Сигизмунд Кржижановский

Рыцарь духа, или Парадокс эпигона

«Нет, я не знаю слов, разящих и могучих…»

(О поэзии Сигизмунда Кржижановского)

Максиму Калинину

Читательский и филологический бум, вызванный возвращением в отечественную словесность имени и произведений Сигизмунда Доминиковича Кржижановского (1887–1950), прошёл. Теперь никому в голову не придёт оспаривать право этого автора на место в истории литературы. Книги Кржижановского встали на полки общедоступных и домашних библиотек; постепенно идёт осмысление его творчества, изучение которого, надо думать, через поколение-два станет частью учебных программ.

Будучи сыном своей культуры, Кржижановский, только начиная осмысливать собственное будущее как литератора, первоначально попытался освоить ту область, которая считалась в начале XX века главной – поэзию. Этот путь проделали многие его современники, достаточно указать, например, на Алексея Толстого – Горького – Каверина – Платонова – Олешу – Катаева – Грина – Домбровского…. Стихи Кржижановский иногда публиковал[1], но, осознавая их несовершенство, не выпустил ни одной книги («Настолько-то я поэт, чтобы не писать стихов» – эта фраза писателя из «Записных тетрадей» стала эпиграфом к послесловию в «Книжной душе»[2]; в другом случае читаем: «Скучно быть не-Пушкиным – грустно не быть Гёте»: тоже ведь искренняя самохарактеристика). Непреложный факт: поэзия Кржижановского намного слабее его прозы.

Но вслед за мёртвыми рядами

Чеканных вымыслов ума

Идёт неверным шагами

Дочь света, вечная Душа

(«Душа и мысли») – этот и подобные случаи свидетельствуют об ограниченной способности автора справиться со словами и заключёнными в них смыслами: порой чеканные вымыслы не находят соответствующего воплощения. Безусловно, Кржижановский и сам это понимал.

Однако стихов он не уничтожил – хотя мог бы. И они не пропали – хотя могли бы. Могила Кржижановского вот исчезла, а поэзия – нет: воистину странствующее «странно». И после его смерти тетради с рукописными текстами были сданы Анной Гавриловной Бовшек в ЦГАЛИ (ныне РГАЛИ), где хранятся до сих пор.

Сам факт наличия рукописей обращает на себя внимание: зрелый Кржижановский никогда своей прозы самостоятельно не записывал и не печатал, обращался к машинистке (кстати, немудрено: почерк ужасающий…). А здесь не только машинопись, но и рукописи. Что ж, работа над поэтическим словом требует ручного труда.

В мифопоэтике Кржижановского одним из ключевых может быть назван образ поэта. В новеллы он включал собственные стихотворения, отдавая авторство персонажам («Поэтому», «Ветряная мельница»). Героев-поэтов у него множество: и в первой книге, «Сказки для вундеркиндов», и в более зрелых – взять хотя бы «Возвращение Мюнхгаузена». Со словом в прозе он работал во многом как поэт, добиваясь не столько общей выразительности потока речи, сколько максимального выявления возможностей каждого элемента этого потока: «"Явление мозга", говоришь ты? Но источник явления нахожу я в лени "я"» («Якоби и "якобы"»); «чудо, коснувшись кожи, до мушьей души не дошло» («Мухослон»); «от смены стран вы будете страннеть» («Странствующее "Странно"»). Оттого в прозу время от времени прорываются стиховые фрагменты: «Подошвы башмаков успели вмёрзнуть в снег» («Возвращение Мюнхгаузена»)…

Переклички стихотворений Кржижановского с прозой очевидны и тематически, и образно. Например, в «Лаврских курантах»: «Кто-то тихо водит стрелки // Циферблата белым диском //И в секунд деленьях мелких // Ищет Вечность: Вечность близко». А в «Странствующем "странно"» герой путешествует на стрелках часов. Словосочетание «книжная закладка» стало названием и стихотворения, и новеллы. Метонимии «швы», «лобная кость», «циферблат», сопровождающие Кржижановского-прозаика до последнего дня его писательской жизни, впервые возникают именно в стихах («Череп Канта»). Падающие от идей тени из «Magnus Con Templator» гротескно используются в «Стране нетов»: «Правда, неты учат своих малых нетиков, что тени отбрасываются какими-то там вещами, но если рассудить здраво, то нельзя с точностью знать, отбрасываются ли тени вещами, вещи ли тенями – и не следует ли отбросить, как чистую мнимость, и их вещи, и их тени, и самих нетов с их мнимыми мнениями».

В последние годы жизни, уже не будучи в состоянии писать прозу, Кржижановский переводил Юлиана Тувима («Апрель», «Вечер», «Зима бедняков», «Похороны», «Светозар», «Слово и плоть», «Сорок вёсен», «У окна», «Черешня»). Интересно, что помимо прочего он избрал для переложения на русский язык «Слово и плоть» – о человеке, которому «чужды все ремёсла», кроме одного – ловить слова. Кстати говоря, Декарт в соответствующем стихотворении назван Ночным Ловцом слов.

Итак, налицо исключительная важность для автора-прозаика его начальных поэтических опытов, сколь угодно несовершенных.

Стоит ли нынче публиковать их?.. Современная практика – ковровое печатание всех неизданных произведений забытых или малоизвестных поэтов – зачастую вызывает раздражение, поскольку в потоке проходных произведений с трудом обнаруживаются шедевры (в собственном смысле chef-d'oeuvre). Однако в ряде случаев она оправданна, и даже не потому, что таким образом воздаётся посмертная справедливость обойдённому при жизни автору (случай Кржижановского, конечно, из этого ряда), но…

Ведь даже в только что цитированном стихотворении «Душа и мысли» образ мертвящих идей, шагающих, как строй латников с опущенными забралами, без лиц, пугающе выразителен. В каждом поэтическом создании Кржижановского есть (иногда крошечная) ценная поэтическая находка. Таковы, например, замечательные строки: «Тихой поступью поступков // Мы подходим к бытию» («Circulus vitiosus»). Поступью поступков!

Имеются и цельные, законченные вещи, безукоризненно ясные и по замыслу, и по воплощению. Родным языком мышления Кржижановского явился немецкий – ведь в юности он читал оригинальные сочинения Канта и Фихте. Можно, разумеется, говорить о генетической близости русской и немецкой культур, основанной, в частности, на языке, однако это уведёт нас далеко в сторону… разве что отметить, что от довольно-таки навязчивых ассоциаций с «Часословом» Рильке при чтении стихотворений Кржижановского отделаться непросто. Да и подряд прочитанные стихотворения отдела «Мечты и сны» Книги I (объяснение см. далее) вызывают ассоциации с немецкими романтиками… Оговорюсь: здесь не ставится цель перевести читательские ощущения в филологические доказательства; пусть этим займутся другие исследователи.

Есть ещё резоны для публикации поэтического наследия Кржижановского целиком. Во-первых, стихи в той последовательности, которую автор выстроил сам, обнаруживают его мировоззрение, тот нравственный и образный капитал, с которым он пришёл в прозу. Во-вторых, они выявляют его читательский багаж. В-третьих, дают нетривиальное представление об эпохе…

Культура живёт мифами, это нормально. Воспоминания, иногда ложные или чужие, о золотом веке сопутствуют человечеству в любую эпоху; однако тот же золотой век Афинской демократии – сколько он продлился в реальности? Лет десять? Двадцать? Титаны Возрождения – сколько их было? Сто человек? Двести?.. Для нас таким мифом стал Серебряный век. Мы забываем думать о безобразных явлениях, о которых, кстати говоря, Брюсов писал, что они его оскорбляют. В стихах Кржижановского пошлость городской жизни показана всесторонне, в первую очередь она связана, конечно, с мотивом покупной эротики, но не только с ним: ведь и высокое искусство живописи не защищено от опошления, насильственного травестирования, коль скоро оно попадает в сферу жизни буржуа. «На стене "Турчанка у фонтана"…» – ориенталистское полотно также оказывается внутри сферы пошлости, которую лирический герой ненавидел с той же силой, что и автор.

В-четвёртых и во-первых, все эти основания едины, но главное среди них – парадоксальность художественной логики христианина, убеждённого католика, для которого вопрос личной веры решён положительно и остаётся лишь одна проблема, а именно соотношение веры и разума. По стихам можно понять, что молодой Кржижановский ищет свой путь как христианин. В поздней прозе советский писатель Кржижановский – или, во всяком случае, писатель советского времени – был далеко не так открыт читателю.

Парадоксальность художественной логики отражается, что естественно, на особенностях поэтики. Они очевидны уже в ранних опытах Кржижановского. Проследим лишь один из элементов – мотив тишины, едва ли не основной в корпусе стихов; странен, если не прямо абсурден, призыв к неговорению, обращенный к поэту. Не к отбору средств, не к поиску «лучших слов в лучшем порядке»!.. В плане философии или религии этот момент понятен, в поэзии же… У Кржижановского он выглядит едва ли не основным. «Дай прильнуть к тишине безглагольной…» («Ныне отпущаеши») – восклицает лирический герой. Или стихотворение «Беззвучие»: в нём отсутствие звука – характеристика духовной прародины. Тишина воспевается как венец творения: «Седьмой день – тишину низвёл и поселил…», «Всё крепнет Тишина. Всё ширится в вещах…» («I. С. Эригена (IX в.)»).

Но при этом лишь в звучащем мире возможна человеческая близость, и лирический герой поступается тишиной ради призрачного вместе, причём иногда получает позорный эрзац вместо желаемого, продажную любовь вместо хотя бы временной настоящей.

Однако ведь и в прозе Кржижановского очень часто некое явление оборачивается противоположностью, приводящей к ничтожению, к аннигиляции его смысла… Сама собой напрашивается предположение, что болезненная невозможность письма, бунт букв, патологически не складывавшихся в слова, в последнее время жизни писателя – приход того самого безмолвия.

Конечно, концепт тишины у Кржижановского находит объяснение в философии. Например, у читаемого и чтимого им Эриугены воплощённая душа проходит путь возвращения к истоку, к непознаваемому. Апофатическое богословие есть тишина для разума. Но всё же Кржижановского интересует не только этот момент. Его личный метафизический поиск касается соотношения между верой и разумом, и в этом смысле он настолько же схоласт, насколько кантианец. Недаром цикл «Философы» выстроен так, как выстроен – почти в хронологическом порядке становления мысли, которая в последнем стихотворении отправляет героев в полёт.

Напрашивающийся вывод из написанного: именно стихи и только стихи дают представление о том, насколько глубоко Кржижановский был погружён не только в философскую, но и в собственно религиозную, а уж как следствие и богословскую проблематику.

Настал, кажется, момент хотя бы несколько слов сказать о псевдониме Кржижановского – Frater Tertius: не то брат Терентий из «Послания к Римлянам», не то «третий брат», т. е. свидетель при говорящем и слушающем или говорящем и Создателем (подробнее см. комментарий к циклу «Философы»). В. В. Петров убедительно показал, что и Тертий, и третий, несмотря на перестановку букв, заняты одним и тем же делом: они записывают. Тем же занимался и таинственный брат Лев, спутник Франциска Ассизского, чей образ, как и самого Франциска, странным образом выплывает при разгадывании текста стихотворения «Quo vadis, Domini?». Тот, кто записывает, фигура, может, и молчаливая, но именно благодаря ему найденный смысл доходит до будущего. Свидетель молчаливый – вот он кто, сам автор, в своей интерпретации. Тот, кто внутреннюю тишину насыщает смыслами извне. В этом тоже предстоит разбираться…

* * *

Тяготевший к идиоматичности Кржижановский обозначил диапазон своих поэтических устремлений в свойственной ему афористичной манере – от Андрея Белого до Саши Чёрного. На самом деле круг усвоенных авторов значительно шире. Во-первых, это Пушкин, «Пророк», к которому явно восходят строки, содержащие мотив тишины:

И вот настанет час, час тишины великой,

И в душу низойдёт познанья острый луч:

Услышу рост тогда я мхов на скалах диких.

Проникну в тьму земли и в сны летящих туч;

Постигну тайны я созвучья сфер небесных.

И мысли ангелов узнаю, не страшась;

Увижу в красоте незримо-бестелесной

Я сонм творящих сил, – в тот предреченный час!

(«Сказка о познании»)

Пушкинские «дольней розы прозябанье», «горний ангелов полёт» и др. слышатся в тишине внешней, в отсутствии фоновых звуков, отсечённых мечом серафима. У Кржижановского речь идёт о другом: небесные сферы между собой созвучны, но само созвучье исполнено тишины, и в этой катахрезе проявляется парадоксальность, приём, на котором держится проза автора. В стихотворении «Ныне отпущаеши» вновь возникает пушкинский мотив меча, несущего смерть обычному существу из плоти и крови:

Отпусти мою душу незримым лучом

Отлететь к тишине безглагольной…

Рассеки её, Боже, Ты смертным мечом,

Вознося к высоте Пред престольной!

Помимо этого, буквы, это тело звука или, по крайней мере, его покров, обманны, иллюзорны, лживы:

Над бегом строк, склоняясь, молча никну я:

Меня оденут в буквенный налёт,

И ляжет жизнь под чёрный переплёт.

Полу-душа и полу-книга… – никну я

(«Душа и книга»), «навек завит я в строки» (Там же), спелёнут, как беспомощный младенец, не умеющий защитить себя.

Но самое главное в другом. Пушкинский пророк получает новые чувства для того, чтобы глаголом жечь, т. е. говорить громче и действеннее. Лирический герой-поэт у Кржижановского мечтает о тишине, в которой его одинокое сознание могло бы постичь первосмыслы бытия.

Жизнь и бытие у Кржижановского противопоставлены, но понять это из стихов проще, чем из прозы, благодаря, разумеется, пресловутой тесноте стихового ряда…

Интересно проследить, как обращается Кржижановский с контекстом, на примере стихотворения «Ныне отпущаеши». Как известно, это первые слова так называемой песни Симеона Богоприимца из главы 2 Евангелия от Луки: «29 Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром; 30 Ибо видели очи мои спасение Твое, 31 Которое Ты уготовал пред лицом всех народов, 32 Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля». Нетрудно заметить, что пафос молитвы лирического героя совершенно иной, чем в источнике цитирования. Во-первых, отсутствует мотив видения, зрения: луч, в виде которого душа отлетает к «тишине безглагольной», незрим, есть только отсвет дня, света нет. Во-вторых, если в Евангелии от Луки время только начинается, и это спасение всех народов, их просвещение, то у Кржижановского оно, напротив, кончилось вместе с телесным существованием, «жизнию дольней». Наконец едва ли не важнее всего, что Симеон Богоприимец отпущен от жизни по слову Божьему и что он провидит дальнейшее просвещение язычников опять-таки с помощью Слова Божия, тогда как у Кржижановского желанная цель, высота Предпрестольная, безглагольна.

Соединение членов разных мыслительных рядов типично для Кржижановского, что отчасти показано в комментариях. Можно сказать, что он работает примерно по той же модели – много позже она будет названа сематической поэтикой – что и Осип Мандельштам, с которым у Кржижановского по крайней мере три общих пункта: Киев, тамошняя газета «Жизнь» и московский журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном». И опять-таки на материале поэзии проще понять метод Кржижановского: контаминация различных смыслов из порой далековатых, а порой близких, но не совпадающих источников.

Однако поэзия Кржижановского была бы чьей-нибудь ещё, когда б парадоксальность не распространялась на все области поэтики, в частности, на систему образов. Тишина у него пугающе-амбивалентна; но есть ещё весна, и этот мотив, безусловно, положительно окрашен. Он связывает автора с общеевропейской романтико-символистской традицией. Благодаря весне автор оказывается связан хоть с Жуковским, хоть с Пьяццолой, хоть с любезными сердцу немцами. Образы весны у Кржижановского могут звучать по-бытовому, даже травестийно (чего стоят прыщики или назревающий «половой вопрос»), что совершенно не вытесняет бытийно-мистический план; можно сказать, что этим поэтом, как многими сентименталистами и романтиками, а до них язычниками, верными обрядовым действам, и всеми, кто оказался в хронологическом промежутке, весна действительно воспринималась как акт творения мира – каждый раз заново:

На зыбких клавишах звучат шаги Весны:

Вся в струнных шорохах, вся в завитушках трелей —

Идёт, и на пути синеют травы-сны,

И влажный снег с ветвей роняют ели.

(«An den Fruhling (Григ)»)

Пушкин, конечно, не единственный автор, с которым Кржижановский вступал в диалог. Его укоренённость в культуре Серебряного века очевидна, тяготение к символизму, даже к декадентству ощущается и на уровне образов или интонаций, и благодаря реминисценциям. Бессмысленно кривящийся солнечный диск, визг женщин, скрип уключин из блоковской «Незнакомки», написанной в 1906 г., отзывается неблагозвучиями, таким, например: «Солнцу песнь визжит шарманка // Хриплою руладой» («Весеннее утро»); а ещё более ранняя «Фабрика» даёт образы для стихотворения «Предутреннее», хотя мотив «голоса» гудка у Кржижановского решён иначе. В «Академии» стих «Там глухо заперты ворота» – почти дословная цитата из той же «Фабрики». Мотив продажной любви толкуется Кржижановским по-брюсовски (строку «После ночей нечистых упоений…» мог бы написать Брюсов, да и в целом стихотворение совершенно отвечает трактовке темы, типичной для демиурга русского модернизма). Название стихотворения «У ночного окна» – брюсовские полстроки. Но разве только Блок и Брюсов! Жало звёзд у Кржижановского («Suicidium») перекликается с лучом-«булавкой заржавленной» у Мандельштама («Я вздрагиваю от холода…», 1912): сам ли Кржижановский нашёл образ враждебных звёзд, столь нетипичный для русской поэзии?.. И можно ли предположить, что синяя звезда из стихотворения «В лаборатории» сошла с небосклона Николая Гумилёва, чьи стихи, включавшие этот образ, появились годом раньше?..

Можно выявить и связь поэзии Кржижановского с лермонтовской – имеются в виду стихотворения «Ангел» («По небу полуночи ангел летел…») и «Парсифаль». И там и там звучит мотив вечного возвращения, точнее, вечного невозвращения воплощённых душ к первоисточнику. Кавычки в названии текста Кржижановского отсылают не к фигуре чистого душой рыцаря Парсифаля (в других вариантах Персиваля и проч.; у Лермонтова фигурирует «душа младая», чистая, поскольку ещё не воплотившаяся), а конкретно к музыкальной драме Вагнера. Описанная Кржижановским ситуация – исполнение драмы на рояле, видимо, в более интимной обстановке, чем концертная – позволяет представить музыку как проводника в идеальный мир (у Лермонтова это «тихая песня»), причём такого проводника, чья задача невыполнима: вернуться туда для воплощённых невозможно. Лилейные (лилия – цветок Богоматери, символ чистоты) руки, извлекающие созвучья, позволяют через земную мелодию прозвучать напеву небесному или, во всяком случае, хотя бы представить его отзвук.

Реминисценции в поэтическом творчестве Кржижановского или найдут своего исследователя, или нет. В любом случае, думается, сказанного достаточно для понимания: с точки зрения поэтики и мировоззрения его творчество генетически всходит к символизму. Оригинальный стиль Кржижановского, считающийся загадочным – аналог ему так трудно найти в прозе первых десятилетий XX века, – все эти лингвистические фантазмы суть порождения символизма, одна из его естественных проекций во времени, органичное продолжение, сопровождающееся развитием целого ряда приёмов. Парадоксальность и балансирование на грани абсурда, метонимичность, метафоры – всё это Кржижановский взял из символизма, освоил в поэзии и воплотил в прозе. Но поэзия его оказывается ключом к пониманию развития творчества в целом. Музыкальные образы, кстати говоря, занимают в его поэтике вот уж поистине особое место, и это дополнительный стимул признать его поэзию постсимволической, а прозаический метод охарактеризовать как генетически связанный с символизмом.

В стихах говорилось о поиске «красоты невоспетой, несказанных слов», желании «петь (не писать "петь")», о борьбе со словами за слова. Собственно, это – одна из тем «Сказок для вундеркиндов» (а позже – и «Клуба убийц букв»). Мучительные проблемы: равны ли слова – миру; соответствует ли имя – вещи; можно ли жить среди слов, или они – только фикция, мнимость, тени, не отброшенные от предметов. Те же проблемы, кстати говоря, волновали и Мандельштама, который для себя решил однозначно, что слово действенно, энергетично, «орудийно» и вещно. Кржижановский, кажется, не так уверен в этом, и здесь он опирается на философию Джорджа Беркли, изо всех сил, правда, скрывая его и шифруя в «Трёх храмах». Мало того, что в сознании существует не мир, но лишь его «отсвет смутный» (стихотворение «Миросозерцание под пулями»); так что же, он вдобавок ещё и несуществование! Тогда «за что вещи и люди наказаны именами?» (новелла «Фу Ги»). В новелле «Поэтому» герой, отказываясь от поэзии, от сферы возможностей, «бы», ради, как ему кажется, «бытия» (оборачивающегося довольно пошлым «бытом»), размышляет: «Как это странно… Давно ли казалось, что Митти потеряна. Навсегда. И вот завтра я назову её, не "назову" (проклятая привычка), а завтра она будет подлинно, вещно будет моей». Здесь внимание берёт на себя наречие «вещно». В стихах недаром появляется «Исшёптанное мириадом уст // Земное ветхое люблю», словно из-ношенная вещь, – между прочим, с особой смысловой нагрузкой на страдательном причастии, характерной для стиля Кржижановского – зрелого прозаика. В других случаях автор прибегает к небанальным деепричастиям, передающим редкие в изображении действия («ввившись» и др.).

В «Якоби и "якобы"» философ спорит о смысле бытия со словом, скорее даже – в контексте новеллы – словечком. Оба произведения – столько же о приключениях людей, сколько и слов; последние «всего-навсего» обретают собственную личность. По такой же логике пальцы пианиста, убежавшие от своего хозяина, могут жить самостоятельной жизнью («Сбежавшие пальцы»), отчуждаясь от «владельца».

Но воплощение не отменяет страха писателя перед тотальным «не-я» (иногда «не-я» – женщина, которую лирический герой любит, но любить не должен, ибо она ему совершенно чужда), перед фиктивностью мира. Существовать в нём нельзя. Если слова – фикции, то лучше уйти в «То и Тишину». Иначе мир, которого нигде нет (только отдельные вещи), и слова, которыми говорят и которые не говорят, помешают Тишине входить в человека и рисовать бесконечные вопросительные знаки (новеллы «Фу Ги», «Старик и море»)… Тишина сродни смерти. Её Кржижановский-автор не боится. Но соотносится ли смерть с вечностью, в которой всё – звучание? А звучания Кржижановский желает и ждёт – от явлений, от вещей, от слов – в одинаковой мере: «Постигну тайны я созвучья сфер небесных…». Небесные созвучья и тишина не противоположны друг другу, не антагонистичны, просто это иной звук и иная тишина, которая, вероятно, в идеальном мире не есть ноль звука.

Избавиться от муки бесконечного сомнения для Кржижановского было возможно, только найдя в словах жизненность. Звучащий, фонетически активный язык поэзии помог преодолеть барьер между собственным «я» и «я» того языка, с которым автор связывал в 1910-е годы свою жизнь: с русским. В стихах заметно, как преодолевалась инерция чтения немецкоязычных текстов – об этом свидетельствует фонетика, тяжеловатая для российского слуха: «Затылок втиснул я в спинку дивана; // Как за лезвием плуга, – // За мыслью бреду».

Стихи хранят ещё одну тайну личности Кржижановского – из области «быта» начальной, киевской поры, свидетельства о которой Кржижановский по мере сил уничтожал. На одной из ранних фотографий молодой поэт запечатлен рядом с двумя дамами – не жена ли с тёщей? – и крайне трудно узнаваем: быть может, так и выглядело его «не я»? Неудачная первая женитьба – может быть, тоже черновик? И сатирическое стихотворение «Молодожёны» – не к самому ли себе обращено? Равно как и другое, «Circulus vitiosus»?..

Кржижановский-поэт пребывает то в мире сатиры, где его безусловный кумир – Саша Чёрный, то в мире романтико-символическом, в котором Андрей Белый, конечно, не единственный опорный автор, хотя русский неокантианец Андрей Белый, именно неокантианством разбуженный для исследования сущности стиха, конечно, первенствует в ряду поэтов-философов. Белый для Кржижановского связан с немецкой мыслью и немецкой сказкой, мифом, братьями Гримм и Вагнером – сегодняшние исследователи его творчества обнаруживают и подтверждают связь светлого Бальдера[3] с миром немецкой культуры. Однако между «Чёрным» и «Белым» располагаются, помимо указанных поэтов, Анненский и Фет: в стихотворении «Книжная закладка» стих «Огни бенгальские заказаны…» отзывается Анненским, его трагическими «Трилистниками». А «Изъезженное гаммами пьянино…» – криво-зеркально отражённое «Рояль был весь раскрыт…».

