Юрий Костин

Француз

Солдатам и офицерам, ополченцам и крестьянам, ушедшим в партизаны, военному гению и человеколюбию Михаила Илларионовича Кутузова, духовной силе личности Александра Первого, великодушию, доброте и непобедимости русского народа, остановившего нашествие европейских варваров, и преемственности поколений посвящается эта книга.

Глава первая

Пожары вспыхивали повсеместно, то здесь, то там. От сильного осеннего ветра огонь переносило на новые строения. Деревянные дома разваливались, уничтожаемые безумием огня, перегораживая переулки и улицы, и некуда было спрятаться от удушающего дыма.

Москва горела, и сидящий в Кремле завоеватель, запертый в древней крепости подобно пленнику, начинал проклинать день и час, когда честолюбие и коварные замыслы бросили его семисоттысячное войско в эту гибельную авантюру. В Москве он потерял веру в победу, увидел, в какое варварское племя способна превратиться лучшая армия Европы.

Баловень судьбы, отчаянный, коварный, сам провозгласивший себя императором Франции, Наполеон Бонапарт все чаще оставался в одиночестве, пребывая в глубокой меланхолии и тревоге.

Вступив в Москву, точнее войдя в город без триумфа, он провел первую ночь в мрачном настроении, остановившись в обывательском доме, в Дорогомиловской ямской слободе, где из местных жителей осталось лишь несколько дворников. Наполеон надеялся дождаться здесь депутации от города с «ключами» от Москвы. Но ждал тщетно. Город, покинутый большинством жителей и властями, не дал Наполеону ни малейшей возможности произвести впечатление на горожан мощью европейского оружия.

Распорядившись приготовить себе горячую ванну, чем удивил своих помощников, настойчиво советующих переместиться хотя бы в Петровский дворец, он подошел к окну.

Багровое зарево охватило весь город. К полуночи третьего сентября вокруг Кремля уже ничего нельзя было различить в дыму и всполохах пламени. Огненный ветер гулял по Москве, срывая кресты с храмов, расплавленный металл, будто лава, тек по улицам. Горели мосты и суда на реке. Ничто не могло остановить этот ужас, помешать безумству огненной стихии, беспощадно пожиравшей город.

Грозное, тяжелое зрелище, сулящее лишь недоброе, удручало императора. Еще нигде он не испытывал таких частых и убийственно долгих приступов отчаяния, как в этой стране.

— Москвы нет более! — воскликнул он. — Я лишился награды, обещанной войскам!

Город, считай, выгорел полностью, а войско Наполеона, стремившееся сюда на крыльях надежды на веселую и сытую жизнь счастливых завоевателей, вынуждено было искать себе пропитание и даже теплую одежду под обугленными развалинами. Солдаты были предоставлены сами себе и творили бесчинства, которых Москва не видывала со времен ужасных набегов с Востока. Принимая во внимание плачевное состояние войска и стремительно падающий моральный дух, Наполеон вынужден был предоставить армии так называемое разрешение на грабеж.

Обирать город и оставшихся жителей ходили нарядами, по очереди. В отчаянных попытках отыскать ценности некоторые представители цивилизованных народов не гнушались ничем. Говаривали, будто бы и мертвым не было покоя: оккупанты искали ценности даже в захоронениях, оскверняя городские и монастырские погосты.

В Хамовниках, близ Зачатьевского монастыря, у дома бывшего генерал-губернатора Архарова, чудом не тронутого пожарами, доблестные воины великой армии сошлись в схватке с местными бродягами. Дрались не на жизнь, а на смерть. Солдаты отгоняли мародеров штыками, но численное превосходство было далеко не на их стороне, а посему в итоге грабили совместно, сообразив, что лучше иметь половину добычи, но остаться в живых.

От богатого убранства особняка не осталось и следа. Ободрали даже позолоченную лепнину. Вакханалия завершилась уничтожением винных запасов и кровавой схваткой. Прибывший на место патруль не решился ввязываться в конфликт, офицеры полицейской команды еле сдержали желание своих солдат присоединиться к нарушителям дисциплины.

Никогда еще французская армия не опускалась до столь ничтожного, варварского состояния. Да и называть ее исключительно французской было бы исторически некорректно, ведь на стороне Наполеона против России воевала почти вся Европа.

Дым, смрад, грязь, запустение и предчувствие еще больших бед царили в чуждом для наполеоновской орды городе. В сознании неприятеля случился, как сказали бы в наши дни, некий сбой, лишивший его возможности перестроить образ собственного мышления в соответствии с местной действительностью. Завоеватели не могли взять в толк, отчего русские подожгли Москву. Сомнений в том, что сами москвичи подпалили город, не было. Пули расстрельных взводов косили «поджигателей». Попавшие под такое обвинение не имели шансов на спасение…

Наполеон несколько раз выезжал на «экскурсии» по улицам Москвы в сопровождении адъютантов и нескольких пленных русских, хорошо знавших город. Очевидцы утверждают, что был он молчалив и безразличен к участи оставшихся в Москве горожан, почти не отдавал распоряжений. Лишь только раз, увидев близ Охотного ряда группу малолетних сирот, вроде как прослезился и распорядился определить их в какой-нибудь приют.

Но в аду не было больше места состраданию. Бросив приготовленную для него ванну и кремлевские покои, Наполеон покинул сердце России. Он шел под огненными небесами, в которых, гонимые ветром, летали куски кровельного железа, а пламя извивалось в воздухе, принимая причудливые формы. Он двигался среди огненных стен, и поистине земля горела под ногами завоевателя.

В армии исчезли на эти дни все понятия совести и чести. Корысть соединяла рядового с генералом. Ничто не волновало более многоязыкое войско, как только поиски пропитания и жажда наживы.

В тот же вечер взвод гренадеров Итальянского полка армии маршала Нея, в поисках провианта пройдя сквозь огненные заслоны от Андроникова монастыря на Яузе, где квартировался полк, обнаружил на углу Тверской уцелевший особняк. Огонь уже добрался до него, занималась крыша. Парадная лестница, которую сторожили мраморные львы, была усыпана мусором и пылающими головнями. Однако же большая часть здания пока не пострадала, и его все еще можно было исследовать, ежели поторопиться.

— Ломайте двери! — прокричал командир взвода Алессандро Матерацци.

Особняк оказался пуст, жители, подобно большинству москвичей, покинули его. Небогатая обстановка свидетельствовала, что дом этот, скорее всего, достался по наследству обедневшему помещику, который экономил на всем.

Оценив обстановку и поняв, что поживиться здесь особо нечем, Матерацци со вздохом приказал тщательно осмотреть дом и подвалы. Солдаты обнаружили несколько бутылок вина, мешок с картошкой, а также пять или шесть фунтов подпорченной ветчины. Сам Матерацци обратил внимание на несколько старинных гравюр, которые сорвал со стен, извлек их из рам и аккуратно свернул. Усевшись у окна, он положил на подоконник заряженный пистолет и закурил трубку.

— К чему вам это, командир? — поинтересовался подошедший солдат и присел рядом.

Матерацци затянулся, мечтательно глядя в тревожную московскую ночь.

— Моя семья, Энцо, владеет небольшим постоялым двором в Сан-Ремо. Думаю, эти гравюры будут отлично смотреться на его стенах. Приличную публику подкупает любовь хозяев к искусству.

— Понятно, — кивнул солдат. — Ну мне не светит останавливаться в постоялых дворах, где на стенах висят такие картинки. Мое место — какой-нибудь сарай или в лучшем случае кровать веселой вдовы.

— Могу взять управляющим, если хорошо будешь себя вести…

— Сюда! Скорее! — послышался крик из подвала.

Матерацци и его подчиненный вскочили с мест и бросились на крик. В свете факелов, с которыми гренадеры обшаривали дом, их взорам предстала отчаянная потасовка.

— Что здесь происходит? — прокричал Матерацци. — Прекратить драку немедленно! Пристрелю! — угрожая пистолетом, он кинулся разнимать дерущихся.

Когда все успокоилось, один из тех, кто принимал участие в потасовке и получил мощный удар кулаком, отчего на лице у него уже вырастал приличных размеров синяк, принялся оправдываться.

— Случайно вышло, синьор. Мы тут кое-что нашли, и вот Роберто… — пострадавший показал пальцем на одного из солдат, — просто оттолкнул меня. Ну, я и завелся.

— Пойдете под трибунал! Я вас лично расстреляю. А по тебе, Роберто, плачет веревка. Ты еще ответишь перед Богом за насилие и разбой.

— Вы не очень-то, командир, — смело глядя на Матерацци, прохрипел солдат. — Это мой город, это моя награда за все беды, которые эта война мне причинила.

— Я удушу тебя! — прокричал Матерацци. — В моем взводе не может быть нарушений дисциплины! Всем отойти в угол. Энцо, держать его на прицеле!

Подойдя ближе к месту, где подрались солдаты, Матерацци обнаружил несколько сундуков, едва прикрытых кусками мешковины. Один сундук был приоткрыт. Матерацци увидел, что тот доверху заполнен книгами. Здесь их было больше сотни.

— Ничего себе, — с улыбкой произнес Матерацци, — какие культурные у меня гвардейцы, подрались из-за книг!

— Вы второй сундук откройте, — подсказал пострадавший солдат.

Последовав его совету, Матерацци приоткрыл крышку другого сундука и от неожиданности ахнул.

— Madonna mia! Не может быть, — воскликнул он.

Вдруг сверху раздался страшный скрежет. Последовавший за ним гул стал нарастать. Солдаты бросились из подвала, но было уже слишком поздно. Огромное бревно, доселе поддерживавшее каркас, осело и с треском обрушилось, придавив Роберто.

Начался хаос. Командир пытался помочь своим солдатам, но выбраться смог только Энцо. Машинально прихватив экспроприированные Матерацци гравюры, он пулей выскочил из особняка и уже на улице заметил, что крыша здания начисто выгорела. Огонь повредил несущие опоры, и дом стал рассыпаться на глазах.

Глава вторая

Жарким июльским днем, когда центр Москвы больше всего напоминает европейскую столицу или Нью-Йорк, а многие местные жители покидают город и на дорогах, если только никому не приходит в голову заново перекладывать тротуары, время от времени бывает вполне свободно, на первом этаже одного из лучших кафе города беседовали двое — москвич Антон Ушаков и француз по имени Жерар. С первого взгляда можно было определить их принадлежность к одному кругу и приблизительно к одному и тому же поколению. Одеты собеседники были так, как нынче одеваются все мужчины среднего возраста от Санкт-Петербурга до Сан-Франциско — джинсы, пиджаки, рубашки. Оба говорили на английском языке, но каждый со своим специфическим акцентом.

Кафе, названное в честь величайшего русского поэта и расположенное на Тверском бульваре в Москве, имеет репутацию одного из лучших заведений города. Сюда принято водить иностранных гостей, деловых партнеров, которые искренне восторгаются стилем и изяществом интерьеров, богатой библиотекой и, разумеется, вкусными, хотя и очень дорогими, блюдами. Впрочем, большая их часть стоит того, чтобы переплачивать, считал Антон.

Очевидный бонус — отменная сноровка обслуживающего персонала. Нередко новичка, впервые оказавшегося в кафе, поражает откровение о происхождении самого особняка, приютившего столь яркую составляющую кулинарной репутации древней русской столицы. Именно тот факт, что этот особняк — искуснейшая копия, а не историческое здание, отчего-то вызывает восторг и неподдельное удивление образованного иностранца.

— Никогда еще не пробовал ничего подобного, — признался Жерар, вытирая салфеткой руки и отставляя в сторону тарелку, на которой недавно была подана «завороженная» стерлядка. — Даже у нас в Лионе.

— А у вас в Лионе подают такую рыбу? — с улыбкой поинтересовался Антон.

— У нас в Лионе очень много чего есть, — ответил Жерар. — Но такую рыбу точно нигде не найти. Not even in Lyon[1]. Чисто русская вещь. Но в разнообразии я нахожу очарование этой жизни, — философски произнес француз.

— А я — в тайнах. Но особенно в их разгадывании. Вы ведь поэтому искали со мной встречи? Мой друг Ральф сказал, у вас для меня интересное дело. Он отчего-то считает, что я могу захиреть от размеренной жизни. Возможно, он прав. Итак…

— Прямо сразу? Без водки? — Жерар надел на лицо маску удивления.

— А при чем здесь водка?

Не то чтобы Антон не знал, при чем здесь водка. Обычный, набивший оскомину дремучий стереотип. Если русский, то обязательно водка. Сколько ни обряжайся в европейское, ни заказывай в ресторанах приличное по качеству и цене вино, ты для них все равно «водочник», агрессор и манкурт, почем зря швыряющий налево и направо купюры, предварительно наверняка отмытые с помощью криминальных схем. А еще ты чуждый тип в тельняшке, балдеющий от цыган и при первом удобном случае непременно пускающийся вприсядку.

— Говорят, у вас, у русских, без водки дела не делаются.

— Это верно, но отчасти. Во-первых, подойдут и другие напитки, хоть абсент. Во-вторых, прежде чем дела пойдут, надо договориться. А уж потом… А вообще у нас еще говорят, что кур доят!

— Как это, кур доят?

— Такой рифмованный афоризм. Образный намек на то, что надо меньше верить стереотипам и всяким небылицам.

— Да я шучу, Антон, — воскликнул Жерар со смехом. — Примитивный французский юмор. Хотя я где-то читал, что русские как раз его понимают и любят. У вас даже Пьер Ришар считается гениальным актером, а Депардье вы сделали гражданином России. О’кей, мне тоже неохота морочить вам голову дипломатическим трепом, поэтому сразу переходим к сути вопроса. Прежде всего, имею честь сообщить вам, что этот ресторан принадлежит мне… — Жерар горделиво откинулся на стуле и в ожидании реакции уставился на собеседника.

Однако на Антона его заявление никакого эффекта не произвело. Даже несмотря на то, что фраза this restaurant belongs to me[2] прозвучала недвусмысленно и четко, он посчитал, что француз ошибся, ведь английский-то для него тоже не был родным языком. Именно поэтому Антон продолжал оставаться невозмутимым, а лишь только кивнул в ответ, из вежливости.

— Чертовски приятно иметь дело с человеком, умеющим слушать, — воскликнул француз с досадой. — Казалось бы, произносишь нечто из ряда вон выходящее, а собеседник не перебивает тебя, а терпеливо ждет объяснения. Мы с вами сработаемся.

Жерар засмеялся, но вышло у него это нервно. Антону было и вовсе не до смеха. Выходит, этот подозрительный человек из Лиона, «сосватанный» Антону его старинным немецким приятелем Ральфом Мюллером, не оговорился, а он не ослышался. За последние годы, наполненные невероятными приключениями, Ушаков повидал всякое, но не отвык подозревать некоторых людей в неадекватности, особенно если они в самом начале знакомства начинают нести ахинею. Он ведь прекрасно знал, кто владелец заведения, даже виделся с ним несколько раз.

И все же для верности Антон переспросил:

— Этот ресторан принадлежит вам, так вы сказали? Быть может, вы имели в виду, что это место как раз для вас? You meant «you belong to this place»?

— А, вы все-таки не так невозмутимы, как мне показалось? Вас можно понять. Я имел в виду, что это фактически мой ресторан. И самое смешное, это правда. Другое дело — доказать этот факт будет чрезвычайно сложно, и ваша помощь мне как раз в этом и нужна.

«Ладно, Ральф, я тебе это припомню: подсылать ко мне ненормальных — это что-то новенькое», — мысленно возмутился Антон.

И поскольку он молчал, французу пришлось поспешить с разъяснением.

— Эта история тянется с 1812 года…

— В 1812 году этого ресторана еще не было, — уточнил Антон. — Вообще в Москве нет ни одного ресторана, который просуществовал столько лет, даже в виде бренда, названия.

— Я знаю, — Жерар расхохотался. — Я имею в виду не это здание, оно ведь, как это у вас говорят, novodel, так? И все же меня привели сюда события, происходившие именно в 1812 году в Москве.

— Прошло уже больше двухсот лет, — заметил Антон.

— Верно, все случилось ровно за двести лет до начала третьего, но, я убежден, не последнего президентского срока Владимира Путина.

Француз вновь рассмеялся, теперь уже собственной шутке. Антон через силу улыбнулся. Несколько посетителей кафе обернулись, услышав столь родную фамилию.

— Видите ли, в чем дело, — продолжал Жерар, — мой предок — русский офицер и дворянин. В силу неизвестных мне обстоятельств он вынужден был после войны осесть во Франции. Есть легенда, будто он уходил из вашей страны как все наши, вместе с армией Наполеона в районе Березины. О, Березина, Березина… Позор и трагедия Франции! Такая славная победа при Бородино, взятие Москвы — и такой унылый и бесславный конец на Березине!

— Так уж прямо и победа, — проворчал Антон. — Так уж и «взятие» Москвы. Прямо не Наполеон, а Девлет-Гирей.

— Простите?

— В Бородинском сражении как минимум не было победителей. Это признанный факт. А Москву вам просто так отдали. Точнее, не вам, а им, раз вы русский.

— Точно, немного русский. Но Бородино! Да что вы говорите такое? Наполеон одержал победу при Бородино! Русские потеряли там десятки тысяч человек. Именно поэтому Александр, ваш император, оставил столицу, бросил Кремль и бежал в Санкт-Петербург.

— Стоп. Стоп! Кто бежал, куда? Столицей России тогда был Питер. В нем, а не в Москве находились царские резиденции, например в Зимнем дворце. Жерар, извините, но у вас в голове, хоть вы и немного русский, как и у всех иностранных гостей, чудовищная каша. Ну, типа мюсли, сборная солянка, то есть буйабес из не связанных между собой сведений… Нет, разумеется, до американцев вам в этом смысле еще далеко, но все-таки… Кстати, однажды я встречал в аэропорту своего коллегу из США, так он на полном серьезе спросил у меня, принимал ли я участие во Второй мировой войне… А то, что я родился в 1967 году, его не смутило.

— Ха! Так это ж американцы! — воскликнул Жерар. — Что вы от них хотите? Надутые, бесцеремонные невежды!

Антон в который раз поразился, как легко объединяются представители любых народов в своем желании обсуждать и осуждать за глаза несчастных американцев, продолжая при этом пользоваться их технологиями, правилами корпоративного управления, обещая, но не отказываясь от фастфуда и кока-колы, ожидая новых голливудских релизов или очередной версии айфона.

— Но все же, Антон, — Жерар решил все-таки развить историческую тему. — Победа французов под Москвой — исторический факт.

— Перенесем наш исторический спор на другое время, — Антон с грустью посмотрел на собеседника.

— Ну, как знаете. Итак, мой предок русский, и он бежал из России.

— А почему?

— Не имею понятия. Подробности его бегства утрачены.

— Ага, — задумчиво произнес Антон. — У меня, кстати, сразу было ощущение, что вы не совсем француз.

— Поверьте, это не из-за моих дальних предков. Это потому, что я из Лиона. Лион — это не Франция.

— А что?

— Лион — это Лион. И родился-то я французом. Да и столько поколений сменилось.

— Согласен с вами, хотя смешанные браки надолго накладывают отпечаток на характер…

— О нет! Все значительно интересней. У моего предка не было смешанного брака. Он приехал в Париж уже с женой. А она, насколько мне известно, тоже была русская.

— Ого…

— Да! Итак, в нашей семье я с самого раннего детства слышал одну и ту же историю (или сказку, если угодно) про то, что основатель нашей династии спрятал в Москве клад. Или не клад, а что-то другое. Что? Опять же по легенде, это «нечто» имело баснословную историческую ценность. Все состояние своей семьи, короче, он умудрился зарыть в подвале одного дома. Потом, как известно, был пожар. Я, кстати, не понимаю, как можно было поджечь свой собственный город?

— Жерар, а кто вам сказал, что Москву подожгли москвичи? — недовольно перебил собеседника Антон. — Вы сами-то верите в такое? В те времена города с землей не ровняли и не хотели затопить, как Гитлер Москву. Завоеватели приходили и уходили. Наполеон, я читал, не очень-то планировал задерживаться в России. Делать ему тут было нечего, потому что скучно, грустно, ресторанов таких, как этот, не существовало и зимы тогда были совсем холодные. Тем более что принадлежность тогдашней России к Европе никто не оспаривал, плюс родство монарших фамилий по всему региону, так сказать… А во всех европейских столицах, им завоеванных, ваш Бонапарт вел себя более-менее прилично. Никто из читающих газеты людей в Москве не мог тогда и предположить, что у нас его солдаты начнут так безумствовать, как это случилось уже после бегства из Москвы. Так зачем москвичам было уничтожать собственные дома, в которых им предстояло долго жить?

— А как же было на самом деле? Ну, с вашей точки зрения… — вежливо поинтересовался Жерар.

— На самом деле все очень просто: Москва до пожара была по большей части деревянная. И вот представьте себе: в город заходит огромная армия, солдатам надо греться, готовить пищу. Вдобавок примите во внимание, что для пришедших с Наполеоном, то есть в целом для армии, не существовало особых нравственных ограничений. Вы только правильно меня поймите. Я априори ничего не имею против французов и вообще против какой-нибудь конкретной нации. Но современники отмечают крайне беспардонное поведение завоевателей на территории московских усадеб и даже в церквях. Костры разводили где придется, без разбора. А тут еще ветер, деревянные постройки… Пожара было просто не миновать.

— В ваших словах есть логика. Но у нас во Франции все, кому вообще интересна тема русской кампании Наполеона, хотя таких, честно говоря, уже единицы, уверены, что Москву подожгли сами жители, чтобы создать оккупационным войскам невыносимые условия.

Антон пожал плечами.

— Жерар, — сказал он после минутного раздумья. — В руках Наполеона были все книги, журналы и типографские станки Европы. Это как сейчас CNN, TF1 и иже с ними, плюс весь интернет и все социальные сети вместе взятые. Ему ничего не стоило вбить в головы обывателей любые версии событий. Имейте в виду: на сжигание древней столицы империи требовалось высочайшее повеление. А его не было. Фельдмаршал Кутузов также не имел полномочий отдать такой приказ Ростопчину — тогдашнему градоначальнику. Более того, на совете в Филях Ростопчин призывал оставить Москву именно для того, чтобы избежать кровопролития и превращения Москвы в пепел! Такие вот дела, Жерар.

