так быстро расставаться с Ритой, вот и все.

— Не расстраивайся, еще приедешь сюда.

— Ты уверен?

— Конечно!

— Жизнь такая штука… Сегодня ты в чем-то уверен, а завтра… Не хотел сейчас говорить об этом, ведь у нас важное дело, но мне кажется, я нашел женщину, которую очень-очень долго искал, понимаешь?

Ральф кивнул. Антон попросил друга подождать его в машине, а сам набрал номер Риты. Знакомый голос радостно ответил по-русски, почти без акцента:

— Привет!

— Привет, Рита… Так приятно слышать твой голос.

— Мне тоже. Давай увидимся в «Орландо», в час дня, хорошо?

— Хорошо, договорились.

— Целую тебя, пока.

Она повесила трубку.

Антон в одиночестве бродил по ярко освещенным галереям мюнхенского международного аэропорта. Один из самых удобных аэровокзалов мира в этот раз не радовал его обилием магазинчиков и уютных кафе. Два часа назад Антон расстался с Ритой. Ему показалось, что известие о спешном отъезде Антона на родину ее совершенно не расстроило, и его такая реакция опечалила. Они обедали в «Орландо», потом вновь встретились, около пяти часов вечера, напротив магазина «Сваровски» на Мариенплац. Антон пришел сюда чуть раньше и успел купить Рите в подарок небольшое хрустальное сердечко, наподобие того, что было на ней в день их первого свидания.

Теперь, в аэропорту, Антону казалось, что ему все приснилось. В ожидании Ральфа он посылал дежурные эсэмэски сотрудникам. Только что объявили начало регистрации на московский рейс. По единственной на весь терминал очереди можно было безошибочно определить, где находится стойка родного «Аэрофлота».

Неожиданно кто-то коснулся его плеча. Антон обернулся и не поверил своим глазам — Рита!

— Я не могла так просто тебя отпустить… Очень хотела еще раз увидеть и… еще вот…

Она достала из кармана куртки какой-то предмет и передала Антону. Кулон в виде сердца.

— Это было на тебе вчера вечером…

— Да. Пусть напоминает обо мне. А у меня теперь есть другой. Впрочем, ты не думай, я тебя так не отпущу. Может, сама скоро приеду в Москву. Наша компания организует у вас семинар по управлению активами холдинговых компаний. Я попросилась в делегацию, и меня в нее включили!

— Рита, это же чудо! Когда?

— Пока точно не знаю. Скоро. Жди меня, Антон.

— Я буду тебя ждать, Рита.

Он поцеловал ее. Людской поток плыл вокруг них, словно река, омывающая островок, а они стояли, как во сне, не двигаясь, молча. Потом Рита мягко отстранила Антона, взглянула на него, улыбнувшись, покачала головой и пошла прочь.

— Рита, милая моя Рита…

Антон удивился нежности, накрывшей его, словно волной. Определенно, он был без ума от давно забытого ощущения безграничного счастья. Оно вытеснило все остальные чувства, включая тревогу, сомнения и печаль, победно заполнив и сердце, и рассудок. Подошедшего вскоре Ральфа он встретил как родного брата, которого только что выпустили из концлагеря, а во время контроля багажа перед стойкой регистрации так упорно улыбался секьюрити аэропорта, что заслужил индивидуальную, очень педантичную проверку чемодана и личный досмотр. Однако его подобная подозрительность даже не расстроила.

Ральф, напротив, с трудом скрывал недовольство придирчивостью и медлительностью тех, кто досматривал вещи Антона. Он чуть слышно возмущался и качал головой.

На паспортном контроле друзья разделились. И минуты не прошло, как Ральф оказался по ту сторону «границы», пройдя через стойку для граждан стран Евросоюза. Подошла очередь Антона. Офицер произнес: «Гутен таг», взял паспорт, повертел в руках, полистал, отсканировал штрих-код. Потом подозвал коллегу, по виду старшего. Тот посмотрел на экран компьютера, взглянул на Антона и сказал фразу, которую тому прежде слышать не доводилось. Разве что в кино:

— У нас есть к вам вопросы по вашей визе. Не могли бы вы отойти в сторону? Да, вот сюда, пожалуйста, прошу вас.

Антон отошел от белой кабинки, где восседал офицер, и тут случилось совсем уж невероятное: кто-то вежливо, но твердо придержал его за плечи, а выросшая словно из-под земли молодая женщина-полицейский пристегнула его к своей руке наручниками.

«С приездом», — пронеслось в голове Антона.

В это время Ральф производил попытки пересечь границу в обратном направлении. Наконец ему удалось догнать полицейских, уводящих Антона в неизвестном направлении.

— Простите, что тут происходит? — Ральф обратился к женщине, которая вела его друга, словно собачку на поводке.

— А вы почему интересуетесь? — спросила женщина.

— Потому что это мой русский друг и потому что мы с ним вместе летим в Москву.

— Если это ваш друг, то я не могу вам ничего сообщить.

— Почему?

— Потому что вы не состоите в родственных связях.

— Но у него тут никого кроме меня нет!

— Это мы сейчас выясним.

Процессия ускорила шаг. Ральф преградил им путь:

— Да постойте же! Я не могу его бросить, тем более не могу лететь без него. Объясните, что происходит.

— Покажите ваш паспорт.

Ральф достал паспорт, который полицейские тут же бегло изучили.

— Хорошо, — сказала женщина. — Следуйте за нами. Мы допросим вашего друга, а потом, может быть, разрешим ему свидание с вами, но в присутствии нашего офицера.

— Ладно, идет, — Ральф кивнул и с досадой оглянулся на стойку регистрации «Аэрофлота».

Кроме Антона в отделе полиции при мюнхенском аэропорте сидели два скорбного вида араба и одна русская девушка. С учетом общемировой антитеррористической истерии наличие в клетке граждан «арабской национальности» выглядело привычно. А вот русская… Она была растеряна и подавлена. Антону стало ее жалко, и, несмотря на то что сам уже готов был впасть в тихую истерику, он решил с ней поговорить.

— Вас-то за что сюда привели? — спросил он как можно спокойнее.

— Откуда мне знать… — девушка всхлипнула. — Сказали, паспорт у меня недействителен.

— Такое бывает. Но вы же сюда въезжали по нему?

— Ну, конечно! Они меня по нему пустили сюда. Паспорт мне в турагентстве делали, пятьсот долларов взяли… Визу получала сама в посольстве в Москве, на Пилюгина, Вы знаете…

— Да, я там же получал визу, как все. И что, поставили в паспорт визу, так в чем проблема?

— Говорят, паспорт недействительный. Девушка готова была разреветься.

— Вы не расстраивайтесь, хорошо? Вы же не сами паспорт себе нарисовали, верно? Все образуется, вы не совершили никакого преступления.

«А вот что у меня не так, не пойму», — вздохнул Антон.

У него в паспорте стояли еще две открытые визы, выданные соответственно посольствами США и Великобритании. А уж эти ребята проверяли тщательней некуда. Скорее всего, произошла ошибка. В памяти Антона всплыл недавний разговор с другом, который теперь постоянно проживал в Австрии. Удалившись от дел, он переехал в спокойный край гор и прозрачных озер. Друг вспоминал, с каким нежеланием отпускала его родина. В России у него был неплохой, но опасный сырьевой бизнес, позволивший заработать много денег и немало недоброжелателей. На границах Европейского союза его арестовывали три раза. Антон вспомнил, как тот говорил ему за обедом:

«Первый раз, конечно, очень неприятно, а после привыкаешь. Они тут все люди культурные и вежливые, по башке не бьют. Так что мне даже интересно, какая будет предъява в очередной раз». Его всякий раз отпускали с извинениями, потому что и в России должны быть очень состоятельные люди, чья репутация ничем серьезным не запятнана. Правда, таких — единицы.

Про Антона вспомнили приблизительно через час.

— Господин Ушаков, пожалуйста, пройдите на интервью к офицеру.

«Круто. Не допрос, а интервью. Уже хорошо».

Сначала ему показалось, что офицер — та самая женщина в кремовой рубашке с зелеными погонами, которая вела его на поводке в участок. Но Антон ошибся. Она лишь проводила его в маленькую и стерильно чистую комнатку, которой не хватало уюта. В комнатке сидел лысоватый человек средних лет, скорее всего сотрудник какой-то спецслужбы.

Когда за Антоном закрыли дверь, хозяин кабинета предложил ему сесть на привинченный к полу маленький белый табурет.

«Разумно, — хмыкнул про себя Антон, — такой табуреткой очень удобно совершать противоправные действия».

Полистав паспорт, офицер сфокусировал на Антоне усталый взгляд и произнес по-английски:

— На каком языке предпочитаете вести беседу?

— На английском.

— Окей. Меня зовут комиссар Вейде. Вы — Антон Ушаков из Москвы?

— Да.

— Цель вашего визита в Германию?

— Октоберфест, — офицер не улыбнулся, и Антон уточнил: — Приезжал на фестиваль пива, а также друга повидать.

— Какие у вас отношения с Николаем Клюевым?

— Простите?

— Повторяю вопрос: какие у вас отношения с Николаем Клюевым?

— Я не имею понятия, кто такой Николай Клюев.

— Предупреждаю, ложь не облегчит вашу судьбу. Согласно параграфу один дробь один закона о…

— Господин капитан, я не знаю никакого Клюева и не понимаю, почему меня задержали на паспортном контроле. Из-за этого я, похоже, не попадаю на свой рейс в Россию. Мои документы в порядке. В паспорте — три открытых визы, включая шенгенскую, американскую и английскую.

— Я и сам знаю, какие у вас визы. Меня интересуют подробности вашего знакомства с господином Клюевым. Кстати, я не капитан, а комиссар.

Антон почувствовал, как кровь ударила в голову.

«Так, терпение, не надо давать лишних поводов».

— Повторяю, что я, Антон Ушаков, не знаю Клюева. Я работаю в консалтинговой компании в Москве. Мой друг Ральф Мюллер, гражданин Германии, собирался ехать туда вместе со мной сегодня вечером. Он ждет меня и, если потребуется, готов ответить на ваши вопросы.

Офицер еще раз пролистал паспорт, взглянул на Антона исподлобья, встал из-за стола и со словами «один момент» вышел из комнаты.

Через полчаса отворилась дверь, и вместо комиссара Вейде в кабинет вошел пожилой человек в штатском.

— Вы — Антон Ушаков, гражданин России, живете в Москве, так?

— Да.

— Вы сказали нашему офицеру, что не знаете Николая Клюева?

— Да, и готов повторить это еще раз.

— Но он встречался с вами три дня назад в гостинице «Софитель» в Мюнхене на Байерштрассе. Как вы можете его не знать?

— Я не встречался с этим товарищем, тем более в «Софителе». Я даже не знаю, где эта улица находится. Я жил в отеле «Торброй».

— Господин Ушаков, мы располагаем оперативной информацией, что три дня назад, перед тем как уехать в Испанию, Николай Рудольфович Клюев, известный русский мафиози, связанный с крупными международными наркокартелями, встречался с вами в лобби гостиницы «Софитель». Мы даже знаем, какие напитки сопровождали вашу беседу!

— Только я не знаю, какие…

— Господин Ушаков, наши источники очень надежны, а вы ведете себя вызывающе. Подумайте о том, что грозит вам в случае, если вы не будете с нами сотрудничать.

— А вы не могли бы поговорить с господином Мюллером, моим другом, который ждет меня около вашего участка?

— С вами еще и друг?

«Они что, между собой не разговаривают?» — Антон терял терпение.

— Да, мы с другом собирались лететь сегодня в Москву…

— С какой целью?

— Я обязан отвечать вам, с какой целью я собирался сегодня возвращаться в Москву, домой?

Казалось, офицер смягчился.

— Поймите, у нас есть неопровержимые свидетельства…

— Постойте! — Антон бесцеремонно перебил пожилого оперативника. — Когда, вы сказали, я встречался с этим вашим бандитом Клюевым?

— Три дня назад.

— То есть в понедельник?

— Да, в понедельник. Подтверждаете наконец?

— Господин… Извините, не знаю вашего звания и как вас зовут, я прилетел в Мюнхен во вторник! В паспорте должен быть штамп.

Собеседник Антона подошел к столу, открыл паспорт, долго его изучал, потом, попросив Антона подождать, стремительно выкатился из комнаты.

Дверь вновь открылась лишь по прошествии часа. На этот раз на пороге появился комиссар Вейде.

— Так вы утверждаете, что прилетели в Мюнхен во вторник? — спросил он устало.

В ответ Антон лишь пожал плечами.

— Ясно. Это же подтверждает ваш друг господин Мюллер.

— Объясните мне, что происходит, — Антон понимал, что полиция допустила ошибку, и почти успокоился.

— Хотите кофе?

— Не откажусь. А можно пригласить моего друга?

— Конечно.

Комиссар приоткрыл дверь и что-то кому-то сказал. Через полминуты в комнату вошел Ральф. Его глаза метали молнии.

— Ты в порядке? — спросил он Антона, намеренно не замечая комиссара. — Наш самолет уже рулит на взлетную полосу. Спасибо этим господам.

— Я очень сожалею, — забормотал Вейде.

— Каковы ваши планы по компенсации потерянного времени? — строго произнес Ральф, соизволив обернуться к комиссару. — Речь идет о времени, потому что я надеюсь, вы организуете нашу отправку в Москву ближайшим рейсом.

— Господин…

— Мюллер.

— Да. Господин Мюллер, к сожалению, я не могу вам обещать компенсаций и покупку новых билетов. Это не в моей компетенции.

— Звучит странно, господин комиссар. А кто ответит за то, что мы не успели на самолет и, возможно, понесли громадный материальный ущерб?

— Понимаете, правила не предусматривают…

— При чем тут правила?! Вы извинились и думаете — все, инцидент исчерпан? Это не так. Я буду…

— Подождите… — комиссар сел за стол. — Мы можем бесплатно разместить вас в гостинице. Такие возможности у нас есть. Мы обеспечим вас бесплатным ужином и завтраком, если хотите. Это все.

Антон понял последнюю фразу, поскольку из всего диалога только она одна была произнесена комиссаром по-английски.

— Ральф, а что с билетами?

— С билетами ничего — придется самим выкручиваться.

— Но можно хотя бы узнать, с какой стати на меня надели наручники?

Ральф кивнул.

— Действительно, — он уставился на комиссара, — информация заменит нам компенсацию морального ущерба.

— Господа, мне самому известно немного, да и эту малость я не имею права разглашать. Но… с другой стороны, тут ничего сверхсекретного нет. Итак, представьте себе, что некий русский бандит встречался в понедельник с курьером из России. Один из наших источников проинформировал нас сегодня вечером, что этим курьером был некто среднего роста, темноволосый, с паспортом на имя российского подданного Антона Ушакова.

— Так что же вы сразу не проверили, мог ли господин Ушаков быть в Мюнхене в понедельник?!

— Извините, бюрократия, — комиссар развел руками. — Господин Ушаков, вот ваш паспорт. Еще раз позвольте принести вам извинения от имени полиции аэропорта Мюнхена. На выходе из участка ждет дежурный офицер. Он сопроводит вас до гостиницы и окажет любую другую помощь в рамках его компетенции. До свидания.

— Секунду, — Антон не спешил уходить. — А что это за источник такой, хорошо осведомленный о моем росте и цвете волос?

— Не знаю. У меня нет прямых контактов с нашими агентами. Возможно, над вами кто-то подшутил.

— Ничего себе шуточки!

— Согласен, шутка злая, ведь из-за нее вы завтра утром не попадете в Москву.

«Вот именно. И в Воронеж приедем с опозданием».

Выйдя из участка, приятели попросили дежурного офицера подождать их несколько минут.

— Антон, тебя специально кто-то подставил! — воскликнул Ральф. — Для серьезного задержания, скажем, на сутки, оснований не было, да и ты держался спокойно. Кстати, я горжусь тобой. А вот чтобы мы не успели на самолет, этого «недоразумения» оказалось достаточно.

— Ральф, смотри какое дело… — задумчиво произнес Антон. — Тот, кто хотел, чтобы мы сегодня никуда не улетели, пока своего добился. Нам надо что-то предпринять в ответ. Давай узнаем, как еще можно добраться до Москвы, пусть даже это будут транзитные рейсы. Самое последнее, чего я сейчас хочу, так это вернуться в отель и ждать завтрашнего дня.

Ральф решительно кивнул — ему тоже не улыбалась перспектива сидеть сложа руки.

Примерно в это же время пожилой турист из Австрии расположился во втором салоне аэрофло-товского «Боинга-767». Он попросил симпатичную русскую бортпроводницу принести ему минеральной воды без газа, чтобы запить успокоительное. Туриста звали Курт Шерхорн, и с зимы 1941 года полеты на самолетах вызывали у него приступы страха, сопровождавшиеся головными болями и тошнотой.

Ему во что бы то ни стало нужно было завтра оказаться в Москве, чтобы уже в десять часов утра вылететь из аэропорта Домодедово в славный русский город Воронеж.

Глава семнадцатая

— Антон, есть рейс завтра, в полдень, — сообщил Ральф, продолжая изучение информационных мониторов аэропорта.

— Знаю этот рейс. Приземляется в Домодедово около пяти вечера. Поздно, очень поздно. Впрочем, если позвонить Игорю в Воронеж…

Антон достал телефон и, найдя в справочнике искомый номер, нажал клавишу «вызов».

Вдруг возле полицейского офиса стало шумно. Антон услышал массу выражений, смысл которых был в состоянии понять лишь носитель русского языка. Откуда ни возьмись, появился дежурный офицер. Буквально светясь от радости, он сообщил друзьям, что их самолет не улетел!

— Вы можете себе представить такое? — взволнованно тараторил офицер. — Борт уже производил руление, когда командир принял решение высадить одного пассажира.

— А в чем дело? — поинтересовался Ральф.

— Не знаю пока. Но, судя по этим крикам, — офицер бросил взгляд в сторону, откуда раздавался шум, — этот человек находится в состоянии алкогольного опьянения. Можете пойти посмотреть. А мы, кстати, уже сообщили, чтобы вас дождались, раз уж такое дело. Все равно самолет простоит здесь еще минимум полчаса, пока появится окно, да еще багаж этого пассажира надо снять с рейса.

Антон и Ральф пошли вслед за полицейским. Возле двери участка слабо держащийся на ногах мужчина, одетый в черную майку и черные джинсы, профессионально ругался русским матом на немецкую полицию. Несколько стражей порядка, включая комиссара Вейде, безуспешно пытались урезонить дебошира. Антон поразился, что делали они это как-то деликатно. Даже, можно сказать, нежно.

«Да, — подумал Антон, — наши менты, по сравнению с этими мюнхенскими голубками, натуральные фашисты».

И сам удивился парадоксальности сей простой мысли, возникшей в этих обстоятельствах и в данной местности.

— Господин Ушаков, — позвал Антона комиссар. — Как видите, у меня определенно выдалась русская ночь. Не сочтите за труд, переведите вашему соотечественнику, что ему следует успокоиться. Обратно в самолет мы его не пустим. По крайней мере, сегодня.

— А что он натворил?

— Он делал все, что запрещено: курил — сначала в туалете, а потом уже открыто, в салоне, пил принесенные на борт напитки, игнорировал указания экипажа и пытался подраться с бортпроводником. Командир экипажа принял решение вернуться на стоянку. Такое бывает. С русским бортом, правда, это первый случай на моей памяти. Обычное дело для англичан, впрочем сейчас это значения не имеет…

Антон подошел ближе.

— Браток, погоди-ка, в чем тут дело? Может, я помочь чем-то могу? — спросил он.

Услышав знакомые слова, скандальный пассажир обернулся.

— О как, — промямлил он. Язык у него заплетался так замысловато, что его хозяин выдавал необычные, певучие звуки, из которых нелегко было сложить выражающие понятные мысли словосочетания. Из того, что произнес соотечественник, Антон явно услышал только две фразы: — Землячок нарисовался. Мы с тобой пили? — И вдруг, уже на весь зал, арестованный надсадно прокричал: — Суки!

Антон узнал возмутителя спокойствия. И удивился, что кроме равнодушия не испытывает ничего. Перед ним, опираясь на немецкие правоохранительные органы, стоял служитель нашего российского закона — тот самый лейтенант Госавтоинспекции, которому Антон, будучи сам в пьяном виде, высказал в «Кемпински» все, что о нем думает.

— Мы с тобой пили, — спокойно ответил Антон.

«Попался, урод», — подумал он и вдруг, к досаде своей, почувствовал, что не бросит этого не знающего ни слова по-немецки персонажа.

Иногда он ненавидел себя за эту, как ему казалось, излишнюю мягкотелость, но… Настроение было прекрасное… Во-первых, он пережил интересное приключение, из которого, к счастью, выпутался без потерь и не опоздал на самолет в Москву, благодаря, кстати, этому пьянчуге. Но была и главная причина, из-за чего он готов был сейчас горы свернуть. О ней напоминало лежащее в кармане хрустальное сердечко…

Подошел Ральф.

— Что опять происходит?

— Ральф, я помогу земляку выпутаться. Как ты думаешь, его отпустят?

— Вряд ли. Зачем тебе?

— Ну, во-первых, благодаря ему мы успеем на наш рейс…

— Чепуха, Антон. Они все равно его задержат до утра.

— По крайней мере, надо объяснить, как с ним обращаться. Дай мне минуту.

Ральф махнул рукой.

— Господин комиссар, — Антон поднапустил уважительности в голосе. — Мне кажется, у парня что-то случилось, оттого он так напился. Оставьте его где-нибудь одного, пускай посидит, подумает. А главное, у него тогда не будет зрителей, на которых он тут сейчас с пьяных глаз работает. Потом дайте ему крепкого чаю, и пусть отдыхает. А утром отпустите. Он и не вспомнит, что случилось. Надрался на Октоберфесте.

Помолчав немного, Вейде заметил в ответ:

— Да, скорее всего. Мог шнапс в пиво добавлять…

— Ну да, или просто запивал шнапс пивом.

— Или водку пил…

— Мог.

— От ваших ему достанется?

— Однозначно. Как прилетит в Москву, будут с ним разбираться.

— То есть, считаете, ему попадет сполна?

— Сто процентов. Возможно, одной административной ответственностью дело не ограничится.

— Тогда пусть будет по-вашему.

Вейде пошел отдавать распоряжения, Антон же и Ральф в сопровождении дежурного офицера без приключений преодолели пограничный контроль, прошли досмотр и погрузились в самолет. Антону удалось-таки уговорить старшую бортпроводницу принять от него пару банкнот за то, чтобы Ральф смог вместе с ним занять свободное кресло в бизнес-салоне.

— Ральф, — поинтересовался Антон, пристегиваясь в кресле, — а почему аэропорт в Мюнхене носит имя Франца Йозефа Штрауса? Это, вообще, кто?

— Ну… он был председателем СХС…

— Партии?

— Да, Союза христианских социалистов. Был министром обороны и премьер-министром Баварии. А во время войны в вермахте служил. Его американцы взяли в плен.

Антон задумался.

— Все в порядке? — спросил Ральф.

— Да, все нормально. Просто подумал, какие разные судьбы у людей. Твой дядя вот попал в плен к нашим и не стал премьер-министром. И, может быть, лежит сейчас в безымянной могиле. Хорошо еще, если в монастыре, в святом месте…

— Такова жизнь, Антон. Твой дедушка тоже погиб на войне.

— Да… — Антон вздохнул: — У нас с тобой, Ральф, такой разговор пошел, что сейчас выпить захочется.

— Тогда давай спать.

— Давай. Завтра много дел. Тем более насчет выпить… В общем, надо силы беречь. Тебе еще предстоит узнать, что такое город Воронеж и мой друг Игорек.

Приятели отказались от предложенного стюардессой ужина. Когда соседям принесли еду, самолет, как водится, вошел в зону турбулентности. Ральф уснул. Антон листал каталог беспошлинных товаров.

Сидящий в соседнем салоне Курт Шерхорн нахмурился и провел ладонью по морщинистому лбу. Он стал свидетелем того, как, вопреки всему, судьба помогла странной парочке оказаться в самолете.

С возрастом господин Шерхорн стал невероятно впечатлителен. Он верил в определенное предназначение для любого живущего на земле и отрицал случайность в цепочке событий и встреч. Счастливое для Ральфа Мюллера и Антона Ушакова стечение обстоятельств он воспринял как знак того, что находится на правильном пути: этих ребят охраняло само Провидение.

Глава восемнадцатая

В конце войны, в ходе боев за Нижнюю Силезию, советские войска овладели замком Альтан. Командир взвода разведчиков старший лейтенант Ярослав Скворцов получил задачу обследовать подвалы средневековой крепости. В одном из коридоров удалось взять языка — молодого парня, который даже не пытался себя защитить. Пока бойцы поливали из ППШ бросившихся в отчаянный прорыв эсэсовцев, Скворцов, прекрасно владеющий немецким, успел выяснить у трясущегося от животного страха пленного, что подвалы замка заминированы и доступ к ним обычно охраняют не меньше двух взводов лейбштандарта «Тотенкопф».

Одеревеневшего от пережитого немца сняли с мушки, хотя «зеленый» солдат из-под Харькова, Сашка Приходько, хотел было пустить языка в расход. Скворцов рявкнул суровое «Отставить!» — и после, уже смягчившись, объяснил желторотому бойцу, что бесполезная кровь на войне крадет удачу.

Через мрачные коридоры, охраняемые краснобелыми полотнищами с изображением свастики, сбивая новые замки на старинных дубовых дверях, разведчики добрались до подвалов и не обнаружили там охраны, если не считать двух эсэсовцев, которых быстро убили. Появившиеся через час саперы нашли обрывки проводов и две аккумуляторные батареи. Подвалы заминированы не были. Вдруг словно из-под земли появился пожилой гауптман. Скворцов наставил на него пистолет. Тот, как ребенок, закрыл лицо руками. Лейтенант приказал отвезти немца в штаб дивизии.

Приходько и еще два бойца из отряда Скворцова с интересом разглядывали продолговатые ящики, маркированные непонятными знаками и цифрами.

Так весной 1945 года в руки солдат Красной армии попал архив общества «Аненербе», которое за свою деятельность, благодаря, как сказали бы сейчас, агрессивному лоббированию со стороны второго человека в фашистской Германии — Генриха Гиммлера — умудрилось освоить миллиарды рейхсмарок. На цели, понятные далеко не всем.

Возможно, архив изучали в Москве. А может, и нет. Известно, что найденное разведчиками погрузили в эшелон, причем еле-еле хватило двадцати вагонов, и отправили в столицу СССР. В одном из ящиков ехали папки с закрытыми проектами, другими словами с информацией о пропавших оперативных миссиях «Аненербе», среди которых значилась загадочным образом исчезнувшая экспедиция Карла Целлера.

В 90-х годах XX века российской власти кто-то напомнил, что в Особом архиве СССР, возможно, хранятся уникальнейшие документы чрезвычайной важности. По личному указанию президента страны в архив направили несколько сотрудников спецслужб предпенсионного возраста — разбираться. Но только в 2003 году работу с документами таинственного института рейха поручили профессионалам, действительно заинтересованным в результате.

Подполковник Управления координации оперативной информации, созданного при одном из департаментов российской внешней разведки, Карен Федорович Погоний интересовался историей «Аненербе» еще со времен учебы в школе КГБ.

Его тягу к таинственному приметили и решили использовать в «мирных целях». Руководствуясь сталинским принципом «кадры решают все», советские спецслужбы научились оборачивать на пользу делу даже хобби своих действующих и будущих сотрудников.

К 2000 году полковник Погоний больше, чем кто-либо другой, знал об истории специсследований нацистов. Его интересовали не столько изуверские опыты над заключенными концлагерей, сколько организованные в целях их оправдания псевдонаучные изыскания, палеофантастика и эзотерика — то, чем в «Аненербе» начали заниматься еще до Второй мировой войны.

Он обладал информацией о том, в каких странах осели бывшие сотрудники «Аненербе», сохранили они или нет интерес к разного рода загадкам, а также об их участии в тайных обществах, унаследовавших идеологию нацистов.

Став «выездным», Карен Погоний посетил легендарные места в Европе, с которыми так или иначе была связана деятельность «Аненербе» и, главным образом, Отдела раскопок — мощной структуры внутри института.

Разумеется, он побывал в замке Монсегюр в Пиренеях, где, как считал Отто Ран, «черный археолог» Гиммлера, катары прятали Святой Грааль. Был он и в Германии, в городе Майнц, на месте, где располагался древнеримский каменный карьер, который в 1938 году гитлеровские ученые окрестили «Троном Кримхильды». На его территории во втором-третьем веках нашей эры дислоцировался римский легион. Внимание историков привлекли символы и надписи на стенах карьера. Но в «Аненербе» каменным чудом заинтересовались потому, что там были изображены две свастики. Гиммлер дал указание ученым доказать, что карьер был культовым объектом древних германцев задолго до прихода римлян. Он хотел превратить его в место паломничества и идеологического воспитания молодых эсэсовцев.

Теперь предметом интереса Карена Федоровича были пропавшие экспедиции «Аненербе», в первую очередь те, о которых имелось упоминание в переписке рейхсфюрера СС.

Внимание полковника Погония привлекла информация об исчезнувшем отряде Карла Целлера, направленном на поиски неких сокровищ Ладожского озера по личному указанию Гиммлера. С одной стороны, не было ничего необычного в том, что всесильный эсэсовец лично контролировал экспедицию Целлера. Вряд ли стоило искать логику во многих действиях Гиммлера, направленных на изучение оккультных вопросов, древних легенд и загадок. В поисках лишних «доказательств» превосходства нордической расы он порой отдавал ученым приказы трактовать обычные детские сказки как исторические факты.

С другой стороны, столь частое упоминание экспедиции Целлера в дневниках, письмах и распоряжениях Гиммлера было чрезвычайно странным. К тому же речь шла о территории Советского Союза, которая, по идее, не должна была интересовать нацистских археологов. История огромной страны не привлекала внимание искателей величайших артефактов цивилизации — откуда им взяться на этих бескрайних, покрытых лесами просторах? К тому же здесь шла большая война, лилась кровь, и к моменту пропажи экспедиции Целлера преимущество уже не было столь однозначно на стороне армий фюрера. До исторической ли науки, когда в боевых частях не хватает теплых рукавиц?

Однако опытный сотрудник разведки обратил внимание, что официально отправленная на поиски клада в Ладожском озере экспедиция получила последнее распоряжение рейхсфюрера, когда она находилась в Калужской области. Причем из текста распоряжения, копия которого была аккуратно подшита к делу, следовало, что Генрих Гиммлер знал о подлинном маршруте, так как настоятельно просил «передать полученный (вами) предмет моему представителю на летном поле у станции Барятино». Кроме того, Гиммлер явно скрывал истинные цели проекта от своего ближайшего окружения. Находясь в секретном контакте с Целлером, он одновременно санкционировал отправку спецгруппы СС на поиски якобы пропавшей экспедиции!

Либо это были секреты, однозначно способные совершить революционные перемены, либо Гиммлер сам до конца не верил в их значение и до поры скрывал от всех подробности дорогостоящей операции.

Проанализировав документы, Карен Погоний пришел к выводу, что Целлер отыскал то, что вызывало столь живой интерес своего патрона, но по каким-то причинам не смог до конца выполнить приказ Гиммлера.

Он занимался этой темой уже больше пяти месяцев, как вдруг в деле случился неожиданный и очень интересный поворот. Поздно вечером из департамента контрразведки в Управление регистрации архивных фондов пришел запрос на Курта Шерхорна, бывшего сотрудника института «Аненербе», специалиста по христианским реликвиям в Отделе раскопок. Наиболее полная информация о Шерхорне была на руках именно у Погония, потому что Курт Шерхорн значился в списке членов пропавшей экспедиции Целлера.

От коллег Погоний узнал, что, несмотря на солидный возраст, Шерхорн любит путешествовать, часто бывал в России, в 2002-м и в 2003-м годах посетил несколько деревень Калужской области, а в настоящий момент находился в числе пассажиров, зарегистрировавшихся на рейс номер 124, вылетающий по маршруту Мюнхен — Москва.

Шерхорн что-то искал в заброшенном районе Калужской области. Неужели то самое, что когда-то так желал заполучить сам рейхсфюрер Генрих Гиммлер?

Карен Погоний аккуратно сложил бумаги в темно-синюю папку. Здесь был список участников экспедиции Целлера, копия последнего письма Гиммлера и еще три листа, исписанные мелким почерком, — записки самого полковника разведки.

Карен Федорович принадлежал к старой формации сотрудников госбезопасности и пользовался хоть и служебным, но общим транспортом — многоместным автобусом, развозившим разведчиков после работы по домам. Попросив водителя притормозить возле универмага, полковник легко спрыгнул с подножки и зашагал в сторону многоэтажек когда-то престижного квартала микрорайона Ясенево.

Он думал про «Аненербе», Гиммлера, про исчезнувшего Целлера. А что, если попробовать встретиться с Шерхорном? Только на прямой контакт с разведкой старик вряд ли пойдет. Тут надо действовать предельно аккуратно.

На площадке перед детским садом тусовались подростки. Проходя мимо, полковник Погоний услышал неожиданное для себя обращение:

— Эй, чурка хренова, сигареты есть?

Конечно, Карен Федорович не был стопроцентным, по выражению графа Суворова, «природным русаком», но эта проблема его никогда в жизни не беспокоила. А тут…

— Нет, сигарет нет, молодой человек, — спокойно ответил Погоний и продолжил свой путь.

— Чего?! — послышалось в ответ. — Ну-ка погоди, дед, ты че сказал?

Они били его жестоко. Так, словно мстили за скучное мирное небо над головой.

— Волки… — прошептал полковник, теряя сознание.

Он очнулся через полчаса. Пропали бумажник, удостоверение и часы. Не было и папки с документами.

Глава девятнадцатая

Бывая в Москве, Курт Шерхорн всегда заказывал трансфер из гостиницы. Дежурящим при выходе из зоны контроля Шереметьево таксистам он не доверял. В этот раз его должна была ждать машина из отеля «Марриотт Аврора», что расположен на улице Петровке, напротив знаменитого магазина «Петровский пассаж».

Шерхорн торопился. Он набрал номер, по которому ему было рекомендовано позвонить в случае, если машины не окажется на месте. Ожидание ответа было недолгим. Убедившись, что темно-зеленый «вольво» будет ожидать его у правого выхода из здания аэровокзала, господин Шерхорн занял очередь на паспортный контроль. Интересующие его персонажи стояли неподалеку.

Ральф и Антон молча ожидали своей очереди, не замечая, что находятся под пристальным наблюдением Шерхорна, и не только его… В это пятничное утро в Шереметьево разыгрывался настоящий шпионский спектакль.

Курта Шерхорна стали «вести» сразу после пересечения им паспортного контроля. Он, в свою очередь, старался не обратить на себя внимание «интернациональной» парочки. Антона и Ральфа пасли от самой границы — сотрудники погранслужбы получили соответствующее указание. Надо сказать, оно было достаточно противоречивым. Пограничников проинструктировали так: «Не спускать с них глаз, держать ухо востро, пропустить через контроль беспрепятственно, несмотря ни на что».

Друзья не знали об этом, но были начеку, помня мюнхенскую историю с Антоном. А незадолго до посадки выяснилось, что у Мюллера не все в порядке с документами. Ральф мысленно рвал на себе волосы. Срок действия паспорта истекал через два с половиной месяца после окончания российской визы, тогда как местные законы устанавливали минимальный срок в три месяца. Трагическим тоном он сообщил о своем сенсационном открытии Антону.

— Не пустят, — ответил тот. — Вряд ли нам повезет и в этот раз. Там же все в компьютере. Да ты на лица их взгляни. Впрочем, лица все равно родные. Для меня.

Родные лица российских пограничников и пограничниц выражали усталость, недоверие, неприветливость, лень, недовольство социальным положением. Впрочем, скорее всего, были и исключения, но Антону пока не доводилось с ними сталкиваться.

Женщина с двумя детьми устроила в очереди небольшой скандал. Получив заветный штамп в паспорте, делающий ее пребывание на родине легитимным, она разразилась строгой тирадой в адрес блондинки в зеленом:

— Девушка, если можно, вы улыбайтесь хотя бы немного в следующий раз, а то с такими рожами тут сидите, хоть обратно уезжай.

Блондинка пожала плечами и, видимо, вопреки всем уставам и правилам общения прошептала:

— Ну и уезжай.

Женщина хотела ругаться, но не смогла от возмущения вымолвить ни слова. К тому же у нее заплакал ребенок, да и очередь начала волноваться. Никому не нравилось поведение наших пограничников, но ведь оно уже давно вошло в поговорку, а всем надоело лететь, надоело стоять в очереди, надоело думать, что багаж привезут еще нескоро.

Антон пропустил Ральфа вперед. Настроение было хуже некуда.

«Сейчас этого деятеля завернут, и начнется… — с тоской подумал Антон и вдруг увидел, как таможенник от души приложил штамп к странице паспорта Мюллера. — Надо же, вот чудеса…»

Антон попал к той самой блондинке, что не хотела улыбаться возмущенной пассажирке.

— С какой целью ездили в Мюнхен? — спросила она Антона, почему-то разглядывая в его паспорте открытую визу в США.

— Как с какой? Пива попить. Там у них Октоберфест.

Пограничница строго посмотрела на Антона, проверила его по компьютеру и вернула паспорт. Он не удержался и улыбнулся. Случилось чудо — она улыбнулась в ответ и даже сказала «счастливо».

«Эх, Россия», — вздохнул Антон, направляясь к Ральфу, который, как солдат, уже был на страже у карусели номер пять, над которой висело табло с номером их рейса.

— Антон, представляешь, пропустили, — у Ральфа явно от сердца отлегло.

— Of course, my friend. Democracy, free country, блин…

— Что? А… Конечно, демократия.

— Ральф, давай отойдем отсюда, а то прижмут сейчас.

— Но тут написано, что скоро будет багаж…

— Тут не написано, во-первых, что он будет «скоро», а во-вторых, не факт, что его выдадут с этой карусели.

— Но вот табло…

— Ральф, слушай, давай отойдем. Это не объяснить.

Друзья встали около стойки, за которой несколько человек заполняли таможенные декларации. Ральф отлучился в туалет. Вернувшись, некоторое время молчал, а после поинтересовался у Антона, почему в туалете международного аэропорта под писсуаром стоит большое эмалированное ведро.

— Эту новую технологию, — объяснил Антон, — начали использовать сравнительно недавно. Раньше, когда не было ведра, через дырку на дне проливалось… Так что ведро — это достижение по сравнению с тем, что было раньше. А если серьезно, то это, конечно, кошмар.

Ральф вежливо промолчал.

— Антон, мы сейчас поедем в Воронеж? — спросил он через некоторое время.

— Да. Только надо ко мне заехать, кое-что взять, а потом еще одолжить у Чингачгука джип. Не спрашивай — это кличка, никнейм моего друга. Долгая история.

— А джип зачем?

— Поедем на машине в Воронеж.

— Далеко это?

— Ровно пятьсот километров. Дорога хорошая. Не совсем автобан, конечно, но должны долететь часов за шесть с учетом остановок.

В это время по громкой связи сонный голос сообщил на двух языках, что багаж пассажиров, прибывших из Мюнхена, будет выдаваться на карусели номер семь.

У Антона зазвонил мобильный телефон.

— Алло? — в трубке послышался знакомый голос. — Это Антон? Здравствуйте. Это Михаил, из монастыря.

Этого звонка, да еще в пять утра, Антон не ожидал.

— Михаил? Не рановато звоните?

— А вы еще спите? Извините, пожалуйста, видимо, я перепутал…

— А у вас что-то срочное?

— Да, мне нужно с вами встретиться. Есть очень важная информация по делу, о котором мы с вами говорили на экскурсии.

— Мы можем сделать это в понедельник? Сегодня, видите ли… Сегодня у меня много встреч, а завтра я бы хотел уехать на дачу к друзьям.

— Я вас долго не задержу. Давайте встретимся часов в десять.

— Где?

— Предлагаю на Октябрьской площади, у Ленина. Странное место, конечно, но от монастыря недалеко. Если вам удобно.

— Мне нормально. Давайте только не в десять часов, а в девять. Я наберу вам на мобильный, как буду подъезжать.

— А ваш друг из Германии с вами?

— С какой стати?

— Извините, до встречи.

Михаил повесил трубку. Антон задумался. Ральф даже не поинтересовался, кто звонил. Вот что значит заграница. Деликатный. Антон первым нарушил молчание:

— Звонил Михаил из монастыря…

— Черт!

— Скорее, наоборот… А в чем дело?

— Да я кружку забыл. Я ведь ему кружку купил.

— Да, было бы кстати этой кружкой ему стукнуть по голове.

— Почему?

— Ральф, ну ты же взрослый мужчина, книжки, наверное, читал про шпионов?

— Честно говоря, как раз про шпионов не любил.

— Зря. Тогда слушай. Который час, скажи мне, пожалуйста?

— Десять минут шестого. Так… Я понял. Почему он звонит тебе так рано? Значит, в курсе, что ты прилетел сегодня?!

— Не только. Он еще осведомлен о составе нашей делегации. Не зря спросил, со мной ли ты… Глупо, кстати, с его стороны. Ну, тем лучше. Короче, мы договорились встретиться в девять у Ленина… У памятника вождю недалеко от центра. Теперь вот что я предлагаю: надо купить два билета на воронежский рейс. Прямо здесь, в Шереметьево.

— И поехать на машине?

— Верно. Мне не нравится, что вокруг нас с тобой происходит неприятный ажиотаж.

— Антон, я не знаю, как у вас в России… В общем, а не безопасней ли полететь на самолете?

— Думаю, надо ехать. И если за нами кто-то следит, мы время выиграем. Не думаю, что у них так здорово поставлено дело, что нас быстро вычислят, с нашим-то отечественным беспорядком.

В квартире у Антона друзья переоделись, выпили по две чашки кофе. Сидели, курили. На журнальном столике лежали два авиабилета до Воронежа.

Двадцать минут назад надежный друг подогнал джип к дому, а сам уехал на Антоновом мерсе.

Было семь тридцать утра. Антон позвонил Михаилу:

— Михаил, доброе утро. У меня тут форс-мажор. Давайте встретимся не в девять часов, а в половине девятого возле гостиницы «Балчуг». Можно прямо в холле. Что? Нет, извините, никаких вариантов. Я сегодня улетаю. Можно пересечься в понедельник. Тогда сейчас? Ок, буду ждать. Если сможете, подъезжайте раньше, а то мне еще по делам кое-куда нужно заехать, а после в аэропорт успеть.

Антон вдруг подумал, что у него началась паранойя. Он решил изменить время и место встречи, чтобы отобрать инициативу у Михаила и, может быть, у тех, кто с ним заодно. Антон понятия не имел, чего хотят от них с Ральфом, но чутье подсказывало, что впереди ждет не один сюрприз. Единственный ключ к разгадке — Катя Зайцева. Только бы она была жива!

К «Балчугу» джип «Гелендваген» подлетел в 8:25. Антон припарковал машину под Москворецким мостом и, оставив Ральфа охранять уазик Бундесвера, отправился на встречу.

Михаил расположился за столиком в лобби. Было заметно, что обстановка приличного московского отеля для него не совсем обычна. Заметили это и окружающие. Похоже, официантка впервые подошла к этому столику, только когда за ним расположился Антон.

— Кофе? — спросил он Михаила.

— Чайку.

— Зеленого? — осведомилась официантка в белом переднике.

— Угу.

Пока готовили заказ, Антон не терял времени:

— Михаил, давайте по порядку, рассказывайте. Во-первых, с чего это вы позвонили мне так рано? Знали, что я прилетаю сегодня из Мюнхена? Откуда? Об этом я никому не сообщал.

Михаил принял тактику Антона и решил играть начистоту:

— Знал, конечно. Я еще кой-чего знаю. Про это и хотел поговорить. Кстати, давай на «ты»?

— Давай, я не против.

— Антон, за тобой и за твоим немецким знакомым следят.

— Я понял. Но кто? Кроме тебя, разумеется.

— Ты это зря, я ведь просто хочу помочь. Короче, у меня есть определенные связи в органах, точнее, непосредственно в ФСБ. За вами следит один пожилой дядя. Правда, неясно, действительно ли он один или за ним кто-то стоит. Но это неважно. А важно то, что этот господин в свое время побывал в наших краях в качестве офицера СС и что-то здесь забыл. У меня есть документы, в которых он фигурирует как член специальной группы, отправленной в СССР по приказу то ли Гиммлера, то ли самого Гитлера. Мне кажется, он считает, будто вы можете ему как-то помочь найти то, что он ищет.

Антон не мог понять, верить ли Михаилу. Похоже, тот не врет, но кто его знает… Антон решил сделать вид, что поверил.

— Занятно, но не понимаю, какое я имею ко всему этому отношение?

— Да не ты, а скорее твой друг. Ты вообще давно с ним знаком?

— Предположим, давно.

— Что тебе о нем известно? Вот я знаю, он якобы ищет захоронение своего дяди. В общем, для немцев, для хорошего человека, обладающего возможностью путешествовать, это нормально. Но почему столько вокруг этого простого дела непонятного? За вами установлена наружка ФСБ. Ты говорил, что улетаешь. Из какого аэропорта?

— Из Домодедово, в 13:25, — Антон солгал намеренно…

— Тебя там будут стопроцентно пасти. Будь внимателен, — предупредил Михаил.

— Это ладно, разберемся. Ты скажи мне, что дальше? Зачем ты мне все это рассказываешь? Тебе-то что надо?

— А меня интересуют всякие загадки. Друг твой что-то знает. Еще больше знает дядя, что следит за вами с того дня, когда мы вместе бродили за стенами Донского. От вас что-то хотят спецслужбы. А мне просто интересно понять, ради чего престарелый немец проделал такой путь? Может, где-то спрятаны сокровища? Это настоящий шанс для любителя старины!

— И все? Неубедительно, Миша.

Михаил улыбнулся.

— Согласен. Ладно. Есть вероятность, что экспедиция в Россию, в составе которой значился ваш знакомый, искала следы самого настоящего Святого Грааля или других реликвий…

— Миша, стоп, секунду. Я хочу кое-что прояснить: мы все еще говорим о реальных вещах?

— Да постой же! Если Гиммлер лично интересовался судьбой экспедиции, то значимость ее находки ошеломляющая. Из бумаг, что попали мне в руки, ясно — экспедиция достигла цели, но ее следы теряются. Где точно, знает Курт Шерхорн…

— Кто?

— Так зовут человека, который за вами следит.

— Но постой… Все же я не возьму в толк, какое отношение к данной истории имеем я и мой немецкий друг.

— Вот и я не пойму. Но точно знаю, что самое прямое, — Михаил перешел на шепот. — Да ты только представь… Люди выкапывают из земли последние трофеи минувшей войны, водолазы все моря и океаны облазили в поисках затонувших кораблей и самолетов, а у нас в руках тайна экспедиции самого Генриха Гиммлера!

— Миша, ты меня не слышишь. Я говорю, что Ральф ищет следы своего дяди. Я уверен, тут какая-то ошибка. Нас не за тех принимают.