Игра литературными именами превращается в игру понятиями, «методами, течениями и направлениями» современной словесности. Русский писатель Кржижановский по обстоятельствам рождения и языковой среды – европеец по всем признакам. Недаром в 1920-1930-е гг. его основные литературоведческие штудии – о Шекспире, Шоу, Свифте.

Наконец, стремление объединять стихи в циклы и книги, в высочайшей степени свойственное поэтам рубежа XIX–XX вв., характерно и для Кржижановского. Составляя в 1913 г. подборку «Книга I», он выделяет в ней циклы: «Город» (чрезвычайно зависимый от тематически близких писаний Брюсова), «Над мигами», «Тупик», «Путевая карусель», «Кривые улыбки», «Мечты и сны», «Меньшая братия», «Так себе». Перед нами не механическое заимствование приёма, но проявление цикличности мышления, которая потом обернётся составлением прозаических книг по тому же принципу.

Возникает соблазн откомментировать прозу Кржижановского его стихами. Как будто поводов для этого предостаточно; и всё же логичнее – в данном случае – поступить наоборот, сделав прозу комментарием к стихам: хотя бы потому, что проза пришла позднее. Тогда станет заметно, как приращивались темы, как обрастали они, одна за другой, образным, звуковым, смысловым «мясом».

В лучших стихотворениях Кржижановского возникает то главное, без чего не бывает искусства: художественный мир, авторская уникальная реальность, эстетически осмысленная картина мира. «В день Благовещенья природа почивает: // И звери спят в норах и травы не растут; // На срывах скал гнёзд птицы не свивают, – //Лишь мысль философа свершает вечный труд» – вот одна грань этого мира. Вот другая: «– Если ты поэт, то слышишь в час бессонный // Вздохи тайных слов, гонимых из души. // Там, на мостике, над тишиной бездонной, // Все свои слова… останови». «…О, слёзы старины, уснувшие меж трав // Под мерный плеск ручьёв и звон шмелиных песен – // Любовь в вас умерла, словами отсверкав, // И по зигзагу букв ползёт неслышно плесень» – ещё одна. Их множество…

Особенно интересна подборка «Философы», мыслившаяся Кржижановским, возможно, как отдельная книга, а возможно, как цикл в составе более крупного текстового единства. Философия в жизни писателя действительно занимала весьма важное место, и одно время он колебался между нею и писательством, выбирая, чему посвятить жизнь. Выбор пал на литературу, однако многое созданное Кржижановским философично по тематике. Стоит отметить, как уже говорилось, что в подборе тем стихотворений прослеживается определённая логика: Кржижановского интересуют те философы, чьи системы представлений о мире подразумевают не только выход за пределы возможностей чистого разума, но и наличие некоторого третьего лица, т. е. или наблюдателя, или, если угодно, писца, фиксирующего щель между разумными обоснованиями и непостижимым Божьим присутствием в мире. Автор осознанно проходит дорогу схоластики, отталкиваясь от писаний Блаженного Августина и от штудий Альберта Великого, вместе с Бонавентурой и Аквинатом и далее, далее, и шаг за шагом фиксируя свой путь в художественных образах, зачастую зашифрованных.

Так и хочется сказать об этой поэзии: ребус-пространство Сигзмуда Кржижановского…

В «Философах» он воссоздаёт то, что представляло для него, по-видимому, предмет непреходящего интереса: отвлечённые категории становятся предметом художественного осмысления, т. е. получают образную плоть. Интересно, что он выстраивает стихотворения в хронологической последовательности, выделяя, вероятно, эпохи, представляющие для него и поэтический интерес. Здесь присутствует мотив головы: в открывающей цикл «Академии» аллеи воспринимаются «Узором мозговых извилин», а ближе к концу в стихотворении «Череп Канта» показано былое вместилище мысли, ныне парадоксально пустое. Мысль уже с самого начала видится автором как некий материальный объект, способный звучать («Шаги и мысли отзвучали…»), далее эта метафора расширяется: идеи уподоблены птицам, кружащимся над садом, их крылья способны издавать звук, сад есть сдерживающая их клетка, ключи от которой хранит Платон – постольку «тюремщик вечности», поскольку в его философии αίών представляет собой некоторую модель, образец, упорядоченное, а значит, ограниченное целое.

Следующее стихотворение, «Диоген и Эпихарис», описывает как раз ту человеческую близость, которая стоит тишины, отчасти, кстати, подобной платоновской вечности; безусловно положительный антипод тишины – тайна, связывающая двоих, старика и девочку. В стихотворении «Эригена» мотив тишины связан с мотивом покоя, беззвучия и возвратного, а не эволюционного пути. Тишина скорее убийца, чем созидатель (даже лучи звёзд надломлены), но при этом она Господня. Однако ощущение утраты веры в Бога в стихотворении «Flatus vocis» приводит к омертвению сердца и приходу тишины совсем иного рода: в ней умирают слова, имеющие божественный источник, закрываются книги, «скрыты все дороги». Перевод латинского выражения, ставшего названием стихотворения, – «колебание голоса»; считалось, что универсалии, т. е. общие понятия, существуют только как колеблемый речью воздух; если Бога нет, пространство схлопывается, наступает царство хаоса, который тоже в известном смысле может быть трактован как тишина.

В «Схоластах» снова, как и в «Академии», возникает образ сада, на сей раз весеннего. Ни у Бонавентуры, ни у Фомы Аквинского нет сомнения в существовании Бога и в необходимости аристотелевской и платоновской методологии для богословия; идеи для них растут, как цветы, но и люди гибнут, подобно цветам. В «Magnus Contemplator» выбирается момент действия – день Благовещения, покоя (опять-таки тишины) в природе, и только мысль философа продолжает действовать, душа и книга существуют как единое целое, идеи материальны настолько, чтобы отбрасывать тени, вновь возникает образ крылатого существа, здесь однозначно благого, Божьего – серафима. Без помощи Мадонны и Декарт не сумел открыть критерий достоверности, cogito ergo sum, у Кржижановского трактуемый как некая вещь – попавший в сеть улов, который можно в качестве вотивного дара отдать в монастырь (ср. идеи, отбрасывающие тень). Не будет ли чересчур смелым предположение, что перифраза тюремщик вечности (о Платоне) обретает новые обертоны, если идеи вещны, плотны и отбрасывают тень?.. Не добавляет ли ещё одну грань образу модели как тюрьмы идея всеохватывающего порядка как предустановленности, предопределённости («Harmonia praestabilita»), отсутствия свободы судьбы? И не является ли хотя бы отчасти выходом из несвободы понимание, что бытие слоисто, не плоско, многомерно («Три храма»)?

Книга как метафора Творения, характерная для эпохи Просвещения, показана в «Могилах метафизиков», и кресты над Гегелем и Фихте, обозначающих две крайние вехи Просвещения, воспринимаются не более, но и не менее как книжные закладки – известный предел чтения. Быль (материальность) и Явь (мысль) противопоставлены в «Черепе Канта». Пессимизм Шопенгауэра передан с помощью образа слёзного ожерелья, реакция на плохость мира передана воплем: «Для чего Ты меня оставил?». Человеческий разум, самостоятельно дошедший до мысли об отсутствии Бога, переживает боль богооставленности – один из тончайших парадоксов Кржижановского («После чтения Шопенгауэра»). О многослойности бытия, и неверности человеческого восприятия, и непознаваемости истины говорится в стихотворении «Гартман». Венчает цикл триптих «Душа и книга», «Нирвана», «Перелёт» – стихотворения, в которых смерть и забвение автора в напечатанных строках оборачиваются его возрождением в читательском восприятии, а крылья мысли оказываются и чёрными, и светлыми, в зависимости от порождающей культуры, но и светлые крылья уносят мысль в беспредельное ἄπειρον. Так в цикле Кржижановского «Философы» возникает странная оппозиция αίών и ἄπειρον, над интерпретацией которой исследователям ещё предстоит думать…

Интересно, кстати, что в стихотворении «Беатриче», завершающем книгу, ἄπειρον появляется вновь, пусть и по-русски, и его место – «Меж красотой и жизнью». Философия и поэзия переплетаются здесь так плотно, что уже не разобрать, где одно, а где другое. Интересно, кстати, что Кржижановский как поэт-философ очевидно далек от софиологии, к которой так или иначе обращались почти все его современники, вдохновлённые чтением Владимира Соловьёва. Почему так?..

… Даже на самом примитивном уровне изученности можно сказать, что поэтическая реальность Кржижановского обладает степенью досозданности, необходимой читателю для того, чтобы он мог сказать поэту: «Я дышу воздухом твоего мира».

* * *

В РГАЛИ поэтическое наследие Кржижановского хранится в двух папках. В первой по порядку (ф. 2280, оп. 1, ед. хр. 71) находятся три подборки в трёх тетрадях (слово «подборка» используется для любой группы текстов вне зависимости от принципа группировки, словосочетание «книга стихов» – как обозначение жанровой принадлежности, «тетрадь» – для указания вида хранения). Это самодельная (из сложенных пополам по ширине машинописных листов, «обложка» из более твёрдой бумаги) тетрадь «Стихи С. К.» и две тетради фабричного производства – одна с рукописными черновиками, вторая со стихами цикла «Философы». Во второй (ф. 2280, оп. 1, ед. хр. 72) – единственная тетрадь со стихотворениями, озаглавленная автором «Книга I»[4] (самодельная).

С неё и начинается данное издание, хотя такой принцип публикации противоречит порядку единиц хранения. Дело в том, что подборка «Стихи С. К.», входящая в ед. хр. 71, включающая произведения 1911–1913 гг. и также могущая называться «книгой», содержит более поздние стихотворения.

Ясно, что Кржижановский подготовил не единственную подборку: он явно думал над последовательностью произведений и композицией, относясь к процессу, по-видимому, с профессиональной точки зрения. Перед нами, как уже говорилось, пример следования символистской традиции – формирование книги стихов как единого целого.

Итак, вторая по порядку хранения, но, скорее всего, первая по времени создания подборка, «Книга I», представляет собой машинопись с пронумерованными машинисткой листами и отделами, имеющими вышеприведённые названия (это, в частности, даёт дополнительную возможность говорить о едином замысле авторской книги стихотворений, подготовленной Кржижановским). На титульном листе надпись: «Книга I» и дата: ноябрь 1911 – февр. 1913 г. Книгу открывает отдел (раздел) «Город». Сюда входят стихотворения «Покупатели кошмаров», «Нахалы», «Парк зимой», «Я позван незримым…», «Bierhalle», «Вампир», «Весеннее утро», «В толпе», «Гость» («В измятой рубашке, без брюк и жилета…»), «Весенняя панель», «Hofbrauhaus (Miinchen)», «Предутреннее». Следующий отдел, «Над мигами», с эпиграфом «… Душа моя внизу // Забыта и отпета», составляют стихотворения «В межкрестной тишине…», «В старой, слезливой, задумчивой книге…», «"An den Fruhling" (Григ)» (впоследствии был переписан без изменений), «Святые сны», «Сказка о познании», «Приходи… Мы с тобой помолчим…», «В тумане призрачном уж звёзды побледнели…», «После ночей нечистых упоений…», «Ныне отпущаеши», «Вечерняя печаль нисходит на поля…», «Сумерки», «Беззвучие», «Парсифаль», «Magnificat», «Колоколов далёких перезвоны…», «Молитва», «Предмирная, немая сила…». Следующий отдел, «Тупик», включает в себя стихотворения «Скука», «Нет, я не знаю слов, разящих и могучих…», «У ночного окна» (последующие изменения коснулись лишь пунктуации), «Не надо плакать. Плачут лишь трусы…», «Книжная закладка», «В кафе», «На стене: "Турчанкау фонтана"…», «Самоусовершенствование», «Предчувствие», «La questa tomba», «В душе, как в нетопленой комнате», «Душа и мысли», «Suicidium» (впоследствии текст остался без изменений), «Мой лебедь». Следующий отдел, «Путевая карусель», состоит из стихотворений «Поезда меня мчат по неведомым странам…», «Монастырь Сан-Миньято (Флоренция)», «Saalfelden (Tirol)» (без изменений), «Гробница Наполеона» (без изменений), «Новый кафедральный собор в Линце», «Santa Chiara», «Кладбище вечером (Mayerhofen)», Венеция ночью», мини-цикл «Монте-Карло» из трёх стихотворений. Следующий раздел «Кривые улыбки» с эпиграфом «Поэту гневных ритмов // Саше Чёрному (Гликбергу) // почтительно посвящаю» включает в себя стихотворения «Море цвета лакмуса…», «Люцернский лев (Lucern Lawengarten)», «Молодожёны», «Интеллигент и море», «Современность», «Азартная игра», «Любовь», «Кисленькие, злые, хворые идейки…», «Милые, добрые, мудрые книги…», «Весне», «Английская болезнь», «Пивная». Отдел «Мечты и сны» с посвящением Ю. Л. Гудвилу включает стихотворения «Первая ночь», «Могила Гейне», «Quo vadis, Domini?», «Царевна леса», «Иная любовь», «Смерть лебедя», «Валун», «Я – созданье неведомых чар…», «Старый рояль», «Сонные нити», «О тени женщин, прошедших мимо…», «М. О.», «Мумии» (также без изменений), «В очи бессонной тоски я гляжу, угасая…», «Я умру: мой дух ночь примет…». Раздел «Меньшая братия», посвященный Е. М. Кузьмину, состоит из стихотворений: «Прошлогодняя трава» (без изменений), «Плющ», «Камень», «Эдельвейс», «Ветряная мельница», «Весенний снег», «Курица». Раздел «Так себе» содержит стихотворения «Весеннее», «В душе поют стозвучно скрипки…», «Ночь» («Из злых расселин, пещер и гротов…»), «Стриндберг», «Саше Чёрному».

Если принять как данность символистскую направленность раннего Кржижановского-поэта, то тогда на его творчество распространяется базовый принцип важности каждого отдельного текста в составе более крупного текстового единства – книги стихов[5]. Поскольку повторяющиеся в «Стихах С. К.» тексты важны для понимания этой, условно говоря, подборки, также тяготеющей, по-видимому, к жанру «книги», постольку в сносках ещё раз отмечены все произведения в реальной последовательности, однако вторично они не публикуются.

Есть ещё один резон в предпринятом порядке публикации текстов. Ед. хр. 72 представляет собой, как было упомянуто, одну тетрадь, ед. хр. 71 – три. Можно предположить, что объединение трёх тетрадей в одну единицу хранения каким-то образом отразило волю автора или его душеприказчицы А. Г. Бовшек.

Заголовок «Стихи. С. К.» (ед. хр. 71) напечатан на самодельном титульном листе – вот дополнительный стимул воспринимать отдельные листы нестандартного формата, близкого к тетрадному, как единое «книжное» целое (листы частично сброшюрованы, частично отдельно). Подборка состоит из трёх разделов. Первый – с машинописной авторской датировкой 1911–1913 гг. Сюда входят стихотворения «An den Fruhling (Григ)», «У ночного окна», «Книжная закладка», «Suicidium», «Saalfelden (Tirol)», «Гробница Наполеона», «Мумии», «Прошлогодняя трава», уже знакомые читателю по «Книге I». Второй (нумерация условна и осуществлена публикатором, датировка авторская) раздел «Стихов С. К.» датирован 1914–1915 гг. (также машинопись на листе с первым стихотворением раздела) и включает стихотворения: «Свобода», «На тихом кладбище, на мраморе доски…», «И я», «Похоронное бюро», «Видение», «В казарме». Третий раздел датирован 1918–1919 (надпись от руки в верхнем правом углу листа) и открывается стихотворением «"Vechia zimarra, senti" (IV акт "Богемы")», далее «Мы», «Прелюд Шопена (ор. 28, № 13)», «Гость» («Щёлкнул ключ, и дверь, скрипя, отрылась…»), «Дачная опушка», «Наши глаза ведь давно уж на "ты"…», «Лаврские куранты», «Исшёптанное мириадом уст…», «Миросозерцание под пулями», «Ciriculus vitiosus», «Поэту». Авторской машинописной нумерации нет, листы пронумерованы сотрудником РГАЛИ.

Вторая тетрадь фабричного производства в составе той же 71-й единицы хранения, в линейку, на самодельной обложке надпись: «Стихотворения. К.», на титульном листе: «Стихотворения С. К. 23 марта 1918 г.». Тексты написаны от руки, многие представлены в черновых вариантах с авторской правкой и датировкой. Здесь стихотворения «Поэту», «Entre griv et rose», «Жалоба Парки», «Душа прощалась с Ангелом-хранителем…», «Мы», «Её губы», «Профессионал», «"Vechia zimarra, senti" (IV акт "Богемы")», «Синяя звезда, горящая в эфире…», «Прелюд Шопена (ор. 28, № 13)», «Гость» («Щёлкнул ключ, и дверь, скрипя, отрылась…»), «Скрипач», «За что?», «Экспромт» («Женская нежность – клавиатура…»), «Открытое окно», «В номерах», «Молитва», «Дачная опушка», «Могилы метафизиков», «Наши глаза ведь давно уж на "ты"…», «Схоласты», «В казарме», «Видение», «Солдатская песня», «Диоген и Эпихарис», «Пролог» («В день Благовещенья природа почивает…»; первый вариант заглавия стихотворения «Magnus Contemplator»), «Миросозерцание под пулями», «Исшёптанное мириадом уст…», «Ciriculus vitiosus».

Третья тетрадь (фабричного производства, с твёрдой обложкой, листы не разлинованы) в этой же папке озаглавлена «Философы» и представляет собой машинопись. Листы частично сброшюрованы, частично вклеены, некоторые отдельно. На обложке тетради, помимо машинописного заглавия, рукописные надписи: по верхнему краю «Fraiter Vertius» (P. V), внизу: «На библиотечной полке одною книгою стало больше: не значит ли, что на земле одним человеком стало меньше?», по левому краю вертикально – «Стихи». В эту тетрадь входят стихотворения: «Переплетенные книги…»(заглавие «Книжная душа» здесь зачёркнуто), «Академия», «Диоген и Эпихарис», «I. С. Эригена (IX в.)», «Flatus Vocis», «Схоласты», «Magnus Contemplator», «Декарт», «Harmouda praestabilita (XVII век)», «Три храма (XVIII в.)», «Могилы метафизиков» (с надписью от руки «Berlin» внизу текста), «Череп Канта», «После чтения Шопенгауэра», «Гартман», «I. Душа и книга», «II. Нирвана» (к строке «И звезда расточилася звёздною пылью» рукописная сноска внизу: «х) ossia: "И звезду, разорвав на лучи, погасили"»), «III. Перелёт». Между стихотворениями «Flatus Vocis» и «Схоласты» четверостишие «Марсилио Фичино утешает овдовевшего друга» зачёркнуто. Авторской машинописной нумерации нет, листы пронумерованы сотрудником РГАЛИ при приёме единицы на хранение.

Изменениям, достойным отдельного разговора, подвергся текст стихотворения «Книжная закладка» (см. постраничную сноску 73 к разделу «Стихи. С. К.»).

Стихотворения «Эпитафия себе», «И дремля едем до ночлега…», «Беатриче», а также переводы стихотворений Ю. Тувима публикуются по изданию: Кржижановский С. Д. Книжная душа: Стихи разных лет. М.: Водолей Publishers, 2007.

В постраничных сносках показана правка текста, сделанная, с большой вероятностью, автором, а также приводятся пометы, сделанные рукой неустановленного лица (или лиц), возможно, редактором.

Данная книга появилась благодаря настойчивости поэта и переводчика Максима Калинина, полюбившего стихи Сигизмунда Кржижановского. Максиму Калинину я и посвящаю свою работу.

Загадки многих образов-контаминаций Сигизмунда Кржижановского остаются герметичными, однако часть всё-таки удалось разгадать с помощью специалистов в разнообразных областях гуманитарного знания. За участие и готовность содействовать большое спасибо писателю Ефиму Гофману (Киев); за помощь в комментировании – Павлу Гребенюку (МГУ), которому я обязана рядом ценнейших наблюдений; краеведу Михаилу Дроздову – за устранение неясностей при написании фамилий; переводчику и поэту Петру Епифанову за экскурс в древнерусскую словесность; историку Киева Михаилу Кальницкому за уточнение личности адресатов лирики Кржижановского; моему давнему другу, кандидату филологических наук, странствующему филологу Павлу Лиону (Псою Короленко), за призыв не бояться гипотез; переводчице и журналисту Ксении Поздняковой за самоотверженную графологическую экспедицию; кандидату философских наук, доценту Школы философии Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущему научному сотруднику Института гуманитарных историко-теоретических исследований им. А. В. Полетаева НИУ ВШЭ Петру Резвых – за раскрытие образа Кржижановского-кантианца.

Вера Калмыкова

Книга I

(Ноябрь 1911 – Февр. 1913 г.)[6]

Город

Покупатели кошмаров

Блеск букв-огней глаза прохожим режет.

Раскрыта дверь: оркестрионов скрежет

Сзывает к окнам у стеклянных касс

Людей, затерянных средь гулов праздных масс.

После минут тупого ожиданья —

Они следят дрожащие мельканья.

Гримасы лиц и вывих жалких поз.

Вбирая в мозг дурманящий наркоз.

Под скрипки визг и клавишную пляску

Глядят на грубо склеенную сказку

О благородном графе де Шантон

И о великом Нате Пинкертон.

Но отвертелись бликов карусели.

И новую толпу зовёт театр с панели.

А образов кошмар, всосавшись в мозг людей,

Их гонит по домам меж уличных огней.

Нахалы

Мы идём вдвоём за швейкой

От угла и до угла.

Тонкой тальей, пухлой шейкой

Нас та швейка завлекла.

Петька мне сказал: «Вот штучка!»

Я ответил только: «Н-да».

Петька швейке: «Что за ручки».

Швейка: «Хи. Ну, господа…»

Мы идём уж три квартала.

Есть надежда на марьяж.

Скоро уличка глухая —

Там пойдём на абордаж.

Знаем с Петькой мы все ходы:

Не обставишь нас, шалишь!

«Ваши глазки – перл природы!

Как вас звать: Лизет, Катиш?»

«Мися». – «Мися?! А куда вы

Так изволили спешить?

Этим ручкам верно скучно

Вечно только шить да шить».

«Хи. Какие вы…» Несмело

Шепчет швейка, чуть дыша.

Петька крикнул: «В шляпе дело!

А девчонка хороша!»[7]

Парк зимой

Квадратик стриженой природы

В чугунной клетке кротко спит.

Весенним снам людским в угоду

Квадратик город тот растит.

На голых ветках льдов кристаллы.

Кусты зарылися в снежок.

И под сугробным одеялом

Людьми истоптанный песок.

Ещё в мозгах под котелками

Не воскресали сны весны.

И в парке, од снегов пластами.

Пугливые ютятся сны.

… И снится парку, что дорожки

Травой густою заросли;

Скамейки сгнили, а сторожки

Не давят радостной земли.

Что нет вокруг кирпичных вышек…

А ветви с силой вешних бурь,

Прорвавши дымов серых крышку,

Глядят в приветную лазурь!

«Я позван незримым… Стою у окна…»

Я позван незримым… Стою у окна:

И в сердце поёт предрассветная мгла.

У утра есть трепет несбывшихся снов:

И он умирает в созвучиях слов.

Так улицы пусты, так призрачна даль:

По городу бродит ночная печаль, —

По городу бродит ночная печаль,

Встречает людские тревожные сны,

И вместе тоскуют о зовах весны

Отцветшей, прекрасной весны…[8]

Душа, как Снегурка, растает в лучах,

Тоскуя о звёзд предрассветных очах.

Мне больно от света. Не смята постель.

Ах, мозг мой – разбитая солнцем свирель.

Bierhalle[9]

Fraulein (бухтой декольте)

Ставит кружку пива.

Насосавшейся душе

Тупо и тоскливо.

Сквозь застывший дым сигар

Вижу лиц овалы.

Мыслей гаснущих угар:

Вспышки и провалы.

За мерцающим окном

Пляшут силуэты:

Люди движутся пешком

В конках и каретах.

Дверь открыли: лязг и шум.

Рёв автомобилей.

И свинцом легла на ум

Тишь морского штиля.

Вампир

Лицо с унылой, кривой улыбкой.

Меланхолично-развинченный взгляд.

«Моё "я", – говорит он, – разбитая скрипка…

Жизнь и мысли – как медленный яд».

Называли подруги её хохотушкой

За весёленький, ласковый смех;

Всем мужчинам казалась хорошенькой, душкой,

Словом, жизнь обещала уютный успех.

Познакомили их как-то раз на концерте.

Говорил он, что «музыка – попросту шум».

Что всё в жизни стремится лишь к холоду смерти.

А искусство вселяет миражи в наш ум.

Рассказал, что читает он Ницше, что знанье

Ему душу убило и он враг людей…

– И зажёг в глупых глазках огонь состраданья,

И велел её сердцу забиться сильней.

И её перестали считать хохотушкой.

Похудело лицо, голос глухо звучал.

По ночам, тихо плача, уткнётся в подушку

И всё думает, что надо сделать, чтоб он не страдал.

И хотелось идти, доказать, что неправ он,

Что у жизни есть смысл… есть – любовь!

Если нужно ему, то… и в сердце усталом

Чуждо пела призывная кровь.