Антон замолчал. Он любил подискутировать на исторические темы, однако сейчас отчего-то больше всего хотел понять, что же в действительности нужно этому французу в Москве. На наивного кладоискателя он точно не похож. Взрослый, рассудительный человек, взгляд хитрый и проницательный. Про войну кое-что знает, да еще столь отдаленную от нас во времени. Для иностранца это огромная редкость.

— Предлагаю пока оставить Наполеона в покое, Жерар, — с улыбкой произнес Антон. — Так вы прибыли в Москву только для того, чтобы клад отыскать?

— Не только. Да и как его отыскать спустя столько лет? — с грустью ответил Жерар.

— Я окончательно запутался, — Антон вздохнул. — Итак, сначала вы утверждаете, что этот ресторан принадлежит вам. Так? Так. Вы рассказываете про клад, спрятанный вашим предком в подвале одного из домов. Разумно предположить, что вы имели намерение его откопать. А еще мы периодически отступаем от темы разговора, чтобы убедиться в том, что мы с вами расходимся в исторических вопросах и причинах пожара Москвы.

— Клад или что там было, мне доподлинно неизвестно, почти два века пролежал в земле. Где-то под этим домом. Может, он все еще здесь. Мне никогда не удавалось обыграть казино или выиграть в лото. А вдруг это все потому, что судьбой мне предназначено когда-нибудь сорвать джекпот?

Антон глядел на француза со смешанными чувствами. С одной стороны, все, что он сейчас услышал, походило на наивный бред. С другой стороны, опыт и привычка разбираться во всем до конца требовали терпения. Он решил выслушать француза, выяснить, вдруг тот не все рассказывает и за банальной историей о спрятанных в землю ценностях скрывается нечто более существенное.

Ждать пришлось довольно долго. Жерар замолчал и увлекся едой. Выглядело это так, будто он выложил Антону все что мог и теперь ждал от него реакции на свои откровения.

— Определенно, Антон, — Жерар наконец оторвался от еды, — вы совершенно нелюбопытны.

— А мне пока не о чем спрашивать, — признался Антон. — Наоборот, я от вас жду объяснений. К примеру, откуда вам известны такие подробности, как точное расположение дома, который давно снесли? Или он сгорел все-таки? И если все это правда, в чем я пока еще сомневаюсь, зачем вы здесь? Чтобы посидеть в заведении, построенном на месте вашей фамильной усадьбы? Или чтобы отобрать кафе у владельца, заявив о своих правах? Реституция в России не работает. Тут концов не найти, кому что принадлежит. А если даже уже что-то принадлежит, то не знаешь, когда и под каким предлогом все в итоге отберут.

— А вы, я смотрю, либерал. Да… Все не так, — отвечал француз. — Конечно, мне никто не поверит.

— Не скажите. Мы народ доверчивый. Поверить могут. Вернуть — никогда. Скидочную карту, впрочем, могут подарить, если докажете, что это когда-то была земля ваших предков. Но не больше десяти процентов.

— Звучит обнадеживающе. Но, помимо материальных ценностей, клад содержал летопись рода моего предка и очень много уникальных книг. Огромная библиотека! Некоторые книги были с дарственными надписями от авторов — современников моего предка! Вас это не увлекает? Ваш друг уверял меня, что в Москве ныне можно доверять только вам… И еще, что вас можно заинтересовать авантюрным проектом. Тем более вам в данном случае ничего не угрожает, нет никакой опасности. Нас не преследуют конкуренты, ибо никому, кроме нас с вами, неизвестна настоящая цель моего визита в Россию.

— Более-менее все логично, — Антон покачал головой. — Мне надо подумать. Как мы с вами будем искать клад? Сделаем подкоп под это здание с другой стороны бульвара?

— Мы что-нибудь придумаем, главное, чтобы вы согласились мне помочь. Уверяю вас, вы не пожалеете. К тому же у этого приключения обязательно будет приятная финансовая составляющая, независимо от конечного результата.

Антон слегка поморщился. Он очень смущался, лишь только речь заходила о материальном вознаграждении за нечто не имеющее отношения к его основной работе. А если в ситуацию вмешивались общечеловеческие нюансы типа поиска следов древнего рода этого странного господина из Лиона, то говорить о стоимости услуг, а тем более торговаться, он не умел и понимал, что уже никогда не научится.

— Ладно, я согласен, — кивнул Антон. — Давайте начнем наши изыскания. Надеюсь, мне не придется из-за этого отменять поездку на Карибы? Давно мечтал посмотреть на тамошние красоты.

— Прекрасно! — воскликнул Жерар. — Как я вам благодарен. А в какое место на Карибах, если не секрет?

— Мартиника. А дальше посмотрим, как пойдет. Мы с Ральфом. У него семейный выезд, а я вроде как с ними.

— У нас будет время повстречаться до вашего отъезда?

— Так я завтра утром улетаю… Жерар, поскольку вы здесь впервые, вам обязательно надо кое на что взглянуть.

Они поднялись по лестнице и оказались в самом роскошном помещении кафе.

— Реально красиво, — прошептал Жерар.

— Да, — улыбнулся Антон. — Вас ничего не удивляет?

— Очень много книг.

— Ваш предок покинул Россию в тысяча восемьсот двенадцатом году? — Антон перешел на шепот.

— Ну да, зимой.

— Значит, все книги, которые он спрятал, были выпущены до тысяча восемьсот двенадцатого года, так?

— Так. Понимаю.

— Конечно, что здесь непонятного? Сейчас мы проведем небольшой эксперимент.

В эту минуту к ним подошел официант и предложил свои услуги.

— Извините, — обратился к нему Антон, — мой гость хочет переместиться с первого этажа сюда, в «Библиотеку». Ему интерьер понравился.

— Конечно, господа, свободные столики пока есть, я сейчас попрошу принести сюда ваши блюда.

Устроившись у окна, они молча дождались официанта.

— Книг тут — море, — произнес Антон словно в пустоту. — Антиквариат или тоже новодел?

— Да что вы, — живо отозвался официант. — У нас очень богатая коллекция. Все сплошь оригиналы.

— Правда? — Антон повернулся к официанту.

— Тут есть прижизненные издания Пушкина. Да и вообще чего здесь только нет.

— Это какая-то единая коллекция, купленная у кого-то, или книги постепенно собирали?

— Не могу знать, — развел руками официант. — В такие вопросы нас не посвящают. Но я в курсе, что коллекция постоянно меняется: что-то добавляется, а что-то хозяин временно забирает.

Антон перевел Жерару все сказанное официантом.

— А какими годами датируются самые старые книги? — поинтересовался Антон.

— Есть кое-что восемнадцатого века, хотя в основном тут собраны издания, вышедшие в девятнадцатом веке, в том числе в самом начале, еще до войны 1812 года.

— Да что вы говорите?!

— Точно так, уверяю вас, господа. Есть и с дарственными надписями. Есть даже книги, в которые вложены письма тех лет. Некоторые никогда не распечатывали. Я сейчас покажу вам…

— Любопытно.

Официант отсутствовал несколько минут и вернулся, держа в руках внушительную стопку книг.

— Вот, глядите: «Графине Лопухиной на память в день ангела от…» Тут неразборчиво. Или вот в этой, смотрите, как интересно: «Вы мужественно сражались в австрийских лесах и заслужили отпуск. Пускай же сей великолепный том послужит Вам развлечением в часы праздности. Князю Знаменскому от сослуживцев по полку». Здорово, правда?

Антон кивнул.

— Что он говорит? — оживился француз.

— Читает дарственные надписи. Перевести вам?

— Нет, не стоит.

Антон заметил, что Жерар помрачнел.

— Я оставлю книги у вас пока, господа, можете полюбопытствовать, — предложил официант и удалился.

Антон открыл том, венчающий стопку.

— «Моему единственному и неповторимому…» — начал он читать, сходу переводя дарственные надписи на английский язык. — Знаете, Жерар, с детства не люблю лезть в чужую личную жизнь. Даже если это личная жизнь давно умерших людей.

— В этом мы с вами схожи. Но сейчас мы вроде как проводим научные исследования. Так что… А вдруг какая-нибудь ниточка?

— «Лейб-гвардии поручику Оренбургского гусарского полка Семену Петровичу Кранке…» — продолжил чтение Антон.

Звание «лейб-гвардии поручик» он перевел как «офицер».

— Кранке — это вроде нерусская фамилия, да? — заметил француз.

— Точно. Кстати, Жерар, а как звали вашего предка?

В ответ собеседник Антона только развел руками.

— Да что вы? — удивился Антон. — Хотите сказать, вам и имя его неизвестно?

— Да, он во Франции жил под вымышленной фамилией — Сибиль. И меня зовут Жерар Сибиль. Но это нам никак не поможет.

— Любопытно, что книги в основном дарили военным людям, — заметил Антон. — Впрочем, военные были тогда элитой общества, самыми образованными людьми. Не знаю, как во Франции, но в России уж точно так обстояли дела. «Капитану Грахову от однополчан…» Так, смотрите, а тут красивое издание какое!

— Что это?

— «История Тридцатилетней войны». И кто же у нас был счастливым обладателем такого чуда? Ага, опять военный: «Ротмистру Михаилу Ивановичу Ушакову, в день именин». В день именин…

Брови француза в изумлении поднялись.

— Что-то не так? — спросил Антон.

— Мне кажется, это у вас надо спросить, все ли так? — произнес Жерар. — Ведь и ваша фамилия тоже Ушаков!

— Правда? — Антон еще раз прочел дарственную надпись. — Верно. Невероятное совпадение. Однако же в нем нет ничего особенного. Ушаков — старинная русская фамилия. Кстати, величайшего адмирала в истории русского флота звали Федор Федорович Ушаков. Удивительный был человек. Его до сих пор почитают образованные люди по всему миру, а на острове Корфу про Ушакова легенды слагают.

— А что такого с ним случилось? Что он сделал? Извините за вопрос, но я вроде бы человек образованный, а фамилию Ушаков впервые услышал, когда ваш друг порекомендовал мне встретиться с вами.

Антон вздохнул с непритворной грустью, в который раз искренне изумляясь невежеству жителей Западной Европы и их беспечному отношению к истории не только других государств, но и собственных стран.

— Если коротко, то в феврале тысяча семьсот девяносто девятого года он спланировал и осуществил операцию по захвату острова Корфу, а именно считавшейся до Ушакова неприступной крепости Керкиры, занятой, извините, французами. Благодаря блокаде и десанту, Ушаков вынудил ваших соотечественников капитулировать, что, на мой взгляд, хорошо: не пришлось кровь проливать…

— Антон, — заметил Жерар, — не находите, что наша беседа носит однобокий характер? В арсенале ваших знаний случайно не нашлось места для рассказа о том, как французская армия победила русских?

— Извините меня за мое невежество, но такого я что-то не припомню, — с улыбкой ответил Антон. — Но история про Корфу очень показательна, ведь победу-то наши одержали не в России, где, как утверждают ваши соплеменники, мы можем побеждать исключительно при помощи воюющего на нашей стороне «генерала Мороза», а в теплом и благодатном краю…

Глава третья

Из дневника офицера французской армии Матье Сибиля

Эту неприветливую страну с ее пыльными, разбитыми дорогами и кривыми, немощеными улицами городов, с ее холодной зимой и промозглой, нагоняющей смертную тоску осенью я невзлюбил сразу. Мне хочется со всех ног бежать при виде любого представителя этого неотесанного и неулыбчивого народа, именующего немцами нас, французов, и вообще всех чужеземцев, скрыться навсегда от этих противных нам, европейцам, понятий о красоте и изяществе! Да и приживутся ли настоящие красота и изящество тут, среди этих бескрайних пустынных лесов, болот и полей? Их поселения сплошь утыканы деревянными и очень редко каменными храмами, купола которых зачастую покрыты чистым золотом, а у ворот при этом целыми днями сидят нищие попрошайки, больные и грязные, тут же питающиеся брошенным из милосердия куском хлеба и здесь же, не отходя далеко, справляющие нужду.

Страшное, навязчивое чувство тоски вызывает у меня сия, с позволения сказать, цивилизация, за которую эти потомки варварских лесных племен и монгольских ханов отчаянно идут на смерть от лучшей армии, когда-либо являвшей этому миру свое великое и грозное лицо.

Здесь не строят, а только перестраивают, достраивают, ремонтируют. Не судят, а казнят, не разбираются, а сразу осуждают. Грязные улицы мостят досками, да так небрежно, что каждой новой весной приходится делать это опять. Злые языки утверждают, будто бы на сем деревянном круговороте наживаются местные купцы и чиновники… Какая неприкрытая подлость!

Забитость и неслыханная нищета низших слоев и тут же — отвратительная, обрамленная в драгоценную оправу дикость и распущенность знати — вот что бросается в глаза любому иностранцу. Справедливости ради, дворянство отличают от черни наличествующие у многих познания в истории и науке и почти повсеместное знание нашего языка. Однако ведь недаром говорят, что и обезьяну при желании можно обучить человеческой речи. Попугаи опять же, бывает, разговаривают даже на китайском языке.

Конечно, нет правил без исключений: знавал и я пару достойных русских, из офицерства, но это, скорее, действительно большая редкость.

Не подумайте, кто вдруг когда-нибудь прочтет эти записки, будто бы я ропщу, ведь мое пребывание здесь есть Промысел Божий… В какой-то момент оно завершится, и я обязательно вернусь в Бретань. В первый же день я отправлюсь на Бель-Иль, поселюсь в лучшем постоялом дворе и сразу же закачу такой пир, какого не видал местный порт с момента строительства цитадели великого маршала Вобана. Ведь именно там, в цитадели, начиналась моя военная служба, там на одной из улиц повстречал я Изабель, там же, недалеко от того места, впервые подрался из-за нее на дуэли и был тяжело ранен в бедро. Меня долго выхаживали местные лекари, и все это время, каждый день, она приходила ко мне в крепостную больницу, а потом уже носила передачи в кордегардию.

Сейчас мне кажется, что целое столетие минуло с тех счастливых дней… Изабель не ждет меня более. Зато портовые девки будут все мои. Вернусь я героем, пережившим страшную русскую экспедицию. А герои никогда не остаются без женской ласки.

Как же я не понимал этого раньше: я счастливый человек, коль скоро у меня есть шанс снова оказаться во Франции, которая в сравнении с Россией являет собой сущий на земле рай?!

Надо только постараться выжить, не попасть под русскую пулю или разрыв гранаты. Да и на крестьянских вилах заканчивать свой век я категорически не согласен!

Эх, война… Невеселое это занятие, особенно если ведется по азиатским канонам, а значит, против всех мыслимых правил. А еще эта Изабель…

Почему она так быстро меня забыла?

Мой лучший друг Жан-Поль Бодекру прислал полгода назад письмо, извещающее меня о том, что моя Изабель вышла замуж за интенданта гусарского полка из Прованса по имени Кристоф Монтегю… В письме Жан-Поль интересовался вскользь, следует ли ему заколоть или застрелить этого подлеца Монтегю на дуэли? Однако я был так сильно опечален известием об измене моей будущей жены, кем я уже привык считать Изабель до прочтения злосчастного письма, что впал в прострацию и на письмо не ответил, чем и спас от гибели этого подлеца.

Я несколько дней беспробудно пил, а потом, как-то на удивление быстро справившись с горем, зачерствел душой и, презирая теперь всех женщин мира, записался добровольцем в корпус славного Мюрата, столь же смелого воина, сколь и блистательного кавалера. За ним хотелось идти, и мы шли в лобовые атаки на неприятельские штыки и пушки без страха и сомнений. За него поднимали заздравные, за него готовы были сложить головы в жестоких схватках с врагом.

Так началась моя служба в кавалерии, изменившая в итоге не только мою собственную жизнь, но и предопределившая судьбу моих потомков.

В начале октября 1812 года я, в числе союзных войск, неспешно покидавших Москву, очутился в небольшой деревушке со странным названием Ouzkoye.

Мы устроили бивуак между прудом и церковью, в которой расположились сам император, месье Коленкур, маршалы Мюрат, Виктор, Даву и еще несколько офицеров, а также их лошади и полроты солдат гвардии.

Лишь только стемнело, на наш лагерь напали казаки.

Казаки… Что за дикое войско, чья тактика и образ мысли непостижимы не только для цивилизованного человека, но и для многих русских. Этим диким всадникам совершенно неизвестны наши подразделения, правильное равнение, сомкнутость строя, которой мы придаем столько значимости… Но они умеют с места мчаться карьером и на карьере круто останавливаться. Лошади кажутся одним телом с ними. Они всегда бдительны, поворотливы, нетребовательны и исполнены воинского честолюбия…

Каждый день казаки появлялись длинными линиями на горизонте, а особо отчаянные подъезжали к самым нашим рядам. Мы строились и шли этим линиям навстречу. В ту минуту, как мы к ним подходили, они пропадали… Но час спустя, когда мы кормили лошадей, нападение возобновлялось и опять появлялись эти черные линии, повторялись те же маневры и с теми же результатами. Таким образом уставала и на глазах таяла храбрейшая конница, причем в бою с теми, коих она презирала.

Мы с другом, одним из денщиков маршала, как раз заканчивали бутылку игристого вина из «царских запасов». Он утверждал, будто это вино, с нашим, но незнакомым мне названием «Вдова Клико», было позаимствовано кавалеристами непосредственно из кремлевских погребов. В ночной тишине гулко прозвучал ружейный выстрел, лагерь зашевелился, отовсюду стали раздаваться крики.

Бросив приятное занятие, мы с адъютантом вскочили на ноги. При нас были пистолеты и сабли — с оружием я не расставался уже несколько месяцев. Тут-то я и увидел эту бородатую рожу, надвинутую на лоб черную шапку и длинную пику. Все это вот-вот должно было смести меня, подобно урагану. Еще секунда, и моя мечта вернуться домой так и осталась бы мечтой тут, в России, вместе с несбывшимися мечтами тысяч моих соотечественников. Однако же адъютант оказался проворным малым. Шашкой своей он отвел от меня удар казака, но тут же мешком осел на землю, видимо, поймав одну из тех самых шальных пуль, которых я так боялся.

Нам стоило немыслимого напряжения сил и воли отбить атаку казаков. Тут же провели ревизию потерь. Несколько человек убито, после схватки осталось много раненых. Один офицер пропал. Я уже не помню, как его звали, но мне было искренне жаль беднягу. Вижу будто наяву его добрые глаза. Такие глаза бывают у молодых священников. И зачем только судьба забросила его на войну? Таким здесь не место. Если они сами не пропадают, то делу от них все равно пользы нет никакой. Только разжигают жалость — ненужное в бою чувство.

К несчастью, погиб и мой денщик. Он фактически спас мне жизнь, но на войне такие вещи постепенно перестаешь замечать. Здесь ежедневно каждый кому-то спасает жизнь, вольно или невольно. Мы все в должниках друг у друга и у судьбы, разумеется, пока она от нас не отворачивается и не уходит благоволить другому счастливцу, допуская до твоего тела разящий удар стального клинка, свинцовую пулю или адскую силу разорвавшейся подле тебя гранаты.

Утром по лагерю прогуливался император. В дни славных побед нам частенько доводилось видеть его в лагере среди простых солдат. Он любил заговорить с кем-нибудь, расспросить о службе, а бывало, что и выпить вина. В такие моменты мы искренне любили Бонапарта, и каждый из нас готов был пожертвовать здоровьем и самой жизнью ради спасения своего кумира, окажись поблизости вражеские солдаты или просто человек с дурными намерениями.

В России такие выходы в народ случались нечасто, да и поводов было не так много.

Армия устала. И что бы ни говорило начальство, она уходила из этой страны со странным ощущением растерянности от полуправды. Командиры уверяли нас, что мы победили, древняя русская столица разорена, армия обескровлена, и теперь уже не стоит ждать от нее вмешательства в дальнейшие дела императора. В европейские столицы были отправлены гонцы, дабы проинформировать вассалов об очередном успехе Великой армии. Но мы-то понимали: еще одна такая, с позволения сказать, победа, и воевать с русскими будет просто некому! Да что там русские — кто будет защищать Францию?

Победа в сражении под Бородино была какой-то недопобедой. А взятие Москвы осталось в нашей памяти в качестве недовзятия.

Все было как-то наполовину, тревожно, уныло и совсем не по правилам взятия больших городов и ведения войны. Чего только стоили эти подлые вылазки крестьян против регулярной армии… Может быть, эта недосказанность и неопределенность помешали войскам приветствовать императора так же браво и молодцевато, как делалось это в Австрии или Польше?

Наполеон со свитой приблизился к месту, где еще накануне мы с товарищем распивали французское вино из русских погребов. Все вскочили со своих мест, вытянулись по струнке. Небрежным жестом приказав мне сесть, Наполеон, как простой солдат, устроился у костра на бревне. В этой позе великий человек выглядел сущим карликом, но от него исходила нечеловеческая сила, а от взгляда огромных, проницательных глаз кровь застывала в жилах. Император заговорил со мной.

— Вас зовут Матье Сибиль? И вы из Бретани?

Я собрался отвечать, но услышал голос Мюрата и тут же заметил в толпе сопровождающих Бонапарта на прогулке моего командира:

— Так точно, сир. Матье Сибиль. Храбрец, надо признать. Хотя, поговаривают, он попросился в армию из-за несчастной любви.

Наполеон усмехнулся. При этом ни один мускул его лица не пошевелился. Видно было, что веселье уже давно покинуло его сердце.

— Мой друг, — покровительственным тоном произнес император, — переживать по поводу женской измены может или глупец, или школьник. Вы, как мне кажется, не относитесь ни к одной из этих категорий людей. Надеюсь, вы уже забыли обо всем? На свете еще очень и очень много женщин, которые желают быть счастливыми. А сделать женщину по-настоящему счастливой способен только солдат. Мюрат, попросите записать эту фразу. Она звучит как афоризм. Когда-нибудь ее будут цитировать.

Наполеон встал и, не проронив больше ни слова, не попрощавшись и не глядя в мою сторону, продолжил свою инспекционную прогулку.

Отойдя от костра на несколько шагов, этот великий человек приказал Мюрату назначить меня командиром отряда, которому была поручена специальная миссия.

— Мне он понравился. Ни слова не успел сказать, однако же смотрел на меня без страха и подобострастия, — проговорил Наполеон, покосившись в мою сторону.

— Я не знал и не знаю людей, сир, которые бы так хорошо разбирались в людях, — не преминул польстить императору Мюрат.