— Это не помешает тем, кто, может быть, как ты говоришь, совершает ошибку, в случае чего пойти на крайне неприятные меры…

«Так, похоже, Михаил не выступает как частное лицо, — мелькнула мысль. — Те, на кого работает этот инок, прощупывают почву. Но есть еще вероятность, что он начал вести собственную игру, действительно поверив в сказки».

Антон решился на еще один вопрос:

— Миша, а ты можешь вывести меня на людей, с которыми связан? Мне бы хотелось поговорить с ними. Может, я бы чего и вспомнил, а? И вот еще что: хорошо бы встречу провести не на нейтральной территории, а, к примеру, в одном из особняков в районе Лубянского проезда, для создания обстановки полного доверия и взаимопонимания. Скрывать мне нечего.

Михаил замолчал. Видимо, боролся сам с собой.

— Хорошо, — наконец буркнул он. — Я подумаю, как это устроить.

— Ну и отлично. Тогда давай держать связь. В понедельник буду на работе. Номер телефона тебе известен.

Вернувшись, Антон заметил, что Ральф страшно напряжен. Длительное отсутствие русского друга усугублялось непонятными действиями человека в ярко-желтой накидке, который нарезал круги вокруг джипа.

— Антон, — жалобно произнес Ральф, — а что надо этому человеку?

— Деньги просит. За парковку. Но никто не дает. Такая жизнь.

— А почему не дает? Это бесплатная парковка?

— Никто не может точно сказать. Когда бесплатная, а когда нет. Зависит от личных качеств парковщика, общественного мнения в данный момент и силы воли паркующегося.

— Кошмар какой-то. Впрочем, я не спросил, как прошла встреча?

— Этот Михаил… Зря ты ему кружку купил. Он, похоже, хитрец, оборотень и предатель.

— Ого!

— Мы сейчас это еще разок проверим, — Антон набрал номер на мобильнике. — Артур? Привет. Слушай, ты не мог бы послать кого-нибудь из своих ребят проконтролировать, будет ли кто-то интересоваться, зарегистрировались ли мы с моим другом, его зовут Ральф Мюллер, на два рейса из Москвы в Воронеж? Ага. Один в 13:15, другой — в 17:00. Это из Домодедово. Спасибо. Буду ждать звонка.

Друзья выехали по набережной на проспект Андропова, добрались до Каширского шоссе, которое, несмотря на ранний час, уже начало заполняться стремящимися к свежему воздуху дачниками, свернули на Московскую кольцевую дорогу и уже через пять минут оказались на федеральной трассе «Дон».

В 12:45 зазвонил телефон.

— Антон, привет, это Артур. В первой серии вами никто не интересовался. Жди новостей о второй. Пока.

— Спасибо, — Антон положил телефон в карман. — Все ясно. Ральф, Михаил ведет собственную игру, втайне от хозяев. Он никому не сообщил о том, что мы вылетаем в Воронеж именно этим, более ранним, рейсом.

И он подробно пересказал Ральфу разговор в «Балчуге».

— А кто его хозяева? — спросил Ральф.

— Думаю, кто-то из ФСБ.

— Получается, мы попали в историю.

— Еще нет, но попадем. И выхода у нас другого нет. Впрочем, ты можешь вернуться в Германию и забыть про свои поиски. Только я сомневаюсь, что тебя теперь спокойно выпустят. Нет дороги назад. Ты не проголодался?

— Минуту назад хотел перекусить. Теперь аппетит пропал.

— Ральф, я с тобой. Мы должны вместе понять, что происходит. Все будет хорошо. А пока предлагаю посетить одно уникальное придорожное заведение. Уверяю, ничего подобного ты в своей жизни не видел.

Приблизительно километрах в двухстах от Москвы Антон остановил машину возле кафе с турецким названием «Ататюрк». Рядом на заборе масляной краской был анонсирован ключевой ассортимент: «Шашлыки, водка, пряники». Последнее напоминало о том, что кафе расположено на территории Тульской области.

Заведением владела азербайджанская семья, крышевали его местные сельские бандиты, а завсегдатаями были дальнобойщики да такие вот постоянные клиенты вроде Антона и его друзей.

Хозяин, пожилой мужчина с пышными усами, встретил их радушно, отвел в отдельный кабинет и тут же поинтересовался:

— Сегодня без дяди приехали?

— Без него, одни, — ответил Антон, пожимая хозяину руку, — он сегодня занят.

Ральфу показалось, что владелец заведения с облегчением вздохнул.

— Что будете пить? — спросил он, открывая маленький блокнотик с надписью «Балтсвязьинвестбанк».

Антон заказал графин водки и чай. Ральфа заведение поразило одновременно стерильной чистотой и редкой бедностью интерьера.

Вскоре принесли водку и наваристый супчик. Тут же на стол поставили тарелку с лепешками и люля-кебаб.

Антон налил водку в стакан и протянул приятелю:

— Пей, товарищ, и пусть душа твоя будет спокойна. Мы победим. А я сегодня чайку…

Ральф не хотел водки. Тем более ему показалось, что аромат у местной слишком злой. Но выпил. Закусил лепешкой. Он уже знал, что должно стать тепло и уютно. И действительно, стало. Клеенка, вся в нелепых цветочных узорах, вдруг показалась очень симпатичной и трогательной. Обстановка в кафе была, что называется, домашняя. На окнах висели скромные, но опрятные занавески, в вазочке на столе стояли полевые цветы из пластика.

— Антон, а что это за музыка? — спросил Ральф.

— Музыка? А, это Михаил Круг.

— Krug? Я уже слышал что-то подобное.

— Теперь будет играть повсюду, пока в Москву не вернемся. Около пяти часов вечера, когда приятели почти достигли Воронежа, позвонил Артур:

— Антон, два гражданина только что сильно переволновались из-за вашего отсутствия в Домодедово.

— Спасибо, Артур.

За ними следят серьезные люди. Праздные предположения про роль ФСБ оправдывались. Тут же Антон вспомнил беспроблемное пересечение Ральфом российской границы с нарушением правил, предусмотренных для иностранных граждан. Вспомнил он и про то, что говорил ему Михаил.

Он взглянул на Мюллера. Тот дремал.

«А почему, собственно, я ему доверяю?» — подумал Антон, но тут же переспросил сам себя: «А кому я вообще должен доверять?»

«Игорю», — ответил внутренний голос. Антон набрал номер воронежского друга.

Через час они сидели в воронежском кафе «Дискавери» на улице Хользунова. Антон и его друг пили водку. Ральф предпочел текилу. Сначала хотели отказаться от выпивки, но Игорек не дал и слова произнести («И что мы будем как дурачки тут сидеть?»). Выпили за дружбу между великими народами, поговорили ни о чем и, наконец, дошли до дела. Антон еще и переводил все, что было перевода достойно.

— Короче, москалик, — Игорек обратился к Антону, — еще вчера мои менты пробили по базе всех Кать Зайцевых. Получилось, что у нас их на круг живет почти пятьдесят…

Антон перевел. Ральф схватился за голову.

— Не боись, — успокоил Игорь. — Сорок восемь под нашу категорию не подходят: или молодые очень, или не жили в войну в Воронеже.

— И что? Не томи!

— А то, что одна Катя Зайцева померла два месяца назад…

— Этого только не хватало…

— Но, судя по всему, не наша.

— Слушай, донской казак, ты можешь говорить все сразу? А то у меня уже от тебя стресс. Все нервы истрепал.

— Ща подлечу тебе нервы. Будем петь караоке!

— Стоп, стоп, давай рассказывай про вторую Катю.

— Вторая, должно быть, жива. Пока что родственников нашли.

— Надо было сразу к ним ехать!

— Не волнуйся, брат, я договорился на завтра, на утро. Позавтракаем, и…

— Нет, ни в коем случае! Никаких твоих воронежских завтраков! После них похмелье четыре дня. Сразу поедем к ним.

— Ну, сразу так сразу. Жаль, что ты один, в смысле только с немцем. Жаль, ребят не взял с собой, Юрку с Чингачгуком. Ты без них нудный, важный и неприятный.

— Игорь, елки-палки! Еще раз говорю, в этот раз я приехал по делу, понимаешь?

— Конечно, что тут непонятного? Приехал найти какую-то Катю Зайцеву, а на хрена — не сказал. Но я и не буду спрашивать. Как там по-ихнему сказать «будь здоров»?

— Он баварец, поэтому скажи ему «прозт».

— Прост, — кивнул Игорек и красиво опрокинул полстакана народной водки с двусмысленным названием «Зимняя».

Глава двадцатая

Пробуждение в номере американо-воронежского «Арт-Отеля» было традиционно сложным, но Антон еще с вечера настроился на раннюю поездку к родственникам подруги Ральфа Мюллера-старшего.

Проснулся Антон от телефонного звонка. На проводе был Александр Валентинович.

Александр Валентинович носил фамилию Тихонов, едва ли не самую благозвучную для уха советского человека. Фамилия как нельзя кстати шла ему и соответствовала карьере. Он мог похвастаться многолетней службой сначала в Вооруженных Силах, а позже — в очень специальных и пугающе секретных войсках. Один раз в год, 9 мая, если позволяли обстоятельства, Александр Валентинович надевал форму старшего командного состава ВМФ СССР, где на кителе красовались, наверное, все известные современные отечественные военные награды, плюс «Орден Независимости» от правительства Анголы, полученный им в 1987 году за участие в сухопутном сражении под Куиту-Куанавале.

Александр Валентинович оставил флот сразу после начала горбачевской перестройки. Но любовь к воде, к морю хранил, чтил символы морской доблести, со знанием дела ругал всех и вся, а особенно американцев, когда утонула АПЛ «Курск», и, наконец, ежедневно купался в ледяном бассейне, который построил своими руками в доме на двадцать третьем километре Калужского шоссе.

Руки Александра Валентиновича определенно росли из нужного места. Но еще более впечатляло, что человек, отдав стране лучшие годы и очень много здоровья, успел приобрести энциклопедические знания в исторической, эзотерической и ряде точных наук, а также о множестве теорий, призванных дать ответ на самый важный вопрос, тревожащий думающую часть человечества: кто мы и с какой радости пришли в этот мир?

И еще Александр Валентинович Тихонов обладал редко встречающейся, но сразу себя выдающей чертой характера: он с готовностью бросался в обсуждение любой мелочи и имел свое, как правило отличное от других, мнение по поводу всего сущего, побеждая в любом споре чаще с помощью ярких фактов, коих знал немыслимое количество. Но бывало и так, что собеседник уставал от агрессивного напора эскадры умозаключений и категоричных утверждений, не подлежащих дискуссии. И тогда просто сдавался на милость торжествующего Александра Валентиновича.

Для него не существовало непререкаемых авторитетов. Однако он благосклонно, иногда даже с удовольствием читал псевдонаучные эссе и романы, увлекаясь прежде всего сюжетом, потому что в области познания предмета ему не было равных. Он с интересом поглощал казавшиеся многим сенсационными произведения о неопознанных объектах, масонах, розенкрейцерах и Граале, а после рассказывал близким, как оно было на самом деле… Очевидно, что о Святом Граале Александр Валентинович знал в России больше всех остальных собирателей великих христианских легенд.

— Приветствую, — в голосе Александра Валентиновича слышалась легкая ирония. — Подъем.

— Здравствуйте, дядя Саша, — ответил Антон утренним воронежским тенорком. — Как вы меня отыскали?

— Да… — протянул дядя Саша, — случай типичный и давно знакомый. Значит так, рассказываю по порядку: вчера ты звонил мне в четыре часа утра, другими словами, уже сегодня, и непонятно с какого перепугу интересовался одним важным вопросом.

— Простите, что-то не припоминаю. Не скрою, мог звонить теоретически. Это все Игорек со своим ненавязчивым гостеприимством… А чего я хотел?

— Будешь смеяться, но ты хотел узнать, существует ли на самом деле теория, что Святой Грааль мог быть в XIV веке перевезен уцелевшими тамплиерами на Русь. Я ответил, что такая теория есть и она наиболее сказочная и невероятная из всех известных теорий о местоположении и о сути явления, которое именуется Holy Grail, или Святой Грааль. И еще я напомнил тебе, что мы говорили на эту тему в бане у нас на даче полтора года назад. Ты тогда еще привез ящик пива «Фостерс». А потом мы с тобой в гараже тайно употребили два пузырька хорошего медицинского спирта. Я его достал у…

— Александр Валентинович! Прошу, только не сейчас про спирт! Повисите секунду, я пойду водичку поищу…

Антон огляделся и обнаружил две бутылки липецкой минеральной воды с запиской. Взяв листок, прочел:

«Московскому другу от воронежских корешей. Поправляйся. Жду тебя внизу в 10:00. Игорь».

На часах было 9:20. Антон взял трубку.

— Я вернулся.

— Объясни, почему тебя Грааль интересует даже в нетрезвом виде? Вопрос не праздный. Когда люди увлекаются этой темой или попадают в историю, связанную с поиском Грааля, у них обычно возникают очень большие проблемы. Вынужден тебе сообщить, что проблемы у тебя уже есть.

— В смысле?

— В смысле, что тебя пасет контора, к которой я когда-то имел непосредственное отношение. Я еще не в курсе, на какую тему тебя разрабатывают, но обязательно узнаю. А пока что прошу: будь максимально осмотрителен и никому не верь. Кроме твоего Игорька. Он чист.

— Да это я и сам знаю. А в чем же дело? И откуда вы знаете? Впрочем…

— Знаю, потому что остались еще хорошие, добрые люди, хотя большинство в службе уже ничего не волнует, — со вздохом констатировал Александр Валентинович и тут же добавил: — Ничего, кроме наличных. Оставим лирику на время. Ты когда возвращаешься?

— Завтра.

— Хорошо, не бери билет на поезд.

— Может, взять билет на поезд на понедельник, а на самолет — на воскресенье, чтобы всех запутать?

— Ты уже всех запутал своими детсадовскими шпионскими играми. Объясни, на кой черт ты купил билеты до Воронежа на самолет, а сам поехал… На чем ты приехал?

— На машине. Но за мной должны были следить в аэропорту, я знаю, Артур там был…

— Артура твоего засекли тоже, как он потом за пятьсот рублей интересовался на регистрации, мол, спрашивал ли кто про тебя с твоим иностранным другом или нет. Да-да, про него мне тоже известно. Короче, чем подозрительней вы себя ведете, тем хуже для вас.

— В чем же дело? Я ничего не понимаю. Ральф приехал в Россию, чтобы найти следы дяди, который тут воевал. Вот и вся история.

— В «конторе» считают, что ты и твой иностранный друг, возможно, скрываете секрет государственной важности. И еще там кто-то считает, будто этот секрет пахнет большими деньгами. Я так думаю. А вот тут уж они раздумывать не будут, впрягаться в историю или нет. Бог с ним, давай поговорим у меня дома, когда вернешься. Жду тебя. И постарайся обойтись без игр в разведчиков в тылу врага.

Антон чувствовал себя так, словно едет в вагоне метро, где начисто отсутствуют все поручни и даже сидения, а потому в нем абсолютно не за что ухватиться. Он понимал, вокруг него что-то происходит, но никаких догадок о природе происходящего мозг не предлагал. Антон плюхнулся на кровать и уставился на потолок. По потолку полз паучок.

«Паучок — к письму или к известию, — машинально отметил Антон. — Надо вставать и идти на поиски Кати Зайцевой. И еще хорошо бы позвонить Рите. Нет, это потом, когда хоть что-то прояснится».

Квартира семьи Зайцевых располагалась на улице Лизюкова, которая благодаря маленьким бронзовым фигуркам котенка и вороны, поставленным здесь в качестве украшения, стала достопримечательностью города. Решили, что Ральфу лучше подождать в машине. Поэтому в квартиру поднялись Игорь и Антон. Игорь повторил хозяевам — пожилой даме, мужчине и женщине средних лет — свои вчерашние объяснения: мол, так и так, Антон Ушаков из Москвы и его иностранный партнер собирают рассказы о войне, так сказать, поведанные непосредственными участниками событий.

Пожилая дама назвалась Елизаветой Михайловной Зайцевой. Скорее всего, это была сестра Екатерины. Она предложила гостям чаю. Мужчина и женщина деликатно ушли в другую комнату.

— Это дочка моя с мужем, — сообщила Елизавета Михайловна. — Живем дружно, мужик хороший попался, пьет только по праздникам.

— Здорово у нас в России, — прокомментировал Антон с улыбкой. — Раз мужик мало пьет, уже хорошо.

— А чего ж вы хотите? Посмотрите вокруг! Ужас-то какой творится. Раньше так не пили. И молодежь пьет, девчонки пьют. И еще как пьют! И курят!

— Елизавета Михайловна, скажите, а вашу сестру Екатерина зовут?

— Угу, — кивнула хозяйка. — Катя, Екатерина. Но ее сейчас дома нет.

— А она скоро будет?

— Так вы про нее хотите узнать или со мной поговорить?

«Что-то она не очень расположена к беседе, — вздохнул Антон. — Не стоит врать ей, лучше быть предельно откровенным. По крайней мере, эта простейшая тактика до сих пор выручала».

— Елизавета Михайловна, послушайте, мы бы хотели поговорить с Екатериной Михайловной. Но мы до сих пор не знаем, жива ли она. Живет ли с вами. Мы навели справки, нашли вас. За это простите, но такую информацию сейчас может найти любой школьник. Мой друг из-за границы интересуется судьбой своего дяди, который пропал в России в конце войны. Считается, что его похоронили в Москве, но точных данных у нас нет. В последнем письме домой, которое он написал как раз из Воронежа, упоминается некая Катя Зайцева… Мы хотели узнать, не могла ли ваша сестра по работе каким-то образом иметь возможность общаться с немцами, которые стояли в Воронеже зимой 1942 года. Собственно, вот…

Елизавета Михайловна пристально посмотрела на Антона. Прямо в глаза. Долго, очень долго не отводила взгляд, а потом произнесла:

— Думаю, вы ошиблись. Фашисты были, кое-кто с ними общался, но только не наша семья.

Антон отчего-то вопросительно посмотрел на Игоря. Тот лишь плечами пожал, а потом, указав на дверь, дал понять, что подождет Антона внизу, и удалился.

— Скажите, — Антон не терял надежды. — А вы ничего не путаете? Поймите, мы ведь никого не обвиняем ни в чем. Если кто-то и общался с немцами или даже работал на них не по своей воле, что тут такого? Сейчас за это не преследуют. Видите ли, у нас, кроме вас, никого нет, кто мог бы нам помочь.

Елизавета Михайловна задумалась. Взяла с блюдечка чашку с чаем, отпила глоток. Потом пробормотала:

— Я вам не предложила варенье. Вот сахар. Вы пейте чай… А в общем вы правы. Да и если захотите, все равно узнаете, где Катя, верно?

— Так зачем нам узнавать, вы нам сами и скажите. Она жива? — Антон подался вперед.

— Жива, слава тебе господи, жива. Мы с ней первый раз после войны повидались только пять лет назад. Я к ней ездила… в Америку.

— Куда?!

— В Америку. Катенька там живет с мужем. Ведь дело как вышло: когда немцев погнали с Воронежа, она, конечно, вместе со всеми радовалась. Но была у нее и тайная печаль. Только я про ту печаль знала. С хорошим парнем она подружилась. И такая беда, что парень был из немцев, кажись, ефрейтор. Симпатичный такой, она все по-немецки с ним разговаривала, а им это страсть как нравилось. Катенька до войны немного учительствовала. А тут наведался к нам как раз перед тем, как город наши заняли, бывший замдиректора завода, где я в бухгалтерии числилась, и говорит, дескать: «Все, Лизавета, немцы ушли, твоей Катьке теперь конец. Наши придут, узнают, что с немцами якшалась да в клубе их посуду мыла, расстреляют». И так просто как-то это сказал… Но мы же подневольные были — что скажут, то и делали, да и как-то жить всем нужно было. Я Катеньке все и выложила. Мы чувствовали — не пощадят ее, но даже подумать не могли, чтобы бежать с немцами. Так и остались дома. А уже через неделю или через две кто-то показал на нее. Ну и пришли. Взяли на допрос, а потом сразу в лагерь. Через месяц забрали и меня… Правда, я всего три года отсидела.

— А вас за что забрали?

— За что? За то, наверное, что сестру не уберегла. Не уговорила с немцем не общаться. Да у них, кстати, не было ничего вроде бы… Так, встречались в клубе, дома он у нас был один раз. Эх, солдатик, такой уж он весь был положительный, чистенький, ухоженный, очень вежливый. Из-за него мы с Катей по лагерям мытарствовали. Она вернулась только в пятьдесят четвертом… Вы не думайте, я ведь не осуждаю. Но вот жизнь, а? Кто бы мог подумать…

Елизавета Михайловна вдруг всплакнула, но, устыдившись, махнула рукой, встала, быстро подошла к окну. Долго молчала, глядя на улицу. Потом повернулась к Антону и спросила с тоской:

— А что, дядя вашего знакомого живой?

— Он погиб уже будучи в плену, в Москве…

Женщина смотрела словно в никуда. Казалось, душа ее стремительно унеслась далеко в прошлое, в холодную зиму 1942-го, когда они с сестрой были совсем юными и наивными и оттого могли позволить себе совершать необдуманные и смертельно опасные поступки, не заботясь об их трагических последствиях.

— Как жалко… — вздохнула Елизавета Михайловна. — Он был красивый. И еще приносил нам тушенку и крупу. А однажды подарил… Катеньке цветы. Хотя, помню, я его так и не смогла принять. Для меня он все равно был враг, хотя и без рогов и клыков. А сестрице, той все было нипочем, потому что для нее и в войну все люди братья были. За то и пострадала.

В комнате вновь повисла тишина.

— Скажите, — рискнул нарушить молчание Антон. — Вы не помните случайно, этот солдат у вас ничего не оставлял, не просил ничего сохранить?

— Нет, ничего он не оставлял, ничего не просил. Не до того ему было, когда их после Сталинграда погнали. Хотя имущества побросали столько! И раненых многих оставили. Мы с пленными хоронили убитых немцев в парке. Их сотни были, а может, и тысячи. Не знаю, был ли там наш. Вряд ли.

— Елизавета Михайловна, а вы помните, как того солдата звали?

— Да что ты, сынок, откуда? Столько лет прошло… Я старая совсем, плохая, скоро уж и свое имя позабуду. Нет, не помню. Еще чайку подлить?

— Да нет… Спасибо вам. Значит, не оставлял ничего?

— Ничего.

— Извините, еще одна просьба у меня есть. Вы не можете дать телефон вашей сестры? Вы ведь знаете номер ее телефона?

— Знаю, конечно. Но вот что я тебе скажу: не беспокой ты ее, у нее сердце и так слабое, не тереби старое. Болит у ней эта рана до сих пор. Я-то уж знаю. Прошу тебя, сынок, оставь это дело.

— Эх, Елизавета Михайловна, я бы оставил, мне-то что, но вот друга моего жалко… Очень он хочет следы дяди отыскать, но никто нам помочь не желает. Вот и вы тоже… Ну, простите, если что не так, я потихоньку пойду.

Антон встал из-за стола, поднялась и Елизавета Михайловна. Она проводила его до двери, а потом вдруг задержала легким прикосновением к плечу:

— Сынок, а дружок твой, он где?

— Внизу, в машине сидит.

— То есть он что, тут?

— Конечно, а я вас разве не предупредил? Давайте он сюда поднимется. Я вас очень прошу! Сами ему скажете, что не стоит беспокоить Екатерину Михайловну, а то он мне не поверит. Пожалуйста…

— Ну что же, пускай поднимается.

Антон набрал номер Игоря и попросил его проводить Ральфа в квартиру. Через три минуты они были на пороге.

— Господи, — только и смогла прошептать Елизавета Михайловна, — Ральф…

Антон не верил своим ушам.

— Простите, Елизавета Михайловна, как вы сказали?

— Я сказала… Ральф. Он так на него похож… Видите сами, не удержалась старуха — вырвалось. Зачем вы только приехали?

Женщина опустилась на кожаный диванчик, подле которого стояла тумбочка с телевизором, накрытым большой кружевной салфеткой.

— Вам нехорошо?

Из соседней комнаты вышел зять хозяйки.

— Что с вами, Екатерина Михайловна? — спросил он встревоженно.

— Екатерина Михайловна?!

Антон наконец-то все понял. Перед ним та, ради кого они с Ральфом проделали путь от Баварии до Нечерноземья.

— Все нормально, Гришенька, все нормально, — успокоила она мужчину. — Ты подожди еще немного, я поговорю с ребятами.

Григорий кивнул и вышел.

— Ну да, Екатерина… Вы простите меня, откуда мне было знать. Но он так похож на Ральфа… Подойди сюда, сынок, сядь рядом.

Ральф подошел к Екатерине Михайловне, присел на край дивана. Неожиданно она дотронулась до его волос, погладила по голове.

— Господи, будто и не было ничего. Кажется, это он, мой Ральф, только без формы. Шестьдесят годков прошло, а я не забыла. Вы представляете, я ведь так замуж и не вышла… Сначала лагерь, там я заболела, ну а потом как-то было не до того. И вроде забуду его, а по ночам приходит. Только в последнее время все реже. Как зовут-то тебя, сыночек?

Антон собрался перевести, но Ральф каким-то образом угадал суть вопроса и тихо ответил:

— Ральф.

Екатерина Михайловна вопросительно взглянула на Антона и Игоря.

— Это правда, — пояснил Антон. — Его назвали в честь дяди, поэтому он тоже у нас Ральф Мюллер.

— Да, теперь я понимаю, теперь я вам верю. А сначала подумала, опять искатели сокровищ явились.

— Искатели сокровищ?

— Вот что, сыночки, — Екатерина Михайловна вдруг преобразилась. Пожилая, разбитая печальными воспоминаниями бабушка превратилась в деятельную и энергичную женщину. — Вчера вечером заходили ко мне двое… Один наш, воронежский, а другой, старичок, по-русски не говорит. Я сразу не поняла, немец или англичанин. Скорее всего, немец.

— Немец?! — Антон был поражен.

— Немец, точно. Но говорил по-английски, одно лишь, не так хорошо, как ты. Рассказал, дескать, историк он, ищет бумаги, которые Кате Зайцевой должен был оставить немецкий солдат по фамилии Мюллер. Очень обходительный. Но мне они все равно не понравились. Я, знамо дело, сказала, что не понимаю, о чем они говорят. Рассказала про Америку, как и вам. Тогда мне деньги предложили, а когда я отказалась, этот, который из наших, воронежских, вроде как и угрожал мне.

— И что?

— Ушли ни с чем. Но мне что-то боязно. Не понравился мне этот «переводчик». А старик ничего вроде, мирный, интеллигентный, только очень нервничал. Потому-то, когда вы пришли, я думала поскорей отделаться от вас. Но когда увидела Ральфа, поверила.

— Елизавета… Екатерина Михайловна, — Антон боялся спугнуть удачу. — Так что, действительно Ральф Мюллер оставлял у вас какие-то бумаги? В письме он про них писал. Да что там говорить, Ральф, копия письма дяди у тебя?

— Да, вот оно.

Ральф протянул Антону письмо. Антон взял его и передал Екатерине Михайловне. Она бережно развернула и стала читать. По щекам покатились слезы.

Антон сам растрогался до глубины души. Ему еще не приходилось быть в такой ситуации. Он чувствовал себя героем мелодрамы. Однако сообщение о пожилом посетителе, и особенно о его спутнике, Антона и Ральфа встревожило.

— Екатерина Михайловна, — спросил Ральф. — Антон, переведи…

— Не надо, Ральф, говорите на родном языке, я, наверное, пойму, — перебила его женщина.

— Гут, — Ральф старался говорить медленно. — Скажите, как выглядел этот пожилой господин?

— Очень подтянутый, несмотря на возраст. Думаю, что ему не меньше семидесяти пяти. А может, и все восемьдесят, — ответила Екатерина Михайловна и снова перешла на русский. — Все позабыла… На нем была синяя куртка. Он седой весь, и что-то с левым ухом.

— А что именно?

— Вроде как нет его, уха-то.

— Это серьезная примета, — Антон задумался, взглянул на Ральфа.

Тот кивнул в ответ.

— А наш, воронежский, здоровый такой, высокий, под два метра, лицо широкое, в черном весь, вот как друг ваш Игорь. Только Игорь, вижу, добрый, а тот какой-то… неискренний, что ли? Добра от него не жди.

— Екатерина Михайловна, то, что они искали, действительно существует? И что это вообще такое, что за бумаги?

Хозяйка вздохнула и начала свой рассказ:

— Когда немцы начали отступать, Ральф пришел ко мне. Я была одна дома. Мы не могли говорить, потому что понимали — расстаемся навеки. Потом он достал небольшую такую папочку коричневой кожи и сказал: «Катя, я здесь описал удивительные события, которые со мной произошли, на всякий случай, если вдруг не увижу больше родных. Понимаешь, я не мог писать правду в письмах, потому что письма теряются или попадают не по адресу, а мне очень важно, чтобы мои записи попали к близким людям. Здесь, и вообще на этой войне, у меня нет ближе и родней человека, чем ты… Сохрани эти бумаги. Там еще есть рисунок, план, ты его береги пуще всего. Молю Бога, чтобы пришло время и мы снова встретились. Но если этого не случится, обещай, что ты или передашь бумаги кому-то из моих родных или, если поймешь, что пришло время, прочитаешь их сама».

Екатерина Михайловна перевела дух.

— Вы понимаете, тогда я не придала значения его словам. Мне все время плакать хотелось, в горле ком… Что делать, куда бежать, не знала. Думала, вот угораздило дуру влюбиться в немца, во врага! А еще эти его слова, дескать, «передай родным»… Ну как я могла серьезно слушать такое? Можно подумать, родные его жили в Ельце или в Ефремове. Но бумаги взяла. Потом пришли наши. Ох, не знаю, как и рассказать, что я чувствовала! И радость — ведь скоро войне конец, и печаль, что я совсем одинокая. Мне ведь даже не с кем было поделиться — сразу бы осудили. Сестренка, Лизонька, та, само собой, делала вид, будто сочувствует, но я-то знала, что она меня осуждает. Вокруг праздник, веселье, но и горе у тех, кого немцы убили. А я по ночам одна своего немца вспоминаю и мысленно все его целую. Бывало, ненавидела себя за это. Когда первый допрос был, поняла, что не простят меня. Вспомнила про бумаги, в мешковину завернула, положила в железную банку из-под конфет и вечером тайком понесла ее в церкву прятать…

— В церковь? В Воронеже?

— Конечно. А куда же еще? Потом был лагерь. Вернулась домой только через десять лет. Про бумаги даже не вспоминала. Каюсь, забыла, но люди и не такое забывали. А еще Лизонька через меня погибла. Из-за моей любви окаянной! После того как ее выпустили, сестра прожила еще два года и померла. Тяжело, не могу об этом говорить…

Екатерина Михайловна помолчала, потом поднялась с диванчика, подошла к старому, видимо, еще дореволюционному, комоду, открыла ящик и вытащила прозрачный полиэтиленовый пакет. В нем были выцветшие фотографии.

— Вот Лиза моя, а это родители. Папа был георгиевский кавалер. Фотокарточка сделана в 1916 году, как раз в тот день, когда он вернулся с войны по ранению… Мама еще маленькая, с бабушкой. Вот я, еще до войны. Это в тридцать девятом году в Репном, на субботнике. А фотографий Ральфа у меня нет. Честно говоря, я его забыла за столько лет, только образ неясный оставался. А когда увидела вас, — женщина кивнула в сторону приятеля Антона, — так сразу вспомнила.

— Екатерина Михайловна, а в какой церкви вы спрятали документы? — подал голос Антон.

— Так в этой, в Адмиралтейской… Там службы не шли, наверное, с сорокового года.

— Это на набережной, — пояснил Игорь, — где Петр строил корабли. Мы там были с тобой и с Юркой, когда вы ко мне приезжали на юбилей.

— Я помню, — Антон взял чашечку с чаем, сделал глоток. — А как вы думаете, есть шанс их найти?

— Документы-то? Не знаю. Правда, я точно помню, где спрятала. Другое дело, что Адмиралтейскую не раз реставрировали, но хуже всего, что фундамент затопляло. Все уж сто раз могло пропасть. Ну вот, я когда прибежала в церкву, там никого не было. Помню, ветер гуляет, темно внутри, а мне все нипочем, не страшно. Там, прямо под иконостасом, между полом и стеной пустота. Я рукой пошарила — вроде можно, и положила коробочку. В самой серединке. И так ее далеко постаралась задвинуть.

— Так, наверное, давно уж кто-нибудь нашел вашу коробочку.

— Не думаю. Пол крепкий, разбирать бы не стали. Если только плитку сверху положили. Грешна я, в церкви той с тех пор не была ни разу, не знаю. А в тот вечер, когда выходила из нее, вдруг солнышко появилось, а до того неделю метель мела. И так на кресте засверкало ярко… Мне, как бы вам сказать, так стало благостно на душе. Подумалось: «А, будь что будет, все равно ведь — конец один, а Бог на небе есть, он меня рассудит». Видно, мне Господь послал силы тогда, чтобы я все вынесла. И ведь вынесла бабка, всех пережила!

— Екатерина Михайловна, — Ральф аккуратно взял женщину за руку. — Можно вас попросить об одной вещи?

— Конечно, сынок, конечно, что такое?

— Можно взять одну из ваших фотографий?

— Да, конечно, можно. Берите любую.

— Можно я возьму эту, довоенную? — Ральф отложил карточку, на которой молодая воронежская девчушка дерзко улыбалась фотографу. — Какая вы красивая!

— Так, дорогой Ральф, твой дядя неспроста со мной любил поговорить… Впрочем, что я несу ерунду, старая карга. Давайте лучше еще чайку согрею.

— Нет, спасибо вам, Екатерина Михайловна, — Антон поднялся и сделал своим спутникам знак последовать его примеру, — нам пора.

— Ну раз пора, значит пора. Я провожу.

У самой двери женщина остановилась, посмотрела поочередно на друзей и обратилась к Антону:

— Будьте аккуратней. И его берегите. Все-таки немец, гость, мало ли чего, ладно? Я ведь чувствую, не удержитесь, полезете в церкву… Помните, это прямо посередине иконостаса. С богом!

В церковь решили проникнуть поздно вечером. Когда сгустились сумерки, участники «операции» вышли из «Арт-Отеля», где располагался их временный штаб. Антон то и дело озирался по сторонам, опасаясь слежки со стороны загадочного немецкого старичка и его широколицего спутника.

Игорь припарковал машину прямо на набережной, у монумента, установленного в честь колыбели русского флота. Шесть куполов церкви, как и сто лет назад, возвышались над местностью и казались незыблемыми, вечными. Трудно было поверить, что во время войны Адмиралтейская, а точнее, Успенская церковь была наполовину разрушена: обвалилась крыша, сгорело несколько куполов, потрескались стены. Но самая старинная ее часть, где располагался иконостас и где, по преданию, сам царь Петр Алексеевич любил петь в хоре на клиросе, не пострадала. Она пережила пожары, войну, разливы реки.

— Игорь, у тебя есть идеи, как аккуратненько и незаметно туда проникнуть? — спросил Антон, когда заговорщики подходили к церкви.

— Видишь, что это? — Игорь достал из кармана большой висячий замок, который в России традиционно называют амбарным. — Там такой же. Ломиком его скинем, а после этот поставим. Сторожа нет, но может, правда, ездить патруль. Периодически.

— Ломиком… Ну, что ж, давай попробуем.

Замок не хотел поддаваться без шума. Он отскочил и упал с таким грохотом, что всем показалось, будто сейчас к Успенской церкви нагрянет вся милиция города и области. Выждав какое-то время в стороне для верности, Игорь и Антон зашли внутрь. Ральфа на время разведки было решено оставить на улице, «на шухере».

В действительности же Антон не хотел вовлекать иностранного гражданина в возможные ситуации с участием представителей власти, нагрянь они сюда неожиданно. Он попросил Ральфа прикрыть за ними дверь, повесить на нее новый замок и следить за происходящим, но ни при каких обстоятельствах не вмешиваться.

— Если нас поймают, жди десять минут и возвращайся в отель. И ничего не предпринимай, — строго проинструктировал он Ральфа и скрылся за дверью церкви.

Свет от фонарей причудливо скакал по церковным стенам. Было ясно, что средств на полную реставрацию внутреннего убранства этого замечательного храма не хватало. Антон и Игорь стояли напротив иконостаса в самом дальнем приделе. Пол в этом месте был действительно покрыт плиткой и перед самым иконостасом возвышался на несколько сантиметров.

— Баба Катя сказала, надо искать прямо посередине, — прошептал Игорь. — Но мне кажется, братишка, надо линять отсюда, потому как мы ничего не найдем. Тут все давно перестроено-переделано.

— Игорек, прости, но не могу. Себе не прощу, если не проверю. Вдруг найдем, а?

— Даже если найдем, бумага истлела давно. Ладно, давай плитку ломать. А то я уже замерз.

После некоторых усилий плитка, непосредственно прилегающая к стене, поддалась, и оказалось, что между стеной и бетонным возвышением имеется небольшой зазор. Друзья уже добрались до земли, когда на улице раздался странный звук. Выключив фонари, они притаились.

Игорь услышал шепот Антона:

— Пойду проверю, может, что с Ральфом. Сиди тихо.

Он подкрался к двери и прислушался. Явственно доносились звуки музыки и работающего двигателя. Потом он услышал непонятный треск, но тут же понял, что это работает милицейская рация. Антону пришлось ждать полчаса, прежде чем машина уехала. Он тихо постучал в дверь и через минуту услышал ответный стук.

— Ральф?

— Да.

— Все нормально?

— Все ок.

— Хорошо, мы продолжаем. Сиди тихо.

Антон вернулся к Игорю.

— Игорек, все в порядке. Был патруль да уехал.

— Ты не поверишь… — пробормотал тот и включил фонарь.

В руках у него была ржавая металлическая коробка.

— Вот это да! Где была?

— Там, под плитой, в земле, достаточно глубоко. Пришлось еще плитки ломать.

— Тогда уходим отсюда.

— Ага, уходим. Нехорошо мне как-то на душе, завтра же деньги на ремонт пожертвую.

— Правильная мысль. Я с тобой. Пошли!

Со стороны входа раздался стук, скрипнула дверь, и храм озарился светом мощного фонаря. Хрипловатый приблатненный голос скомандовал:

— Эй, клоуны, ну-ка стоять.

Друзья застыли как вкопанные. Антон почувствовал, что на лбу выступил холодный пот. Выходит, запаниковал. Скверно.

— В чем дело? — Игорь старался придать голосу уверенность и спокойствие.

— Коробочку поставь на пол, а сам отойди к стене.

— С чего это? — вступил в разговор Антон.

Незваный гость направил фонарь на себя, и в его свете блеснул ствол револьвера. Кроме того, было видно, что он не один — у двери маячили неясные очертания человеческой фигуры.

— Вот с чего, — пояснил владелец револьвера. — Только тихо ставь, отходи к стене и жди два часа. Если не поняли, я ща объясню так, что вас, козлов, тута будут скоро отпевать.

От двери послышался голос. Бандит, не сводя глаз с Игоря и Антона, ответил ему на ломаном английском.

— Мой товарищ хочет с вами говорить, — недовольно буркнул он.

В трех-пяти метрах от них стоял пожилой человек. Похоже, тот самый дед, о котором рассказывала Екатерина Михайловна и чье имя упоминал в разговоре Михаил. У Антона мелькнула несколько запоздалая догадка: ведь, должно быть, именно этот гражданин был у него в номере в «Кемпински» и у Ральфа дома, в Ландсхуте. Это он украл записную книжку и письмо Мюллера! Похоже, старик стоит целого взвода спецназа.

— Вы говорите по-английски, Антон?

— Вы знаете, как меня зовут? Могу поинтересоваться, как зовут вас?

— Зовите меня Курт. У вас есть вещь, которую я очень долго искал. Сейчас я ее заберу. У меня же имеется к вам вопрос, на который надо ответить, чтобы остаться в живых. Простите, но это так, и у меня нет другого выхода.

— А вы уверены, что другого выхода нет у меня?

— Если вы надеетесь на вашего друга Ральфа, я вас разочарую. Он на нашей стороне, и мне горько вам это говорить. Молодой человек, сейчас век отсутствия принципов. Не понимаю, как вы могли поверить человеку, с которым познакомились на улице, да еще и в монастыре… Итак, ваш бывший друг Ральф Мюллер уже едет в гостиницу, чтобы организовать наш спешный отъезд из этого унылого городка.

Игорь, не принимавший до того участия в разговоре, вдруг оживился и спросил Антона:

— Что этот подосиновик говорит про город?

— Елки зеленые, Игорь, ты же английский не знаешь, как догадался?

— Секунду, а в Турции и в Таиланде я на чем с ними разговаривал, ты как думаешь?

— Хорошо. Ему не нравится твой город.

— Вот козел старый…

— Потише там, хрен ушастый, — из темноты раздался окрик обладателя револьвера.

— Че это я ушастый…

— Игорек, погоди, все и так уже напоминает цирк, — вмешался Антон. — Итак, Курт, а почему я должен верить, что Ральф с вами заодно?

— Потому что об этом говорят факты. Его с вами нет, он просил передать вам привет, а также сообщить, что очень сочувствует вам, Екатерине Зайцевой, которая, как он нам рассказал, на самом деле живет здесь, а не в Америке… Вы очень доверчивы. Но не будем терять время. Мне надо знать, какую роль в этом деле играют русские спецслужбы. Вам везет начиная с Мюнхена. А я в везение не верю, молодой человек. Я верю в хорошее прикрытие и покровителей.

— А я верю в пулю, — отозвался подельник Курта, который все это время держал Антона и Игоря на прицеле. — Будешь молчать, я серьезно говорю, получишь маслинку в живот.

— Не перебивайте, — старик недовольно покосился на бандита. — Итак, расскажите мне, Антон, отчего такой интерес к вам и ко мне со стороны вашего КГБ или ФСБ, как оно теперь называется? Это, впрочем, неважно. Мне кажется, за мной следят. Странно, правда, что только в Москве. Наверное, дело в экономии бюджета…

Антон молчал. Ему не хотелось верить, что Ральф их предал. И он не верил. Что-то тут не складывалось. В горле пересохло, а сердце щемило тоской. Антон некстати вспомнил Риту. Ему очень хотелось жить, а между тем подручный Курта был явно не в себе и мог в любой момент спустить курок.

— Курт, а что нужно вам? Почему вы считаете, что эта коробочка ваша?

— Потому что она приведет меня к тому, ради чего я чуть было трижды не отдал богу душу в самом расцвете сил, и это самое «то» очень дорого стоит. Больше скажу — оно бесценно. Надеюсь, вам понятно. Мне же невдомек, зачем вы ввязались в эту историю? Может, у вас было задание вашего начальства встретиться с Ральфом? Расскажите мне, не бойтесь, и я вас отпущу.

— Че он сказал? — прошептал Игорь. — Лет ю гоу? Не, не отпустит!

— Может, и было задание, только где гарантия, что, если я вам что-нибудь расскажу, вы нас отпустите?

— А вот гарантий нет. Если не скажете, мы вас можем убить, ну в крайнем случае покалечить, а если скажете — у вас есть шанс. Нам решать…

Вдруг с чудовищной силой хлопнула входная дверь. Бандит и старик обернулись, и этого оказалось достаточно. Игорь и Антон бросились на врагов с отчаянием вырвавшихся из клетки львов. Фонари попадали на пол, удары сыпались направо и налево, чаще не достигая цели.

— Come on, guys!

К радости своей, Антон узнал голос Ральфа.

Они бросились на голос и через секунду оказались на улице.

Вдогонку прозвучали выстрелы.

— Скорее, Ральф, замок! Окна с решетками, если дверь закроем — им не выбраться! — Антон держал массивную стальную дверь, которую пару раз качнуло так, словно кто-то очень сильный стукнул по ней кулаком. Удары гулко отдавались в ночной тишине.

— Осторожно! Стреляет толстомордый! — прокричал Игорь, подпирая дверь плечом.

Наконец Ральф отыскал замок, и с десятого раза они его защелкнули.

Пока бежали к машине, Игорь набирал номер знакомого опера, а после, уже когда маленький джип «Хонда» выскочил на улицу Софьи Перовской, успел проинформировать, что, гуляя по Петровской набережной, слышал, будто кто-то возится в Успенской церкви. После этого связь резко прервалась. Сигнал пропал. Выругавшись, Игорь свернул в Бауманский переулок и тут в зеркале заднего вида заметил проблесковые маяки.

— Люстра, — пробормотал он.

— Что? — переспросил Антон.

— Мигалки. ГАИ или ППС. И связи нет. Что будем делать?

— Уйдем?

— Можем, они далеко.

— Лучше уйти. А то пока объясним…

— Там что, полиция?! Если полиция, лучше бы остановиться, — воскликнул Ральф, оглядываясь.

Но его призыв остался без внимания.

От Университетской площади автомобиль Игоря помчался вверх по улице Платонова, оставив милицейскую машину далеко позади.

— Они, скорее всего, на уазике, — прокомментировал он, не сбавляя скорости на перекрестке с улицей Кирова. — Там подъем. Надо уходить в переулки. На проспектах догонят. В этом они мастера.

— Номер не заметили?

— Не должны, далеко было!

«Хонда» пересекла Кольцовскую, ушла вправо, в сторону Московского проспекта. Через пять минут беспорядочного петляния в переулках Игорь остановил машину у дома номер 47 по улице Задонской.

— Ну чего, ушли? — спросил с волнением Антон.

— Кажись, — ответил Игорь.

Ральф в разговоре участия не принял. Глядел в пустоту и вздыхал.

Глава двадцать первая

Было принято решение не возвращаться в гостиницу этой ночью. Компаньоны оставили машину на дороге, взяли такси и поехали домой к Игорю. Здесь они заперли дверь на все замки, достали из оружейного сейфа мелкокалиберную винтовку «Браунинг Бак Марк» и только после этого приступили к изучению содержимого коробки.

Крышка сначала не хотела поддаваться. Пришлось аккуратно вскрыть ее ножом. Внутри коробочки, в неплохо сохранившемся отрезе мешковины, была труха — скорее всего, те самые записи Ральфа Мюллера-старшего — и листок картона почти в идеальном состоянии (слава богу!), с карандашными надписями и подобием схемы.

Легко догадаться, что на схеме автор пытался изобразить лес, поле, дорогу. Он пометил крестом какое-то место, далее, в стороне от него, был начерчен кружок со свастикой в середине. Также можно было частично разобрать несколько слов, скорее всего, изначально составлявших названия населенных пунктов: B…ryi..no…oleteni.

Крест и кружок со свастикой находились в противоположных частях картонки. Крест сопровождала надпись на немецком, но она почти стерлась, и даже Ральф не смог ее идентифицировать.

Любители приключений и справедливости приуныли. Итог ночной вылазки, которая только по счастливому стечению обстоятельств и благодаря Ральфу, очнувшемуся после удара по голове раньше, чем предполагали нападавшие, окончилась без жертв, был неутешительным: записи солдата Мюллера пропали, а без них схема, скорее всего, теряла всякую ценность.