…………………………

Они встретились вновь на осеннем бульваре,

У скамейки, где листья шуршат тополей.

В этот день он был, видно, в особом ударе

И охотно разматывал нити идей.

Придвигалася ночь. Он её расспросил

О семье, вскользь сказал, что становится сыро,

Процитировал Гейне и… вдруг предложил

Заглянуть ей к нему на квартиру.

Встали… Вышли, покинув вечерний бульвар.

Небо пурпуром пело меж туч!

Он спросил: не находит она, что мир стар?

И у двери искал долго ключ.

Сумрак комнаты-клетки. Пришлось им сидеть

На корявом диване, почти в темноте;

… Утверждал он, что жизнь – это тонкая сеть,

Что забвенье в одной красоте!

Доказал, что мораль презирать должен гений,

Что из чаши греха надо дерзостно пить!

Вдруг… дрожащие тихо ей обнял колени,

Зашептал: хочешь, дуся, моею ты быть?

Он курил у окна, не спеша, папиросу,

И, прищурясь на тускло мерцающий газ,

Говорил о наивной трактовке людьми полового вопроса.

… Отвечал ему блеск завороженных глаз.

И струилась из них чья-то воля слепая,

Кто-то в сердце вонзил остро жалящий шип:

То Вампир, кровь беззвучно и жадно впивая,

Мёртвым ртом к свежей ране прилип.

Весеннее утро

За окном шарманки трели.

Синий свет от сторы[10]:

Солнце, вдевши нити в щели,

Ткёт из искр узоры.

Стол. На нём с чернилом банка.

Зеркальце, помада.

Солнцу песнь визжит шарманка

Хриплою руладой.

Мысли чиркают, как спички

В головной коробке —

И весенние заклички

Сердце шепчет робко.[11]

В толпе

У холодных витражей кафе

Я слежу за толпой проходящих —

И встречаю с тревогой[12] в душе

Блики лиц, то пустых, то манящих.

Да, я жду. Я чего-то всё жду.

И сквозь говор и ропот неясный

Кто-то шепчет чуть слышно: «Приду».

Кто-то близится, странно-прекрасный.

Лица, личики реют в туманном окне…

Где же образ извечно-желанный?

– Может быть, Ты теперь в отдалённой стране…

Может, близок мой час несказанный!

Вдруг пройдёшь, промелькнёшь, не узнав,

И в толпе разминёмся глазами.

О скорее, не мучь… я устал,

Я устал и отравлен мечтами!

…И горит свет огней за хрусталью стекла.

Я не слышу шагов проходящих!

И сегодня ко мне… ты опять… не пришла!

И один я средь зовов звенящих.

Гость

В измятой рубашке, без брюк и жилета.

Лежал он и думал… о бренности света…

С ним рядом на ложе рублёвых иллюзий

Валялося тело в расстёгнутой блузе.

Рукою у тела он обнял грудища

И слушал, как сердце прижала… тощища!

Коптила лампадка, на планки корсета

Бросая подвижные пятнышки света.

И тиканье скучных часов говорило,

Что счастья не будет… Что всё уже было.[13]

Весенняя панель

Иду под тяжестью ватной ноши;

На двадцать фунтов тяжеле[14] калоши.

Вдоль мокрой, в солнце влюблённой панели,

Ручьи в канавках опять зазвенели.

Перед глазами людские спины.

На встречных лицах слиняли сплины…

И в мутных лужах лучей узоры,

И в глазках швеек ответны взоры!

Влюблён я в швеек и в толстых мамок!

(Душа – как глупый воздушный замок…)

Прошла блондинка, задев улыбкой:

И в сердце тотчас запела скрипка.

Запела скрипка без канифоли

Мотив тягучей весенней боли…

Hofbräuhaus (München)

Мы сидим: мы сонно-злые звери;

Перед нами кружек ряд пивных.

Наши души, тяжкие от хмеля,

Выползли из глаз, свинцовых и пустых.

Мутных ламп желтеют в нишах блики;

Пар по стенам каменным скользит,

И, как в кольцах цепкой повилики,

Пьяный мозг, пустой и скучный, спит.

Предутреннее

Фабричные трубы гудят за окном.

Весь город объят отлетающим сном…

И дрожь предрассветная в жилах зенит,

Но голос из ночи сейчас замолчит.

Гляжу я, бессонный, в предсветную даль:

Мне так непонятна дневная печаль…

Грущу я о снах тех, что должен убить,

Когда разорвётся сребристая нить!

И сны отлетают – безвестным путём:

Их ранило солнце рассветным лучом.

И там, за окном, мутный свет фонарей

И тонкие шпили[15] уснувших церквей.

Фабричные трубы зовут и гудят.

И скоро начнём мы Дневной свой Обряд.

Над мигами

Душа моя внизу

Забыта и отпета[16]

«В межкрестной тишине…»

В межкрестной тишине

Туманней мыслей свивы…

Душа в излётном сне

Забыла мир тоскливый.

– Ты слышал, как поют

Затишных[17] мигов тени?

В молчание ведут

Хрустальные ступени.

Над мигами иду

К бездвижью дальних светов.

… Душа моя – внизу.

Забыта и отпета.

«В старой, слезливой, задумчивой книге…»

В старой, слезливой, задумчивой книге,

На слипшихся жёлтых листах

Я прочёл о влюблённых сердцах,

Сочетавшихся в счастия миге.

Друг, мы вечно с тобою любили.

Моя страсть и твой девственный страх —

Здесь, на слипшихся жёлтых листах.

Предвещая любовь нашу, жили.[18]

An den Frühling (Григ)

На зыбких клавишах звучат шаги Весны:

Вся в струнных шорохах, вся в завитушках трелей —

Идёт, и на пути синеют травы-сны,

И влажный снег с ветвей роняют ели.

У талой лужицы грустит влюблённый гном.

Ручьи звенят, сплетаясь в сложной фуге;

И дятел на сосне, как точный метроном,

Считает такт, тоскуя о подруге[19].

Святые сны

Сложу для молитв я холодные руки,

Буду шептать слова в темноту…

Пусть слов[20] тех елей утешит муки,

Пусть тишь проникнет в души пустоту.

Я буду ждать благодатного чуда,

Ждать нисхожденья святых лучей,

Когда увижу в мгле жизнетворной

Сиянье тихих благих очей.

Сойдёт неслышно, с любви улыбкой

Из тяжкой оправы Лик Святой.

И речью дивной, нездешне-зыбкой

Будет учить о земле иной, —

Земле, зажжённой лучами Духа,

Где мысль и слово как шелест крыл,

Где нет печали, томленья духа,

И жизнь как праздник свободных сил!

И буду верить в тот миг манящий,

Что мир сменили святые сны…

Услышу голос в душе звенящей,

Зовущий сладость иной весны.

Сказка о познании

Мне кажется порой, в час смутных размышлений,

Когда мысль сплющена бессильною тоской,

Что можно сбросить вмиг кошмар земных видений,

Лишь надо вспомнить что-то… мной забытое давно.

И ясен жизни путь: бежать в уединенье

От голоса людей, внушений лгущих книг

И вспоминать… Всё вспоминать, с растущим напряженьем,

Забытый свет, мной виденный лишь миг.

И вот настанет час, час тишины великой,

И в душу низойдёт познанья острый луч:

Услышу рост тогда я мхов на скалах диких,

Проникну в тьму земли и в сны летящих туч;

Постигну тайны я созвучья сфер небесных,

И мысли ангелов узнаю, не страшась;

Увижу в красоте незримо-бестелесной

Я сонм творящих сил, – в тот предреченный час!

И пусть сожжет тот луч глаза и мозг познавший.

Пусть Мудрость вечная убьёт трусливый ум.

– Приди, разящий миг, и дай в себе исчезнуть,

В тебе хочу найти я смерть бескрылых дум!

«Приходи… Мы с тобой помолчим…»

Приходи… Мы с тобой помолчим

О вечерних полях…

О словах, что так свято храним

В разлученных сердцах.

…Так мы будем с тобою внимать

Тишине. —

Завтра, в сумерки, ты возвратишься опять[21]

Погрустить в полусне.

«В тумане призрачном уж звёзды побледнели…»

В тумане призрачном уж звёзды побледнели.

Расстались молча, как чужие, мы.

Бездрёмные качались тихо ели

В холодных снах предзимней тишины.

И очи в этот час твои были печальны,

Как отгоревших звёзд рассветный блеск…

… Мы слушали тогда, как на пруде кристальном

Звенел и умирал крыл лебединых всплеск…

«После ночей нечистых упоений…»

После ночей нечистых упоений

И грешных ласк,

Когда огонь жестоких наслаждений.

Дрожа, угас…

Когда слеза зажжёт стыдом ресницы

И ночь в душе —

Люблю глядеть, как вольно реют птицы

Там… в вышине…

Ныне отпущаеши

Отпусти мою душу незримым лучом

Отлететь к тишине безглагольной…

Рассеки её, Боже, Ты смертным мечом,

Вознося к высоте Предпрестольной!

Край пути. Сердце ранено отсветом дня.

Время кончилось с жизнию дольней.

Я иду, я иду… Не отвергни меня,

Дай прильнуть к тишине безглагольной…

«Вечерняя печаль нисходит на поля…»

Вечерняя печаль нисходит на поля.

Колоколов призывных слышу звоны…

И пурпуром зажглись бездвижных туч края,

И дальних гор немеют склоны.

И в этот час, коль в сердце грусть поёт,

Забытая в мельканьях дня тревожных, —

Воскреснет в сумерках и душу увлечёт

К мечтаньям призрачным о счастье невозможном.[22]

Сумерки

Густеют сумерки. Ползут в усталый ум.

Туманом влажным и холодным.

Сплетенье серых чувств и звенья бледных дум…

Хочу их разогнать усилием свободным, —

Но воля тупо спит. Всё сумерки густей…

Туман поёт в душе тоскливо и уныло.

Вдруг вспыхнут отблески неведомых огней!

Всё это, помню я, когда-то… раз уж было…

И в душу вновь пришло —

И сумерки густей.

Беззвучие

У рояля, пропевшего струнную песню,

Ты сидела, прощаясь с излётной мечтой.

– Мы по тайным путям из страны неизвестной

Возвращались в беззвучье с тобой.

Было больно искать обескрыленной мыслью

В дольней жизни приюта тоски:

Мы опять одиноки, опять беззащитны,

Мы лишь в мигах созвучий близки.

«Парсифаль»

Лилейные руки в созвучьях рояля

Учили о тайнах Святого Грааля.

И пели в аккордах закатные блески

И дальних прибоев прощальные всплески…

Душа возвращалась путями мистерий

К закрытой для душ народившихся двери.

И плакала тихо, склонясь у порога.

И в жизнь возвращалась[23] тернистой дорогой.

Magnificat

Пред мадонной Боттичелли

Дух мой крылья расправлял.

И казалось, будто пели

В вышине святой хорал.

И во взоре Девы Чистой

Весть благую принял я —

Мысли стали вновь лучисты,

И раскрылася земля!

Там, от Взора Вечной Девы,

Я зажёг светильник вновь…

И в душе воскресшей пела

Возрождённая любовь!

Флоренция

«Колоколов далёких перезвоны…»

Колоколов далёких перезвоны.

Час сумеречных грёз, молитв немых

Пред строгим Ликом внемлющей иконы…

Призывы слов, огромных и простых.

Дрожит пугливый огонёк лампады;

И зыблются слова, рождённые из слёз…

Вошла и обняла затишная услада,

Сошедшая во тьму долины плотских грёз.

Колоколов далёких перезвоны, —

Вы, в чуткой тишине поющие Хвалу,

Очистите елеем звуков стоны

Души, приявшей грех, любви, ушедшей к злу!

Молитва

Господь незримый и вездесущий,

Создавший День,

Пошли Ты людям их хлеб насущный,

Мне – смерти сень…

Так много вечной, немой печали

В земле твоей.

Молитвы были… и отзвучали.

Я жду: убей.

Борцам великим, вождям последним

Ты путь открой!

… А нам… усталым и духом бедным,

Пошли покой.

«Предмирная, немая сила…»

Предмирная, немая сила

Сожгла мои глаза;

В душе смятенной наступила

Познания гроза!

Познание – как пламя молний, —

От них пожар души:

Объятый истиной безмолвной,

Испепелись в тиши.

Тупик

Скука

Мы с тобою вдвоём, да, мы вечно вдвоём,

Я и ты, моя серая скука.

Я к тебе уж привык, и мы мирно живём.

Непонятно нам слово – разлука.[24]

Вот я слышу: грозящее время идёт!

Нет в душе ни движенья, ни звука.

…к нам с тобою никто, нет, никто не придёт,

Моя тихая верная скука.

Воля вспыхнет на миг, к жизни снова зовёт,

Где борьба ждёт, экстазы и мука!

…нет, никто к нам… никто… никогда не придёт,

Моя мутная, бледная скука.[25]

«Нет, я не знаю слов, разящих и могучих…»

Нет, я не знаю слов, разящих и могучих,

Чтоб в них мог воплотит тоску и смерть души!

Не в силах высказать в речах простых, но жгучих,

Сонм скомканных надежд, погибнувших в тиши.

Но как бы я хотел, слёз не стыдясь горячих,

Вам крикнуть… что мне тяжко, больно жить!

Но… я не знаю слов, разящих и могучих,

Чтоб в них тоску и смерть души раскрыть.[26]

У ночного окна

До грущу эту жизнь как-нибудь.

Буду греться у блещущих фраз.

Повторять за другими – «экстаз».

Догрущу… как-нибудь.

Дятлы учат: жить[27]-жить, надо жить.

Разве?.. Вот зазвенело окно;

За окном так призывно-темно…

Кто-то нежный шепнул: прыгни, ну.

Очарован гляжу в глубину.

Но окошко прикрыл тихий трус,

Но в душе бормотал бледный гнус:

Вот ещё… надо жить – надо жить.

«Не надо плакать. Плачут лишь трусы…»

Не надо плакать. Плачут лишь трусы.

Вот так… Стисни зубы, глаза закрой.

Шептать не надо молитв напрасно:

В тиши нисходит – смертный Покой.

Там Кто-то ждёт во тьме безликой —

В нём гибель глупых, бескрылых грёз:

И встретил только улыбкой тихой

Моленья детски-бессильных слёз.

Не надо плакать. Уж плакать поздно.

Близка глухая ночь без звёзд.

… в груди не будет… ударов[28] сердца…

К чему ж отрава бессильных слёз.

Книжная закладка

В словах, что спят под переплётами.

Всегда хитрит-мудрит тоска:

В узоры букв она замотана.

В созвучий пышные шелка.

Крик текста, шёпот примечания

Из кожи лезут, чтобы скрыть

Курсивом, знаком восклицания

Тоски нервущуюся нить.

Котурны слов в душе привязаны.

(Шагай, не вздумай семенить!)

Огни бенгальские заказаны,

Чтобы в финале посветить.

Но под гирляндой букв мелькающих

Бумаги ровная доска.

Под пеньем строф, под мыслью знающих

Сереет Вечная Тоска.

В кафе

Как злой, раздражённый павлин,

Кельнерша взвизгнула: «Caffe!»

Тусклый, безрадостный сплин

В мыслей холодном аграфе.

Кельнершу щиплет толстяк,

Давший на чай ей полфранка.

Взгляд мой уткнулся в косяк,

В неба холодного рамку.

Вижу беззвёздную даль,

Контуры тёмные зданий…

Если б вошла… хоть печаль

В миги бесцветных мельканий.

«На стене: «Турчанка у фонтана»…»

На стене: «Турчанка у фонтана».

(Подарок друга.)

Затылок втиснул я в спинку дивана;

Как за лезвием плуга, —

За мыслью бреду.

Тоскует турчанка у глупого фонтана.

Тоскую и я на хриплых пружинах дивана.

………………

Время мысли уводит во тьму.

Мысли ум не ведут ни к чему.

Самоусовершенствование

Любовь пропела песенку:

Обиженно молчит.

Из силлогизмов лесенку

Мой разум мастерит.

По лесенке вскарабкаюсь

Туда, где совы спят,

Зрачки расширив мутные,

В немую темь глядят.

И там совой бессонною

к пустоте прильну —

Из истины законную

Я сделаю жену.

Любовь, страсть безграничную

Я прогоню из дум.

Пусть строит жизнь кирпичную

Мой сонно-трезвый ум.

Предчувствие

Скоро услышу тебя, Чёрный Лебедь, в душе опустелой, —

Ты пропоёшь мне в тот час о безумья безвестной стране.

Мысли, как блики огней, заблудившихся в топкой трясине,

К зовам той песни прильнут и исчезнут в едином огне!

В ночи бессонные мне уже[29] слышатся шелесты крыльев:

Близится медленный лёт Чёрной птицы, несущей печаль…

La questa tomba

Прогнили доски. В раскрытый рот

Сырая глина сквозь щель ползёт.

Там, надо мною, ручьи звенят.

Но в мёртвом сердце холодный яд.

Отпет… Забыт я… И под крестом

Душа тоскует тревожным сном.

В земных глубинах ключи звенят,

Но в сердце мёртвом – бессилья яд.[30]

«В душе, как в нетопленой комнате…»

В душе, как в нетопленой комнате.

А ведь жизнь – неуютная штука:

Сегодня тоска, завтра скука…

И всё.

Сижу над книгой, нравственно зябну:

Разве строчками можно сказать? —

– Можно лгать, да… талантливо лгать

Это всё.

Так бушует, так хлещет наш «стиль»!

Так бездвижен душевный наш штиль.

Так бескрыла тоска…

Душа и мысли

Мой мозг – бесстрастная машина:

В тиски зажала мыслей рой.

И, следствие сковав с причиной.

Во тьму ведёт суждений строй.

Но вслед за мёртвыми рядами

Чеканных вымыслов ума

Идёт неверным шагами

Дочь света, вечная Душа.

Идёт, в следы идей вступая,

Ища погасший в далях свет:

И очи ждут, не угасая,

Возврата солнечных побед.

Но словно чёткий звон метала,

Идей тяжёлый ровный шаг:

На лица спущены забрала,

И вьётся в высях чёрный флаг.

Так ряд за рядом к злобной бездне

Они идут: звала их ночь…

У граней тьмы, где мысль исчезнет,

В слезах томится – Света Дочь.[31]

Suicidium

Пути идут запретные —

И высью и долинами.

Тропинки неприметные

Изгибами змеиными

Бегут и возвращаются

И снова все встречаются

За леса тёмной чащею.

У омута молчащего.

Плакун-Трава над ним растёт.

Плакун-Трава проклятая…

Над зыбью помертвелою.

Сломавши крылья белые.

Тоскою очарованный.

Склонился Ангел скованный.

И к омуту за чащею.

Тропинками молчащими

Приходят осуждённые:

Под жалом звёзд рождённые.

Что смерть струят в ночи.

Обвившись вкруг души.

Лучи тех звёзд опальные

Ведут путями дальними

К тиши.

………………

И мудрецы, и книжники.

И плуты, и подвижники,

И сильные, и нытики,

Скопцы и сифилитики

Идут.

Молитвенные шёпоты,

Угрозы, слёзы, ропоты

Звучат.

Но зыби помертвелые.

Лобзая крылья белые.

Молчат.

Над водами печальными.

Над струнами кристальными.

Цветёт в тиши Плакун-Трава,

Плакун-Трава проклятая.[32]

Мой лебедь

…песнь та звучала блаженством рая…

Григ. «Лебедь»

И ты, умирая.

Ждал песни[33] из рая, —

Мой лебедь…

Душа её пела.

Но песнь не звенела

Меж далей.

В миг смерти великий

Визгливые крики

Звучали.

Бессилье в них билось…

По высям томились

Печали.

Над глубью кристальной,

Уродец печальный,

Поник ты… без песен.

Путевая карусель

«Поезда меня мчат по неведомым странам…»

Поезда меня мчат по неведомым странам.

По неведомым странам средь гор и долин.

От вокзальной толпы, от огней ресторанных

Ухожу снова в ночь, где один я… один.

Как люблю я в тиши предрассветного часа

На мельканье глядеть силуэтов в окне:

Здесь, в пустой темноте, точно мыслю я ими,

Точно силой души зародил их в себе.

И несусь, подчиняясь таинственной воле:

Мост, туннель, блеск далёких огней…

Позабытые станцийки, спящие в поле.

Города и зигзаги печальных аллей.[34]

Монастырь Сан-Миньято (Флоренция)

У ступеней Сан-Миньято —

Тихий шорох кипарисов…

У ступеней Сан-Миньято

Слышен нежный звон цикад.

Дверь раскрыта в сумрак храма:

Вижу красный блеск лампад,

Гимн угрюмого органа

Слился с песнею цикад.[35]

Мрамор портиков широких;

Олеандров пышный ряд.

Тускл покров олив высоких;

Странен кактусов наряд.

Смутный зов молитв печальных

Спорит с голосом весны.

По путям скользя хрустальным.

Реют сладостные сны.

Saalfelden (Tirol)[36]

На крыльце два грустных такса

Созерцают лужу.

В небе туч разбухших кляксы

Шлют вниз дождь и стужу.[37]

Дождь бубнит по черепицам.

Бьёт по стёклам зданий…

Frau Wirthin тычет спицы

В скучное вязанье.

Вот соседские мальчишки

С визгом, писком, давкой,

Закатав свои штанишки,

Пляшут над канавкой.

Сам Herr Wirth, пиджак сняв новый,

Стул придвинув к свету,

Изучает, подняв брови,

Старую газету[38]

Гробница Наполеона

В пустынном парижском квартале

Я храм одинокий нашёл. —

На белом холодном портале

Распластан там чёрный орёл.

В том храме есть гроб тёмно-красный

Из тяжких порфировых плит:

В гробу, под покровом атласным.

Вождь царственной Франции спит.

И там, у его изголовья,

Знамёна склонилися в ряд.

Со стягов, забрызганных кровью,

Орлы золотые глядят.

У входа забытой гробницы

Старик-гренадёр на часах:

И орден почётный в петлице,

И отсвет победы в очах.

В том храме не нужны молитвы —

Он Богом оставлен навек.

Алтарь в нём – безумию битвы!

Там[39] Бога сменил… Человек![40]

Новый кафедральный собор в Линце

Кирхи в небо тычут шпили.

Аккуратный город Линц,

Враг движенья, шума, пыли,

Спит, как в сказке некий принц.

Нов тщеславной лихорадке.

Город Линц с недавних пор

На богатые достатки

Вздумал выстроить… Собор!

Городок с похвальным рвеньем

Мнит создать помпезный храм —

И тщедушным вдохновеньем

Устремился к небесам!

Но у крошки-городишки

Вдохновение жандарма…

– И торчит под жёлтой крышкой

Благочестия казарма.[41]

Santa Chiara

Меж домов пустынных улиц

Я иду к теням портала.

Проклинаю пыль и скуку

Бесконечного квартала.

По истершимся ступеням

Я спускаюсь к арке храма:

Слышу тихий отзвук пенья

И призывный гул органа.

Миг. И гаснут солнца блики.

Свет лампад колеблет тени.

И со стен святые лики

Внемлют в грусти песнопений.

Там, под сводом наклонённым.

Над горящими свечами.

Вижу облик нерождённый

С тихоструйными очами:

В них горит печаль людская

О заблудших и усталых.

И слеза скользит, сверкая.

По щеке больной и впалой.

Santa Chiara, светоч чистый!

Озарен душой скорбящей

Путь далёкий и тернистый.

Путь безвестности манящей![42]

Кладбище вечером (Mayerhofen)

Огонёчки красные

У немых крестов.

Золотятся ясные

Строчки старых слов:

«Умер. Причастившись Тайн.

Ждёт здесь до суда.

Her Советник Кроненштайн —

Честности звезда!»

Холмики дерновые.

Символ смертных снов.

Цветики лиловые

Жмутся у крестов.

Ангелочки грустные

Над обрезом плит.

В лицах – безыскусные

Отсветы молитв.

В душу тихо просится

Блеклый грусти луч…

Над землёй проносятся

Стаи чёрных туч.

Венеция ночью

Изломы улиц над сном каналов.

Шесты, лавчонки и тень порталов.

Пустынных калле молчат провалы.

Сырые в воду ушли подвалы.

Шаги чеканны средь стен уснувших:

Мне слышен голос времён минувших.[43]

Белеет площадь, как зал волшебный,

На пьедестале колосс там медный…

Немое небо, вода и камень, —

И блики света сквозь щели ставень.

Монте-Карло

I.

… Меня погубил квадратик зелёный:

Зелёный квадратик с светлой каймой. —

Блеснули змейкой наполеоны,

Шорох лопатки: квадратик… пустой.[44]

И снова ждёт он и обещает…

Роюсь в карманах. Вот… бросил с тоской!

Лопатка ставку, шурша, сдвигает!

Квадратик зелёный снова пустой?!

Я не хочу! – и вот тихо толкаю

Последнюю ставку трусливой рукой.

Жду. Отвернулся. Глаза закрываю…

– Шорох лопатки: квадратик – пустой.

II.