— Да? — переспросил тот несколько язвительным тоном. — Иногда мне кажется, что в некоторых своих друзьях я горько ошибся.

Однако в точности воспроизведения последней фразы Наполеона я поклясться не могу. Подул ветер, и до меня донеслись только обрывки слов. Так и в истории, наверное, бывает: кто-то услышал часть фразы, или перепутал, или был пьян, когда рассказывал, приукрасил что-то, а остолопы тысячелетиями цитируют, скажем, великие слова Цезаря, которые он в действительности никогда не произносил…

В тот момент я не мог знать, что от меня требовалось. Если нас не бросали в бой, то отправляли на поиски пропитания. Иных задач представить я себе не мог, исходя из своего положения и звания.

С припасами дела у нас обстояли из рук вон плохо. В оставленной Москве поживиться было нечем, а в русских деревнях и в мирное время люди жили бедно, похуже наших французских крестьян во времена Бурбонов. К тому же пускаться на поиски провизии можно было только в составе крупного отряда, иначе велик риск напороться на казачьи разъезды и партизанские засады, которые, вопреки всем законам современной войны, во главе имели, как правило, офицеров, дворян. Не исключено, что и сам царь мог поощрять такое варварство, как разбойничьи набеги на регулярные войска.

Свою же армию он куда-то спрятал, трусливо избегая честного сражения.

Партизаны наводили на нас ужас. Столь невиданный стиль ведения войны поражал нас своим варварством и коварством тактики. Никогда еще войны не велись при таком полном отсутствии правил и чести.

Солдат армии императора партизаны не щадили, в плен брали очень редко, зато охотно поднимали на вилы. Жестокость сию объясняли якобы тем, что Наполеон вторгся в пределы их государства с преступными целями, а это значит, что вся его армия сплошь состоит из преступников, коих следует, не мешкая, казнить.

Но ведь на войне как на войне: без риска она немыслима. И какой бы нелепой и позорной кому-то ни казалась смерть на крестьянских вилах, смею заверить не побывавших в настоящих кампаниях: большая часть смертей на войне нелепа, необъяснима и вовсе не является героической. Даже в атаке гибель товарищей выглядит довольно нелепо. Шагаешь в каре под барабанную дробь и вдруг слышишь свист ядра. Оно врезается в строй в трех шагах от тебя, навсегда вырывая из колонны и из жизни несколько человек.

Происходит величайшая трагедия, а мы идем дальше, сжав зубы, не переходя на бег, сжимая в руках оружие и все-таки не веря в перспективу собственной смерти. Мне всегда было любопытно понять, по какому принципу отбирает Всевышний или посланный им в наше наказание бог войны свои жертвы…

Вечером стало известно, что Мюрат выбрал меня в качестве курьера, уполномоченного передать лично Кутузову особое послание для русского царя. Видимо, Наполеон придавал нашей миссии такое значение, что счел необходимым самолично произвести выбор порученца. Я был несказанно удивлен и горд.

Моей дестинацией была ставка русского фельдмаршала. До нее, правда, следовало еще добраться целыми и невредимыми. Регулярная армия парламентеров, может, и не тронет, но столкновение с партизанами могло привести к самым печальным последствиям. Поэтому в мое распоряжение поступило три эскадрона кирасир.

* * *

Наполеон уходил из России. Принужденный прозорливым Кутузовым двигаться не по Калужскому направлению в сторону богатой Малороссии, а по Смоленской дороге, на которой не было у него заготовлено ни баз, ни припасов, император Франции мечтал только об одном: чтобы русский царь остановил свои войска на границе.

Искусные маневры русских войск не оставили ему выбора, и он распорядился двигаться к границе по Смоленской дороге. Понимая, что теперь его армия обречена на вымирание, Наполеон плохо принял этот удар и на людях упал в обморок…

В русском походе он слишком часто терял лицо. Моральный дух в армии упал до опасной черты, уважение к императору таяло, подобно снегу, который солдаты Великой армии растапливали в котелках. Требовалось проявить все свои способности, изобретательность и дар убеждения, чтобы избежать катастрофы.

Заканчивался поход, но не угасала еще надежда его на реванш или хотя бы на сохранение своей власти над вассалами в Европе. Да и просто так уйти, отступить он, конечно же, не желал. Необходимо было еще сохранить лицо. Наполеон пытался перехитрить русских, написав пространное письмо своему «брату» императору Александру, который не удостоил его ответом. Отправил в ставку фельдмаршала Кутузова под Тарутино своего близкого советника генерала Лористона. Просить мира… И вот сегодня, в отчаянной попытке закончить войну еще здесь, в России, послал с гонцом отдельное, личное послание русскому царю.

Когда отряд под командованием Матье Сибиля уже был далеко от лагеря, Мюрат, провожавший Наполеона в его палатку, решился задать императору вопрос.

— Сир, прошу извинить за мое излишнее любопытство, но отчего вы отправили письмо для русского царя с простым офицером? Тем более что Лористон был уполномочен вести переговоры, и уже одно письмо было доставлено Кутузову…

— Мюрат, — оборвал его Наполеон, — письмо столь откровенно и по содержанию немыслимо, что, если оно не возымеет должного действия на Александра или я не получу в скором времени его ответ, можно будет легко откреститься от авторства, объявив письмо искусной подделкой, коль скоро подобные послания не передаются на столь низком уровне.

Глава четвертая

Проводив француза до такси, Антон подождал, пока машина скроется за поворотом на Тверскую улицу, вернулся в кафе и поднялся на второй этаж.

— А можно еще разок взглянуть на те самые книги? — спросил Антон официанта. — До следующей встречи посижу, полистаю их, если можно.

— С удовольствием, сударь, — ответил тот. — Сию минуту. Вам предложить что-нибудь?

— Водички. Без газа. Комнатной…

— Кстати, сударь… — заметил официант, задержавшись у стола. — Очень редкий случай в наше время, когда клиента интересуют книги. Как правило, люди ничего, кроме меню, увы, не замечают.

«Ротмистру Михаилу Ивановичу Ушакову, в день именин. Да сохранит Вас Господь во всех делах Ваших, походах военных и мирных путях, на воде и суше, во всех стихиях, а также и от дурного человека, сглаза, зависти и бедности. Не будьте строги, что молчал так долго, человек я совестливый. У нас на северной стороне и пяти саженей не пройду, чтобы не перекреститься на храм и не помолиться о Вас, друг мой».

Листая страницы книги, Антон сосредоточенно перебирал в памяти всех близких и их предков, чьи имена в обязательном порядке заносил в записочки для поминовения.

— Степан Михайлович, Иван Харитонович… Степан. Смотрим по материнской линии, там Ушаковы. Прадед мог родиться не ранее 1870–1875 года. Отчества прадеда я не знаю. И уже не у кого спросить… А ведь теоретически-то предок мой мог служить в русской армии и даже участвовать в первой Отечественной войне.

«Впрочем, конечно, совпадение это было бы слишком фантастическим. Была бы у меня фамилия менее распространенная», — думал Антон, перелистывая страницы старинной книги.

Внезапно его внимание привлекли пометки, сделанные в самом конце произведения. Ради любопытства Антон попытался прочесть, что там написано. Разобрать можно было лишь два слова и отдельные буквы, а также цифры и несколько рисунков. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто за ним не наблюдает, он взял телефон и сделал снимок этого места, а также сфотографировал дарственную надпись.

— Вас заинтересовала книга? — вдруг послышался незнакомый голос.

Антон вздрогнул от неожиданности и повернулся. У стола стоял человек в аккуратном костюме. Появился он словно из-под земли, ведь еще секунду назад здесь не было ни души.

— Я администратор ресторана, — пояснил незнакомец. — Вообще-то фотографировать эти раритеты не принято.

— Пугать посетителей ресторана, а также следить за ними тоже не принято. По крайней мере, не было принято до сегодняшнего дня.

— Я вас не собирался пугать. Просто хозяину будет неприятно, если он узнает, что его коллекцию копируют. Это вопрос авторских прав, если вы не в курсе.

Антон разозлился. Такое с ним в последнее время случалось все чаще. Он даже себя порой не узнавал. Мог наброситься на человека по незначительному поводу, особенно, конечно, если дело происходило в виртуальном пространстве, например в Facebook, где за последние годы скопилось невероятное число профессиональных диверсантов социальных сетей, готовых открыть словесный огонь из засады, моментально растиражировать самую чудовищную ложь, довести до белого каления ранимые души и заставить человека реагировать на все провокации.

Антон считал соцсети раем для лузеров, презрительно именовал их говорящей за себя аббревиатурой «СС», однако сам это сражение проигрывал, потому что никак не мог решиться навсегда покинуть квазимир соцсетей.

— Как зовут? — строго спросил Антон администратора.

— Кого? Хозяина? — ответил тот холодно и недружелюбно.

В его голосе появилась конкретная издевка.

— Да нет… я Константина Андреевича неплохо знаю. Как… тебя зовут, юноша?

Антон заранее пожалел о том, какой оборот принимает разговор, однако Рубикон был перейден этими «тебя» и «юноша». Как правило, он не позволял себе фамильярностей с обслуживающим персоналом заведений, считая такое поведение отражением вопиющей невоспитанности и чванства. К тому же «юноша» как минимум был с Антоном одного возраста.

— Ну, предположим, Иван.

— Вы не запамятовали, в каком заведении работаете, куда вас, судя по всему, по объявлению приняли за неимением более достойного кандидата? Из-за таких… чудаков, как ты, рестораны теряют клиентов навсегда.

Иван спокойно выслушал Антона и как ни в чем не бывало настойчиво продолжил гнуть свою линию.

— Пожалуйста, отдайте мне книгу, — странный человек силился прочесть ее название, — и сотрите то, что вы сфотографировали на свой мобильник. В том числе из фотопотока. Пожалуйста…

— Ты не охренел? — с деланым спокойствием спросил Антон.

— Как хотите, но у меня инструкции, — Иван бесцеремонно протянул руку к телефону Антона, который так и лежал на краю стола.

В это время у стола возник официант, обслуживавший Антона и Жерара. К удивлению Антона, «администратор» стремительно направился в сторону лестницы и буквально за считаные мгновения исчез из поля зрения.

— Чего это у вас администраторы сегодня такие странные? Операция по защите книг проходит? — спросил у официанта ошеломленный Антон.

— Какие администраторы? — удивился тот.

— Так этот ведь, который тут только что стоял… — в растерянности проговорил Антон.

— Извините, я его впервые вижу. А чего он хотел?

— Да я сам, честно говоря, не понял, — Антон пожал плечами и спрятал телефон во внутренний карман пиджака.

Глава пятая

Лошади устали, да и всадники выбились из сил. Так растряслись по дороге, что не стоило и надеяться, что все выдержат продолжительный переход.

Маленькая деревушка в низине, укрывшаяся между двух холмов, показалась командиру подходящим местом для отдыха. Избы в ней выглядели вполне ухоженно, а из труб шел дым, и ему даже почудилось, будто ветерок принес оттуда аппетитный аромат готовящейся в печи каши.

Именно каши хотелось очень, наваристой, гу — стой, хотя, в общем-то, всадникам было все равно, чем полакомиться, лишь бы под крышей да не в опостылевшем седле. Усталость, жажда, желание что-нибудь перекусить, просто выспаться в тепле, выпустив из рук оружие хотя бы на несколько часов, пересиливали все другие человеческие потребности.

Следовало устроить весь эскадрон на комфортный ночлег. Место было вполне подходящее, в том числе с точки зрения стратегической — выставить охранение, а если, не дай бог, появятся превосходящие силы врага, можно будет легко скрыться в примыкающей к деревне чаще.

Командир отряда, ротмистр гвардейской кавалерии Михаил Иванович Ушаков, при мыслях о каше вздохнул с мечтательной улыбкой и потянул ноздрями воздух. Настроение как-то само собой улучшилось. Дотронувшись до лихо закрученных усов, он покосился на подъехавшего к нему денщика.

— Василич, у тебя еще там осталось что-нибудь?

Василич, человек коренастый, низкорослый, с крупными чертами лица и несколько татарским разрезом глаз, самодовольно ухмыльнулся.

— Так точно, ваше благородие Михал Иваныч! Свое дело знаем и понимаем. Не первый день…

— Молодцом! Скоро пригодится. Ох и холодный выдался октябрь-то нынче!

— Холодный, батюшка, ой, холодный, — вторил командиру Василич.

Денщик был уже в летах, однако природа наделила его, архангельского мужика, здоровьем и силой, которым позавидовал бы иной юный корнет. Денщик побывал не на одной войне и даже принимал участие в крымской кампании Михаила Илларионовича Кутузова против злых османов. В том походе, как известно, маршал лишился глаза, а Василич получил неприятное ранение пониже талии. Но не оттого это случилось, что он смалодушничал и показал басурманам тыл, а просто… чего не бывает в рукопашной схватке…

Эскадрон последовал за своим начальником, направившим коня к деревеньке. Все чертовски устали и, случись сейчас стычка с французом, не миновать беды. С озябшими пальцами — осень нынче выдалась зябкая, погода с ветром — да на голодных лошадях много не повоюешь.

Впрочем, француз тоже человек. Ему приходится не сладко. Разговоры про русскую стужу осенью 1812 года как-то не шибко оправдывались, хотя во французских листовках повторялись назойливо. Но можно ли представить себе, что Бонапарт и его советники не знали о том, что холода в России наступают ежегодно?

Предположить такую глупость со стороны мощнейшей страны мира было бы по меньшей мере нелепо. Не хватало французам припасов, из-за чего случился великий разброд в войсках.

— Нечего было к нам совать свой нос. Дел у Бонапарта мало что ли в Европе? — размышлял вслух командир. — Что он забыл-то в нашей глуши? У нас городов богатых раз-два и обчелся: Петербург, Москва да Нижний. Ну уральские заводы, Сибирь с пушниной… А ты пойди доберись до нее! Как управлять такой державой собирался корсиканский коротышка, не понимаю… Наши вон и то до сей поры не научились. Даже Петр Алексеевич, великий государь, не сумел до конца обуздать этакую широту. А Бонапарту еще и завоевать надо, покорить нашего мужика. А уж это никак не возможно. Своим кланяться ему привычно и не зазорно. А чужому не будет. Да хотя бы мой Василич — даже мне с ним бывает туго, а уж целовать сапог супостату он не станет точно. И вообще, мужик, он ведь без земли и богатств: чуть что — бечевкой подпоясался, вилы взял да в леса. Там он и кормиться может хоть год, хоть два, оттуда и наскакивать на неприятеля. В Европах не спрячешься нигде. Только в подворотне ненадолго. А что, ему там и место, Бонапарте, сукиному сыну.

При этой мысли начальник громко хмыкнул. Василич тут же оказался рядом, стремя в стремя.

— Звали, Михал Иваныч?

— Налей уже, не томи, — попросил начальник. — Только по приказу и можешь. Нет чтобы предугадать, предвидеть желание командира.

— На ходу, что ли?

— А хотя бы и на ходу. Умеешь палить да рубать на ходу, умей на ходу и водочки налить — чай русский солдат!

Два офицера, следующих в арьергарде отряда, оживились.

— Петр Васильевич, гляньте, командир-то уже прикладывается, — заметил один и сглотнул слюну.

— Не переживайте, — флегматично посоветовал его спутник. — Спешимся, сядем в избе и will have a drink[3].

— Что это вы по-аглицки?

— Так не на языке же французских варваров нам с вами общаться, дорогой мой Александр Александрович. Вы только вспомните, что они, по рассказам, вытворяли в наших московских монастырях! Устроили конюшни в церквах. В Андрониковом монастыре у фресок Андрея Рублева костры жгли! Да что там говорить, священников не щадили — кололи и рубили тут же, в священных местах. Грабеж устроили, какого свет не видывал и при татарах. Христиане во имя наживы разоряли христианские храмы! Я на их языке больше болтать не стану. Клянусь вам! Если мы когда-нибудь вступим в Париж, будут у меня по-русски все отвечать. А не то…

— Эх, не рановато ли о сем изволите мечтать, mon ami… виноват, my friend[4]? И потом, знаете, наши казачки тоже будь здоров. Не благородных кровей воины, жестокосердные, до чужой культуры дела им никакого. Как встанут табором в Тюильри, а то и в самом Лувре…

— Уверяю вас, наши православные казачки и даже черкесы гадить в храмах не будут. И не спорьте даже. Наш мужик, он ведь богобоязнен. Мечтаю: вступим в Париж — в первом же кабаке, слово чести, выпью залпом бутылку «Клико», напьюсь от души под рокот наших русских барабанов.

— А потом?

— Потом? Буду пить, пока охота не пропадет. Но поганить город не стану. Париж прекрасен! А вдруг случится там после войны побывать? Ни за что не желаю краснеть от стыда. Тьфу, черт, как же холодно! Какого лешего Бонапарте полез в нашу глушь? Сам бы сидел сейчас не в холодной избе, а под боком у госпожи Богарне.

— У него сейчас другая зазноба имеется. Полька. Сказывают, будто бы страсть как хороша!

— Сказывают, будто польки сплошь все как на подбор. И нашего брата привечают, потому как русский офицер благороден и щедр. А вообще, друг мой, товарищ боевой, разницы мало, что полька, что не полька… Была бы зазноба добра и не строптива, ибо, по сути, ведь дамы все одинаковы.

— Ну это вы чересчур.

— Эх, дорогой мой… Спорить на сию тему не вижу смысла. Я с этой войной скоро вообще позабуду хорошие манеры и что это такое — общество дам. Интересно, как обстоят дела по этой части в нашей деревеньке?

— Думаю, плохо. Это же деревня, а не Версаль.

— Ничего, бог даст, и Версаль с вами увидим. Говорят, Наполеон просит у государя нашего мира, а государь на мир этот не соглашается! И правильно! Стал бы француз просить пардону, коли была б у него сила с нами тягаться?

Прав был офицер. Положение французов после оставления древней столицы ухудшилось. Однако захватническая армия все еще не была окончательно обескровлена. Бои местного значения и даже более серьезные стычки с применением артиллерии и кавалерийских атак продолжались, так что никому в отряде капитана Ушакова дело все еще не казалось окончательно и бесповоротно решенным в пользу России.

Чем дальше уходили французы от Москвы, чем холодней становились дни, чем меньше провианта оставалось у супостата, тем отчаянней были его действия и поступки. Вдоль дороги, по которой шли, а иногда уже просто бежали из России остатки армии Наполеона, царил невиданный доселе дух грабежа. В надежде отыскать хоть какие-нибудь припасы, отряды — пешие и конные — прочесывали местность, забирая все, что можно было отыскать. Опасность стать жертвой партизанской засады или нападения казаков не останавливала страшащихся голодной смерти солдат императора. Отчаяние вызывало невиданные приступы жестокости. Русские отвечали сторицей.

Ушаков, отведав водки, призадумался. Уходя из Москвы, он оставил в своем доме на углу Тверской и бульвара все сбережения семьи и огромную библиотеку. И хоть было все надежно спрятано в подвале каменного дома, произойти могло всякое. Москва погорела начисто. Говорят, кроме Кремлевских стен, почти ничего и не уцелело от Тверской до Калужской заставы. Ох, беда, беда…

— Выбраться бы в Москву, прознать бы, как там все… — размышлял вслух командир отряда. — Да как можно? До города всего-то три дня пути, но и на три дня не отлучиться. Приказ: щипать француза по Смоленской дороге, пока дух из него весь не выйдет. Василич! — позвал он ординарца.

— Здесь, Михаил Иванович!

Василич служил ему не так долго, полтора года, но боевыми талантами успел отличиться. В рукопашной тягаться с ним было нелегко, сказывалась природная ловкость, тактическая хитрость и недюжинная сила. А что касается до дел бытовых, тут ему равных было не сыскать. У Василича всегда имелись в запасе еда и питье.

Но самое главное — его умение сразу находить общий язык со всеми, за счет этого он ухитрялся, независимо от обстановки, обеспечивать вполне комфортную жизнь своему начальнику и себя не забывать.

— Василич, есть где остановиться-то?

— Найдем-с. Три дюжины дворов, мужики все в лес ушли француза на вилы подымать. Остались одни старики да старухи.

— Хорошо, перво-наперво определи ребят на постой. И потом только займись нами.

«А что если отрядить в Москву ординарца? — подумал командир. — Определенно, надо проверить. Там ведь все семейное добро. Хорошо еще, родители успели из Москвы уехать. Но куда им возвращаться, коли дома, может, больше и нет? Я-то, полагаю, вернусь нескоро, если вернусь. Чует сердце: погонят нас колошматить француза аж до самого Лувра».

Василич выбрал для них теплую и очень уютную избенку с пристройкой-баней, расположенную на окраине поселения. Выставили охранение, задали лошадям овса. Дом был довольно просторный, по стенам стояли широкие лавки, на окнах красовались занавески, печка аккуратно отштукатурена, стол со скатертью — невиданное дело — да уже накрыт хоть и нехитрой, но доброй снедью, аккурат под водку. Штоф стоял тут же.

В жарко натопленном помещении можно было сидеть хоть в исподнем. Но командир мундира своего зеленого сукна снимать не стал, только скинул плащ, головной убор да расстегнул портупею со шпагою, украшенной серебряным офицерским темляком. Пистолеты положил на табурет подле себя.

Ротмистр сел за стол, выпил стопку, закусил хлебом и капустой и тут заметил на себе хитрый взгляд Василича.

— Ты чего, дядька? Хочешь, отведай со мной водки.

— Потом, барин. Я просто думаю, отчего это вы не спрашиваете, где хозяева?

— Действительно. Надеюсь, ты не выгнал их из собственного дома? Со стариками следует бережно обращаться.

Адъютант заразительно рассмеялся, хлопая себя по бокам и сильно тряся головой.

— Сейчас все сами увидите, ваше благородие, — успокоившись, объяснил Василич. — Старики вот-вот объявятся.

Действительно, в сенях скрипнула дверь и на пороге возникла хозяйка. Михаил Иванович, намеревавшийся приложиться ко второй чарочке, увидев ее, обомлел.

— Надо же… — пробормотал он.

Девица была умопомрачительно красива. Все в ней дышало такой яркой женственностью, что глаз нельзя было оторвать. Командир начисто позабыл про свой московский клад, войну, Наполеона. Даже приятный, заслуженный боевой страдою хмель улетучился.