По очереди снова и снова изучали они теперь уже бесполезную схему, а затем с полчаса сидели молча за столом. Но горевать никто особо не стал. Опасное приключение притупило чувство разочарования. Постепенно языки у заговорщиков развязались.

По-мальчишески шумно, перебивая друг друга, вспоминали пережитое. Кто-то предложил выпить за победу.

— Что у вас за привычка такая: чуть что, сразу пьете? — весело спрашивал Ральф, держась за ушибленный затылок.

Игорь и Антон рассмеялись.

— Видишь ли, — отозвался Игорь. — Это обычай предков. Помогает выживать в любых условиях.

— Пьянка, Ральф, — это, если хочешь знать, наша национальная идея. Сам процесс объединяет, а утренние последствия сплачивают.

— Правильно, — кивнул Игорь, откупоривая запотевшую бутылку «Финляндии». — Сам процесс состоит из правил, которые легко запомнить, если мы тебе их расскажем.

— Интересно, — Ральф опять почувствовал неизвестное в его «дороссийской» жизни ощущение эмоционального подъема при виде открывающейся бутылки.

— Для начала, — объяснил Антон, — нужно научиться вместе со всеми предвкушать… В компании наблюдается легкое оживление. Разговор приобретает благодушную тональность. Но можно и ничего не говорить, а ограничиться звуками, междометиями, наконец кряканьем.

— Кряканье, кстати, — заметил Игорь, — показывает окружающим, что тебе с ними хорошо, что ты доволен и у тебя так много здоровья, что тебе его не жалко.

— Верно, — Антон взял в руку рюмку. — Начало процесса, которое многие у нас называют «мероприятие»…

— Как?

— В смысле event, событие, не знаю, как точно перевести. Так вот, начало процесса хорошо несколько оттянуть, смакуя момент. Ведь будет первая рюмка, за ней — вторая, а после третьей уже пойдет большой и бессмысленный мужской разговор. Прост!

Антон улегся на диване перед телевизором. Вспомнил о Рите и моментально отрубился. Игорь еще немного пообщался с Ральфом, используя весь известный ему словарный запас английского языка.

На рассвете, в шестом часу, Антону захотелось пить. Укладываясь спать, он предвидел это желание. Пошарив рукой около кровати, обнаружил бутылку спасительной минералки из Липецка и сделал несколько глотков.

И тут его посетила интересная и неожиданная догадка. Перед глазами словно запрыгали слова с картонки, оставленной Ральфом Мюллером-старшим в наследство Кате Зайцевой. Антон вскочил с дивана и бросился на кухню. Взяв с подоконника коробку, извлек оттуда карту и включил подсветку кухонной вытяжки.

— B…ryi..ino…oleteni… А может быть, это?.. Впрочем, тогда все было бы слишком просто! Но первое слово очень похоже на Барятино! А если это Барятино, то oleteni — это деревня Плетни! Это же наши деревни! Да нет, не может такого быть…

Он еще раз изучил карту и понял, что не ошибся. Даже ландшафт на примитивной схеме слегка напоминал очертания той местности, к которой он привык, отдыхая у бабушки в калужской деревне Хизна. Он провел здесь все летние месяцы своего детства.

— Ральф! — Антон бросился в соседнюю комнату, где мирно почивал немецкий друг. — Ральф, проснись!

Ральф не реагировал. Антону пришлось чувствительно тряхнуть его за плечи.

Открыв только левый глаз, Ральф произнес:

— Was… Что случилось?

— Мне кажется, я расшифровал карту твоего дяди! Скажи, он ведь служил где-то в Смоленской или в Калужской области?

— Не знаю точно. Но это была… Gruppe Mitte.

— Группа армий «Центр»?

— Да. Есть что-нибудь попить?

— Погоди ты! Не вставай, а то упадешь… В это нелегко поверить, но местность, которая указана на карте… Я узнал ее.

— Не понимаю…

— Это родина моих родителей, моей бабушки. То самое место, куда я ездил отдыхать летом во времена СССР.

— Майн готт! Ты не шутишь?

— Какие шутки, Ральф? Я еще не до конца уверен, но очень похоже. Все это странно, но приходится пока верить, что это так. Как проверить? Ладно, вижу, твой компьютер пока слишком медленно грузится. Предлагаю поспать еще чуть-чуть, а утром уже будем разбираться.

— Нет-нет, что ты! Теперь я совсем проснулся. Это же уму непостижимо — судьба, провидение, чудо, наконец!

— Раньше мне с чудесами не везло, а вот теперь, думаю, это совпадение иначе как чудом не назовешь. Вот Игорь-то удивится.

Игорь не заставил себя долго ждать. Вышел из соседней комнаты, разбуженный их взволнованным разговором. В просторном домашнем халате, расшитом огромными амариллисами, вальяжный и слегка заспанный, он походил на русского помещика в урожайный год.

— Вы чего расшумелись, демоны?

Антон эмоционально объяснил Игорю, в чем дело.

— А… Круто, — отозвался Игорь. — Пойду посплю еще часика полтора.

И действительно пошел спать, железный человек.

Антон пожал плечами и вернулся в свою комнату. Но заснуть так и не смог, потому что теперь к многочисленным вопросам, тревожащим его, добавился еще один: с какой стати немец Курт интересуется картой местности, где располагалась малая родина Антона.

Глава двадцать вторая

Война продолжала беспощадно выкашивать людей с обеих сторон. Общие цифры потерь не печатали ни «Правда», ни «Фёлькишер беобахтер», но к ноябрю 1942 года только германские войска потеряли на Восточном фронте два миллиона убитыми, ранеными и пропавшими без вести. В начале 1943 года случилось страшное поражение под Сталинградом. Те немногие, кому больным, голодным и полураздетым посчастливилось спастись из «сталинградского котла», кто остался жив и даже избежал плена, кому не выпало пройти маршем от Сталинграда до лагерей в дельте Волги — за всю войну, пожалуй, самой страшной для германской армии дорогой — считали себя счастливчиками. Они научились смотреть на мир другими глазами, с легкостью перенося бытовые трудности фронта, от которых новобранцы с непривычки теряли разум. Эти люди держались вместе и не очень-то жаловали тех, кто «там» не побывал.

Ральф и Отто не сумели найти общий язык с двумя приписанными к их роте «сталинградцами», которые не утруждали себя попытками скрыть чувство превосходства над солдатами, чей боевой и жизненный опыт ограничивался схватками местного значения. Надо сказать, парни эти были явно из крестьян, что, несомненно, помогло им выжить, ведь за интеллигентность, мягкотелость и неспособность к приспособленчеству на фронте часто приходилось расплачиваться жизнью.

Души «сталинградцев» еще больше огрубели. Пробираясь к своим, солдаты стали свидетелями голодной смерти сотни своих товарищей. Грызли кожаные ремни и, не исключено, принимали участие в актах каннибализма, слухи о которых просачивались за линию фронта.

Казалось, сама русская земля и местная природа мстили завоевателям, и месть была беспощадной и чудовищной, довершая то, что не сумели сделать пули, снаряды и бомбы.

Лишь в редкие моменты, под настроение, чаще после двухсот граммов шнапса, ветераны кое-что рассказывали о своих злоключениях.

Русские бывали и жестоки, и великодушны одновременно, и в противоречивом смешении диаметрально противоположных поступков раскрывались перед немцами в новом, еще более загадочном свете. Иные конвойные могли с прибаутками да шутками пристрелить умирающего пленного, но тех, кто еще имел силы волочить ноги, терпеливо доставляли в лагеря, где кормили не хуже, чем советских солдат, и уж точно лучше, чем «своих» заключенных.

У офицеров поверженной 6-й армии не отобрали боевые награды и, если не считать редких тычков прикладами в спину, обращались корректно. Утверждали, что немцев в советских лагерях будут перековывать в большевистскую веру. Еще говорили, мол, поскольку Сталин велел считать попавших в плен русских предателями, за жестокое обращение с ними в германских лагерях мстить пленным немцам было не принято. Все это, конечно, объясняло деликатное отношение к военнопленным. Но лишь частично. Ведь если подумать, то чем можно было объяснить слезы русских женщин, провожающих взглядами колонны захваченных в плен немцев, чей жалкий вид вызывал у них сочувствие? Кто знает, быть может, именно этот Фриц или Ганс сделал ее вдовой, а она стоит, смотрит и с жалостью качает головой. И непонятно, чем было это православное всепрощение, встречающееся на территории победившего атеизма: свидетельством силы этого народа или же отражением его слабости перед прагматичной западной цивилизацией?

Те, кому посчастливилось скрыться по пути в лагерь или избежать плена, были свидетелями и не таких парадоксов. Но их душа устала, и сознание не стремилось вникать в глубинную суть происходящего. Тем более они не желали до дна душевного раскрываться перед теми, кого считали «тыловыми крысами».

На смену восхищению, симпатии и сочувствию, первоначально возникшим у Отто и Ральфа при виде героев, чудом добравшихся до своих после окружения 6-й армии Паулюса, быстро пришли безразличие и даже враждебность. В конце концов, друзья не виноваты в том, что судьбе и командованию было угодно целый год держать их за линией фронта. На войне ведь солдату и даже ефрейтору — оплоту и гаранту порядка в строевых частях — не позволено самостоятельно выбирать место дислокации.

Кому-то даже чрезмерно везет. Так, несмотря на обещанную отправку на фронт, Ральф и Отто провели в Жиздре еще несколько месяцев, пока, наконец, их не перебросили в город Воронеж. Весной на московском направлении германское командование ограничивалось проведением лишь отдельных операций, целью которых было вытеснение советских частей, глубоко вклинившихся в оборону вермахта. Но друзья не принимали участия даже в этих локальных схватках. Они еще раза три наведывались в район Хизны, причем два раза из трех сопровождали колонны, идущие в сторону Барятино.

Относительно спокойная жизнь продолжалась до поздней осени 1942 года, когда, наконец, был дан приказ грузиться в Зикеево в эшелоны, следующие на юг.

Мотострелковые части, вошедшие в уже занятый город, нашли Воронеж практически полностью разрушенным ударами с воздуха и артиллерийскими обстрелами. Несколько сохранившихся домов, в том числе бывшие оружейные склады, построенные здесь еще в начале XVIII века, были оборудованы под штабы и госпитали.

В Воронеже друзей разделили. Ральфа назначили командовать взводом охраны, в зоне ответственности которого находился офицерский клуб, а Отто был вынужден нести службу на северной окраине города, лишь изредка имея возможность ночевать в отапливаемой избе. Чаще всего он коротал часы отдыха в землянке, а то и в окопе, укрывшись запорошенной снегом периной.

Отто и Ральф виделись редко, к тому же последний старался все свободное время проводить в обществе местной девушки, работающей в клубе то ли уборщицей, то ли посудомойкой.

Зимой случилась непоправимая сталинградская трагедия. Тогда-то в их часть попали первые «счастливчики», сумевшие ее пережить.

Новый, 1943-й, год не принес облегчения. Немцы спешно покидали город, а за ними буквально по пятам следовали набравшиеся опыта части Красной армии. Это была совсем не та армия, с которой довелось сражаться весной и летом 1942-го. Тогда русские действовали неорганизованно, бросали в атаки тысячи людей, не проводя интенсивных артподготовок, другими словами, выравнивая фронт и затыкая дыры человеческой массой. Зимой 1943 года все было не так. Советская артиллерия и авиация наносили массированные удары по обороняющемуся противнику. И только потом, когда, казалось, уцелевших можно брать голыми руками, советские командиры бросали в атаку танки и пехоту.

Именно зимой 1943 года пришло время платить за тыловой комфорт.

Их полк отступал. Командование всеми силами пыталось поддерживать порядок, дисциплину и боеспособность. И рассчитывать приходилось на сознательность солдат и оказавшееся в дефиците чувство долга. Лишения сближали подчиненных и командиров, и наиболее дальновидные умерили начальственные амбиции. Чрезмерная строгость в обстановке перманентной борьбы за выживание могла спровоцировать неадекватную реакцию со стороны обмороженной, обескровленной и до предела озлобленной солдатской массы.

По мере отступления полк редел. Всякий раз, просыпаясь утром и дрожа от холода, Ральф видел, что несколько человек так и оставались лежать без движения. Когда была возможность, их хоронили, устанавливая на могилах кресты или обычные палки, на которые вешали солдатские каски.

В дни, когда природа переставала лютовать, стихали ветры, выпадал снег и ослабевали морозы, полк активно беспокоили партизаны, устраивая коварные засады. Иногда налетали вражеские «яки» и «илы», чтобы беспощадно бомбить и расстреливать отступающих.

По календарю вроде бы наступила весна, но еще недели две стояли страшные морозы. В это время на фронте было относительное затишье. Регулярные части противника не беспокоили, да и партизаны отсиживались в лесу. Однако жить легче не стало. Масло в двигателях бронемашин и грузовиков опять замерзало. Катастрофически не хватало топлива, из-за чего пришлось взорвать часть техники, оставив только самое необходимое для прикрытия и транспортировки раненых и больных.

Однажды вечером, после многокилометрового броска, когда командованию пора было уж дать приказ о передышке, в стороне от дороги показалось два десятка домов. Перспектива провести хотя бы одну ночь под крышей, затопить печь, просушить одежду (солдаты не снимали ее уже несколько недель) заставила командиров организовать в деревне разведку. Оказалось, там почти никто не живет. Большинство изб пустовало. Их окна были заколочены.

Немногочисленных обитателей без особых церемоний заставили собраться под одной крышей под присмотром часовых. Немцы боялись, что кто-нибудь из местных предпримет попытку предупредить партизан. Выставив охранение, командование отдало приказ отдыхать. Раненых разместили в теплых домах. Покинутые избы поделили между собой здоровые солдаты и офицеры. Заняв один из домов, Ральф решил не терять времени и распорядился организовать прямо в сенях некое подобие ванной комнаты. С большим трудом удалось затопить печь. Два часа ушло на то, чтобы вскипятить воду во всех емкостях, какие были найдены в доме. Совершенно голые, солдаты взвода ефрейтора Мюллера, чья одежда была развешена для просушки по всему помещению, выстроились в длинную очередь к металлическому корыту. Они испытывали невиданное наслаждение от устроенной процедуры. Очередной счастливчик вставал в корыто, а товарищ окатывал его с головы до ног горячей водой. Скорее всего, корыто предназначалось для купания новорожденных — такое оно было маленькое и узкое. Несмотря на неудобство и на то, что процедура продолжалась всего несколько секунд и в итоге не могла спасти ни от грязи, ни от вшей, люди после нее чувствовали себя будто заново рожденными.

Так человеческая способность приспосабливаться к любым, даже предельно невыносимым условиям и извечная жажда праздников для души и тела помогала смертным сохранить рассудок даже во время той страшной войны, где обычные солдаты Ральф Мюллер и его друг Отто, позабыв о ее «великом» смысле, просто мечтали вернуться домой.

Когда процесс мытья был завершен и в доме стало не так холодно, солдаты придвинули стол поближе к печке и выставили на него все, что имелось в рюкзаках съестного. По кружкам разливали кипяток. Кто-то доставал из карманов пакетики с растворимым какао.

— Наконец-то можно тушенку есть по-человечески, как принято! — воскликнул Отто, открывая ножом консервную банку, которую полчаса грел у огня.

И ведь действительно, этой зимой промерзшее содержимое банок напоминало леденцы, и его приходилось разгрызать, согревая безвкусные кусочки во рту. Это было в порядке вещей.

Все пили чай и тихо беседовали, когда неожиданно открылась дверь и на пороге появились двое солдат из соседнего взвода. Карманы их шинелей раздулись, лица светились добродушием и были добры и загадочны, как у Санта-Клауса.

Один из них медленно подошел к столу и извлек из кармана шинели два батончика сервелата и бутылку шнапса:

— Не позволите присоединиться к вашему банкету? — произнес он, в то время как его товарищ выкладывал на стол содержимое своих карманов.

Тут было фунтов шесть австрийского шпика, еще одна бутылка шнапса, несколько банок свиной тушенки, сосиски с соевым пюре, запечатанные в целлофан.

Последним на столе оказался сверток с изображением орла и свастики, на котором была надпись: «Храбрые солдаты! Счастливого вам отдыха!»

— Это еще что за шутки? — морщась, спросил один из «сталинградцев», пытаясь перекрыть обрадованный галдеж.

— Такие наборы с деликатесами давали почти всем, кто в прошлом году отправлялся в отпуск, — отозвался кто-то. — Когда мы стояли в Познани, по дороге в Берлин, мне девчонки преподнесли такой же.

— Ладно, — спохватился Ральф, — давайте, рассказывайте, откуда у вас эти несметные богатства.

— Когда все уже размещались по домам, — объяснил один из Санта-Клаусов, — мы были в отряде прикрытия на дороге. Мимо следовал обоз, и одна машина застряла в сугробе. Водитель, наверное, заснул и выскочил из колеи. Мы помогли вытащить машину. Нас за это отблагодарили.

— Точно? — переспросил Ральф.

— Точнее быть не может, ефрейтор.

— Ну тогда приступим к пиршеству.

— Давайте приступим, — поддержал Ральфа Отто. — Только надо быстро освободить кружки от кипятка и налить туда шнапсу.

— Точно, — отозвался рядовой Эрнст Линдберг. — И пусть все, у кого во фляжках осталась водка, поделятся с остальными. Я показываю пример!

И с этими словами он бросил на стол свою флягу, в которой что-то весело булькнуло.

Шнапс, водка, редкие на передовой продукты развязали языки. Разговаривали, перебивая друг друга, громко смеялись.

— На войне все-таки жить можно, — философски заметил Отто, запихивая в рот добрый кусок шпика.

— Еще бы! — прошептал щуплый солдат, носивший столь «любимое» всеми русскими имя Фриц. — Посмотри на наших «сталинградцев». Для них сам факт, что они живы, — уже счастье.

— Только теперь понимаю, каким вкусным может быть этот шпик. Ух! — Отто налил в кружку водки.

— Ребята из соседнего взвода рассказывали, что эльзасцу прислали письмо из Франции. Представляете, в Париже запретили продавать спиртное после пяти вечера, так наши называют это «ужасным событием».

— Вот идиоты. Погрызть бы им мороженых котлет!

— Ничего себе, глядите, что я нашел! — проорал Фриц из соседней комнаты. — Я нашел патефон!

— Так в чем же дело, Фриц? Давай, ставь пластинку и пригласи кого-нибудь из нас на танец!

— Я не заметил, когда он встал из-за стола?

— Он такой маленький — его совсем не видно.

— Ну хватит вам! — огрызнулся Фриц. — Скажите лучше, что поставить?

— А что там есть? Большевистские песни?

— Тут везде по-русски написано… Стоп! Есть немецкая пластинка…

— Надеюсь, не с речами фюрера? — проворчал «сталинградец».

— Нет, это опера Вагнера. «Das Rheingold»[16].

— И все?

— Только эта пластинка.

— Я так понимаю, — спросил один из доставивших продукты Санта-Клаусов, — Вагнер — немец? Тогда валяй, ставь эту!

Через пять минут дом наполнился звуками симфонической музыки и чередующимися женскими и мужскими ариями.

— Мне больше нравится, когда поют женщины, — мечтательно произнес захмелевший Отто.

Все засмеялись, кроме Эрнста Линдберга. Он насупился, снял очки, в которых казался каким-то незащищенным и, протерев стекла, изрек:

— Картина первая… В глубоких водах Рейна плещутся три русалки, весело гоняясь друг за другом. Нибелунг Альберих любуется их игрой. Он жадно простирает к ним руки, но они высмеивают «влюбленного врага». Воглинда приближается к нему со словами: «Приди, я жду тебя…» — Линдберг сделал небольшую паузу и в воцарившейся звенящей тишине продолжил: — Это великий Вагнер. «Золото Рейна», или пролог к «Кольцу Нибелунга». Когда я слышу эту музыку, мне не смеяться хочется, а рыдать. Проклятая война. Ненавижу ее, все я это ненавижу… Где моя кружка, черт возьми! — Линдберг выпил залпом шнапс, перемешанный с русской водкой и, встав из-за стола, вышел из комнаты.

— Что это с ним? — спросил Фриц.

— Да ничего, бывает, — задумчиво проговорил Отто. — Парень образованный. Как он про русалок, а? Век бы слушал, а еще лучше посмотреть. У нас в Штутгарте столько русалок, друзья, вы даже не представляете!

— Отто, хватит тебе, — на него замахали руками. — У нас у всех тут одно на уме, но только у тебя это всегда на языке!

Солдаты опять долго смеялись. Пили за Германию и желали скорейшего конца войне. Вскоре в дом вернулся Линдберг. Под предлогом заботы о психике ранимого «образованного парня» патефон выключили и стали петь сами — дурацкие веселые армейские куплеты вроде:

Эльза, я вернулся

В деревню без ноги,

Любить не разучился

Ты только помоги…

Кто-то затянул «Хорст Вессель», но его не поддержали. Хотелось веселья. Пели про матросов, которые на далеком Мадагаскаре вглядываются в горизонт: где-то там, вдали, их родина.

Пьянея, солдаты переходили к меланхоличным песням, причем одна из них исполнялась на мотив русского «Стеньки Разина» («Я небритый, неухоженный, вдали от дома, без сапог, без носков»). Причем это самое «без сапог, без носков» повторили бесчетное количество раз, пока всем не надоело.

И даже Линдберг пришел в себя и включился в общий хор:

— Без сапог, без носков…

Вскоре сон взял верх. Немцы спали вповалку на полу, приспособив в качестве постели все, что попалось под руку.

К утру в избе стало совсем тепло, поэтому, несмотря на тесноту и многоголосый храп, Ральфу спалось сладко. Однако счастье было кратковременным. На рассвете зазвучали команды — пора покидать насиженное гнездышко. Еще никогда в жизни не приходилось Ральфу прикладывать столько усилий для того, чтобы заставить себя подняться. Он безуспешно пытался найти в окружающей действительности хотя бы одну причину для оптимизма, хотя бы одно обстоятельство, одно из тех событий, предвкушение которых в обычной жизни помогает человеку преодолевать сиюминутные преграды и горести. Все тщетно.

За дверью русской хаты его ждал многокилометровый снежный путь, наполненный подстерегающими на каждом шагу опасностями и осточертевшим вечным холодом. Он уже не видел в конце этой дороги ни своего родного дома, ни родителей, ни заветных белых колбасок с пивом, которое сейчас оказалось бы очень кстати. Скорее наоборот: Ральф хотел остаться в этой избе навсегда. Он желал, чтобы здесь же остались и его несчастные друзья, вместе с ним отступающие на запад под беспощадным натиском армий Сталина. Но еще больше ему хотелось обратно в Воронеж, к чудной русской девушке Кате, которая разговаривала на немецком языке с таким смешным и милым акцентом. Да, Воронеж сейчас был в сто раз ближе и реальней почти позабытого Ландсхута. Ральф почти совсем потерял надежду туда вернуться.

Изба ожила, зашевелилась. Участники пиршества начали неспешно собираться в дорогу.

— Отто, пора вставать! — Ральф потряс друга за плечо. Тот все еще крепко спал, подложив под голову рюкзак.

Открыв глаза, Отто состроил такую физиономию, что Ральф поневоле рассмеялся.

— Принесите мне чашку кофе со сливками и омлет с колбасой, — сиплым голосом отозвался Отто, приподнимаясь на локте.

— Непременно, — ответил Ральф. — Не уходи никуда, я сбегаю, принесу.

— Мой бог, — в сердцах проговорил Отто. — Как же не хочется вставать и идти на этот проклятый мороз!

Уже строясь вместе со всеми в колонну, Отто прошептал Ральфу на ухо:

— Слушай, мне приснился чудной сон. Будто Зигфрид сидит с нами за столом. Мы пытаемся петь, а он на нас кричит и затыкает всем рот. Ладони у него огромные, в половину туловища. И еще приснилось, что мы ее потеряли… Будто вернулись, а там, где мы ее спрятали, ничего нет. Знаешь, она мне снится каждую ночь.

— Веришь ли, мне тоже. И все сны яркие, о чем-то хорошем. Но я их всякий раз забываю. Уверен, тут кроется большая тайна.

— Да, вляпались мы. Ты уверен, что мы поступили правильно, оставив ее там?

— Конечно. Иначе пришлось бы всю оставшуюся жизнь провести в гестапо, объясняя, как этот предмет попал к нам в руки. Да, я уверен, мы поступили правильно.

— Но ее ведь никто никогда не найдет?

— Кто знает…

С небольшими привалами через сутки колонна подошла к небольшому хутору. Передовой отряд, отправившийся на разведку, угодил в засаду. Из хутора кто-то вел меткую стрельбу из винтовки. Двоих солдат легко ранило, а одного убило наповал самым первым выстрелом. Подобравшись ближе, разведчики забросали дом и сарайчик гранатами. Через несколько секунд на грязный снег перед хутором выполз немолодой крестьянин.

Оказалось, что взрывы не причинили ему особого вреда — он отделался контузией. Подбежавший к крестьянину солдат что есть силы ударил его в живот носком сапога. В итоге хозяина хутора добили несколькими выстрелами из пистолета. Тащить пленного в тыл, как того требовали правила, никто не стал. Во-первых, приятели погибшего солдата готовы были его растерзать, а во-вторых, места в грузовиках не хватало и для своих раненых и обмороженных.

Еще через два дня поступил приказ копать траншеи и, используя все пригодные естественные укрепления, занимать оборону. Дальше отступать было нельзя — русские вот-вот могли ударить с тыла, а тогда всех без исключения ждала бы верная смерть или русские лагеря.

Полк соединился с другими частями, которые закрепились на берегу Дона. В тылу, где раскинулось большое село, разместились полевые госпитали и штабные помещения. На левом и правом флангах разворачивали артиллерийские орудия. Говорили, что с минуты на минуту должны подойти танки Т-VI — грозные «тигры» с толстой броней и 88-миллиметровыми пушками, которые пробивали панцири Т-34.

Шел уже второй год войны, а Ральф до сих пор ни разу не участвовал в масштабных сражениях на фронте. Только однажды на окраине Воронежа он угодил под обстрел русских «катюш». Это было поистине страшно. Но вот теперь, быть может, через несколько часов, ему предстояло испытать на себе все «прелести» передовой.

Однако русские не показывались еще двое суток. Лишь на третий день, рано утром, насквозь промерзшие в траншеях солдаты вермахта увидели на горизонте колеблющуюся темную массу, которая медленно приближалась. Когда в бинокли уже можно было различить атакующие цепи и силуэты танков, наступающие остановились, а в воздухе послышался характерный свист снарядов. И весь мир утонул в какофонии звуков, среди которых выделялся демонический вой реактивных снарядов М-31. Этот звук нельзя было ни с чем спутать: его страшились, потому что в нем была заключена невиданная сверхъестественная сила, несущая разрушения и смерть для всего сущего на земле. Казалось, сам дьявол выводит на невиданном инструменте нечеловеческие аккорды. Недаром с легкой руки одного фронтового корреспондента «Фёлькишер беобахтер» «катюши» прозвали «сталинскими органами».

Несколько снарядов разорвалось далеко перед фронтом, где немцы заняли оборону. Но русская артиллерия быстро скорректировала огонь, и адские болванки, долетая до линии обороны, принялись утюжить ее, смешивая вырываемые из-под снега тонны земли с плавящимся на глазах металлом, деревьями, бревнами разрушаемых изб и частями человеческих тел.

С чем сравнить тоску и печаль солдата? Как понять его одиночество и усталость души, когда вся вселенная съеживается, уменьшается до размеров крошечного грязного окопчика? Пять минут тянутся словно целая жизнь, а над головой божьего создания неистовствует мертвая материя, крупные и совсем крохотные ее кусочки, бездушные, безразличные, способные покарать и убийцу, и ангела во плоти — кто бы ни подвернулся им по дороге. Солдат прижимается к земле, как ребенок льнет к матери. Он роет землю, ломая ногти, грызет ее зубами, чтобы спрятать в ней свое несчастное тело, чтобы спастись и видеть не свою, а лишь чужую смерть. Хотя бы сейчас, хотя бы сегодня…

Один из снарядов достиг помещения штаба, и оно, приподнявшись над землей на огненной массе, задержалось на ней, словно на подушке, а потом в секунду разлетелось в щепки. Взрывы были повсюду. Ральф упал на дно окопа, сверху на него навалился еще кто-то, но сразу же отполз. Через некоторое время все стихло — прошла первая волна артиллерийской подготовки.

Ральф осторожно высунулся из окопа и в ужасе отпрянул. Прямо перед ним, укутанный в лохмотья — все, что осталось от полевой формы, — лежал бесформенный человеческий обрубок. Автомат, оставленный Ральфом на бруствере, был испачкан кровью и грязью.

И вновь загудела земля под ногами, опять повсюду загрохотали разрывы. Неожиданно ударило совсем рядом. Ральфа полностью засыпало тяжелыми, смерзшимися комьями глины. От мощного взрыва на несколько секунд остановилось дыхание. Вокруг все дрожало. Земля плясала и гудела. Артиллерийский обстрел продолжался бесконечно долго, а он так и лежал, покорно ожидая смерти, пока, наконец, не наступило очередное затишье. Выбравшись из окопа, Ральф огляделся. Способность слышать, ориентироваться и анализировать происходящее вернулась к нему не сразу.

Повсюду шевелилась земля. Это солдаты, словно восставшие покойники, осторожно выползали из укрытий. Отчего-то слишком спокойно воспринял Ральф вид посеченного осколками ветерана Нейбаха. Последнее, что тот успел сделать в своей жизни, — прижать руки к огромной ране на животе. Рядом с Нейбахом, раскинув руки, лежал один из тех солдат, что порадовал взвод Ральфа австрийской колбасой и шнапсом. Знаток классической музыки Линдберг зачем-то выбрался из окопа и, встав во весь рост, тщательно отряхивал грязь и снег с шинели, не обращая внимания на крики товарищей, которые призывали его срочно вернуться в траншею.

Ральф почти совсем оглох, но это обстоятельство его не расстраивало. Скорее наоборот — он желал на время полностью лишиться слуха, чтобы не различать доносящиеся до него будто издалека нестерпимые вопли раненых.

Наконец Ральф увидел Отто. Тот курил, высунувшись из траншеи. Ральф направился к нему, прихватив автомат. От прикосновения к замерзшему металлу сводило руки — выданные им перчатки были слишком тонкими, в них хорошо маршировать на параде, а на большее, судя по всему, они не рассчитаны. По дороге Ральф несколько раз зачерпнул снег и с его помощью попытался стереть с автомата кровь и грязь.

— Ральф, — позвал Отто. — У тебя есть выпить? Моя фляжка… Я потерял.

— Держи, — Ральф протянул ему флягу.

— Сейчас, наверное, пойдут на нас, — произнес Отто.

— Пусть только сунутся, — отозвался незнакомый солдат, сидящий на ящике с гранатами на дне траншеи, — мы им зададим жару. Сволочи! Идите сюда, я жду вас!

Ральф и Отто переглянулись.

— Нейбах убит, — сказал Ральф и, сделав большой глоток из фляги, вновь протянул ее Отто.

— Гауптмана задело осколком, отнесли в лазарет. Через минуту лазарета не стало, — сообщил Отто.

Неожиданно он вскочил на ноги и стремительно бросился к танцующему на бруствере Линдбергу. Тот уже снял шинель и теперь натирал снегом рукава кителя.

— Ты что делаешь, идиот?! — заорал Отто. — У тебя есть мать?

— Есть… — Линдберг растерянно уставился на Отто.

— Ты хочешь ее увидеть?

— Да.

— Тогда слезай с бруствера, скотина, и не подставляйся.

— Мне надо привести себя в порядок. На мне глина и кровь… — Линдберг явно был не в себе.

Отто несильно двинул ему кулаком в челюсть. Линдберг упал и скатился на дно траншеи, где его подхватили товарищи.

— Что с тобой? — спросил Ральф друга.

— То же, что и с тобой, — огрызнулся Отто. — Какая разница, если здесь все и закончится?

— Ну, это еще неизвестно, — Ральф пожал плечами.

— Все уже давно известно, Ральф. Все уже давно написано на небесах. Отсюда не возвращаются. Радует только то, что скоро этот ночной кошмар закончится, и мы попадем на небеса. Интересно, там кормят? Или тем, кто отдал концы, это уже все равно, а? Может, спросить вот этот кусок человека, что валяется за тобой? Эй ты, кусок дерьма, — крикнул Отто, обращаясь к распростертому невдалеке убитому пулеметчику, — как там у тебя на том свете — дают колбасу с картошкой или нет?!

— Отто, перестань… Ты же веришь в Бога.

— Верю, в том-то и дело. Ты знаешь, когда мы доставали ее из ящика, там, в деревне, я почувствовал, что скоро умру… и не испугался! Я не понимаю, как тебе объяснить, что я почувствовал. Наверное, впервые поверил в вечную жизнь. Хорошо бы только она была не всегда такой, как сегодня.

Со всех сторон послышались команды. Вдоль линии обороны бежали офицеры, посыльные, в окопы возвращались солдаты. Один из «сталинградцев» присел на корточки перед Отто и Ральфом:

— Сейчас иваны пойдут в атаку, — сказал он. — Обычно они идут сплошным строем, иногда — за танками. Держите линию обороны. Если попытаетесь удрать или доведете дело до рукопашной — вам конец. Они сытые, и им тепло. А в нашем состоянии драться станет только ненормальный. Не пускайте их в траншеи. Меняйте магазины вовремя, а лучше раздобудьте себе больше оружия, зарядите его и положите рядом. В бою обычно не хватает одного-двух патронов для того, чтобы остаться в живых.

— По-моему, он ничего не боится, — сказал Ральф, глядя вслед «сталинградцу», который уже инструктировал других новичков.

— Я тоже ничего не боюсь, — ответил Отто, закуривая очередную сигарету. — А он, наверное, думает, что, если суждено было выжить в Сталинграде, здесь ему ничего не страшно. Вон Нейбах тоже воевал с тридцать девятого года, и что? Его время пришло, несмотря на все заслуги.

— Странно, а я дрожу весь, — Ральфа действительно колотило от холода и от страха перед ближним боем.

— Выпей. Интересно, не будь с нами в окопах шнапса, насколько бы сократилось количество героев войны?

— А русские тоже перед боем пьют алкоголь? — спросил Ральф, сделав два или три обжигающих горло глотка.

— Конечно, пьют, Ральф. Кому охота лезть под пули на трезвую голову? Кстати, а вот и они.

Цепь наступающих была уже хорошо различима. Все отчетливей слышался лязг танковых гусениц, и Ральф наконец понял, что имели в виду ветераны, когда говорили про мороз по коже и встающие дыбом волосы. Вид надвигающихся железных чудовищ внушал ужас и паническое желание убежать с передовой, скрыться в лесу, предать к чертовой матери все на свете, но выжить. Выжить хотя бы сегодня, а завтра… А завтра, может быть, хватит мужества не дрогнуть.

Но он не убежал. Он принял единственно правильное мужское решение и тем самым, скорее всего, лишил себя завтра.

Но как воевать, если у тебя нет завтра? Зачем? В чем великий смысл того, что сейчас будет происходить?

Мысли, одна неуместней другой, лезли в голову ефрейтора Мюллера, а между тем наступающие уже были на расстоянии прицельного выстрела. Фланговые батареи дали залп. Один танк завертелся вокруг своей оси, остальным все было нипочем. Второй залп также не принес особых результатов. Т-34 выдерживали прямое попадание 75-миллиметровых снарядов, но, как артиллерист, Ральф знал, что по танкам работали орудия большего калибра. Вражеские танки, напоминающие разъяренных быков, огрызались в ответ осколочными снарядами, пытаясь нанести наибольший урон на флангах, против которых действовали основные силы красной пехоты. Ральф уже видел лица наступающих. И удивился: люди, бежавшие к нему с винтовками и автоматами наперевес, скорее напоминали монголов, чем русских. «Наверное, те самые сибирские полки», — машинально подумал Ральф.

Почти никто не расслышал команды «Огонь!», но стрельба началась практически одновременно. Боеприпасы не экономили, оттого и пяти минут не прошло, как отовсюду послышались отчаянные крики, в которых звучали просьбы поделиться патронами. Ральф не успел воспользоваться советом ветерана и теперь старался вести огонь прицельно и экономно.

Атака русских остановилась. Они откатились назад, оставив на поле боя шесть танков, сотню убитых и раненых.

Вновь заработала артиллерия. У соседа Ральфа по окопу оторвало руку, а от взрыва ствол его винтовки «Маузер» завязало узлом. Ральфу стало казаться, что все происходящее не более чем дурной, страшный сон. Он уже не обращал внимания на гибель товарищей и особенно на то, как они погибали. Надо было раздобыть запасное оружие и убедиться, что оно заряжено и готово к бою. Очередной атаки не миновать, а значит, не избежать столкновения с врагом лицом к лицу. А выжить нужно во что бы то ни стало. Ральф даже проверил, не потерял ли нож, и, удостоверившись, что нет, сунул его за голенище сапога.

«А готов ли я применить его в бою? Нет, не готов, но холодное оружие под рукой не помешает».

Русские были уже на расстоянии ста пятидесяти — двухсот метров, то есть дистанции, вполне достаточной для того, чтобы вести прицельный огонь из МП-40. Ральф целился, нажимал на курок, менял магазины. Он не понимал, отчего так трудно попасть в эти фигурки, которые издалека отличались от мишеней лишь тем, что двигались, раскачивались и время от времени вели ответный огонь «с колена».

На левом фланге противник достиг траншеи. Там же его танки успели подавить артиллерию и теперь утюжили окопы. «Тигры» так и не появились.

Через несколько минут наступающие русские и обороняющиеся немцы уже стреляли друг в друга в упор. Немолодой усатый солдат в ушанке уже готов был спрыгнуть в окоп, но Ральф успел его уложить. К несчастью для себя, в горячке и со страху он выпустил в русского все патроны и теперь лихорадочно и безуспешно пытался сменить магазин. В эту минуту сверху на него свалился огромный детина в коричневых ватных штанах и телогрейке, но тут же обмяк и повалился на бок. Тут Ральф заметил, что рядом с ним сражается его друг Отто. Ему-то он и обязан своим счастливым спасением.

Ральф успел перезарядить автомат перед тем, как в траншее завязалась жестокая борьба. Противники схватились врукопашную. Ральфу лишь дважды приходилось драться: один раз — в киндергартене, в детской столовой, а второй раз ему безнаказанно дали в ухо после футбольного матча в Мюнхене, куда он ездил до войны с друзьями из Ландсхута. Но страх за свою жизнь разбудил в интеллигентном и ранимом Ральфе Мюллере дикое животное. Он ударил кого-то ножом, после чего нож так и остался в теле врага. Ральф размахивал автоматом, удары наносил с яростью и силой, на какие только был способен.

Обе стороны дрались насмерть, отбиваясь друг от друга ножами, прикладами, стреляя в упор из пистолетов. В ход шли куски металла, каски, саперные лопатки и даже камни. Стоял страшный шум, раздавались отчаянные крики, всхлипывания, ругательства, выстрелы.

Вдруг Ральф услышал, как кто-то закричал: «Тигры!!!» И действительно, откуда-то донесся лязг гусениц и звуки стрельбы из тяжелых крупнокалиберных пулеметов.

Русских не становилось больше. Значит, атака захлебнулась, а те, что остались в траншеях, отстали от своих, так как не могли слышать команды на отход. Им ничего не оставалось, как продолжать драться.

Но силы обеих сторон иссякли. Оставшиеся в живых тяжело дышали. Многие сидели на земле по обе стороны траншеи, уставившись друг на друга. Человеческая натура заставила солдат объявить неофициальное перемирие. Чудовищная усталость вытеснила все чувства, даже ненависть. Усталость примирила врагов — она была столь невыносима, что некоторые из выживших в жестокой схватке, используя даже этот неподходящий для отдыха момент, тут же засыпали не в силах заботиться о своей безопасности даже в непосредственной близости тоже утомленных, но все-таки врагов.

Напротив Ральфа полулежал молодой русский солдат с коричневым от грязи лицом и что-то ему говорил. Не до конца понимая, что делает, Ральф протянул русскому флягу с остатками спирта. Русский настороженно посмотрел на него, и тогда Ральф просто швырнул флягу к ногам своего врага. Тот поднял ее, открутил крышечку и сделал глоток. Сидящий рядом русский — лет ему было не меньше сорока — грубо толкнул молодого солдата в плечо.

Откуда-то донесся запах табачного дыма. Противоборствующие стороны, сидя в окружении убитых и раненых, устраивали совместный перекур.

Через несколько минут все стихло. Противники начали подниматься, но было видно, что большинство не понимает, как дальше поступить. Неловкая ситуация продолжалась недолго. Русские осторожно перелезали через бруствер и, оглядываясь то и дело, отходили к своим. Молодой солдат, которого Ральф угостил водкой, задержался на краю траншеи, достал что-то из кармана и бросил Ральфу.

Это была пачка папирос с изображением всадника, скачущего на фоне белой горы. Ральф обратил внимание, что вблизи эти парни совсем не похожи на варваров. Ему запомнился лихой чуб, торчащий у русского солдата из-под шапки, и лукавые, смеющиеся глаза, в которых не было ни страха, ни ненависти.

Русские удалялись от окопа, все мельче становились их фигурки. Они вновь превращались в подвижные мишени. Отсюда, с уже приличного расстояния, не было видно, как у них изо рта идет пар, не доносилась их речь… Но Ральфу все еще хотелось, чтобы они дошли до своих.

Конечно, через некоторое время они вновь будут пытаться убить друг друга, но сейчас… Сейчас наступил перерыв во всем этом безумии, будто невидимый врач накормил всех участников чудовищного и противоестественного спектакля сильнодействующими таблетками против коллективного помешательства.

Со стороны германских позиций, откуда-то с правого фланга, застучал пулемет. Один из русских вскинул руки и упал. Остальные залегли. Ральф опустился на дно траншеи и только сейчас увидел, что весь в крови. Он чувствовал кровь повсюду — на руках, на губах, во рту. Скорее всего, его ранили во время рукопашного боя. Но боли он не ощущал. А может, это была чужая кровь.

В воздухе раздался свист. Послышались частые разрывы — началась очередная волна артобстрела. Ральфу показалось, что барабанные перепонки сейчас обязательно должны лопнуть.

Ему очень хотелось уйти с линии огня. Оказалось, что в этом желании он не одинок. Сквозь свист снарядов и грохот взрывов доносились команды на подготовку к отходу с позиций. Уже было видно, как по траншейным ходам солдаты спешно ретировались на дальние линии обороны, ползли, пятились, перепрыгивали из окопа в окоп. Ральф и Отто бок о бок, плечо к плечу, уже не заботясь ни о чем и не ощущая ничего, кроме желания как можно скорее покинуть это пекло, побежали к лесу. Оттуда навстречу им, вырываясь из маскировочных сооружений, выдвигались германские танки.

— Танки! Наши танки будут прикрывать отход! — прокричал Отто. — Уверен, они хотят дать нам возможность уйти!

И тут, словно опровергая его уверенность, откуда ни возьмись перед ними вырос офицер. Его лицо, искаженное яростью, перепачканное сажей, заставило друзей остановиться.

— Куда?! — прокричал офицер, брызгая слюной и потрясая перед их лицами вальтером. — Назад! На позиции! Кто будет большевиков останавливать? Расстреляю за трусость! Ефрейтор, где ваш взвод?

Ральф испугался офицера, готового в любой момент совершить самосуд, но сильней страха было нежелание возвращаться в траншеи и неминуемо отдать жизнь ради того, чтобы русские задержались на этом рубеже на какие-нибудь полторы минуты. Именно в эту минуту, впервые с лета 1941 года, Ральф, не столько умом или сердцем, сколько всем своим человеческим существом осознал, физически ощутил бессмысленность бойни, в которой ему довелось участвовать.

Троица представляла собой довольно странную картину, которая категорически не вязалась с окружающим пейзажем. Офицер угрожал Отто и Ральфу пистолетом, требуя немедленно вернуться на позиции, а в это же время мимо них пробегали десятки солдат, ища спасение в лесном массиве, откуда, в свою очередь, выползали все новые и новые стальные машины с крестами на бортах, медленно двигаясь в противоположную сторону.

Ральф почувствовал, что офицер вот-вот выстрелит. Скорее всего, бедняга свихнулся от пережитого ужаса. Решение пришло быстро. Резким ударом в челюсть силач Отто свалил его в снег. Отбросив подальше вальтер, друзья побежали прочь вместе со всеми.

Как гром среди ясного неба, налетела русская авиация. Штурмовики заходили со стороны поля и безнаказанно атаковали отступающие войска. Обстреляв из пулемета упавших на землю немцев, Ил-2 совершил боевой разворот и выпустил два реактивных снаряда в направлении танковой группы. Башня одного из танков, будто срезанная сверхмощной пилой по металлу, отлетела в сторону, под гусеницы соседней машины.

На правом фланге, в отдалении, на опушке леса, Ральф увидел русскую пехоту. Он уже отчетливо различал их полушубки и шапки со звездами. Авиация Красной армии прекратила атаку этого участка, видимо, опасаясь, что по ошибке от авианалета могут пострадать свои. Солдаты опять побежали в сторону леса. Некоторые падали, словно спотыкаясь о проросшие из земли корни деревьев, но так и не поднимались снова. Ральф понял, что наступающая русская пехота ведет прицельный огонь.

Он огляделся по сторонам и не заметил друга. Однако уже через секунду нашел Отто. Тот полулежал, прислонившись к дереву.

— Отто, тебя задело?! — Ральф в два прыжка преодолел расстояние.

— Похоже, пуля в ноге… — прохрипел Отто. — Острая боль, идти не могу.

— Давай, хватайся за меня, попробуй допрыгать до леса! — Ральф с трудом приподнял раненого, который теперь стоял на одной ноге. — Нам нельзя оставаться здесь, давай, еще немного. Эй! Стой!

Ральф окликнул пробегающего мимо рядового, но тот или не услышал, или не захотел остановиться. К счастью, кто-то из отступающих все-таки подхватил Отто, и вдвоем с Ральфом они увлекли его за собой в лес.

Только здесь они поняли весь трагизм положения. Судя по всему, русские вклинились в оборону их полка, зашли с флангов и, вполне возможно, уже завершали его окружение.

Спрятавшись за обрубком дерева, Ральф попытался осмотреть рану Отто. Дело было плохо. Раненый уже потерял много крови, и, перевязывая его, Ральф видел, что тот вскоре потеряет сознание.

— Ральф, дай мне водки, — Отто смотрел на друга с очень странным, спокойным выражением лица. — Тут у меня, во фляге…

— Сейчас, один момент, — Ральф достал флягу, открутил крышку и подал Отто.

— Что происходит вокруг? Я почти ничего не слышу, — Отто сделал несколько глотков, его взор прояснился.

— Ничего хорошего, приятель, ничего хорошего, — ответил Ральф, возвращаясь к перевязке. — Нам с тобой надо встать и идти.

В дерево ударил свинец, несколько пуль пролетело у них над головой.

— Нас убьют, Ральф, или возьмут в плен. Где мой автомат?

— Ты бросил его.

— А, ничего, у меня есть пистолет. Я не хочу в плен. И умирать не хочу…

— Тогда вставай и пошли!