И ей хотелось маленького золотого счастья,

Хотелось властвовать и покорять людей…

Я на тебя взглянул с улыбкою участья, —

Ты думала – смеюсь… и стала чуть бледней.

….

Мы встретились опять под сводами собора:

Молилась тихо Ты, лицом к скамье припав.

Из храма я ушёл, не прошептав молитвы, —

Страшась нарушить сон души твоей больной…

III.

Больное лицо, округлившийся взгляд.

На красном сукне луидоры горят.

И с шорохом медленно шарик скользит:

И жизнь обещает, и смертью грозит.

Звон золота, лица и руки людей.

– О если б скорее… конец бы скорей!

В душе кто-то тихий склонился и ждёт,

Следя жутких мигов незримый полёт.

Кривые улыбки

Поэту гневных ритмов

Саше Чёрному (Гликбергу)

почтительно посвящаю

«Море цвета лакмуса…»

Море цвета лакмуса.

В небо рвутся скалы.

На скамье, у кактуса.

Кто-то сел устало, —

Кто-то, огорошенный

Синих волн блистаньем,

Гость почти непрошенный

К жизни мирозданьем.

И в душе на ролике

Слово «я» вертится.

Угрызенья – колики:

В них душа ютится.

…

Ты противен кактусу,

Гадок волн прибою!

В море цвета лакмуса

Брякнись головою.[45]

Люцернский лев (Lucern Läwengarten)

Крошка парк. И в парке, там, где дремлет пруд,

На скале иссечен Торвальдсена труд.

Перед умирающим, беззащитным львом

Жирные туристы с «мыслящим» челом.

Мучатся, бедняги, пробуя парить

Мыслью, в пиве смоченной, под небес зенит.

Щёлкают кодаки. Стонем: «Wunderschon».

Топот ног, обтянутых в брюки до колен.

Пухленькие немки виснут на руках

Жеребцов двуногих с тихим вздохом: A-ach!

Не скамейке, рядышком, выкатив глаза,

Сели: папа – мама – дочка егоза.

И отец, сигару сдвинув в угол рта,

Объясняет, в чём здесь «Смысл и красота».

Вот молодожёны. Он альпийский шток

Тычет в льва, вливая в пруд из слов поток;

Выпучивши груди на больного льва,

Тихо умиляясь, слушает жена.

Кончил – и уходят, от любви сомлев:

Взглядами страданья проводил их лев.

Отставной военный, строгий приняв вид,

Сыну в назиданье что-то говорит:

Сын глядит уныло, словно потускнев,

Взглядом пониманья отвечает лев.

В стороне – прилавок: здесь за су иль два

Можете купить вы фотографью льва.

И сидит там дама очень средних лет.

И меняет виды на кружки монет[46]

Молодожёны

Молодожёны (с глазами как сливы в блаженства компоте).

С ними мамаша в пятнистом капоте:

Влезли в купе.

В угол зажали меня чемоданами.

Саки на полках, узлы под диванами —

Едем.

Что-то шептал он – она хохотала.

И, отвернувшись, мамаша жевала

Грушу.

Ручку ей сжал он – и тихо стыдилась…

Если б мамаша куском подавилась!

О, если б!..

Роюсь в Rucksack'e: словарчик – заметки,

Книги: мечты в коленкоровой клетке…

Скучно.

Песню вагоны бессловную пели.

Медленно сумерки вкруг засерели.

Скучно.

Молча глядел я в померкшие дали:

Сумерки звёзды «для них» зажигали…

……………

Ну конечно – «для них»![47]

Интеллигент и море

У гулких прибоев.

Над всплесками волн.

Сижу я и ною.

Собою лишь полн.

Я весь из укусов.

Я – пляска злых слов.

Под пение гнуса

И дробь из пинков.

Сюда притащил я

К вспененным валам —

Все визги бессилья.

Весь слипшийся хлам

Души кабинетной.

В пиджачных мечтах

Строчащей о «моря

Вспененных валах».[48]

Современность

Жизнь поделили кретины и снобы.

А чистых сердцем – съели микробы…

Съели микробы, сгноили тюрьмы:

Их мысль в осколках спасли из бурь мы;

Спасли из бурь мы, и что же стало?

– Музеев много, а[49] жизни – мало…

Азартная игра

Девицы, наладив валики.

Разбрелись по узким дорожкам:

Над ухом у каждой – нахалики

Шепчут о «ручках[50]-ножках».[51]

Девицы с деревьев листики

Рвут, улыбаясь зазывно:

Их по зигзагам софистики

Франты ведут непрерывно[52].

И увлеклися нахалики:

В губы[53] впились как занозы —

А на манишках их валики

И восхищённые слёзы.

……………………….

У лампы верандной родители

В темень вонзили хрусталики.

Кто-то придёт победителем —

Дочери или нахалики?[54]

Любовь

Что-то шепча и вздыхая, родители

Сели на солнышке чинно.

Жирная дочка с улыбкой пленительной

Флирт затевает невинный.

Чистенький немчик с розой в петлице

Жмёт ей пухлые пальцы —

Дочка[55], краснея, молчит и стыдится,

Ежась раскормленным сальцем.

Немчик вспотел от услады томительной:

В сердце свербящая рана!

И в стороне уже шепчут родители,

Строя проекты и планы.[56]

«Кисленькие, злые, хворые идейки…»

Кисленькие, злые, хворые идейки;

Маленькая, тускленькая жизнь. —

Мозг трусливо роет норы и лазейки,

Чтоб вильнуть от смерти, врыться в грязь и… «жить»!

Вот – сгрудились: лезут ошалелой массой

Бедные, больные грустные скоты…

На усталых лицах бодрости гримаса

И на рабьих спинах – тяжкие кресты.

«Милые, добрые, мудрые книги…»

Милые, добрые, мудрые книги

Учат «по-умному» жить:

Учат ловить вдохновенные миги, —

Верить, прощать и любить.[57]

Я их читаю с глубоким волненьем

И, до конца изучив,

К людям иду… с величайшим презреньем.

Жалость одну сохранив.[58]

Весне

Я хотел бы за тощим котом.

Ошалевшим влюблённым скотом.

По трубе иль в чердачную нишу

Взлезть на липкую, скользкую крышу

И всю ночь одиноко орать

(Над людьми, что весной могут спать)

О зелёных, светящих глазах,

О красавиц пушистых хвостах,

О мурлыканье вечной любви…

Там, на кровле, у тёмной трубы

Стал бы ждать я случайной жены…

Под блистаньем луны.[59]

Английская болезнь

Мысли, как дети-рахитики,

На дудках искривленных ножек:

Водим их, томные нытики,

Вдоль по извивам дорожек.

Скука в душе заполняет

Рифмы, вливаясь в слова.

– В рыхлом мозгу прорастает

Из слёзных луж – Трын-трава.

Пивная

Красные лица над жёлтым пивом.

Шарканье ног, плевки.

Кельнерши, в стиле солидно-игривом,

Ведут игру в поддавки.

Стриженый бык сопит над газетой,

Двигает стулом – кхмыхает в нос;

Ждут на прилавке – сосиски, паштеты,

Краны от бочки, с хлебом поднос.

Чёрные, рыжие, серые люди

Мнут газеты, дымят и[60] пьют:

Только за гульден у тёплой груди

Можно купить здесь приют[61]

Мечты и сны

С любовью посвящаю Ю. Л. Гудвилу

Первая ночь

Над вазой хрустальной.

Где с грустию тайной

Цветы увядали —

В уборе венчальном

Склонилась ты…

В очах пели слёзы.

И никли священные грёзы.

Как в вазе хрустальной – цветы.

Могила Гейне

Ветви лип, искрясь от света.

Тени бросили на мрамор.

Чёткий, белый бюст поэта

Меж дорожек и крестов.

Здесь, под плитами могилы,

Под орнаментом стихов, —

Спит посланник Вышней Силы —

В нимбе тихих, смертных снов.

…И в душе твержу молитву

Пред великим алтарём:

Воин здесь, окончив битву,

Пал с бестрепетным челом.

Слышу шелест лип склонённых.

Окруживших белый бюст:

Это шёпот погребённых

Скорбных, вещих, мудрых уст.

«Здесь… Под дёрном пожелтелым,

Под покровом блеклых трав,

В вечном сне окаменелый, —

Сплю, в борьбе земной устав.

Я цветам моей гробницы

Песен шлю звенящих ряд, —

И с цветов они, как птицы,

К небу дальнему летят.

Песням внемлют звёзд узоры

И о них ручьи звенят;

Тихоструйных ветров хоры

Песни людям говорят…

Подойди к вождю видений,

Властелину скорбных грёз, —

Если дух готов к томленьям

Горьких, злых, кровавых слёз, —

Если хочешь ты в боренье

Расточить свободный дух,

Наклонись к могильной сени

И очисти грешный слух…»

…сердце бьётся беспокойно. —

Холод плит к устам приник…

Мысли бешено, но – стройно

Отражают жуткий миг!

Сердце стало.

Мысль сомкнулась.

Слышу горний лёт луча…

…сталь меча, звеня, коснулась

Наклонённого плеча!

«Рыцарь духа ты отныне», —

Донеслося с высоты:

«Я, Вождь правды, Страж святыни,

Освятил твои мечты.

Принят ты в Великий Орден —

Орден гибнущих за Свет:

Умирай в луче познанья, —

Высшей доли в мире нет.

Путь тернист наш, лозунг светел:

Мысль, свобода и любовь.

Разорви неправды сети

И отдай за падших кровь!»

……………………….

Липы скорбные шумели.

Вечер холодом дышал,

И в душе, как зов свирели,

Голос сладостный звучал…

Я ушёл, гонимый ночью

К шуму улиц, площадей:

Оглушал фиакров рокот,

Лязг вагонов, крик людей…

Рассевалась тень[62] видений:

Голос дальний чуть звенел, —

И в кричащей мгле мгновений

Сказке верить я не смел…

Quo vadis, Domini?

«У городских ворот мы были в час вечерний:

Я с братом Львом. – Мы думали бежать

От смертного меча, от благодатных терний:

Мы не могли тогда любви Его понять…

Дорога Аппия серела перед нами.

Как воды, крались мы в молчанье вдоль стены;

И небо первыми зажглось тогда звездами,

И сумерки легли на голые холмы.

Тревожили ещё шаги нас в отдаленье,

Иль всадник, скачущий на вспененном коне.

Но вот настала ночь, – цикад лишь слышно пенье,

Да кипарисов ряд чернеет в стороне.

И вот тогда, в тиши, мы ясно услыхали

Шаги идущего навстречу нам из тьмы:

Струил Пришельца Лик лучи святой печали

И силой вышнего черты были полны!

Я видел: на плечах нёс крест он и, согнувшись

Под тяжестью древка, прерывисто дышал, —

И очи поднял он, глубин души коснувшись,

И пал я с плачем ниц, Иисуса в нём узнав!

«О Господи, куда идёшь в ночи Ты?»

И голос прозвучал – печальный и глухой:

«Иду, чтоб распяли»…

И слёзы на ланитах

Его зажглись, струясь во прах земной.

……………….

Мы поднялись с земли и шли, храня молчанье

(Я с братом Львом). – И снова Рим блистал

Навстречу нам, искрясь приветными огнями.

Венец из терний он[63] в грядущем возвещал».

Царевна леса

Лунные отсветы на лесных полянах.

Дрёма трав и листьев на немых ветвях…

В злых заклятьях ночи, траурных туманах

Спят лесные силы, скованы в цепях.

И порой под сенью древних исполинов

Слышен перекликов непонятных стон:

То ночные птицы предвещают гибель,

То подземных гномов раздаётся звон.

Там куют под толщей пней и мхов сребристых

Для Царевны леса свадебный покров:

В нём горят алмазы, меркнут аметисты,

В пурпуре сверкая радугой цветов.

Юная Царевна спит на ложе мшистом:

Грустное лицо прекраснее весны…

И, склонившись к уху стебельком пушистым,

Злая травка шепчет вещие ей сны.

……………………………………….

… и Царевне снится, что в краю далёком,

За холодным морем, где синеют льды,

Бледен и печален, в замке одиноком

Юноша томится жертвой злой вражды;

То её Суженый, то жених любимый

Старым Чародеем скован навсегда…

Не увидит больше он страны родимой!

С ним погаснет счастья Чистая Звезда.

По лицу Царевны жемчуг слёз струится.

… Под землёю слышен гномов мерный звон.

Леса мрак бессонный меж ветвей клубится.

Перекликов тайных растворяя стон.

Иная любовь

Мы встретимся с тобою в долине Вечной Скорби.

В долине слёз, чьё имя как печаль.

Когда сожгут любовь зигзаги чёрных молний.

Когда последний свет уйдёт в пустую даль.

мне отдают Тебя глухие зовы страсти…

Но грусть в изломе уст – но взор нетленно чист:

Ты, тайну схоронив, молчишь о мёртвом счастье, —

О счастье Ангелов, чей отсвет так лучист!

… И встретимся с тобой мы вновь в долине Скорби,

В закатный час надежд, в час запоздалых грёз:

В нас воскресит тогда, очистив дух в безмолвье,

Любви нездешний свет – долина вечных слёз…

Смерть лебедя

Он родился средь хмурых водных далей,

Где бледен солнца свет, туманами повит;

Где всплески тёмных волн, как голоса печали,

И призрачный фиорд средь гор холодных спит.

И в душу принял он, прекрасный чистый Лебедь,

Безмолвную печаль туманов и морей…

Искал напрасно он средь звёзд, молчавших в небе,

Ответного луча на зов души своей.

Он ждал… Он молча ждал, что вдаль уйдут туманы,

Что солнце воскресит равнины тусклых вод,

И отразится в них, искрящихся и рдяных.

Блистаньем голубым безбрежный неба свод.

… Но тихо он угас в фиорда хмурых скалах.

В краю, где солнца нет, где властвует туман…

И, умирая… он запел… о вечно-светлых далях,

О трепетной Весне иных, безвестных стран!

И в песне той цвела тоска немых фиордов,

И жалобы небес, и грусть туманных вод…

Так лебедь умирал, приняв страданье гордо[64],

И песнь его звала Весны святой приход…

Валун

Холодный камень, рождённый в высях,

Упал в долину, среди цветов:

К нему приникли земные травы;

Покрылись грани узором льдов.

Но в сердце камня, в гранитном сердце,

Живёт немая душа вершин:

Он сын обвалов и снежных смерчей,

Пришедший к людям в грозе лавин.

Душа моя – валун печальный:

Ей чужды краски земных цветов. —

В ней вечный холод идей кристальных,

В ней отблеск знанья, как отсвет льдов.[65]

«Я – созданье неведомых чар…»

Я – созданье неведомых чар.

Дух мой – пляска скользящих теней…

Злые искры рождает удар:

Кто-то соткал меня из огней.

Я – потоки испуганных искр.

Убегающих к холоду тьмы.

…и вращается времени диск.

И пространство, как стены тюрьмы.

Отгорю и умру в беге дней…

(Где безвестная Жизни страна?!)

Я – полёт чьих-то робких теней.

Я – видение вещего сна…

Старый рояль

Товарищ дней хмурых, мой старый рояль…

Как много забытых созвучий,

Рождавших мечты, уносящие вдаль,

Ты скрыл в своих струнах певучих.

Когда я был счастлив и жизнию пьян,

И верил её чарованьям,

Ты пел о любви мне и сладкий обман

Звучал в твоих струн ликованье!

Но умерли грёзы, увял юный май,

Исчез хоровод светлых теней…

Ты звал меня тихо в неведомый край,

Где ждёт меня скорбь и забвенье.

…………………………

Беззвучен теперь ты, мой старый рояль,

На клавишах жёлтых спят грёзы…

Где ж сказки твои, уносившие вдаль.

Где чистые, сладкие слёзы?..

Сонные нити

Приходят образы из тайных мозга келий,

И сон-чудак мне сказки говорит:

Я слышу пенье волн и шорох хмурых елей,

И ночь тревожная очами звёзд глядит.

И я в лесу. – Тропинкой одинокой

Иду вперёд: вот цепкие кусты;

Вокруг меня струится мрак глубокий,

Лишь светятся порой кровавые цветы!

Сквозь сеть ветвей зарницы блещут грозно.

О чём-то шепчет мне ветвями старый лес…

… Час чуда близится, когда душе возможно

Увидеть снова свет утраченных небес!

Вот он зажёг глаза… удары тьмы и света!

Тупая боль в мозгу… тень уходящих снов.

… и снова мир слепой, без тайны и привета,

И душу холодит стальная жуть оков.

«О тени женщин, прошедших мимо…»

О тени женщин, прошедших мимо

С загадкой взгляда, призывом уст, —

Ушли вы молча к целым незримым,

И мир мой беден, и ум мой пуст.

Прошли вы молча, без слов ответа:

Погасли взглядов немых лучи.

И песня чистой любви не спета,

И вновь один я грущу в тиши…

С собой вы взяли амфору сказки.

Вы, тени женщин, ушедших вдаль…

И для меня рождённой лаской

Других пьяните, укрыв печаль.

В объятьях чуждых шепча признанья,

Меня вы вспомнили хоть раз?..

И луч сокрытый воспоминанья

Зажёг ли холод печальных глаз?

… Как одинок я с моей печалью.

(Зачем отверг я Великий Свет?!)

Вам, тени женщин, ушедших к далям,

Шепчу я поздний любви привет…

М. О

Мраморная девушка села у ступеней

Сумрачной гробницы. Там, где реют тени

Кипарисов грустных.

Стиснуты бессильно каменные руки.

В скованной улыбке – отсветы разлуки

И любовь земная…

Кто ты, отлетевшая в мир безвестно дальний?

Кто ты…

Мумии

На музейных постаментах,

Рядом с утварью старинной,

В пёстрых тканях, жёлтых лентах,

Лица мумий – цепью длинной.

С масок крашеных струится

Дум отживших начертанье, —

О, взгляни, коль не боишься,

В глаз пустых очарованье.

Под узорной киноварью

Тушь накрасила ресницы,

И зрачок, блестя эмалью,

Врезан вглубь немой глазницы.

Сквозь эмалевые глуби

Вижу вечности просторы:

Так мельканья жизни скоры,

И, как искры, гаснут люди.[66]

Говорят мне очи мумий:

«Ты – лишь миг, глядящий в вечность[67]

И[68] пути твоих раздумий

Все[69] истоптаны предвечно».

«очи бессонной тоски я гляжу, угасая…»

В очи бессонной тоски я гляжу, угасая:

Дух мой – чуть слышная песнь о красе отснявших лучей.

Ласковы очи тоски, не нашедшей пути к высям рая,

Бледно, усталой тоски, что в душе поселилась моей.

Странником вечным бредёт, из души к душам путь пролагая,

Изгнанный Ангел – Тоска, и томясь лишь о рае одном,

Вечной, бессонной мечтой приютившую душу сжигает

Ангел заблудший Тоска, разлучённый навеки с Отцом.

«Я умру: мой дух ночь примет…»

Я умру: мой дух ночь примет.

Но тоска, в меня вселённая,

Тело мёртвое покинет

И бродить по свету станет.

И пойдёт путями дальними,

Что ведут в обитель дивную,

И слезами там хрустальными

Будет плакать, неизбывная.

И отдаст тоске глухая ночь

Дух, убитый тьмой безвестною:

Буду снова жить с Тоскою я,

С Богоданною Невестою.

Меньшая братия

Посв. Е. М. Кузьмину

Прошлогодняя трава

Я лишь комочек спутанных снов —

Снял кто-то снега белый покров…

Кто-то позвал меня звоном лучей:

Корни целует льдистый ручей.

– Были тревожны так зимние сны…

Чу… Это голос сестрицы-Весны?

Надо камзольчик зелёный надеть

В зеркало луж на себя поглядеть.

Зовы из высей так дивно чисты:

Время настало расправить листы[70].

Плющ

Я хочу дорасти до горячего Солнца:

Цель моя так проста.

Терпеливо струю я зелёные кольца

И кружу ими ввысь вдоль шеста.

Путь мой долог, но цепко и жадно впиваюсь

Я в кору и в сухие сучки.

Вьюсь, спиралью кружа, и опять возвращаюсь

К зовам дальней лазурно тоски…

И лучи мне поют о сжигающих далях;

О, я в Солнце влюблённо вопьюсь!

И забыв корневые – земные печали.

Изумрудным огнём загорюсь!

Камень

Я грустный серый камень.

Давно ли здесь лежу

Не помню: я во время.

Я в миги не гляжу.

Мой мир – тепло и холод.

Зима и жар лучей:

По ним лишь отличаю

Дни от ночей.

Весна меня целует

Устами талых струй;

Зимой здесь всё тоскует:

Я, мох и корни туй.

Мы в дружбе с старым мохом:

И в наших зимних снах

Мы грезим о лавинах.

Растаявших в веках[71].

Эдельвейс

Рассевая снег сребристый.

Ветер в небо держит рейс:

Над расселиной скалистой —

Белый горный Эдельвейс.

Вкруг не видно трав долинных.

Горный холод их страшит:

Льдом он пал на скал вершины.

Камни, сжав в тисках, крошит.

Но, бесстрашен в высях горных,

Впившись цепким корнем в гнейс,

В шубке белой и узорной

Грезит бледный Эдельвейс.

Точки-глазки поднял к тучам

(Тучам, бледным, как и он).

Стебелёк, прижавшись к кручам,

Внемлет льдистых струек звон;

И поют, искряся, струйки,

Саги синих ледников,

Мысли серых, грустным камней,

Сжатых силой вечных ков.

………………………

Так, на срывах гор скалистых,

Где лежит лишь вихрей рейс,

Спит, мерцанье снов сребристых,

В шубке белой – Эдельвейс.

Ветряная мельница

В высях, где неба осеннего свод, —

Птиц запоздалых таинственный лёт.

Ветры струятся за ними на юг,

Ветры о странах лазурных поют…

Пусть я нескладная, глупая клеть!

С ними хочу в дальний край улететь!

Вижу парящую с криками стаю:

Крылья дощатые я подымаю,

Ах, подымаю и я…

Тяжкие крылья бессильно кружат,

Падают гулко и в высь… не летят!

Гордый я лебедь, волшебник могучий

В брёвен гнилых обратил меня кучу,

Околдовала земля!

Нет мне свободы: средь глади полей

Грустью осенней питаю людей.

Весенний снег

Мы идём по блестящей панели;

В мутных лужицах солнце берёт

Вдохновенные трели.

Надрываясь, ползёт

Анемичная травка в просветы забора,

Обнаглев, к солнцу тянет иззябшие поры.

Я иду и пьянею от шумов и блесков,

От весеннего воздуха, радостных всплесков:

И в канавках и в небе запела Весна,

Синеокая, Божья Весна!

На оттаявший тихо ступаю песок.

Вдруг… откуда-то… талый позвал голосок…

Что такое? утихло. Лишь ветры шумят

И ручьи вдоль канавок тревожно гремят.

И на лицах зелёных, не годных к улыбкам.

Сплин уснул: он весною укачан как в зыбке.

И калоши целуются с грязью взасос.

И в мозгах «половой» назревает «вопрос».

Я иду по весенней панели:

В сердце солнце берёт

Вдохновенные трели…

И взволнованно ветры зовут и шумят[72]

И ручьи вдоль канавок приветно гремят.

Что же это?.. —

Опять средь гудящих ручьёв

Слышу шорохи тающих слов, —

И хрустит льдистый вновь голосок:

«Я снежок, —

Я растоптанный вами снежок…

И умру от лучистой Весны:

Ах, душа моя – мёрзлые зимние сны

Отлетают[73]

Вы забыли о белом, пушистом снежке,

Что от солнца, на жадном песке

Тихо тает…»

Курица

Какая извращенность!

На крыльях… вдруг… лететь!

Нет, эта современность —

Софизмов сладких сеть!

Ведь крылья (так понятно) —

Чтоб укрывать детей,

Как одеялом ватным

От холода ночей.

Так себе

Весеннее

Трепещут в бликах солнечных весенних эльфов крылышки…

Лицо моё покрыли вновь веснушки и пупырышки.

Вы, прыщики весенние, гонцы любовных трепетов,

Звенящих тихо шёпотов, бессвязно-жутких лепетов,

Развратненькие, алые и глупенькие прыщики,

Зажжённые желанием, любви ответной сыщики, —

Горите на лице моё, ищите, беспокойные,

Не светят ли навстречу вам глаза, томлений полны<е>?

«В душе поют созвучно скрипки…»

В душе поют созвучно скрипки.

Я флейтных чувств слежу полёт:

Желанья чутки, мысли гибки,

И мигу миг призыв несёт.

Хочу в узорах златоцветных

Раскрыть изломы лёгких дум;

В созвучьях чистых и приветных

Вплести видений рои в ум.

Прочь, глупой логики указки,

Вязанки скучно-верных слов:

Хочу обманов лгущей сказки,

Хочу тревожных, дерзких[74] снов.

Ночь

Из злых расселин, пещер и гротов

Вползла туманом пустая[75] тьма:

В неё чёрных птиц немые взлёты.

Птиц, налетевших из Царства Сна.