Михаил Иванович был мужчиной бравым: кавалерийский офицер, удалой рубака, но не гуляка, не мот. Репутацию имел практически безупречную, был смел, напорист, когда нужно, обходителен и галантен пуще любого француза, и чертовски хорош собой. Но даже он, со временем научившийся смотреть в глаза смерти не мигая, даже этот герой, обер-офицерского чина, повидавший за свои двадцать семь лет немало, смутился при виде такой писаной красоты и столь неестественной в скромном деревенском интерьере величавости.

Догадавшись, что происходит в душе постояльца, хозяйка смутилась. Михаил Иванович понял: еще секунда, и она или убежит, или расплачется под его неприлично пристальным взглядом. Тогда он поднялся из-за стола и, вопреки правилам того времени, слегка поклонился крестьянской девушке, чем несказанно удивил Василича.

— Доброго здоровья, хозяюшка, — почтительно произнес Михаил Иванович. — Благодарю за хлеб да соль, за крышу над головой. Это Василич, мой ординарец, герой, каких в России мало. А моя фамилия Ушаков, имею честь командовать отрядом, остановившимся в вашей деревне.

При этих словах Василич расправил плечи и не стал скрывать довольную улыбку.

— Воинам русским почет, — смиренно произнесла хозяйка.

— Благодарствуем. Так что ж ты стоишь у дверей? Проходи… Проходите. Посидите с нами, — предложил командир. — Василич, ну, ты место-то даме освободи.

— Конечно, всенепременно, — проворчал себе под нос Василич, но вроде без обиды.

«Молодой барин еще, пущай поамурничает. Ведь, не ровен час, убьют… Лезет, черт сумасшедший, на рожон без разбору, на сабли да штыки. А ну как покалечат? Тогда уж не повеселишься, а на том свете, чай, не погуляешь», — подумал верный ординарец, натягивая на себя тулуп.

Выйдя в сени, он тихонько прикрыл за собой дверь, оставив хозяйку и Михаила Ивановича наедине.

— Ну как живется вам тут? — спросил командир.

— Живем потихоньку… А вы надолго к нам, барин? — поинтересовалась девушка.

— Не ведаю. Может, до рассвета, а выйдет, и раньше уйдем. Француза не видали в этих краях сегодня или намедни?

— Француза не видала. А увидала бы — взяла б вилы и хоть одного, но приколола бы к поленнице. Ненавижу.

— Ну оно понятно, — усмехнулся девичьей воинственности Михаил Иванович. — Кто ж любит неприятеля? Только предатели да враги православия.

Девушка вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась. Этого бравый капитан никак не ожидал. Если б в избу ворвался французский отряд, он бы не растерялся столь безнадежно, как в сложившемся положении. Перед ним дама плачет, а он сидит, как завороженный, хлопает глазами и не знает, что делать. Даже за шашку ухватился по привычке, а чем, скажите на милость, может здесь помочь шашка? Он еще и по сторонам оглянулся, будто бы забыл, что Василич деликатно покинул избу. Наконец, преодолев себя и устыдившись собственной растерянности, Михаил Иванович протянул руку и, чуть касаясь волос, погладил девицу по голове.

Произошло чудо: рыдания тут же прекратились. Девушка посмотрела на Михаила заплаканными глазами.

— Простите меня, барин, ради Христа. Не сдержалась. Горе у меня приключилось. Страшное. Не знаю даже, как жить теперь. Французский полк тут стоял. У дедушки моего мушкетон нашли да пистолеты, порох и еще чего-то, не помню. Назвали разбойником и тут же убили в огороде до смерти. А с ним еще пятерых мужиков. Средь них — жениха моего… Дедушку очень я любила. Хороший был он, добрый.

Слезы снова полились ручьями из ее глаз. Михаил вздохнул тяжело.

— А жениха? — тихо спросил он.

— Чего жениха? Я ж говорю, его тоже…

Плач прекратился.

— Жениха любила? — переспросил он.

Тень пробежала по ее лицу.

— Не успела, барин.

— Как это не успела? — удивился Ушаков. — Он ведь был твоим женихом.

— Барин, говорю ж вам, не успела, — девушка залилась ярким румянцем.

— Хочешь выпить? — спросил он. — Понимаю, что не принято так, но…

— Да чего уж там.

— Я налью.

— Нет, нет! — запротестовала хозяйка. — Сама я. Вы же барин, — она взяла штоф, сама налила себе и тут же залпом опрокинула рюмку. — Может, у благородных господ не зазорно с девицами такие разговоры вести, а мне такое в диковинку. Поэтому не надо больше про любовь, — твердо заявила она, совсем осмелев после водки.

— Я просто спросил: любила, не любила. Война идет. Кто знает, свидимся ли? Да чего там… Точно уж не свидимся. Так что мне можешь открыться как на духу. Как в церкви. Вдруг помогу чем, словом добрым или советом. Мне только в удовольствие. Так что ж, любила жениха-то? — Михаил вопросительно уставился на девушку.

— Вот вы опять, барин, за свое. Ну было один раз, прижал он меня у скирды после сенокоса. Но ничего такого! Толком даже и не целовались. Не знала я его толком. И не узнаю… — щеки девушки залились краской, а огромные карие глаза ее снова наполнились слезами. — Мне теперь до старости в девках ходить, — обреченно, сквозь слезы причитала она. — Мужиков наших на войне проклятой всех убьют. Да и в деревне я никому не нужна, все знают, что жених у меня был, а у нас таких в жены не берут. Хочу в лес сбежать, к партизанам. Делать мне здесь больше нечего.

— Не плачь, глупенькая, — воскликнул Михаил. — Для таких, как ты, всегда женихи находятся. А я-то сразу не понял, что это ты мне такое рассказываешь: «Не успела, успела». Но, послушай, любовь-то… Это ж не только того… целоваться. Это чувства, Купидоновы стрелы… Еще древние римляне придумали. Ухаживания красивые, страдания под луной…

— Ой, ухаживания с купидонами, читала я про них и про амуров. Это все мужики придумали, а хоть даже и ваши древние греки, чтоб поскорее до скирды добраться, — воскликнула девица. — Меня этими хитростями не проймешь.

— Смешная ты, — ротмистр улыбнулся.

— Чего это? Потому что правду говорю? Когда у нас ухаживать? То сенокос, то посев. И холода. Это вам не Париж. И не ваш Древний Рим.

Ушакову разговор доставлял удовольствие. Никогда еще не доводилось ему вести с девицами столь откровенные беседы. И уж точно никогда в своей жизни он не предполагал, что такое случится с девушкой самого простого сословия.

— Не согласен я, но спорить с барышнями — себе дороже.

— Да какая я вам барышня, барин? Скажете тоже…

— Будешь называть меня барином, стану величать тебя барышней. А то я чувствую себя стариком. А вообще, природу не обманешь, хозяюшка. Знаешь ты много для крестьянки, да в тебе к тому же порода видится, а ее не скрыть.

— Порода? Это как у лошади что ли? — девушка нахмурилась и покосилась на штоф.

Ушаков подлил ей водки. Она остановила его, слегка коснувшись его руки, на середине рюмки.

— Вы, барин… господин офицер, хороший человек, я вижу, — вдруг запросто выдала она комплимент и в этот раз даже не покраснела.

Странно было ему наблюдать, как меняется ее настроение от плача к смеху, от горя к радости. Было в ней что-то такое живое, естественное и вместе с тем величавое, чего доселе не встречал он в женщинах. И под воздействием сего открытия, да еще подогреваемый водкой и умиротворяющей обстановкой, придвинулся он к ней поближе и взял за руку.

— Это вы что такое делаете, — девушка кинулась к печке и схватила кочергу. — Если я простая девка деревенская, меня, значит, лапать можно? Не выйдет, барин.

Михаил Иванович вздохнул.

— Отчего это сразу — лапать? За ручку взял только.

— Это у ваших барышень в Петербурге ручки. А у меня рука тяжелая. Отстань подобру-поздорову, а то отхожу так, что на всю жизнь запомнишь!

— С этой кочергой ты страшней француза. Ну, прости меня, не серчай…

Дверь в сени с шумом распахнулась, и в хату ввалился Василич.

— Ваше благородие! Враг пожаловал, — доложил он, тяжело дыша, и тут же осекся, увидев в руке хозяйки кочергу. — Не понял, чего это у вас тут?

— Приличный разговор с дамой, — пояснил командир. — Где враг?

— Вот-вот будет в деревне. Наши докладывают: все конные, до трех эскадронов будет. Ждут приказа все! Уходим?

Ушаков мельком взглянул на хозяйку и, вместо того чтобы немедленно отдать приказ, обратился к ней:

— Звать тебя как?

— Ну Аленкой, — все еще не выпуская кочергу из рук, ответила она.

— Аленка. Хорошо. Хоть буду знать, кто перед боем с неприятелем меня чуть кочергой не окрестил. Василич, зови ко мне офицеров.

— А они уже все тут, — доложил ординарец.

В хату вошли трое: гусары — Петр Васильевич и Александр Александрович, а также бравый казачий подъесаул Михаил Дудка, воин доблести выдающейся. Вошедшие покосились на хозяйку, а та, осторожно поставив кочергу к печке, с достоинством покинула помещение.

Ротмистр проводил ее восхищенным взглядом и тряхнул головой.

— Ну что, господа, где встретим француза?

Те переглянулись в явном недоумении и ничего не ответили.

— Я не по-русски спросил?

— Осмелюсь напомнить, господин ротмистр, что командир полка не рекомендовал нам участвовать в стычках с отрядами, о численности коих мы не имеем точного понимания, — заметил Александр Александрович.

— Мне не хуже вас известно, господин поручик, что к рекомендациям начальства надо прислушиваться. Но рекомендация не есть приказ. Приказываю: занять оборону и встретить француза, как подобает русскому солдату! Бегать я больше не намерен. Пущай супостат бежит, ему оно и полезно — чай не отморозит себе причинные места. Да и устал я. Мне тут, в этой деревеньке, нравится, и я имею намерение устроить здесь достойный привал. А вы, Александр Александрович, Саша, возьмите с собой двоих солдат и во весь дух скачите в лагерь. Приведите сюда оставшуюся часть моего эскадрона. Мало ли что…

— Слушаюсь, господин ротмистр, — поручик вытянулся по стойке «смирно», отдал честь и был таков.

— Петр Васильевич, — обратился командир ко второму офицеру, — прикажите корнету Лаврикову взять половину эскадрона и спрятаться в перелеске, что близ деревни. И вы, подъесаул, тоже к ним присоединяйтесь. Один ваш удалой вид точно напугает француза. Оттуда будет легко понять диспозицию и уже опосля ударить с тыла по неприятелю. Уверяю вас, даже превосходящие силы французов не устоят. В их нынешнем положении или побегут, или сдадутся в плен, решив, что нас тут по меньшей мере сотня.

Петр Васильевич покинул избу, поспешив исполнять приказание. А командир повернулся к адъютанту.

— А хозяйка где? Позови-ка.

— Ну все понятно, — проворчал Василич.

— Чего ты там себе под нос лопочешь? — строго спросил Ушаков.

Василич только рукой махнул в ответ и покорно отправился на поиски хозяйки.

Оставшись в одиночестве, ротмистр надел портупею, взял пистолеты, хотел было налить себе еще водки на дорожку, но передумал — перед боем много пить не следовало.

Что-то непонятное творилось у него на душе. Надо было думать об опасности, что нависла над отрядом, а он всеми мыслями и чувствами был с этой девушкой. Представив, что она могла спрятаться, убежать, что он действительно больше ее никогда не увидит, Ушаков растерялся. Но девушка вскоре появилась, встала в отдалении, глядя на него прямо, спокойно, без страха.

— Вот что, Аленка, — сказал он нарочито строго и бесстрастно, — прячься в погреб или еще куда-нибудь, чтоб только надежно. Не ровен час, пуля-дура достанет или французу на глаза попадешься. Тут сейчас будет жаркое дело!

— Никуда я не буду прятаться, барин, — замотала головой Аленка.

— Упрямая, почему не слушаешься?

Аленка подбежала к нему, бросилась в ноги, взяла за руку и крепко ее сжала.

— Барин, дозволь с тобой пойти. Ну, пожалуйста. Христом Богом… Я из ружжа могу пальнуть, пробовала… И визжать не буду от страха. Дозволь. Говорила тебе: не желаю я в деревне оставаться. Опостылела мне эта жизнь.

Ушаков вздохнул глубоко. Она не отпускала его руку, дыхание ее было совсем рядом, он терял голову.

«Что за наваждение, — подумал ротмистр, — прямо приворот какой-то! Надо срочно кого-нибудь застрелить!»

— Ишь чего захотела, дура-баба! Из «ружжа»! Сиди тихо и не рыпайся, — в сердцах воскликнул возникший в избе Василич.

Ротмистр хмуро взглянул на адъютанта.

— Тебя, дядька, забыла спросить, — сквозь зубы процедила девица, стрельнув глазами в сторону Василича. — Ты свое дело знаешь, и знай. А ко мне не лезь. Ты мне не отец и не старший брат.

С улицы раздалась ружейная пальба. Командир вскочил и схватился за пистолет.

— Василич, — торопливо произнес Ушаков, — отвечаешь за девку.

— Дожил, — сокрушенно прошептал ординарец.

Тихо, так, чтобы Аленка не слышала, Ушаков прошептал ему на ухо:

— Береги ее, не пускай на улицу, спрячь, если надо. Головой отвечаешь. Посмотрю, что там случилось.

Василич удивился пуще прежнего, но кивнул в ответ и больше уж приказы ротмистра комментировать не осмелился.

А случилось вот что: на выезде из деревни отряд корнета Лаврикова лоб в лоб столкнулся с неприятелем. Корнет был не робкого десятка, крестился боем при Бородино, а после участвовал во многих стычках, так что особо не мешкал, выхватил шашку, что есть мочи закричал «ура» да и кинулся сломя голову в атаку на неприятеля. А французов между тем оказалось раз в десять больше.

Закатное солнце отражалось в начищенных кирасах. Любо-дорого было глядеть на строй всадников. В этой красоте и ухоженности чувствовались еще не до конца утраченная сила и величие наполеоновского войска.

Однако же поначалу враг дрогнул, конники остановились, тут же смешался кавалерийский строй, чем наши не преминули воспользоваться, сбросив на землю пять-шесть врагов. Но, осознав свое подавляющее численное преимущество, французы быстро оправились от конфуза и взяли реванш.

Рубились отчаянно, не чувствуя ран, не заглядывая наперед дальше следующего удара или выстрела в упор из пистолета. Бились до черной пелены в глазах, пока могли держаться на ногах, палить, колоть. Падали, теряли сознание, сгребали горстями первый снег, умывая побледневшие лица, смачивая высыхающие навсегда уста, из которых с последними клубами пара уходила в неведомые дали бесценная русская жизнь.

Подъесаул Дудка сражался отчаянней других. Проткнув пикой кирасу французского офицера, рубил шашкой, приговаривая:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится! Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него… Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия… Падет от страны твоея тысяча, и тьма одесную тебе, к тебе же не приблизится…

Он бил наотмашь рукоятью пистолета, получил пулю в плечо, но удержался в седле. И после уже, когда под ним пал верный его боевой товарищ — конь Орлик, взращенный на берегах Дона-батюшки, когда еще одна пуля ударила куда-то под лопатку, Дудка поднялся на ноги и, решив не отпускать коня своего в Царствие Небесное в одиночку, стащил на снег красивого французского офицера и в последнем броске перерезал тому горло вытащенным из-за голенища ножом.

— Что ты тут потерял, собака? — прохрипел подъесаул и замертво упал на грудь поверженного противника, заливаемый кровью, чужой и своей.

На помощь попавшим в беду товарищам, не дожидаясь приказа, поспешили остальные русские гусары. Тщетно пытался ротмистр Ушаков остановить их — расшаталась в рейдах по лесам дисциплина гусар лейб-гвардии Ахтырского полка, да и страху перед врагом воины более не испытывали. То ли не поняли командира, то ли не услышали, то ли просто не хотели понять — неизвестно, но ринулись всадники на француза.

То был пример отчаянной храбрости и доблести, а также безрассудства. Враг тоже был силен и смел, наседал и наседал, без опаски, решительно, понимая, что двадцати русским гусарам не сдюжить, не справиться с эскадроном кирасир.

Теснимые французами русские вынуждены были отступить по широкой деревенской улице. В стычке пал корнет и половина его отряда. Неизвестно, сколько было ранено, сколько убито. Поспешно кое-как перегородили телегами улицу, спешились, заняли оборону.

Вперед строя выехал французский командир, тяжело дыша.

— Господа, — обратился он к гусарам, — дайте нам спокойно проехать. Незачем проливать кровь, коль скоро мы с вами не на поле сражения, а в обычной деревне. Давайте будем благоразумны.

Ротмистр Ушаков вслушивался в речь француза, понимая, что враг вступил в переговоры, не ведая о том, сколь мало русских в деревне. И еще ему очень хотелось поближе рассмотреть лицо француза, поскольку оно показалось ему знакомым.

— Не лучше ли вам, месье, — предложил Ушаков, стараясь говорить так громко, как это было возможно, — сей же час покинуть деревню. Так вы сохраните жизнь своим солдатам. В противном случае мы вас уничтожим. Зачем ложиться в чужую, холодную землю? Это чертовски неприятно и уж точно нелепо. Уходите, и мы вас не тронем.

— Это благородное предложение с вашей стороны, месье, — с усмешкой отвечал французский командир. — Однако, сдается мне, вас слишком мало и исход сражения довольно легко предсказать. Убирайтесь с дороги!

«Он угадал», — подумал Ушаков.

И вопреки воле своей, ротмистр вдруг представил себе теплый стог и Аленку, горячую, молодую, желанную. Определенно, не время еще помирать.

— Месье, — прокричал он что было мочи, обращаясь к воинственно настроенному французскому начальнику, — у нас есть шанс спасти жизнь наших солдат. Согласитесь, грех было бы им не воспользоваться. Но меня расстреляют, коли я вас просто так пропущу. Начнем с переговоров. Даю вам слово офицера: мы побеседуем с вами, после чего я с удовольствием застрелю вас или заколю, но только в честном бою, один на один. И если богу будет угоден такой исход, вы обойдете деревню стороной. А коли мне не повезет, что ж, тогда ваше право будет. Идите сюда, не бойтесь.

Офицер задумался в нерешительности. На дворе смеркалось, мороз усиливался. Стыли ноги, пальцы… Того и гляди не взведешь курок на таком холоде. Офицер спешился, бросил поводья, которые тут же подхватил один из кирасир, и, подняв правую руку, неторопливой и уверенной походкой бывалого воина направился к позициям противника.

Подчиненные Ушакова переглянулись между собой.

— Чего это вы ему сказали, Михаил Иванович? — поинтересовался один из них, держащий французского офицера на прицеле.

— Потом объясню, если нужда будет. С кавалерии глаз не спускайте, пистолет опусти. Подстрелишь офицера — нам несдобровать. Попробую достичь с ним аккорду, перехитрить его.

Ротмистр встал из-за своего укрытия и пошел навстречу французу.

— Бон суар, — приветствовал тот Ушакова.

Услыхав приветствие, Ушаков вздрогнул, глянул на француза, прищурился.

— Жаль, времени на любезности у нас с вами маловато, — ответил он, силясь рассмотреть лицо противника.

— Согласен. Не ровен час, запишут обоих в изменники, что затеяли мирные переговоры без санкции начальства. Учитывая катастрофическое положение нашей армии, уверен, меня тут же расстреляют в назидание другим, и в этом будете виноваты вы.

— Тогда проследуйте в мой штаб. Словом дворянина и русского офицера гарантирую вам жизнь и свободу. Коль не договоримся, отпущу. Но тогда придется драться… Погодите-ка…

«Чудеса, да и только», — подумал Михаил Иванович за секунду до того момента, когда чутье военного заставило его обернуться и, как оказалось, только для того, чтобы увидеть ружейный ствол, направленный на француза со стороны группы русских кирасир. Не до конца понимая, что делает, Ушаков рванулся в сторону француза, за мгновение преодолел расстояние между ними и тем самым полностью закрыл его.

Прогремел выстрел. Ротмистр почувствовал удар в плечо. Француз схватил его за руку и тут же повернулся к своим.

— Ne tirez pas! Не стрелять! — закричал он.

— Какая сволочь стреляла? — прошептал ротмистр, оборачиваясь к своим.

Увидев стрелявшего, которого товарищи схватили за руки, предварительно отобрав у него ружье, он выругался, погрозил всем кулаком и, в тревоге ощупав плечо, успокоился: пуля, задев по касательной ремень из дубленой кожи, срикошетила от него, не причинив никакого вреда.

Француз еще раз подал знак своим оставаться на месте.

— Василич! — крикнул Ушаков, подходя к избе.

Адъютант, бледный как полотно, стоял в дверях. В руке держал пистолет.

— Ваше благородие… С вами никаких нервов не хватит. Что же вы…

— Не твоего ума дело, — сурово ответил командир. — Не лезь тут в международные отношения. Ты лучше вот что: предупреди хозяйку, что я с парламентером. Он француз. Так что пущай вилы припрячет до поры.

— Слушаюсь, — ответил изумленный денщик. — Это правильно. А то она уже опять за ухват схватилась. Да, а раз это… международные… не распорядиться ли насчет чего? Напоить его — легче будет договариваться… Слыхал я, слабы они на это дело. Самогонка есть. Дело верное.

— Ты чего, дядька, очумел?! — воскликнул Ушаков громко, так, чтобы его могли слышать все его подчиненные. — С неприятелем я чарку не делю.

В избе переговорщики остались без свидетелей. Василич желал, конечно, поприсутствовать, но ротмистр спровадил его без лишних церемоний.

Лишь только скрипучая дверь в сени захлопнулась за денщиком, в избе случилось удивительное событие. Два командира враждующих сторон, завоеватель и защитник своей земли, француз и русский, бросились в объятия друг друга, словно два брата после продолжительной разлуки.

Глава шестая

— Сеньоры, не желаете ли фруктов?

На пляже дорогого отеля, выстроенного то ли канадцами, то ли французами на берегу восхитительной красоты залива, постояльцев потчевали «на убой». Даже на берегу моря, под пальмами, не было никакой возможности скрыться от преследующих гостей курорта углеводов и жиров. Не говоря уже про алкоголь, которым здесь поили без ограничений, в невиданном изобилии. Покинуть гостиницу, не набрав лишних килограммов, было возможно лишь путем максимального напряжения силы воли. А кому охота напрягать волю в отпуске?