— Ральф, мне отчего-то очень больно. Я останусь здесь. Тихо тут полежу. Они не заметят меня. А ты иди и, если сможешь, вернись за мной с санитарами.

— Отто, не говори глупости, сейчас надо встать и идти!!! То, что тебе больно, — это хорошо. Так доктора говорят.

Отто только покачал головой, но попытался подняться. Ральф и сам не понимал, куда идти. Стрельба была повсюду, и русские могли оказаться уже где-нибудь за ближайшими кустами.

Именно оттуда они и вышли — человек восемь, все с винтовками наперевес. К винтовкам примкнуты штыки. Ральф не успел выстрелить — автомат лежал рядом, но он не нашел в себе сил протянуть руку в страхе, что это спровоцирует русских и они их уничтожат. В одно мгновение Ральф осознал, что у него остался последний шанс выжить и когда-нибудь вернуться домой. Или хотя бы в Воронеж, к Кате… Он знал, что именно сейчас наступил момент выбора: либо воспользоваться этим шансом, пусть даже он будет совсем ничтожным, либо умереть от пули или удара штыком и быть похороненным здесь, в братской могиле, в чужой земле вместе с остальными «героями тысячелетнего рейха».

Ральф Мюллер поднял руки вверх.

— Гутен морген, гутен таг, бьют по морде, бьют и так, — сказал русский громко и, как почудилось Ральфу, приветливо, после чего мощный удар сапогом в живот свалил его на землю.

Русские обыскали их, отобрали у Отто пистолет, конфисковали документы и фляги со спиртным. Потом заставили друзей подняться. Превозмогая боль, опираясь на Ральфа, Отто все же сумел встать. Один из солдат с восточным лицом знаком приказал им идти. К захватившим их в плен русским присоединились еще двое с автоматами. Они конвоировали пятерых немецких солдат и одного гауптмана.

Глава двадцать третья

Шел второй час, как Ральф и Антон парились в бане.

Александр Валентинович свое дело знал. Некоторое время назад между ним и Ральфом имел место своеобразный поединок. Хозяин поддавал на каменку, парил гостя веником, заставлял подолгу плескаться в ледяной купели, погружаться туда с головой и «тренировать дыхание». Ральф выдержал, чем заслужил уважение отставного офицера и сдержанную похвалу:

— Нормально. Держишься…

Ральф пожал плечами и вопросительно взглянул на Антона, словно хотел узнать, будут ли еще проводить какие-нибудь эксперименты с его здоровьем или все уже закончилось.

Александр Валентинович разлил по кружкам квас, потом встал и поставил компакт-диск с концертом Высоцкого. Вернувшись за столик, улыбнулся, взглянул на Ральфа и продолжил, тщательно подбирая английские слова:

— Да… В общем, действительно держишься. Сейчас еще два-три захода. Потом водки выпьешь и будешь у меня как новый.

Ральф вздохнул и посмотрел на Антона с видом человека, которого несправедливо приговорили к наказанию розгами.

Антон только руками развел:

— Будешь, как сказал Александр Валентинович, like brand new. Ради этого стоит потерпеть.

И вот теперь, пройдя через все «круги посвящения», Мюллер отдыхал с блаженным видом, укутавшись в огромное полотенце с изображением Микки-Мауса.

Антон рассказывал о воронежских приключениях. На следующий день после истории, случившейся с друзьями в Адмиралтейском храме, Игорек справлялся у знакомого капитана милиции о результатах операции по его наводке.

Милиционерам удалось задержать гражданина Австрии Курта Шерхорна и его спутника, нигде не работающего Василия Григорьевича Кондакова. У последнего нашли испанский револьвер «Астра» — вещь в России чрезвычайно редкую. Поразительно: если Кондаков очень заинтересовал местных воронежских следаков, то от Шерхорна решили скорей избавиться, порекомендовав ему валить из города и из страны подобру-поздорову.

— Антон, интересно, они что, так его и отпустили? Он же преступник, нам угрожал, хотел убить!

— Все просто, Ральф. Им не хотелось впутываться в историю, которая усложнит их и так непростую жизнь. Понимаешь, спецслужбы начнут лезть к ним с расспросами… — Антон взглянул на Александра Валентиновича, словно искал поддержки.

— Дело в том, — отозвался Александр Валентинович, — что Шерхорна отпустили по приказу сверху. Хотят посмотреть, что он дальше предпримет.

— Вы уверены, дядя Саша?

— Значит так: уверенность тут ни при чем. Просто я это знаю, вот и все.

— Но откуда? Нам важно понимать, что делать дальше.

— Точно, — вступил в разговор Мюллер, — нам это важно, потому что нас уже пытались убить. И я не горю желанием оказаться в аналогичной ситуации еще раз…

— Ну хорошо, — Александр Валентинович выключил музыку. — У меня есть хороший друг, работает в одном из управлений ФСБ. Его зовут… В общем, это как раз не важно. Недавно с ним приключилась неприятная история — он попал в больницу. Представляете, подростки на улице избили. Украли деньги, документы и еще кое-что. А ведь мы с ним в свое время… Поскольку в больнице ему делать нечего, он стал очень разговорчивым и поведал мне кое-что про эту историю. Ну а я рассказал, что знаю Антона Ушакова. Оказалось, что некий Антон Ушаков уже некоторое время на крючке у «конторы» вместе со своим германским товарищем Ральфом Мюллером. А вокруг них уже давно порхает легендарная личность — господин Курт Шерхорн, который «контору» интересует уже непосредственно и по вполне конкретному поводу.

— И какая между нами связь? — спросил Антон.

— Такая, что, по всей видимости, вы и Шерхорн ищете одно и то же, только относитесь к предмету поиска по-разному.

— Как так? — одновременно воскликнули Ральф и Антон.

— А так. Вы не представляете, что ищете, а Курт Шерхорн охотится за чем-то вполне конкретным.

— А известно, что он ищет? — Антон задумался, вспомнив названия на карте, оставленной Мюллером-старшим в Воронеже.

— Ваш Шерхорн — личность непростая. Этот господин в войну числился сотрудником института «Аненербе», специализировался по российской проблематике, а до этого активно и искренне искал… Святой Грааль. Есть информация, что он сопровождал главного археолога рейха Отто Рана в одной из экспедиций в замок Монсегюр, где катары-альбигойцы якобы прятали Грааль. Еще говорят, будто именно Шерхорн мог быть любовником Рана, ведь тот славился нетрадиционной ориентацией. По крайней мере, Шерхорн ни разу не был женат.

— Получается, наш странный дедушка еще и голубой?

— Ну это ладно… Это их дело. Мне понятно, что Шерхорн мог поддаться истерии в те времена и верить в существование реального предмета, способного творить чудеса. Но с тех пор прошло столько лет! Тем, кто хотя бы кое-что знает про Грааль, уже давно известно, что поиски бессмысленны.

— Почему? — спросил Антон.

— Грааль — это символ, а не чаша, куда Иосиф Аримафейский собрал кровь Иисуса Христа после распятия. Грааль не материален. Впрочем, сам Отто Ран некоторое время считал, что это священный камень, благодаря которому возможны перемещения в иные миры.

— А вот Дэн Браун…

— Так, Антон, не расстраивай меня. Мы сейчас говорим не о литературе, а о жизни, где есть ФСБ, ЦРУ и иже с ними, сумасшедший дед, у которого под мышкой должна быть татуировка с группой крови, а может даже Hakenkreuz, или «крючковатый крест», как немцы называли знак, который во всем остальном мире именовали свастикой, рядом со сдвоенным зигом. Еще у нас имеется отмороженный Васька Кондаков, стрелявший в вас из пистолета, который можно найти только в специальном справочнике…

— А почему Отто Ран считал, что Грааль — камень?

— Не думаю, что у него не было на этот счет сомнений. Грааль представляли и в виде чаши, и в виде камня, иные считали, что это книга, корабль (потому что его изображают в виде полумесяца, который часто напоминает очертаниями лодку) или даже череп. Но есть легенда о камне Lapis Exilis, или изумруде из короны Люцифера. Архангел Михаил выбил его из короны во время священной битвы, а по прошествии времени из камня был сделан сосуд, который нарекли Чашей Грааля. В Средние века в Англии был создан культ чаши, из которой пил Иисус и его ученики во время Тайной вечери. Нацисты придали поискам Грааля новый импульс. Поскольку сам фюрер был неравнодушен к легендарным предметам старины, то институт «Ане-нербе» занимался их поисками вполне серьезно. Правда, Гитлер старался на людях не высказывать свою заинтересованность в археологических раскопках, но его с успехом заменил обожавший все мистическое Гиммлер, который и был фактическим руководителем «Аненербе».

— А зачем, по-вашему, нацистам были нужны все эти сокровища? — спросил Ральф.

— Во-первых, в Германии тридцатых годов некоторые влиятельные персоны всерьез считали, что святые сокровища наций — это источник дополнительной оккультной силы. Во-вторых, результаты находок интерпретировались таким образом, чтобы доказать превосходство нордической расы. Это было частью процесса «восстановления исторической справедливости», а чаще всего — простым переписыванием истории. Я думаю, немцы легко принимали на веру любые чудовищные фальсификации, лишь бы только они помогли им забыть унижения Версальского договора.

— Стоп, а какую священную силу хотели почерпнуть идеологи рейха с помощью чаши, из которой пил вино еврей Иисус Христос? — перебил Антон рассуждения Александра Валентиновича.

— С тобой не соскучишься. Впрочем, вопрос интересный. Я где-то читал, что самое удачное оправдание поискам и возвеличиванию истории Грааля в рейхе придумал любимый композитор Гитлера Рихард Вагнер. Он заявил, что в жилах Иисуса текла арийская кровь! А после все, видите ли, переврали историки. Отсюда, в свою очередь, вытекало, что рыцари Грааля должны были принадлежать к германской расе, а значит, поиски Святой Чаши или священного камня есть внутригерманская одиссея, призванная восстановить истину. Истину при этом можно было восстановить только с помощью активного и дорогостоящего изучения «наследия предков».

— Поистине, сам Господь вмешался в эту историю и затмил их разум, — вздохнул Ральф. — Грааль не достался нацистам, а его поиски в итоге привели их к гибели.

— Очень даже может быть, — задумчиво произнес Александр Валентинович. — Я считаю, нет дыма без огня и существуют неподвластные нам энергии и центры влияния на события. Вот, к примеру, как объяснить, что великое пророчество, связанное с останками Тамерлана, в действительности сбылось? Ведь война между СССР и Германией началась именно через три дня после того, как могилу Тамерлана потревожили, то есть как и было предсказано…

— Но война так и так началась бы, — возразил Антон.

— Точно. Не факт, правда, что именно 22 июня… Все дело в причинно-следственной связи. События, поступки и даже намерения людей могут не влиять друг на друга непосредственно, но, накапливаясь, в итоге создают центры силы. Их природа пока неподвластна разуму большинства людей, но при их концентрации важна любая мелочь, любая деталь, любая мысль… Впрочем, это слишком сложно. О таких вещах в бане не говорят.

— Но ведь вожди рейха не могли не быть прагматиками? Они что, тратили деньги на бесполезные раскопки до конца войны исключительно для того, чтобы получать все новые и новые подтверждения величия прошлого Германии и главенства арийской расы в истории человечества? — не унимался Антон.

— Не совсем. С их точки зрения, подход был вполне рациональный. Они стремились создать новую веру, неоязыческую религию, где христианского бога должен был заменить новый бог — Адольф Гитлер. И он продолжал бы жить и после смерти. Об этом всерьез думали, готовили чертежи культовых сооружений.

— Как наш мавзолей?

— Думаю, значительно монументальней… Генрих Гиммлер и умы в его СС всячески пропагандировали новые ритуалы, в основе которых лежало поклонение огню. И это не спонтанный бред бесноватого фюрера или его спятивших товарищей по партии. Поклонение огню — культ древний, и его приверженцами были и египетские жрецы, и эллины, и средневековые алхимики, среди которых самым известным считается Фома Аквинский. Алхимики даже знаменитую аббревиатуру на изображении распятия — I.N.R.I. — расшифровывают не как «Иисус из Назарета, Царь Иудейский»…

— А как же?

— Сейчас… Igne Natura Renovatur Integra — «сущность полностью обновляема в огне». Так вот, у эсэсовцев, как передового отряда партии, даже свадьбы проводились по собственным правилам, которые наполовину походили на венчание, где вместо священника присутствовал «посвященный» офицер, а наполовину — на наш прием в пионеры. Так что в мире просто не должно было остаться ничего, кроме той новой религии, с ее собственными символами, вобравшими в себя самые удачные находки из древнейших верований. Ценные артефакты должны были укрепить мощь Третьего рейха, потому что там верили в их реальную силу.

— А вы сами верите в реальную силу священных предметов? — поинтересовался Ральф.

Александр Валентинович задумался на минуту:

— Мне такого права не дано — рассуждать на тему, верить во что-то или не верить. К сожалению, я не обладаю реальными знаниями… То есть я много читал, много общался с интересными людьми еще на прежней работе, но не принадлежу к какому-то братству посвященных. Felix qui potuit rerum cognoscere causas — «Счастлив тот, кто сумел постичь тайные причины», как говорил Вергилий.

— От вас я такое слышу впервые, честно говоря, — удивился Антон. — Вы обычно знаете ответы на все вопросы.

— Если серьезно, я несколько озадачен информацией, которую получил от своего друга из ФСБ…

— Который в больнице?

— Да. Понимаешь, какое дело… Курт Шерхорн участвовал в одной «археологической» экспедиции, которую курировал не кто иной, как сам рейхсфюрер Гиммлер. По легенде, они искали сокровища Ладожского озера…

— Что еще за сокровища?

— Была сказка, что в районе Ладоги спрятаны несметные богатства и что их охраняют водяные. Вскоре после прибытия на место экспедиция исчезла, но через два месяца вновь объявилась где-то в Смоленской области, а после — в Калужской. Опуская подробности, скажу только, что она там и сгинула, а единственным выжившим, по крайней мере исходя из официальной версии, числится Курт Шерхорн.

— Так-так… — Антон обхватил голову руками. — Что-то постепенно складывается. Итак, Калужская область, экспедиция Гиммлера, дядя Ральфа, служивший где-то там же, в одной из частей группы армий «Центр», карта с названиями Барятино и Плетни…

— Да, похоже, что Мюллер-старший и Шерхорн были связаны с некой тайной. Одно меня настораживает: мой коллега из ФСБ — в общем, зовут его Карен Федорович, все равно узнаете, так как обязательно должны с ним встретиться, — считает, что Шерхорн мог искать следы Грааля в России.

— Вот это да…

— Кстати, ты когда пьяный звонил мне ночью из Воронежа, расспрашивал про Грааль, помнишь? С чего бы это?

— Мне Михаил говорил о том, что у него в руках оказались данные про некую экспедицию… Так, минуточку, а он-то откуда знает?

— Подробней про Михаила, пожалуйста. Кто такой? — Александр Валентинович насторожился.

— Сотрудник Донского монастыря. По совместительству, думаю, стукач… Извините, внештатный сотрудник спецслужб. Но, думаю, ведет свою игру, потому что жадный.

— И тебе он, как я вижу, не нравится.

— Зато нравится Ральфу. Он ему кружку пивную в подарок купил.

— Антон, хватит уже про эту кружку! То, о чем говорит Александр, очень интересно, — Ральф действительно боялся упустить хотя бы одну деталь.

— Надо этого Михаила проверить. Сейчас, погодите, — произнес Александр Валентинович.

Он подошел к окну, взял с подоконника телефон и вышел в коридор. Вернулся через пять минут сильно озадаченный.

— Антон, я говорил с Кареном Федоровичем. Мы думаем, что именно Михаил завладел бумагами Карена, где очень подробно расписана история экспедиции Карла Целлера — эсэсовца, в группе которого был Шерхорн. Я почти уверен, что история с подростками и избиением — дело рук Михаила. То, что экспедиция Целлера — Шерхорна могла искать Грааль в Советском Союзе, косвенно подтверждают именно похищенные у Карена Федоровича бумаги. Копий этих бумаг ни у кого не было, но многие знали, что эти документы у него есть. Это очень плохо, потому что Михаил сильно рисковал, доверяя работу каким-то пацанам с улицы. Значит, этот парень способен и на другие неинтеллигентные действия…

— В нашем разговоре в «Балчуге» перед самым отъездом в Воронеж Михаил упоминал имя Курта Шерхорна, — сказал Антон. — Все сходится.

Собеседники замолчали. Ральф глубоко вздохнул, подумав, какую кашу заварил. Ему стало немного стыдно перед русскими, которые демонстрировали чудеса гостеприимства, взаимопонимания и поддержки, даже жизнью рисковали ради его дела.

— Что вздыхаешь? — спросил его Антон. — Думаешь, я тебя виню за то, что мы попали в такой переплет? Ни в коем случае. Скорее наоборот, с твоим появлением жизнь, цитируя товарища Сталина, стала лучше, жизнь стала веселей. Правда, я ума не приложу, что теперь делать?

— Как что делать? — Александр Валентинович укоризненно посмотрел на Антона. — А про деревню свою ты забыл? Тут же вот, на картонке, однозначно нарисован план какого-то тайника. И все это недалеко от твоих Барятино и Плетней.

— Ну моя деревня называется Хизна. Там сейчас почти никто не живет. Два дома — мой дядя и наши дальние родственники.

— Антон, это правда, — вступил в разговор Ральф. — Твоя деревня — это для нас последний ключ к разгадке. Если, конечно, сам Шерхорн не захочет с нами добровольно поделиться тайной.

— Он не захочет, — отозвался Александр Валентинович. — Он, наверное, все еще в Москве и думает теперь, как и где вас отыскать и незаметно за вами проследить.

— А что, за ним не следят? — поинтересовался Антон.

— Этого я тебе не могу сказать с точностью на все сто. Но за вами точно будут присматривать.

— Дядя Саша, а нельзя встретиться с теми, кто приставил к нам наружку, поговорить, объединить усилия?

— Думал я об этом… Самое странное, что о слежке за вами мне сообщил Карен Федорович, но кто ее установил, он узнать не смог, да, как я думаю, и не стал бы узнавать — зачем ему лишний раз попадать под прожектор? А у меня сейчас нет связей, чтобы получить доступ к оперативным данным. Такое чувство, что кому-то кажется, будто вы владеете секретом, который стоит больших денег. Это мы, бывало, за Родину готовы были и под пули без документов лезть куда Политбюро пошлет. Сейчас, увы, все не то. Скурвилась «контора» — кроме бабок, ничего не интересно. Есть еще люди, конечно, но мало, стареет бравое поколение. А эти — ну чистые опричники новой формации… Впрочем, хрен с ними. Вот, Ральф, скажи мне, у вас в Германии народ любит спецслужбы?

— Честно говоря, не то чтобы любят, скорее доверяют. Служить в БНД, в принципе, достаточно почетно.

— Да… БНД, — Александр Валентинович взял в руки кружку с квасом и мечтательно опрокинулся в кресле-качалке. — Федеральная разведывательная служба. Я считаю, что ее Первый отдел — это лучшая оперативная разведка в мире. Теперь, после того как развалили Союз, уж точно лучшая. У вас ведь еще есть Федеральное ведомство по охране Конституции — БФФ?

— Честно говоря, не знаю, — признался Ральф.

— Вот это я понимаю! — воскликнул Александр Валентинович. — Общество, в котором даже интеллигентные, образованные люди не знают названий спецслужб, можно в целом считать здоровым.

Антон в задумчивости прогуливался взад-вперед по просторному помещению бани. Остановившись у симпатичного комнатного фонтанчика, он оглянулся на дядю Сашу и Ральфа и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А что, может быть, на самом деле эсэсовцы нашли Грааль или что-то подобное, спрятали его между станцией Барятино и деревней Плетни, а вывезти не успели. Мюллер-старший каким-то образом об этом узнал. По крайней мере, на картонке ясно видно изображение креста.

— Антон, ты меня послушай, — вздохнул Александр Валентинович. — Найти Святой Грааль в России нельзя по двум главным причинам: во-первых, в России его быть просто не могло, а во-вторых, его как предмета, скорее всего, никогда не существовало. Даже если предположить, что Чаша Христова сохранилась после Тайной вечери, она должна была затеряться в глубине веков и потрясений. Это тебе самое наивное и простое объяснение. Я думаю, что Грааль — это условное название свода знаний и внутренних эволюций человека. Чтобы его найти, не надо лазить по замкам за тридевять земель — его нужно искать внутри себя.

— Но, если так, какой смысл ехать в Калужскую область?

— Чтобы найти то, что ищет Шерхорн… Честно скажу, не могу даже предположить, что там спрятано. Золото? Возможно. Реликвии? Тоже вероятно. Посидите пока, пойду с собачкой погуляю, а то она сейчас дверь разнесет.

Действительно, в дверь уже с четверть часа отчаянно бился огромный хозяйский дог по кличке Малыш.

Когда Александр Валентинович вышел, Антон обернулся к Ральфу:

— Как твое мнение, стоит нам доехать до деревни?

— Думаю, нам надо как следует подготовиться. То, что на схеме моего дяди есть названия местности, с которой у тебя так много связано, — это, бесспорно, чудо. Ведь у вас такая огромная страна! После таких совпадений я готов поверить в то, что там может быть спрятан Святой Грааль.

— Ты серьезно?

— Не знаю, если честно. Вот бы узнать, где в действительности служил мой дядя! И еще мне нельзя забывать про главное: ведь я приехал сюда, чтобы найти его могилу.

— А как можно узнать, где он воевал? У вас есть какие-нибудь организации, которые предоставляют такую информацию?

— Уверен, что есть. Кроме того, можно сделать запрос в одну из федеральных спецслужб. Поскольку речь идет о родственнике, проблем с получением этой информации быть не должно. Я сейчас позвоню отцу и все ему объясню.

— Что ты ему объяснишь? Расскажешь про Воронеж?

— Нет, я просто попрошу его сделать запрос.

— И сколько мы будем ждать ответа?

— Я не знаю. В любом случае давай попытаемся.

Поговорив с отцом, Ральф обхватил голову ру — ками и сидел так, лихорадочно соображая, что делать. Оказывается, отец уже пытался выяснить эти данные в военных ведомствах и в ассоциациях ветеранов, но у него ничего не получилось. В 1941 году дивизион Ральфа Мюллера-старшего дислоцировался на границе Калужской и Смоленской областей. Это была вся информация. Далее, зимой 1942 года был Воронеж, где следы его терялись. Тем не менее отец Ральфа обещал созвониться с каким-то своим влиятельным знакомым, бывшим помощником депутата Бундестага, в надежде, что тот чем-то поможет.

Укладываясь спать в гостеприимном доме Александра Валентиновича, Антон набрал номер Риты. После одиннадцатого гудка он расстроился и повесил трубку.

Утром Ральфу позвонил отец и с нескрываемым удивлением сообщил, что его знакомому каким-то чудом удалось в рекордные сроки получить информацию о точном месте службы ефрейтора артиллерии Ральфа Мюллера в 1941 году.

— Отличная работа, папа, я записываю, — сказал Ральф и взял ручку.

— Можно не записывать — здесь только пара слов: «Калужская область, деревня Хизна». По буквам: Х-и-з-н-а.

— С ума сойти…

— В чем дело?

— Я после тебе объясню. Как удалось так быстро выяснить?

— Сам не понимаю. Мне кажется, у моего приятеля связи в БНД.

Ральф спустился на первый этаж дома, где уже завтракали Александр Валентинович и Антон. Антон налил Ральфу кофе.

— Догадайся, в каком месте проходил службу мой дядя? — спросил Ральф таким тоном, что ответ на него был очевиден.

Глава двадцать четвертая

В номере отеля «Марриотт», что выходит стильным фасадом на улицу Петровку, царил фантастический беспорядок: на неубранной постели были разбросаны газеты и журналы, на полу в коридоре валялся гостиничный халат. Положив ногу на ножку опрокинутого стула, в центре комнаты сидел Курт Шерхорн.

«Надо возвращаться домой, — думал он, меланхолично перебирая в руке браслет своего видавшего виды хронометра. — Да, домой, где я умру от старости. Я упустил свой шанс, попал в полицию и сижу тут теперь у них, словно под микроскопом, как в тюрьме…»

Шерхорн не преувеличивал — его действительно загнали в угол. Будучи на крючке у русской контрразведки, он не имел возможности сохранить в тайне свои передвижения. Это означало, что он был начисто лишен возможности проследить за Антоном Ушаковым и его приятелем. Более того, он был уверен, что те уже приняли меры предосторожности. У него также не было времени и достаточной свободы для вербовки кого-нибудь из местных для выполнения поручений.

Положение было критическим. Дело жизни Курта Шерхорна находилось под угрозой. А между тем его время неумолимо уходило… Побывав год назад в калужском лесу, где в 1941 году был спрятан специальный ящик с маркировкой «Аненербе» и ликвидированы два свидетеля, он ничего не обнаружил. Нанятые им деревенские мужики выкопали несколько ям, но все напрасно.

Кто-то побывал здесь до него. И этот кто-то знал, где теперь искать ценный груз.

Шерхорн хорошо помнил, как покойный Дитрих фон Заукер говорил про ефрейтора Ральфа Мюллера, случайно уцелевшего тогда в лесу. Шерхорн расстался с Заукером в расположении германской армии близ Жиздры и больше его не видел. Он считал, что ефрейтора должны были без лишнего шума убрать в лазарете. Для Заукера свернуть шею несчастному свидетелю — это было раз плюнуть.

Но, как выяснилось совсем недавно, счастливчик избежал печальной участи и даже стал знаменитым.

Как-то в баварский Ландсхут прибыла делегация сибирских немцев, которую принимал сам глава ландрата Йозеф Эппенедер. В эти дни много говорили о прошедшей войне. В газете «Ландсхутер цайтунг» воспоминаниям ветеранов и их родственников отвели целый разворот. Материал перепечатали две столичные газеты и частично воспроизвела австрийская «Der Standard». Именно на ее страницах, к своему удивлению и радости, Курт Шерхорн обнаружил рассказ некоего Мюллера о сгинувшем в русском плену брате и его загадочном письме из Воронежа. Этот материал сопровождала небольшая фотография героя интервью на фоне стены, где в рамочке висело это самое письмо.

Надо сказать, Курт Шерхорн имел обширные связи в спецслужбах разных государств. Известно, что немало бывших сотрудников РСХА нашли себе теплые места в разведках многих стран, в том числе тех, против которых Германия воевала во Второй мировой войне. Поговаривали, будто избежавшие возмездия нацисты создали после войны специальный орден «Odessa», или «Организацию бывших или отставных членов СС», и именно она управляла их действиями из центра в испанской Марбелье. Однако неопровержимых доказательств деятельности этой структуры никто не обнародовал, и даже очень осведомленный Курт Шерхорн не взял бы на себя смелость утверждать, что Odessa» существует.

Другое дело, что бывшие работники спецслужб третьего рейха являлись ценными источниками информации и их охотно нанимали разведки даже тех стран, которые по определению не должны были сотрудничать с нацистами. Шерхорн знал, что два бывших офицера СС умудрились внедриться даже в службу безопасности Израиля, предварительно получив гражданство этой страны.

Курт Шерхорн не был замешан в преступных экспериментах «Аненербе». Ему посчастливилось избежать участия в деятельности зондеркоманд. Только однажды он стал случайным свидетелем опытов по замораживанию. В тот день из лагеря привезли троих военнопленных, бывших пилотов — двоих русских и одного англичанина.

Над караванными путями в северных морях происходили воздушные стычки, пилоты покидали сбитые самолеты и оказывались во власти негостеприимной морской стихии. В «Аненербе» проводили испытания спасательного оборудования и одежды для экипажей самолетов люфтваффе. Понятное дело — военнопленным отводилась роль подопытных животных, ведь в конце концов им предстояло умереть в ледяной воде.

В тот день Шерхорна поразил не столько сам факт проведения подобного эксперимента, сколько его результаты. По утверждению «медика», руководившего процессом, еще никому не удавалось прожить в ледяной воде, независимо от типа используемого обмундирования, больше полуторадвух часов. Действительно, англичанин затих через один час и сорок минут. Красные пилоты продержались в воде целых восемь часов…

Только спустя годы Шерхорн осознал весь ужас происходившего тогда в стенах спецкафедры института, где проводились эти чудовищные эксперименты.

Итак, у Шерхорна имелись связи и в секретных службах современной Германии. Старые волки не желали сдаваться. Через них ему удалось получить досье на семью ландсхутских Мюллеров, а также добиться обещания предоставлять оперативную информацию в случае, если кто-то из членов этой семьи будет совершать необычные поступки или передвижения по миру.

И вот настал день, когда Ральф Мюллер-младший собрался ехать в Россию. Курт Шерхорн, кого природа одарила выдающимся здоровьем, недолго думая последовал за ним.

Поначалу его очень удивил интерес Ральфа к Донскому монастырю. Предположение о том, что ящик «Аненербе» был переправлен ефрейтором Мюллером из деревни Хизна в Москву и спрятан в монастыре, он, разумеется, тут же отмел как бредовое. Продолжая по мере возможности следить за маршрутами Ральфа, он по номеру автомобиля с помощью простой базы данных выяснил имя его русского приятеля, и, когда тот прибыл в Мюнхен, Курт Шерхорн был предупрежден и через свой контакт в спецслужбах получил информацию о его месте проживания.

Опытный Шерхорн, зная, что только деятельные пожинают плоды побед, а бездействие губит даже самых талантливых, решил на всякий случай побывать в номере у господина Ушакова в отеле «Кемпински». Именно тогда исчезла записная книжка Антона.

В тот же день Шерхорн прибыл в Ландсхут и, имея на руках адрес господина Мюллера, без труда выкрал у него письмо брата с Восточного фронта.

Ему чуть было не помешала некая довольно эффектная дама, явно не из местных. Он готов был поклясться, что она следила за домом. Имея привычку во всем находить позитив, Шерхорн рассудил, что это обстоятельство впоследствии может оказаться даже кстати, так как соседи смогут рассказать полиции, что видели около жилища Мюллера незнакомую женщину. Скромный же старик вряд ли привлечет чье-то внимание.

Наконец ему удалось добраться до Воронежа. Но когда оставленные ефрейтором Ральфом Мюллером документы уже, казалось, были у него в руках, досадное недоразумение помешало выполнению важнейшей части плана.

«Надо было посильней треснуть Мюллера по голове, чтобы уж наверняка… Не ожидал, что он бросится на помощь своим русским друзьям», — думал Курт Шерхорн, понимая, что теперь уже изменить ничего нельзя. Наверняка Антон Ушаков и Ральф Мюллер-младший имели на руках координаты того места, куда был перепрятан заветный ящик. Ведь какие же еще документы мог спрятать при отступлении чудом спасшийся ефрейтор вермахта?

Шерхорн не был до конца уверен в том, что это именно план местности, в которой спрятали груз «Аненербе».

Зато он точно знал, что было в том самом ящике, который они погребли тогда в мерзлой земле!

Для остальных действовал строгий приказ рейхсфюрера: ящик не открывать ни при каких обстоятельствах… Целлер, который вместе с Шер-хорном получал ящик из канцелярии специальной группы «Остланд» в Новгороде, занимавшейся учетом и переправкой в рейх «конфискованных» ценностей, также не имел полномочий интересоваться содержимым. Его миссия должна была завершиться в Барятино, где, передав ящик эмиссарам Гиммлера, Целлер и его команда получили бы приказ отправиться на Балканы.

Как и сейчас, в дело вмешался случай. Русские части прорвались к Барятино, и Заукер принял единственно правильное решение — спрятать груз до лучших времен.

Похоже, эти времена уже никогда не наступят.

Курт Шерхорн приготовился к тому, чтобы смириться с неизбежным. И тут зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал мужской голос. Человек говорил на отвратительном английском языке, но смысл сказанного можно было кое-как разобрать:

— Мистер Шерхорн?

— Я.

— Меня зовут… Впрочем, после. Мне с вами говорить по интересующему вас бизнесу.

— Кто вы?

— Я не могу говорить вам по телефону. Через пять минут вы стоять у лифта на этаж три гостиница. Я быть в лифте. Синяя куртка и коричневые брюки.

Через пять минут из лифта на третьем этаже вышла немолодая пара. Шерхорн ждал. Еще через две-три минуты двери лифта вновь открылись. Молодой человек в куртке и темных брюках, в котором Ральф и Антон сразу узнали бы своего знакомого из Донского монастыря, жестом пригласил Шерхорна войти в лифт. Когда двери закрылись и кабина поползла вверх, молодой человек заговорил. Причем на сей раз его английский был куда лучше:

— Вы меня не знаете, но мне известно о вас все, господин Шерхорн. Я знаю про вашу службу в СС, точнее в институте «Аненербе», и про ваши экспедиции в поисках одной священной реликвии. Мне известно также про Восточный фронт и сокровища Ладоги. Я в курсе, что вы следите за русским и вашим соотечественником, которые, наверное, знают нечто такое, что побуждает человека в вашем возрасте совершать авантюрные поступки. Понятно, сейчас вам не на кого положиться в этом городе, к тому же за вами ведет наблюдение сильная организация. Ваше дело почти проиграно. Без союзника вам не обойтись.

— Я ничего не знаю про экспедиции, о которых вы говорите. Вы меня явно с кем-то спутали. Простите…

— Прекратите, господин Шерхорн! — Михаил повысил голос. — У вас нет выбора.

— О каком выборе вы говорите? Я ничего не понимаю.

— Если вы ничего не понимаете, то вам лучше поскорее убираться из этой страны. Делать вам тут больше нечего. Впрочем… Впрочем, еще неизвестно, выпустят ли вас отсюда, ведь вы, насколько я знаю, замешаны в чрезвычайно нелепом скандальчике, и в протоколах местного управления полиции города Воронежа о нем должна быть подробная запись.

Михаил нажал кнопку «стоп», а после небольшой паузы отправил лифт на первый этаж.

— Я продолжу, с вашего позволения, — произнес он. — У вас есть шанс, и этот шанс — я. Мне кажется, если ваши поиски увенчаются успехом, то славы и других земных благ хватит на двоих с лихвой.

— А… — протянул Шерхорн. — Все так банально. Так вы хотите быть со мной в доле? Единственное, что смущает, — ваша чрезмерная осведомленность. А отчего вам кажется, что мой приезд сюда связан с поиском сокровищ?

— Господин Шерхорн, давайте не будем терять время. Вы хотите получить нечто, что вынуждены были оставить в России несколько десятков лет назад, верно? Можете не отвечать, мне это известно. Поскольку человек, по приказу которого действовала ваша группа, давно умер, вам не перед кем отчитываться. Если речь идет о том, что я думаю, вы вполне можете поделиться находкой. К тому же я действительно ценный помощник, ведь люди, которые вас интересуют, мне доверяют. Я их друг. И еще я обладаю связями, которые могут помочь сделать вас на какое-то время… невидимым. Кстати, а почему вы следите за господами Ушаковым и Мюллером?

Шерхорн колебался, а между тем уже давно надо было распрощаться с нахальным юношей и выйти из лифта. Но старик был не из простачков. Чутье и жизненный опыт подсказывали, что судьба дает ему еще один, быть может, последний, шанс. Пройдет еще несколько лет, и его жизнь, повинуясь неумолимым и вечным законам природы, закончится. Так чем он сейчас рискует?

«Надо его перехитрить», — подумал Шерхорн.

Оставалось только поменяться ролями с этим парнем. В таких делах нужно играть первую скрипку, дозировать информацию и ни на секунду не забывать про маршруты отступления.

Шерхорн принял решение. Сейчас ему нужна информация, а после он решит, каким будет его следующий шаг.

— Допустим, — начал он. — Допустим, вы действительно тот, кто мне нужен. Зачем вам нужен я? Вы мне кажетесь вполне информированным человеком, хотя я и не могу вам подтвердить, что ваша информация о моем прошлом корректна.

— Вы нужны мне, потому что только вы знаете все про тайну пропавшей экспедиции СС. Лучше иметь вас в качестве союзника. Я вам нужен, потому что мои цели понятны, а возможности уникальны. Да соглашайтесь же скорей! У нас, то есть у вас, очень мало времени!

— Вы сказали, что ваше имя…

— Михаил. Но я вам пока ничего не говорил.

— Михаил, давайте сразу определимся: во-первых, вы во всем меня слушаетесь, во-вторых — мне нужно обеспечить себе кое-какие гарантии, а для этого нужно время, дня два, и, наконец, в-третьих, мы сейчас же расстанемся, вы дадите мне свои телефоны и будете ждать от меня инструкций. У вас полминуты.

Михаил быстро написал на листке бумаги несколько цифр.

Двери лифта открылись. Шерхорн вышел не прощаясь.

— Молокосос, — процедил он сквозь зубы. — Ты даже не представляешь, с кем связался. Впрочем, благодаря тебе я чувствую теперь, что не все потеряно!

Выйдя из отеля, Михаил обвел окружающий пейзаж внимательным взглядом и, засунув руки в карманы куртки, зашагал по Петровке.

— Непростой дед, — процедил он сквозь зубы. — Ну ничего, все равно судьба у него теперь одна — в России сгинуть.

Выйдя из «Марриотт», Михаил достал пачку сигарет, закурил. У входа дежурили несколько гостиничных БМВ, используемых для трансфера постояльцев из аэропортов и обратно. Огни магазинов и ресторанов призывно освещали загазованный осенний воздух столицы. Традиционная пробка тянулась вдоль Петровки. Инспектор ГИБДД проверял документы у водителя «газели». Чуть в стороне от входа сбившиеся в кучку «элитные шофера» отпускали скабрезные шутки. Михаил не любил сквернословия, в быту был благочестив, потому недовольно поморщился. При этом охоту за сокровищами или реликвиями, в которую пустился, грехом старался не считать, следуя двойным стандартам, принятым у некоторой части духовенства. Что же касается сотрудничества со спецслужбами, он классифицировал его как дело богоугодное, направленное на защиту государства и нации.

Михаил еще немного постоял у входа в гостиницу, изучая обстановку, и только после того, как с большой долей уверенности установил отсутствие слежки, пошел по правой стороне улицы в сторону Большого театра.

Около «Берлинского дома» его остановил прохожий и поинтересовался, как пройти к Столешникову переулку.

Указать туда дорогу было проще простого, но Михаил осторожничал и предпочел уклониться от объяснений, сказав прохожему, что не знает точно, где это.

Он решил зайти в кафе «Манер» и выпить горячего чаю. Встреча с прохожим расстроила его. Неужели за ним следят? Может быть в «конторе» догадались, что он ведет свою игру?

Когда Михаил уже сидел за столом в кафе и напряженно думал, делая вид, будто изучает аппетитные фотографии тирамису и мильфёй, у него зазвонил телефон.

— Да, слушаю.

В трубке раздался скрипучий голос Курта Шер-хорна:

— Хеллоу, это ваш знакомый из лифта. Вы где находитесь?

— Недалеко.

— Надо срочно установить, не собираются ли ваши друзья в ближайшее время покинуть город.

— Дальше что?

— Дальше? Дальше нам надо покинуть его в том же направлении.

Глава двадцать пятая

Антон и Ральф ехали в деревню на машине. Три часа пути до Мосальска пролетели незаметно. До села Плетни дорога была сносная — можно даже сказать, хорошая.

Но лишь только свернули с насыпи, как оказались во власти второй большой российской беды — дороги больше не было. Широкие, наполненные вязкой жижей колеи расходились в разные стороны, превращая путь до заброшенной Хизны в подобие полигона для обкатки гусеничной армейской техники.

— Антон, — Ральф напряженно вглядывался в даль, — может, мы ошиблись дорогой?

— Не волнуйся, все правильно! — Антон весело крутил баранку. — Я эту, так сказать, дорогу с малых лет помню. Честно говоря, именно такой ее всегда знали мои дедушка и бабушка, а также мой дядя. И, скорее всего, твой дядя тоже. Ничего не изменилось.

— А долго ехать?

— Как получится. Но в действительности до нашего домика тут километра два, не больше.

Оставив справа и позади заброшенную ферму, друзья остановились у полуразрушенного деревянного сооружения невдалеке от старинного яблочно-ракитного сада. Здесь колея, огибающая сад, упиралась в небольшое озеро, потому что статус лужи эта составная часть местной «трассы» уже переросла.

Ральф и Антон вышли из джипа. Антон махнул рукой в сторону сада:

— Можно там попробовать проехать, слева от пилорамы. Единственное — придется очень аккуратно передвигаться: там весь сад в окопах и воронках. Еще мальчишкой я тут находил гильзы и всякую другую военную мелочь.

— Тут бои были? — Ральф с волнением вглядывался в строй высоких деревьев и вслушивался в звенящую тишину.

— Были, конечно. Только подробностей не знаю. Если хочешь, впрочем, можем дядю моего расспросить.

Ральф промолчал.

— Ладно, поехали по окопам, — принял решение Антон. Запрыгнув в машину, они тронулись в путь.

Преодолев сад, путешественники оказались подле узенького ручейка, исторически именовавшегося речкой Хизенкой, и через пять минут остановились напротив миниатюрного строения с черепичной крышей. Рядом печально громоздились развалины то ли складского помещения, то ли хлева. За домом раскинулся необъятный огород с яблоневыми и грушевыми деревьями.

— Приехали, Ральф, — Антон глубоко и как-то торжественно вздохнул, — дас ист майн фатерлянд!

— Здорово! — машинально ответил Ральф, а в голове промелькнула мысль: «Господи, тут кругом одни развалины!»

И все же Ральфу было чрезвычайно интересно. Сердце слегка ныло, чувствуя: именно по этой земле ступала нога родного брата его отца.

Дяди Антона в это время в деревне не оказалось. Еще два дня назад он уехал в Новое Село к родственникам и, видимо, задержался там по каким-то своим нехитрым пенсионерским делам.

Приятели вышли из машины. К дому уже спешили немногочисленные обитатели затерянной в калужских просторах деревни.

— Гляди, Ральф, — Антон указал на подпираемую двумя поленьями доску, — это легендарная скамейка, на которой я впервые девушку поцеловал.

— Вот это интересная история! — воскликнул Ральф. — Расскажи подробней, пожалуйста! Что, прямо здесь? Так вот откуда берут свои истоки твои навыки? Недаром ты смог так легко окрутить неприступную германскую фройляйн!

— Смеешься, да? Между прочим, Рита уже несколько дней не отвечает на звонки… Ладно, к нам идут люди, после поговорим. К дому приближался немолодой житель деревни в распахнутой телогрейке, из-под которой торчала видавшая Первую мировую войну некогда голубая рубашка.

— Иван Никитич! Дядя Ваня! — Антон поздоровался с ним за руку и даже похлопал по плечу.

— Приехал, сынок, — дядя Ваня обнял Антона. — А мы тебя ждали. Иваныч уж месяц как нам твердил, что ты должон приехать. Надысь он в Новое Село уехал, скоро вернется. Дождесси?

— Не знаю, дядя Ваня, как получится. Ну, вы-то как здесь?

— Ой, да че нам сделается-то? Все путем, сынок. Дружок твой наведывался летом, Мишка Лавров. Тут нам все починил. Ты ж знаешь, Антошка, руки у него золотые.

Ральф с любопытством и вежливой улыбкой разглядывал живописного персонажа. Дядя Ваня бесцеремонно ткнул в него пальцем:

— А это хто с тобой приехал, Антоха?

— О, дядь Вань, это человек серьезный. Только не пугайся — он из Германии…

— А че мне их пужаться-то? Что я, германцев не видел? Ты же знаешь, я тебе рассказывал…

— Дядя Ваня, — Антон прервал монолог аборигена, — это мой друг, понимаешь? Так что, если можно, встретим его по-нашему, хорошо? И поаккуратней со своими рассказами о военном партизанском прошлом…

— Так в чем дело-то? Конечно, встретим. Вот было бы только чем встретить… У нас ведь тут все как корова языком слизала. А автолавка месяц как не приезжает. Забыли нас. И пенсия у меня… Да и все равно, даже если и получишь что, моя, как коршун, все отымаеть…

— Да есть все!

— Привез, что ль?

— Привез, привез! И еще — кубинскую сигару, как обещал.

— Вот это ты молодец. Вот за это тебе спасибо. Ну что, я зову всех наших?

— Зови, только чуть погодя.

— Вальку звать?

— Зови, зови! Всех, кто есть живой, зови. Ключи от дома у тебя?

— Так в ведерке под дверью…

— А, понял. Ничего у вас не меняется! Ладно, жду тогда.

— Как дружка зовут?

— Ральф.

— Ральф… Понял. Надо мужиков предупредить, чтобы лишнего не мололи языком. Ух ты, машина у тебя какая!

— Иван Никитич, ты что, только разглядел?

Дядя Ваня только рукой махнул да и был таков — ловко засеменил по тропинке оповещать деревню о приезде дорогого гостя.

…Под яблоней в огороде Антоновой фамильной «усадьбы» вот уже второй час продолжалось широкое, шумное русское застолье.

Вокруг носились чумазые дети, а за столом собралась довольно странная для этих мест компания. Тут были пенсионер дядя Ваня, Антон, Ральф, пахнущая парным молоком сестра деревенского дружка Антона — Люба, только что вернувшаяся с молочной фермы, и механизатор Валентин. Последний колхозный трактор сломался четыре года назад, ходовые запчасти отвинтили и пропили, так что трактористом он только числился. Зарплату ему продолжали платить, но только рублей двести-триста в месяц, да и то, как говорится, «через раз». Летом Валентин ходил по грибы, а его супруга сбывала их на трассе. Лисички натурально позволяли не умереть с голоду.

Время в Хизне остановилось в конце восьмидесятых годов двадцатого века. Словно заколдовали деревню, и она выпала из общего течения жизни. Так вот запросто, словно пуговица, взяла, да и закатилась под диван. Старая власть кончилась, а новую, по выражению дяди Вани, «они че-то никак не поняли, чего она делает». Веяния времени вроде невиданных доселе в этих краях автомобилей московских родственников оставшихся в живых жителей деревни воспринимались с интересом, но как бы не всерьез. Новую жизнь не понимали, недолюбливали, боялись. И не верили в ее долговечность…

К жизни вообще относились как прежде. Десять рублей продолжали считать деньгами. Из принципа.

Еще в Москве Ральф понял, чем закончится сегодняшний день. Нет, не было у него предчувствия поиска загадочного клада, к которому нужно было приступить сразу же по прибытии. Не думал он, что Антон устроит обстоятельную экскурсию по родным местам. Не рисовало воображение захватывающего детективного сюжета с погонями и перестрелками…

На выезде из города Антон заскочил в супермаркет, где купил десяток батонов колбасы, какие-то вафельные тортики, килограммов пять сыру и, разумеется, водки. Целый ящик. Ральф не переставал удивляться другу и этому загадочному народу, который столь же добр и гостеприимен, сколь и беспечен. Им предстояло необычное, возможно, опасное приключение, а он опять за свое — водка!

Правда, увидев вопросительный взгляд Ральфа, Антон бросил на ходу что-то вроде «у них там вообще ничего нет». Ральф только вздохнул и подумал, что они как-то уж очень несерьезно подходят к подготовке поездки. Хорошо еще, что Александр Валентинович в последний момент посоветовал Антону заехать домой и захватить похожий на калашников нарезной карабин «Сайга». На всякий случай.