Стриндберг

…Он ненавидел жизнь и проклял мысль людскую,

Любовь земли отверг и веру растоптал.

Тоской об Истине сжёг душу он больную,

И не найдя её – безмолвно умирал.

И лишь в последние, предсмертные мгновенья

Из гаснущей души блеснул сокрытый свет, —

Сказал он: «В гроб со мной пусть Книгу Откровенья

Положат.

В ней одной, быть может, есть ответ…»

Саше Чёрному

Пыль покрыла все химеры:

Оттого быть трудно Белым.

Но душа так жаждет веры:

Нет, к чему быть вечно – Серым?

Да, но вера… призрак вздорный.

Оттого ты – Саша Чёрный.

Стихи. С. К

<I>[76]

1911–1913 гг.

<II>

1914–1915 гг.

Свобода

Великое Слово, шитое на знамёнах.

Сползло тихонько и, узким древком.

Обманув ищеек мести и[77] закона.

Спряталось, израненное, в толстый-чинный том.

Поселилось Слово в звучной умной фразе

В обществе корректных иностранных слов,

Критики, историки, учителя гимназий

Смотрят грустно в буквы сквозь овал очков.

…Но тоскует Слово о великом миге:

Снится алый стяг, шумящий средь ветров.

– Помогите ж, люди, выбраться из книги

Самому несчастному из великих слов.

«На тихом кладбище, на мраморе доски…»

На тихом кладбище, на мраморе доски,

Желтеет слов истёртых позолота.

Здесь тусклая любовь каракули тоски

Нескладно вывела у смертного излёта.

Там в высоте прозрачных тучек сеть.

Здесь травка бледная глядит из глины робко;

Ползёт на край креста и пробует лететь

На алых крылышках ввысь божия коровка.

…О, слёзы старины, уснувшие меж трав

Под мерный плеск ручьёв и звон шмелиных песен, —

Любовь в вас умерла, словами отсверкав,

И по зигзагу букв ползёт неслышно плесень.

И я

О вы, воспетые, тысячу раз уж воспетые,

«Ивы, над камнем могильным склонившие ветви свои»…

Вот бы и мне рассказать, по-старинному грезя и сетуя,

Как мои думы склонились, «как ивы, над тишью земли».

Дайте и мне погрустить о ветвях, наклонённых над дёрном,

В ветре молитву творящих шёпотом тонких листов.

Критика: «Старый мотив, плагиат, стих шаблонен, не нов», —

Где же мне взять красоты невоспетой, несказанных слов?

Да разве слёзы мои лишь цитата?

Разве страданье моё – плагиат?

Нет. Пусть над дёрном, скорбя об утрате,

Ивы плакучие – ветви бесстрашно склонят.

И буду петь (не писать «петь») рутинно, лениво

Старую-старую песню об ивах немых,

Что безутешно тоскуют у камня[78] забытой могилы,

В чёрную тень оправляя блистанье лучей золотых.

Похоронное бюро

Траурный тяжкий венок распластал свои ветви лиловые.

Уличный свет раздробил остриями стальных лепестков.

Тёмным убором покрыты рельефы на гробе свинцовом.

Ленты лиловые ждут золочёных молитвенных слов.

………………………

О, как люблю, когда уличный шум замолкает,

К окнам, струям печаль, подойти и надолго прильнуть:

Тусклый полуночный газ на венцах, в пыль одетых, мерцает,

И, притаяся, глядит мне в лицо неподвижная жуть.

… Кто это там – средь гробов и лент погребальных?

Кто там тоскует в тиши, чья неясно белеет рука?

Слышу я шёпот и стон, осенённый нездешней печалью:

Вечной печалью о тех, чья смерть неизбежно близка.

Видение

Там, за окном, панель расцвечена огнями,

И бьётся о стекло вечерний гул колёс.

Афиши на столбах аршинными словами

За рубль всем обещают «смех до слёз».

А в комнате моей покойно и безмолвно.

Алеют на окне уснувшие цветы.

На полках грезят, в переплётах чёрных,

Возлюбленные близкие умы.

Но кто-то стал, незваный, у порога,

И слышу зов из сумерек: «Иди».

Он смотрит в душу пристально и строго.

И вдруг кричит душа моя: «Иди».

Прижав лицо к стеклу, за пёстрыми огнями

Я вижу поле отшумевших гроз:

Там трупы чутко спят под звёздными лучами —

Их губы, шевелясь, зовут в долину слёз.

И я иду. Простите, мысли, книги,

Цветы, алеющие зябко[79] на окне,

Друг Тишина, прости: нам скоро скажут миги,

Здесь[80] встретимся с Тобой иль Там сойдёшь ко мне.

В казарме

Когда при бликах коптилки мутной,

Заслышав пенье ночной трубы,

Уснёт казарма в тревоге смутной,

Я жду и знаю, что близко Ты.

Стук дальней двери. Звенят ступени,

И слышу лёгкие шаги.

Всё ночью – Тайна, всё – Откровенье…

И я шепчу: «Приди, приди».

И вот, мелькнув виденьем белым,

Меж спящих ты идёшь ко мне.

Рукой к руке моей несмело

Вдруг прикоснулась в полутьме.

– Как Ты пришла сюда из ночи?

И шепчешь тихо мне: «Люблю».

– Зачем полны печалью очи?

И отвечаешь мне: «Люблю».

Нам звёздный хор канон венчальный

Поёт в надземной вышине.

И молча перстень обручальный

На руку надеваешь мне.

– Никто не слышит, никто не знает,

Как наше счастье в тиши цветёт.

Лишь блеск зари нас разлучает,

Лишь крик трубы Тебя убьёт!

<III>

1918–1919 <гг.>

«Vechia zimarra, senti» (IV акт «Богемы»)

Мой старый плащ, мы вместе изучали

На Сене (помнишь Ques des Celestins?)

Как ночи шелесты звучали[81]-умирали,

Как ветер колебал на камне липы тень.

Мы изучали на пролётах моста

Молчанье чёрной дремлющей воды,

И прыгнуть вниз казалось так же просто,

Как сном забыться… «Это» помнишь ты?

На улицах, бывало, отзвучат шаги все,

Последнее окно погаснет. Мы одни.

Вдруг (явь ли?[82]) дальний стон, как зов души погибшей,

Как[83] вздох неждущих счастья впереди.

А помнишь серость ночи угасавшей,

Туман, вползавший в Сену по утрам,

И первый звон, медлительно слетавший

На спящий город с высоты Notre Dame?

Истёрли, друг, тебя[84] те крашеные скамьи

Садов[85] затишных, парковых аллей.

Я часто заглушал мечтою голод там… и —

Смех слушал глупеньких, как счастие, детей.

Узнал бы ты тетрадь ту в старенькой[86] обложке?

Лица Nanon задумчивый овал?

Ей обнял, плут[87], ты зябнувшие ножки,

Когда над озеро сонеты я читал.

А томик старенький, Паскаля мозг укрывший,

С отметками пером и ногтем на полях…

В нём[88] хризантемы труп, меж чёрных строк застывший,

Был распят, как мечта, на мыслящих листах.

Да, брат, мы стареем, мы молча умираем,

Картонный сломан меч – склонимся ж пред Судьбой.

И книги и Nanon учили нас о рае —

Но рая нет – есть юность и… покой.[89]

Мы

Канарейка жёлтая в проволочной клетке

О любви канареечной жалобно свистит.

Перо в руке, точно клюв странной птицы,

Про любовь человечью – скрипит и скрипит.

Вечереет. Нам скучно. Мы в клетке, – нам тесно!

Наши песни – не наши: их поём подневольно —

Ты на жёрдочке тонкой, я – в вольтеровском кресле.

Человеку и птице люди сделали больно.

Прелюд Шопена (or 28, № 13)

Изъезженное гаммами пьянино

В безмолвье лунном спит. Пусть спит.

Бюст Шиллера на жизненную тину

С прощающей улыбкою глядит.

Покоя час. И тина без движенья:

Подёрнута лишь зыбью… Полночь бьёт.

– Прелюд раскрыт, и тайно наслажденье

Слетевший Дух, к строкам приникнув, пьёт.

А завтра вновь начнут топтать педали,

И тискать в клавиши трепещущий прелюд.

И пальцы толстые зазвёздные печали

Возьмут, о клавиши ударят… и убьют.

Гость

Щёлкнул ключ, и дверь, скрипя, открылась.

В сумрак комнаты привычно я шагнул,

Оборвавши улиц лязг и гул.

Щёлкнул ключ, и дверь, скрипя, закрылась.

Постлана постель, и две подушки взбиты.

Лунный луч кого-то ищет по стене.

Кто-то здесь таится в чёткой[90] тишине:

Там, где ждёт постель и две подушки взбиты.

Спички блеск, и юрко-юрко скрылись тени.

Там вот-вот подушкой и стенным узором —

Серенькая нежить с сине-звёздным взором

Что-то пошептала. Юрко скрылись тени.

Сел я у окна, огня не зажигая,

Ночи грешной гул, смиряясь, еле тлел.

Где-то далеко, хрипя, петух пропел.

Ждал я у окна[91], огня не зажигая.[92]

Дачная опушка

Меж глупо-ярких крашеных дачек,

Рояльного скрежета, лая собачек,

По змеистой вязкой тропинке,

Макая в лужу ботинки,

Иду я к лесу.

О, ты, жуть дачных опушек!

В гамаках спят трупы жёлтых старушек.

В траве жестянка, блеск битой бутылки,

Застыли над книгами чьи-то затылки;

Хрипят мордастые – сытые мопсы;

По бумаге зелёным трут Шишкины —

Жёлтым трут Ропсы.[93]

Мимо. – Пискнула птичка. Стучат нудно дятлы.

Ветер чешет деревьям зелёные патлы.

Меж стволов сплошь синеют-алеют капоты.

И горько-горько мне:

Зажмурив глаза, сижу над лужицей.

Ах, над лужицей так[94] сладко тужится —

На мокром пне.

«Наши глаза ведь давно уж на ты…»

Наши глаза ведь давно уж на ты.

Наши улыбки (не правда ль?) на ты.

Мы заласкали друг друга в мечтах —

Мы лишь не смеем сказаться в словах.

Поздно. Не стоит. Всё это пройдёт.

Слов не дождавшись, нежность умрёт.

Нежность не может… быть и не быть.

Время – молчанье в Безмолвье укрыть.

Лаврские куранты

Восемь звонов нисходящих.

Точно дальний плеск причала.

С высей в сумрак улиц спящих

Башня, бросив, замолчала.

Нисходящих восемь звонов:

Так Глубинное Начало,

Цепью никнущих эонов,

Мир роняя, прозвучало.

Кто-то тихо водит стрелки

Циферблата белым диском

И в секунд деленьях мелких

Ищет Вечность: Вечность близко.

Монастырь. Шум ветра чёток.

(Слышен ли там[95] в кельях низких?)

Там, где пальцы в звеньях чёток

Ищут вечность – Вечность близко.

Близко… К сердцу вдруг нагнулось

То, что выше слов всех мелких:

– Это Вечность прикоснулась

К острию секундной стрелки!

«Исшёптанное мириадом уст…»

Исшёптанное мириадом[96] уст

Земное ветхое – «люблю».

В нём шелест скрипок, флейты грусть…

Прислушайтесь: люблю – люблю.

Я прячу слово в ларец тайный.

Защёлкнув вымыслом: она.

Верь: это слову[97] плен случайный.

Верь: счастье соткано из сна.

«Люблю» бросаю в бесконечность.

Исчезло «я», и стало – Всё.

И время вознеслося в Вечность.

И возвратилося ты в то.

Миросозерцание под пулями[98]

То не был мир – лишь мира отсвет смутный.

Сплетеньем ганглиев пленённый звёздный смысл.

Лучи, опутанные сетью цепких числ.

То не был мир – лишь мира отсвет смутный.

Дома к домам прижали камни тесно.

Шёл человек и мира отсвет нёс.

В его мозгу: созвучья сфер небесных

И близкий стук извозчичьих колёс.

Лишь для него чуть зримыми лучами

К мерцанью фонарей с высот сошла звезда.

Но по плакатам чёрными словами

Ползла чешуйкой букв шуршащая Вражда.

До серафически-окрыленных наитий

Добрызнуть грязью силится Земля.

Мысль метафизика – в клубке паучьих нитей, —

И ломится толпа в затишный сумрак «Я».

…Пять ненавидящих ощупали глазами

Холодный контур лба. Зрачки нашли зрачки.

«Тот против нас, кто не идёт за нами».

Пять ружей вскинуты и взведены курки.

Мир не погиб. Померк лишь отсвет мира…

Всё те же фонари. Залп. Ругань. Стук шагов.

Над мыслью – гимн семиорбитной Лиры.

Над трупом – пять дымящихся стволов.[99]

Circulus vitiosus

Тихой поступью поступков

Мы подходим к бытию.

Мысли ломки, сердце хрупко —

Гибнет с первым же «люблю».

Прочитав пять-шесть романов,

Мы с хорошеньким не-я

По тропиночке обманов

Входим в сумрак Бытия.

Оттого, что чьи-то плечи

Белой лилии белей,

Зажигают в церкви свечи

«Углем адовых печей»[100].

Не спросив у жизни- «Кто я»,

Кто «не я» – мне[101] враг «иль друг»?;

Трижды чертим у налоя

Алогичный «ложный круг».

Но объятья рвут софизмы:

Ведь «не я» – всегда не я.[102]

Над душой погибшей тризну

Правит шёпот: «Я твоя».

Поэту

Меж душой и миром тишина:

Там, над тишиной, повис узорный мостик.

По его излому в мир идут слова,

Чтобы в плоть облечь там букв сухие кости.

Но пред тем, как в шумный мир сойти,

Долго, наклонясь, стоят над тишиною:

Так влечёт прильнуть к молчащему покою.

Но перо, скрипя, толкает их в значки.

– Если ты поэт, то слышишь в час бессонный

Вздохи тайных слов, гонимых из души.

Там, на мостике, над тишиной бездонной,

Все свои слова… останови.

Стихотворения С. К

23 марта 1918[103]

Entre griv et rose

Cet heure enter

На бумаге розовой серым карандашиком.

Юноша, письмо любви пиши.

Розовое платье скрыв под серым плащиком.

В час вечерний, девушка, спеши.

Там, у пыльных зарослей, встретитесь, смущённые,

Спросит: «Любишь ли…» – а что ответишь ты?

Пусть под серым небом, в сумрак облечённые,

Розовым закатом[104] сверят вам мечты.

III/18 г.

Жалоба Парки

Ночью беззвёздной, ночью беззвучной

Кто-то подходит тихо к окну.

Книгу раскрыл я (о Боже, как скучно!):

Шепчет тот, шепчет: «Вернись[105] в тишину».

Каждую ночь так зовёт он, проклятый,

Шёпот всё[106] тих и бессвязна мольба,

Чую я: душу, безвинно распятую,

Снять хочет с жизни Судьба.

Всё пред глазами, алея, качнулось.

«Душу, как книгу, сразу закрыть».

Вдруг… чья-то сталь сердца чётко[107] коснулась:

«Смертный, ты звал Меня – режу я нить».

«Кто ты<?>» – вскричал я. «Какие там[108] нити<?>»

Холод и трепет меня охватил.

«Атропос Вечная». – «А… извините.

Право… не думал я… так – пошутил».

«Тяжко бессмертье мне, – голос ответил.

Грозный и скорбный, как ночь:

Вечно влечёт вас, безбожные дети,

То, что бессилен ваш дух превозмочь.

Где мои эллины? Честно и смело

Звал меня в битвах горький их стон…

Эти ж как листья под снегом чуть тлеют.

Мирт облетел мой – алтарь осквернён».

III/18

«Душа прощалась с Ангелом-Хранителем…»

Душа прощалась с Ангелом-Хранителем.

Погибшую Он, плача, покидал.

На зов Отца, в небесныя обители,

Крылатый отлетал.

И над душою Тишина склонилась…

Как над ребёночком слепая мать:

Но как душа и тишина сроднились?

Слова о том молчат.

15 г. – обр. III/18 г [109]

Её губы

Дайте мне хоть издали взглянуть на ваше счастье.

Дайте миг у счастья чужого помечтать…

Скучно нелюбимым – скучно пленной страсти.

Жутко нелюбимым молча отцветать.

Ваша жизнь в созвучье, слёзы ль, страсти ль миги.

В комнате ж моей – и пусто и темно.

В комнате моей молчат на полках книги

И глядится в сумрак узкое окно.

………………………………

Там, обвив мне шею тонкими руками,

Тихое «люблю» тоска мне говорит.

Долго ищет сердце мёртвыми губами

И когда найдёт…

обр. III/18 г. (14–15 г.)

Профессионал

Он прогнал свою музу. Швырнул ей за дверь

Простонавшую струнами жалобно лиру.

Он один. Взял block-not[110]: сорок пять за квартиру,

Три-пятнадцать – бельё… «Впрочем, нет, не теперь».

Хорошо отдохнуть. «Наконец я один».

Пошагать, посвистать, позевать что есть силы…

– А то вечно над рифмой сидишь, как кретин!

(Разве вылить в вазон с олеандром чернила!)

«Да. А всё-таки с деньгами надо решить:

Сто у Бухова. Только не даст, вот скотина.

Если даст… хорошо. После? – После служить.

Да, но где? – Ну и жизнь, ну и подлая тина!»

И поэт зашагал: от угла до угла

Проводил дьягонали[111] ногами.

Сумрак тьмою сменён. Ночь пришла и ушла;

Эос глазки протёрла перстами.

Догорала свеча. А поэт всё шагал.

Что он думал – пусть будет сокрыто.

Робкий[112] голос за дверью вдруг тихо сказал:

«Это я». И рыданья послышались чьи-то[113].

Стал у двери и думал, открыть[114] или нет,[115]

И вдруг сердца опять обмоталися нити.

А за дверью, сквозь слёзы: «Ты будущий Фет…»

И сказал он устало: «Войдите».

15. обр. 19 [116]

В лаборатории[117]

Синяя звезда, горящая в эфире,

Мне вонзает в сердце белосиний луч.

Вижу: за стеклом чуть тлеет блеск сокрытый.

Мутно-синий яд за гранью хрусталя.

Ближе губы, ближе к сткляночке открытой:

Синий блеск крылом расправленным качнёт…

И к звезде родной, синеющей в зените,

Бросив труп земли, взлетит и унесёт.

14 г. обр. III/18 г.[118]

Скрипач

Пальцы приникли к тонкой струне.

Скрипка всё бредит, всё стонет во сне.

Сумерки нежно целуют зрачок.

«Боже, как больно», – шепчет смычок.

Струны мертвы. Я четыре луча[119]

Вырвал у солнца: их дрожь горяча![120]

Вот я – касаюсь чуда смычком…[121]

Это стихи о душевнобольном.

29/III-1918 г.

За что?

Часики карманные, пятирублёвые,

Тоже вот мечтали быть часами башенными:

Там, над гулом города, выси бирюзовые:

Любо золотиться там стрелками украшенными.

Но тикают часики, часики обиженные,

В узеньком кармане серого жилета.

О, мои мечты, «под два поля» остриженные.

– Скучно быть не-Пушкиным – грустно не быть Гёте.

14 г./обр. III/18 г.

Экспромт

Женская нежность – клавиатура.

Ждущая «Лунных сонат».

Мы же умеем лишь «<нрзб>» хмуро —

Пальцем одним простучат(ь?).

31 марта 1918 г.

Открытое окно

Кто-то тренькал на гитаре

За моим окном.

Звуком тихо подавляли

Басом и альтом.

После: «ух, моя ж ты краля».

Смех, возня и визг.

Там кого-то обнимали,

Кто-то пьян был вдрызг.

«Хи… не балуй, дьявол Мишка,

Н-ну… чего пристал?!»

Я ж, глаза уткнувши в книжку,

Бешено читал.

В номерах

За стеной играли гаммы,

Изредка[122] фальшивя.

Но чуть слышно входим в храм мы,

Где вернётся «ты» в «я».

Гамму вздохов, смехов знойных[123],

Губ касаясь зыбко,

Страсть á lirvre ouvert[124], но стройно[125]

Нижет без ошибки.

Молитва

Бредёт молитва дорогами пыльными, —

Полем сожжённым, из сёл в города.

Глядь – долу[126] склонится слово умильное,

Там грусть цветёт (лепестки-то в слезах…)

И собирает и стон и веселие,

Отдайте[127] мирт ей, несите полынь.

Сложит их молча[128] там, в горной келий,

Одно шепнув лишь, как выдох: аминь[129].

Солдатская песня

«Соловей в саду – тёх-тёх-тёх».

Ветер песню на крики рвёт.

И осенняя грязь, обняв тысячу ног,

в созвучья несёт.

В мёртвом поле теперь и трава не растёт.

Лишь на наших могилах воскреснет Весна.

«Канареечка-пташечка жалобно поёт» —

Отчего? Оттого, что ей клетка тесна.

Хорошо б в грязь прилечь и тропинками сна

Среди звёзд отыскать чёрной смерти приют…

– Пусть о том, что земная их клетка тесна,

Там внизу люди глупую песню поют[130]

<Frater Tertius>

Философы[131]

Академия (IV в. до Р.Х.)

Шаги и мысли отзвучали:

Сад Академоса закрыт.

На лёгких оттисках сандалий

Песчинки ветер шевелит.

Узором мозговых извилин

Аллеи бороздят весь сад.

Смешались в вере: дым кадилен

И загородных свалок смрад.

Издалека несут Афины

Тимпанный звон и флейтный свист.

В саду ж – священные оливы

К теням вечерним клонят лист.

И над извитием аллеи

Прозрачной вереницей эх.

Роняя ветрный[132] слов доспех,

Кружат крылатые Идеи.

Там глухо заперты ворота:

Но слышен ночью странный звук, —

Как будто бьёт о стены кто-то

Крылами, налетая вдруг.

В полночный час роняют ветви

В шуршанье трав – то вдох, то стон.

– Кто ключ хранит от сада-клетки?

– Тюремщик Вечности – Платон.

Диоген и Эпихарис

Там, где Пирей вонзает мрамор в волны,

Далёко от кривых Афинских стен, —

В смолёной бочке, в мраке и безмолвье,

Живёт и мыслит старый Диоген.

Полудня солнцем тени все убиты;

Шафран песка и моря синь – слепят.

Умолкли города грохочущие плиты:

И море, и Пирей, и Диоген – молчат.

И в час, когда всё покорилось зною,

Прошелестит песок и прошуршат шаги:

Смуглянка-девочка, неся сосуд[133] с водою,

У бочки станет: «Дедушка, здесь ты?»

«Здесь, – шепчет мудрый, – здесь я, Эпихарис».

И, наклоня сосуд[134], она испить даёт[135], —

С улыбкой алою[136] следит, как жадно старец,

Припав к краям щерблённым[137], долго пьёт.

Но, жажду утолив, мудрец глядит: случайно

Не подсмотрел ли кто с кривых Афинских стен?.

И расстаются связанные тайной

Смуглянка-девочка и старец Диоген.

I.[138] С. Эригена (IX В.)

«И в день седьмый Господь от дел своих почил».

Interpretatio: возник покой в вещах.

Седьмой день – тишину низвёл и поселил,

Низвёл и поселил и в криках и в лучах.

С тех пор слова людей звучат и не звучат;

С тех пор у синих звёзд надломлены лучи;

И мудрый говорит любви своей: «молчи»;

«Да будет» отошло и близится «назад».

Всё крепнет Тишина; всё ширится в вещах:

То к розе вдруг припав, прозрачный пурпур пьёт.

То слово на устах дрожащее убьёт.

Всё крепнет Тишина. Всё ширится в вещах.

Всё крепнет Тишина. Я верю – близок миг —

И в безответности умрёт последний крик.

И духи и тела – всё канет в глубину

И будем слушать мы Господню Тишину.

Flatus vocis

Чудовищный трёхкрылый силлогизм

Над сердцем прокричал: нет Бога!

И ищет слов бессильный экзорцизм:

Слова все умерли… А так их было много.

Соцветья букв священных отряхнув.

Закрылись книги. Скрыты все дороги.

И окровавленный из сердца вырван[139] клюв.

Трёхкрылый каркнул[140]: Бога нет – нет Бога![141]

Схоласты (XIII в.)

В сером и чёрном, Бонавентура и Аквинат,

Меж блеклых дёрнов, вошли безмолвно в весенний сад.

Сад был раскинут вокруг капеллы у Сен-Дени.

Серый и чёрный, меж роз и лилий, тихо прошли.

Запела птица на дубе старом. Промолвил тихо вдруг Аквинат:

«Что ж комментарий Ваш de Sententiarum, любезный брат?»

Цветущих лилий запах вдыхая, ответил тот:

«Мысли, цветы ли, – всё, прозябая, к Богу растёт».

– И вдруг склонившись, с улыбкой скорбной,

брат Джиованни цветок сорвал.

– «Так и тебя…» – подумал чёрный, но не сказал.

Дорожка уже, тени чернее, и гуще сад.

Серый и чёрный шли вдоль аллеи: Бонавентура и Аквинат.

Magnus Contemplator

(XIII в.)