Антон Ушаков отдыхал в Мексике со своими немецкими друзьями — Ральфом и Бриттой. Эта относительно молодая парочка отмечала очередную годовщину законной совместной жизни. Антон в этот раз был один — его подруга Рита, немка, находилась в какой-то секретной командировке, о своем местонахождении не сообщала, да Антон и не интересовался, поскольку уже привык. Работа у нее была специфическая, даже не работа, а, скорее, служба, которая и у сотрудников германских органов тоже бывает и опасна и трудна. А потому он лишних вопросов не задавал и отношения их не афишировал, особенно в свете очередного обострения отношений между Россией и… всеми остальными.

— Ральф, а Ральф, brother[5], — позвал друга Антон, сладко потянувшись в шезлонге, — может, дойдем до бара, выпьем чего-нибудь?

— Вам бы только пить, — услышал он ворчание Бритты. — Ты, Антон, чудовищно влияешь на моего мужа. Мало того что твоя компания частенько опасна для его жизни, так он еще и в алкоголика с тобой превратился. Нет, я ничего не имею против русских, но недаром же говорят…

— Эй, Бритта, ахтунг, — с дальнего шезлонга донесся голос Ральфа, — пожалуйста, без национализма.

— Да откуда он у меня? Я ведь родилась и училась в Восточном Берлине. Так что имею полное право порассуждать. У нас с Антоном идентичный бэкграунд. Ленин для меня до сих пор авторитет. На подсознательном уровне.

— Ленин тут ни при чем. Дождешься, что Антон нам про фюрера напомнит, а про русских ты не обобщай, — строго попросил жену Ральф.

Та только махнула рукой в ответ.

— Ребята, не ругайтесь, — Антон попытался прекратить их спор. — Я иду в бар. Кто хочет, может ко мне присоединиться. Кто не хочет, может продолжать жариться на солнце. Кстати, поднимается ветер и сгущаются тучи. Скоро будет дождь и настоящая тропическая гроза. Это значит, что всех американцев с пляжа смоет, и тогда в барах не останется свободных мест.

Антон решительно поднялся и пошел по направлению к дорожке, ведущей от пляжа к бару, где над стойкой на полках призывно красовались бутылки со всеми мыслимыми и немыслимыми напитками. Ральф покосился на Бритту, потом посмотрел на море, перевел взгляд на небо, встал, еще раз глянул на жену и, заметив, что та увлечена чтением журнала «Home and Garden», осторожно последовал за русским искусителем.

— Ауфидерзейн, — с издевкой бросила ему вслед Бритта.

В баре друзья заказали по «Маргарите». Потом по рюмке «Дон Хулио».

Прежде чем сделать заказ, Антон, по своему обыкновению, вступил в диалог с барменом, обсудил с ним текущее международное положение. Бармен поругал американского президента и его политику в регионе, похвалил Путина за то, что он «tough guy»[6], а Антон внимательно его слушал, кивая. С этого момента в сознании бармена Антон и Ральф превратились в «своих» клиентов, обслуживать которых следовало в первую очередь.

— Как же тут шикарно, — потянувшись на барном стульчике, воскликнул Ральф. — Жалко, что нам скоро улетать. Надо будет запастись мелочью…

— Зачем?

— Чтобы бросить монетку в океан. Есть такая примета: чтобы через год вернуться туда, где тебе было хорошо, надо бросить в воду монетку.

— А если бросить в воду пятьсот евро, можно вернуться сразу же?

Ральф рассмеялся и попытался перевести шутку заинтересовавшемуся возникшим оживлением бармену.

— Ральф, — поинтересовался Антон, — ты никогда не думал о том, что хорошо было бы иметь возможность проживать несколько жизней вместо одной? Но чтобы обязательно помнить все предыдущие и не совершать ошибки дважды.

— Нет, — честно признался Ральф. — И потом… Мы и в одной-то жизни совершаем несколько одних и тех же ошибок. И ничего. Живем.

— А я думал, — признался Антон.

— Это возрастное.

— Не исключено. Вот сегодня наблюдал за парнем, что раскладывал на пляже для нас шезлонги… Сколько ему? Лет семнадцать? Он, небось, завидует нам с тобой и всем этим жирным туристам. А ведь это мы ему должны завидовать. Он по пляжу вприпрыжку скачет, на свежем океанском воздухе. Работа — минимум ответственности. Вся жизнь впереди. Какие еще гаджеты человечество изобретет до того, как ему исполнится пятьдесят? На Марс полетит. Голограммы, а может, даже телепортация…

— Мне кажется, брат, это все чисто Russian shit[7]. Как с Достоевского пошло, так вы все думаете о вещах, не имеющих никакого прикладного значения. И тратите на это полжизни.

— И это не исключено, — согласился Антон. — Но человек ведь не машина, он не может быть все время практичным. Особенно на отдыхе.

— А что с тем французом, которому я рекомендовал к тебе обратиться в Москве? Ну который…

— Который клад ищет? Да нормально все. Я ему помогу, потому что меня уже тяготит однообразие моей жизни. Рита почти всегда отсутствует. Если бы любила по-настоящему, бросила бы свою дурацкую работу. До сих пор не понимаю, как я повелся… Эта история с «Аненербе» и риск… Помнишь, сколько всего мы с тобой пережили?

— Антон, ты же знаешь, — кивнув, изрек Ральф назидательным тоном, как он любил делать, когда речь шла о культурологических различиях между народами, — для немцев работа имеет первостепенное значение. Если Рита любит работу, это вовсе не значит, что она не любит еще и тебя.

— Ну ты и сказал! — Антон жестом попросил бармена налить еще два шота текилы. — «Еще и меня». Бред это все. Если женщина любит, то ей работа становится, как у нас говорят, по барабану.

— А?

— Извини, что по-русски, но по-английски такое не скажешь.

— Тебе давно пора выучить немецкий.

— А тебе — русский.

— Мне-то зачем? У меня нет русской подруги.

— А мог бы и завести. Помнится, в Москве или Воронеже, когда искали следы твоего дяди, ты весь был в дикой ажитации от местных красоток. Кстати, у многих точно есть и немецкая кровь, потому что царь наш, Петр Алексеевич, кого только туда не заманивал строить наш первый русский флот.

— Ага, давай еще при Бритте об этом расскажи! Так что, значит, решил помочь моему знакомому?

Антон кивнул.

— Мне сегодня странный сон приснился, — перескочил он на другую тему. — Будто мы с тобой поехали на экскурсию в Мексику, в Ушмаль, на пирамиды глазеть, забрались на пирамиду Волшебника… Я даже не знаю, что это такое и есть ли там такая пирамида… А слезть с нее никак не можем. Будто бы нас с тобой собираются принести в жертву страшные существа в масках. А ты в меня пальцем тычешь и кричишь: «Это он виноват, его кусайте, его! Не меня!» И почему именно «кусайте»?

— Ты, часом, накануне не смотрел «Апокалипсис» Гибсона?

— Да я вообще не смотрел этот твой «Апокалипсис»! Короче, существа в масках… Ральф, ты сбил меня с мысли. Погоди… — Антон нахмурился. — Вспомнил! На одном из этих существ была треуголка. Точь-в-точь как у Наполеона. По-моему, на ней даже был его знак, литера «N». Ты сны толковать не умеешь?

— Ну если во сне наступишь на коровью блямбу, то это к деньгам, — Ральф пожал плечами. — Другим приметам я значения не придаю.

— Смешно. Насчет денег — это добрые люди придумали для утешения лузеров. Но я заметил: если мне снится кто-то из сильных мира сего или что-то, с ними связанное, это обязательно к неприятностям. Причем не только личным, но и глобальным.

— Да? — удивленно переспросил Ральф. — Приведи пример.

— Как скажешь. Перед тем как меня объявили в розыск…

— В связи с Тунгусским метеоритом или еще тогда, в Мюнхене?

— Нет, не в Мюнхене… Это связано со скрижалями. Так вот, короче, мне снился Путин. Мы сидели с ним в ресторане, я ему что-то с жаром доказывал, не помню, что конкретно, а он меня отчего-то успокаивал. А потом, когда уже расставались, руку пожал и на ушко говорит: «Вообще, хотел тебе сказать вот что: спасибо тебе за то, что ты все это делаешь. Если что надо будет, обращайся». Потом строго посмотрел на помощников и добавил: «Только напрямую, не через них. Эти не помогут и ничего не передадут, они страсть какие у меня все ревнивые».

— Любопытно. И ты обратился?

— К кому?

— Ну, проснувшись, к Путину вашему обратился?

Антон вздохнул с досадой.

— С человеком, который все переводит в шутку, нет смысла о серьезных вещах беседовать. С тобой можно болтать ни о чем, как вы любите в Европе. «Хау ар ю», «Лонг тайм ноу си», «О, изнт зис лавли» и все такое. Хорошо еще, мы тебя успели научить выпивать культурно до того, как ты обрек себя на добровольное рабство, женившись.

— Стоп, Антон, — с укоризной в голосе возразил Ральф. — Я же тебе подбрасываю интересное дело в Москве. Просто ты сам рассуждаешь о мистических совпадениях, которые с реальной жизнью ничего общего не имеют. Путин ему приснился… Мне вот Ангела Меркель не снится. Она некрасивая, к тому же была в юности коммунисткой в Восточной Германии. А я не люблю людей, которые так резко меняют свои убеждения. Зато мне иногда снится наша победительница в конкурсе «Евровидение». Только не помню, как ее зовут.

— Каролина Мюллер.

— Ого! Вот это эрудиция. Запомню.

— Шутка. Это другая. Ее сценический псевдоним C.C. Catch…

— Не слышал про такую.

— Странно. Так ты в мистику не веришь, да? Забыл про скрижали? А про икону и твоего дядю? Да мы с тобой уже несколько лет живем среди доказательств многоплановости нашего мира. И кстати, француз твой, Жерар, тоже, знаешь ли, не кошелек потерял в Москве. Там, если хочешь знать, дело темное и нечистое. Мне кажется, я начинаю кое-что понимать. Напомни, мы с тобой когда-нибудь бывали в кафе на Тверском?

Ральф покачал головой.

В баре работал телевизор, и настроен он был не на местный канал, а отчего-то на британский BBC. Несколько минут друзья сидели молча, Ральф внимательно смотрел на экран.

— Что там тебя так заинтересовало? — спросил Антон.

— Ты не заметил, что в последние годы ведущие программ новостей изменились?

— Заметил. Телеканалы стали принимать на работу некрасивых людей.

— Вот-вот. Но, я думаю, это делается для того, чтобы простых людей не расстраивать. И, наверное, обычным людям, типа парню или девчонке из соседнего дома, доверяют больше.

— А я думаю, просто красивые люди находят себе более благодарную работу. А может, это намеренное формирование стандарта «неприметная мышь». Так проще уравнять людей, чтобы потом ими управлять, — констатировал Антон.

— Соте on…[8] Опять эти русские теории заговоров. Почему вы все время ищете какую-то подоплеку в любом пустяке?

— Ты сам подумай, неужели во всей Англии нет ни одной красивой девушки с образованием и правильной дикцией, чтобы заменить этот неэстетичный ужас, который мы сейчас с тобой видим на экране? Неужели разобрали всех девок в городе? Не верю.

От противоположного конца барной стойки отделился мужчина средних лет, высокий, светловолосый, в очках, и уверенной походкой американского гражданина на отдыхе проследовал к друзьям. Он оккупировал соседний стул.

— Hello, guys[9], — заговорил незнакомец, переводя взгляд с Ральфа на Антона. — Прекрасный денек сегодня, хоть и ветрено. Пьете?

Друзья переглянулись. Ральфа бесцеремонность американцев всегда раздражала. Он сразу начинал злиться и поделать с этим ничего не мог. Антон же считал ее всего лишь интересным проявлением национального характера, к которому следует относиться терпимо.

— Вполне себе ничего денек, — ответил Антон на безупречном английском.

— Вы откуда? Отдыхаете тут? Вдвоем? Ваш английский превосходен!

— We are from Europe[10], — усмехнувшись, стал рассказывать Ральф, решив как можно больше выдать информации — все равно американец обязательно будет расспрашивать. — Отдыхаем. С женами. То есть я с женой, а его невеста не приехала. По работе осталась за океаном. Сейчас мы сидим тут и пьем текилу. Жена моя загорает, она считает нас алкоголиками.

Американец рассмеялся.

— Ну, будем знакомиться, guys? Меня зовут Кен, Кен Бенсон. Я из Уичито, Канзас.

— People trains don’t run out of Wichita…[11] — ни с того ни с сего ляпнул Антон и, заметив удивленный взгляд американца, пояснил: — Кино вспоминаю. Фильм такой есть — «Самолетом, поездом, автомобилем». Короче, там герои никак не могут до дома добраться. По разным причинам: то погода нелетная, то деньги у них украли, и вот…

— Да? Не знаю такого фильма, — пожал плечами американец. — А мы с женой решили провести отпуск без машин и без самолетов. Зато собрались на морскую прогулку.

— Класс. Я это дело люблю, — Антон жестом подозвал бармена, который строго покосился на американца.

— Так давайте с нами! Яхта большая, места хватит всем. К тому же, если разделить расходы на всех, получится очень конкурентоспособная цена.

Ральфу идея понравилась, он подмигнул Антону. Тот кивнул.

— Соглашайтесь, — настаивал американец. — Пройдем вдоль побережья. Красиво. Жена у меня, кстати, из России, из Киева.

— В смысле, из Украины? — уточнил Антон.

— Ну, возможно, — кивнул американец, пожимая плечами.

— А что за яхта? — спросил Ральф.

— Превосходная! Парусная. Сорок девять фу — тов. Три каюты, очень удобные, холодильник, телевизор, бар. Сплошное удовольствие. Но вдвоем с женой мы на самом деле вообще не можем пойти, и дело не в том, что неразумно оплачивать восьмиместное судно вдвоем. Необходимо сформировать команду. Такая тут есть услуга. То есть вы не просто туристы, а за те же деньги еще и постигаете основы яхтинга. Но, как говорится, без фанатизма. Выходить надо завтра. Идем на двое суток. Это просто мечта! Будем с вами прямо как пираты Карибского моря!

Друзья задумались. К удивлению Антона, почему-то именно обычно сдержанный и осторожный Ральф горячо поддержал предложение американца.

— А что, мой друг, это ведь счастливая мысль, — восторженно объявил Ральф. — Я больше лежать на пляже не в состоянии. Маразм какой-то — добровольно губить себя ультрафиолетовым излучением. А впереди у нас целая неделя. Мы с тобой тут сопьемся, если не будет никакого экшена. Кстати, Кен, меня зовут Ральф, а это Антон. Я из Германии, Антон из России, как и ваша жена.

— Я бы подумал, — засомневался Антон. — Хотя, если ты считаешь, что стоит попробовать, занудствовать не буду. Просто я никогда не ходил на яхте под парусом. Это надо уметь, люди годами учатся. Карибское море — это не озеро Мильштатт.

— Супер! — воскликнул Кен. Похоже, он не умел говорить нормально, общался исключительно восторженным тоном. — Так здорово, что вы русский. Уверен, вы быстро найдете с моей женой общий язык. Только не заходите слишком далеко! А то мало ли какие там у вас есть русские штучки!

Американец рассмеялся над собственной «шуткой». Друзья вежливо похихикали.

На следующее утро, лишь только первые лучи солнца коснулись спокойных лазурных вод залива, вся компания была в сборе на причале в ближайшей к отелю марине. Ждали капитана, вели ни к чему не обязывающую беседу, строчили эсэмэски.

Накануне Ральфу и Антону стоило титанических усилий уговорить Бритту на морской вояж. Сначала они делали это сообща, пытаясь донести до нее уникальность затеи, сулили приятные воспоминания в будущем и чудесное времяпрепровождение на борту люксового судна. Обещали, что она всю дорогу проведет в гамаке, наслаждаясь свежим морским ветром, тишиной и уединением.

Бритта ни в какую не соглашалась, ссылаясь на неприспособленность к лишениям морского быта, а также на непереносимость качки. Оставшись вечером наедине с Ральфом, она заочно всерьез наехала на Антона, укоряя мужа за то, что тот идет на поводу у своего друга — русского варвара. Прекрасно зная, что она не права, Ральф тем не менее молчал, то и дело кивая и произнося нечто похожее на «да, милая, ты, разумеется, права, но…». В итоге его упрямство дало результат, впрочем, как обычно. Махнув рукой, Бритта прошептала: «Шайссе, пропал отпуск», — и покорно пошла собирать сумку в морской поход.

Жену Кена звали Ольгой. Она действительно была родом с Украины, из Днепропетровска, училась в Киеве в каком-то институте. По-английски говорила хорошо, но при появлении Антона перешла на русский, к великому напрягу Кена. Он бросал на воссоединившихся соотечественников строгие взгляды и всем своим поведением выражал неудовольствие подобной невежливостью. Антону от этого было неловко, но Ольга не обращала на страдания мужа никакого внимания. Разговор продолжался.

Бритте Ольга не понравилась сразу. Во-первых, даже по курортным, то есть не очень строгим канонам, она была одета до предела неприлично. Во-вторых, на фоне дородной и невысокой Бритты, еще более округлившейся в процессе пока еще недолгой, но сытой и спокойной семейной жизни, Ольга выглядела королевой красоты. Наконец, Бритту не меньше Кена возмущал тот факт, что эта пигалица, притащившаяся на причал в туфлях (это в них, заметьте, она собирается лазить по кораблю; хорошо еще, не на каблуках туфли-то…), трепалась с Антоном по-русски, выказывая тем самым неуважение к достойному обществу представителей самых развитых экономик мира.

Ситуацию спас появившийся с небольшим опозданием шкипер. Он поздоровался со всеми за руку, задержав несколько дольше, чем на остальных, свой взгляд на Ольге. После этого еще раз придирчиво осмотрел каждого в отдельности.

— Дамы и господа, меня зовут капитан Роджер.

— Веселый Роджер, — с улыбкой прошептал на ухо Ральфу Антон.

Капитан посмотрел на Антона неодобрительно.

— Мне совсем невесело, когда я гляжу на всех вас. Скорее наоборот, ваш вид меня удручает. Ваша одежда не годится для нашей прогулки. Господ я попрошу надеть спортивную обувь, иначе в шлепанцах вы будете скользить и падать. Дам и, в общем-то, всех остальных прошу обратить внимание на то, что в море солнечные ожоги зарабатываются в два счета. Никакой крем не поможет вам — нужны майки с длинным рукавом. И никаких декольте, — добавил он, поглядев на Ольгу.

— Это весь инструктаж? — улыбнулся Кен.

— Вы — тот самый Кен? — не возвращая улыбку, поинтересовался капитан Роджер. — Это вы договаривались о прогулке и вносили депозит со своей карты?

Кен кивнул.

— Назначаю вас старшим матросом. А эти два господина будут у нас просто матросами. Переодевайтесь. Через полчаса отдаем швартовы.

«Матросами?» — мысленно повторил Антон, глядя на Ральфа. Тот, угадав мысли товарища, только пожал плечами в ответ.

Оказалось, что без участия Ральфа и Антона яхта не могла по правилам отойти от причала. Пришлось провести серию опасных для здоровья манипуляций, прежде чем удалось вывести ее из марины в залив.

Все еще не осознавая до конца, что же в действительности их ждет, друзья продолжали исправно выполнять команды капитана. Последнему было нелегко, ведь оба совершенно не владели морской терминологией, а фразы типа «эту штучку привяжите вон к той штуке» или «потяните на себя белую веревку с красными полосами, а вы заведите шкот на лебедку, то есть красную веревку на эту металлическую хреновину справа» не обеспечивали слаженной работы экипажа.

Русскому капитану было бы проще договориться с Антоном, используя мат, но капитан был англичанином, который гордился своими предками — пиратами, о чем поведал клиентам в первые минуты вояжа. Причем пиратские его предки были хоть и испанцами, но, как утверждал Роджер, почему-то имели еврейские корни. Он же настаивал, что и сам Христофор Колумб происходил из еврейского рода, только это не принято было афишировать.

С горем пополам справились, поставили паруса, поймали ветер. При этом Кен все время куда-то пропадал. То исчезал в каюте, долго оттуда не возвращаясь, то беседовал с капитаном, то делал вид, будто разбирается с барахлом, сложенным в нишах под «банками».

Ольга усиленно натирала открытые части тела кремом. Она проигнорировала рекомендацию капитана и отправилась в путь в своей вызывающего покроя майке.

Бритта обеими руками вцепилась в металлические перила (будто бы в горло врагу своего семейного счастья — Антону) и, поджав губы, изучала горизонт. Капитан стоял у штурвала и выкрикивал команды с пояснениями. Иными словами, экипаж кое-как устроился. Все были при деле: одни работали, другие им не мешали.

Для всех стало большим сюрпризом отсутствие обещанного Кеном комфорта. Впрочем, он тоже не был в этом смысле исключением. Спустя пять или шесть часов, когда девушки, стоически переносившие все это время качку и скуку, стали все чаще поглядывать на своих мужей со страдальческим выражением лица, было принято решение встать на якорь в ближайшей подходящей для этого бухте. В процессе поиска места, убирания парусов, отдачи якоря капитан Роджер лишился огромного числа нервных клеток, но в итоге все же удалось остановиться в защищенном от ветра и течений живописном месте.

Ночь, однако, выдалась беспокойная и бессонная. Поспать удалось лишь настоящему морскому волку Роджеру. Он безбожно храпел несколько часов кряду, мешая спать Антону, расположившемуся в соседней с ним каюте в кормовом отсеке. Бритта полночи пилила Ральфа. При этом Ральфа нещадно кусали комары — сказывалась близость к берегу, покрытому мангровыми зарослями.

Бритту комары тоже не щадили, но больше комаров ей досаждало понимание, какого непутевого и тупого мужа подарила ей судьба.

Прямо перед самым рассветом усталость все же свалила мореходов, и они уснули. Однако счастье было недолгим. Ближе к утру в заливе появились моторные лодки местных жителей, у которых, видимо, считалось высшим шиком пронестись на предельной скорости вблизи буржуйской яхты, подняв волны, которые с шумом разбивались о ее борт.