— Там глушь, — сказал Александр Валентинович, — мало ли что. Пойдете в лес, Антон, патрон должен быть в стволе, машинка на предохранителе. Ясно? Жаль, я не могу с вами поехать. Ну ладно, не дети — справитесь, если что.

Сейчас Ральфу казалось, что никакого «если что» здесь произойти не может. Добраться до деревни могли только «свои», то есть люди, знающие специальные тропы. Чужим была уготована грустная доля застрять надолго в грязи безо всякой надежды на скорое спасение. В общем, на Мариенплац, наверное, сейчас было гораздо опасней.

Даже несмотря на то, что стол был обильный, дом ухоженный, а люди, невзирая на нищету, демонстрировали удивительные знания и эрудицию (скорее всего, сказывалось знаменитое советское образование), Ральфу казалось, что он находится где-то в тайге, вдали от «главных торговых путей».

«А ведь до Москвы отсюда не больше двухсот семидесяти километров!» — размышлял Мюллер, согревая тело и душу очередной порцией водки.

— Какую-то водку ты привез, Антошка, не берет сволочь совсем, — балагурил дядя Ваня, от души затягиваясь «коибой».

— Никитич, — смеялся Антон, — ты сигарой-то не затягивайся, а то точно «возьмет», причем неожиданно!

— Не возьмет! Я всю жизнь «козью ножку» курю, махорку. Все съезды партии искурил!

— Что искурил?

— Ну газеты все. Мать ругалась, заберут, коль увидят, как из портрета товарища Сталина «козью ножку» мастерю.

Дядя Ваня засмеялся. Потом, обратившись к Ральфу, повысив голос почти до крика, произнес (наверное, чтобы тот лучше понял):

— Ахтунг, Ральф! (Ральф вздрогнул). Слушай меня: ты, малый, не стесняйся, ешь. Вот лучок с огорода. Ядреный! Слышь, Антон, я как-то захворал дуже сильно, так приполз на огород, луку наелся — все как рукой сняло наутро! Такой у нас лучок. Ешь!

Дядя Ваня, будто плоскогубцами, брал лук огрубевшими от вечной работы пальцами, макал в соль и протягивал Ральфу. Ральф послушно ел. Лук действительно был ядреный — одно сплошное здоровье. Без добавок и лукавства.

Когда гостей проводили, приятели уселись на легендарную скамейку. Закурили привезенные с собой сигары.

— Ральф, давай еще по одной, что ли? — спросил Антон.

— Давай, а то дрожать уже начинаю — прохладно, — согласился Ральф.

Они выпили, помолчали.

— Звезды тут совсем холодные, но очень красивые, — произнес Ральф.

Антон посмотрел на небо:

— Что-то я подумал сейчас… Вот так твой дядя где-то тут сидел. Тоже, скорее всего, смотрел на звезды… И ни за что ему не пришло бы в голову, что когда-нибудь его племянник будет здесь с русским парнем водку пить.

— Да, пить и любоваться звездами, а не воевать.

Помолчали, покурили. Антон вздохнул, вглядываясь в кромешную тьму улицы:

— Рита не отвечает на звонки. Слышишь, Ральф?

— Вижу, серьезное впечатление она на тебя произвела.

— Очень. Ты знаешь, она удивительная девушка. Необычная, умная, красивая.

— Да, точно, симпатичная очень. У меня тоже есть девушка. Только мы с ней поссорились месяц назад. А я уже жениться собирался. Хотя отец говорит, в моем возрасте жениться надо только на совсем молоденьких.

— Отчего так?

— Он считает, что человек после сорока становится сварливым и капризным, а молоденьким больше прощается.

— Кто знает, может быть, и так. Слушай, у меня все-таки такое чувство, что Рита тебе не очень понравилась.

— Вовсе нет, Антон. Только поначалу…

— Я говорил тебе, что она была в аэропорту, когда мы уезжали?

— Нет, ты серьезно?

— Ну да! Приехала увидеть меня. Так она сказала. Как в кино.

— Ты говорил ей, когда мы улетаем?

— Нет, по-моему. А может, и говорил. Не помню, а что?

— Да так, ничего особенного. Давай еще выпьем. Черт, я скоро стану алкоголиком!

— Это не страшно. Как говорил мой отец, лишь бы человек был хороший.

На рассвете друзей разбудила не совсем нормальная корова. Она беспрерывно мычала под окном до тех пор, пока Ральф не нашел в себе сил выйти на улицу. Засунув руки в карманы брюк и поеживаясь от утренней прохлады, он мутно взглянул на корову, которая тут же замолчала, устремив на человека полный любопытства взор. Не вынимая рук из карманов, Ральф проворно добежал до «удобств», умылся ледяной водой из старинного умывальника. Таких в Ландсхуте даже в антикварном магазине не найти. Вернувшись в дом, он застал Антона за приготовлением кофе.

— Готов? — поинтересовался у него заспанный Антон.

— Готов, даже голова не болит, — бодро отрапортовал Ральф.

— Воздух, — сказал Антон, разливая кофе в чашечки.

— Антон, умывальник забавный. Можно такой купить?

— За поллитру десяток найдут! Этот, наверное, еще с войны тут висит.

Друзья молча позавтракали. Антон вынул из кармана черную коробочку и протянул Ральфу.

— Что это?

— Компас.

— Точно! Мы компас забыли в Москве. А этот…

— Дядя Ваня одолжил.

— Спросил, зачем?

— Нет. Не смог. Он вчера изрядно, как у нас говорят, «нахлобучился».

— Вот это слово, которое ты только что произнес по-русски, я никогда не смогу повторить.

— Если потренируешься — сможешь. Ну что, собираемся, да пошли?

— Окей.

Друзья сели в машину. В багажник еще в Москве были сложены лопаты, два лома, ящик с инструментами. На заднем сиденье, в чехле, лежал карабин. Антон вынул его, дослал патрон, поставил на предохранитель.

— Выглядишь внушительно, — прокомментировал Ральф.

— Да, как в детективе, — без улыбки произнес Антон.

— Лучше их смотреть, чем в них участвовать.

— Не говори. У меня тоже пока интерес не проснулся. К тому же холодно. Голова болит, и хочется спать. Вернусь в Москву, пойду в кино на нового «Бонда», куплю попкорн, колы. Тепло и уютно, как в детстве… Поехали.

Джип медленно покатил по деревне в сторону леса. Оставив позади дом дяди Вани, расположенный на окраине Хизны, повернули налево, затем ушли направо и уже по полю направились к роще.

— Смотри, Ральф, — говорил Антон, — слева и выше — деревенское кладбище. Здесь, на схеме, оно обозначено крестом.

— Похоже, другого ничего быть не может.

— Да, к тому же по отношению к деревне расположение совпадает. Итак, на картонке стрелка компаса указывает от кладбища на северо-запад, причем строго на северо-запад, 400 метров. Подъедем к кладбищу для начала.

В этот час в лесу все еще царствовал таинственный полумрак. Ветер качал кроны деревьев, листья шелестели, словно тысячи голосов. И не было вокруг ни души. Ральф поежился.

— Машину оставим здесь, — произнес Антон, — дальше в дороге я совсем не уверен. Овраги впереди, маленькое болото. Пойдем, как написано, на северо-запад. В любом случае то, что здесь нарисовано… это должен быть какой-то очень заметный ориентир.

На первый взгляд, на схеме был изображен знак бесконечности, однако картинка не была достаточно симметрична. Еще на знак указывала стрелка, а непосредственно над ней Мюллер-старший поставил жирный восклицательный знак. Рядом был еще один рисунок, но он почти совсем стерся — не разобрать.

Ральф накинул капюшон, застегнул верхнюю пуговицу аляски. Антон шел чуть впереди с карабином на плече. Со стороны их можно было принять за охотников или егерей. Разве что лопаты, лом и ящик с инструментами вызывали подозрение. С другой стороны, в этой местности, тем более в столь ранний час, шанс встретить человека был ничтожен.

Шли медленно. Антон пару раз попытался раскурить оставшуюся с вечера сигару — не получилось. Ральф в такт ходьбе шепотом повторял слово nakhlobootchi-i-ilsya.

Пройдя положенные четыреста метров, друзья остановились и огляделись по сторонам.

— И где же эта «инфинити»? — спросил Ральф скорее себя, чем своего спутника.

— Точно, infinity, а то я забыл, как по-английски будет «бесконечность». Сейчас поглядим… Так…

И тут же оба остолбенели: прямо перед ними, в каких-нибудь тридцати шагах, словно влюбленная пара, росли сплетенными два огромных дерева. По форме это природное чудо действительно напоминало знак бесконечности. Деревья почти полностью высохли, и кто знает, стояли бы они тут, появись искатели тайника на этом месте, скажем, через год.

Место это находилось в глубине редкой смешанной рощицы. Антон снял с плеча карабин и прислонил его к березе. Друзья тщательно обследовали деревья. На северной стороне обнаружили зарубку, которая из-за времени приобрела почти природный вид, если бы не ее форма, которая очень сильно напоминала стрелу.

— Смотри, Антон, — Ральф указал на картонку, — здесь около восклицательного знака еще цифра «3»…

— Скорее всего, это означает «три метра». Давай проверим.

Друзья взялись за лопаты. Земля поддавалась легко. Через час решили передохнуть. Легкое чувство тревоги, которое они испытывали, выезжая из деревни, улетучилось. Антон достал термос, в который вылил остатки кофе перед тем, как выйти из дома.

— Очень красивый лес, — пробормотал Ральф.

— Да, согласен, — отозвался Антон. — Но летом здесь лучше не гулять.

— Звери, что ли, ходят? Волки?

— Звери, да. Комары и слепни здесь сущие звери. Они тут такой плотной стеной порхают, что одной пулей из ружья можно завалить особей сто.

Еще примерно через час работы лопата Ральфа уперлась во что-то твердое. Ральф вздрогнул.

— Ты что? — спросил Антон.

— Не знаю… Неужели нашли?

Они осторожно освобождали от земли средних размеров металлический ящик.

— Смотри, Ральф, на крышке что-то написано.

— Похоже на руны.

— А вот, смотри, что это? Православный крест!

Антон провел рукой по выгравированному на ящике знаку.

— Не думаю, — произнес Ральф. — Я кое-что знаю о рунах. По-моему, это означает силу воли в преодолении трудностей. В общем, обычные нацистские игры с символами.

— Что-то мне не по себе, — сказал Антон и, поискав глазами карабин, поднял его и повесил на плечо.

Глава двадцать шестая

Шерхорн нервно жевал пожелтевший стебелек. Рядом тяжело дышал Михаил. Он совсем замерз. Пальцы и уши окоченели и уже почти ничего не чувствовали. Они лежали в траве уже два с лишним часа, ожидая развязки. А до этого им пришлось дежурить в машине в поле за деревней не меньше восьми часов кряду.

Но уже было понятно, что дело подходит к концу. Потихоньку, осторожно Антон и Ральф вытаскивали из ямы заветный ящик.

Чудесным образом природа сохранила Шер-хорну острое зрение, и даже отсюда, с приличного расстояния, он мог отчетливо видеть некоторые нанесенные на ящик надписи.

Рунические знаки… Сегодня все эти символы казались ему детской забавой юности, а тогда, в далекие военные времена, он, как и многие последователи неорелигии, верил в их силу и значение для создания новой цивилизации германцев.

Древнейшими символами — рунами — на ящике было всего лишь написано название его института: «Аненербе».

Шерхорн не отвык принимать и претворять в жизнь оперативные решения. И сейчас он сделал для себя окончательный вывод, простой и единственно правильный в его положении — миссия Михаила на этом должна закончиться.

Однако нужно дождаться развязки, а уж после заниматься этим нагловатым пареньком.

То, что Шерхорн увидел через пять минут, чуть не заставило его взвыть по-волчьи на весь этот проклятый лес, сыгравший в его судьбе такую скверную роль.

Реакция «кладоискателей» определенно указывала на то, что ящик был пуст!

«Этого быть не может!» — с отчаянием подумал Шерхорн и чуть ли не в ту же секунду заметил, что русский все же что-то нашел.

Шерхорн осторожно приподнялся на локтях, пытаясь лучше разглядеть то, что происходило у тайника. Из своего укрытия он увидел в руках Антона Ушакова лишь небольшой сверток и опять сник — то, что он стремился отыскать, определенно не могло быть размером с коробку из-под ботинок.

Михаил же, напротив, не скрывал радости и, будто разгадав намерения Шерхорна, неожиданно крепко схватил старика за ворот куртки и с силой притянул к себе. Шерхорн заметил, как в руке у «напарника» сверкнул нож. С решительностью и силой, которые совсем не сочеталась со среднестатистическим сложением старика, Шерхорн одной рукой зажал Михаилу рот, а другой резко надавил куда-то в область шеи.

Сразу не осознав, что происходит, Михаил упустил драгоценные секунды, а когда спохватился, было поздно: он терял контроль над собой, свет в глазах его начал меркнуть. Не зная, что Шерхорн просто решил его усыпить, Михаил боролся за жизнь. Он пытался колотить Шерхорна по лицу и рукам, цеплялся за его одежду, извивался, но через минуту затих, отключился.

Стараясь как можно быстрее восстановить дыхание, Шерхорн продолжил наблюдение. Из предосторожности русский не снимал карабин с плеча, хотя тот и сильно ему мешал. Тщетно. Такая предосторожность не стоит и ломаного гроша, если тебя атакуют неожиданно.

Шерхорн вытащил из кармана куртки Михаила ПМ и попытался бесшумно передернуть затвор, из-за чего патрон перекосило и заклинило.

Неприятные неожиданности на этом не закончились. За спиной у бывшего эсэсовца раздался хруст веток. Он откинулся на спину и машинально направил на звук ствол бесполезного пистолета. Спокойный и уверенный голос на хорошем английском заставил его опустить оружие:

— Don’t even think about it. Без резких движений, господин Шерхорн, положите пистолет на землю. Положите медленно. Приказ понятен?

На него было направлено как минимум три ствола. Продолжая лежать, Шерхорн отбросил пистолет в сторону.

Со стороны причудливых деревьев показались двое. Один — с карабином на изготовку.

— Антошка, аккуратней, поставь игрушку на предохранитель.

Антон узнал голос Александра Валентиновича. Однако, видимо машинально, оружия не опустил, а лишь остановился, чтобы задать вполне резонный в данных обстоятельствах вопрос:

— Что за… тут происходит?

Александр Валентинович (а это был именно он) с пистолетом в руке вышел вперед. На нем была американская куртка защитного цвета. За спиной Александра Валентиновича стоял безоружный мужчина в возрасте, одетый в обычную кожаную куртку черного цвета с воротником «под мех». Еще двое в камуфляже с автоматами держали на прицеле лежащих на земле людей, один из которых не подавал признаков жизни.

— Антон, опусти ружье, а то наломаешь дров. Поставь на предохранитель. Гутен морген, Ральф.

Указательный палец правой руки послушно потянулся к предохранителю, и Антон понял, что он все равно забыл опустить его вниз. Впрочем, теперь это уже не важно.

— Дядя Саша, — сказал Антон, — я теперь ведь должен поинтересоваться, что вы тут делаете. И что здесь делает человек, похожий на Курта Шерхорна?

— А ты думаешь, я бы решился отпустить вас без присмотра в это рискованное предприятие? К тому же мой друг подполковник Погоний… Кстати, познакомьтесь, Карен Федорович Погоний, — Александр Валентинович кивнул в сторону человека в гражданском, а тот улыбнулся в ответ, — меня, как говорится, накрутил. Особенно мне стало за вас страшно, когда я понял, что именно этот Михаил договорился с пацанами, которые чуть не угробили Карена Федоровича. Кстати, Михаил тоже здесь, обратите внимание.

Александр Валентинович указал пистолетом на одного из лежащих на земле.

— Убит? — прошептал Антон.

— Непохоже. Его господин Шерхорн усыпил, чтобы все досталось ему одному.

В эту минуту Михаил шевельнулся, открыл глаза и даже сделал неожиданно резкую попытку вскочить на ноги.

— Сидеть!

Строгий окрик урезонил его, и Михаил сел, прислонившись к дереву, забавно хлопая ресницами и сканируя окружающее ничего не понимающим взглядом.

— В общем, — продолжил Александр Валентинович, наклонившись, чтобы подобрать брошенный Шерхорном пистолет, — надо этих погрузить в уазик, а после я вам все расскажу.

Ральф подошел к Шерхорну и, наклонившись к нему, спросил по-немецки:

— Вы что, действительно хотели нас убить?

Шерхорн взглянул на него, и Ральф, к своему удивлению, прочел в его глазах лишь большую усталость очень старого человека.

— Нет, — прошептал Шерхорн, — я просто хотел взять то, что должно принадлежать мне. Я бы вас не тронул. Зачем мне копить новые грехи перед смертью? Впрочем, вы имеете право мне не верить. А вот этот, — он махнул рукой в сторону Михаила, — вас бы застрелил. Человек без принципов. И без будущего…

— Вы это искали? — Антон указал на сверток.

— Теперь какая разница, молодой человек? То, что было, похоже, ушло навсегда.

Спецназовцы увели Шерхорна и Михаила, а Ральф, Антон, дядя Саша и подполковник Погоний остались в лесу. Александр Валентинович уселся на ящик, достал маленькую пачку «Camel» без фильтра и закурил.

— Антон, — произнес он с напускной строгостью в голосе, — ты почему забыл снять ружье с предохранителя?

— Вот тебе раз, Александр Валентинович. Как вы догадались? Впрочем, вашу догадку еще доказать следовало бы.

— Нечего тут доказывать. У тебя был достаточно комичный вид, когда ты бросил взгляд на ружье.

— Да, парни, — вступил в разговор Погоний, — ухлопал бы вас тут господин Курт.

— А что? Мог бы. Дед боевой. Песок сыпется, а все туда же — на спецоперации тянет, — Александр Валентинович вынул из кармана флягу и протянул ее Антону. — Глотни, Джеймс Бонд!

Но пить не хотелось. На флягу Антон даже не взглянул.

— Дядя Саша, надо разобраться по порядку, что происходит.

— Вот и мы хотим у вас спросить, все ли вы нам рассказали, особенно, извини, конечно, твой товарищ.

Ральф вопросительно взглянул на Антона. Тот перевел.

— Все, что мы рассказывали, — правда. Мы не знали, что тут спрятано и зачем, — ответил Ральф, обхватив руками голову. — Я искал могилу дяди и не нашел ее…

— Кто знает, — протянул Александр Валентинович, — может, и искать-то нечего.

— Как это?

— Нет ни одного упоминания о твоем дяде ни в одном архиве, где хранится информация о военнопленных, которые были заняты на московских стройках. Нет информации о том, что он был среди каких-то там расстрелянных. Мюллеров упоминается много. Ральф Мюллер? Такого имени в архивах нет. Впрочем, в бюрократической кутерьме можно потерять бронепоезд, не то что человека.

Тем временем, присев на сваленное дерево, Антон положил на колени извлеченный из ящика сверток и аккуратно его развернул.

Компания уставилась на тщательно смазанный внушительных размеров наконечник копья.

— Дядя Саша, — прошептал Антон, — скажите мне, что это именно то, что я думаю…

— Что такое? — Ральф потрогал наконечник руками.

— Да это… Ральф, ты понимаешь, что это может быть?

— Что? Подожди… Ты же не хочешь сказать…

— Да, именно, это Святое Копье, Копье Судьбы, Копье Лонгина. На нем кровь Христа, и мы это копье нашли благодаря твоему дяде.

Глава двадцать седьмая

Александр Валентинович, Ральф, Антон, все в чрезвычайном волнении, поочередно брали наконечник в руки, разглядывали его со всех сторон. Сердце у Антона бешено колотилось. Он не сразу обратил внимание, что Погоний не разделяет общих восторгов.

— Товарищ подполковник, — Антон обернулся к Карену Федоровичу, — а вам что, не интересно? Это же сенсация мирового уровня! Мы сами еще не до конца понимаем…

— Именно что не до конца, — ухмыльнулся тот. Все уставились на подполковника, и Антон спросил:

— Карен Федорович, но вы же неспроста здесь, верно? А раз так, объясните нам, за что Шерхорн готов был нас два раза пристрелить? Если из-за Копья Судьбы, мотив понятен.

Погоний задумался, вздохнул и, покачав головой, попросил, обращаясь к Александру Валентиновичу:

— Сашка, дай-ка твою без фильтра.

Взяв сигарету, Карен Федорович начал рассказывать:

— Экспедиция института «Аненербе» под командованием Карла Целлера, в составе которой был Курт Шерхорн, официально отправилась в Россию искать сокровища Ладожского озера. Однако известно, что никаких сокровищ она не нашла. При этом от Чехословакии до Калужской и Смоленской губерний ей, по личному приказу самого Гиммлера, давали «зеленый свет».

В одном из секретных писем Гиммлер говорил о некоем грузе экспедиции Целлера, который надо было передать его эмиссарам на станции Барятино… Это было последнее упоминание об экспедиции в найденных мною бумагах «Аненербе», где мне довелось покопаться, а также в уцелевших документах Рейхсканцелярии.

Я никак не мог понять, с какой стати сам рейхсфюрер, личность, бесспорно, экстравагантная, так близко к сердцу принимал судьбу экспедиции в «варварскую» Россию? Ведь какие исторические предметы они отсюда вывозили? Только музейные ценности, да и то, главным образом, сделанные из драгоценных металлов. В конце концов, Россия — не Франция, Смоленский Кремль — не Лувр, наши загадки в мире, так сказать, «не раскручены».

Но простой ящик с золотом Гиммлера не мог так раззадорить! В те годы нацисты еще были уверены, что все золото мира вот-вот падет к их ногам. Вот я грешным делом и позволил себе предположить, что это может быть, простите, Святой Грааль или как минимум Копье Судьбы.

— Ну вот, ваша догадка подтверждается! — воскликнул Ральф.

— Ничего подобного. Если бы все в жизни было так просто… Да, я надеялся, что речь идет о величайших святынях христианства, пока не узнал, что Гиммлер приказал сделать десятки реплик священного копья, оригинал которого Шелленберг и Гесс забрали у австрийцев еще за пару дней до аншлюса. В каждой захваченной столице эсэсовцы должна были установить копии святыни.

— Зачем? — спросил окончательно упавший духом Антон.

— Как знаки окончательной победы идей Гитлера, как символы величия неорелигии, перед которой открылись все тайники истории, пали все известные человечеству чудодейственные реликвии. Пали и перешли на службу.

— Ну почему нам не везет?! — воскликнул Антон.

— Что же, получается, — произнес Ральф, — это всего лишь реплика, а не то самое, настоящее Копье?

Карен Федорович развел руками:

— Да, копия. Даже просто глядя на этот наконечник, я констатирую, что он не мог быть изготовлен двадцать веков назад. Так что мы с вами оказались там же, где были. Правда, непонятно, что здесь искал Шерхорн. Как сотрудник «Аненербе» он не мог не знать про реплики. Да и зачем нужен такой вместительный ящик? Наконечник копья можно спрятать за пазухой, а какой смысл таскаться с этой бандурой? Единственная мысль, которая сейчас приходит мне в голову…

Погоний не договорил, заметив спешащего к ним спецназовца.

— В чем дело? — спросил его Карен Федорович.

— Товарищ подполковник, немец хочет с вами поговорить.

— Скажи, после поговорим, в камере.

— Он хочет со всеми вами говорить, настаивает. Говорит: хочу прямо сейчас и здесь.

— Карен Федорович, интересно, чего ему надо. Может, поговорим с ним? — предложил Антон.

— Хрен ему с маслом, а не «здесь и сейчас», — ответил Карен Федорович и, повернувшись к Александру Валентиновичу, спросил: — Саш, ты как насчет барбекю?

— Я только за. Хороший обед, да на свежем воздухе, у костерка, еще никому не вредил. Помнишь, как мы с тобой у Торхама под Джелалабадом яйца варили в каске, а?

Глава двадцать восьмая

«Эх, Сашка, Сашка, — думал Карен Федорович Погоний, сидя у себя в кабинете в Большом Кисельном переулке через два дня после описанных выше событий. — Был бы ты современно мыслящим человеком, мы бы с тобой могли горы свернуть».

Карен Федорович встал из-за стола, поправил рамочку с фотографией внучки Лизоньки, открыл кодовый замок сейфа и извлек из него старинный металлический предмет — вещественное доказательство, затребованное им из спецхранилища для проведения экспертизы.

Нельзя сказать, что Карен Федорович принадлежал к числу излишне впечатлительных людей, однако вид предмета и, главное, мысль о том, что где-то в глубине веков этот металл касался тела самого Иисуса Христа, приводила его в трепет. Как человек начитанный и кое-что знающий о науке психологии, Карен Федорович понимал, что нельзя игнорировать потенциальную силу, которой обладает самовнушение, но в случае с найденным в лесу наконечником ошибки быть не могло.

Да, ошибки быть не могло — Копье Судьбы, обладать которым стремились все величайшие мировые диктаторы и завоеватели, теперь было в руках простого подполковника не самого элитного департамента ФСБ.

И никакого труда не составляло спрятать его, подменить, даже вывезти за границу. Легенда с множеством копий подействовала, да и никто не имел оснований сомневаться в компетентности Погония. А уж о честности этого человека в «конторе» ходили легенды. Огромные, формально неподотчетные суммы денег проходили через его агентуру во время работы в Афганистане. Соблазнам не было счета. И действительно, многие не выдерживали, но только не Карен Федорович. Педантично, до копейки, отчитывался он обо всех потраченных средствах, за что его, вопреки логике, начальство недолюбливало. Видимо оттого, что не к чему было прицепиться, ведь начальству всегда требуется иметь под рукой компроматик, удавку, которую, если что, можно легко затянуть на шее зарвавшегося коллеги.

Погоний сломался, когда до пенсии оставалось совсем немного.

Союз развалили, по КГБ нанесли удар, расшатавший десятитилетиями создававшуюся систему. Престиж службы в органах госбезопасности упал. Зарплата, когда-то приличная, в новых условиях оказалась жалкой… Оставалась Родина, земля, на которой Карен Федорович вырос, могилы родителей. Но сил уже не было. Возвращаясь изо дня в день домой на казенном автобусе, добираясь от него до грязного подъезда по разбитому асфальту и лужам, обрызгиваемый с головы до ног проезжающими машинами всех моделей и марок, Карен Федорович понял, что век его проходит зря.

Собрав последние силы в кулак, он попытался утешить себя, убедить, что жизнь продолжается. Ему это удалось, но только на время. И тут, как нельзя кстати, подвернулся один из агентов с «церковной специализацией», некто Миша. Через него-то и пришла к Погонию информация о поведении Ральфа Мюллера и его странного спутника.

Карен Федорович допустил ошибку, встретившись с Михаилом и сообщив ему лишнего о своих догадках.

Михаил действовал быстро и напористо. Сначала подослал к Погонию «отморозков», отнявших у него документы, а после, когда ознакомился с гипотезами подполковника, решил набиться в союзники к Курту Шерхорну.

Погоний же с тех пор вел себя осторожно и был собою вполне доволен. Сопоставив факты, найденные в архивах, и собственные выводы, он понял, что ему выпал шанс, который ни в коем случае нельзя упустить. И с тех пор он начал жить поисками Копья Судьбы, втайне от всех, включая семью и друзей.

Карен Федорович воспрял духом. И вроде бы все шло прекрасно, но вот только проклятая совесть периодически давала о себе знать, особенно когда он вспоминал, что вынужден врать своему старинному боевому товарищу Александру Валентиновичу Тихонову. В минуты, когда приступы совести разгорались в его душе пожаром, Погоний пытался тушить его алкоголем, но, по правде говоря, пить он никогда толком не умел, так что ни водка, ни коньяк не помогали.

К началу экспедиции в Хизну, предпринятой Ральфом Мюллером и Антоном Ушаковым, подполковник Погоний был убежден, что Карл Целлер должен был доставить в рейх оригинал «настоящего» Копья Судьбы. По его мнению, любые другие артефакты не могли интересовать Гиммлера настолько, что он почти два месяца состоял в активной секретной переписке с руководителем обычной спецгруппы СС, да еще и действовавшей на Восточном фронте, где требовалась не эзотерика, а эшелоны с валенками, танками и соляркой.

Погоний не знал ответа на вопрос, как знаменитая реликвия христианства оказалась на территории СССР. Гипотезы и догадки им в расчет не принимались. Он осмелился предположить, что оригинал Копья Судьбы мог быть доставлен из Нюрнберга гитлеровцами в надежде изменить ход зимней кампании 1941–1942 годов. Но каким образом они предполагали его использовать? Выносить перед наступлением на поле боя? Что-то несерьезное было в таких предположениях.

Впрочем, нужно было действовать step by step — шаг за шагом, как говорят американские коллеги: заполучить священную реликвию, а после уже думать, что делать дальше.

И вот этот день настал. Карену Федоровичу нелегко давалось окончательное решение. Он несколько месяцев обманывал товарища, сильно в себе запутался, переживал и уже давно потерял счет бессонным ночам…

«Что, хочешь нищим помереть? Ну все, хватит раскисать!» — уговаривал свое другое «я» Погоний, укладывая драгоценный артефакт в кейс.

Уже собравшись уходить, Карен Федорович на минуту остановился возле окна, из которого открывался вид на серо-желтую массу, состоящую из вековых типично московских строений, на мусорный бак и забрызганную грязью «Волгу». Вскоре в его жизни этого уже не будет, а будет что-то другое, светлое, пахнущее утренней лужайкой и горным воздухом — не жизнь, а райское времяпрепровождение, наполненное спокойствием и тишиной.

Он понимал умом, что заслужил все это, давно заслужил. И когда на границе с Пакистаном его собирались порезать на кусочки и сварить в кипятке свирепые «духи», и еще раньше, в Анголе, да и в России было несладко — гарантированное медленное умирание от сердечно-сосудистых недугов. Чего только стоила одна аппаратная возня и общение с начальством! А после уже пришли новые времена, крушение планов и надежд, гибель советской империи и замаячившие на горизонте очертания нищей и убогой старости.

Но если разум сдался перед соблазном, сердце все еще крепко держало оборону. Воспитанием Карен Федорович, видно, не вышел, чтобы воровать ценнейшие находки, предварительно выдав их за подделку. Однако решение он принял и, повинуясь привычке, с избранного пути сворачивать намерений не имел.

Сначала нужно было отправиться домой. Потом на такси добраться до Шереметьево и сесть в самолет до Ларнаки. А там уже, используя собственные каналы и связи, довести дело до конца. Небольшие сомнения в подлинности находки у Погония оставались, а потому он позаботился о запасном варианте. С завтрашнего дня Карен Федорович находился во внеочередном отпуске и всегда мог вернуться, не возбуждая ненужных подозрений у коллег. Разумеется, Погоний надеялся, что возвращаться ему не придется.

С тяжелым сердцем покинул он свой кабинет. В коридоре Карен Федорович столкнулся с дежурным, который как раз шел к Погонию сообщить о желании арестованного австрийца Курта Шерхорна срочно с ним поговорить.

— Черт бы его побрал… — начал было Погоний, но тут у него в кармане пиджака зазвонил телефон.

На связи был Александр Валентинович Тихонов.

— Привет, Карен. Есть разговор. Это насчет копья. Чтобы не тянуть кота за одно место, скажу сразу, в чем дело. Короче, у меня есть кое-какая информация о том самом копье, что в лесу отыскалось. Наше копьецо — копия, сомнений нет. И тем не менее «то самое» Копье существует, и поверь, я знаю, что говорю.

— О чем ты, Саня? — Карен Федорович вдруг почувствовал себя так, словно ему на плечи опустили тяжеленную чугунную рельсу.

— Можно я к тебе сейчас приеду? — ответил Александр Валентинович вопросом на вопрос.

— Да вообще-то я собрался уходить… — начал Погоний, но, вспомнив о просьбе Шерхорна, решил не сопротивляться давлению обстоятельств и посмотреть, что будет дальше. — Впрочем, приезжай. Погоди только секунду, ладно?

Погоний повернулся к дежурному:

— Объект у «Франца»?

— Никак нет, товарищ подполковник, в настоящее время подследственный не в Лефортово. Доставлен прямо сюда. Все равно с ним следователь должен был встречаться, ну мы и решили…

— Молодцы, правильное решение, — Карен Федорович похвалил дежурного. — Приведите его ко мне. Раз такое дело — вернусь. — И уже в трубку произнес: — Саш, подъезжай. Тебя ждет сюрприз. Пропуск я закажу.

Курт Шерхорн совсем не походил на узника следственного изолятора. Похоже, он окончательно собрался с силами и что-то для себя решил. Его выдержке можно было позавидовать.

— Итак, вы что-то хотели нам рассказать, верно? — перед тем как задать вопрос, Погоний нарочито долго и внимательно разглядывал Шерхорна.

— Ответьте сначала вы на мой вопрос: любопытно ли вам узнать, что на самом деле было в том ящике?

— Предположим, — кивнул Погоний. — В чем суть вашего вопроса?

— Вы человек образованный, наверняка знающий подробности событий прошлого и особенности характеров исторических личностей, — начал Шерхорн, — но я позволю себе напомнить, что Генрих Гиммлер был большим любителем мистики и тайн. Больше, чем кто-либо в рейхе, он верил в силу величайших артефактов человечества… Разрешите попить воды?

Погоний кивнул и, наполнив стакан, протянул его задержанному. Шерхорн выпил, вздохнул чуть слышно и продолжил:

— Отправляя экспедиции в Россию, Гиммлер не охотился за преходящими ценностями, для этого существовали спецкоманды, он искал святыни…

— Интересно, что он такое искал в нашей глуши, — перебил рассказчика Карен Федорович, — Святой Грааль? Или вот это… Копье Судьбы?

Шерхорн усмехнулся:

— И отчего все так уверены, что он не нашел то, что вы называете Граалем, еще до войны? Впрочем, это к делу не относится. А насчет копья… Этих «копий судьбы» по всему миру разбросано сотни, и мало кто наберется решимости искать то самое, единственное и неповторимое сокровище христианской религии.

— «Копий»? Вы хотите сказать, что гонялись по России за Антоном Ушаковым и Ральфом Мюллером ради реплики Святого Копья?!

— Ни в коем случае. В ящике было еще кое-что. Это самое «кое-что» исчезло. А найденный нашими «искателями сокровищ» наконечник — не более чем кусок металла. Во всяком случае, вы должны об этом знать. Сравните упоминания о Копье Судьбы в различных источниках — детали часто не совпадают. Кроме одной: наконечник широкий и нереально тонкий. Теперь вспомните найденное в лесу. Что? Вижу, вы со мной согласны: даже во времена Христа такую выработку металла нельзя было считать тонкой — толщина «нашего» наконечника даже у острия не меньше сантиметра…

Карену Федоровичу стало неожиданно легко. Будто камень упал с души. Сомнения в подлинности реликвии, усилившиеся после уверенного рассказа Шерхорна, заставляли его повременить с кардинальными переменами в жизни. Но главное, они спасли его от предательства, к которому он был опасно близок и за которое ни за что бы не простил себя впоследствии.

Погоний дивился перемене, произошедшей в его сознании.

«Недаром говорят: бес попутал — я ведь чуть за границу с этим копьем не убежал! Ну и дела!»

В дверь кабинета постучались, и через секунду на пороге вырос Александр Валентинович.

— Здравия желаю, — обратился он к Погонию. — О, у тебя гость? Неожиданная встреча, господин Шерхорн. Гутен таг!

— Гутен таг, — австрийский гражданин вежливо ответил на приветствие.

— Привет, Саша, — поздоровался с товарищем Карен Федорович. — У господина Шерхорна, видимо, есть для нас важная информация.

Шерхорн покосился на Александра Валентиновича.

— Ничего, нормально. Можете говорить при нем, — успокоил Погоний. — Итак, вы утверждаете, что охотились отнюдь не за Копьем Судьбы.

— А зачем мне искать в России то, что исчезло из нюрнбергской церкви в 1945 году после прихода туда ваших союзников по антигитлеровской коалиции?

Еще несколько лет назад я бы испугался даже мысли о том, что буду делиться своими тайнами с русской разведкой. Но время идет. Я стар. И мне хочется пожить… Вы знаете, я всю жизнь задавался вопросом, отчего мне выпало быть в составе несчастной команды СС, заброшенной в глубь России, обреченной на смерть, и все это только для того, чтобы служить отвлекающей целью для НКВД? Ответа на этот вопрос я так и не нашел.

— Объяснитесь, Шерхорн, — потребовал Карен Федорович.

— Вы можете мне верить, а можете не верить, но в ящике не было ничего, кроме копии наконечника Лонгина и… огромного количества золота и драгоценных камней.

— Что вы говорите? — недоверчиво проговорил Александр Валентинович, доставая из пачки очередную сигаретку.

— Вы, молодой человек, очень много курите. Смотрите, не доживете до моих лет. Впрочем, я иногда жалею, что не умер в расцвете сил.

— Ваши вздохи напрямую не относятся к делу, Шерхорн, — строго произнес Погоний. — Прошу продолжать, и говорите по существу. Наше время ограничено.

— Будь по-вашему, — бесстрастно согласился Шерхорн. — Итак, господа, я считаю, что существовала еще одна группа, которая не получала никаких приказов от Гиммлера и вообще не светилась. Она-то, скорее всего, и достигла своей цели.

— «Группа Целлера» номер два? Хм… — Карен Федорович в сомнении покачал головой.

— Браво, господин подполковник! Отличная работа. Да, я состоял в группе Целлера в качестве эксперта. Знаете ли, всегда увлекался христианскими святынями… Мы никого не предупреждали о маршруте следования и никому не раскрывали истинную задачу. И вот наша экспедиция как бы пропадает. Более того, нас вполне серьезно преследуют как дезертиров. Наконец, мы перехватываем спецгруз в районе Малоярославца. Ну, а дальше фронтовая ситуация бросает нас на юго-запад, сначала в Рославль, а после уже на военный аэродром Шайковка, где мы (чуть ли не открытым каналом!) получаем приказ во что бы то ни стало доставить груз на указанный аэродром, но с посадкой на маленьком летном поле в Барятино. Надо было забрать там еще кое-что… Что было дальше — долго рассказывать. Обстоятельства вынудили нас, следуя инструкциям, спрятать ящик в первой попавшейся роще.

— Но какую роль во всем этом деле играл ефрейтор Мюллер? — воскликнул Александр Валентинович.

— Никакой особенной роли он не играл, — с безразличием в голосе проговорил Шерхорн. — Ему приказали помочь спрятать груз, потому что нас тогда осталось слишком мало для такой работы… А потом… потом новый командир отряда принял решение ликвидировать свидетелей, в том числе Ральфа Мюллера из Ландсхута.

— Что за новый командир?

— Просто я уже не помню, как его звали. Это ведь не важно, правда? Мы летели в Барятино, самолет потерпел катастрофу. Целлер погиб. Командиром стал старший офицер, который после тоже был убит.

— Понятно. Получается, свидетель ефрейтор Мюллер — единственный человек, кроме вас, разумеется, который мог впоследствии выбрать подходящий момент, чтобы вернуться и забрать сокровища. Так?

— Ни в коем случае. Все, что он успел сделать, так это перепрятать ящик, о чем свидетельствует схема, оставленная им у своей подружки в Воронеже. Но вот что случилось дальше с содержимым ящика, ума не приложу. Единственное, что приходит в голову, — божий промысел. Мне больше нечего сказать.

В кабинете воцарилась тишина. Было слышно, как подполковник Погоний поигрывает в кармане пиджака мелочью.

— После неудавшейся операции меня вызвали в штабквартиру института, — продолжал Шерхорн. — Я не мог, да и права не имел найти предлог остаться или вернуться в ту местность через какое-то время. К тому же к 1943 году эта территория уже была занята Красной армией. После войны я вынужден был забыть про свою тайну. Вспомнил я о ней, когда появилась возможность свободно ездить по вашей стране. Поначалу попытался найти ящик в том месте, где мы его оставили много лет назад. Все тщетно. Недавно выяснилось, что этот ефрейтор остался жив, и я подумал, что он вполне мог добраться до клада и перепрятать его. Ценностями ящик был набит до отказа, для отвода глаз солдат СС.

— Получается, вы всю жизнь посвятили поискам тривиального клада? — спросил Погоний.

— Лично мне эта версия больше всего по душе, — заметил Александр Валентинович. — Она многое объясняет и не уводит нас в сторону мистики и тайн.

— Я польщен, что вы склонны мне верить, — Шерхорн даже совершил некое подобие поклона в сторону отставного полковника. — Но мне самому все-таки было бы интересно, есть ли у вас информация о других группах СС и «Аненербе» и о дальнейшей судьбе подлинного Копья. Раз уж вы знаете имя первого командира моей группы… Впрочем, я не имею права задавать вопросы в этом здании.

— Вы опять возвращаетесь к этому самому копью? — удивился Карен Федорович.

— Я считаю, что, как бы лучше выразиться… Можно, наверное, сказать, что «одно из считающихся настоящим» Копий Судьбы некоторое время хранилось на территории России. Гиммлер принял решение забрать его у вас, что называется, «на всякий случай». Для этого в СССР были направлены две спецгруппы. Одна погибла, ну, за исключением «везунчика» Курта Шерхорна, а другая достигла цели.

— Господин Шерхорн, — возразил Погоний, — доподлинно известно, что до 1945 года Святое Копье, оно же «Копье Судьбы», хранилось в Нюрнберге, в церкви Святой Екатерины. Его вывезли из Вены по приказу Гитлера после аншлюса.

— Господа, — Шерхорн развел руками, — я не собираюсь ничего утверждать. Это всего лишь версия, и я готов ею с вами поделиться.

— Отчего такая откровенность? — поинтересовался Александр Валентинович.

Шерхорн выпил воды. Погоний смотрел на допрашиваемого… нет, не с жалостью — не пристало сотруднику ФСБ жалеть бывшего эсэсовца, пускай и гражданского, в преступлениях не замеченного. Скорее всего, это было нечто другое. Повернутые внутрь ступни, слегка трясущаяся, видимо от волнения, голова, ладони, сжимающие края табурета, — все это лишь убеждало в бесполезности дальнейшего общения с жалким стариком. Возникло желание как можно скорее избавиться от странного подопечного.

Помолчав немного, Шерхорн вновь заговорил:

— Откровенность? Это все я делаю в надежде, что, выслушав мою историю, вы поймете, что я вам больше не нужен… Какая вам от меня польза? Я старый человек и совсем не хочу закончить жизнь на нарах. Как у вас на профессиональном жаргоне называется Лефортовская тюрьма?

— «У Франца», — машинально ответил Карен Федорович. Александр Валентинович усмехнулся.

— Вы понимаете меня? — Шерхорн поочередно заглядывал в глаза своим собеседникам. — Что было, то прошло. Груз пропал, цель жизни потеряна. Дайте спокойно умереть дома, а не… «у Франца». Пусть не в богатстве, но дома. Прошу вас. Да и вам, насколько я понимаю, проще меня отпустить, чем объяснять всему вашему миру, что произошло.

Погоний обменялся взглядом с Александром Валентиновичем.

Тот пожал плечами. Погоний кивнул и снял трубку телефона:

— Олег, уведите задержанного, — приказал он. — Пускай подождет где-нибудь недалеко. Глаз с него не спускайте.

— Скажите, — спросил Александр Валентинович у Шерхорна, когда дежурный офицер уже вошел в кабинет, — в Мюнхене, в аэропорту, Антона Ушакова арестовывала полиция. Не ваших рук дело?

— Это часть плана, который в итоге не увенчался успехом. Тем не менее готов просить у него прощения за доставленные неудобства. Сейчас любой может сыграть с пассажиром злую шутку — все боятся террористов. Анонимный звонок — и вы опоздали на самолет.

— Ну, и что делать с этим фруктом? — спросил Погоний, лишь только закрылась дверь.

— Лучший вариант, конечно, расстрелять, чтобы место не занимал в изоляторе, — ответил Александр Валентинович.

— Дурацкая шутка, Саш, а мне сейчас не до шуток.

— Раз тебе не до шуток, пошли поедим пирожков. И я тебе кое-что расскажу.

— Ладно, пойдем.

Старые друзья вошли в живой памятник советскому общепиту — знаменитую на всю страну «Пирожковую» на Рождественке. Все здесь напоминало «великое и славное прошлое» — и алюминиевые многолитровые чаны с «кофе» и куриным бульоном, и пирожки с любимыми с детства начинками, и работницы «пункта питания». Даже цены вызывали удивление всякий раз, когда оказывалось, что даже спустя полтора десятка лет с начала перестройки полноценный обед стоил как две поездки в метро… Даже думские и кремлевские буфеты не могли похвастаться такой дешевизной, а уж о низких ценах в этих учреждениях во все времена ходили легенды.

— Удивительно, Саш, — говорил, морщась, Погоний. — Как мы это вообще могли пить каждый день? Это же не кофе, а хрень какая-то…

— А чего же ты его пьешь? — спросил Александр Валентинович, разламывая пополам пирожок, чтобы удостовериться, что внутри нет капусты. Капусту он с детства терпеть не мог. — Елки-палки, с капустой. Будешь?

— Пью, потому что нравится, — признался Карен Федорович. — Молодость вспоминаю. Этот чудовищный кофе-не кофе — вкус моей безвозвратно ушедшей молодости.

— Образно говоришь, Карен, образно.

Александр Валентинович огляделся по сторонам и с несвойственным его характеру видом школьника, принявшего твердое решение нашкодить, достал из кармана фляжку и незаметно для окружающих быстро разлил содержимое по двум пустым граненым стаканам.

— Ты что, Сашка, с ума сошел, увидят! — Карен Федорович бросил взгляд на прилавок, у которого выстроилась небольшая очередь. — Тут же нельзя со своим приходить!

— Мне прямо смешно на вас глядеть, Карен Федорович, — веселился Александр Валентинович. — Вы же подполковник ФСБ. Причем действующий подполковник, при исполнении. Да кто вам, тем более в наше золотое время, хоть слово скажет?

— Хорош издеваться-то, а? Ты что, думаешь, я тут «ксивой» начну размахивать и кричать: «Спокойно, товарищи, я сотрудник ФСБ и мне по служебной необходимости предписано распивать водку исподтишка!»

Александр Валентинович рассмеялся и поднял свой стакан.

Погоний сдался, и они выпили.

— Слушай, Саш, с этим Шерхорном… — начал было Погоний.

— Карен, ты сам знаешь, что с ним делать. Тебе оно надо?

Погоний покачал головой.

— Ну и все. Пусть катится к себе… Так вот, пока мы соображаем, рассказываю про Копье Судьбы.

— Место мы для этого выбрали, конечно…

— А что? Мы же не в Вашингтоне, ты не из ФБР. Это Россия. В наше время агентам встречи назначали в пельменных и на спектаклях в Театре юного зрителя. И ничего, страна жила, пока не приняли решение сдать ее врагу.

— Началось…

— Все, извини, давай про реликвии. За последние дни я изучил три тонны архивных материалов, прочитал с десяток книг, пообщался с одним археологом из Армении, в общем, время провел с пользой.

— Из Армении? — удивился Погоний.