В день Благовещенья природа почивает:

И звери спят в норах и травы не растут;

На срывах скал гнёзд птицы не свивают, —

Лишь мысль философа свершает вечный труд.

За слюдяным окном, в уединённой келье,

Над книгой и душой мыслитель наклонён.

Издалека, с квадратных башен Нейльи

Чуть доплеснулся Angelus'a звон.

В шести inquarto – Разум Августина;

«Тимей» и Библия; Боэций; «Sic et Non»;

В труд Аристотеля о четверопричине

Альберт Великий мыслью погружён.

«Quod est finalis Causa?» – он пишет.

И видит: тени пали от идей;

Из теней мы. И нас в волнах колышут

Удары Логоса немеркнущих лучей.

– «Sic credo, Domine». – Над шелестом страничным

Вдруг прошуршали взмахи зыбких крыл.

То дальний серафим с зазвездий безграничных.

Летя, шум крыл с шептаньем книжным слил.

Декарт

Насколько он (Декарт) мучился своими сомнениями, видно из данного ещё во время военной службы и исполненного в 1623 г. обета совершить путешествие в Италию для поклонения Лоретской Мадонне, если ему удастся избавиться от этих сомнений и открыть критерий достоверности.

Ник. Грот. «Декарт»

В прибой шумящий океана

Ночной Ловец бросает сеть.

Звездам предутренним дотлеть

Пора над мраком океана.

И сеть изъята из глубин:

Добычи нет в ней – плеск один.

Добычи нет, как и всегда.

Дотлев, ушла с небес звезда.

И рыбарь сеть бросает вновь —

Он, помолясь, даёт обет:

«И сеть, и труд, и весь улов

Отдам Мадонне в Сен-Лорет».

Что это? Утра мутный сон.

В сетях движенье чует он;

Овито в нити цепких дум —

«Cogito – ergo – Sum…»

Сочится в небе ало рана.

Кровь солнца в зыбях океана. —

И бьётся, ввившись в нити дум.

Мадонне отданное «Sum».[142]

Harmonia praestabilita

(XVII век)

В весенних сумерках, в Гофбурге, в час условленный,

Принцесса София в тиши играла другу:

Четыре голоса сплелись предустановленно

В контрапунктически-задумчивую фугу.

И Cantus Firmus, подняв звоны клавикордные,

Кружил их в ранее прочерченных орбитах —

Так пальцы женщины, Гармонии покорные,

Касались Истины, за зыбью клавиш скрытой.

……………………

И тот, кому играли в час условленный,

Глядел, как сумерки вплелися в листья[143] сада,

И думал: «Миг этот, в веках предустановленный,

Прими в созвучии с Монадами, Монада».

Три храма

(XVIII в.)

В воскресенье в Вестминстерской церкви,

Средь свечей, нежным бликом[144] горящих,

Колокольцев, сребристо звенящих, —

Служит мессу епископ Джон Беркли.

«Храм наш в Храме: не свечи, а солнца

В Храме том. Здесь же солнца померкли.

Но сквозь свеч жёлтый блик, как в оконца,

Вижу яркий их свет», – мыслит Беркли.

И, лицом обернувшись к народу,

«Pax vobiscum», – священник вещает,

Мысль же тайно в природы Природу,

Беспокойно[145] кружа, отлетает. —

Продолжает философ Джон Беркли:

«Третий Храм есть – Храм[146] Храма во храме:

В нём и звёзды, и свечи померкли.

Бог и я. И Ничто – между нами».

И уста омочив в Кровь Причастья,

Видит Беркли: алтарные Лики

Строгим оком – и солнцам, и бликам

Дали знак: не мешайте Их счастью[147].

Могилы метафизиков

(с натуры)

На окраине Берлина

Кладбище есть Доротеи:

В жёлтый пласт иссохшей глины

Там зарыты две Идеи.

У ограды дремлет пихта,

Повилика вьёт свой стебель.

Под квадратным камнем – Фихте,

Под овальным камнем – Гегель.

Мысль: «Разумно всё, что было».

Мысль: «Бог – нравственный порядок»:

Только это и не сгнило

Средь истлевших здесь загадок.

Крест – лишь книжная заметка:

До креста был мозг прочитан.

Отблистав огнём кометы.

Там, меж ноуменов, раскрыт он.

Фихте дерзко к синей крыше

Взмыл. Но Гегель рос спиралью…

Поиграть им дали далью,

А потом сказали: тише.

Смерть игрушки душ сломала:

«Я» – «не я», «закон» – «свободу».

Меж крестов цветёт устало

Непонятная Природа.

Всюду – в пыльных иглах пихты,

В дёрне мысль Её таится:

«Отпусти меня, как их, Ты,

В сумрак, Боже, возвратиться».

Berlin

Череп Канта

…долихоцефалической формы, несколько выше средней ёмкости…

Антропология

Из футляра костяного

Смертью вынут сложный мир,

И Ничто глядится снова

Сквозь просвет глазничных дыр.

Череп пуст: из лобных складок

Мысль ушла. Осталась быль.

Череп длинен, жёлт и гладок;

В щелях швов осела пыль.

Есть легенда: в этой тесной

Узкой келье в два окна

Десять лет жила безвестно

Явь, скрываясь в мире сна.

Что её из «Царства Целей»

Завлекло к земле, на дно?

В номер скромного отеля

(Тот ли, этот – всё равно)? —

Трансцендентные просторы

На «пространство» променяв,

В серых схемах a priori

Здесь ждала свобода – явь.

Всё, что было, – стало Былью.

Книги полны странных слов, —

Череп пуст, – и серой пылью

Время входит в щели швов.

После чтения Шопенгауэра

Нанизались перлы-слёзы

На златую нитку рифмы

И из кузницы искусства

Драгоценной пенью вышли.

Г. Гейне

Вижу я, как мудрый кто-то,

Оборвав нить рифмы зыбкой,

На стальные стержни счётов

Нижет жемчуг слёз с улыбкой.

Прикасаясь к дрожи пальцев

И скользя по строкам розы.

В звон алмаза – стон страдальцев

Превращают тотчас слёзы.

Всё: крик раненого зверя

И укрытый вздох печали

(Вглубь и вширь их боль измеря)

Чудо-счёты сосчитали;

Хруст растоптанных былинок.

Вопль: «Лама Савахвани[148]» —

Всё скольжением слезинок.

Перезвоном их сочли.

Только кое-где улыбки.

Точно поросль чахлых роз.

Полукругом стебель гибкий

Отражают в море слёз.

На текущем слёзном счёте

Каждый крик – и стон – и вздох.

Подводя итог работе.

Мудрый шепчет: «Мир наш плох»[149].

Гартман

…и ропщет мыслящий тростник…

Ф. Тютчев

К молчанью Омута, не знавшего движенья.

Раздвинув тихо ропщущий тростник.

Приходит Истина, роняя отраженье:

Коснулась Омута, и трепет в нём возник.

Вмиг отраженье порвано зыбями

На бликов пляшущих раздельные клочки,

– А ропщущий тростник, колеблемый волнами,

Всё шепчет, всё скорбит над Омутом Тоски.

Там стебель был один: он, хрупкий, надломившись,

Коснулся бликов, молвив: «Вижу я,

Как образ Истины, сквозь зыби опустившись,

В безвестье спит у тинистого Дна».

I. Душа и книга

На библиотечной полке одной книгой стало больше: это оттого, что в мире одной жизнью стало меньше. -

Я осыпаюсь белыми страницами,

Я облетаю лепестками слов.

Как ночь июльская звездами-летавицами,

Душа исчерчена зигзагным лётом снов.

Над бегом строк, склоняясь, молча никну я:

Меня оденут в буквенный налёт,

И ляжет жизнь под чёрный переплёт.

Полу-душа и полу-книга… – никну я.

Обряд свершён: завит навек я в строки,

Меж фолиантов мудрых погребён.

Роняя пыль, крылами веет Сон.

Обряд свершён: навек завит я в строки.

И дни идут. – Под слоем книжной пыли

Душе, в паучьих нитях, должно ждать, —

Чтоб переплёт истлевший вновь раскрыли

И дали Истине молитву прошептать.

Ты улыбаешься, мыслитель дней грядущих:

Поблек-отцвёл мой стиль, и мысль моя тщетна.

Нам не было дано, как Вам, коснуться Дна:

Отмыслив, смыты мы все плеском дней бегущих.

– Но ты простишь, Грядущий, и поймёшь.

Ты тоже в книге траурной уснёшь.

И ты не человек: завейся в нити строк.

Сон Метафизиков божественно глубок.

II. Нирвана

«Жить в мире, но не быть миром» – таково правило, которому учили всегда наши старые rischi.

Joga-Jutra

Сорок дней не вкушал ни питья он, ни пищи,

Над бессонностью мысли свой Дух наклоня.

Круг очерчен: и созвав слепцов всех и нищих,

Роздал им Он овитое тайнами «Я».

И когда с криком Душу слепцы поделили,

И звезда расточилася звёздною пылью[150] —

Распластала Нирвана два чёрных крыла:

И не стало ни Бога, ни блага, ни зла.

III. Перелёт

Метафизики – птицы, питающиеся туманом.

Д. Дидро

Туман крылами рассекая,

К потусторонним берегам

Метафизическая стая,

Покинув «здесь», взлетает к «там».

Здесь осень: шелест слов опавших

Желтеет, свеян в переплёт,

А стая, крылья распластавши,

Свершает в высях перелёт.

Вперёд, вперёд. Но к взмахам крыльев

Туман прилип: туман кругом.

И вот… последние усилья

Колеблют слабнущим крылом.

И первый пал, круг описавши

Над морем, в волн немолчных звон,

Но донеслося к отлетавшим

Из чёрных зыбей: άπειρον.[151]

Эпитафия себе

Когда умру, а это будет скоро, —

Не надо мне слезоточивой[152] ивы,

Живых цветов, фиалок из фарфора,

Запомнить так легко – ведь это будет скоро, —

Пусть надо мной растёт, иглясь, крапива

И жалит всех, как мыслью жалил я:

Да будет мне, как и была, тяжка земля.

«И дремля едем до ночлега…»

И дремля едем до ночлега,

А время гонит лошадей.

Кружит колёсами телега,

И хлест кнута: скорей-скорей.

Упало солнце. День сгорает.

Вот и ночлег. Подземный сон.

Никто меня здесь не встречает…

Телега стала…

Беатриче

У всякой девичьей прозрачной красоты

Есть право ожидать терцин бессмертных Данта.

И странно девушке, что говорит ей «ты»

Какой-нибудь самец в очках с акцизным кантом.

Глаза прекрасные глядят издалека:

Меж красотой и жизнью – беспредельность.

И заменить канцонного стиха

Не в силах слов влюблённая поддельность.

Не всякой девичьей далёкой красоте

Дана душа, далёкая от мира:

Вот отчего в кричащей суете

Молчит и ждёт настроенная лира.

Так, променяв легенду на фантом,

Терцины вечности на счастья щебет птичий,

Уходят в старый мир проторенным путём

Отвергнувшие Данта Беатриче.

Переводы

Юлиан Тувим (1894–1953)

Черешни

Рвал я сегодня черешни —

С темным наливом черешни.

В садике было росисто.

Шёпотно, юно, лучисто.

Ветви, обрызганы будто

Гроздьями зрелых черешен,

К озеру тихо склонялись,

Млея в бессилии вешнем.

Млея, в бессилье повисли,

Мыслью в воде утопали.

В травах зелёных и влажных

Отблески солнца играли.

Похороны

Светила тускло лампа

Вверху, над головой,

Когда они несли его

По лестнице крутой.

Всё вниз и вниз несли,

Как будто б вёрсты долгие

Нести им до земли.

Шептали и несли, качали головой.

И падал мокрый снег

Над чёрной чередой.

Светозар

Если море напомнит, велю беспощадно

Бить, стегать его прутьями и батогами!

Взвой, вздыбись! Но да будет тебе неповадно,

Мстя мне, щепами словно швырять кораблями.

Если солнце напомнит – глаза себе вырву

И швырну их, властитель: не видеть им света!

Пусть вовек не увижу свою я порфиру,

Пусть славянская осень убьёт мое лето!

Если ж ночь мне напомнит, в бессилии млея,

Ночь, согретая пьяным дыханьем жасмина,

Ароматом своим, жгучей лаской своею,

Дрожью жаркого тела в усладе звериной,

Я спалю тебя, ночь, будешь дня ты яснее!

Ночи солнце дарю! Тьму отдам в позолоту!

Пусть столица горит, пусть сгорит и истлеет,

В пепел ты обратись, Златоград Стоворотый!

И останусь я там, на пожарище чёрном,

Очи в землю втупив… День за днем, ночь за ночью…

Мать-земля, отчего сердце так непокорно?

Отчего ночь и день вновь и вновь плачут очи?

…По пескам раскалённым ведут мне верблюдов,

И бесценных ведут мне слонов из Сиама,

Дань несут – благовонья, шелка, изумруды

И дары из несметных сокровищ Сезама.

Караваны идут с грузом девушек чёрных,

Девок тысячу шлёт князь нигрийский в знак дружбы —

Похотливы, бесстыдны они и покорны, —

Черногубый хитёр – знает он, что мне нужно.

Дале нету конца табунам и обозам:

Гонят стадо за стадом султана и хана,

Кони кровные ржут, и скрипит воз за возом

Из-за дальних границ до славянского стана.

Шлют меха мне с вином, и хрусталь, и сосуды,

Шлют куренья и мирру, бальзам и алоэ,

И кувшины мне шлют, и тяжёлые блюда,

И пушистые перья, и злато литое.

Шлют одежды в слепящих камнях-самоцветах,

Упряжь конскую шлют, шкуры шлют и сайдаки,

Из кровавых кораллов серёжки, браслеты,

И заморских шлют птиц, и заморские злаки…

Шлют поклоны – лбом оземь – все страны, языки,

Не посмеет никто к нашим рвам подступиться,

Помнят половцы наши победные клики.

Помнит погань и вновь на войну не решится!

Да и я не забыл, как коню дал я шпоры,

Как сто тысяч людей я на половцев двинул,

Как сто тысяч коней, с ветром бешеным споря,

Понеслись на врага неудержной лавиной.

Погань вихрем я гнал, конь был в пене соловый,

И от шпор по бокам кровь сочилась на травы;

Но где прянет – победа звенит под подковой,

И поёт степь широкая воинам славу.

Гнали мы басурманов за степь, буераком,

На заре Дон нас видел, а к вечеру Волга,

И бежал сам Кончак, Гзак бежал за Кончаком,

Гордый хан половецкий в ногах моих ползал.

И когда возвращались мы с дикого поля

И лбы вражьи качались на пиках, на палах,

Мне дружина кричала, моя рать соколья:

«Наш Буй-тур Светозар, воевода удалый!»

Захватил я тогда, знать, добычу не хуже,

Чем родитель мой, викингов бивший у Балта,

Посейчас не сочли всех богатств и оружья:

Луков ханских, кольчуг и клинков в два закала.

Всех сокровищ не счесть – драгоценных каменьев,

Изумрудов и яшм, бирюзы, хризолитов,

Жемчугов – в них морей голубых отраженье,

Пёстрых раковин – волны гудят в них сердито…

Не хватало и слов, чтоб поласковей звать вас,

Вас, утеха моя, светлячки летней ночи,

Как я вас миловал, как любил рассыпать вас

Или лунам в воде горсть швырнуть прямо в очи!

Мне казалось тогда, будто в водных глубинах

Чешуи позолотою змеи играют

И что месяц-паук там соткал паутину —

И небес лучезарная сеть достигает.

…И ясна и тепла, заряницею мая

На постель из цветов шла ты в ночь, о услада.

И шептала мне робко, к груди припадая:

«О владыка мой любый, мой Лель ты, мой ладо!»

А потом вдруг со смехом впивалась мне в тело —

Как на берег волна, на него набегала,

Моё сердце в груди клокотало и млело,

Ты волос ароматом меня опьяняла.

И от тайн благовонных туманились очи,

Губы жадные жадно вбирали лобзанья,

Ум мутился от счастья. И не было мочи

Оторваться, любви погасить полыханья.

И я бился в сплетеньях, как в неводе рыбы,

И, объятьями скован, горел нетерпеньем,

Содроганья, касанья, извивы, изгибы,

Боренье, горенье, подъёмы, паденья…

…А потом тяжело, но как сладко дышалось.

Я лежал: надо мною – лишь звёзды-мерцалки,

На озерах заводят песнь-плач дивьи жёны,

А в лесах на ветвях спят ночные русалки.

И всё думалось-снилось, что будто б уж лада

Зачала и несёт в своем чреве мне сына,

И что удаль мою унаследует чадо,

Как наследовал я у отца-исполина.

Был бы ты, Светозарич, владыка владыкам!

Воевода перунов! Князь во Златограде!

Вихорь мой Ураганович, Витязь великий!

В златоверхой тиаре, в багряном наряде!

Злая мать ещё в чреве похитила сына,

Унесла мою гордость, надежду, опору,

И родишься на свет на немилой чужбине.

Сын святой мой, родишься с печатью позора!

А то бросит (как знать?), будто сучий помет ты,

Будешь жить ты в бесславье, по людям скитаться,

И проклянешь отца, и не будешь знать, кто ты,

А враги станут зло над тобой насмехаться.

…Помню, отроком был я в отцовской палате;

Нам послы принесли тайно весть от хозаров:

Три волхва, мол, пошли на поклон в хлев к дитяти,

Те волхвы – Мельхиор и Кае пер с Бальтазаром.

А дитя безымянно! И все хохотали,

И смеялся отец мой хмельной незлобиво.

«Чудеса в решете, – говорил он. – Видали?

Князь в хлеву! Средь скота? Ай да дивное диво!»

Ты б лежал в колыбели из белого пуха.

Ты б сосал, Светозарич, лебяжий перси.

Мой хоробрый, всю силу отважного духа

Вцеловал бы в тебя – и презрение к смерти!

Как земли бьётся сердце от соков налива,

От моих поцелуев ярь-кровь в ней вскипела,

А во мне расшумелась, как зрелая нива,

Мощь святая любви, что не знает предела.

Дымом жертв голубели урочища, логи,

Песнопеньем звенели священные рощи,

Мед, молитвы и туши суровые боги

Принимали, даря мне часть божеской мощи.

А теперь, видно, боги исполнились гнева

И бог-страх в камышах затаился прибрежных.

Тщетно варите зелья мне, вещие девы,

Да и вы, старики-ведуны, бесполезны.

Возвратите мне очи, дышавшие степью,

Голос гусельный нежный, румянец ладоней!

Что мне слава, богатство и великолепье?

Князь, как раб, перед вами главу свою клонит.

Где ты, лада, вернись – меч мой туп стал и тяжек,

Без тебя не отбить мне поганые орды!

Грабь же, хан, Златоград! Печенег, сядь на Сяже!

А ты, пёс половецкий, бери стяг мой гордый!

Гей, коня! без седла, лишь за гриву схватиться…

Дайте мне по степи во всю ширь развернуться

И за дьяволом-ветром кружить и носиться…

Дайте пасть мне, не встать и назад не вернуться!

Ты ж, дружина моя, коль найдешь меня в поле,

Возвращаясь, как прежде, с победою бранной,

Тризну справь ты по мне, мёду выпейте вволю

И любившее сердце засыпьте курганом!..

Зима бедняков

Холод свирепый прокрался в истёртые платья.

В дыры, в прорехи пальто, что лишь ветром подшиты,

Куцый мы тянем к ушам воротник: не достать их…

Жмёмся к стене мы, но нет от мороза защиты.

К ласкам привыкших, капризных, холёных и белых, —

Чем вас дарить, благовонные тёплые любы?

Жёсткими крючьями пальцев? Лицом посинелым?

Или тряпьём задубевшим, промёрзлым и грубым?

Или губами дрожащими? Носом багровым?

Может, вам тел, скостенелых от холода, надо?

Глаз, что слезою закрыты, пустых и соловых,

Глаз, что слезою солёной сочатся, как ядом?

Ветер стеклянный лицо полосует, бьёт снегом,

Кожу метёт и царапает жёсткой метёлкой,

Ногти мороза впиваются в щеки. С разбега

Бьют и клюют раскаленные стужи иголки.

Дуй и дыши на иззябшие пальцы! Жуй губы!

Пусть, каменея, о камень стучат наши ноги,

Бьются о землю, в скачках извиваются грубых,

Пляшут под скрежет зубовный свой танец убогий.

Выше прыжки, всё быстрей, истеричней движенья,

И начинается танец шальной на панели.

Пляшут в экстазе, в восторге и в исступленье,

Треплются в пляске лохмотья на зябнущем теле.

Рьяно, с размаху руками бьём накрест о плечи.

Танец быстрей и быстрей. Обезумели ноги.

Хлещет трескучий мороз, как стрелой, как картечью,

И, растворяясь в бреду, исчезает тревога.

Мякнут у нас за спиной оснежённые стены,

Жадно вбирая тела наши каменным телом,

Льнут, как атласная кожа влюблённой сирены.

Жадным лобзаньем лаская, безумным и смелым.

Вот мы зарылись в перины пуховой постели,

В сладостных спазмах любви наготой пламенея,

Тонем всё глубже и глубже в молочной купели,

В жгучем сплетении тел бьётся пульс всё сильнее.

В пурпур распоротых жил льёт безумье ликёры,

Жадно их жидкого золота сладость вбираем,

В тропиках буйно врастаем мы в кактусов поры,

В мякоть зелёную глубже и глубже врастаем.

Плавимся в пышущих пеклом горючих Сахарах,

Прячемся в чреве разъятом израненной львицы,

Жаримся шкварками в солнцем зажжённых пожарах,

Жиром нам с улиц стекать, иссякать, испариться!

И нет нас! Только остался наш бешеный танец!

Ветром пустыни нас сдуло: и нет нас, не стало,

Только на белой стене – о, взгляните! – румянец:

Кровь бедняков запеклась, стужею их втанцевало.

Апрель

О утро! День, солнцем зажжённый!

В весне, как в траве, я шагаю!

Из сердца мой галстук зелёный

Растёт, словно ветка живая.

И длинная тень моя пляшет

И плавится в солнца блистанье.

Гуляю в пальто нараспашку

И руки засунул в карманы.

Гуляю с преласковой миной

(Гвоздика в петлице алеет)

И пялю глаза на витрины.

Как уличные ротозеи.

Весь мир, до последних изгибов.

Приемлю. Да слов не хватает.

И тёплому солнцу спасибо.

И ветру что благоухает!

Гляди – голова раскачалась

И тычется носом в гвоздику…

Тоски в моём сердце не стало.

Охваченном счастьем великим.

Апрель в моих жилах кружится.

А мир в голове каруселью!

За здравье весны бы напиться

Весенним дурманящим хмелем!

Вечер

Лучами золотыми

Закат глядит в окно.

Мечтается так сладко:

«Что если… если б… но…»

То было, нет ли… Тени,

Вечерний сад, скамья, —

И с кем-то я, но с кем я,

Никак не вспомню я.

Тогда был тоже вечер

(А может, память лжёт) —

Готов я ждать всю вечность:

А вдруг он вновь придёт.

У окна

Знаю… Ты села сейчас у окна

И смотришь…

А за окном пожелтелый каштан

Листья роняет… осенние листья…

Дождь окропил его… мокнет каштан…

Знаю: сейчас ты сидишь у окна.

Осени сенью осенена.

В добрых глазах твоих отблески грусти.

Отблески отблесков: странно как… странно…

Листья летят и летят безустанно —

Листья каштана

С шорохом наземь ложатся.

Грустят… золотятся…

– А может быть, светит солнце?

……………………

И знаю, мысли твои обо мне,

Вчера ещё был у тебя я…

Ты помнишь? Как больно мне было

Сознанье того,

Что должен тебя я покинуть

(…Тишина, предосенняя тишь…).

Да, что должен с тобою расстаться,

Что не будешь глядеть, как глядишь,

И не буду тебе улыбаться

(…Тишина, предосенняя тишь…),

Улыбаться, как та – в зале мрачном – больная

Улыбалась тогда… умирая.

Ах, вчера ещё был у тебя я,

И знаю…

– А может быть, светит солнце?

………………………………….

На улице нет ни души,

Тихо-тихо в твоём городке,

Только падают листья в тиши,

И каштан, обнажённый, всё мокнет…

Ты сидишь, милый друг, у окна,

У окна, добрый друг, всё одна,

Моё ясное солнышко, счастье,

Моё грустное счастье в ненастье!

…Маятник, знай, всё стучит —

День за днем и за мигом миг.

(Летят, летят с каштана листья…

Тишина, о осенняя тишь…)

Как ты устала,

Сонливо

Ты голову набок склонила,

Слеза блеснула в глазах…

– О чём твои мысли, скажи?

– Отчего твоё сердце дрожит?

И я, вот здесь, как ты,

И я.

Друг друга так знаем мы,

Так знаем друг друга мы…

– Слышишь?

– Летят с каштана листья.

Летят и летят безустанно

И с шорохом наземь ложатся.

Как странно…

Ты сидишь, милый друг, у окна,

У окна, добрый друг, всё одна…

– А может быть, светит солнце?..