При первом таком ударе яхту бросило на волне столь сильно, что Антон больно ударился плечом о стенку. Спросонок он попытался вскочить на ноги, полагая, что лодку сорвало с якоря и бросило на рифы, но его голова тут же встретилась с потолком. Ощупывая макушку, он аккуратно, очень медленно, справляясь с качкой, выполз из каюты и поднялся на верхнюю палубу.

На горизонте вставало солнце. Снизу доносился мерный храп капитана, а снаружи что-то плескалось в море.

Вокруг лодки плавала Ольга.

— Приве-е-е-ет, — весело прокричала она, подплывая к яхте со стороны правого борта. — Доброе утро. Вот уроды эти местные джигиты! Чуть меня не задавили, козлы.

— Да уж, — кивнул Антон. — Так приятно послушать правильный русский язык! Вы давно встали? А я даже не слышал ничего, ну пока волна не пришла.

Он опять потрогал голову, на которой уже успела вырасти внушительных размеров шишка.

— Предлагаю перейти на «ты», — сказала Ольга. — Мы ведь соотечественники как-никак.

— С удовольствием. А позавтракать? Может, стоит сделать всем сюрприз и приготовить…

Вдруг Антон боковым зрением увидел… Такое до этого самого момента ему доводилось наблюдать лишь по телевизору или в кино.

— Ольга! — закричал он. — Быстро вылезайте! Быстро! Бегом!!!

— Что? В чем дело? Как я бегом и по воде? — искренне удивилась девушка, но в то же мгновение глаза ее округлились от ужаса. — Мамочки! Кто это там?! Акула?!

Действительно, акула уверенно приближалась к яхте. Судя по количеству плавников, даже не одна, а минимум три. Еще пара движений хвостами, и Ольга очутилась бы в неприятной компании огромных морских хищников. Антон это понимал, даже несмотря на то, что впервые оказался в такой ситуации. Должно быть, и девушка прекрасно осознавала, что происходит, но отчего-то не предпринимала никаких попыток плыть к спущенной за борт кормовой лесенке.

Еще немного — и будет поздно. Можно было надеяться на отсутствие у акул агрессивных намерений. Антон когда-то смотрел передачу, где ведущий уверял зрителя в довольно миролюбивом нраве большинства этих «рыбок».

Антон поискал глазами спасательный круг. Не обнаружив его, стремительно скинул с себя кроссовки и бросился в воду. Вместо того чтобы спасаться, девушка зачарованно глядела в сторону приближающихся плавников. Он подплыл к ней, схватил за руку и интенсивно погреб к яхте…

— Вообще-то, — заявил выспавшийся капитан Роджер, когда команда новоявленных яхтсменов с аппетитом завтракала на палубе, — акул здесь я никогда не видел. Слишком близко к берегу, понимаете? Это просто невероятно.

Ольга хмыкнула, уплетая омлет.

— Понимаем, — с недоверием покачал головой Антон. — Но это были не дельфины.

— Точно, не дельфины, — подтвердила Ольга. — Ken, darling, this brave man saved my life! Do you realize?[12] Надо его отблагодарить!

Ольга придвинулась к Антону и чмокнула его в губы.

— Конечно, — согласился с женой американец, с тревогой наблюдая за столь импульсивным проявлением чувства благодарности, — я понимаю. Спасибо, Антон. Еще раз огромное спасибо.

Американец вел себя очень напряженно и совершенно не походил на счастливого мужа чудом вырванной из пастей хищников жены.

— Baby! — воскликнула Ольга. — Ты не рад, что ли? Ты хотел, чтобы меня скушали эти монстры?

— Нет, конечно, — прошептал Кен, силясь улыбнуться.

— Ваш Кен просто ревнует, — вдруг подала голос покусанная комарами и от этого не выспавшаяся Бритта.

Ральф попытался прервать ее монолог красноречивыми движениями бровей, дескать, «подумай сначала, а потом говори», однако было поздно.

— Да, да, ревнует, — продолжала Бритта, не обращая внимания на мимику Ральфа. — И это неудивительно. Я его хорошо понимаю. Девушка, собираясь на яхту в качестве помощницы матроса, одевается так, будто вышла продавать себя на Пляс Пигаль. Не знаю, может быть, в России у вас так принято, но я к такому не привыкла. Потом она поутру купается в море с малознакомым мужчиной и после рассказывает мужу и всем нам небылицы про хищников, которых, по утверждению опытного капитана, в этих водах до сих пор никто не встречал. А тут они специально приплыли, в количестве трех особей, чтобы напасть на принимающую морские ванны нимфу…

На яхте воцарилось неловкое молчание. Спокойное море нарушало его легкими всплесками воды, поскрипывали снасти. Капитан Роджер первым нарушил тишину деликатным покашливанием.

— Обычно психологические проблемы в ограниченном мире яхтенного рейса случаются на третий день, — философски заметил он. — У вас это произошло значительно быстрей. Будем надеяться, дальше все пойдет как по маслу.

— Может, и пойдет, — встрепенулась Ольга. — Но я для начала хотела бы кое-что сказать этой пивной бочке, которая себя возомнила бог знает кем… Во-первых, если тебе не нравится мой вид, можешь на меня не смотреть. Более того, прошу и даже требую, чтобы ты в мою сторону не пялилась, потому что я внимание к себе баб ненавижу в целом, а таких, как ты, зануд в особенности. Теперь про акул. Да у меня до сих пор все внутри дрожит! А когда я боюсь, я ем. Много! Хочешь меня проверить? Ок. Как насчет того, если я тебя сейчас выпихну с яхты на морскую инспекцию?

Бритта смотрела на Ольгу широко открытыми глазами. Взгляд Ральфа, подобно радару, сканировал пространство и никак не мог за что-нибудь зацепиться. Капитан вздыхал и нервно пил кофе. Кен пытался поймать руку Ольги, но та ее отдернула. Только Антон почему-то улыбался. Ольга заметила это и строго посмотрела на него.

— Хороший монолог, — тут же отозвался Антон. — Но ты говорила по-русски. Они ничего не поняли.

— Как это по-русски? — искренне удивилась Ольга. — Чего это я?

— Ольга, — примирительным тоном заметил Антон, — это хорошо. Не стоит переводить, она и так уловила смысл. А если передать ей все дословно, что будет чрезвычайно сложно, нам придется возвращаться в порт. Вы ведь этого не хотите?

Ольга улыбнулась.

— Умные мужчины — самые сексуальные, — заметила она.

Перехватив вопросительный взгляд Кена, который при слове «сексуальные» максимально напрягся, Ольга крепко взяла мужа за руку.

Инцидент был кое-как исчерпан. Дам развели «по углам», подняли якорь, вышли из бухты, установили паруса и продолжили прогулку. Капитан вышел в эфир на 16-м канале и сообщил всем о присутствии в этом районе морских хищников.

Лишь только вышли в открытое море, подул ветерок.

— Наконец-то, — вздохнул с облегчением Кен. — Бриз, капитан?

Роджер взглянул на ветроуказатель, на паруса, нахмурился.

— Prepare for a turn to port, gentlemen[13], — скомандовал он. — We got to go to the nearest marina[14]. Поворот налево, — капитан пытался перекричать шум ветра, и на удивление у него это неплохо получалось. — Кен, стаксель! Ключ для лебедки пока не трогать! Если утопишь — пиши пропало! Ральф — грот, Антон — страховать всех. И пригнитесь заранее. Девушки, переместитесь на правый борт. Быстро!

— А что случилось? — переспросила Бритта, но, поймав свирепый взгляд капитана, поняла, нет, скорее, кожей почувствовала, что не зря противилась всей этой наиглупейшей затее.

«Эх, как же хорошо сейчас должно быть на пляже у гостиницы», — подумала Бритта и переползла на правый борт, стараясь, насколько позволяла теснота яхты, держаться на расстоянии от Ольги. Та еще, назло ей, почти совсем разделась, скинув с себя тунику. То, что было на Ольге, назвать купальником язык не поворачивался: одна видимость — две тряпочки какие-то. Тьфу…

«Хоть бы сгорела она, что ли», — с досадой подумала Бритта, устраиваясь между металлическими тросами на правом борту.

Свесив ноги, Бритта внимательно посмотрела на воду — вдруг и правда тут есть акулы? В ту же секунду, не в силах противостоять невероятно мощному порыву ветра, лодка резко сменила курс, накренилась, и Бритта сама не поняла, как очутилась в воде.

Глава седьмая

— Мишель! — воскликнул француз, от души хлопая ладонями по спине ротмистра Ушакова. — Вот так встреча!

— Да уж, Матье, мон шер, неожиданная! Вечно ты впутываешься в истории! Но я чертовски рад, что ты опять жив!

Француз сжал руку ротмистра, на глаза навернулись слезы.

— Вы снова спасли меня, мон ами. Я перед вами в неоплатном долгу. Эх, хватило бы жизни, чтобы расплатиться.

— Да, мы с вами оба в рубашке родились. Меня спасла портупея, а вас — мои человеколюбие и безрассудство. Жалко только, зазря положили столько народу. Война… Не мы ее начинали. Но нам ее вести, увы, мой друг.

— Да будь она проклята, эта война… Два государя не сумели стать выше личных обид. Все пытаются что-то друг другу доказать, а в результате гибнут тысячи солдат.

— У нас в народе говорят: когда два мужика меряются этими самыми местами, беды не миновать.

— Точная аналогия. А сколько ненависти, Мишель… Столько я не встречал ни в одной стране! Причем о ненависти к нам многие истово кричат на моем родном языке. Крайне это удивительно.

— На войне как на войне, дружище. Без ненависти как убивать?

Матье вздохнул.

— Ну, рассказывайте, как у вас, как поживает Изабель? — поинтересовался Ушаков.

— Надеюсь, не очень хорошо, — с горькой усмешкой проговорил француз.

— Все ясно. Вопросов больше на сию тему не имею.

— Ваша проницательность меня иногда пугает, Мишель. К делу: вы ведь действительно не собираетесь отступать?

— Не могу, — Ушаков развел руками. — Меня сочтут изменником и повесят. Особенно после того, как я вас закрыл спиной.

Француз поморщился слегка. Было заметно, что в его душе идет неистовая борьба долга с честью, чувства благодарности со страхом. Но тут он вспомнил взгляд Наполеона и наставления Мюрата и взял себя в руки.

— Но и я не могу отступить, — сказал он. — Во-первых, преимущество на нашей стороне. А во-вторых, у меня также нет ни малейшего желания быть расстрелянным за предательство. С другой стороны, я ваш должник еще за прошлое…

— Бросьте, Матье, это именно прошлое…

— Друг мой любезный, вы меня вытащили с того света тогда в Санкт-Петербурге. Такое не забывается. По крайней мере, я еще понимаю, что такое честь мундира.

— Это дело чести любого офицера — спасти человека от лихих ребят.

— Согласен, Мишель, но вы вступили в схватку с тремя грабителями, отвели от меня удар кинжала и сами были ранены. Почти как сегодня.

С улицы донесся шум. Матье насторожился. В это мгновение дверь в сени распахнулась, и на пороге возник сияющий Василич. Вид денщик имел победоносный, в руке держал пистолет с взведенным курком.

— Чего там, Париж пал? — хмуро поинтересовался командир.

— Господин ротмистр, Михаил Иванович, повезло нам! Наша взяла! Гусары Давыдова прискакали, зашли с тыла к французам. И как только, черти, догадались, что у нас беда приключилась? Неприятель пытался отбиваться, но дрогнул и, в конфузии, ускакал аллюром, бросив лошадей, раненых и убитых. И командира, — Василич указал пистолетом в сторону Матье. — Расстрелять его?

— Арестовать, — приказал ротмистр Ушаков. — Я попрошу командира улан конвоировать его в штаб. Простите, месье, наши переговоры закончены, — он по-французски обратился к Матье. — Однако плен все же лучше мерзлой земли.

Яркое солнце скрылось за перелеском, деревню окутали сумерки. Оставшись на постой, кавалеристы Ушакова отдыхали, каждые два часа сменяя друг друга в охранении.

Ротмистр пригласил командира уланской сотни Юниса Теймурханлы, лихого кавалериста из древнего тюркского рода, связавшего свою судьбу с российской короной и давно уже обрусевшего, выпить с ним по чарке в честь удачного завершения дела и спасения кавалеристов Ушакова от возможной гибели.

— Ну, счастливо оставаться, Михаил Иванович! — сказал, поднимаясь из-за стола, улан. — Авось свидимся.

— Благодарю вас от всего сердца. С пленником моим, прошу вас покорно, обращайтесь терпимо.

— А что вам с него? — с удивлением спросил кавалерист. — Сдам в штаб, а там пущай разбираются, куды его девать.

Ушаков поспешил согласиться.

Оставшись один, он прилег на широкую лавку, что стояла у печки, подложил под голову полушубок и в полудреме разглядывал помещение. Типичная с виду крестьянская изба в действительности имела некоторые особенности. На окнах ситцевые занавески с узорами — явно на них пошла ткань, из которой иная деревенская девица скорее сшила бы себе сарафан. На стене висели ходики, стол был покрыт простой скатертью — как у других случалось лишь на праздники. Да и вообще чисто тут было и очень уютно.

Ротмистр представил, каким бы он был мужиком, доведись ему родиться тут, в деревне, в простой крестьянской семье. Кочевая армейская жизнь, не говоря уже про гарнизонный быт, мало чем отличалась от тягостного труда на земле. Другое дело — комфорт и разнообразие светской жизни Петербурга. Тут уж молодому офицеру грех жаловаться на судьбу.

При любых деньгах, а то и при их полном отсутствии, смышленый и приятной внешности военный не будет терпеть нужду в обществе охочих до веселья и авантюр друзей и подруг. Вот только что проку в такой жизни? А крестьянин сеет и жнет, скот выращивает, кормит государство и всех этих дармоедов, что проматывают папенькино состояние в салонах Петербурга…

— Что-то я уж больно вольнодумно рассуждать стал, — произнес вслух Ушаков.

Он помрачнел, вспоминая взгляды своих подчиненных, когда повел он Матье в избу на переговоры. С тревогой подумалось ему и про улана Теймурханлы. Крайне неосторожно было прилюдно печься о судьбе французского пленного.

— Что-то будет, ох, что-то будет, — со вздохом произнес ротмистр и, поднявшись с лавки, набросил тулуп, отыскал в походном ранце Василича трубку, табак, закурил и вышел во двор.

Было безветренно, и погода все еще позволяла подолгу сидеть на улице и глядеть на небо. С удовольствием затянувшись, он поднял голову и в который раз подивился красоте, величию и непостижимости небес.

«Что я есть на этой земле? Песчинка, коих миллиарды на берегу озера, мгновение в течении времени… Что этой великой божественной тайне до какого-то там офицера, поставившего выше воинского долга и ненависти к жестокому супостату какие-то законы чести и общечеловеческой морали! Горит земля, стонет под вражеским сапогом!

Города лежат в руинах, пепел гуляет по матушке-Руси, а этот, видишь ли, другу решил помочь…»

— Что-то ты, батюшка-барин, так вздыхаешь… У меня аж корова не может уснуть, — услышал он девичий голос за спиной.

Ушаков вздрогнул от неожиданности, тем более что привык он к грубым тонам, а тут речь была приятная, женская.

— Алена? Вот так сюрприз. А ты что тут делаешь? Мне Василич сказывал, будто ты к сестре пошла в другой конец деревни, на ночлег.

Она улыбнулась и присела рядом на крыльце.

— Пошла, а потом пришла. Сестра у меня скучная, и муж у нее нехороший: он в лес воевать не пошел, испужался. Не мужик.

Сказала как отрезала. Ушаков невольно подтянулся, застегнул верхнюю пуговицу мундира, незаметно ощупал живот (не обвис ли?). Короче, убедился, что он-то мужик.

Тут она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.

— Я тебя на Васильев вечер нагадала, на восьмой день святок, — спокойно произнесла Алена. — Гадали мы с девками. Бабка еще моя говорила, что на Василия все, что ни увидишь, сбудется. Так, сбылось все про жениха, ну что не узнаю его до свадьбы… И про конника нагадала, что с глазами будет такими, как у тебя, как две большие звезды. Ты, часом, не татарских кровей? — с тревогой спросила она.

— Нет, — со смехом ответил Михаил. — И что еще было у тебя на Васильев день?

— Не смейся, барин.

— Тьфу ты, прости господи, заладила — барин да барин.

— Не могу я вас иначе называть, потому как вы есть барин, а я всегда только правду говорю вот. А про гадания на Васильев день больше тебе ни слова не скажу. — Аленка повздыхала, поерзала и вдруг с тревогой и жаром в голосе выдала: — Ты бы поостерегся, барин. Уж больно ты простой человек при твоем-то чине… Похитрей надо быть. Видела я, как глядел на тебя один из офицеров твоих. Недоброе задумал он, поостерегись. Ох, не похож ты ни на кого. Чудной ты.

— А хоть бы и чудной, — проговорил ротмистр. — Чего сидишь тогда здесь? Небось, продрогла вся. Хочешь, накрою тебя тулупчиком?

Она отстранилась, но, посмотрев в его глаза, засмеялась и приняла тулуп.

— Чудной… Взаправду чудной. Знаешь, барин, с тобой как с батей или дедушкой. Хорошо и ничегошеньки не страшно.

— Вот спасибо тебе за то, что с дедом меня сравнила, — улыбнулся Ушаков.

— Какие вы, городские, нежные. Будто сам не ведаешь, что молод еще и красавец. Но все равно с тобой не так…

— Как «не так»?

— Ну не так, как с женихом было.

— А как с женихом было?

— Барин, тебе воевать француза надо, а не речи жаркие вести, — строго сказала она. — Все, я к сестре.

Резко расправив плечи, Алена решительно сбросила тулуп и быстрым шагом пошла со двора. Дойдя до покосившегося плетня, обернулась, еще раз поглядела на него пристально, долго — и исчезла в осенней безлунной ночи.

Утром кавалеристы покинули деревню. Они ехали по пустынной улице и только у последнего дома увидели девицу. Проезжая мимо, смотрели на нее. Кто-то махал рукой, а кто-то просто кивал. Аленка проводила их, вышла на дорогу и все смотрела вслед уходящим военным.

Командир резко потянул на себя узду, развернул коня и, подскакав к ней, спрыгнул на землю. Тяжело дыша от волнения, подошел близко и осторожно взял в ладони ее красивое лицо.

На сей раз она не отстранилась и руки его не убрала.

— Какая же ты красивая, — прошептал он. — Я вернусь за тобой!

Она молчала.

— Ты будешь меня ждать?

— Да, — ответила она, чуть помедлив. — Я буду ждать тебя, барин.

Услышав «барин», он покачал головой, вскочил на коня, не трогая стремени.

— Миша! — прокричал он на ходу, пуская коня в галоп. — Не барин, а Миша.

Догнав своих, не смея больше оглядываться, он скомандовал громко и весело:

— Эскадрон! Рысью м-м-ма-а-арш!

— Миша, — прошептала Алена, — Мишенька… мой.

Из дневника офицера французской армии Матье Сибиля

Я угодил в русский плен. Солдаты заперли меня в избе и поставили часовых у двери и в сенях, а одному солдату было приказано следить за окнами. Здесь пахло обжитым домом — запах, который в каждой стране имеет собственный оттенок, но в целом повсюду одинаков.

Быть пленником даже в руках благородного человека, коим, без сомнения, является Мишель, дело наисквернейшее. Если прибавить к этому невозможность выполнения поручения, данного самим императором, то можно себе представить, что я должен был чувствовать. Полная безысходность, конец карьеры и, возможно, жизни.

Мне определенно следовало поговорить с Мишелем. Не было никакой возможности ждать. И шанс неожиданно представился. Он сам явился ко мне, сел напротив на простой крестьянский табурет. Задумчивый. Однако же настроение его было явно лучше, чем при самом начале нашего разговора.

— Матье, — поинтересовался он, — вы куда-то следовали в сопровождении большого отряда. Зачем? Это ведь был не простой дозор.

— Да, — ответил я, понимая, что в иных обстоятельствах, конечно же, не стал бы раскрывать военную тайну.

— Куда же, мой друг?

Вопрос застал меня врасплох. Я не ответил сразу, молчание затягивалось. Мне необходимо было оценить все возможные варианты. Меня не стали дотошно обыскивать, отобрали только оружие, и письмо императора пока еще оставалось при мне. Но что будет дальше? Сказать Мишелю, что мне нужно как-то попасть к Кутузову? Но разве мой ранг позволяет мне общаться на таком уровне? Мишель не поверит. Если только не увидит письмо. Определенно, нужно рассказать ему о письме.

Наверняка меня сначала доставят в штаб, может, даже к самому Кутузову. Но одно дело, когда посланник прибывает на переговоры по собственной воле, и совсем другое, когда под конвоем неприятеля.

— Матье, — проговорил Мишель, — ваш отряд оказался в опасной близости от расположения наших главных сил. Тут две возможности: либо вы сбились с пути, либо решили покончить жизнь самоубийством. Вариант с дезертирством исключаю хотя бы потому, что вы вступили с нами в бой.

Я в нерешительности молчал.

— Друг мой, вы в плену, вы мне обязаны, — продолжал Мишель. — Не будем терять время. Поверьте, мы с вами на одной стороне, ведь нам обоим не нравится продолжение этой войны. Не так ли? Скоро я должен передать вас командиру уланского полка, который доставит вас как пленника в русский тыл. Тогда уже я вам ничем не смогу помочь, а вы — мне…

Мне ничего не оставалось, как все рассказать своему русскому приятелю.

— Да, положение у нас с вами прелюбопытнейшее, — сказал он после недолгих размышлений. — Получается, вы — уполномоченный парламентер… Не понимаю только, какого черта вы были столь неосторожны?

— Мишель, я солдат, а не партизан. Я не знаю ваших лесов, и мне некогда было думать. Мы хотели пополнить припасы в деревне и двигаться дальше, а на пути оказались ваши кавалеристы. К тому же, быть может, плен — это наиболее верный способ выполнить мою задачу.

Я отдал Мишелю сопроводительное письмо, подписанное императором. Это письмо требовалось передать непосредственно Кутузову, причем о нем ничего не было известно ни одному посланнику Наполеона, которые могли вести от его имени какие-либо переговоры с русскими. Это было секретное послание императора лично русскому царю.

Почему Наполеон доверил такое важное задание простому офицеру, а не положился целиком и полностью на одного из своих приближенных, я понятия не имел. Политика — не мое дело.

— Мишель, передайте это письмо русскому царю, — попросил я.