— Да-да, про это после! Гляди, что получается. Настоящее Копье Судьбы, то самое, которым по легенде центурион Лонгин заколол распятого Христа, никогда не принадлежало Гитлеру, а сотни лет хранилось на Кавказе, который впоследствии стал частью СССР. Рейхсфюрер знал, чего стоит это копье на самом деле, и все же, несмотря на это, сделал десяток копий с венского копья и почитал их как истинные святыни…

— Минуточку, а что же тогда нашел фюрер? — спросил Карен Федорович.

— Я считаю, это было копье Святого Маврикия… — в свойственной ему непринужденной манере уверенного в своей правоте человека ответил Александр Валентинович. — Ведь, если по порядку, то дело было так: Христа распяли солдаты Рима под предводительством Лонгина, командира, отличавшегося высоким ростом, — отсюда и имя… Даже английское «long» переводится на русский как…

— «Длинный», я знаю! Что дальше-то?

— Пронзив Спасителя копьем, а после став свидетелем редкого явления — полного солнечного затмения, Лонгин уверился в том, что на Голгофе был истинный сын Божий, и стал проповедовать христианство. Копье же, равно как и части креста и гвозди, стало христианской реликвией.

Но пришло время, и Рим пал. О копье несколько столетий не было никакой информации. То ли оно исчезло в веках, то ли его хранили в одном из христианских монастырей, но упоминается оно вновь уже в Х веке, при германском императоре Оттоне Великом. Оттон Великий брал копье в военные походы и побеждал врагов. Однако реликвия эта была известна как копье Святого Маврикия, христианского мученика, который по преданию перед гибелью метнул свое копье. Оно, описав в воздухе траекторию, похожую на крест, поразило командира «спецгруппы», пришедшей арестовать Маврикия за христианские проповеди. Но со временем это копье стали называть Копьем Лонгина, Копьем Судьбы, Святым Копьем, но уже не Копьем Святого Маврикия… Эта путаница продолжается по сей день, и неизвестно, где же на самом деле находится подлинное оружие знаменитого римского солдата.

— А какие существуют версии? — спросил Погоний, жуя пирожок.

— Версий много. Гиммлер сделал много качественных копий реликвии. И Шерхорн нам про это говорил. Возможно, в Нюрнберге хранился оригинал. Но нельзя точно сказать, оригинал какого копья: Святого Маврикия или Копья Лонгина? Однако существует простая логика. Лонгин никому свое копье не передавал до самой смерти. Да и зачем?

— Ты так говоришь, будто все время скитался с этим самым Лонгином…

— Погоди ты. По крайней мере, данных таких нет, чтобы он его кому-то отдал, или передал, или его у него украли. Лонгин проповедовал на Кавказе, где и умер! Наверняка он не расставался с главной реликвией своей жизни до последнего вздоха. И вот 17 июня 1805 года русский генерал от инфантерии князь Цицианов пишет императору, что в Эчимадзинском монастыре, в Армении, обнаружено «Святое Копье»!

— А… теперь понятно, зачем тебе армянский археолог.

— Вот именно что армянский.

— И какова дальнейшая судьба Копья согласно этой версии?

— Это как раз самое интересное, — продолжал Александр Валентинович. — Когда в начале осени 1941 года ситуация на фронте стала почти неуправляемой, товарищ Сталин так перепугался, что начал прибегать к самым экзотическим способам изменить ее в пользу Красной армии…

Якобы он прослышал о копье и приказал доставить его из Армении в Москву. Гиммлер узнал об этом приказе и выслал несколько групп на перехват. Не знаю, верил ли Гиммлер в то, что именно это копье было тем самым, «настоящим», но решил не рисковать и заполучить реликвию. Ведь по преданиям и легендам оба копья обладали чудодейственной силой. Копье Маврикия помогало побеждать в битвах, а Копье Лонгина давало великую силу его обладателю, предоставляло возможность безоговорочно творить добро или сеять зло.

Александр Валентинович говорил громко, а последнюю фразу произнес с особым жаром и напором, продекламировал, словно диктор Всесоюзного радио. Тут только стало понятно, что в помещении пирожковой очень тихо. Один из трех изрядно потрепанных мужчин интеллигентного вида с печальными лицами, оккупировавших соседний столик, икнул и, указав пальцем на стакан с «кофе», с уважением прокомментировал:

— Ну вы даете, товарищ. С чего это у вас такие приятные перегрузки? Поделились бы опытом, а то меня эта бормотуха уже не берет.

Не обратив внимания на соседа по пирожковой и на эффект, который произвел его страстный монолог, Александр Валентинович продолжил, слегка понизив голос:

— В разговоре с нами — и тогда в Хизне, и сегодня у тебя в конторе — Шерхорн не выдал своего интереса к найденному в лесу наконечнику копья. И здесь он, думаю, не кривит душой. Как специалист «Аненербе» он должен был знать, как выглядит подлинное Копье Судьбы, поэтому и предположил, что была другая группа.

— Похоже на правду, — задумчиво проговорил Карен Федорович. — Есть информация о нескольких группах СС, работавших в том районе. Но у меня пока мало данных. Надо бы выяснить, нет ли в архивах чего-нибудь о задержании Смершем каких-либо необычных фашистов с подозрительными грузами. Я все время шел по следу Целлера, а про остальных как-то думать было недосуг.

Карен Федорович замолчал. То ли водка его расслабила, то ли разговор с боевым товарищем в советской пирожковой, пробудившей воспоминания и даже некоторое подобное ощущение юности, растеребил душу, но ему вдруг захотелось во всем признаться. И в том, что чуть было не украл вещдок, и главное, в том, что еще пару часов назад готов был предать родину и друга.

«Эх, родина, — вдруг неожиданно для себя самого пропел про себя Карен Федорович отрывок песни чуждой ему знаменитой рок-группы, — Пусть кричат: “Уродина!”… Да, уродина. Правильно. “Но она нам нравится…” Ну что за текст, а? Но ведь в точку. Отчего так?»

— Сань, а как зовут этого, в очках, с бородой? Ну, который поет про родину? Там слова такие еще: «…пусть кричат «уродина», а она нам нравится…»

— «…хоть и не красавица». Шевчук, группа «ДДТ». Чего это ты вдруг?

— Да так… вот стоим тут: еда поганая, кофе ненастоящий, водку пьем из-под полы. А нам нравится!

Глава двадцать девятая

Шерхорна без особого шума выслали из страны, поставив в паспорте специальную отметку, не дававшую права на возвращение в Россию до конца его дней. Михаила посадили в изолятор — парня ждали серьезные неприятности. Впрочем, оказаться в тюрьме было далеко не худшим итогом его приключений, ведь в лесу старенький эсэсовец Шерхорн вполне мог и перестараться.

Ральф и Антон вернулись в Москву. Перед отъездом из Хизны Мюллер был чрезвычайно удивлен той стремительностью, с которой любая, даже самая секретная информация распространяется среди деревенских жителей.

— Что вы там за ящик фашистский откопали? — примерно таким вопросом встретил их дядя Ваня, сидящий на ступеньках дома Антона.

Они кое-как отшутились, быстро собрались и уехали. Антон, как водится, обещал скоро вернуться.

Через два дня он проводил Мюллера в Шереметьево-2. Из-за пробки у поворота на Международное шоссе Антон и Ральф чуть было не опоздали на рейс, поэтому расставание происходило в суете, скомканно.

С одной стороны, не хотелось разлучаться — привыкли друг к другу; им казалось, что они уже многое вместе пережили. Но одновременно оба чувствовали некую опустошенность и усталость от того, что им так и не удалось до конца выполнить свою миссию. Ведь они ничего толком не выяснили, не разузнали, где же на самом деле нашел свой последний приют Ральф Мюллер-старший. Каждому хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Карен Федорович пообещал Ральфу сделать дополнительный запрос о судьбе его дяди, но не обнадеживал. Тему же с возможным захоронением военнопленных на территории Донского монастыря обходил молчанием.

Александр Валентинович ко всему кроме бани старался относиться с осторожностью, поэтому на просьбы Антона посодействовать в поисках заметил:

— Знаешь, Антон, вы и так здорово засветились у нас. Готов биться об заклад, на вас уже заведены толстые синие папки. Если контора так болезненно воспринимает все догадки о братской могиле на территории монастыря, значит, на то есть причины. Смотри, докопаетесь не до дяди, а до какой-нибудь гостайны — не выпустят больше за кордон, и не видать тебе твоей Риты.

— Александр Валентинович, а про Риту вам кто рассказал? — спросил ошеломленный Антон.

— Про Риту? Хм… Так ведь ты сам и рассказал, когда вместе с твоим немцем звонил мне ночью пьяный из Воронежа. Ты был готов на ней жениться. Только не хотел переезжать в Германию «на ПМЖ», предпочитал привезти ее в Воронеж.

Помолчав немного, Александр Валентинович вдруг добавил:

— А вообще, сейчас другие времена. Девушка она хорошая… ну, как ты говоришь. Так что — не упусти.

…Антон ехал по Ленинградке медленно, в тишине, наедине со своими мыслями. Полчаса назад он проводил «своего немца». Но напряжение последних дней его не покидало. Несмотря на то что они с Ральфом как минимум один раз были на волосок от гибели и счастливо ее избежали, пресловутая гора не желала падать с его плеч. От всего произошедшего с ними будто осталась недоговоренность.

«Машину помыть, что ли?» — подумал Антон о земном.

На первой попавшейся мойке он наблюдал, как два кавказца в резиновых сапогах и красных комбинезонах ловко орудовали потерявшими цвет тряпками. Уважив «мерс», один из них, видимо старший, то и дело указывал другому на недостатки: «Зеркало протри! Быстро давай, че ты?» Антон отыскал в мобильнике номер Риты. Позвонил. Она не ответила.

У поворота к дому Антон передумал — проехал мимо. Решил прокатиться в центр, зайти куда-нибудь. В конце концов, он сегодня свободен от каких-либо обязательств.

На повороте с Большой Никитской в Романов переулок его остановил патруль ДПС. Антон достал документы, приоткрыл стекло. У машины выросла фигура инспектора, чье лицо показалось Антону до боли знакомым. «Забавно было бы вновь того лейтенантика повстречать», — мелькнуло в голове у Антона.

— Добрый вечер, старший сержант Гилевич, пятый отдел ДПС, — представился гаишник. — Вам без габаритов удобней, что ли? Темно на дворе.

— Задумался, товарищ старший сержант. Спасибо. Сейчас включу.

Вежливо козырнув, милиционер жестом дал понять, что претензий больше нет и Антону можно уезжать.

«Хороший ты, Гилевич, — подумал Антон. — Впрочем, глупо было бы предполагать, что все менты сволочи».

В ресторане, чье название с французского переводится как «Бабочка», Антон заказал морские гребешки и коньяку. Весь в бежевом, старающийся держать осанку официант наполнил подогретый фужер, поинтересовался, не нужно ли еще чего-нибудь, и, получив отрицательный ответ, стремительно исчез из поля зрения.

Антон стал разглядывать напиток на свет. Тут-то и зазвонил молчавший весь вечер телефон.

— Алло.

— Гутен абенд, Антон. Это Рита. Мы встречались в Мюнхене, помнишь?

Антон отставил стакан в сторону. Тело наполнилось теплом и радостью.

— Рита? Кажется, припоминаю… Привет!

— «Кажется, припоминаешь»? Ты ведь звонил мне, я знаю. Извини, так получилось, что я не могла говорить.

— Не страшно. Зато сейчас ты сама мне звонишь. Ты не представляешь, как я рад тебя слышать, а еще больше был бы рад тебя увидеть, разумеется.

— Признаюсь, я тоже. Мне столько всего надо тебе сказать… Ты чем-то занят сейчас?

— Сижу в ресторане, собираюсь пить коньяк.

— Коньяк? Такой же, как мы пили тогда в Мюнхене у тебя в отеле? У вас есть в России хороший коньяк?

— Рита, о чем ты говоришь?! У нас в России есть все.

— Главное, что у вас в России есть ты. Скажи, у тебя много работы в ближайшую неделю?

— Все от меня зависит. Ты же знаешь, я работаю в своей собственной компании.

— Знаю. Но если ты не будешь работать, компания потеряет прибыль, верно?

— Какое это имеет значение теперь? Ты ведь не зря спрашиваешь, свободен ли я.

— Да… Знаешь, я буду по делам моей фирмы в Австрии. Уезжаю в пятницу, то есть послезавтра. Там есть маленький город, называется Мильштатт, в Каринтии. Расположен на озере. Очень милое место, special place. У меня будет немного свободного времени. Мы могли бы там встретиться…

— Думаю, я смогу приехать. Моя виза все еще действует, деньги еще не все потрачены, а желание тебя увидеть… Где ты остановишься в Мильштатте? Я правильно произношу название города?

— Да, правильно. Пока еще не знаю, где я там буду жить. Но тебе рекомендую снять номер в гостинице «Штрандотель Марчетти». Недорогое и очень достойное место. Только попроси окна с видом на озеро, а не во двор. Сейчас там не high season, так что с этим не должно быть проблем.

— «Штрандотель»… Записал, отлично. Так значит, ты будешь там послезавтра?

— Да.

— Я тоже постараюсь быть там послезавтра.

— Буду тебя ждать. Тебе надо ехать на машине из Мюнхена. Арендуй автомобиль с навигацией — не заблудишься. Все, Антон, мне пора бежать.

— Ну, беги, раз надо. Знаешь… мне очень приятно слышать твой голос.

— Мне тоже, Антон, очень.

— Пока!

— Чао, до встречи!

Антон готов был расцеловать подошедшего к столику «бежевого» официанта, но сдержал эмоции, быстро допил коньяк и позвонил в офис знакомого туроператора.

Глава тридцатая

Шерхорн ехал в Чехию, в Град Либа. Это была его последняя надежда докопаться до истины. Он знал, что существовала еще одна группа, которая должна была отвлечь внимание русских контрразведчиков от истинного объекта интересов рейхсфюрера Гиммлера.

Если бы господа Тихонов и Погоний нуждались в квалифицированной защите своей версии, согласно которой найденный у Хизны предмет ничего общего не имеет с Копьем Судьбы, лучшей кандидатуры, чем Курт Шерхорн, они бы в целом мире не нашли. Предполагать, что реликвия в силу фантастических обстоятельств во время войны попала в русский лес и теперь находится в руках ФСБ, мог кто угодно, только не Шерхорн. Он лично упаковывал злосчастный ящик, и среди предметов, в него уложенных, находилась искусственно состаренная реплика Копья.

К тому же при ее изготовлении были нарочно допущены отступления от особенностей формы оригинала — она выглядела заметно толще хранившегося в Нюрнберге подлинника. Да и все специалисты в мире, знакомые с описаниями Копья Судьбы, отмечали одну из главных деталей любых описаний святыни — наконечник легендарного копья был очень тонким.

Уже много лет рассуждая о случившемся в России, он успокаивал свою совесть тем, что в деле отправки той или иной команды на спецзадание всегда присутствовал элемент лотереи. Группе, выполнявшей настоящее задание Гиммлера, вполне мог и не выпасть счастливый билет. Но так уж получилось, что достался он ей, а не другим.

Ведь именно на группу Целлера, к которой был прикомандирован Шерхорн, Гиммлер возлагал все свои надежды. Найденный русскими макет Копья Лонгина дал Шерхорну шанс выйти сухим из воды, разыграв перед ними старческую немощь. Выглядело натурально — годы помогли.

Но то, что в ящике больше не оказалось ничего, кроме этого макета, Шерхорна озадачило и расстроило. О содержимом клада он знал лучше всех. Получалось, кто-то действительно опустошил его раньше.

Русские также много знали. Помимо схемы, которую несчастный ефрейтор Мюллер оставил в Воронеже, их спецслужбы, очевидно, откопали переписку Гиммлера, где упоминалось об их экспедиции. Да и сам Шерхорн, видимо, наговорил лишнего. Впрочем, повинуясь старинной привычке не раскрывать все козыри, он счел нужным кое-какую информацию скрыть.

Шерхорн не стал подробно описывать содержимое ящика, «забыл» упомянуть, что в декабре 1941 года после Барятино ему с напарником надлежало ехать в Чехию, в замок Либенштайн, где и требовалось оставить груз в специальном хранилище под присмотром СС.

Сопровождавших Шерхорна и его коллегу по «Аненербе» солдат и офицеров, вопреки обещаниям предоставить им отпуск в тылу, в лучшем случае ждала передовая. Так что и сам командир группы Целлер, подобно членам других групп СС, которые могли существовать и отвлекали внимание русской разведки и даже абвера, служил жалкой приманкой, жертвенной пешкой в запутанной шахматной партии.

У Шерхорна не было родных и друзей. Последние годы он жил одной лишь мечтой о священном кладе, спрятанном где-то в России. Ни на что не надеясь, можно сказать, от нечего делать, он отправился в Либенштайн. «Это путешествие меня немного успокоит, — рассуждал Шерхорн. — Поговорю со старожилами, по замку погуляю…»

Конечно, имелся один шанс из тысячи или даже из миллиона, что часть груза непостижимым образом все же достигла пункта назначения. Может, с помощью ефрейтора Мюллера или благодаря кому-то из членов группы, чудом уцелевших после бомбежки. И не вел ли кто-то из их собственной команды двойную игру? Например, Заукер… его останки так быстро погребли после того авианалета… А кто знает, быть может, это были и не его останки? Не имеет значения. Шерхорн просто ехал в Чехию, повинуясь привычке надеяться на лучший исход, пока сохранялся хотя бы малейший шанс.

Ему повезло. Хозяева старинного замка Либенштайн, который чехи называли Град Либа, как раз решили избавиться от столь громоздкого и требующего постоянного внимания наследства. Покупатели из Германии, Англии и даже России присматривались к этой собственности и регулярно присылали на экскурсии своих агентов. Роль экскурсовода выполняла уже немолодая, но очень бойкая дама, которая знала историю замка до мельчайших деталей.

Шерхорн выдал себя за потенциального покупателя. Он внимательно слушал рассказ хранительницы. Дама не очень-то верила в серьезность намерений пожилого немца, но благодаря природной доброте и словоохотливости работу экскурсовода и промоутера замка выполняла добросовестно.

Откуда было ей знать, что Шерхорн знал про Град Либа больше всех пенсионеров на планете. Да, ему была известна одна из главных тайн этого места, о которой когда-то можно было прочесть лишь в специальном разделе архива института «Аненербе». Допуск туда не оформлялся без визы Зиверса, а после — уже только самого Гиммлера.

Еще поднимаясь по старинной лестнице к воротам замка, Курт Шерхорн не мог не почувствовать легкого трепета от осознания, что здешние подземелья все еще могут хранить секреты и сокровища повергнутой империи нацистов.

Град Либа, построенный то ли в X, то ли в XII веке, оказывал довольно успешное сопротивление времени — главному противнику всех на свете крепостей. Увенчанная медным куполом центральная башня — самое древнее сооружение замка — сохранилась в первозданном виде, так что вкупе с толстыми стенами и узенькими окнами этот памятник воинственной архитектуры европейского Средневековья продолжал внушать уважение. Построенный на холме, возвышающийся над живописными окрестностями, Град Либа напоминал путешественникам и местным жителям о былом величии и мощи феодальных городов-государств.

— И давно вы здесь проживаете? — спросил Шерхорн даму, когда она решила перевести дух и сделала паузу в своем историческом повествовании.

Даму звали пани Матейкова. Как и большинство жителей приграничного района, она прекрасно говорила на немецком языке. Они стояли под сводами хорошо сохранившейся средневековой галереи.

— С прошлого века, господин…

— Шерхорн, имею честь.

— Простите, у меня на имена плохая память. Ведь правда — с прошлого века, — смеясь ответила госпожа, — а если быть точной, то с 1945 года.

— Как интересно, — улыбнулся Шерхорн. — Мне казалось, что в 1945 году вас еще не должно было быть на свете.

— Бросьте, это уж совсем неприкрытая лесть. Хотя, должна по секрету признаться вам, что по местным холмам я все еще легко бегаю. Здешний воздух просто чудесный.

— Воздух здесь восхитительный. А что это за галерея?

— Это просто один из переходов в многочисленные залы. Как сами видите, внутреннее убранство, к большому сожалению, не сохранилось. Есть кое-какие фрески.

— Вы знаете, фрау Матейкова, — заметил Шерхорн, вглядываясь в угол галереи, откуда, судя по всему, был вход в подземелье замка, — посещая средневековые постройки, не перестаю удивляться их долговечности.

— Что же вы хотите, вы поглядите на эти своды… — ответила пани Матейкова. — А подвалы! Подвалы, фундамент — все это простоит еще лет семьсот.

— Замок, наверное, пострадал во время войны?

— Вовсе нет. Один шальной снаряд угодил в хозяйственную постройку.

— Странно…

— Ничего странного, господин Шерхорн. Вы не думайте, я не пытаюсь набить цену этому граду. Мое кредо — правда. Да и поздно уж врать, скоро пора собираться на встречу с Господом… Просто немецкие солдаты, что жили в замке, ушли отсюда еще до того, как появилась Красная армия. Да я сама помню, как они грузились на машины и подводы. Еще лошадей не хватало, и они были очень недовольны, что в деревнях от них лошадей прятали.

— Что же, замок не защищали?

— Нет. Я всего-то слышала два выстрела, да и то, говорят, это кто-то из русских свинью застрелил. Его, бедного, потом отдали под трибунал за мародерство, а может, и расстреляли. Мы жалели их тогда, ждали как освободителей. Вы понимаете?

— Что? А… да, конечно, понимаю. А можно подвалы посмотреть?

— Ну, обычно мало кто ими интересуется. Может быть, лучше на башню поднимемся? Вы знаете, оттуда открывается потрясающий, сказочный вид на городок, на дорогу!

Шерхорн спорить не стал, решив, что до подвалов доберется позже.

Через час, когда пани Матейкова проводила его вниз, туда, где каменных сводов касались руки древних мастеров, Курт Шерхорн понял, что своей цели ему не добиться. Разве что поселиться здесь, нанять бригаду каменотесов и начисто разобрать стены подвала… Но для этого пришлось бы действительно купить замок либо заставить работодателей доброй фрау-хранительницы поверить в рассказы о несметных сокровищах и реликвиях, вывезенных с оккупированных территорий спецкомандами СС.

Скорее всего, содержимое секретного хранилища ведомства рейхсфюрера было успешно вывезено из замка.

Шерхорн спускался с холма к дороге. Неожиданно повалил густой снег. Первый в этом году… Кружевной тюль на глазах покрывал красные крыши строений Града Либа и купол его знаменитой башни.

Снег ложился на седую голову Шерхорна и не таял. Щекам было холодно. Шерхорн понял, что плачет, и ему вдруг стало очень одиноко и немного страшно.

«Зима моей жизни, — вопреки его воле пронеслось у него в голове. — Не исключено, что это ее последний месяц».

Подойдя к машине, он еще раз обернулся, взглянул на замок и, помахав ему рукой, открыл водительскую дверь. На секунду задержался. И тут же ощутил неожиданный прилив сил, словно и не было всех этих лет, а снег вдруг напомнил ту ночь в лесу у русской деревни и наивные заклинания вокруг злополучного ящика.

— А может быть, это еще не конец, — вслух произнес Курт Шерхорн. — Зря только убили тех парней, мальчишку солдата и того гауптмана. Он так и не добежал до леса, несчастный. Вот потому и не везет мне.

…Автомобиль Шерхорна уже успел скрыться за поворотом дороги, когда к небольшой беседке у подножия холма подкатило элегантное «глазастое» чудо красного цвета. Из него выпорхнула девушка, одетая в короткую куртку с меховым капюшоном, и поспешила в сторону замка.

Этот визит, похоже, не был для пани Матейковой неожиданным.

— Добрый день, — приветствовала хозяйку гостья, откидывая капюшон. — Вам звонили насчет меня… Вот мои документы.

— Да, конечно, проходите, — пани Матейкова указала на ворота и первая вошла в замок.

— Сюда должен был прибыть интересующий меня человек… — Рита вопросительно взглянула на хозяйку.

— Только что уехал. Если, конечно, это тот самый, в чем я сомневаюсь.

— Отчего?

— Не похоже, чтобы почтенный господин в таком возрасте все еще мог интересовать полицию.

— Чем он объяснил свой интерес к замку?

— Желанием его купить. Я не поверила. Скорее всего, у него что-то с этим местом связано. Очень интересовался подвалами.

— Подвалами?

— Именно. Смешно сказать, но в определенный момент мне показалось, что он готов начать раскопки.

— А что особенного в этих подвалах?

— Ровным счетом ничего. Все, что тут хранилось, в конце войны вывезли солдаты СС. Ящиков было не меньше сотни, я думаю.

— Что за ящики, не знаете?

— Извините, не знаю. Но, как говорят, сюда очень много всего привозили. Из Польши, из России. Наверное, ценности какие-нибудь.

— Не иначе, ценности. Скажите, а было что-нибудь странное в поведении этого почтенного господина?

— Ничего примечательного. Обычный пенсионер, только вот совсем грустный, потерянный какой-то.

— Так когда, вы говорите, он уехал?

— И пяти минут не прошло. Он припарковал машину там, с правой стороны дороги, а после, по-моему, поехал в сторону Карловых Вар…

Снегопад почти прекратился к тому времени, как Рита вышла из замка. Снег таял на глазах, из-за чего окружающий пейзаж преображался, словно на замедленной видеосъемке.

Глава тридцать первая

В «Штрандотеле Марчетти» не оказалось ни одного свободного номера. Антон снял комнату в гостинице с милым названием «Die Forelle». Изображение веселой рыбки тут встречалось на каждом шагу, и даже к ключу от номера, который наш герой получил на ресепшен, была прикреплена двухсотграммовая бронзовая форель.

Эту гостиницу построили на берегу озера Мильштатт во второй половине XIX века представители местной семьи Анивантер. Здесь имелся свой причал, открытый бассейн и ресторанная терраса, с которой постояльцы подкармливали белых лебедей. В связи с наступлением холодов в «Форели» готовились к закрытию сезона, так что Антон застал последние деньки ее работы в этом году.

Любой советский по рождению человек испытывает диковинное ощущение в первые минуты пребывания в гостинице на чужой стороне. Опьянение волей и иллюзия освобождения от всех на свете проблем неизменно охватывают постояльца, даже если окна его комнаты выходят на автостоянку. Когда Антон оказался на балконе своего номера, у него дыхание перехватило: синяя гладь озерной воды, уходящая к другому берегу, хоровод необычных красок здешней осени и чистейший воздух восторгом рвали душу на части. Противоположный берег облюбовали симпатичные домики с причалами для катеров. Наверняка в каждом из них имелись уютные гостиные с каминами, перед которыми так прекрасно сидеть холодными вечерами, попивать крепкие альпийские настойки, вспоминать хорошее и мечтать.

В который раз Антон ощутил острое желание не возвращаться из-за кордона. И тут же, в который раз, понял, что это невозможно.

Внутренний голос вторил ему, произнеся это неумолимое слово «невозможно», а вслух очарованный райскими видами гражданин России почему-то произнес:

— Вот же засада!

…И набрал номер Игорька.

— Привет, дорогой, — в трубке прозвучал далекий и родной голос воронежского дружка.

— Здорово, братец. Ну вот, я в Австрии, стою на балконе, любуюсь горами и озером. Тут еще лебеди есть. Как ты там?

— Все в норме. Громилу того, что нас с тобой хотел уконтрапупить, посадят. Говорят, на нем штук десять разных дел.

— Значит, не зря мы все затеяли — хотя бы бандита помогли взять. Ты к тете Кате, в смысле к Екатерине Михайловне, не заходил? Проведай при случае.

— Есть.

— Слушай, я тебе перезвоню еще сегодня или завтра. Хочу набрать дяде Саше.

— Привет ему. Давай, до связи, не шали там.

— До связи. Шалить не буду.

Антон улыбнулся, поискал в телефонной книжке номер дяди Саши, позвонил ему.

— Александр Валентинович, здравия желаю!

— Привет, привет, — отозвался тот. — Ну, как там заграница поживает? Загнивает?

— Разумеется. Настолько, что нет сил отсюда уехать.

— Эй, ты это брось! Остаться решишь — найдем и вернем силой, — с напускной строгостью проговорил Александр Валентинович.

— Знаю, наблюдал ваши возможности. А в действительности, дядь Саш, я же все понимаю. Пусть сейчас это австрийские Альпы, а завтра будет Мюнхен или сад Тюильри в Париже — все это прекрасно, но это другой мир, в котором все не так, как у нас, то есть все, как у людей. Живет он по законам и правилам, к которым мы можем приспособиться, но никогда не сумеем принять… В этом беда наша, наказание. Наша земля держит и не отпускает.

— К чему такие красивые речи? Ты ведь не интервью даешь. И с чего такая меланхолия вдруг?

— Пейзаж навеял.

— Значит, скоро пройдет. И запомни: «Не бегству вверяй свое спасение, но перемене нравов».

— Кто это сказал?

— Иоанн Златоуст. Задолго до нашего с тобой рождения, а также основания Москвы, Воронежа и твоего любимого Мюнхена. Ладно, бывай здоров, если что — звони. Тебе, кстати, от Карена привет.

— Ему тоже передайте. Увидимся!

…Вдоволь насладившись видами озера и Альп, Антон спустился в лобби отеля. Отсюда был прямой выход к Мильштаттерзее. Дорожка, что вилась по еще зеленой лужайке, привела его к озеру. Солнце садилось, был полный штиль. Невзирая на прохладу, Антон, умиротворенный, почти счастливый, целый час простоял на берегу.

Сегодня вечером он увидится с Ритой. Вот бы еще встретиться с Ральфом… Странное дело, но в свои сорок лет он приобрел друга, настоящего, надежного, интересного. В какой-то момент Ральф перестал быть для Антона «немцем Ральфом», а стал ему просто другом.

Да… сегодня свидание с Ритой. Антон уже не раз представлял себе их встречу, и счастье теплом накрывало душу. Сердце трепетало, как у восемнадцатилетнего. Любовь возвращала Антона к настоящей жизни, которую он чуть было не растерял в нескончаемой рутине. Он верил, чувствовал, что Рита — это навсегда. И впервые в жизни слово «навсегда» не пугало, не настораживало и не вызывало сомнений. Он знал теперь, что у него есть шанс изменить свою жизнь. Наблюдая, как солнце исчезает за горными хребтами, Антону было легко не думать о том, любит ли его Рита и как может сложиться их общая жизнь. Он просто ждал вечера. И вечер наступил.

Они договорились встретиться в его гостинице, за ужином в ресторане. Рита пришла ровно в семь часов. Антон заблаговременно спустился в лобби и с показным интересом разглядывал старинное фото отеля, когда она его окликнула.

Они сидели в одном из залов ресторана, где через широкие окна открывался вид на озеро Мильштатт. Администратор, а по совместительству местный сомелье с гренадерской выправкой и гордым нравом швейцара из московского «Националя» времен СССР, не долго думая порекомендовал им самое дорогое вино, и Антон с понимающей улыбкой сообщил ему, что всецело доверяет его вкусу. Несмотря на отмеченную нами ранее славянскую красоту, Рита все же оставалась практичной немкой, и такое ненужное расточительство ей было непонятно. Она еле заметно покачала головой и, улыбнувшись, посмотрела на Антона.

Тот, в свою очередь, не переставая удивляться поворотам судьбы, глаз не сводил с Риты. В этот вечер она показалась ему еще очаровательней, чем во время их первого свидания в Мюнхене и встречи в аэропорту. Он волновался, но волнение было приятным, долгожданным.

— Расскажи, что ты делаешь в этом городе? — спросил Антон, разглядывая бокал с вином.

— Да тебе не будет интересно, — ответила Рита, махнув рукой. — Впрочем, расскажу чуть позже. Очень хорошо, что тебе удалось вырваться. Мне обязательно нужно было тебя увидеть…

— Мне тоже очень хотелось увидеть тебя, — произнес Антон. — Знаешь, в эту самую минуту я ощущаю такое спокойствие, будто все плохое осталось навсегда в прошлом. Мне даже иногда кажется, что я сплю. Причем просыпаться совсем не хочется.

— Антон, я должна тебе сказать… То, что было в Мюнхене… В общем, со мной до тебя такого не случалось. Я повела себя слишком спонтанно, мне кажется, тебя это могло насторожить.

— Что ты имеешь в виду?

— Это трудно объяснить. Послушай, давай уйдем отсюда, погуляем и поговорим.

— Давай здесь поговорим, — возразил Антон. — Тебе тут не нравится?

— Нравится, очень нравится, не в этом дело… Ну, я прошу тебя…

— О’кей, разумеется, — Антон слегка растерялся, попросил счет.

В душу закралось нехорошее предчувствие.

Они прошли по набережной вдоль небольшого причала, где легкая волна чуть нежно плескалась о борта лодочек, поднялись к главной дороге, пересекающей городок от начала до конца. Перед ними выросли стены старинного бенедиктинского монастыря.

— В этот час можно в монастыре гулять? — спросил Антон.

— Конечно, тут можно гулять где хочешь, круглосуточно, — ответила Рита. — Как раз сейчас там тихо и, должно быть, никого нет. Ведь уже почти десять часов вечера. Пойдем!

Они перешли дорогу, проследовали через низенькую арку и оказались на территории монастыря. Первое, что увидел Антон, — металлические фигурки козлят. Подобно этим странным скульптурам, все здесь было неподвижным. Казалось, время остановилось, и не было за воротами обители суетливого мира. Посреди монастырского двора рос огромный дуб. На лавке, ожерельем опоясывающей старинное дерево, мирно спала белая кошка.

Пройдя через древнюю галерею, заложенную, как гласила надпись на мраморной доске, аж в 780-м году, Рита и Антон оказались на Площади Иезуитов, перед воротами, ведущими к монастырской церкви. Ее живописные башни всегда были визитной карточкой, символом Мильштатта.

Справа от ворот находилась ниша, которая привлекла внимание Антона. В ней разместились две мемориальные доски, а над ними были начертаны годы двух мировых войн: 1914–1918 и 1939–1945. Венчала композицию картина, изображающая Иисуса в розовом хитоне, склоняющего голову над умирающим солдатом.

В этой картине одновременно было столько скорби, боли, но и утешения, всепрощения и надежды, что Антон остановился как вкопанный, не в силах оторвать от нее взгляда.

Подул легкий ветерок, зашелестела листва. Антон и Рита вошли на территорию церкви, которая одновременно служила местом для двух десятков старинных захоронений.

— Очень необычная картина, — промолвил Антон, в задумчивости оглядывая пейзаж.

— Ты про фреску в нише, перед входом?

— Да.

— Что в ней необычного с твоей точки зрения? Это просто памятник австрийцам, которые не вернулись с войны, да и все…

— Понимаешь, Рита, я еще никогда не видел памятников, как бы это сказать, простым солдатам стран, с которыми мы воевали… Очень странное чувство.

— У тебя это вызывает протест?

— Разумеется, нет. Просто надо к этому привыкнуть. Ты вот знаешь, например, что немецкая речь у нас до сих пор на каком-то подсознательном уровне воспринимается через рассказы, фильмы, воспоминания о войне? То есть настораживает.

— Правда? Очень странно. Столько лет прошло после войны. А потом — солдаты есть солдаты… Они идут воевать, потому что кто-то развязывает войны — у простых людей никогда не было выбора. Но у каждого из них был и есть Бог, и только он один утешает, приходит на помощь в самый трудный час… Это и есть главный смысл картины. Это же не памятник фашизму, в конце концов…

— Это я понимаю, скорее даже чувствую. Знаешь, хорошо бы сделать общий памятник павшим солдатам всех воевавших армий, потому что для Бога все равны.

— Да, хорошо бы… — проговорила Рита сдержанным тоном, слегка пожимая плечами, словно хотела послать Антону вежливый сигнал, что тема эта ей не кажется уместной на свидании.

— Хорошо, только невозможно, — подумав, добавил Антон. — Даже памятники, бывает, продолжают воевать. У нас в каждом селе почти что… Впрочем, ладно, действительно хватит.

Они молча гуляли по монастырю. Наконец уселись на лавку под дубом, где дремала местная кошка. Антон взял Риту за руку. Она придвинулась к нему.

— Рита, — заговорил Антон, — у меня такое чувство, что ты хочешь мне что-то рассказать, но никак не можешь решиться.

Рита убрала руку, слегка отстранилась от Антона:

— Ты угадал…

— Тогда говори, не бойся. Что произошло?

Рита глубоко вздохнула и заговорила:

— Антон, я знаю, зачем ездил в Россию твой приятель Ральф Мюллер. Я знаю про ваши похождения в одной русской деревне. Мне известно, что за вами следили спецслужбы и что вы в итоге так и не нашли то, что искали…

Во многих книгах читал Антон фразу «как гром среди ясного неба», но только сейчас понял, что же на самом деле она означает. Действительно, слова Риты прозвучали для него словно гром среди ясного и чистого альпийского неба, в этом райском дворике под старинным дубом. Обида и разочарование охватили все его существо.

Однако на смену минутной слабости и отчаянию пришли тупое спокойствие и уверенность. Он несколько секунд разглядывал Риту, а после спросил:

— И что с того? Если ты так много знаешь, тебе должно быть известно, что дело это теперь прошлое. Решили поиграть в детектив, и у нас ничего не вышло. Жизнь, оказывается, очень прозаичная штука.

— Антон…

Рита смотрела на него как-то странно. Ему даже показалось, что в ее глазах появилась жалость, и это взбесило.

— Рита, можно ведь было обойтись без всей этой игры. Или как?

— Послушай, в этой игре я всегда была на твоей стороне.

— Что ты говоришь? Каким же образом? — Антон взял себя в руки.

— Я тебе все расскажу. Ты только слушай меня и верь мне, хотя я понимаю, что это нелегко… — говорила Рита. — В «Хофброе» я появилась не случайно. Мне необходимо было завязать с тобой знакомство и понять, на чьей стороне ты играешь…

— Это понятно, что не случайно. Скажи мне сначала, на чьей стороне ты играешь сейчас?

— В общем, я играю на стороне «хороших парней». Я работаю в агентстве БНД. Тебе знакомо это название, надеюсь?

— Твою мать… Я хотел сказать, этого мне только не хватало, — Антон покачал головой. — И как же мне везет в последнее время на спецслужбы!

— Итак, что сказано, то сказано, — вздохнула Рита. — В последние месяцы нам не давала покоя странная активность, которую развил некто Курт Шерхорн, личность неординарная, в свое время игравшая не последнюю роль при выполнении специальных миссий так называемого Института по изучению наследия предков…

— Ага, чертов институт «Аненербе». Жил себе и не думал, что буду это название повторять по десять раз на дню.

— «Аненербе». Господин Шерхорн стал следить за семьей Мюллеров из Ландсхута, интересовался историей Мюллера-старшего, сгинувшего во время войны где-то на Восточном фронте. И тут неожиданно появляешься ты. Нам поначалу показалось, что ты из русской разведки, но догадка не подтвердилась.

— Похож на шпиона?

— Если мы говорим о киностереотипах, то ответ утвердительный… После мы предположили, что ты одиночка, что-то ищешь в частном порядке, ведь подозревать тебя в сговоре с Шерхорном у нас оснований не было. С русскими коллегами связались… Мы с ними в последние годы активно сотрудничали по проблеме реституции. Ну и с этого момента стали с ними обмениваться информацией о ваших «захватывающих» приключениях, не теряя при этом из виду Курта Шерхорна. Когда его, по согласованию с нами, безнаказанно выпустили из России, я отправилась по его следу, потому что выяснилось, что его путь лежит в Чехию, в замок Либенштайн — во времена национал-социализма это была одна из тайных резиденций спецслужб, которые курировал рейхсфюрер СС. С Шерхорном я там разминулась. Он поехал к себе домой, в Мильштатт…

— А, теперь понимаю, зачем ты здесь. Но я-то тут при чем, если наши с тобой отношения — всего лишь часть твоей работы?

— Не торопись, пожалуйста… Все же вы, мужчины, бываете чрезвычайно нетерпеливы. И вот я здесь, в Мильштатте, в двух кварталах от места, где обосновался Шерхорн.

— Смотри, не упусти дедушку. Того и гляди, сбежит опять в Россию.

— Не сбежит. Лишь бы только был жив и здоров. Он — последняя ниточка к разгадке большой тайны.

С неба упали несколько больших дождевых капель. Зашелестела листва над скамейкой. Некоторое время они сидели молча, игнорируя дождь.

— Рита, — прервал наконец молчание Антон, — и все-таки зачем я сюда приехал?

— А ты не понимаешь? Хотя, конечно, можешь не верить мне, тем более после того, что я тебе рассказала. Но обещаю, с этой минуты между нами не будет никаких недоговоренностей, никакой лжи.

— Если, конечно, между нами все еще что-то будет, — проворчал Антон, чувствуя, что она говорит правду.

Рита придвинулась к нему, а Антон почти машинально накрыл ей голову капюшоном.

— Промокнешь.

— Мне нет до этого дела.

— Я, ты знаешь, почувствовал уже тогда, в аэропорту, будто мы с тобой знакомы сто лет. Ты показалась мне очень близким и родным человеком. Не суди меня строго, мне действительно так показалось. Говорю вещи, которые сплошь и рядом звучат в любой мелодраме, но ведь других слов не придумано. Я наивный и глупый мальчишка, простой русский романтик. Человек прошлого.

Рита достала из кармана куртки пачку сигарет, закурила. Эта скамейка, осенний дождь и смешивающийся с озоном аромат табачного дыма отчего-то напомнили Антону его деревенское детство с бесконечными ночными посиделками. Стало легче дышать, будто вновь открылись миру усыпленные «жизненным опытом» части сознания.

— Антон, — прошептала Рита, — я не совсем уверена в себе, но ты меня послушай еще немного, а после уж сам решай, было между нами что-то или нет. — Рита достала из пачки вторую сигарету.

— Дай мне тоже, — попросил Антон.

— Вот, пожалуйста… Мне действительно поручили вполне конкретное задание, связанное с тобой и твоим другом, причем это был мой первый опыт подобного рода… Я ведь служу не в оперативном отделе. Впрочем, это уже действительно не важно. Скажу только, я сама напросилась. Изучение проблемы реституции, то есть возвращения культурных ценностей, связано с работой в архивах, в том числе в архивах «Аненербе». А в этом вопросе мы очень рассчитывали на наших русских коллег, потому что большая часть документов института оказалась в конце войны в СССР. Но всерьез эти бумаги у вас долго никого не интересовали, кроме, пожалуй, одного человека по фамилии Погоний…

— Карен Федорович, — спокойно заметил Антон.

— Да, Карен. Именно благодаря его усилиям Шерхорну сошли с рук все его подвиги в России. Мы понимали, что, находясь за решеткой, он вряд ли сумеет привести нас к тайне, за которой охотился.

— Хорошо, это более-менее понятно, — заметил Антон. — Но отчего две могущественные спецслужбы так заинтересовались историей простого ефрейтора Ральфа Мюллера?

— Ничего удивительного, — Рита улыбнулась. — В поисках реликвий, культурных ценностей, утраченных раритетов не бывает мелочей. Так и приходится по крупицам добывать информацию. Бывает, что самый незначительный на первый взгляд документ в итоге приводит к разгадке. Именно мелочи помогали совершать величайшие открытия и находки. У нас говорят «es kommt doch endlich an die Sonnen».

— Что это значит?

— «Все тайное в итоге становится явным», примерно так можно перевести на английский.

— А у нас говорят: «Сколько веревочке ни виться, а кончику быть».

— А как это переводится?

Антон попытался дословно перевести эту пословицу на английский язык.

— Образно… Кстати, хотела тебе еще раз сказать, что мне очень нравится, как звучит русский язык. Ты мне читал, я помню.

— Я тебе водительские права свои цитировал. Но, если хочешь, потом чего-нибудь… нормальное почитаю, — ответил Антон и улыбнулся. — Продолжай, пожалуйста.

— Хорошо. Итак, в самом начале любого расследования никто не знает, к чему приведет эта самая «веревка», как ты говоришь. Быть может, мы нападем на след Янтарной комнаты или отыщем пропавшие картины, а может быть, напишем новую страницу в истории самого Священного Грааля.

— Ты знаешь, что Шерхорн рассказал нам в деревне?

— Да, в общих чертах… Он говорил про Копье Судьбы?

— Точно, мы даже нашли его копию.

— Меня удивляет всеобщая уверенность, что это копия. Впрочем, если там был Карен… Он большой специалист в этих делах. В любом случае, все документы по экспедиции, в которой числился Шерхорн, находятся у вас, в России…

— Бог с ним, с Шерхорном, Рита. Если честно, мне жаль только, что мы так и не отыскали следов дяди моего друга. А в копья, граали и другие чудеса я не верю. У нас в России чудеса были запрещены несколько десятилетий. Вот и повывелись. Остались только лешие и ведьмы, которых мы зовем бабами-ягами. Да, а как ты узнала, что мы с Ральфом отправимся в «Хофброй»? Вы что, прослушивали наши телефонные разговоры, следили за нами?

— Не усложняй, пожалуйста, Антон, — Рита засмеялась. Она смеялась впервые с того момента, как они встретились в лобби гостиницы «Форель». — Во-первых, у нас не было санкции на прослушивание разговоров…

— Рита, Рита, не говори мне только, что ваши спецслужбы действуют только в рамках закона. Они тогда ничего и никогда не могли бы добиться…

— Антон, наверное, все-таки не очень важно, как мы узнали, что вы будете обедать в «Хофброе». Или тебя это интересует в первую очередь?

Рита сделала ударение на фразе «в первую очередь».

— Ладно, не буду спрашивать. Пока не буду, — ответил Антон, улыбаясь.

— И правильно. В ресторане я тебя сразу узнала, хотя у меня была не очень качественная фотография…

— Раз у тебя есть моя фотография, для восстановления справедливости мне понадобится твоя.

— Увы, со мной лишь водительские права, и мне придется либо отдать тебе их, либо отложить восстановление справедливости на потом… Так вот, я тебя узнала, а потом ты подошел ко мне. Подошел почти сразу, что меня, как сотрудника, выполняющего задание, должно было обрадовать, но в действительности немного расстроило.

— С какой стати?

— Ты показался мне довольно симпатичным и интересным. И вдруг действуешь, словно тривиальный ловелас.

— А какая разница, если я всего лишь «объект» для разработки? Все-таки женщины устроены по-особенному, даже женщины-разведчицы… Рита, признаться тебе, когда в последний раз я вот таким или похожим образом знакомился с девушкой?…А, так тебе неинтересно? А я все равно скажу: это было десять лет назад! Так что мой поступок — это исключение, а не правило.

— Похоже на правду. Как можно тебе не верить, если ты до сих пор не разучился краснеть?

— Брось, когда это было?

— Да вот, например, сегодня при встрече в гостинице!

— Ну, о’кей, может быть. Хорошо, что сейчас темно…

Рита взяла его за руку, прошептала, крепко сжимая пальцы:

— Не так темно, чтобы не видеть твои глаза… Самые красивые глаза на свете… В тот вечер мы с тобой ужинали, гуляли, разговаривали и, к своему стыду и ужасу, я поняла: со мной что-то происходит. И я сразу почувствовала, что ты-то как раз не можешь быть на стороне «плохих парней». Меня это порадовало. К тому же я сто лет ни с кем так долго не разговаривала на разные темы. Мне было с тобой очень интересно, а потом, если честно…

Она замолчала.