Слово и плоть (фрагменты)

I «И слово плотью стало…»

И слово плотью стало

И ныне живёт меж нами,

И тело, что изголодалось,

Кормлю я словами-плодами,

И пью, как студёную воду

Я слово и ртом, и дыханьем;

Ловлю ароматы я слова

И неба ищу в нем сиянье,

И свежесть листка молодого.

Вином стало слово, и мёдом,

Оно стало мясом и хлебом, —

Глаза за словами уходят

По тропам звёздного неба.

Радость – как хлеб человеку!

Боже! Ты видишь – я стражду.

Слова насущного даждь ми

Ныне и присно, вовеки.

II. «Мне чужды все ремёсла…»

Мне чужды все ремёсла,

Рождён ловцом я слов.

Весь в слух преображённый,

Я вышел в мир на лов.

Мгновения словами

Кружатся надо мной,

Жужжат с утра до ночи,

Как пчёл звенящий рой.

Меня их жгут касанья

И ранят глубоко.

Но пусть тяжки страданья,

Мне с ними так легко!

В сердце запрятаны,

Трепещут слова,

Оттого – в сердце стон.

Мёдом заклятым

Пьяна голова,

Оттого – снится сон.

III. «В тебе моя вся алость…»

В тебе моя вся алость.

В тебе моя вся зелень.

Ты мозга многопалость

И нервов изветвленья.

Удары мира яры.

Струятся многошумно

В мозгу горящем яды —

Смесь слова и безумья.

Во мне кровь молвью стала.

Земли горячим грунтом, —

Взрастай же, слово ало,

Могучим гимном бунту!

Сорок вёсен

Взыграли все сорок вёсен,

Будто сорок зелёных рек, —

В один ток, в одну глубь, в один бег

Унесло мой ветвящийся век:

Сорок гудящих вёсен,

Юное половодье

Пенную песню заводит,

Ложе взбивает любви —

Пафос промчавшихся вёсен,

Вместе с корнями дерев,

Вместе с обломками вёсел

И в клочья изорванной гривой,

Что бросил в потока зев

Какой-то

Из брызг серебрящихся лев.

И хаос зелёный лесной требухи.

Растерзанной током весёлым в крови

(Смолисто-зеленая кровь!).

И пни, вырвидубовы зубы.

Ручьи, ручейки, все – и донья и глуби —

Все на гребень волны

Сорока половодьем разлившихся вёсен,

Что, как лодка, несутся по морю, вольны,

Одному лишь желанию подчинены…

Всё несу я минуте одной,

Самой светлой и самой счастливой,

Самой яркой из всех сорока моих вёсен,

Что взыграла безбрежным весенним разливом.

Комментарии

С. 31. Покупатели кошмаров. Оркестрион – с начала XIX в. так назывался механический музыкальный автомат, имитировавший звучание оркестра (вариант названия – оркестрина). Чтобы оркестрион зазвучал, нужно было опустить монетку в соответствующую прорезь, и тогда приводился в действие механизм (пружинный или пневматический), воспроизводивший ту или иную мелодию. О благородном графе де Шантон // И о великом Нате Пинкертон. – Наг Пинкертон – в начале XX в. герой детективно-приключенческих романов, оцененных критикой как низкопробная «бульварная литература», но любимых массовым читателем. Отсюда берёт начало так называемая «пинкертоновщина». Сюжеты о знаменитом сыщике выходили регулярно отдельными многотиражными выпусками, небольшими по объёму. Благородного графа де Шантон не существует в аналогичном качестве. Возможно, эта фигура – одна из первых мистификаций Кржижановского. Также возможно, что фамилия возникла из изменённой фамилии графа де Шантелена, героя Ж. Верна. Его роман «Граф де Шантелен» публиковался по частям в журнале «Musee des families» (1864).

Надо заметить, что отсылки к несуществующим объектам, будь то персонаж, цитата и др., а также «ложные цитаты», типичны как для поэзии Кржижановского, так и для его прозы.

С. 31. Нахалы. Есть надежда на марьяж… – от фр. manage – брак, свадьба (также бытовал и карточный термин). В начале XX в. и позже слово употреблялось в значении «случайный сексуальный контакт».

С. 34. Bierhalle – «пивная» (нем.). Нем. Fraulein (обращение к девушке, к незамужней) здесь употребляется не в прямом значении, а для обозначения работницы пивной, при обслуживании посетителей не брезгающей и услугами интимного характера.

С. 39. Hofbrauhaus (Miinchen) – «придворная пивоварня» герцогов Баварских, большой пивной ресторан в Мюнхене, действующий с начала XVII в. Расположен на площади Плацль (Platzl).

С. 42. An den Friihling (Григ) – сочинение Эдварда Грига (1843–1907) из «Лирических пьес (часть 3), опус 43». На русский язык название переводится «Весной» или «К весне».

С. 46. «Парсифаль» – название музыкальной драмы Рихарда Вагнера (премьера в 1882). Святой Грааль – чаша, из которой Иисус Христос пил на Тайной Вечере и в которую затем св. Иосиф Аримафейский собрал Его кровь. Чаша фигурировала в европейских раннехристианских легендах, а затем и в литературных произведениях начиная с ХII-ХIII вв. Позже, согласно этим источникам, св. Иосиф привёз чашу в Европу (в Великобританию). В вариантах легенды фигурируют и иные мистические артефакты, также носящие имя Святого Грааля. У Вагнера в основе сюжета лежит образ Грааля, имеющего силу исцелить и очистить страждущего от ран и в более общем смысле – страданий, нанесённых существованием в мире.

С. 47. Magnificat. Название стихотворению дало знаменитое тондо работы Сандро Боттичелли «Мадонна Магнификат» («Madonna del Magnificat», «Мадонна с Младенцем и пятью ангелами»), написанное на известный сюжет «коронование Марии» (нач. 1480-х гг.). На тондо Богоматерь пишет славословие «Magnificat anima mea Dominum» («Величит душа моя Господа»). Произведение находится в галерее Уффици с XVIII в.

С. 53. La quest a torn I) a – эта могила (итал.). Возможно, заглавие стихотворения восходит к сочинению Л. Бетховена «In questa tomba oscura» (1806–1807).

С. 55. Suicidium – самоубийство (лат). Плакун-Трава – в ботанике дербенник иволистный (лат. Lythrum salicaria). По преданию, растение выросло из слёз Богородицы, пролитых над телом Иисуса Христа. У дербенника есть способность избавляться от лишней влаги: она стекает по листьям, напоминая слёзы.

С. 56. Мой лебедь. …песнь та звучала блаженством рая… – слова из стихотворения Г. Ибсена (1850), положенного на музыку Э. Григом.

С. 57. Монастырь Сан-Миньято (Флоренция). Флорентийская базилика Сан Миниато аль Монте расположена на вершине холма Монте алле Крочи. Рядом находится бенедиктинский монастырь. Базилика построена в романском стиле, в эпоху Ренессанса не перестраивалась.

С. 58. Saalfelden (Tirol) – имеется в виду Заальфельден-ам-Штайнернен-Мер (Австрия).

С. 59. Новый кафедральный собор в Линце. Новый Собор (Собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии») строился в 1862–1924 гг. в неоготическом стиле. Это крупнейшее церковное здание в Австрии. Новым он назван, поскольку в Линце существует и Старый собор, построенный в стиле барокко (1678).

С. 60. Santa Chiara. Санта-Кьяра (базилика св. Клары) находится в Неаполе. Сегодня здесь расположены монастырь (построен в 1310–1340 гг.), гробницы и археологический музей. Изначально готическая, церковь перестроена в эпоху барокко и после Второй мировой войны воссоздана.

С. 61. Кладбище вечером (Mayerhofen). Mayerhofen – ярмарочная коммуна Майрхофен находится в Австрии (федеральная земля Тироль, долина Циллерталь).

С. 65 Люцернский лев (Lucern Läwengarten). Имеется в виду аллегорическая композиция «Умирающий лев», изваянная Лукасом Ахорном по инициативе Карла Пфюфера (1818–1821) по эскизу датского художника и скульптора Бертеля Торвальдсена (1770–1844) в швейцарском городе Люцерн. К. Пфюфер был одним из швейцарских гвардейцев, охранявших в 1792 г. Людовика XVI во дворце Тюильри. Во время штурма дворца бунтовщиками были уничтожены более двух третей личного состава Швейцарского гвардейского полка – единственного воинского подразделения, сохранившего верность присяге во время Великой Французской революции. «Люцернский лев» посвящен их подвигу. Умирающий лев лежит, его правая лапа опирается на щит с изображением лилии (геральдический символ королей Франции), у изголовья стоит круглый щит со швейцарским гербом. Памятник расположен в скальной нише, над ним надпись: «Helvetioram fidei ас virtuti» – «Верности и отваге швейцарцев», под барельефом вырезаны имена павших за короля. Wunderschon – прекрасный, чудесный, восхитительный, волшебный, дивный, чудный (нем.). Словосочетание «Смысл и красота» – отсылка к трудам философов начиная с Платона и Аристотеля.

С. 66. Молодожёны. Роюсь в Rucksack'e – слово «рюкзак» имеет немецкое происхождение.

С. 70. Английская болезнь – имеется в виду скука. Неявная отсылка к «Евгению Онегину» Пушкина: «…Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра…» (I, XXXVIII).

С. 72. Мечты и сны. Ю. Л. Гудеил – неустановленное лицо, вероятно, из киевского круга общения автора. По сведениям М. Б. Кальницкого, фамилия Гудвил встречалась среди преподавательниц народных (начальных) училищ. Так, в 1910 г. в Киеве преподавала Юлия Владимировна Гудвил, а в Обухове Киевской губернии – Клавдия Леонидовна Гудвил. Больше сведений не обнаружено.

С. 72. Могила Гейне. Захоронение находится в Париже на кладбище Монмартр.

С. 75. Quo vadis, Domini? Название стихотворения отсылает, во-первых, к истории мистической встречи апостола Петра, бежавшего по Аппиевой дороге из Рима с целью избежать гонений, с Христом, Который на вопрос: «Куда ты идёшь, Господи?» (лат. «Domine quo vadis?») ответил: «Иду в Рим на второе распятие» (лат. «Romam vado iterum crucingi»; no другой версии: «Иду туда, где меня вновь распнут», лат. «Ео Romam iterum crucingi»). После этого апостол Пётр, пристыженный, вернулся в Рим, чтобы принять мученичество. Во-вторых, такое название носит церковь Санта-Мария-ин-Пальмис (Santa Maria in Palmis, IX век, позже перестроена), стоящая на юго-востоке Рима на Аппиевой дороге и возведенная на месте встречи. Я с братом Львом… – общеизвестно, что родной брат апостола Петра – апостол Андрей. Возможно, Кржижановский каким-то образом соединил апостола Петра со святителем Львом, Папой Римским (390–461), которому апостол оказывал особое покровительство. Возможно, перед нами аллюзия на роман Г. Сенкевича «Камо грядеши?», где фигурирует спутник апостола по имени Назарий. Но так же возможно, что имеет быть аллюзия на главу VIII «Цветочков Франциска Ассизского» – «Как Святой Франциск, идя с братом Львом, объяснил ему, что есть совершенная радость». Словосочетание «брат Лев» в соответствующих падежных формах встречается в тексте довольно часто. Речь в отрывке идёт о том, что есть совершенная радость: она не в даре понимания или проповедничества, но в страдании за Христа, в муках, аналогичных Его крестному пути. Таким образом, сюжет отчасти параллелен истории Петра на Аппиевой дороге. Если догадка верна, то перед нами пример того, как Кржижановский контаминирует сюжеты, что опять-таки часто встречается позже в его прозе. Дорога Аппия – Via Appia, «царица дорог», самая значительная из римских магистралей, соединявшая столицу империи с Грецией, Египтом и Малой Азией. Была проложена в 312 году до н. э. по приказу цензора Аппия Клавдия Красса по прозванию Цек (лат. Caecus, «слепой»), вдоль неё расположено множество памятников, в том числе кладбища и катакомбы первых христиан.

С. 81. М. О. – стихи обращены к неустановленному лицу.

С. 84. Меньшая братия. Поев. Е. М. Кузьмину. Евгений Михайлович Кузьмин (1871–1942) – украинский искусствовед, литератор, публицист, педагог, один из первых теософов в Российской империи, издатель журнала «Рыцарь», представитель украинского «Расстрелянного Возрождения», многие деятели которого были фактически расстреляны, а другие подверглись сталинским репрессиям. В 1914–1925 гг. Кузьмин преподавал историю искусства в киевском Музыкальном драматическом институте им. Николая Лысенко (профессор). В 1938 г. репрессирован, выслан в Казахстан сроком на пять лет. В 1989 г. реабилитирован. Источник: URL: http://unicat. nlb.by/OPAC/pls/dict.prn_ref?tu=e&tq=v0&name_view=va_all&a001=BYSEK-arl3193221&strq=l_siz=20, дата обращения 21.10.2019.

С. 90. Стриндберг. «В гроб со мной пусть Книгу Откровенья //Положат…» – известно, что шведский писатель Август Стринберг (1849–1912) в последних произведениях отошёл от проблематики сверхчеловека и идеалов ницшеанства и обратился к христианской тематике. Имеется в виду «Откровение Иоанна Богослова» («Апокалипсиис»).

С. 97. «Vechia zimarra, senti» (IV акт «Богемы»). Опера Джакомо Пуччини «Богема» была впервые представлена в 1896 г. на подмостках туринского Театра Реджио. В IV акте философ Коллен расстаётся со своим плащом, чтобы выручить немного денег для друзей, и поёт арию «Vechia zimarra. senti». Ques des Celestins – набережная Селестин в Париже. Но рая нет – есть юность и… покой. – Снова реминисценция пушкинского «На свете счастья нет, но есть покой и воля» («Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…», 1834).

С. 100. Дачная опушка. Жёлтым трут Ропсы – имеются в виду сатирически изображённые последователи-эпигоны бельгийского художника-символиста Фелисьена Ропса (1833–1898).

С. 101. Лаврские куранты. Имеются в виду часы, установленные на Большой колокольне Киево-Печерской Лавры на высоте 64 м. Впервые куранты появились в Лавре в 1584 г., затем дважды в течение XVIII в. ставились новые. Современные Кржижановскому куранты появились на колокольне в 1903 г. и работают до сих пор, отличаясь высокой точностью. Часы были сделаны, вероятнее всего, знаменитым мастером Андреем Александровичем Энодиным (мастерская в Москве на Яузских воротах, 15).

С. 103. «Circulus vitiosus». Буквальный перевод названия – порочный круг, т. е. такое логическое построение, при котором доказательство тезиса основывается на другом тезисе, который сам нуждается в доказательстве. Из древнерусского апокрифа – причина появления авторской сноски и её смысл не выяснены. Возможна аллюзия на «Видение апостола Павла» или «Откровение пресвятой Богородицы (Хождение Богородицы по мукам)».

С. 107. Entre gris et rose – между серым и розовым (фр.). Cetheure enter – этот час (фр.).

С. 107. Жалоба Парки. «Атропос Вечная» – старшая из трёх мойр, богинь судьбы, перерезающая нить жизни.

С. 112. В номерах.… á livre ouvert… – «открытая книга» (франц.). Другое прочтение подлинника… á livre ouvert… – «жить свободным» также соответствует контексту стихотворения.

С. 113. Солдатская песня. Retardande – замедление (фр.).

С. 115. Философы. Frater Tertius – в буквальном переводе «брат Тертий» (лат). См.: «Приветствую вас в Господе и я Тертий, писавший сие послание» (Рим. 16:22). Или, в версии О. А. Добиаш (Добиаш О. Абеляр // Новый энциклопедический словарь. Т. 1. Издатели Ф. А. Брокгауз, И. А. Эфрон. СПб., 1911. С. 39–46.), «третий брат». Псевдоним Кржижановского до 1924 г. (Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: В 4 т. Т. 3. М, 1958. С. 312). Об истории бытования этого выражения у использовавших его философов и у Кржижановского см.: Петров В. В. Frater Tertius у an. Павла, Петра Абеляра и Сигизмунда Кржижановского // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2018. Вып. 63. С. 339–346. Подтверждением тому, что Кржижановский был знаком с учением Абеляра и мог иметь в виду употребление данного выражения в его трудах, служит упоминание «Sic et Non» в стихотворении «Magnus Contemplator (XIII в.)» (см. ниже).

С. 118. I. С. Эригена (IX в.) – Иоанн Скот Эриугена (810–877), христианский богослов, философ, поэт, переводчик, автор трактатов «О божественном предопределении», «О природах» и др., один из первых схоластов. Interpretatio – истолкование.

С. 119. Flatus vocis – колебание голоса (лат). Чудовищный трёхкрылый силлогизм… – так же, как в рассказе «Тринадцатая категория рассудка», здесь ясно прочитывается аллюзия на «Критику чистого разума» И. Канта. Силлогизм «трёхкрылый», поскольку речь идёт о трёх основных понятиях: Душа, Мир, Бог, непостижимых посредством одного только чистого разума; из-за непостижимости силлогизм становится «чудовищным». Стоит разуму попытаться воспарить над опытом, как он понимает, что ему не на что опереться, кроме себя самого, а при попытке понимания Бога, бессмертия и свободы его самого не хватает: в этой области человеческий разум бессилен, ибо пытается действовать посредством понятий, связанных с опытом, а они не работают, когда мы начинаем говорить о Душе. Вот причина, по которой в стихотворении Кржижановского умирают слова. Кантианские рассуждения сливаются здесь с образом ворона из соответствующего стихотворения Э. По, содержащего рефрены «nothing more» и «Nevermore» (поэтому силлогизм каркнул). Переводы, сделанные Мережковским, Бальмонтом и Брюсовым, Кржижановскому были известны. Силлогизм может также быть «трёхкрылым» как «половина шестикрылого серафима» Франциска Ассизского, который придал числу 6 мистическое значение (шесть дорог, шесть путей озарения, шесть ступеней на пути человека к Богу, шесть ступеней трона Соломона, шесть дней творения и др.). Возможно также сопоставление «ворон – серафим»: будучи ущербным, цельным лишь наполовину, «трёхкрылый силлогизм»-ворон может каркнуть только то, что доступно его пониманию.

С. 120. Схоласты. Возникновение схоластики как суммы методологий Блаженного Августина и Аристотеля и в результате объединение разума и веры на пути постижения Бога, как видно из стихов, живо затрагивало Кржижановского и было для него личной, актуальной и современной проблемой. Недаром в ранней статье «Любовь как метод познания» (Вопросы теологии. 1912. № 10) он утверждал, что любовь в состоянии снять ложные покровы, препятствующие душе на пути познания мира. В сером и чёрном, Бонавентура и Аквинат… – Бонавентура (Джованни Фиданца, 1218–1274), францисканский монах и теолог, уставное облачение – серая роба. Своё прозвание получил от итальянского выражения «bona ventura» – «благое пришествие», по преданию, связанное с излечением мальчика Джованни св. Франциском Ассизским. Акеинат (Фома Аквинский, 1225–1274), доминиканский монах и теолог, обосновавший теоретические положения схоластики, уставное облачение – белая туника и чёрный плащ. Философы состояли в дружеских отношениях, оба разрабатывали основы схоластики, но их концепции различались: в «сумме» Бонавентуры преобладает, если позволительно использовать метонимию, Августин, тогда как у Аквината – Аристотель, т. е. у «серого» в паре «разум-вера» первенство остаётся за верой, у «чёрного» наоборот. Оба философа скончались в один год и не сумели принять участие во Втором Лионском соборе, задачей которого было преодолеть последствия Великой Схизмы и примирить Западное христианство с Восточным… вокруг капеллы у Сен-Дени – имеется в виду бенедиктинское аббатство, главный христианский центр в Средневековой Франции… de Sententiarum… – имеется в виду комментарий к «Сентенциям в четырёх книгах» Петра Ломбардского (1250-е гг.), служившим наиболее авторитетным учебником догматического богословия. Образы сада, по которому гуляют Бонавентура и Аквинат, и сорванного цветка обращают читателя к фигуре Франциска Ассизского, бывшей для Кржижановского символом любви к миру. Творения этого философа, которому формально не посвящено отдельного стихотворения в цикле, присутствуют в качестве активного подтекста.

С. 120. Magnus Contemplator (XIII в.). Буквальный перевод названия – «Великий Созерцатель». Стихотворение посвящено Альберту Великому (Albertus Magnus, 1206–1280; параллель с названием стихотворения), доминиканцу, учителю Фомы Аквинского, комментировавшему Аристотеля, благодаря чему и стало возможно появление схоластики. Широчайшие познания Альберта Великого позволяли ему расценивать выводы Аристотеля о природе как верные и аналогично – выводы Августина о вере. Таким образом, для Альберта противоречия между философией (в широком смысле наукой, знанием) и Откровением не существует… с квадратных башен Нейльи… – Квадратную «башню старейшин» (XII, по иным источникам XIII в.) Альберт Великий мог видеть в Падуе. Нейльи (Neuilly), ныне Нейи-сюр-Сен на севере Парижа – небольшой город, упоминавшийся с 832 г. Квадратных башен там не сохранилось…. Angelus'а звон. – Католическая молитва «Ангел Господень» (лат. «Angelus Domini» или «Angelus») состоит из трёх частей, посвященных Боговоплощению, Деве Марии и Богу-Отцу. Читается трижды в день… inquarto… – обозначение книжного формата в четверть бумажного листа. Разум Августина – имеется в виду представления Аврелия Августина Иппонийского, или Августина Блаженного (354–430), о самодостоверном человеческом разуме, основа которого есть Бог, т. е. любовь, обладающая познавательной силой. «Тимей» – диалог Платона, в котором говорится, в частности, о составляющих бытие «возникающем» и «невозникшем», что могло привлечь Кржижановского в связи с двойственностью всех его опорных понятий. Боэций – Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (480–524 или 526), автор сочинения «Утешение Философией» («De consolatione philosophiae»), в котором примирял идею свободы воли человека и воли Божией и считал способность выносить суждения проявлением свободы. «Sic et Non» – буквально «Да и нет», «Так и не так», метод познания, предложенный Петром (Пьером) Абеляром и заключающийся в изучении сначала тезиса, а затем антитезиса для того, чтобы принять обоснованное решение. В труд Аристотеля о четверопричине… – четвёртой причиной (causa finalis) всего сущего Аристотель считал всеобщую цель, т. е. Благо. Отсюда и вопрос: «Quod est finalis Causa?» Удары Логоса немеркнущих лучей. – Имеется в виду свет разума. «Sic credo, Domine» – «Верую, Господи».

С. 121. Декарт. Ре не Декарт (латинский вариант фамилии – Картезий; 1596–1650), как известно, в частности, вывел формулу «Cogito, ergo sum» («мыслю, следовательно, существую), доказывающую самодостоверность сознания (см. выше о Блаженном Августине). Ник. Грот. «Декарт» – имеется в виду энциклопедическая статья: Грот Н. Я. Декарт, Рене // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. Т. 10. 1893. С. 303–308. Также Гротом написаны глава «Метафизическая философия: Декарт и окказионалисты» в исследовании «Основные моменты в развитии новой философии» (М., 1894) и статья «О жизни и личности Декарта» (Вопросы философии и психологии. М., 1896. Год VII, кн. 5 (35). С. 645–659). Мадонне в Сен-Лорет – имеется в виду, видимо, «Лоретская мадонна», или «Мадонна ди Лорето», или «Мадонна пилигримов» – картина Микеланджело Меризи да Караваджо (1604–1606), находящаяся в часовне Кавалетти церкви Сант-Агостино в Риме. Обратим внимание на возникновение и в этом случае «августиновского» подтекста. В Лорето расположен Santa Casa, Святой Дом – Дом Божией Матери, перевезённый в XIII в. из Назарета греческой семьёй Ангелосов.

С. 122. Harmonia praestabilita – предустановленная гармония (лат), термин, введённый Готфридом Вильгельмом Лейбницем (1848–1716), неназванным героем («друг») этого стихотворения. Гофбург (Хофбург) – резиденция австрийских Габсбургов. Принцесса София в тиши играла другу – имеется в виду София Шарлотта Ганноверская, герцогиня Брауншвейга и Люнебурга, супруга Фридриха I и первая королева Пруссии, одна из знаменитых интеллектуалок эпохи и прекрасная музыкантша. Резиденция её находилась в Литценбурге (Шарлоттенбурге). Cantus Firmus – букв, «предустановленный напев» (лат.) в полифонической композиции. Отношение к женщине как к монаде характерно для прозы Кржижановского.