— Вы шутите? Кто меня к нему допустит?

— Вы дворянин, царь Александр тоже, а, как известно, все дворяне мира — братья.

Ротмистр только усмехнулся в ответ.

— Ну тогда хотя бы фельдмаршалу Кутузову…

— Хотя бы… Мон шер, это очень сложно.

— Я понятия не имею, насколько это сложно, но чудеса происходят. Мне ведь император дал поручение. Попробуйте. Вы меня этим очень обяжете. В который раз. К тому же, как мне кажется, вам такое поручение не повредит. Вас заметят, попомните мои слова, Мишель. И я буду этому только рад, потому что шансов вернуть вам долг у меня, похоже, не будет.

— Вы излишне пессимистичны, мон шер… Так вы говорите, это письмо от самого месье Бонапарта?

— Именно. И это большая государственная тайна. Быть может, в наших с вами руках сейчас судьба всей Европы. Право, не стоит колебаться. Это ваш шанс.

Ротмистр не до конца поверил мне, но что я мог с этим поделать? Вскрыть письмо в доказательство своей честности было невозможно. Быть может, стоило оставить пакет при себе. Но в тот критический момент я действительно и ломаного гроша не дал бы за свою жизнь. А доверить завершение своей миссии я мог тогда только Мишелю, потому что в честности его и порядочности ничуть не сомневался.

— Хорошо, я попробую, — согласился ротмистр, пряча письмо за пазуху. — Но ничего не обещаю. И еще, Матье… У нас в России лучше, если большое начальство тебя не замечает и даже не ведает о твоем существовании. Это к тому, что меня, скорее всего, будут ждать новые неприятности.

— Я не совсем понимаю вас, но благодарен безмерно. Вы — настоящий друг и дворянин.

Глава восьмая

В последние дни пребывания фельдмаршала Кутузова в Тарутино штаб его был озабочен «французскими письмами». Одно было получено от маршала Бертье, который извещал Михаила Илларионовича о просьбе Наполеона принять «генерал-адъютанта графа Лористона с важными поручениями». Вслед за Бертье сам Наполеон удостоил фельдмаршала своим вниманием. Лишь только Михаил Илларионович раскрыл письмо и стал его читать, он понял, что дипломатическая победа в этой войне уже одержана.

«Князь Кутузов! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для разговора о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша светлость поверили тому, что он скажет, особенно когда он выразит чувства уважения и особого внимания, которые я давно испытываю к Вам», — писал Наполеон.

— Неприятель уже в моих руках! — воскликнул Кутузов.

Фельдмаршал боролся с соблазном предложить Лористону встретиться с ним на передовых позициях русской армии, чтобы, так сказать, морально его добить.

— Должно выиграть время и сколько можно дольше держать французов в бездействии, — сказал фельдмаршал князю Волконскому и генералу Коновницыну, которые присутствовали при вскрытии письма. — Обыкновенно атакуют они после полудня, когда хорошенько покушают… Французы, чего с них взять. Без еды да обильного пития не вояки.

— Согласен, господин фельдмаршал. Воины они, конечно, славные, но отними у них солому и лекарство — пиши пропало.

Кутузов кивнул.

— Поезжайте, голубчик, в авангард, — приказал он Волконскому. — Спросите Лористона, так любезно, как вы сможете, дескать, чего он желает и не может ли передать письмо вам.

— Как прикажете, — ответствовал князь. — Однако же как поступить, если он пожелает сам объявить свое поручение вам лично и не отдаст мне письма?

Кутузов задумался.

— Конечно, сам пожелает. Но вы скажите ему, что тотчас же пошлете ко мне за приказаниями. Но адъютанту накажите ехать до меня потише, пущай налюбуется на наше войско, — ответил фельдмаршал.

Князь Волконский встретил Лористона и сопровождавших его знаменитых французских генералов, разъезжающими верхом вдоль передовой линии русского лагеря. Как и предполагал граф, Лористон был готов обсуждать предмет своих переговоров только лично с Кутузовым.

— Хорошо, тогда я пошлю к нему адъютанта, — сообщил Волконский.

Вызвав своего ординарца Нащокина, Волконский приказал ему тотчас же отправиться к Кутузову, при этом, находясь в виду у Лористона, скакать галопом, а скрывшись из виду, поехать шагом…

Тем временем к беседующим присоединились еще несколько высших офицеров с французской стороны, а с русской — Беннигсен и Милорадович.

— Не угодно ли по стаканчику вина? — неожиданно предложил Лористон, который на самом деле не отличался легким нравом и не слыл противником принятых в высшем обществе условностей.

Поклонившись, князь Волконский отказался и предложил каждому ожидать ответа Кутузова в своем авангарде и «не смешиваться».

— Долго ли продлиться войне? — спросил Лористон. — Я нахожу, что климат ваш излишне суров для ведения полноценных боевых действий. Между тем русские больше приспособлены к зимней кампании, чем наши солдаты. Большая часть великой французской армии состоит из южан. Это не совсем честно…

— Не мы начинали войну, — сурово ответил Милорадович. — А коли зима вам помеха, извольте воевать в теплых краях, чего сюда-то было соваться? Хотя, я полагаю, до зимы вы уже будете далече от России… — он повернул коня к русским позициям, дав понять, что беседа закончена.

Все разъехались.

— Откуда он, этот Милорадович? — поинтересовался у Лористона один из офицеров, задетый открытым недружелюбием русских.

— Выходец из Сербии или Черногории. Дворянин. Но человек он простой в общении и любимец солдат.

— Черногорцы — смелые воины, однако же их дворяне не очень-то вежливы. Простота — не всегда добродетель, особенно для политика и даже генерала, — проворчал офицер.

С наступлением сумерек возвратился Нащокин. Он привез приглашение для Лористона посетить Кутузова в его главной «квартире». Предварительно русские командиры получили приказ разжечь как можно больше костров для создания иллюзии многочисленности русской армии. Людям было велено демонстративно точить штыки и чистить сабли до слепящего блеска, другим — варить кашу, не жалея запасов, и громко петь веселые песни, демонстрируя тем самым высокий боевой дух.

Лористон и Волконский были давними знакомыми. Но лично не встречались уже очень давно. Много лет минуло с того дня, как посланник Наполеона в последний раз наслаждался беседой с русским князем, доверенным лицом и любимцем самого самодержца, большим знатоком бурной светской жизни Петербурга, опытнейшим галантом, да к тому же еще и отменно говорившим на французском языке.

На дипломатическом приеме в русской столице оба офицера обнаружили по крайней мере три общих страсти, и уже к утру следующего дня Лористон называл князя mon ami. Сколько точно было в ту ночь выпито вина и проделано шалостей, «друзья» впоследствии вспомнить не сумели, а после вдоволь случилось событий, затмивших воспоминания о том дне. Однако даже с началом войны Волконский, будучи человеком более сентиментальным, не сумел растерять к своему нынешнему противнику всех симпатий. Он рассуждал, убеждая себя в невинности своих дружеских чувств, что лишь злая, но непреклонная воля Бонапарта привела в Россию всех этих людей, а не их личные убеждения или ложные надежды на победу.

И вот теперь, когда они столь удивительным образом вновь повстречались в России, уже когда эта военная кампания показала себя самой жестокой и кровавой из всех, в которых ему до сего дня довелось участвовать, на князя некстати нахлынули добрые воспоминания о веселом прошлом в обществе лихого француза.

— Думали ли мы, что увидимся в таких обстоятельствах? — философски заметил князь, наблюдая за впечатлениями посланника Наполеона от увиденного в русском лагере. — Сейчас было бы естественней побеседовать где-нибудь за стаканчиком вина или водки.

Посланник сдержанно кивнул и ничего не ответил. Внушительное число русских бивуаков и общее настроение лагеря чрезвычайно встревожили Лористона. Эмиссар Бонапарта однозначно не ожидал увидеть столь мощную, хорошо обеспеченную оружием и провиантом группировку. Отовсюду доносился аппетитный запах приготовляемой на кострах еды, громкие голоса, песни и даже смех. Пели стройно, с задором. Не знал Лористон, что для такого эффекта по задумке Михаила Илларионовича Кутузова были вызваны профессионалы — специальные группы песенников.

Звуки и ароматы, вполне мирные, вызывали у французов дрожь и не предвещали ничего хорошего. От этого лагеря исходила столь могучая сила и все дышало такой спокойной уверенностью, что к ставке Кутузова, расположившейся в деревне Леташевке близ Тарутино, эмиссар Наполеона прибыл окончательно подавленным.

План главнокомандующего русской армией сработал на славу.

Пресытившись сильно озадачившей его картиной, Лористон обратился к своему русскому «другу».

— Поди, вина-то у вас и нет, разве что из старых запасов?

— А-а, вы насчет санкций? — князь усмехнулся. — Так сами понимаете, негоже во время войны употреблять вино и пищу агрессора. Да и вообще, чем водка-то хуже вашего шамбертена, мой друг? Хотя, конечно… Сыра бри мне порой не хватает, признаюсь вам.

— Не спорю, — кивнул Лористон, — без французского вина можно прожить. Россия — страна богатая. Захотите — будете свое делать, да хоть бы в Крыму или на Дону. Не возьму только в толк одного: отчего вы, не покупая наши товары, наказываете тем самым и своих граждан тоже, ограничивая их в правах?

— Досужие беседы о правах, мой дорогой, привели Францию к кровавой революции, а нас с вами — к барьеру, за которым уже маячит чья-то погибель. Наверняка вы уже понимаете, чья, — сурово ответствовал русский князь. — А граждане наши отродясь ни сыра вашего, ни гусиной печенки не пробовали. Что же до дворян, то мы потерпим как-нибудь годок-другой.

Не меньше, чем удивило Лористона русское войско, Волконского поразил внешний вид самого Кутузова. Как правило, тот одевался довольно просто: сюртук, через плечо любимая нагайка да портупея. А тут знатно принарядился, даже надел парадный мундир.

Кутузов и Лористон остались наедине. Обсудили погоду, парижские новости, попили чаю с мятой и медом, заменившим сахар. Не торопясь переходить к основной причине своего визита, Лористон поинтересовался, почем в московских магазинах до войны продавали кофе и сахар.

Кутузов лишь плечами пожал, давая понять посланнику, что о таких вещах он не помнит.

— Знаю, что вы хотите дешево покупать сахар и кофе, и также знаю, что император твердо настроен иметь в торговле с Россией режим наибольшего благоприятствования, — произнес Лористон. — Мы можем все устроить. Император не раз говорил мне, что русские, в сущности, ничего плохого ему не сделали. Другое дело — англичане… Тут мы не церемонились бы. С русскими — иначе. Наполеон искренне любит своего брата императора Александра. У нас все еще есть возможность перестать лить кровь и жечь порох, Ваша светлость.

— Господин посланник, я крайне признателен вам за столь добрый посыл в самом начале нашего разговора. Однако же, как человек военный, я не привык ходить вокруг да около. Не сомневаюсь, что вас привело ко мне дело срочное. Как вы могли убедиться, у нас времени достаточно, мы никуда не торопимся, чего не скажешь о вашей армии, которая начинает испытывать лишения.

Лористон еле заметно поморщился.

— Ваша светлость, — он резко сменил тон, — император разочарован методами, которыми русские ведут эту кампанию. Ваша армия после битвы у Бородино избегает открытых сражений, ваши крестьяне бесцеремонно атакуют наши арьергарды, грабят их, убивают французов. Более того, насколько мне известно, некоторые ваши регулярные части, казаки и даже гусары, подобно лесным разбойникам, ведут войну у нас в тылу, пренебрегая всеми известными в цивилизованных странах законами ведения войны. Мне представляется, что вам как командующему русской армией следует… умерить жестокость и бесчестность ваших подчиненных. По дороге сюда на мой отряд напали какие-то люди, вооруженные чем попало. Мне с трудом удалось выйти целым и невредимым из этой истории. А ведь мы говорим про официальное лицо, про посланника самого императора!

Лористон, сам того не предвидя, вызвал своими словами столь искреннее возмущение, что за ним последовал приступ гнева со стороны русского фельдмаршала. Дипломатическая беседа не задалась. Лицо Кутузова налилось краской, он стал похож на зреющую свеклу. Приблизившись к графу, он шепотом, чтобы снаружи никто даже при большом желании не сумел бы разобрать ни звука, произнес на блестящем французском:

— Господин посланник, вы со своим сукиным сыном — императором и армией его, скорее напоминающей сброд, если судить по ее поведению, вторглись в мою страну. Сожгли Москву, разорили Смоленск и другие города и деревни, убили тысячи русских. И после этого смеете упрекать меня в том, что вас по дороге чуть не пристрелили, как собаку? Вот что я вам скажу: убирайтесь из России, пока не поздно. Гнев народный я контролировать не уполномочен и, увы, не смогу. Ибо народ почитает вашу авантюру не менее, чем нашествие татар. Если ваша армия не покинет пределы России до конца осени, она обречена остаться в нашей земле навсегда. У вас еще есть шанс.

Лористон побагровел не меньше Кутузова.

— Вы много на себя берете, фельдмаршал, — возмущенно прошипел он в ответ. — Говорите так, словно вы и есть вся Россия или даже сам государь Александр. Меж тем ваше положение далеко не так надежно, и ваши поступки часто усугубляют его…

— Да, я знаю, — улыбаясь, перебил собеседника Михаил Илларионович. — Есть у нас не только блаженные идиоты, вроде Чичагова и иже с ним, кои не ведают, что творят, но и «французская партия» в войсках и при дворе, мечтающая сделать Париж столицей объединенной империи, раздробив Русь на княжества. Только ничего у них не выйдет.

— Так уж и ничего? — с вымученной улыбкой поинтересовался Лористон.

— Ничего, — серьезно отвечал Кутузов. — Они родились в России, а русскими никогда не были. Народа своего не чувствуют, счастия просто быть русскими не осознают. Ну вам не понять… Вы не лелейте несбыточных надежд: пока не прогоним вас взашей за Неман, нужен будет Кутузов.

Фельдмаршал замолчал, уставившись в окно. Так сидели они, не глядя друг на друга, молча, тяжело дыша, пока Кутузов не встал из-за стола и не сообщил парламентеру, что письмо от Наполеона он передаст адресату, а их встреча на этом закончена.

Беседа с командующим русской армией, сытой, веселой, огромной, на стороне которой не только безжалостный и озлобленный народ, но и сама природа России, заставила Лористона впасть в тяжелейшую депрессию. Теперь он знал точно: война французами проиграна.

Спустя несколько дней после отъезда Лористона в Тарутинский штаб прискакал гонец с сообщением о том, что некий ротмистр Михаил Ушаков желает лично встретиться с фельдмаршалом для передачи важнейшего письма от «августейшей особы» для самого императора.

— Что за сообщение? Опять сообщение? Какой еще ротмистр? — недовольно проворчал Михаил Илларионович, укоризненно глядя на своего секретаря. — Голубчик, я уже достаточно живу на этом свете, чтобы знать: истинно важные известия не приходят подобными путями. Этот ваш ротмистр поди контуженный? Попросите Волконского или, лучше, Михайловского-Данилецкого с ним переговорить. А ежели почувствуете, что врет, посадите под арест.

Кутузов сел за стол и принялся собственноручно писать царю отчет о переговорах с Лористоном.

«Ваше Императорское Величество! Генерал Лористон начал беседу с замечаний о пожаре Москвы и обвинений в адрес жителей в поджоге собственного города. После он предложил размен пленных, в чем я полномочиями своими ему отказал. Генерал более всего распространялся о жестоком образе войны, относящемся не к нашей армии, а к гражданским лицам. Жаловался на нападения на французов вопреки правилам ведения войны. Лористон сделал мне неслыханное предложение унять такие поступки. Я уверял его, что если бы и желал переменить сей образ мыслей в народе, то не мог бы в том успеть, потому что народ почитает настоящую войну как бы за нашествие татар и я не в состоянии переменить его воспитания. Наконец, Лористон дошел до истинного предмета своего посольства, то есть стал говорить о мире. “Дружба, — сказал он, — существовавшая между Вашим Императорским Величеством и Наполеоном, разорвалась… по обстоятельствам посторонним, и теперь — удобный случай восстановить ее”. Я ответствовал ему, что на сей счет не имею никаких наставлений и что при отправлении меня к армии и название мира ни разу не упомянули…»

В конце письма Кутузов добавил постскриптум:

«Касательно послания на Ваше Высочайшее имя от Ростопчина, что писано было в начале сентября и о коем мне доложено добрыми людьми. В сем послании есть, помимо прочей лжи, новость, что я, дескать, “все время лежу и много сплю” и будто бы некая “молоденькая девочка, одетая казаком, много занимает его”, то есть меня. В отличие от Ростопчина, не стал бы я занимать много внимания Вашего, Государь, но тут речь о чести моей. Потому отвечаю: сплю я немало, что правда, но и годы мои того требуют. Годы же не позволяют мне увлекаться девицами, да еще и молоденькими. А уж казаками, сами понимаете, я в амурном смысле не интересовался никогда».

Кутузов лично запечатал письмо.

— Нельзя давать спуску супостату, — заметил он, передавая послание князю Волконскому, которому надлежало отправиться в Петербург. — Наполеону мир сейчас нужен как воздух. Но если мир заключим, долго жить без войны не придется. Ударит с новой силой. Верю: государь мудр и услышит мои соображения.

— А что если мнение государя будет иным? — предположил Волконский.

— Знаете, голубчик, когда он доказательств моих оспорить не сможет, то обнимет меня и поцелует. Тут я заплачу и соглашусь с ним…

Волконский еле слышно кашлянул, давая тем самым тактично понять, что, видя безграничную, почти отеческую любовь Михаила Илларионовича к Александру и доказывающие эту любовь навернувшиеся на глаза фельдмаршала слезы, он ожидает от него более ясных инструкций.

Кутузов вздохнул, словно этим вздохом хотел сказать: «Что ж вы своим умом не можете дойти, а все меня заставляете разжевывать? Неужто неведом вам эзопов язык?»

— В сем деле надобно твердо стоять, — пояснил Кутузов. — Донесете до государя правильное решение, мой дорогой, потомки веками наши с вами имена прославлять будут. Сейчас нам не повредит короткая передышка, а значит, затягивание переговоров, ведь над Москвой гуляет пепел, армия у супостата пока сильней, да и неясно еще, чем победа наша, в которую верю, — Кутузов истово перекрестился, обернувшись к образам, — отзовется, как на то союзники посмотрят, если наши казачки по Европе-то на гнедых да вороных проскачут… Однако же смею твердо считать, что мир с Бонапартом сейчас будет означать на веки вечные упущенные возможности не только для матушки России, но также и для всей Европы и даже Франции. И еще, голубчик, передайте императору, дескать, старик-фельдмаршал в разговоре вскользь заметил, что как француза из России погоним, не стоит гнать дальше Пруссии, а нужно постараться разбить там наголову. Это надобно, чтоб армия наша, особливо офицерские чины, не восприняла бы в Париже с тамошним шампанским бунтарского духу, что в итоге Францию до многих бед уже довел.

Довольный своим поведением на переговорах и логикой донесения, а также тем фактом, что ему удалось сковать действия французской армии почти на сутки и огорчить Лористона веселым видом русского лагеря, князь Михаил Илларионович Кутузов отправился отдыхать. В избе он снова сел за стол, чтобы трапезничать, приказал принести себе водки, огурцов и хлеба. Солидно и аккуратно сам налил себе из штофа, выпил. Водка незамедлительно приняла на себя все тревоги и тяжелые сомнения дня.

Сбросив сюртук, фельдмаршал прилег на кушетку. Засыпая, вспомнил августовские дни, когда решался вопрос о назначении главнокомандующего русской армией. Это было тревожное время. Кутузов вдруг во всей полноте ужаса представил возможные губительные последствия решений, которые, слава богу, не были приняты, и даже вздрогнул от этих мыслей. Сон как рукой сняло. Кутузов приподнялся и, оставаясь сидеть на краю кушетки, закурил трубку. Он понимал, что ныне сложилось похожее, хоть и не столь опасное, положение.

Рано утром 5 августа собрался Чрезвычайный комитет, составленный по высочайшему выбору. Кандидатуру главнокомандующего утверждал сам государь.

В полудреме сознание фельдмаршала путешествовало по событиям тех дней, которые, как ему казалось, случились уже очень и очень давно.

Хоть и решение о его назначении одобрил государь, продиктовано оно было, конечно же, общим настроением в русском народе, и царь всего лишь угадал, на кого уповают подданные.

Кутузов, как один из лучших сынов славной эпохи Екатерины Великой, являл собой главную надежду на чудо, на избавление родной земли от агрессора. До назначения, за которое единогласно проголосовали все члены Комитета, Кутузов некоторое время командовал Петербургским ополчением. Должность хоть и важная, но не самая почетная, однако же работу свою он воспринимал серьезно и считал ее не менее почетной, чем руководство объединенной армией всей европейской коалиции. Усердие, которое граф, пожалованный спустя несколько дней княжеским титулом, продемонстрировал на скромной должности, являлось следствием одной из сильнейших черт его характера — ответственной педантичности, не зависящей от того, на каком участке работы он был нужен Государю.

Скромность и смирение не всегда служили Михаилу Илларионовичу добрую службу. Кутузов не был богат, семья его была большая, нуждалась в поддержке, и пожалованные императором «подъемные» пришлись как нельзя кстати. Говорили, будто фельдмаршал, известный не только своей прямотой, но и хитростью, знанием человеческой психологии, выходя от Александра с поручением спасти Россию от наполеоновского нашествия, замешкался у дверей и, развернувшись, пожаловался царю: «Mon maître, je nai pas un son d’argent»[15].

Глядя на старого воина, государь понял, что только крайняя нужда могла стать причиной его столь отчаянного поведения. Александр, конечно же, растрогался и тут же распорядился выдать Кутузову десять тысяч рублей.

Не отягощенный более бытовыми проблемами, Михаил Илларионович с утроенной энергией и с возросшей любовью к русскому царю принялся спасать страну.

И вот теперь, осенью 1812 года, когда Россия вновь потребовала от него решительных действий, быть может, вопреки логике событий и мнению большинства, именно искренняя любовь Кутузова к Александру заставляла его рисковать своим положением и самим отношением к нему самодержца, и без того неоднозначным. Кутузов действительно считал опасным и лишенным великого смысла преследование Наполеона до Парижа. Кроме удовлетворения честолюбия Александра, мечтающего въехать верхом в Берлин, а потом и в столицу Франции в качестве триумфатора, он не видел в таком событии никаких долгосрочных выгод для России.