— Договаривай уже.

— Ah, so! Ну ладно… если честно, ты мне просто очень понравился.

— Ты, наверное, вся в работе, все время занята в своих архивах, а тут парень из России…

— Хочешь сказать, подвернулся русский, что еще нужно немецкой архивной ratte?

— В смысле, «крысе»? Не говори так, Рита, ведь знаешь, что ты уникальная, ты… ты очень красивая. Впрочем, это все не то, хотя, конечно… Ты необычная, ты умница, я таких не встречал. И достойна ты самого лучшего на свете принца, а не русского пьяницы.

Рита крепко сжала его руку в своих ладонях. Антон мог поклясться, что в эту самую минуту он прочел в ее глазах нечто большее, чем секундный «приступ нежности».

— Кстати, пьяница, — прошептала Рита, — мне что-то холодно. А ты меня совсем не обнимаешь сегодня. Может, пойдем где-нибудь посидим, кофе выпьем?

Антон обнял Риту и поцеловал в щеку.

— Зачем же кофе? — произнес он. — Я тут прихватил с собою кое-что — это тебя согреет.

И с этими словами он достал из кармана куртки небольшую бутылочку местного бальзама «Ягерти». Седобородый охотник лукаво подмигивал с этикетки.

— И как тут не поверить, что все русские — пьяницы, — Рита всплеснула руками. — Что это у тебя? Дай-ка взглянуть… Ого! Шестьдесят градусов! За кого ты меня принимаешь?

— Я принимаю тебя за германскую разведчицу, выполняющую секретное спецзадание. Если хочешь еще что-то у меня выведать — пей!

— Хорошо, ты прав, — Рита решительно взяла бутылочку в руки. — Пускай это будет частью моей работы, тем более что ты еще не все мне рассказал, верно?

— Далеко не все, — кивнул Антон.

Рита сделала глоток, сморщилась, Антон протянул ей заранее заготовленную шоколадку — он прихватил несколько штук из вазочки на стойке регистрации отеля.

— Майн гот! — прошептала она, протягивая бальзам Антону. — Ваша очередь, товарищ.

— Охотно. Кстати, я заметил, что, когда ты пьешь крепкое, всегда переходишь на немецкий, почему?

— Ты тоже не замечаешь, как иногда ругаешься по-русски, я же слышу.

Антон выпил, и ему стало тепло.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать, Рита? — спросил он.

— Много всего… Когда я провела с тобой ночь, это еще могло выглядеть как смелое оперативное решение с моей стороны, но мой поступок в аэропорту Штрауса… Об этом стало известно. Я не знаю, каким образом. Но тем не менее меня не поняли, пришлось объясняться. Хорошо, что кредит доверия еще не был исчерпан…

— Как же ты решилась приехать меня проводить? Ты же знала, что за мной могли следить?

— Это был импульс. Мне очень хотелось тебя увидеть еще раз. Я была уверена, что больше мы с тобой не встретимся. А мне так хотелось, чтобы ты знал: все, что произошло, было абсолютно искренне…

— Не знаю, зачем я тебе все это говорю… А, ладно! Я просто жил нашей встречей, мечтал о ней, правда, в перерывах на общение с почтенным Куртом Шерхорном и еще с его подручным, полуживотным. Я тебе несколько раз звонил…

— Знаю, но я не снимала трубку, потому что мне обязательно надо было тебя забыть.

— У тебя кто-то есть?

Рита не ответила.

— Ты любишь кого-то? — не унимался Антон.

— Есть у меня парень, родителям нравится. Из простой семьи, но очень хороший, мы еще со школьных времен дружим. Но я его не люблю. И никогда не полюблю. Обычная история: для меня он как брат, а себя считает моим женихом и на каждом углу про это болтает… Антон, я прошу, проводи меня до машины и отпусти. Мне предстоит многое обдумать. К тому же… к тому же есть кое-какие незавершенные дела в этом городе.

— Шерхорн?

Она молчала. Потом встала со скамейки. Антон тоже поднялся. Понимая, что ей нужно идти, он не хотел ее отпускать. Конечно, можно было продолжить разговор и уговорить ее остаться. Но для чего? Еще одна ночь вместе, а после — никакого будущего, тоска и пустота.

Она взяла его под руку, и они направились к монастырским воротам, за которыми жил своей размеренной жизнью маленький город Мильштатт.

На стоянке гостиницы «Форель» они расстались.

Машина Риты скрылась за живой изгородью, отделяющей территорию отеля от дороги, а Антон остался стоять на месте. Совсем один. Пока к нему не подошел огромный черный кот, скорее всего, хозяин здешней территории. Обнюхав Антона, кот уселся рядом. Антон погладил кота, встал и, отыскав на стоянке свою машину, сел в нее и включил радио. Порывшись в «бардачке», достал привезенный из России диск Визбора. Над притихшим городом зазвучали добрые стихи о чистых и наивных порывах…

Через час Антон сидел на балконе своего номера, закутавшись в одеяло. Рядом на столике стояла неначатая бутылка бурбона Maker’s Mark. Антон купил ее в гостиничном баре, вспомнив, что когда-то, много лет назад, во время командировки в Америку, этот напиток поразил его своей эффективностью и отсутствием неприятных утренних последствий.

Но вот уже полчаса Антон не мог решиться открыть бутылку. Напиться и забыть обо всем — слишком стандартное решение, в большинстве случаев беспроигрышное лишь на короткое время. Антон услышал, как что-то тяжелое плюхнулось в озеро, и вскоре до его слуха донеслись всплески воды, словно кто-то решил поплавать в озере, вот-вот готовом превратиться в каток. Антон подошел к краю балкона и увидел, как из воды вышел подтянутый пожилой джентльмен, обмотал себя полотенцем и резво засеменил по каменной дорожке к отелю.

«В сауну побежал, — подумал Антон. — А что если пойти попариться, искупаться в озере?»

Эта идея показалась ему более продуктивной, чем выпивка в одиночестве. Быстро собравшись, Антон уже через пять минут входил в помещение местного спа-центра. Здесь пахло благовониями, звучали успокаивающие этнические мелодии.

Антон сбросил халат и залез под душ. В сауне, поддав воды на камни и забравшись на верхнюю полку, он решил выйти отсюда, только когда организм решительно попросится пробежать стометровку до спуска в ледяную воду озера Мильштатт и окунуться в это самое озеро с головой.

Антон видел, как в соседнюю сауну вошли три совершенно раздетые женщины. Несмотря на почтенный возраст, держались они очень уверенно. Минуту спустя какой-то господин заглянул в парилку, где нежился Антон, но тут же принял решение последовать за женщинами. Скорее всего, его спугнули плавки Антона, который не мог привыкнуть к тому, что в германских и австрийских банях принято париться нагишом.

А между тем в соседнем помещении наблюдался бесспорный аншлаг. За некоей молодой парочкой туда же последовал низенький дедуля в длинных черных трусах. Через секунду дедушка пулей вылетел из парилки, решительным движением скинул с себя трусы, повесил их на вешалку рядом с халатом Антона и вернулся в парилку.

Наблюдая диковинную картину, Антон подумал, что ему сейчас очень не хватает друзей. С другой стороны, ему иногда нравилось оставаться одному — наедине со своими мыслями, чувствами и привычками.

Вернувшись в номер, Антон открыл бутылку бурбона, налил полстакана и, поставив его на столик перед кроватью, включил телевизор.

Дождь на улице давно прекратился. Появились звезды, по озеру пролегла лунная дорога. Антон спал. В недопитом стакане с бурбоном растаял лед.

Где-то около часа ночи в дверь номера постучали. На пороге стояла Рита.

— Gruss Gott. Какой же у тебя домашний вид и волосы растрепанные! — сказала она, улыбаясь.

…Они лежали обнявшись и смотрели на уходящую луну.

— Знаешь, о чем я думаю? — подал голос Антон.

— О чем?

— Эта земля намного ближе к раю, чем все другие края, где я был.

— А знаешь, о чем я думаю?

— Говори.

— О том, что эта комната намного ближе к раю, чем все земли, в которых я побывала.

За окном уже совсем рассвело, Рита приподнялась на локте и, глядя Антону в глаза, прошептала:

— Ты обещал мне почитать что-нибудь по-русски.

— Я знал, что ты вернешься…

— А я тебя попросила мне почитать, разве нет?

— Я помню, подожди, дай немного подумать…

— Хорошо, только недолго, пожалуйста.

— Ты спешишь?

Она молчала.

— Вернулась, чтобы снова уйти? Говори как есть, я пойму.

— Мне действительно пора уходить…

— И что так скоро?

— Мне надо, Антон.

— Стоило ли возвращаться?

— Я вернулась к мечте, которой не сбыться. Не могла не вернуться. Ты ведь ждал меня, верно?

— Да, я ждал тебя.

Пять, десять, пятнадцать минут… А может быть, и все полчаса комната звенела тишиной. И даже природа за окном за это время не издала ни единого звука.

Рита поднялась с кровати, прошлась по комнате, нашла свой халат и, набросив его, села в кресло.

— Антон, дорогой Антон… ты не понимаешь. У меня очень непростая работа. И чем дальше я буду впутываться в эти отношения, тем трудней мне будет сохранять их в тайне. Надо понимать, что, встречаясь с тобой, с человеком, за которым мне поручено следить, я подвергаю опасности свою карьеру.

— Карьеру? Рита, как ты можешь говорить о карьере, когда речь идет об отношениях между людьми? Впрочем… извини, я забыл… Ты же не русская, ты ведь немка, трезвый расчет, все такое… — И добавил по-русски: — Это я, как говорится, в омут с головой.

Рита подошла к Антону. Тот сидел на краешке кровати, разглядывая бокал с бурбоном.

— Антон, пойми меня, пожалуйста, я тебя очень прошу, — глаза Риты кричали и молили его понять то, что понять он был не в силах. — Еще немного, и я действительно в тебя влюблюсь! Что будем делать? Ты же взрослый человек…

— Рита, милая, ты так практична… Это, должно быть, очень тяжело. Давай оставим этот разговор. Я все понял.

Она как-то непривычно строго взглянула на Антона.

— Но подожди минуту. Ты же старше и должен лучше меня понимать, что о будущем надо думать сразу, чтобы с ходу исключить возможные проблемы…

— Рита, послушай меня, — Антон встал и подошел к окну. — Это чересчур прагматичный подход. В нем нет и не может быть чувств. Ты хотела ехать? Я провожу тебя. Я тебя не понимаю, но это мои проблемы.

Рита кивнула.

Пока она одевалась, Антон минут десять, не отрываясь, смотрел на горы и озеро, которые вдруг перестали радовать взор, потом взял бокал, наполнил его почти до краев и повернулся к Рите:

— Постой. Ты хотела, чтобы я тебе почитал по-русски. Ты все еще этого хочешь?

— Да, — Рита опять опустилась в кресло, — конечно…

Антон сел на краешек кровати, сделал глоток и, глядя ей в глаза, продекламировал «с выражением»:

Какая ночь! Я не могу…

Не спится мне. Такая лунность!

Еще как будто берегу

В душе утраченную юность.

Подруга охладевших лет,

Не называй игру любовью.

Пусть лучше этот лунный свет

Ко мне струится к изголовью,

Пусть искаженные черты

Он обрисовывает смело, —

Ведь разлюбить не сможешь ты,

Как полюбить ты не сумела.

Антон допил бурбон и так и остался сидеть на кровати, молча и угрюмо глядя куда-то вдаль.

— Как ты быстро выпил бурбон, — пробормотала Рита. — Мне очень понравилось. В смысле, стихи. Это ведь стихи? Чьи они?

— Есенина. Нашего поэта Сергея Есенина.

— Очень красивые… Наверное, в них говорится о любви.

— Ты угадала, Рита. Есенин любил американскую танцовщицу Айседору Дункан.

— И как у них все сложилось?

— Не очень.

— Жаль.

— Ну, прощай. Постой… Спасибо тебе, что вернулась. Это была чудная ночь, лучшая в моей жизни.

— В моей тоже, Антон, прости…

— И ты прости. Ну, все, все…

Антон проводил Риту до двери, они неуклюже пожали друг другу руки.

Вернувшись за очередной порцией бурбона, Антон обнаружил на столе небольшой листок, сложенный вдвое. Когда он взял его в руки, оказалось, что это рождественская открытка, а точнее, ровно половина открытки с изображением симпатичных ангелочков. Внутрь была вложена записка. Антон развернул ее и прочел:

«Дорогой мой, милый Антон. Хотя я считаю, что все сделала как надо, я прошу у тебя прощения. Моя бабушка рассказывала, что ее подружка дала такую половину открытки своему любимому, который уходил на фронт в 1914 году. Она верила, что ангелочки вновь сведут их вместе, что бы ни случилось. Им действительно посчастливилось встретиться и соединить открытку, которая до сих пор хранится у них дома. Это случилось в 1928 году, после долгих лет разлуки. С тех пор они не расставались. Прости меня еще раз, и знай: я тебя буду всегда помнить, что бы ты ни думал. На всякий случай храни свою половину открытки».

Антон постоял с минуту, держа записку в руке, потом, положив ее на столик у кровати, вдохнул полной грудью утренний горный воздух, улыбнулся улыбкой пьяного, вновь обретшего счастье человека и пробормотал:

— Она ненормальная. Даже уйти толком не умеет. А еще немка!

Глава тридцать вторая

Могло показаться, что Антон и Ральф начали друг друга забывать. В новогоднюю ночь созвонились, а после всего два или три раза обменялись имейлами. И не более того. Но вот однажды, накануне майских выходных, в квартире Антона раздался звонок.

— Приветствую вас, мистер Ушаков! — в трубке звучал бодрый голос Ральфа. — Как Россия поживает? Как здоровье мистера Путина?

— Слава Богу, все хорошо, все здоровы. По улицам, как прежде, бродят белые медведи, холодно круглый год, мужики в меховых шапках и все пьяные, женщины некрасивые, в шерстяных платках. Свобода слова отсутствует. Наши устремления агрессивны. Как ты?

— У нас тоже все нормально. Слушаем марши, запиваем пивом братвюрсты. Моя старшая двоюродная сестра Ангела собирается принимать участие в выборах канцлера.

— Вот это да! Здорово! Ты мне про нее ничего не рассказывал.

— А что я буду про нее рассказывать? Она в Берлине всю жизнь живет. Мы и не виделись почти.

— А серьезно если? Как отец?

— Здоров, спасибо. Кстати, именно по поводу отца и звоню тебе. Очень ему хочется побывать в тех местах, где служил дядя, другими словами, у тебя в деревне. Это можно устроить?

— Какие проблемы? Конечно, можно. Визу надо ему…

— Да есть уже, туристическая. Мы купили путевки и вылетаем в Москву послезавтра.

— Сюрприз.

— Приятный?

— Не знаю еще… Ты много пьешь, а я в последнее время вернулся в спорт.

— Антон, как тебе не стыдно? Из-за приобретенных в России привычек меня старые друзья перестали понимать. И виноват в этом именно ты.

— И этим горжусь! Приезжай скорей, жду тебя.

…Когда друзья вновь подъезжали к деревне, Ганс Мюллер, отец Ральфа, был поражен не меньше сына, когда тот впервые ощутил всю степень запустения дорожной системы русской провинции. На повороте с большака в сторону Хизны он крепко схватился за ручку над дверью джипа и поминутно спрашивал, не ошиблись ли они дорогой.

Ральф попросил Антона остановиться на минуточку возле пилорамы, где сохранились окопы, вырытые советскими солдатами.

— Вот, отец, здесь, скорее всего, дядя Ральф принял свой первый бой, — сказал Ральф-младший, подводя Ганса Мюллера к ракитной рощице.

Подъехали к дому. Антон знал, что дядя Коля ждет. Также наверняка об их приезде была предупреждена вся хизненская общественность.

Тепло поздоровавшись с дядей, Антон представил ему своих гостей. Накануне, созваниваясь с ним, Антон предупредил:

— Я приеду со своим другом и его папой. Они немцы. Это тебя не смущает, дядь Коль?

— Конечно, нет. Немцы разные бывают. Про молодого вроде мужики говорили, что нормальный. А с отцом его ты знаком давно?

— Нет, вообще не знаю.

— Он воевал?

— Нет, не успел.

— Ну, тем лучше. Жду вас. Не забудь мужикам водочки привезти. И еще Никитич опять сигару просил. Мое дело — передать, но ты не траться на эти сигары. Обойдется как-нибудь и махоркой. А то, глядишь, привыкнет дед к хорошему-то.

— Да мне не жалко, привезу я ему сигар.

Когда, согласно традиции, вся компания, включая гостей из Германии, Ивана Никитича со всей семьей, тракториста Валю и его супругу, сидела за столом, дядя Коля произнес первый тост за встречу. Разговор как-то сам собой потек ручьем. Дядя Коля все больше общался с Гансом Мюллером. Ральф переводил с немецкого на английский, Антон резюмировал сказанное на русском. Остальная компания принимала в беседе пассивное участие, периодически прикладываясь к привезенной Антоном водке и нахваливая шнапс от семьи Мюллеров, имевший ходовую в здешних местах крепость и вкусный ореховый аромат.

Периодически дядя Ваня «встревал» в разговор с рассказами, комментариями и вопросами.

— Антошка, погляди, друг-то твой какой спортивный, а? — говорил дядя Ваня, развалившись на стуле, отставив в сторону кубинскую сигару, казавшуюся коктейльной трубочкой в пропитанных мазутом крепких мастеровых пальцах. — А ты что ж пузо наел? Скоро как беременный будешь ходить!

— Дядя Ваня, он там в спортзал ходит каждый день, качается. У них так принято. Тренажеры, штанги, гири.

— Гири, говоришь, — дядя Ваня сощурился и улыбнулся. — Гири, оно вроде как хорошо. Но в поле, конечно, с косой походить — эффективней будет, верно, мать?

— Ой, вот брешет-то, — отозвалась низенькая, крепко сбитая супруга дяди Вани. — Когда ты в последний раз с косой-то бегал?

— А че мне? — приосанился дядя Ваня. — Я еще ничево, хоть куда мужик. Без гирей всяких, слышь, Антон. Скажу тебе вот что, у нас в деревне говорили так: кто с гирей дружен, тому хрен не нужен.

Дядя Ваня озорно засмеялся. За столом заулыбались. Антон постарался перевести сказанное на английский. Жена дяди Вани покрутила пальцем у виска. В общем, веселье достигло апогея.

— А в вашем доме германские солдаты жили? — осторожно поинтересовался Ганс Мюллер у дяди Коли.

— Жили, только не в этом доме, конечно. Этот я сам построил совсем недавно. А вот тут, рядом, у сарайчика, был наш дом. Здесь у нас на постое два немца были. А в соседнем австрийцы жили. У Ивана Никитича четыре «смены» было: немцы, венгры и уж после румыны, по-моему, из национальных частей…

— Не, не румыны, чехи были, из чешской дивизии, — поправил дядю Колю Иван Никитич. — Один шебутной такой, все торговал с матерью. Бывало, пойдет по деревне, у кого-нибудь выменяет платок или кусок сала, а у нас за это просит сувенир. Видать, на родине-то дельцом каким-нибудь был. После, правда, освоились и озорничать стали — не меняли уже ничего, а отбирали. Было дело: немцев встретили тут неплохо поначалу. Народ по большей части-то темный был, гостей незваных принял спокойно. Но уже после, как «гости» стали отступать, дома жгли, а еще бомбили деревни-то почем зря… За партизан мстили, вешали…

— Вы знаете, — с волнением произнес Ганс, — для нас эта война — позор. Что делало СС, мы узнали только потом. Но все равно… Правда, и нам досталось. Союзники Мюнхен разбомбили, в городе живого места не было. Пожары, пожары, а на дорогах дети голодные в слезах, коляски разбитые. Как сейчас помню… Наши убитые по обочинам, никто не убирает… И Дрезден тоже…

— Мы все понимаем, господин Мюллер, — вступил в разговор дипломатичный Антон. — Иначе разве сидели бы тут вместе с вами за одним столом?

— Да, правда, — вздохнул Ганс. — Просто я хотел сказать… В общем, нечего тут говорить. Мой брат Ральф служил здесь, в этих краях, и я не знаю, как он воевал, убивал или нет.

— Война… — вздохнул дядя Коля. — Я тоже воевал, и немцев убивал, конечно. По-разному было. Отец погиб в первые дни войны… Врага жалеть было не принято. Для нас враги вроде как и не люди были. Тут неподалеку, у Победы, раньше эта деревня называлась Плетни, зимой 1941-го года самолет немецкий упал. «Хейнкель» вроде. Так вот, мы с мальчишками прибежали, куртку с летчика сняли, сапоги. Сейчас я даже представить себе не могу, как мы не подумали тогда, что вот он, лежит перед нами, убитый человек. Для нас это были инопланетяне какие-то, совсем чужие существа, как куклы. Кто-то в него из винтовки пальнул, в мертвого уже. Помню точно, что пуля в коленку попала… Для баловства. С возрастом, конечно, стали больше понимать…

— Двужильные люди были, и совсем не сентиментальные, толстокожие люди, — заметил Антон, поморщившись. — Дядя Коля, но ведь здесь, в деревне, вроде бы никого не расстреливали, не вешали. Немцы вели себя нормально, ты же рассказывал?

— Нормально-то нормально, — отозвался захмелевший дядя Ваня, — но по головке не гладили. Да и солдат расстреляли тогда около сельсовета. А Кольку-то тоже хотели расстрелять. Ты расскажи им!

Дядя Коля протестующе махнул на Никитича рукой, предложил гостям еще выпить, но после все-таки заговорил:

— Никитич, конечно, прав — есть чего рассказать. Ведь спас меня один немец, пожалел… Я винтовку нашел там, у леса, в окопах, ну и прятал ее в огороде. А патроны, дурак, дома решил схоронить. Немцы их и нашли…

— Сосед, да это ж не та история, ты про гусей своих расскажи! — не унимался Никитич.

— А чем тебе эта история не та?

— Я ее в первый раз слышу.

— А я ее в первый раз и рассказываю. Так вот, немец, из тех, что дома стояли, говорит мне: дескать, тебе, парень, капут, и проводит так ладонью у шеи. За оружие у них было строго: расстрел. Приезжали какие-то, скорее всего эсэсовцы, и стреляли. Хотя могли и солдаты расстрелять, если никого поблизости не было. Или полицаи. Наши.

— Скорее всего, это зондеркоманды были, дядя Коля, — подсказал до сей минуты молчавший внук Ивана Никитича, приехавший с родителями погостить в деревне на майские праздники.

— Ну, ясное дело, тебе лучше знать, — улыбнувшись, продолжил рассказ дядя Коля. — Ну и вот, так мол и так, говорит немец, сейчас тебя «пух-пух», расстреляют, дурак ты этакий. И, гляжу, берет патроны и кладет себе в карман. Я смекнул: что-то не так, ведь если патроны у него в кармане, то я могу и не признаться, что в перине их запрятал. А он так мне говорит: «алес», то есть все, свободен. И как даст сапогом пинка под зад, да со всей силы! Немец был, как сейчас помню, здоровый, о притолоку все время бился. Застрелили его, когда наши зимой в деревню ворвались, или партизаны убили — этого я точно не знаю. Помню только, что привезли как-то из лесу на телеге два трупа и похоронили за огородами. Один из них точно этот был, потому что роста огромного.

— Так выходит, немцы тебя два раза пожалели? — Никитич удивленно взглянул на дядю Колю.

— Выходит, так. Потому что другой, товарищ того, что патроны мои спрятал, позвал маму нашу как-то утром, попросил приготовить что-нибудь. Я по-немецки чуть-чуть понимал, но виду не подал. Не хотелось фрица кормить. В Тоболи эсэсовцы всех заживо сожгли накануне, так что я такой был на них злой. Пытается немец что-то мне сказать, а я смотрю, что у пруда за моими гусями солдаты гоняются. Дальше рассказывать долго. Коротко если, я гусей отдавать не хотел, за что их командир приказал этому самому, что у матери просил покушать, расстрелять меня в ракитах. Ну, тот меня и повел. Мать завыла. Я иду, меня шатает, то ли от страха, то ли от удивления. Поставил он меня над окопчиком, а оттуда запах жуткий такой — там наши солдаты неубранные лежат. И кричит мне: «Ком, беги!» Я побежал. И жив остался. Немец меня пожалел, в общем. Война войной, а люди все равно везде были. Вот такая история.

— Странно, — проговорил Ганс. — Слушая ваш рассказ, Николай, я себе ясно представлял, что мой брат мог бы так поступить. Он всегда был добрый, всех кошек и собак в нашем городе подкармливал и почти никогда не дрался.

— Чего он говорит, Антошка? — поинтересовался дядя Ваня.

— Говорит, что его брат хороший был, добрый, не дрался никогда…

— А… так солдат не на ферме выращивают. Все они добрые-то поначалу. А потом, глядишь, начинают озорничать… Ты не переводи ему, это я так, что-то накатывает.

— Кто же теперь поймет, — отозвался дядя Коля. — Ваш это был брат или кто другой? Ни лиц, ни имен их я уже не помню. Того, большого, вроде звали Герхард… Точно, Герхард. Слышал, когда они между собой общались. А имя другого забыл. Их у нас в деревне стояло человек сто. И всех мы, извините, называли «фрицами». А они нас звали не иначе как «иванами». Тоже всех.

Глубоко заполночь, когда необычайно теплый для этого времени ветерок доносил с огорода ароматы первых трав и разгонял стайки проснувшихся мошек, Ральф и Антон любовались русским звездным небом. В здешних краях, при полной темноте (в деревне тьма была кромешная, фонари не горели, а вкручивать в них лампы было неразумно — они исчезали в одночасье), Млечный Путь пролегал по небосводу нереально плотным тюлем из звезд.

— Milky Way, — сказал Ральф.

— Млечный Путь, точно, — отозвался Антон. — Нигде ничего подобного я не видел.

— Да, в этой местности звезды совсем не такие, как у нас в Баварии. Тут они словно дальше от земли, но при этом их больше. Я еще в прошлый раз заметил. А вот, к примеру, над Гавайскими островами очень хорошо виден Пояс Ориона. Тоже очень красиво.

— Ты отдыхал там?

— Да, и не раз. На Биг Айленде, самом большом острове. Чудесное место. Рекомендую. Идеально подходит для медового месяца.

— Если только с тобой, — усмехнулся Антон.

— Или лучше все-таки с Ритой, а?

— Думаю, с Ритой у меня все, — ответил Антон. — Сам подумай, разве может быть у нас что-нибудь серьезное? Так, мимолетное увлечение.

— Совсем недавно ты по-другому говорил и, как мне кажется, по-другому думал.

— Я часто о ней вспоминаю, но что толку?

— Не знаю, на твоем месте я бы не сдавался.

— Вы что, сговорились? Даже дядя Саша, и тот мне намекал: «Не упусти, хорошая девушка»… Откуда мы знаем, хорошая она или нет?

— А тебе-то самому как кажется?

— Честно? Мне кажется, лучше ее нет и не будет. И я не имею понятия, отчего так! У нас в России самые лучшие девушки, все в мире это признают. Даже ты, когда мы искали твоего дядю и было, мягко говоря, не до того, поминутно заглядывался тут на каждую вторую…

— Правда?

— Да ты сам этого не замечал, но со стороны виднее. И умницы все, и свои опять же. Но Рита, она особенная. Ладно, ничего не поделаешь. Зато ясно теперь, что я не женюсь никогда.

— Это ты брось.

— А что? Зачем жениться, если буду все время Риту вспоминать? Это нечестно.

— Хорошо, не женись. Кстати, хочешь, я с Ритой поговорю?

— Ты что, с ума сошел, Ральф? Нет, жизнь сама рассудит, как лучше. Давай оставим этот романтический разговор.

Со стороны леса раздался протяжный звук, напоминающий вой. Друзья прислушались.

— Волки? — шепотом спросил Ральф.

— Может быть, — ответил Антон. — Знаешь, в детстве мы любили ходить ночью на кладбище…

— Странное увлечение, однако.

— Погоди, я не все сказал еще. Мы туда ходили нервы пощекотать, проверяли себя.

— В Германии дети друг другу на ночь страшные истории рассказывают.

— Мы тоже страшные истории рассказывали в Москве, но в деревне детвора ходила на кладбище. Прогуляемся?

— Не горю желанием…

— Пошли, пошли, Ральф, — Антон завелся. — Возьмем карабин, если боишься. Или ты уже совсем старик?

— Ладно, — проворчал Ральф, — только ради тебя. И еще вот что: давай водки прихватим. А лучше шнапсу, если можно.

— Я слышу слова настоящего мужчины! Молодец, Ральф, ты уже почти обрусел, — улыбнулся Антон и скрылся в доме.

— Немудрено, — прошептал, улыбаясь, Ральф.

Ральф провел ладонью по рассохшимся доскам. Когда-то именно тут, на этой лавочке, Антон целовался с некоей деревенской особой, а еще раньше, быть может, на этом месте устраивали перекур германские солдаты. А сегодня ночью тут же, в глуши, вдали от цивилизации, на этой самой лавочке сидит себе баварец Ральф Мюллер и ждет, когда его русский друг Антон принесет из дома водку, чтобы было не страшно идти ночью на кладбище…

«Как же все изменилось в моей жизни за этот год!» — подумал Ральф.

В сенях раздались шаги. Отворилась дверь, скрипнули петли. Показался Антон. Он нес в руках винтовку и целлофановый пакет.

— Короче, шнапс дядя Ваня выпил, а бутылку забрал в качестве сувенира, — прошептал он, протягивая пакет Ральфу. — Я взял водку, немного огурчиков и картошки — самая лучшая, а главное, максимально аутентичная закуска.

— Я на кладбище есть не буду! — запротестовал Ральф.

— Это и не требуется. Разберемся после. Папа твой спит. Храпят с дядей Колей хором, даже, по-моему, в одной тональности.

— Отец, должно быть, под сильным впечатлением от увиденного, — сказал Ральф.

— Надо думать.

Идти поначалу было легко и приятно. Было прохладно, ветерок стих, стояла звенящая тишина. Когда проходили мимо крайней избы, услышали заливистый храп дяди Вани.

Выйдя из деревни, направились вверх по проселочной дороге. С левой стороны от дороги росли одичавшие яблони. Когда дорога начала забирать влево, Антон и Ральф пошли в противоположную сторону, через поле, в направлении чернеющей лесной массы. Когда достигли леса, ветер усилился, а с ним пришел конец царству тишины. Мир наполнился шорохами, скрипом, завываниями — ночная чаща сначала робко зашептала, а после уже заговорила в полную силу.

Показались большие деревянные кресты.

— Их мы больше всего боялись, — прокомментировал Антон, направляя на крест луч предусмотрительно захваченного из дома фонаря. — Нам чудилось, что они скрипят и вот-вот упадут.

— Картина жуткая, — согласился Ральф. Ему здесь совсем не нравилось.

За могилой с крестом показалась металлическая звезда. Красная краска на ней вся выцвела, и ее сохранившиеся фрагменты скорее походили на следы запекшейся крови. В звезде зияло несколько небольших отверстий.

— Что это за дырочки? — поинтересовался Ральф.

— Следы от охотничьих пуль, — ответил Антон. — Какие-то подонки развлекались.

— Стреляли в могильный памятник?! Ужас, но как можно?

— Мир не без злых людей. Скорее всего, правда, это были пацаны необразованные, просто дураки. Эх, надо бы поменять звездочку, — сказал вдруг Антон. — Ведь она такая пробитая здесь уже лет двадцать стоит. А лучше крест поставить.

— Правильно, — согласился Ральф. — А что это за цепочка на ней ржавая?

Они подошли ближе. Ральф то и дело оглядывался по сторонам. Ему хотелось скорее покинуть это мрачное место. Антон отвязал цепочку и поднес ее к фонарю. На цепочке висел проржавевший овальный предмет.

— Странно, она что, всегда тут была? Я и не замечал раньше… Так, на что это похоже? Это похоже на солдатский жетон. Только не могу разобрать, что на нем выгравировано… цифры, а ниже буквы. Ральф! Скорее всего, по-немецки написано. Подойди, пожалуйста.

Ральф взял жетон в руки и прочел:

— «Ефрейтор…» Дальше не разобрать… Так, по-моему, тут написано «Зигфрид Райн… Рейн… Зигфрид Рейнвальд». Какой-то ефрейтор Зигфрид Рейнвальд. Интересно, кто это немецкий жетон повесил на русскую звезду?

— Им, погибшим, все равно, я думаю. Они теперь все вместе, в лучшем мире, — философски заметил Антон.

— Согласен. Странно, однако, что мы его нашли… Да… — промолвил Ральф, — какой-то Зигфрид, один из тысяч Зигфридов, которые не вернулись домой.

— Точно. И один из сотен тысяч Иванов, что лежит под звездой. Тут, кстати, и имени его нет. Или их имен. Скорее всего, местные жители похоронили здесь убитых солдат.

— Антон, печальное место, давай уйдем отсюда, — предложил Ральф.

— Хорошо, пошли. К тому же не следует смущать окрестности английским языком. Скажу тебе, как-то дико он звучит в этой глуши.

Друзья вышли на опушку леса.

— Постой, — Антон остановился и прислушался, — ты что-нибудь слышал?

— Что-то слышу… Странно, похоже на музыку.

— Бред, откуда?

— Туристы? Охотники отдыхают?

— Вряд ли. Один шанс из ста тысяч.

— Вроде больше не играет, — Ральф продолжал вслушиваться.

— Смотри! — воскликнул Антон и указал в сторону небольшой березовой рощицы.

Ральф оглянулся и увидел, как рощицу будто осветила сигнальная ракета. Секунду-другую можно было до деталей различить рисунки на стволах берез.

— Что это? — спросил Ральф.

— Не имею понятия. Инопланетяне?

— Но мы что-то видели? Это зарница?

— Видели. Тут место особенное. В детстве я очень много разных историй слышал про этот лес. Кто-то наблюдал здесь летающую тарелку, кто-то встречался с привидениями, у кого-то под ногами фосфоресцировала земля. Скорее всего, здесь существует скопление неких энергий… Пошли проверим, что там в роще.

— Уверен? — спросил Ральф.

— Уверен. Кстати, по-моему, это то самое место, где мы с тобой откопали ящик с надписью «Аненербе».

— Да, действительно. Ну что же, пошли.

Когда друзья добрались до рощи, они не обнаружили в ней ничего необычного. По дороге Ральфу показалось, что из леса вновь доносится музыка, однако Антон, прислушавшись, сообщил, что ничего кроме обычных лесных звуков он не может разобрать.

Ящика на месте не оказалось — кто-то прибрал его к рукам. Яма, которую прошлой осенью выкопали Антон и Ральф, начала зарастать травой.

— Хорошее место, чтобы перекусить и подумать о вечном, — сказал Антон, присаживаясь на поваленное дерево.

— Да, тут нормально, — согласился Ральф, — правда, воспоминания об этом месте у меня не самые приятные.

— Ты о старике Шерхорне вспомнил? — поинтересовался Антон.

— Да.

Посидели немного молча. Ральф потянулся к пакету, достал огурчик и две картошки. Антон вынул бутылку водки.

— Антон, — произнес Ральф, — ты только не удивляйся, но я тебе должен сообщить один секрет.

— Здравствуйте… — Антон застыл с бутылкой в руке. — Я так понимаю, ты мне что-то про своего дядю Мюллера не рассказал?

— Нет, про дядю ты знаешь все. Это другое. Перед отъездом мне позвонила какая-то девушка и попросила передать Антону Ушакову из Москвы, что фирма включила ее в состав делегации, отправляющейся через неделю в Россию то ли на конгресс, то ли на конференцию…

— Что же ты молчал, нехороший ты, коварный человек! — Антона словно подбросило. — Нет, ты все-таки не русский.

— Конечно, не русский, а кто говорит, что я русский? — было видно, что Ральф остался доволен произведенным эффектом. — Еще она сказала, что телефон ты знаешь, ну, там, что встретиться хочет и жить без тебя не мо…

— Стоп, стоп, это вранье?

— Да, это вранье. Но похоже, жить без тебя ей не очень нравится. Надо же, как ей повезло с фирмой, верно? Странно только, как она телефон мой узнала…

«И вовсе не странно», — подумал Антон.

— Спасибо тебе, Ральф, — сказал он, абсолютно растроганный и счастливый.

— А мне-то за что? Впрочем, я за вас очень рад. Хорошо тут… — протянул Ральф, закусывая водку огурцом.

— Место очень приятное, — кивнул Антон. — Думаю, грибов тут в августе будет на целый грузовик. Будешь еще пить?

— Нет, достаточно.

— Вот и я не хочу отчего-то.

— Слушай, Антон, я вот все думаю, неужели именно мой дядя перепрятал этот странный ящик?

— Возможно, мы никогда не узнаем ответ на этот вопрос… Но какое же необычное место! Обрати внимание — здесь даже ветра нет. Опять же, эта музыка, свечение… Впрочем, могла быть простая зарница…

— Верно, — подхватил Ральф, — а музыка нам слышится от пьянства.

— Неплохо узнать, было ли в ящике еще что-то, кроме реплики того самого копья? Твой дядя оставил Екатерине Зайцевой план, значит, никто, кроме него и этой женщины, не знал, где искать ящик. Получается, либо он кому-то еще про него рассказал, либо Катя из Воронежа что-то не договаривает, либо…

— Либо сам побывал здесь.

— Да, а после сгинул в неизвестном направлении. Мы ведь не знаем, что с ним стало после Воронежа. Кто говорил тебе, что его видели в Москве, в плену?

— Папин знакомый пересказывал историю одного ветерана из Ландсхута.

— С ним можно поговорить?

— Нельзя, скончался он года два назад. Дядя исчез, следы его теряются в Москве.

— Точнее, в Воронеже.

— Не уверен. Работал на стройке на проспекте Ленина…

— Ленинском проспекте.

— Да, на стройке на Ленинском проспекте точно работал Ральф Мюллер. Фамилия, конечно, распространенная, как у вас, например, Иванов…

— Скорее, Сидоров. Продолжай, извини.

— …но сочетание «Ральф Мюллер» достаточно редко встречается. Плюс рассказ про захоронения в Донском монастыре. Кстати, никак не могу взять в толк, с какой стати нельзя инициировать расследование и провести раскопки в той запущенной части обители?

— Ральф, я тебе объяснял, что это очень сложно. Требуется согласование десятков инстанций. Но и это не главное.

— А что тогда?

— Александр Валентинович рассказал, что в монастыре действительно есть массовые захоронения. По крайней мере, они там были. Поэтому никто не осмеливается будоражить прошлое.

— Захоронения немцев?!

— Может быть, и немцев в том числе. После войны Сталин устроил новую волну репрессий…

Из лесу вновь донесся протяжный вой. Но здесь, странное дело, Ральф никак на него не отреагировал.

— Вот уж не пойму, зачем? Народ-победитель не достоин такой «благодарности», — Ральф покачал головой в недоумении.

— Народ-победитель, к твоему сведению, слишком «разболтался», освобождая Европу от фашизма. Посмотрел на тамошнюю жизнь, фильмы разные, картинки, качество шмоток оценил. Плюс решили, что теперь-то все, дескать, победили врага, начнется новая жизнь, жди от властей благодарности. И дождались новых расстрелов и лагерей. В Москве было дело врачей-вредителей, борьба с космополитами, заговор военных, строителей, про который я тебе рассказывал, и еще десятки других заговоров. И вот в Донском монастыре или рядом с ним… было так называемое «захоронение номер 1», если я не ошибаюсь. Туда свозили расстрелянных. Так что в ближайшем будущем не жди, что правда откроется. Могли бы в 1992 году что-то сделать, но сейчас уже все — поезд ушел…

Ральф слушал шокирующий рассказ, пусть частично, но подтверждающий гипотезу: его дядя нашел свой последний приют за стенами Донского монастыря. Но тут Антон сказал:

— Прямого подтверждения, что твой дядя лежит в этой могиле, нет. Дядя Саша утверждает, что никаких ссылок на военнопленного Ральфа Мюллера в архивах не обнаружено. Быть может, он вообще никогда не бывал в Москве. Честно говоря, не хочется прекращать попытки отыскать его следы.

— А я вот сижу напротив тайника, который, наверное, сделал мой дядя, хожу по этой земле, и мне кажется, что я его уже нашел. Мы ведь в семье помним его, а это главное.

— Другими словами, ты не собираешься больше заниматься поисками?

— Не знаю…

— Эх, жаль, что мы никогда так и не узнаем, куда делось содержимое ящика! А главное, действительно ли там было что-то еще…

Антон встал, собрал охапку сухих веток, оторвал от ствола поваленной березы внушительный кусок коры, и через минуту весело и уютно заполыхал небольшой костерок.

— Антон, — сказал вдруг Ральф, — из головы не выходит рассказ твоего дяди про несостоявшийся расстрел.

— А я привык, потому что с детства эту историю знаю. Но я догадываюсь, к чему ты клонишь.

— Но ведь это возможно… Представляешь, если бы тем самым солдатом, пожалевшим твоего дядю, был мой дядя Ральф?! Впрочем, на нашу долю и так чудес предостаточно. Уже то, что из десяти миллионов москвичей я встретил именно того, чьи родственники живут в деревне, где служил мой дядя… Но все равно, хотелось бы верить… Знаешь, словно там, на небе, все заранее было предопределено. Вот он ведет твоего дядю Колю на расстрел, а на небе уже известно, что их племянники встретятся через полвека…

— Да, согласен, хотелось бы верить, но, по-моему, такое случается только в кино.

— Верно, в жизни так не бывает.

Глава тридцать третья

Отто и Ральфу повезло — им удалось неплохо устроить свою жизнь в лагере, куда они попали летом 1943 года. Лагерь на реке Тобол, что в переводе с древнеславянского означает «курган», располагался в 20 километрах от Астрахани. Природное жизнелюбие и оптимизм Ральфа, усилившиеся многократно после его чудесных спасений, постепенно передались Отто. Друзья держались вместе, с виду охотно выполняли любую работу. Лагерный быт в целом был достаточно сносный и совсем не подтверждал страшные рассказы о нечеловеческих ужасах русского плена, которыми кормили германских солдат перед отправкой на фронт.

Конечно, жизнь в неволе — не сахар, тут есть все: грубость и жестокость охраны, изнурительный труд, однообразная кормежка, холод, отсутствие удобств и главное — тоска по дому вкупе с полнейшей неизвестностью впереди. Но жить, как говорится, можно, особенно если у тебя голова на плечах и есть жгучее желание когда-нибудь снова увидеть родные края.

К тому же приятели помнили, что попали на здешние нары не из теплых казарм, а из гостиницы под названием «Стылая траншея». Русский лагерь в любом случае был сносной альтернативой смерти вследствие обморожения.

Ральф и Отто так усердно работали на полях местного kolkhoz, что на них обратил внимание некий Эрик Шмидт. Он был тоже из пленных, но отчего-то находился в привилегированном статусе: работал бригадиром (значит, почти совсем был освобожден от физического труда) и не каждый день наведывался в общую столовую. Но он ведь должен был где-то питаться?

На поверку Шмидт оказался самым настоящим, идейным немецким коммунистом, которого советские власти решили использовать для «перековки» наиболее «перспективного» контингента.

Осуществляя идеологическую вербовку пленных, Шмидт попутно развивал собственный мелкий «бизнес». Используя более тесные контакты со средним звеном лагерного начальства и коррумпированность разлагающейся вдали от фронта охраны, Шмидт производил обмен имущества военнопленных на продукты, спиртное и теплую одежду.

Отто и Ральф начали посещать «политзанятия» Шмидта, а точнее специальные курсы, на которых простым немцам преподавали основы философии, созданной их соотечественниками господами Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом.

Но не следует думать, что приятели решили всерьез увлечься коммунистической идеологией. Причина, по которой они охотно приняли предложение Шмидта, была проста и понятна всем. Распорядок дня в лагере был такой: выходили на работу в 6 утра, в одиннадцать часов обедали, возобновляя работу только к вечеру, потому что трудиться в поле под палящим солнцем было невозможно — люди падали замертво и толку от них для «народного хозяйства» советской страны уже не было. Занимавшимся на курсах Шмидта разрешалось покидать работу и идти в учебный класс на полтора часа раньше других. Там им не только зачитывали свежий номер газеты «Правда», но, бывало, чаем угощали, а иногда и суррогатом какао. Правда, им также приходилось слушать ежедневные политинформации, в то время как их товарищи наслаждались послеобеденным отдыхом. Но, очевидно, шансов сохранить здоровье, не надорваться на полевых работах у новоявленных «марксистов» было существенно больше.

Сохранить здоровье, жизнь, вернуться домой… Ради этих целей Отто и Ральф договорились жертвовать всем. Конечно, они вряд ли опустились бы до подлого предательства в отношении других несчастных пленников. А изучение теории Маркса и «Краткого курса истории ВКП (б)» под редакцией Сталина они не считали изменой товариществу.

Ральф сказал себе: буду считать это продолжением своего образования. Надо же понять, отчего большевики столь фанатичны. Не только же от страха перед усатым монстром они наносили поражение самой сильной армии в мире?! Собственные идеологические установки не мешали воспринимать чужую теорию, ведь ни Ральф, ни Отто не были нацистами.

Были времена, когда они, как и миллионы их сограждан, восхищались Адольфом Гитлером и его пламенными речами, построенными на повторении близких всем немцам истин. Ральфу было отрадно сознавать себя частью величайшего народа на свете, сумевшего самостоятельно встать с колен, заставить весь мир считаться с мнением Германии и даже бояться ее.

Любой немец, независимо от того, насколько развит в нем ген национализма, должен был приветствовать рост авторитета своей страны на мировой арене. Пропаганда делала свое дело. До той поры ни в одной стране мира кинохроникеры не играли столь существенной роли, как при фюрере. Они создавали и режиссировали параллельный настоящему мир иллюзий, в который с головой ушли миллионы людей, дав возможность НСДАП в условиях тотальной поддержки делать свое дело по другую сторону экрана.

Но кто задумывался тогда об этом? Юный житель провинциального Ландсхута Мюллер? Черта с два! Он раз десять посмотрел фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» и, если бы не влияние семьи, обязательно записался бы в штурмовики.

Повзрослев, побывав в боях, обдумав многое за месяцы плена, прочитав с десяток новых для него книг, Ральф Мюллер изменился настолько, что порой переставал узнавать себя настоящего в себе бывшем. Взглянув на жизнь шире, чем это дано не испытавшим боль и лишения, Ральф стал видеть мир с житейской позиции, постепенно осознавая, что марксизм, национал-социализм, антисемитизм или сионизм — лишь способы достижения конкретных целей, в основе которых лежит борьба за собственность. А собственность полностью гарантировать может только власть.

Для ефрейтора вермахта это было настоящим озарением. Но книги из лагерной библиотеки — одно дело, а вот жизненные обстоятельства, люди, с которыми столкнулся Ральф, — это дело совсем другое.