С. 122. Три храма (XVIII в.). …в Вестминстерской церкви… – имеется в виду, вероятно, Вестминстерское аббатство, в котором, что немаловажно для понимания данного стихотворения, имеется «Уголок поэтов» с захоронениями деятелей искусства и мемориальной частью… епископ Джон Беркли. – Хронология в этом стихотворении сильно нарушена. Во-первых, у шотландского поэта Джона Беркли (1582–1621) действительно был сын-епископ, доживший до 1673 г., однако подзаголовок побуждает искать епископа Беркли в XVIII, а не в XVII столетии. Им оказывается епископ Клойнский (насколько известно, не служивший в Вестминстере), однако его имя не Джон, а Джордж (1685–1753) – философ-спиритуалист, миссионер в Северной Америке. Согласно учению Беркли, душа существует, поскольку воспринимает, желает и действует, а мир – потому что воспринимается. Реально существуют только субстанции духа, души и Я, и ничего более. «Трактат о началах человеческого знания» Беркли был опубликован по-русски в 1905 г. Кржижановского могла заинтересовать берклианская концепция слова, которое есть не знак, но совокупность непосредственных данных опыта. Также для Беркли внешний мир есть не более чем посредник между Богом и человеком, сам по себе он не существует, в этом смысле действительно «ничто» не стоит между ними. Т. е. никакие, выражаясь современным языком, физические или семиотические явления не мешают общению Бога и человека, которое осуществляется непосредственно, благодаря способности человека к восприятию. Три храма в стихотворении – рукотворное здание (в нём свечи), природа как храм (в этом смысле у неё тоже есть идеальный прототип, «Природа природы»; здесь звёзды) и храм мистический, небесный образ, восходящий к Небесному Иерусалиму (здесь нетварный свет). Лирическая ситуация – благословение народа и Причащение Христовых тайн – усиливает идею непосредственного общения Христа и верующего.

Возможно, здесь нужно возвратиться назад, к стихотворению, посвященному И. С. Эриугене, выделившему четыре «природы», вполне соотносимые с четырьмя причинами бытия у Аристотеля: творящее нетварное начало соотносится с causa efficiens («то, из чего»), творящее тварное начало – с causa formalis («то, что»), нетворящее сотворенное начало – с causa materialis («то, откуда»), наконец, нетворящее несотворенное начало – causa finalis («то, для чего»). Интерпретация стихотворений помогает проследить, как благодаря слиянию summary разных философских систем происходило формирование собственной метафизической и этической философии у Кржижановского, которая позже стала базовым моментом его прозы.

С. 123. Могилы метафизиков (с натуры). Кладбище <… > Доротеи – Доротеенштадтское кладбище (нем. Dorotheenstadtischer Friedhof) в историческом центре Берлина в квартале Доротеенштадт (района Митте)… меж ноуменов… – у Платона ноумены – умопостигаемые явления, у Канта – вещи сами по себе (нем. Ding an sich selbst betrachtet). Фихте дерзко к синей крыше //Взмыл. Но Гегель рос спиралью… – аллюзия на идею И. Г. Фихте о возвышенной духовной цели человека и на спиральный принцип развития в диалективе Г. Ф. В. Гегеля… «Я» – «не я», «закон» – «свободу». - также основные положений философских систем Фихте и Гегеля.

С. 124. Череп Канта. Иммануил Кант (1724–1804) первоначально был погребён в общем склепе профессоров университета в Кенигсберге (Альбертины). В 1880 г., когда было решено перенести прах философа в индивидуальное захоронение, именно изучение черепа способствовало идентификации останков. …долихоцефалической формы… – длинный, узкий. …жила безвестно Явь, //скрываясь в мире сна. – имеется в виду разум… из «Царства Целей»… – аллюзия на «Критику способности суждения» Канта.

С. 125. После чтения Шопенгауэра. «Лама Савахвани» – «Или, Или! лама савахфани?» («Элои, Элои! ламма савахфани?») – «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты оставил Меня?» (Мф 27:46; Мк 15:34), слова Иисуса на кресте. Примечание Кржижановского не поддаётся комментированию из-за утраты части тетрадного листа с именем, первые сохранившиеся буквы которого написаны очень мелко. Известно, что Шопенгауэр считал поэзию совершенным выражением человеческого духа, уступающим в этом смысле только музыке, и возвеличивал произведения Байрона, Гёте, Данте, Шекспира.

С. 126. Гартман. Карл Роберт Эдуард фон Гартман (нем. Karl Robert Eduard von Hartmann; 1842–1906) – немецкий философ, единомышленник Шопенгауэра (что объясняет, в частности, последовательность стихотворений в цикле), автор работы «Философия бессознательного», изданной в России в 1902 г. и на некоторое время принесшей автору репутацию самого популярного немецкого философа. Истинная мотивировка сознательной активности, по Гарману, объясняется только действием метафизического духовного начала. Поэтическое описание Кржижановского: Истина приходит, роняет отражение, касается Омута, в нём возникает трепет, в свою очередь, искажающий отражение – примерно соответствует методологии Гартмана, которая основывается на понимании, что каждый слой бытия опирается на низший, но не исчерпывается им.

С. 128. II. Нирвана. Rischi – в ведийско-индуистской мифологии божественные мудрецы. Joga-Jutra – видимо, имеется в виду Йога-сутра Патанджали, классический текст, созданный предположительно в промежутке II в. до н. э. – IV в. н. э. и способствовавший распространению базовый текст философской школы во всём мире.

С. 128. III. Перелёт. Метафизики – птицы, питающиеся туманом. Д. Дидро. Поиски такого высказывания у Д. Дидро на данный момент ни к чему не привели. Похожая по смыслу фраза есть в «Записках» Вольтера: «Deux metaphysiciens sont deux oiseaux de passage qui se rencontrent dans le vague de l'air – personne n'entend leur ramage, et les bceufs broutent sans les regarder» (Carnets Voltaire: URL https://cl8.net/vo/vo_pages.php?nom=vo_carnets, дата обращения: 1.11.2019). Перевод: «Два метафизика – это две перелётные птицы, которые встречаются на ветру (на высоте, в разреженном воздухе) – никто не слышит их песни, и волы пасутся, не глядя на них».

С. 129. И дремля едем до ночлега… Цитата из «Телеги жизни» Пушкина (1823).

С. 130. Беатриче.… в очках с акцизным кантом. – Метафора, низводящая образ мужчины до пошлого акцизного чиновника, т. е. в известном смысле «мытаря» в уничижительном смысле.

Примечания

1

Список опубликованных стихотворений Кржижановского в числе других произведений проводится в работе: Воробьёва Е. И. Жанровое своеобразие творчества С. Д. Кржижановского. Дисс. на соиск. степ. канд. филолог, наук. М., 2002. «"Рыцарь (Ежемесячный журнал для молодежи под редакцией Е. М. Кузьмина)", Киев, 1913, №№ 1-12 <…>. Произведения Кржижановского публикуются буквально в каждом номере: «Гробница <Наполеона —?>» (№ 1); «An den Friihling»; «Молитва» (№ 2); «Прошлогодняя трава»; «Незамеченный литературный тип»; «Ветряная мельница»(№ 3); «Парсифаль» (№ 4); «Могила Гейне» (№ 5); «Книжная душа»; «Злыдни» (№ 6); «Предутреннее» (№ 8–9); «Остров смерти (из путевых заметок)»; «Паркзимой» (№ 10–12). <…>2. «Жизнь(Еженедельная газета)», Киев, 1919,№ 1 (от 1–7 сентября), № 2 (от 8-14 сентября), № 9 (от 28 октября (10 ноября), где под псевдонимом Frater Tertius опубликованы соответственно: – стихотворение «Беатриче» (Жизнь 1)<…>» URL: https://www.dissercat.com/content/ zhanrovoe-svoeobrazie-tvorchestva-s-d-krzhizhanovskogo, дата обращения 21.10.2019. По причинам внелитературного характера список публикаций не проверялся.

2

Кржижановский С. Д. Книжная душа: Стихи разных лет. М.: Водолей Publishers, 2007 88 с. (Малый Серебряный век). Будучи автором послесловия к этому изданию, позволяю себе включить в данный текст некоторые фрагменты из него. Игнорирование их привело бы к существенному сужению аналитической части, а переписывание не имеет смысла, поскольку порой и литературоведу случается сочинить пару-тройку удачных пассажей. Да и не все читатели располагают «Книжной душой», тираж которой всё-таки был невелик.

3

Напомню, что этот образ взят из стихотворения В. Я. Брюсова «Бальдеру Локи» (1904), обращенного к Белому.

4

В текстах орфография, пунктуация и в ряде случаев грамматика приведены в соответствие с современной нормой. Исправления не оговариваются.

5

Феномен книги стихов как единого целого на сегодняшний день можно считать исследованным. Отсылаем читателя к статье, в которой, помимо прочего, дана библиография по теме: Борковская Н. В., Верина У. Ю., Гутрина Л. Д. Книга стихов как теоретическая проблема // URL: https: //cyberleninka.ru/article/v/kniga-stiho v-kak-teoreticheskaya-problema. Дата обращения 10.10.2019.

6

Эпиграф от руки, перечёркнутый автором:

Разрешите меня вы принять

В ваше знойное празднество лета…

И, чтоб пень обгорелый обнять,

Протянулись вдруг руки в манжетах.

7

В оригинале под стихотворением надпись (принадлежала ли она автору? – далее не оговаривается) карандашом, возможно, «NB» или «В.». Подобные и иные надписи также могли быть сделаны, например, редактором журнала «Рыцарь» Е. М. Кузьминым, однако установить это не представляется возможным.

8

Катрен среди дистихов – так в машинописи.

9

Здесь и далее в машинописи иностранные слова вписаны от руки.

10

Так у автора. Нормативное написание XIX – нач. X в. Сегодняшняя норма «шторы».

11

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «В.».

12

Зачёркнуто автором (далее не оговаривается): «вопросом».

13

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB. В.».

14

Так в машинописи.

15

Зачёркнуто: «ровные плиты».

16

Эпиграф вписан автором от руки карандашом.

17

В оригинале: «Зитишных». Явная опечатка исправлена.

18

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «В.!» латиницей или кириллицей, возможно, скоропись «NB.!».

19

В оригинале над стихотворением красным карандашом надпись: «1911–1913» (вторая дата записана менее разборчиво), под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB. В.», возможно, «№ 3. В», возможно, скоропись. На обороте в столбик под номерами – список, возможно, стихотворений или тем для стихотворений: «1) [не читается, зачёркнуто] 2) Флор<енция?> [зачёркнуто] 3) Нем<ецкий> город [зачёркнуто] 4) Quo vadis 5) [не читается, зачёркнуто] 6) Камень [зачёркнуто] 7) Эдельвейс [зачёркнуто] 8) [не читается]».

20

Вставлено над строкой, от руки.

21

Два стиха напечатаны как один, явная опечатка исправлена.

22

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «В. NB.».

23

Слово зачёркнуто от руки, восстановлено прерывистой линией.

24

Этот катрен отчёркнут вертикально по правому краю, снабжён карандашной надписью: «Sic!».

25

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB. NB.!!».

26

То же, надпись «NB.!».

27

Слово вписано над строкой от руки.

28

Зачёркнуто: «не будет».

29

Последние два слова переставлены.

30

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «В.».

31

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB. В.!!».

32

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NR».

33

Зачёркнуто: «-ен».

34

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NR».

35

В оригинале первый и второй катрены справа выделены вертикальной волнистой чертой, надпись карандашом от руки: «В печать» (возможно, «К печати»). Третий и четвёртый катрены зачёркнуты одной наклонной чертой. Под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NR».

36

Зачёркнуто: «Santa Chiara».

37

Первый катрен справа отчёркнут, надпись: «К п<ечати?>».

38

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB.B.».

39

Вставлено карандашом.

40

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB!».

41

В оригинале под стихотворением надпись карандашом: «!».

42

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NR».

43

Строфы 1, 2, 3 вертикально отчёркнуты справа красным карандашом. В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NR», подчёркнута.

44

Первый катрен отчёркнут справа вертикальной карандашной чертой.

45

В оригинале под стихотворением надпись карандашом: «!» (подчёркнуто).

46

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB!».

47

В оригинале под стихотворением карандашом восклицательный знак, волнисто подчёркнутый.

48

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NR».

49

Зачёркнуто: «и».

50

Зачёркнуто: «и».

51

Первый катрен выделен справа вертикальной волнистой чертой.

52

Зачёркнуто: прогрессивно.

53

Зачёркнуто: «шеи».

54

Под стихотворением восклицательный знак карандашом, подчёркнут.

55

Рукописная вставка, неразборчиво, возможно, иностранное слово, не поддающееся дешифровке.

56

В оригинале под стихотворением от руки проставлен и подчёркнут восклицательный знак.

57

Первый катрен справа отчёркнут карандашом, надпись: «Sic!».

58

Второй катрен слева выделен вертикальной волнистой чертой, стихи 3 и 4 подчёркнуты карандашом. Внизу карандашная надпись: «NB!».

59

Напротив этой строки: «!!».

60

Зачёркнуто тире.

61

Начиная с «у тёплой…» и до конца вписано от руки.

62

Зачёркнуто автором: «пыль».

63

Вписано от руки, машинопись стёрта, не читается.

64

Три последние слова вписаны от руки.

65

В оригинале под стихотворением надпись карандашом, возможно, «NB!».

66

Следом зачёркнут катрен:

Я не знаю, где я: в Риме

Иль в песках степей безлюдных…

От лица в зловещем гриме

Оторваться взглядом трудно.

67

Стих вписан от руки.

68

Вписано от руки.

69

Вписано от руки.

70

В тетради «Стихи С. К.» текст имеет датировку 1914–1915 гг.

71

Автором зачёркнуто четверостишие:

Я гор был паладином:

Остался тяжкий шрам -

Я бился с исполином,

Идущим по горам.

72

Три последние слова вписаны от руки.

73

Вписано от руки.

74

Вписано от руки.

75

Зачёркнуто: «слепая».

76

Нумерация разделов у автора отсутствует, проставлена публикатором. Вначале следуют стихотворения: «An den Friihling (Григ)», «У ночного окна», «Книжная закладка» (текст частично изменён: в четвёртом стихе первого катрена вместо «пышные» – «скользкие»; во втором катрене 2-й стих и далее: «Смыкая буквы, тщатся скрыть // В курсиве, в знаке восклицания»; в третьем катрене 3-й стих: изменён порядок слов: «Огни бенгальские»), «Suicidium», «Saalfelden (Tirol)», «Гробница Наполеона», «Мумии», «Прошлогодняя трава» (снята разбивка на дистихи).

77

Два последние слова от руки.

78

Зачёркнуто: «старой».

79

Зачёркнуто: «кротко».

80

Выделено в рукописи.

81

В рукописной черновой тетради над последним словом вариант: «шептали».

82

В рукописной черновой тетради вариант: «слышишь».

83

Зачёркнуто: «вдруг».

84

Напечатано: «тебя, друг» (цифры над строкой обозначают, что слова переставлены).

85

Зачёркнуто: «бульваров».

86

Зачёркнуто: «траурной».

87

Зачёркнуто: «бедненькой»: Вариант: «Ей, бедненькой, обнял ты, помнишь <…>».

88

Зачёркнуто: «И».

89

Последнее слово выделено автором.

90

Зачёркнуто автором: «чуткой».

91

Зачёркнуто: «стола».

92

В рукописной тетради дата: 29/III-1918 г.

93

От «По бумаге…» до конца строфы вписано от руки.

94

Вписано от руки.

95

Выделено автором.

96

Так в рукописи. Современная Кржижановскому норма «мириадой» (жен. род.).

97

Буква «о» зачёркнута, исправлено на «у».

98

Зачёркнут в во втором стихе конец:

«Стук колёс,

И лишь Гармония вселенской вечной лиры,

Гонимая землёй, бежит из мира слёз».

Дата: 10 марта 1919.

99

От «Шагов…» и до конца катрена вписано от руки. Машинопись: «…колёс. / И лишь Гармония вселенской вечной лиры, // Гонимая землёй, бежит из мира слёз».

100

Внизу страницы рукописное примечание автора: «х) Из древнерусского апокрифа». Источник не найден.

101

Зачёркнуто: нам.

102

В оригинале подчёркнуто от руки.

103

Рукописная тетрадь, в отличие от двух предыдущих. Открывается стихотворением «Поэту» с датой «III/18». Зачёркнутые варианты читаются плохо.

104

Зачёркнуто: «В розовой лампадке».

105

Зачёркнуто: «уйдём».

106

Зачёркнуто: «так».

107

Зачёркнуто: «робко».

108

Зачёркнуто: «не тронь моей».

109

Далее следует текст стихотворения «Мы», датированный: «15 г. – III/18 г. обр.» (по-видимому, обработано?).

110

Так у Кржижановского.

111

Так у Кржижановского.

112

Зачёркнуто: «опечаленный».

113

Зачёркнуто: «створки ж двери закрыты».

114

Зачёркнуто: «позвать».

115

Далее зачёркнута строка: «Понял: цепки супружества нити».

116

Далее следует текст «Vechia zimarra, senti».

117

Предыдущее заглавие неразборчиво, зачёркнуто.

118

Далее следуют тексты «Прелюд Шопена» и «Гость» («Щёлкнул ключ и дверь, скрипя, открылась…») с датой 29/III-1918 г.

119

Зачёркнуто: «пусть пять и <…>».

120

Зачёркнуто: «скрипка моя».

121

Зачёркнуто:

Чуда коснусь я послушным…

свершится сейчас над.

Вот и свершилось… И стало светло

В зале для буйных я видел…

122

Зачёркнуто: «Скучно и».

123

Вариант прочтения: «знатных».

124

Возможен иной вариант прочтения: «a vivre ouvert». На месте первой буквы словосочетания клякса.

125

Вариант прочтения «страстно».

126

Зачёркнуто: «там».

127

Зачёркнуто: «Несите».

128

Зачёркнуто: «Их молча сложит».

129

Зачёркнуто:

Одно лишь слово сказав: аминь

Одно промолвив как выдох: аминь

Одно лишь скажет, склоняясь

Сказав.

Далее следует текст «Дачная опушка». После него стихотворение «Могилы метафизиков» из машинописной тетради «Философы» (см. ниже), далее черновики: «Наши глаза ведь давно уж на ты…», «Никто не слышит – никто не знает…» (четверостишие зачёркнуто), снова «Наши глаза ведь давно уж на ты…», «Схоласты» (см. ниже, с датой: 8/V-18 г.), «В казарме», «Видение».

130

Далее следуют тексты и черновики стихотворений: «Диоген и Эпихарис», «Пролог» (черновик стихотворения «Magnus Contemplate!»; см. «Философы»), «Миросозерцание под пулями», «Лаврские куранты», «Исшёптанное мириадом уст…», «Circulus vitiosus».

131

На обложке: по левому краю сверху вниз надпись: «Стихи». Над машинописным заглавием рукописный эпиграф: «Frater Tertius (P. V.)». Внизу в правом углу рукописная надпись: «На библиотечной полке одною книгою стало больше: не значит ли, что на земле одним человеком стало меньше?» На обложке след машинописи (неразборчиво), впоследствии заклеенной (заклейка сорвана вместе с фрагментом текста).

Первым в подборке стоит стихотворение «Переплетенные книги…», в других случаях озаглавленное «Книжная душа»; здесь заглавие зачёркнуто или, напротив, выделено необычным образом. Вариант заглавия – «Библиотека».

132

Зачёркнуто: «звонких».

133

Зачёркнуто: «кувшин».

134

Зачёркнуто: «кувшин».

135

Исправлено: «даёт испить».

136

Зачёркнуто: «детскою».

137

Зачёркнуто: «сосуда» «амфоры».

138

Оставить «I.» (как в оригинале) вместо «И.» в соответствии с современным алфавитом – причуда публикатора.

139

Зачёркнуто: «вынут».

140

Зачёркнуто: «шепчет».

141

Далее зачёркнутое автором четверостишие «Марсилио Фичино утешает овдовевшего друга»:

Вас на путях любви подстерегли два тела.

Пора: одно из тел, на землю пав, дотлело.

Омыв крыло в слезах, к душе душа лети!

(Лишь острием клинка отбрось себя с пути.)

142

Предыдущий вариант: «Бессильно в цепких нитях дум, // Дрожит изловленное "Sum"».

143

Над «вплелися в листья» знак легато и сокращённая надпись (неразборчивая).

144

Зачёркнуто: «светом».

145

Зачёркнуто: «Беспокойно Чернокрыльем»

146

Выделено автором.

147

Последний катрен вписан от руки на отдельном листе и приклеен на лист внизу.

148

Так в рукописи.

149

Сноска Кржижановского: «х) См. Мир как воля и представление. Т. II, кн. 4, стр. <пропущено> «Мир наш плох» (Unsere Welt ist schlecht) – прозаизм, но фил<ософи>я Шопенгауэра> – и есть прозаическая вытяжка из поэзии <неразборчиво, угол листа оторван>».

150

Сноска Кржижановского: х) «И звезду, разорвав на лучи, погасила».

151

άπειρον - филос. - беспредельное, бесконечное.

152

Вариант: «сутулой плаксы».

Content

Сигизмунд Кржижановский
Рыцарь духа, или Парадокс эпигона

«Нет, я не знаю слов, разящих и могучих…» (О поэзии Сигизмунда Кржижановского)

Книга I (Ноябрь 1911 – Февр. 1913 г.)

Город

Покупатели кошмаров

Нахалы

Парк зимой

«Я позван незримым… Стою у окна…»

Bierhalle

Вампир

Весеннее утро

В толпе

Гость

Весенняя панель

Hofbräuhaus (München)

Предутреннее

Над мигами

«В межкрестной тишине…»

«В старой, слезливой, задумчивой книге…»

An den Frühling (Григ)

Святые сны

Сказка о познании

«Приходи… Мы с тобой помолчим…»

«В тумане призрачном уж звёзды побледнели…»

«После ночей нечистых упоений…»

Ныне отпущаеши

«Вечерняя печаль нисходит на поля…»

Сумерки

Беззвучие

«Парсифаль»

Magnificat

«Колоколов далёких перезвоны…»

Молитва

«Предмирная, немая сила…»

Тупик

Скука

«Нет, я не знаю слов, разящих и могучих…»

У ночного окна

«Не надо плакать. Плачут лишь трусы…»

Книжная закладка

В кафе

«На стене: «Турчанка у фонтана»…»

Самоусовершенствование

Предчувствие

La questa tomba

«В душе, как в нетопленой комнате…»

Душа и мысли

Suicidium

Мой лебедь

Путевая карусель

«Поезда меня мчат по неведомым странам…»

Монастырь Сан-Миньято (Флоренция)

Saalfelden (Tirol)

Гробница Наполеона

Новый кафедральный собор в Линце

Santa Chiara

Кладбище вечером (Mayerhofen)

Венеция ночью

Монте-Карло

Кривые улыбки

«Море цвета лакмуса…»

Люцернский лев (Lucern Läwengarten)

Молодожёны

Интеллигент и море

Современность

Азартная игра

Любовь

«Кисленькие, злые, хворые идейки…»

«Милые, добрые, мудрые книги…»

Весне

Английская болезнь

Пивная

Мечты и сны

Первая ночь

Могила Гейне

Quo vadis, Domini?

Царевна леса

Иная любовь

Смерть лебедя

Валун

«Я – созданье неведомых чар…»

Старый рояль

Сонные нити

«О тени женщин, прошедших мимо…»

М. О

Мумии

«очи бессонной тоски я гляжу, угасая…»

«Я умру: мой дух ночь примет…»

Меньшая братия

Прошлогодняя трава

Плющ

Камень

Эдельвейс

Ветряная мельница

Весенний снег

Курица

Так себе

Весеннее

«В душе поют созвучно скрипки…»

Ночь

Стриндберг

Саше Чёрному

Стихи. С. К

<I> 1911–1913 гг.

<II> 1914–1915 гг.

Свобода

«На тихом кладбище, на мраморе доски…»

И я

Похоронное бюро

Видение

В казарме

<III> 1918–1919 <гг.>

«Vechia zimarra, senti» (IV акт «Богемы»)

Мы

Прелюд Шопена (or 28, № 13)

Гость

Дачная опушка

«Наши глаза ведь давно уж на ты…»

Лаврские куранты

«Исшёптанное мириадом уст…»

Миросозерцание под пулями

Circulus vitiosus

Поэту

Стихотворения С. К 23 марта 1918

Entre griv et rose

Жалоба Парки

«Душа прощалась с Ангелом-Хранителем…»

Её губы

Профессионал

В лаборатории

Скрипач

За что?

Экспромт

Открытое окно

В номерах

Молитва

Солдатская песня

<Frater Tertius> Философы

Академия (IV в. до Р.Х.)

Диоген и Эпихарис

I. С. Эригена (IX В.)

Flatus vocis

Схоласты (XIII в.)

Magnus Contemplator (XIII в.)

Декарт

Harmonia praestabilita (XVII век)

Три храма (XVIII в.)

Могилы метафизиков (с натуры)

Череп Канта

После чтения Шопенгауэра

Гартман

I. Душа и книга

II. Нирвана

III. Перелёт

Эпитафия себе

«И дремля едем до ночлега…»

Беатриче

Переводы Юлиан Тувим (1894–1953)

Черешни

Похороны

Светозар

Зима бедняков

Апрель

Вечер

У окна

Слово и плоть (фрагменты)

I «И слово плотью стало…»

II. «Мне чужды все ремёсла…»

III. «В тебе моя вся алость…»

Сорок вёсен

Комментарии

Примечания