Ральф каждый день вспоминал Катю Зайцеву, свою подругу из Воронежа. Уж кого-кого, а ее-то он никогда бы не причислил к расе «недочеловеков». Да и Катя однажды сказала ему: «Ральф, знаешь, а ведь я считала, что все немцы — они не просто капиталисты, а значит, уже не очень хорошие люди, я думала, что все немцы — это стадо кровожадных зверей, с которыми нельзя ни о чем договориться. А ты вон какой у меня…»

За два года службы Катя была единственной женщиной, с которой Ральф познакомился и стал подолгу общаться. Да что там говорить: Катя Зайцева была его первой женщиной! С соседкой он, разумеется, целовался раза два или три, но это ведь не в счет…

Он скучал по Кате, и почти каждый день, лежа после отбоя на нарах, делился своими чувствами с другом. Тот вежливо поддакивал да вздыхал, видя, как Мюллер то и дело вслух мечтает о несбыточном и строит фантастические планы. Как можно не осознавать: дороги Ральфа Мюллера и Кати Зайцевой пересеклись случайно и дальше идут в противоположных направлениях?

На самом деле и сам Ральф особых иллюзий не строил, но иногда баловал себя, разрешая своему воображению выходить за границы беспросветной реальности. И тогда представлял себе, как после войны, чем бы она ни закончилась, поедет в Воронеж к Кате в гости либо пригласит ее к себе в Баварию, поведет в пивной ресторанчик, а после они пойдут гулять в старый город, поднимутся в замок, полежат на свежей травке и вместе послушают, как поют птицы в его краю… В такие минуты он становился абсолютно никчемным солдатом, работником или слушателем политической школы. Он был абсолютно счастливым человеком, безразличным к тому, где ему суждено провести оставшуюся жизнь, лишь бы только с этой девушкой, необычайно доброй, отзывчивой, такой всепонимающей и такой красивой…

В один из мрачных осенних дней, когда моросящий дождь нагоняет тоску, пришедшим на занятия членам кружка марксистов объявили, что курсы временно закрываются. Оказалось, накануне за Шмидтом приехал «Опель» районного начальника НКВД и увез его в неизвестном направлении. Поговаривали, будто начальство устало от излишней предпринимательской активности немецкого коммуниста и решило в целях профилактики перевести его в страшный лагерь 108-1 под городом Красноармейском. По слухам, смертность от недоедания, болезней, тяжелых условий труда в этом лагере была такая, что люди даже не успевали толком друг с другом познакомиться.

Ральфу было искренне жаль Шмидта. В сущности, он был хорошим человеком, его присутствие дисциплинировало всех, включая персонал лагеря. Шмидт следил за тем, чтобы питание выдавалось в соответствии с принятым рационом (только он знал, чего и сколько положено военнопленному), сам устраивал страдающих недомоганием в санчасть, старался не допускать конфликтов в среде заключенных.

Через две недели после прекращения политзанятий Ральфа, а также еще человек пятнадцать пленных, без каких-либо объяснений погрузили в кузов грузовика и тоже отправили в Красноармейск.

Накануне Ральф успел накоротке поговорить с Отто. Они условились, что если им будет суждено выжить, они обязательно встретятся. А еще они договорились хранить тайну о находке в лесу около деревни Хизна.

Ральфа неприятно поразил внешний вид узников лагеря под Красноармейском. Большинство пленных были настолько истощены, что издали походили на привидения. Правда, многие из них неплохо одевались: попадались и полушубки, и самые настоящие шубы. Иметь такой наряд в условиях здешней зимы было спасением. Уже после Ральф узнал, что теплую одежду в «108-м» можно было обменять на хлеб. На складе, где скапливалась одежда умерших заключенных, хозяевами были военнопленные, которым местное руководство доверяло. Похоже, зря, так как они приторговывали имуществом и оттого вид имели непривычный для населения этой местности — цветущий и румяный.

Через месяц, незадолго до Рождества, Мюллер угодил в лазарет. Днем позже местный врач поставил неутешительный диагноз — тиф. Впрочем, к тому моменту Ральф редко приходил в сознание, большую часть времени пребывая в бреду. Так что о диагнозе ничего не знал.

Однажды, когда силы и желание жить почти исчезли, ему приснился сон. Он ходил по незнакомому зимнему лесу, а рядом были его друзья Зигфрид и Отто. И еще, на некотором отдалении от них, парил над землей гауптман Грубер. Только он совсем не разговаривал, и форма на нем была почему-то советская: ватные штаны, шапка с красной звездой и бежевый полушубок с вышитой золотом на спине надписью «Сибирский».

Потом Ральф вдруг оказался совсем один у огромной зияющей ямы, из которой тянуло холодом и бесконечностью. Во сне он испугался — ему показалось, что это его собственная могила. Но вдруг из ямы заструился яркий и очень теплый свет, будто солнце вставало оттуда, из-под земли. Снег вокруг стал плавиться, а вместо ямы Ральф увидел женщину. Она стояла на краю, и ее взор поражал чистотой и ясностью. Она была не просто красива, а величественно прекрасна. Женщина с грустью, не словами, а каким-то иным образом, поведала Ральфу, что он будет жить долго-долго и смысл его жизни понятен и определен.

«Ничего не бойся, — говорило видение. — Твоя болезнь скоро пройдет, а после ступай туда, куда ведет тебя твоя дорога».

«Я очень хочу домой!» — пытался крикнуть Ральф. «Где твой дом?» — «Где мой дом? Где мой дом?!» — Ральф силился вспомнить, где его дом, но во сне у него это никак не получалось.

«Тихо, тихо, ты же знаешь, что твой дом там, где я, твое счастье со мной. Не печалься, все образуется», — улыбаясь, ответила женщина.

Удивительно, но факт: наутро Ральфу полегчало, а уже через неделю он встал на ноги и робко прошелся по комнате. Спустя две недели его выписали из лазарета и отправили на кухню чистить огромные чугунные котлы, в которых варили кашу и макароны для пленных.

Не успел Ральф вкусить всех привилегий своей новой должности, как в Красноармейск приехала комиссия из Москвы. Такие комиссии появлялись в лагерях для военнопленных, когда становилось очевидно, что в них творится неладное: либо смертность была повышенной, либо производительность труда падала до неприемлемого уровня. Обычно после приезда высоких комиссий месяца два в лагерях наблюдались послабления, рацион становился разнообразней, в библиотеках появлялись новые книги…

Так случилось и в этот раз. По слухам, глава комиссии, полковник, не скупясь на выражения, распекал начальника лагеря, называя его «вредителем» и крепкими нецензурными оборотами. Надо заметить, что Ральф не терял времени даром и уже мог изъясняться по-русски на бытовые темы. Что же касается ругательной лексики, то ее он освоил в первую голову, так как умение правильно понимать и использовать эти русские слова специального назначения делало пленного отчасти своим для русских бригадиров, охраны и с успехом заменяло знание профессиональной терминологии на любых работах.

За день до отъезда группы проверяющих Мюллера вызвали в комендатуру лагеря и приказали собирать вещи.

— Куда меня отправляют? — осмелился поинтересоваться Ральф у дежурного.

Тот печально взглянул на него и поморщился так, словно у него случился внезапный приступ мигрени:

— Давай иди, шмотки собирай. Свободен…

Уже на улице Ральф пожалел, что полез к дежурному со своим вопросом: он слышал, что вчера в доме начальника был большой банкет по случаю отъезда высокой комиссии. Скорее всего, дежурный офицер принимал участие в этом мероприятии, а, как известно, пить в меру у русских не принято, и страшное утреннее похмелье — вещь для них обязательная, закономерная.

Оказалось, Мюллера везут не куда-нибудь, а в Москву. Это выяснилось уже на подъезде к городу, когда поезд с военнопленными остановился на небольшой станции, пропуская уходящий на юго-запад эшелон с боевой техникой. Новенькие советские танки и самоходные орудия имели победный вид, а уверенные в себе рослые бойцы с автоматами, разместившиеся на платформах, совсем не походили на русских солдат, которых Ральф увидел в бою у деревни Хизна.

В Москве пленных разделили на небольшие группы. Ральф и еще несколько человек, повинуясь команде конвоира, прямо с вокзала спустились в московское метро, чтобы отправиться неизвестно зачем и неизвестно куда. Метро Ральфа поразило чрезвычайно. Он и предположить не мог, что в этой стране могут быть столь величественные сооружения. Удивило Ральфа и то, что русские смотрели на немцев скорее с любопытством, чем с неприязнью или ненавистью.

Команду пленных, к которой был причислен Ральф, разместили в тесных помещениях на территории старинного монастыря, окруженного высокой стеной из красного и белого кирпича. Посреди возвышался величественный собор.

На следующий день ни свет ни заря пленных отправили на работу. Поручение дали относительно легкое — привести в порядок территорию монастыря, собрать всякий мусор, доски, разбросанные повсюду камни. За Ральфом увязался местный юродивый, который (вот ведь странные вещи случаются в этой загадочной России!) сносно говорил по-немецки. Он бегал вокруг занятого делом Ральфа и все говорил и говорил, не переставая:

— А вот посмотри, посмотри, немец, на собор, посмотри, я тебе говорю! Собор каменный, каменный и большой. Там сила великая, огромная сила в соборе. Ты не ходи туда — убьет.

— Что это там за сила такая, — лениво отозвался Ральф, не прекращая работу.

— Ага! Интересно? Сила такая, что войдет чужестранец, увидит Матушку Богородицу и замертво падает, потому что она испокон века нашу землю от вас, супостатов, от немцев защищала. Тьфу на тебя!

Юродивый действительно плюнул, но, слава Богу, не попал в Ральфа. Тот слегка замахнулся на него подобранной с земли трухлявой доской. Юродивый подхватил полы длиннющего пальто и с хихиканьем понесся вприпрыжку к собору, то и дело останавливаясь и уже по-русски повторяя:

— Матушка Богородица все видит, все знает! Рассыпетесь все в прах, антихристы!

Пленный ефрейтор пожал плечами, развел руками, дескать «не понимаю», и еще раз пристально поглядел на красивый собор.

Глава тридцать четвертая

Ночные бдения близ деревенского кладбища не прошли даром — Ральф с Антоном пробудились лишь около часу дня. Антон поднялся с постели первым, вышел в сени водички попить.

На лужайке перед домом дядя Коля общался с колоритным бородачом. Несмотря на густую седую бороду и русский «прикид», бородач скорее походил на Билли Гиббонса из группы «ZZ Top», чем на лубочного российского старичка. Приглядевшись, Антон узнал бывшего председателя бывшего же местного колхоза Филиппа Григорьевича Болдина.

Антон медленно вышел из дома.

— Антошка, доброе утро, — дядя Коля приветствовал племянника с улыбкой. — Выспался? Чего это вы вчера с товарищем на кладбище делали?

— Дядя Коля, да откуда вы знаете, что мы были на кладбище? — изумился Антон.

— Ну ты что, не привык еще? Деревня же, — дядя Коля продолжал улыбаться. — Ладно, помнишь хоть Филип Григорича?

— Помню, здравствуйте, — Антон протянул бородачу руку.

— Здорово, коль не шутишь, — рукопожатие было твердым и, несмотря на то, что на вид председателю было не меньше семидесяти, говорило о еще очень крепком здоровье.

Постояли, помолчали.

— Вот, Антошка, — сказал дядя Коля, — дело, понимаешь, такое… Гости к нам ехали, да застряли у пруда. Филип Григорич проходил мимо, увидал, к нам пришел. Надо бы помочь. Ты друга разбуди своего, да поезжайте на пруд. Трос есть?

— Да был вроде, — ответил Антон. — А что за гости? Вы ждете кого?

— Нет вроде бы, — дядя Коля пожал плечами. — Сказали, что к тебе.

— Кто это может быть? Хорошо, сейчас поедем.

Антон вернулся в дом, присел на табурет возле печки. Ральф все еще спал.

— Эй, господин Мюллер, — громко произнес Антон, — вставайте, пора на работу. Ауфштайн! Арбайтен…

Ральф открыл глаза, ошалело огляделся по сторонам.

— Антон? Какую работу? И чего ты кричишь, как охранник в тюрьме? Тьфу ты… Я и правда сначала подумал, что я дома и проспал на работу. Который час?

— Час.

— В смысле, час дня? Ух ты, черт! Что же ты меня раньше не разбудил?

— Ничего, отдыхай, дыши воздухом. У меня к тебе дело.

— Какое?

— Ты, это, вставай, умывайся и приходи.

Ральф вернулся через пять минут, умытый и с виду достаточно бодрый. Антон протянул ему кружку с растворимым кофе, сообщил о задании, полученном от дяди Коли.

— Ты не в курсе, что за гости такие, а? Нет? Ну, поехали тогда, узнаем.

Друзья сели в джип.

— Слушай, — Антон покосился на Ральфа, — я тебе не верю. Мне кажется, ты что-то знаешь про этих гостей.

— Правильно делаешь, что не веришь…

— Ага! Я так и знал. Ну, рассказывай. Колись, как у нас говорят.

— Как говорят?

— После объясню. Рассказывай, какие сюрпризы ты еще мне приготовил.

— Я тебе говорил, что Рита собирается приехать в Россию по работе, в командировку…

— Рита?

— Ну да, твоя Рита. Короче говоря, она уже приехала. И не в Москву, а прямо сюда. Мы с ней так сговорились. Сюрприз. Ты так много для меня сделал, и хотя мы так толком ничего не нашли…

Антон ошарашенно уставился на Ральфа.

— Послушай, old man, а у тебя нет такого чувства, что все это нам снится? Загадки, зарницы, «Копье Судьбы»… Может, мы с тобой умерли и это такой своеобразный рай? Может, нас Шерхорн с толстым парнем еще в Адмиралтейской церкви пристрелили, а нам все кажется, что мы живы?

— Было такое чувство.

— Все, поехали, это ведь она там в нашей грязи застряла! И как ты допустил, что она одна в такую даль поехала!!!

— Да не одна она, успокойся. Рита сказала, что ее есть кому сопровождать.

По ухабам и лужам кое-как почти добрались до деревенского пруда. Им навстречу ехал выпачканный в глине «ниссан патрол».

— Машинка, как у дяди Саши, — произнес Антон, разглядывая джип.

— Да, похоже, — ответил Ральф. — Наверное, кто-то Риту везет, ведь здесь не очень часто японские джипы появляются?

Машины поравнялись, водитель «ниссана» заглушил двигатель. Затемненные стекла мешали рассмотреть пассажиров, но друзья недолго находились в неведении.

Водительская дверь распахнулась, и на траву лихо соскочил полковник в отставке Александр Валентинович Тихонов.

— Ральф, слушай, — сказал Антон, — мне это все начало слегка надоедать. Надо или просыпаться, или идти к доктору, либо, наконец, распутать этот чертов клубок!

— Да… — пробормотал Ральф. — Теперь и я ничего не понимаю… Что тут делает Александр?

— Не ждали, а я приехал, — торжественно сообщил Александр Валентинович, обходя джип и открывая пассажирскую дверцу. — А также привез вам гостью. Не думаю, Антон, что ты за это будешь на меня в обиде.

— Не беспокойтесь, не буду, — Антон подошел к джипу, из которого вышла девушка в джинсах и вельветовой куртке.

— Здравствуйте, Ральф, здравствуй, Антон, — Рита подошла к ним и остановилась в нерешительности.

— Ральф, слушай, — подал голос дядя Саша, — пойдем куда-нибудь. Вот вещи мои и Риты, помоги мне.

— Да, хорошо, — кивнул Ральф. — Давайте сядем в вашу машину и поедем. Я вас познакомлю с папой. Только вы мне объясните, каким образом…

— Охотно объясню, только поехали отсюда поскорее — не видишь, мы тут лишние?

— Привет, — улыбнулась Рита, подходя ближе к Антону.

— Рита, привет, добро пожаловать в мою деревню, — Антон взял ее за руку. — А ты что, знакома с Александром Валентиновичем? А, ну да, точно. Почему бы нет, ведь знаешь же ты Карена Погония?

— Да, это он мне посоветовал прибегнуть к услугам Александра. Он замечательный собеседник.

— Небось, всю дорогу не умолкал.

— Точно!

— Устала от него?

— Совсем нет.

— Знаю, что обманываешь, но ценю твою тактичность. Ты по делу сюда?

— Ты дурак, Антон, — с этими словами Рита достала из кармана куртки какую-то картонку.

— Ангелочки…

Антон нежно обнял ее и поцеловал. Потом еще раз взглянул ей в глаза и переспросил:

— Точно не по делу?

— Ну, в общем, есть одно дело, конечно…

Антон тяжело вздохнул.

— Ты не волнуйся, родной мой, не волнуйся, я от тебя никуда теперь не денусь…

— Прямо-таки никуда? А как же работа, карьера?

— Черт с ней, с карьерой!

— Говоришь, как русская.

— Тайна номер один от сегодняшнего дня: моя бабушка была русской.

— Ты серьезно?! Я так и думал. Чудес не бывает — ты действительно русская. Вот здорово! То-то Ральф удивится…

— Стоп, прости, я пошутила, — Рита засмеялась. — Надеюсь, у тебя немцев в роду не было?

— Не знаю. Впрочем, надо спросить дядю Колю. Пошли, пора познакомиться, а то деревня будет бурлить ненужными слухами.

— Подожди, мне еще кое-что нужно тебе рассказать. Тебе и Ральфу. Чтобы не оставалось недосказанности. Он должен знать, какая на самом деле тайна свела в могилу его дядю…

— А может, хватит уже тайн, милая? В последнее время мы только ими и живем: Грааль, «Аненербе», «Святое Копье»… Рита, пошли к гостям, после поговорим. Мне не терпится представить тебя моему боевому дяде.

Антон и Рита застали честную компанию все за тем же столом под яблоней. Все чинно пили чай.

— Это Рита, — просто сказал Антон. — Она приехала к нам из Германии.

— Прямо из самой Германии? — изображая крайнее удивление, переспросил дядя Коля. — Вот дела! Давненько у нас тут в деревне немцы не стояли!

Все добродушно рассмеялись. Обменявшись приветствиями, гости, суетясь, вновь расселись за столом. На минуту в саду повисло неловкое молчание. Тут Ганс куда-то отлучился, и вскоре вернулся с двумя бутылками белого вина.

— Это гевюрцтраминер, вино очень доброе, — сказал он, — я его специально привез на случай kater.

— На случай чего? — переспросил Антон.

— На случай похмелья, — ответил Ральф. — Действительно, это вино помогает, особенно когда холодное.

— Хорошо, что Никитич пока не пришел, — резонно заметил дядя Коля, — а то нам этого вина не хватило бы и на три минуты.

И, надо же такому быть, пришла «беда», откуда не ждали. Буквально на фразе «хватило бы на три минуты» через огородную калитку прошествовал Иван Никитич, собственной персоной, в свежей белой рубашке.

— Отчего парад, Никитич? — давясь от смеха, поинтересовался дядя Коля.

— Ды ты что, сосед? День Победы же! Праздник сегодня.

— Вот тебе раз… — выдохнул Антон и, обращаясь к дяде Коле, сказал по-русски: — Удачная у нас компания, дядь Коль, для такого дня.

— Не боись, как-нибудь не подеремся, — успокоил его дядя Коля. — Хотя, конечно, надо бы выработать линию поведения.

В это время Иван Никитич усаживался за стол.

— Николай, я ребяток позвал, Вальку. Сейчас еще моя с фермы придет, не возражаешь? О, что это? Вино? Немецкое? Дай-ка попробовать. Трофейное…

— Никитич!

— Иван Никитич, прекратите, пожалуйста… — посыпалось со всех сторон.

Осушив стакан вина, Никитич поморщился, взглянул на Риту, перевел взгляд на Антона, а после одобрительно кивнул:

— Ух ты, хорошая девка. Молодец, Антошка, уважаю… — Дядя Ваня поднялся с лавки и протянул Рите руку.

— Что он сказал, Антон? — спросила Рита, неловко улыбаясь и отвечая на рукопожатие Никитича.

— Сказал, что очень рад тебя видеть на русской земле.

— Действительно?

— Еще сказал, что ты красивая. Берегись его — он у нас известный ловелас. Ты на его возраст не гляди. Он любого молодого за пояс заткнет.

Никитич тем временем «разошелся». Под его руководством компания уже вовсю выпивала по случаю праздника.

За победу пили вместе Ганс, обнимающий его за плечи дядя Коля, Ральф-младший, Иван Никитич и дядя Саша.

В тостах внимание акцентировали на вечной памяти простым солдатам и анафеме антинародным режимам.

Через полчаса Антон обратил внимание на смену настроения Ивана Никитича. Сначала он перестал принимать участие в разговоре, потом совсем помрачнел, резко поднялся с места — от чего опрокинулась одна из бутылок, и, ни слова ни говоря, стремительно покинул территорию огорода. За ним вышел недоумевающий дядя Коля. Антон решил к ним присоединиться, предварительно сделав успокаивающий жест оставшейся за столом компании.

На лавке у дома сидел, обхватив голову руками, с виду совершенно протрезвевший Иван Никитич. Дядя Коля примостился рядом и печально глядел вдаль.

— Что происходит? — спросил Антон. — Нехорошо вам, дядя Ваня?

— Нехорошо мне, ага, — пробурчал Иван Никитич. — Немцы твои… поскорей бы уж уехали.

— Да что с тобой такое, Вань? — дядя Коля легонько потряс односельчанина за плечо.

— Действительно, дядя Ваня, вы что? — озадаченно спросил Антон.

— Тяжко мне с ними что-то, с вашими немцами, — отозвался дядя Ваня.

— Может это, того, похмелье? Да еще и на старые дрожжи… — осторожно предположил Антон. — Вон, вы все их вино выпили…

— А тебе что, вина их жалко, да? — неожиданно огрызнулся Иван Никитич. — Хрен с ним, с вином. Мне не стыдно. Чрез них, этих немцев твоих, все наше село пропало, полный ему капут наступил. Мужиков всех поубивало, с войны никто не пришел! Помрем, и не будет больше деревни! А вы их сюда привезли… И че, им нравится, да? Ты иди, давай, иди к ним, спроси у них, нравится им у нас? Небось, не как в Мюнхене-то? А я и не знаю, как у них там в Мюнхене, чем пахнет и что жрут они, не бывал. Это ты все больше по заграницам, а мы тут говно сапогами месим…

— Никитич, хорош тебе, ладно? — дядя Коля строго осадил соседа. — Он-то при чем здесь? Напился — иди проспись…

— Ну, дядь Вань, ты что деревню-то приплел? — Антон ничуть на Никитича не обиделся — он давно был начеку. — Да если бы тут кто работать хотел, все было бы нормально. Столько уж лет после войны прошло, а мужики только и думают, что бы украсть, продать, да деньги пропить. Таких, как ты, дядь Вань, в деревне давно не осталось… Да что там говорить, до ветру до сих пор ходят с порога. Конечно, деревня погибла, тут все виноваты: немцы, конечно, в первую очередь, да только гости наши при чем? Опять же, коллективизация, Сталин…

— Слушай, Антон, — дядя Ваня был готов сорваться на крик, на глазах его выступили пьяные слезы, губы тряслись. — Вы уже всех этим Сталиным… В общем, как чуть что — Сталин. А эти, новые ваши бояре, чем лучше-то? Что, скажешь, кому интересно, че в деревне у нас творится? Приедет с Москвы очередной хер в шапке, да на такой машине, что можно пилораму за такие деньги отстроить или десяток тракторов купить, духами от него, как от бабы, пахнет, носом поворотит от нашей фермы, и все — поминай как звали. Только по телевизеру трендят полный день. И немцы у тебя в огороде… В День Победы. А вы и не помните даже, когда он, этот день! А, идите вы все..!

Дядя Ваня вскочил с лавки и энергичным шагом направился по тропинке в сторону своего дома.

— Приперло, однако, — заметил дядя Коля, — бывает. А вот, кстати, Ганс идет. Ты пойди к остальным, объясни, а я Гансу обещал показать свой «Урал».

— Он еще жив?

— И еще сто лет будет ездить.

Антон вернулся за стол.

— Что это с вашим соседом приключилось? — спросил Александр Валентинович.

— Ничего страшного, — махнул рукой Антон. — Плохо почувствовал себя.

Но разговор после инцидента так и не «склеился». Положение спасла Рита:

— Раз уж здесь остались только посвященные в наши поиски и тайны, я бы хотела кое-что рассказать. К тому же здесь все говорят по-английски. Антон, Ральф в курсе, где я работаю, точнее работала?

Антон покачал головой. Ральф удивленно взглянул на Антона. Тот опустил глаза.

— Я тебе после объясню, ты извини, Ральф…

— Мне удалось поговорить с вашим знакомым Куртом Шерхорном. Думаю, я была последней, с кем он говорил перед своей кончиной, — сообщила Рита собравшимся.

— Шерхорн умер? — Александр Валентинович был искренне удивлен. — И вы мне ничего про это не сказали? Вот это выдержка! Четыре часа в дороге — и ни слова. Впечатляет.

— Мне даже немного жалко старика, — заметил Антон.

— Не стоит, Антон, не стоит его жалеть, — Рита покачала головой. — Похоже, его имя фигурирует в списке ученых, исследовавших влияние сверхнизких температур на организм человека…

— Опыты над людьми? — встрепенулся Александр Валентинович.

Рита кивнула.

— Но не будем терять время, — предложила она. — Итак, вы откопали ящик с надписью «Аненербе», нашли предмет, похожий на Копье Судьбы… Но, увы, то, что спецгруппа СС должна была доставить в рейх по приказу Гиммлера, исчезло…

— И что это было? Неужели Грааль? — Антон улыбнулся.

— Да при чем тут Грааль? — с досадой поморщилась Рита. — Знаете, что сказал Шерхорн, когда я беседовала с ним у него в домике в Мильштатте? Что русские забывают про собственные ценности и в своей земле ищут святыни зарубежного производства. Они у вас здесь, можно сказать, под боком. И всегда были.

— Ну, разумеется, — Александр Валентинович закурил, — полезные ископаемые, лес, никель… норильский.

— Шутите, господин Тихонов? Прекрасно.

— Не обижайся, продолжай.

— Хорошо. Как насчет чудотворных икон?

«Как это просто!» — пронеслось в голове у Антона.

— Насколько я слышала, — продолжала Рита, — в России уже не считают слухами тот факт, что в критический момент московской операции зимы 1941 года вокруг города совершили обход с иконой Казанской Божьей Матери…

— Это называется крестный ход — religious procession, — заметил Александр Валентинович. — По-немецки это будет… Bannprozession?

— Скорее, kreuzgang, — уточнил Ральф.

— Но ведь у нас далеко не все верят, что такое возможно.

— Сталин был атеист, безбожник, — произнес Антон.

— Ага, только когда этот атеист понял, что всему наступает амба, он на всякий случай обратился к Богу, — возразил Александр Валентинович. — Церкви открыл, службы разрешил, священников из лагерей освободил. Этот эпизод с крестным ходом имел место…

— И Шерхорн про него рассказывал! — видно было, что Рита взволнована. — Агенты германской разведки в Москве зимой 1941 года сообщали, что по всей стране идет работа по поиску знаменитых икон, которым приписывалась магическая сила. Шерхорн утверждал, что сам читал копии этих донесений.

— Ни один советский функционер в здравом уме не осмелился бы отдать такой приказ. Это мог сделать только Сталин, — заметил Александр Валентинович. — Насколько я знаю, икону Казанской Божьей Матери, точнее ее список, взяли на борт самолета, который облетел Москву по особому маршруту. Все началось с видения Богородицы митрополиту гор Ливанских Илии. Про него Иосифу Виссарионовичу рассказал набожный маршал Шапошников. Генсек был в таком отчаянии, что поверил ему и выполнил в точности все предписания митрополита.

— А какое отношение имеет эта история к нашей тайне? — спросил Ральф.

— Самое прямое, — пояснил Александр Валентинович. — В Ленинграде господин Жданов получил странный по тем временам приказ: обеспечить облет вокруг города самолета с православной иконой на борту. Одновременно Молотовым было дано указание срочно вернуть в Москву часть святынь, согласно определенному каталогу, а также обеспечить надежную охрану некоторых экспонатов московских музеев, эвакуированных из города на восток… В том числе речь шла о знаменитой Донской иконе Божьей Матери. Дальше несколько спецотрядов НКВД были отряжены сопровождать святыни в Москву, в Ленинград и в Сталинград.

— Один из отрядов, сопровождавший эту самую икону, был перехвачен группой СС, — подхватила рассказ Рита. — Этой группе были приданы два сотрудника «Аненербе», в том числе Курт Шерхорн… Он сообщил мне, что Гиммлер недаром отдал приказ перехватить икону одной из лучших спецгрупп СС. Если бы она попала в руки команды «Остланд», занимавшейся сбором ценностей, возможно, груз бы затерялся.

Итак, рейхсфюрер секретным приказом направил на поиски иконы подразделение, которое работало по программе «Аненербе» в районе некоего «большого водоема под Ленинградом». Это была группа под командованием Карла Целлера.

Собравшиеся за столом переглянулись.

— Странно, — заметил Александр Валентинович. — Перед тем как приехать сюда, я говорил с Кареном. Он показал мне протокол задержания в районе Барятино группой 3-го отдела контрразведки «Смерш» отряда СС под командованием Карла Целлера, видимо, сопровождавшего особо ценный груз. В описи этого груза значится, помимо прочего, «икона, предположительно, с изображением Богородицы»… Этот протокол полностью противоречит тому, что рассказал Рите Курт Шерхорн, но косвенно подтверждает информацию германских источников тех лет. В них про экспедицию Целлера последний раз упоминается в конце декабря 1941 года. И на протоколе «Смерша» стоит дата 28 декабря…

— Кто-то нам врет… — предположил Антон.

— Не думаю, что Шерхорн обманывал, — возразила Рита. — Ему не хотелось уносить в могилу свои секреты.

— Может, вы и правы, — кивнул Александр Валентинович. — Погоний подозревает, что существовали две экспедиции и два Целлера…

— Это уже слишком! — воскликнул Антон.

— Не скажи. Ответь мне на вопрос: где сейчас находится Донская икона? Не знаешь? Так вот: к твоему сведению, она хранится в Государственной Третьяковской галерее, и искать ее по калужским лесам не имеет смысла.

— Ничего не понимаю…

— А я, кажется, понимаю. Экспедиция лже-Целлера не должна была угодить в руки контрразведки, но наши неожиданно прорвались на участке Мосальск-Барятино. Взяли аэродром. Группе СС просто некуда было деваться. Что же касается настоящего Карла Целлера, он служил лишь приманкой для всех — как для своих, так и для нашей контрразведки. У нас о его миссии хорошо знали. Скорее всего, нам специально «сливали» эту информацию через Ойгена Отта, единственного, кстати, выжившего из «Черной Капеллы». Я видел его уже после войны.

— Как интересно! — воскликнула Рита.

— Было дело, — улыбнулся Александр Валентинович, довольный произведенным эффектом. — Помню, когда я посетил его в «имении» под Берлином, он мне рассказывал о некоем циркуляре Гиммлера, по-моему, от августа 1941 года, в котором главный эсэсовец предписывал детально изучить эзотерическое наследие «восточных варваров». Но значения этому я тогда не придал. Передо мной в те годы стояли более земные задачи.

И еще вспоминаю, Погоний как-то рассказывал, что в начале осени 41-го на стол начальнику внешней разведки НКВД Павлу Фитину лег доклад нашего агента в Берлине по кличке «Корсиканец». В нем говорилось, что руководство рейха всерьез заинтересовано в конфискации на наших оккупированных территориях как можно большего числа религиозных реликвий — икон, мощей святых. К этой работе должны были привлекаться зондеркоманды СС, эксперты из института «Аненербе» и (внимание!) специальные группы, направляемые из «Центра» для выполнения особо важных заданий.

— Александр Валентинович, — поинтересовался Ральф, — не очень верится, что у немцев был такой интерес к иконам в момент, когда надо было думать о теплых штанах для солдат?

— Нацисты были чрезвычайно педантичны, любую мелочь принимали во внимание, — заметила Рита. — Кроме того, нельзя забывать, что в СС создавали собственную религию, которая должна была заменить христианскую веру. Многие в рейхе всерьез верили в такую возможность.

— А в СССР иконы в домах и учреждениях заменили бюстами Ленина и статуями Павлика Морозова, — напомнил Александр Валентинович. Взглянув на Риту, от пояснил: — Павлик Морозов — это такой наш юный герой, который ради преданности советской власти выдал ей своего родного отца.

— Интересная история, — проговорила Рита. — При этом, как люди недостаточно образованные, многие нацисты, так сказать на всякий случай, внимательно относились к легендам о чудодейственных реликвиях.

— Легенды — легендами, а факты — вещь упрямая, — заметил Александр Валентинович. — Кутузов в 1812 году попросил Высочайшего позволения доставить под Бородино «Одигитрию» — Смоленскую икону Божьей Матери, — наши выстояли. Куликовскую битву выиграли, а в шестнадцатом веке хана Гирея от Москвы прогнали с Донской иконой. Крестный ход под Москвой совершали с Казанской иконой, и неважно, пешком или на самолете, но в 1941 году Москву не отдали. Больше того, в тот год лютые морозы ударили аж в начале октября. Кстати, тела Ленина — символа новой религии, как ты правильно намекал, — в это время в Москве как раз не было. Его еще 3 июля отправили в Тюмень в сопровождении хранителя Збарского. Вот тебе, Антошка, и легенды…

— Прости, дядя Саша, но нельзя забывать, сколько народу при этом положили, чтобы Москву отстоять. Какое в этом великое чудо?

— А я согласна с Александром, — прервала их спор Рита. — И считаю, что по крайней мере Гиммлер имел справку о чудесах, которые приписывались некоторым иконам в России. Он серьезно относился к таким вещам.

— Но как же икона, из-за которой чуть не погиб мой дядя? — спросил Ральф. — Ведь получается, что Шерхорн видел ее в этом самом ящике, именно ее он искал после войны.

— Увы, — Рита развела руками. — Это была копия. Именно она и должна была, в случае чего, угодить в руки советской разведки, а попал подлинник.

— Да, — проговорил Александр Валентинович. — Как говорится, «дело закрыто». И как же все просто объясняется — чудотворные иконы!

Антон и Рита стояли обнявшись на краю деревни. Они гуляли уже больше двух часов и никак не могли наговориться. Все тайны, загадки, сокровища, исторические факты уступили место другим темам. Они рассказывали друг другу о себе, делились чувствами, целовались, радовались каждой секунде и готовы были полюбить целый мир. Мир не оставался в долгу, укутывая их спокойным и теплым весенним вечером.

— Рита, — очнулся наконец от сказочных видений Антон, — Шерхорн знал, что он и его люди были лишь приманкой?

— Вовремя же ты о нем вспомнил… Нет, не знал. Точнее, не верил. Наоборот, когда я спросила, в курсе ли он, что Донская икона Божьей Матери сейчас хранится в Москве, в Третьяковской галерее, он только улыбнулся и сказал: «Es ist nicht alles Gold, was glänzt».

— Что это значит? — переспросил Антон.

— «Не все то золото, что блестит».

Эпилог

В небольшой церквушке неподалеку от Спас-Деменска, что приютилась между двумя поросшими смешанным лесом холмами, шла вечерняя служба. На клиросе не всегда в унисон, но задушевно пел местный хор, состоящий из долговязого юноши и двух женщин неопределенного возраста и типичной русской провинциальной наружности. Весь приход старался изо всех сил — сегодня днем сюда прибыл автобус с паломниками, путешествующими по калужским храмам и обителям. Паломники приехали из Москвы, от самых ворот Зачатьевского монастыря. И вот теперь, не в пример остальным тихим дням, старинная церковь была заполнена почти до отказа — паломники молились, покупали свечи, писали записочки. Отец Василий от души читал проповедь, и его проник — новенный, бархатистый и в то же время мощный голос заставлял приезжих изумляться: «Это же надо, а? Такого не стыдно и в храм Христа Спасителя пригласить на пасхальную Всенощную».

Две старушки в черном сновали между молящимися, собирали прогоревшие свечи, вытирали тряпочками церковные светильники. Батюшке прислуживали дьяк в скромной ризе и седовласый мужчина, то ли монах, то ли псаломщик, облаченный в черное одеяние. Глаза «монаха», на первый взгляд, совсем древнего старца, излучали молодость духа, тепло, доброту и оптимизм. Он то и дело приветливо поглядывал на прихожан, тем самым компенсируя напускную строгость отца Василия.

Когда служба закончилась, монах, стоя у дверей храма, провожал паломников, осеняя чуть ли не каждого крестным знамением и повторяя: «Бог в помощь вам».

Тем же вечером, на скромном ужине, состоявшемся во дворе дома настоятеля, отец Василий беседовал с паломником, с которым был дружен еще со времен совместной учебы в семинарии при Троице-Сергиевой Лавре.

— Ничего что портвейн у тебя на столе, отец Василий? — вопрошал с улыбкой гость, отрезая добрый кусок холодца и кладя его себе в тарелку.

— Не возбраняется сегодня, — пробасил отец Василий, прикладываясь к стакану с вином.

— Ну, раз не возбраняется, тогда употребим.

— Главное — не злоупотреблять.

— И это правда.

Выпив вина, гость оглядел двор и, качая головой, произнес:

— Небогато живешь, отец Василий, небогато. Стоило ради того семинарию-то заканчивать?

— Так не для богатства живем, разве не так? Зато я сам себе хозяин, никто в мои дела не лезет, служу себе на благо веры и Господа.

— А что это у тебя за старик такой, монах, светлый взором?

— Рассказывать про него долго можно. Он вообще-то не монах, а так, помогает просто. Человек очень набожный, добрый. Разве что поговорить с ним нельзя, уж очень молчаливый старик. Все «да» и «нет», да «слава Богу».

— Откуда же ты его взял?

— Да не я его взял, сам он тут появился. Давно уже, почитай, лет сорок в деревне неподалеку живет. Ты ведь знаешь, святынь и реликвий моему приходу Бог не дал. Но есть у нас список иконы одной, столь искусный, что глаз не отвести. Да ты, небось, знаешь.

— Впервые слышу. Что за список?

— С чудотворной Донской иконы Божьей Матери, — Отец Василий перекрестился. — Покушай вот этих пирожков. Матушка печет исключительно по большим праздникам. Вкусно… — батюшка мечтательно закатил глаза, что никак не вязалось с его привычным образом. — Вот бы сделать так, чтобы она их почаще готовила.

— И при чем здесь монах, то есть старик твой?

— А это он список принес и храму подарил. И еще много всякого добра отдал. Сказал, что клад нашел, а икону, дескать, в разрушенном доме отыскал где-то на Смоленщине. Вот этой иконой-то мы и знамениты в округе. Люди верят, что она целебными свойствами обладает, оттого и чаще к нам наведываются.

— И что же получается, он пришел и так запросто все отдал?

— Ну, не совсем. Попросился на работу в храм, да чтоб крыша над головой была. Скажу тебе по большому секрету, — отец Василий понизил голос, — говорят, там столько добра было, что на десять домов бы хватило, а может, даже и на то, чтобы новую церковь отстроить…

— Да откуда он вообще взялся?!

— А кто ж его теперь знает? Теперь-то и дела никому нет до него. Это раньше, бывало, участковый или еще кто из начальства интересовался, кто тут живет да чем занимается. Он к нам попал в 1954 году, а как устроился, как его не забрали куда следует, никто уже не помнит, не знает.

— Ну, дай Бог ему здоровья на многая лета.

— Правильно, добрый он человек, божий. Знаешь, он светильники да паникадилы любит зажигать. Надо видеть, как он это делает….

— Ну так что с того?

— Светильники в церкви, сам знаешь, это не лампочки в сенях, а олицетворение источника света из царства Божьего. И такое у меня мнение, что он-то как раз это сердцем понимает, он это чудесным образом прочувствовал.

Выпили, закусили. Гость оценил пирожки, и вправду на редкость вкусные — про такие говорят: «тают во рту».

— России без веры в Бога никак нельзя, потому как пропадет она без веры-то, — вещал отец Василий. — Кумиров себе вновь создаст, возвеличит человека, а то и новую религию придумает. Коммунизм, к примеру…

— Да уж, прав ты, в вере в Бога наше спасение…

— А кто ее, эту веру, лучше всего донесет до душ заблудших, этим проклятым телевизором во искушение введенных? Нет, не мы с тобой, братец мой, не мы и не иерархи-сребролюбцы, гордыней оскверняющие себя… — отец Василий огляделся по сторонам, — дай им Бог многая лета. Нет, не мы, а такой вот простой божий человек, русский человек, примером своих поступков и жизни праведной.

…В это время в деревне, что спускается дюжиной дворов с холма к небольшой речушке, в удивительно уютном и ухоженном домике с мансардой и резным крыльцом, пили чай мужчина и женщина. На непокрытом скатертью массивном обеденном столе хозяином разместился огромный латунный самовар, в плетеной корзиночке лежал аккуратно нарезанный белый хлеб. Стол был заставлен баночками с вареньем, тарелками с сыром, зеленью и помидорами. Мужчина, пожилой, седовласый, одетый в нарядную белую рубаху, беседовал с дамой преклонного возраста.

— Это же надо, Катенька, — говорил он, качая в смятении головой, — никогда бы не поверил, что они так долго будут меня помнить. Нет, семья у нас, помнится, была очень дружная… Но ведь прошло очень много лет! И правду ли ты говоришь, действительно похож на меня?

Женщина закивала, взяла чашку и, открыв краник у самовара, налила себе кипятку.

— Как две капли воды! — она налила чай в блюдечко. — Я поначалу подумала про себя: мол, все, подруга, с ума ты сошла на старости лет.

Екатерина Михайловна приехала сюда из Воронежа накануне вечером. Иван Харитонович, который частенько взаправду забывал, что звать его от роду иначе, всегда ожидал ее с нетерпением. То, что поведала ему Екатерина, его лучший и самый верный друг, звучало столь неправдоподобно, что хозяин дома все переспрашивал, все требовал новых деталей и подробностей.

Иван Харитонович уже много, очень много лет знал и понимал свое предназначение. Выжив в лагерях, освободившись, как и десятки тысяч других военнопленных, благодаря миссии Конрада Аденауэра, он, воспользовавшись связями и опытом, приобретенными за годы неволи, исчез из поля зрения официальных инстанций, вернулся в деревню, в которой его жизни было предопределено совершить головокружительно крутой разворот. Найдя свой тайник, он некоторое время скитался по лесам и разоренным селам, перепрятывал добро несколько раз, пока не нашел свой приют здесь, недалеко от Спас-Деменска. Здесь он стал зваться Иваном и числиться при местном приходе разнорабочим. Отчество подобрал себе в память о сердобольном охраннике при Донском монастыре, с которым они частенько беседовали в последние годы перед освобождением.

По всем правилам, после освобождения он должен был уехать домой, в Германию, а уж потом обратиться к советским властям с ходатайством о возвращении в Россию. Но про него, слава Богу, просто забыли все на свете власти. Им, властям, по всему было не до того: мало ли Мюллеров и Иванов сгинуло на войне и в неволе?

Пришло время, и он решился отыскать Катю Зайцеву, о которой помнил все эти годы скитаний.

Первая встреча была странной, будто виделись они впервые. А потом, попривыкнув друг к другу, стали видеться чаще и чаще. Им приходилось встречаться втайне от всего мира. И сейчас, обдумывая рассказанное Екатериной, он понимал, что не готов открыться даже своим родственникам, не забывшим его, идущим по следам его военных приключений. Да и к чему?

Ральф Мюллер не раз и не два задавал себе вопрос: отчего его не тянет на родину, почему он столько лет живет почти что отшельником в русской глуши и не испытывает при этом приступов разочарования, недовольства собственной судьбой?

И, мысленно отвечая себе, он тут же осознавал всей душою и каждой клеточкой своего тела, насколько огромна пространственно-временная пропасть между солдатом Ральфом Мюллером и Иваном Харитоновичем из калужской деревни. А в пропасти той — боль, лишения, раны, плен, болезни, потеря привычных ориентиров и обретение новой веры во что-то большое, великое, еще не до конца понятное…

После пережитого сильнее всего было желание посвятить себя служению менее преходящим ценностям, чем комфорт и исполнение земных мечтаний. Ральф не принимал православие, но и не отвергал его. В его сознании религия как свод правил и форм выражения веры в Бога перестала иметь сколько-нибудь существенное значение. Прислуживая в деревенской церкви, он абстрагировался от специфики обрядов. Уважая их, он верил глубоко, осознанно, спокойно, и это наполняло все его существо радостью, а жизнь смыслом.

Чем же руководствуется небо, играя судьбами смертных? Он, ефрейтор вермахта, немец, когда-то принадлежавший к армии, победу над которой этот народ ежегодно отмечает парадами и салютами, был отчего-то избран небом, чтобы спасти чудотворный образ, призванный, когда придет день и час, оберегать эту землю от врагов и напастей… Ральф просто верил, что иного пути у него нет, хотя, признаться, в редкие моменты ему казалось, что он лишился рассудка.

С возвращением Катеньки в его жизнь все встало на свои места. Лишь изредка Ральф подумывал о том, чтобы открыться миру, вернуть свое настоящее имя, послать весточку родным, съездить домой в уютный город с красными черепичными крышами, заглянуть в биргартен… Но он так и не решился.

Иван Харитонович, Ральф Мюллер, этот спокойный и сильный человек, до сих пор живет в той самой деревне, где по утрам, как и в тысячах других русских сел и деревень, поют петухи, а доярки все еще встают до рассвета и спешат на фермы, укоризненно провожая взглядами загулявшую до утра молодежь.

Проснувшись, он пьет чай или кофе и, не забыв покормить огромного рыжего кота, спешит к утренней молитве в церковь, где, как известно всем в округе, хранится чудесно выполненный… список великой иконы Донской Божьей Матери…

Примечания

1

Я могу вас отвлечь на секунду?

2

Ладно… окей, почему бы нет?

3

Знаете… Не в моих правилах знакомиться в общественных местах, но я почему-то чувствую, что буду сожалеть, если не поговорю с вами до того, как отсюда уйду.

4

А откуда такое чувство?

5

Это ведь чувство, как я могу объяснить, откуда оно? Я смотрел на вас с той самой минуты, как вошел сюда, и должен признаться, что не вел себя таким образом уже очень давно.

6

Вы откуда приехали?

7

Вообще-то я русский

8

Как получается, что вы так хорошо говорите по-английски?

9

А что в этом странного? Вот ваш английский тоже хорош, но вы ведь немка, не так ли?

10

Да, я местная, живу здесь, в Мюнхене.

11

Знаю, прозвучит тривиально, но что если я приглашу вас сегодня на чашку чая, кофе или кружку пива? Здесь невозможно разговаривать. Кстати, меня зовут Антон.

12

Не думаю, что это хорошая идея. Было приятно с вами пообщаться, но мне пора к друзьям. Извините. Пока.

13

«Я не могла согласиться встретиться, потому что моя “банда” наблюдала за нами. Позвоните мне через час. Кстати, меня зовут Рита».

14

Не повезло… (нем.)

15

Танки — твое оружие.

16

«Золото Рейна».

Content

Юрий Костин
Немец

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Эпилог

Примечания