Трезво оценивая собственное положение и степень своего влияния на государя, которое, возможно, будет уменьшаться по мере укрепления успеха русского войска, Кутузов напряженно размышлял вовсе не о том, как предотвратить опасное проникновение на русскую землю вредоносного влияния французских вольнодумцев.

Он не верил, что горячие идеи революции 1792 года дадут всходы в прохладной русской почве. Но еще меньше рассчитывал на долгую память и благодарность народов Европы за освобождение от узурпатора, которое придется оплачивать самой ценной для него монетою: жизнями русских солдат и офицеров и жизнями будущих поколений — нерожденными русскими детьми, то есть самим будущим России. Прагматическому миру не докажешь, что тобой двигали пускай и честолюбивые, но все же благородные помыслы и союзнические обязательства.

Русских будут встречать цветами, любовью и льстивыми речами о вечной дружбе. Но временные администрации России в городах Европы вскоре станут для них столь же ненавистны, как и оккупационные силы Наполеона. Неприязнь к чужеземной военной власти наступает при любой оккупации, с какими бы добрыми замыслами ни отправляли правительства свои армии за границу.

Любой солдат, прижавший в каком-нибудь темном углу местную красавицу, способен распалить костер ненависти и народно-освободительной борьбы. Рассказывай после, что это именно ты освободил их страну от тирана, раз ты фактически заменил тиранию узурпатора на собственную.

— Нельзя нам идти далеко и воевать в Европе, ох, нельзя, — произнес Кутузов и опять прилег на кушетку.

Провернуть дело так, как после Бородино, в Филях, на совете, где было принято решение оставить Москву, вряд ли удастся. Тогда он рисковал, но понимал, что выхода другого просто не существует. И сама жизнь ему была тогда почти безразлична, не то что карьера. Россия под пятой врага — эту беду он готов был предотвращать любой ценой.

Также он понимал, насколько рискованно было советоваться с императором, утверждать с Петербургом непростое и невиданное решение. Почти однозначно он получил бы отрицательное заключение и, возможно, погубил бы армию, приняв сражение у стен Москвы. Именно поэтому император лишь через неделю получил от него точное подтверждение и объяснение принятого решения оставить древнюю столицу.

В других обстоятельствах не сносить бы старику головы, но царь вынужден был простить Кутузова, так как тот, хоть и обидел его, нужен ему был пуще всех генералов и недругов фельдмаршала в армии и при дворе. Да и сам Александр осознавал, хоть и с лютой горечью, что удерживать Москву любой ценой — значит потерять армию и, с большой долей вероятности, проиграть войну и получить унизительные условия мира с французами.

Михаил Илларионович догадывался, что должно было твориться в душе царя, однако же не мог Александр не вспоминать в те дни позор Аустерлица. Именно там, проигнорировав все предупреждения Кутузова, царь фактически сам встал во главе позорнейшего поражения союзных европейских армий, сражавшихся коалицией против узурпатора. Только мужество русского войска спасло его от позора. Еще накануне, в сражении при Кремсе, Наполеон понял, что пора дешевых побед ушла в прошлое.

При Аустерлице отношения императора и подданного обострились до предела. Колкости Александра отдавались болью в сердце Михаила Илларионовича. Царь не желал слушать Кутузова, требующего не вступать в сражение. Кутузов позволил себе демонстративно сложить с себя полномочия командира и устремиться в атаку, где был ранен. А после битвы он выплакал, наверное, все слезы, переживая о чудовищно бессмысленных жертвах и оплакивая зятя, павшего тут же смертью храбрых. Аустерлиц стал одновременно горем для Кутузова-генерала и Кутузова — заботливого главы семейства.

Кутузов позвал адъютанта.

— Пускай кто-то из моих адъютантов, — приказал князь, — поговорит с кавалерийским капитаном, который якобы имеет важное послание Высочайшему адресату.

Глава девятая

Живописный берег острова Сент-Люсия, различимый до мельчайших деталей с приличного расстояния, наверняка при иных обстоятельствах восхитил бы Антона. Этот экзотический кусочек суши, омываемый с одной стороны Карибским морем, а с другой — Атлантикой, напоминал ему милые его сердцу Гавайи, острова, на которых он не был уже очень давно и где однажды ему пришлось пережить увлекательные и опасные приключения.

Возвышающиеся над ландшафтом скалы, прозванные Питонами, сторожили вход в удобную для стоянки бухту Суфрир. До бухты оставалось не более двух миль, но яхта, беспомощная перед мощными порывами ветра, все больше отдалялась от берега, уносимая в открытое море неумолимой стихией.

— Не спать! — крик капитана перекрыл шум ветра. — Подобрать грот! Грот, come on, move it, you fucking turtles![16] Быстро, бегом, бегом!

— Конечно, сию минуту, сэр!

Срываясь с косых волн, лодка шла правым галсом, с наклоном, временами достигающим тридцати, а то и сорока пяти градусов — по крайней мере так иногда казалось новоявленным «матросам». Ползком-то добраться до мачты проблематично, а тут еще и гик летает от борта до борта — того и гляди снесет голову.

Хорошо еще, что к тому моменту Антон успел выучить, что такое грот и как его убрать. А еще сутки назад было только одно желание: вздернуть капитана на рее за грубость, за окрики, за неумение объяснять, где и что привязано и как оно называется. Да просто за то, что он позабыл, что с ним на одной яхте оказались не «духи-первогодки», а взрослые мужчины, к тому же некоторые из них — руководители.

Сейчас уже всем без исключения стало понятно: на побережье хоть и скучновато, да временами слишком пьяно, но поистине прекрасно. Можно было продолжать мечтать о славных морских подвигах, оставаясь на суше, пока не появился треклятый американец Кен. И вот теперь Кен, сославшись на недомогание, отлеживался в каюте.

Антон не понимал, как в принципе возможно при таком волнении моря находиться внизу. Дело не столько в совести, она, как известно, или есть или ее нет, просто физически переносить качку проще, находясь на палубе, а еще лучше, будучи при деле, особенно если дело это достаточно рискованное.

Накануне из моря с огромным трудом вытащили упавшую за борт смертельно перепуганную Бритту. Немного отойдя от стресса, она замкнулась в себе, но это даже радовало экипаж, потому что Бритта перестала ворчать. После случая, который чуть не стоил жизни супруге Ральфа, было принято однозначное решение возвращаться на курорт. Но одно дело решение принять, а совсем другое — его реализовать.

Антон вернулся на свое «рабочее место» — контролировать стаксель.

— Капитан, — стараясь перекрыть шум ветра и волн, пробующих яхту на прочность, крикнул он. — Почему бы нам не убрать паруса и не пойти к острову на двигателе?

Роджер с удивлением посмотрел на Антона, потом, зафиксировав руль, ловко перебрался поближе к «матросу».

— What island? Where do you see an island?[17] — перепросил он, глядя Антону прямо в глаза.

Антон удивился и указал рукой в сторону Питонов, но тут же вздрогнул, не обнаружив их там, где он, как ему казалось, только что их наблюдал на расстоянии двух-трех миль. Не было ни приветливой бухты, ни густого леса, ни покачивающихся на волнах яхтенных мачт. Он быстро изучил все пространство вокруг лодки и понял, что горизонт на триста шестьдесят градусов чист, а точнее, пуст.

— Как это? — только и мог выговорить он.

— В море бывает, — капитан пожал плечами. — У вас что-то типа галлюцинаций. Остров — мираж. Наша единственная надежда — Сент-Винсент и Гренадины. Но я не понимаю, почему мне так не везет…

— В смысле?

— Нас несет вдоль островов, мы можем пройти их намного западней. Ветер! А топлива нам хватит только на четыре-пять часов. При таком ветре, а он усиливается, и противном течении у нас запас хода не более пятидесяти миль, и на это уйдет не менее десяти часов. Поэтому надо взять себя в руки и работать!

— Да я готов.

— Тогда растолкайте своего друга Кена, нам нужно собраться. И приготовьте штормовые костюмы, они под диваном в кабине, внизу.

— Он мне не друг…

Роджер покосился на Антона и вернулся к штурвалу.

Ральф, сидящий на банке у левого борта, вопросительно посмотрел на Антона. Он не мог слышать его разговор с капитаном, но понял, что дела плохи.

— Что?! — крикнул он.

— Все ок, — Антон поднял вверх большой палец.

В эту минуту лодка резво накренилась на левый борт, зачерпнув воду, и он непроизвольно выругался.

— Задраить каюту, крепко держаться, надеть спасательные жилеты! — отдавал приказы Роджер. — Команда, надеть штормовые комбинезоны, по местам! По местам, говорю, быстро! Штор… Па…са! Не спать! Мать… ашу!

Капитан использовал всю силу голосовых связок и единственное в английском языке неприличное слово, однако до экипажа доносились лишь отдельные нечленораздельные звуки. Поведение его было не совсем логичным: не мог же он резко позабыть о том, что его «команда» — и не команда вовсе, а интернациональная турбригада, отправившаяся в трехдневную развлекательную морскую прогулку. Намерение было на солнышке понежиться, устроить watching dolphins, если повезет, а не рисковать жизнью.

Антон и Ральф, а также присоединившийся к ним ошалевший и напуганный Кен, похожий на филина, стали выполнять базовые команды капитана более-менее слаженно.

Антон из последних сил тянул на себя канаты, стараясь сохранять равновесие. Он понимал: если упадет за борт, все закончится плачевно. Одно желание владело им целиком и полностью: выбраться из этой переделки живым и здоровым. И дать обет без крайней необходимости больше никогда не выходить в море.

Здесь, вдали от берега, среди зарождающегося шторма, не имеющий права отпустить эту чертову веревку, потому что никто тебя тут не сменит, ведь на лодке каждый занят своим не менее важным делом, Антон на своей шкуре убедился, что и современному человеку иногда требуется физическая сила. Следуя указаниям Роджера, он то травил, то подбирал стаксель, с трудом удерживая равновесие. Антон отчаянно, но уже вполне уверенно крутил лебедку. Но с каждой минутой руки слабели. От непривычных нагрузок ныли спина и шея. Он не жалел себя и не собирался сдаваться. Единственное, что беспокоило Антона в те минуты, так это страх не выдержать, ведь должен же был наступить предел его физических возможностей!

— Чертов сукин сын! — крик Роджера заглушил шум ветра и волн.

Удерживая ручку лебедки, Антон обернулся. Лицо стоявшего за штурвалом капитана выражало возмущение и досаду.

— Посмотри на этого, — прорычал он, указывая на Ральфа, дежурящего у лебедки на левом борту. — Он все-таки сделал это! Уронил в воду ключ от лебедки…

Запасного ключа на яхте не оказалось, хотя, судя по тому, насколько расстроился капитан Роджер (чуть штурвал не бросил), следовало иметь таких ключей в запасе не меньше дюжины. Без ключа работать с лебедкой было нереально — у человека просто не хватит сил справиться с веревками.

«Матросы» вскоре убедились, что на яхте действительно случилось непоправимое. Роджер приказал убрать паруса, а сам включил двигатель, стараясь держать нос яхты под небольшим углом к встречной волне.

— Без ключа не получится полноценно управлять стакселем, делать повороты, — прокричал он, демонстративно обращаясь только к Антону. — В таких ситуациях яхты возвращаются в порт. Мы этого сделать не можем. Чтобы не болтаться тут, будем идти на двигателе, пока есть возможность. Ты в приборах что-нибудь понимаешь?

— Кое-что, — не совсем уверенно ответил Антон.

— Спустись в кабину, там справа найдешь погодный радар. Посмотри…

Порыв ветра заглушил крик капитана, но Антон кивнул и поспешил выполнить приказ.

Внизу перед его взором предстало душераздирающее зрелище. На диване, уперевшись в стол руками, бок о бок, как давние подружки или даже сестры, сидели Бритта и Ольга. Лица обеих женщин были смертельно бледны. Увидев Антона, Ольга посмотрела на него с надеждой, а Бритта с нескрываемой злостью.

— Как дела? — поинтересовался Антон, не ожидая ответа от несчастных пассажирок. С трудом сохраняя равновесие, чтобы не упасть на плиту или разделочный столик, он изучал приборы. — Так… где же этот погодный радар? Ага, вот он. И как он включается?

— Как дела?! — вдруг услышал он голос Бритты. — Хуже не бывает! Большое тебе спасибо, Антон. Эта идиотская американская привычка интересоваться, как дела, сейчас крайне неуместна. Кстати, я поняла теперь твою миссию на планете: тебя сюда прислали, чтобы погубить моего мужа, а заодно и меня. Втянуть нас в такое… приключение… Ты знаешь, как это называется?

— Как? — спросила Ольга.

— Фашизм! — выпалила Бритта.

Антон включил радар. Лодочка на дисплее, указывающая на положение их яхты, находилась на самой границе розовой и красной зон. По курсу движения яхты красная зона переходила в изогнутую желтую, овальную зеленую и далее — сплошную голубую зону. Рассудив логически, Антон догадался, что голубой цвет в данном случае предпочтительней розового, не говоря уже о фиолетовом, оставшемся позади. Антону даже показалось, что качка немного уменьшилась. Он хотел тут же порадовать капитана, но его остановил жалобный голос Ольги.

— Антон, а можно мы уже причалим куда-нибудь? Я сейчас умру, Антон. Не могу так больше… А если некуда причалить, может, перейдем на другой корабль? Это же Карибы, а не Северный Ледовитый океан, да? Тут должно быть полно больших кораблей. Их не качает совсем, они там с каютами, с теплыми джакузи…

Слово «джакузи» произвело на Бритту странный эффект. Она вздрогнула и сделала попытку отодвинуться от Ольги.

— Потерпите, — бросил Антон, поднимаясь по лестнице, ведущей на палубу. — Выпейте вина или рома.

— Пока ты там болтался, все и так стало понятно, — проворчал Роджер, бросив взгляд на вернувшегося наверх Антона. — Видишь полоску света?

— Туда идем, — Антон кивнул. — Там и солнце, даст бог, увидим до заката. Я хотел как раз доложить, что мы из розового идем в красное, а потом…

Роджер ничего не ответил, только презрительно посмотрел на Антона.

Спустя час качка стала вполне терпимой. На палубу выползла (в буквальном смысле слова) Ольга. Сев на баке рядом с Кеном, она уставилась на горизонт, глубоко вдыхая свежий воздух.

— Что там Бритта? — спросил Ральф.

— Нормально. Сидит.

По курсу хода яхты, в направлении примерно на два часа, показался силуэт корабля. Ветер почти стих.

— Не могу понять, что это за судно: слишком далеко и дымка, — проговорил Роджер, пытаясь разглядеть корабль в бинокль. — Эй, горе-моряк, — крикнул он, впервые после истории с утраченным ключом обратившись к Ральфу. — Возьми у меня бинокль и наблюдай за кораблем.

— А зачем нам тот корабль? — поинтересовался Кен.

— Корабль — это замечательно! — воскликнула Ольга.

— Да, — с улыбкой подтвердил Антон. — Там джакузи есть.

Все, кроме Ольги, с удивлением посмотрели на Антона.

— Корабль может быть каким угодно, — сурово заметил Роджер. — Торговым, военным, круизным, вообще любым.

— Даже пиратским, — подала голос Бритта, также соизволившая выбраться на свет Божий.

— Дорогая, как дела? — спросил Ральф, не отрывая глаз от корабля.

В ответ Бритта издала звук, отдаленно напоминающий рычание раздраженного йорка.

— Guys! Считаю необходимым всей команде принять по стаканчику рома, — сказал заметно повеселевший капитан. — Заслужили.

Пока чокались, подшучивали над Ральфом, уронившим в море злополучный ключ, пока Роджер успокаивал Ральфа, приговаривая, что на самом деле все дно Карибского бассейна усеяно этими ключами, и с удовольствием выпивали все, включая Бритту, неизвестный корабль оказался совсем недалеко от яхты.

Разглядывая судно в бинокль, капитан комментировал то, что удалось увидеть.

— Итак, судно водоизмещающее, длина составляет семьдесят-семьдесят пять футов, идет под флагом Барбадоса. Это уже неплохо. Правда, идет к нам кросс-курсом.

— Это хорошо или плохо? — спросил Кен.

— Это никак, — Роджер пожал плечами. — Есть у меня подозрение, что они хотят с нами пообщаться. Но только непонятно, на какую тему… Мы ведь не подавали сигнал бедствия. Антон, проверяя показания погодного радара, ты не мог случайно включить автоматический сигнал бедствия?

— Точно не мог.

— Все равно, ребята, это же здорово, что мы в океане не одни, — воскликнула Ольга. — Теперь уж точно не пропадем. Товарищ… то есть, господин капитан, а может, вы дальше на яхте поплывете, а мы все перейдем на корабль, и он уже доставит нас куда-нибудь в цивилизацию? А вдруг на нем есть душ! Мы ведь все-таки туристы.

— Именно, — Бритта с энтузиазмом поддержала идею Ольги. — Вот она — первая здравая мысль за все время экскурсии.

Трое мужчин мрачно посмотрели на дам. Ральф и Кен вздохнули. Антон улыбался, восхищенный непосредственностью Ольги.

— Все очень плохо, — Роджер указал рукой в сторону корабля. — Это бандиты. Но откуда? Они встречаются, бывает, но за сотни миль южнее…

Ольга и Бритта вздрогнули. Антон и Ральф переглянулись. Теперь все могли отчетливо наблюдать на палубе корабля, решительно преграждающего путь яхте, с десяток вооруженных автоматами людей.

— Бандиты? Какие? — с волнением в голосе спросила капитана Ольга.

— Нормальные, карибские.

— Типа пираты? — уточнила Ольга по-русски, обращаясь к Антону.

— Типа того, как я понял, — ответил тот. — Джакузи отменяется.

— Блин, противно-то как, — всплеснула руками Ольга. — И че делать? What are we going to do, captain?[18]

Роджер прибрал обороты двигателя, ложась в дрейф.

— What are we going to do? Сейчас расскажу. Все вы незаметно берете свои бумажники и выбрасываете кредитные карты за борт. Когда к нам на борт спустятся эти люди, ведите себя максимально спокойно и сдержанно. Подчиняйтесь всем приказам, даже если они вам очень сильно не понравятся. Да… Ольга, быстро спуститесь в свою каюту и наденьте на себя столько одежды, сколько сможете.

— Я давно говорила, — начала было Бритта, но осеклась под непривычно строгим взглядом мужа.

Ольга кивнула понимающе и поспешила в каюту.

— Don’t move![19] — донесся первый приказ с корабля. — We will shoot if you move! Stay where you are! Stay where you are![20]

— Fuck, — прошептал Роджер. — Как я мог позабыть о главном и оставить переносную рацию внизу?! Идиот! Антон, медленно придвиньтесь к выходу из кают-кампании и попытайтесь по-русски объяснить Ольге, что нужно нажать на рации кнопку «Distress»[21]. Только говорите, глядя вниз, себе под ноги.

— Конечно, капитан, но зачем вы легли в дрейф?

— От пуль не уйти.

— Оля, Оля, — громко позвал девушку Антон.

Она не откликалась, а пиратский корабль уже был на расстоянии не более трети кабельтова, то есть, говоря сухопутным языком, около пятидесяти — шестидесяти метров.

— Одевается ваша топ-модель, — пробурчала Бритта. — Ей не до какой-то там рации с «Дистрессом»…

— Бритта, — воскликнул Ральф, — сейчас точно не самый удачный момент для иронии!

— Конечно, давай кричи на меня, это ведь я вас затащила на эту прогулку, это ведь я сделала так, чтобы вы попали в лапы к пиратам!

— А карточки зачем выбрасывать? — спросил Кен.

— Если найдут карты, будут требовать сообщить пин-коды. Пока будете в плену сидеть, с ваших карт снимут все деньги. Даже если нас хватятся, у них достаточно времени, чтобы опустошить ваши карточные счета. И еще: они не просто поинтересуются у вас вашими кодами, они обязательно будут вас немножко пытать. Чтобы вы наверняка сказали им правду. Такая вот обычная морская практика.

— О-о-ля-я-я…

— Иду, — донеслось снизу.

— Стой! Не иди никуда!

Антон попытался объяснить Ольге, как пользоваться радио. А люди с корабля-пирата уже бросали на яхту концы, жестами требуя их закрепить.

На борт спустились пятеро, среди них лишь один европеец, невысокого роста, черноволосый. Глаза его поблескивали стальным цветом, не мигали и, казалось, не выражали никаких эмоций. Одет он был в полосатые шорты и некогда белую майку, поперек которой красовалась надпись «You Know My Brother Is a Politician»[22].

Подойдя к капитану, он беспощадно двинул его прикладом автомата в живот. Согнувшись от боли, капитан опустился на банку.

— Why?[23] — прохрипел он.

— Just a warning. Behave yourself[24], — сообщил европеец. — Если будете себя плохо вести, жалеть никого не станем.

— Господа, докладываю: сигнал SOS отправлен! Теперь нас спасут! — с торжествующим криком выпорхнула элегантно одетая Ольга на палубу.

— Эй, Мишель, — крикнул европеец, обращаясь к одному из оставшихся на его судне людей. — Ты по радио слышал только что «мэй дэй»?

— Не было ничего! — ответил парень с дредами, свисающими из-под растаманской шапочки, и с автоматом через плечо.

Взглянув на Ольгу, европеец усмехнулся.

— Ладно, будем считать, предупреждение мое действует с этой минуты. Кто нарушит, выкину в море с цепью на шее. Предварительно освежую.

— Ой, — пискнула Ольга, виновато глядя на Антона, — похоже я чего-то не то сделала…

— Ничего страшного, — попытался успокоить ее Антон и тут же поплатился за это, получив удар прикладом.

— Говорите только по-английски, — рявкнул европеец. — Кто не послушается, будем бить!

Обыскав лодку и пассажиров, забрав все, что могло представлять хоть какую-то ценность, пираты перевели пленников на свой корабль, а яхту взяли на буксир. Затем всех затолкали в мрачный трюм, предварительно связав руки и ноги, и приставили охранять парня с дредами.

Часа через два-три после захвата пиратское судно куда-то пришвартовалось. С трудом встав на колени, Антон подполз к крохотному иллюминатору без стекла, через который хорошо были видны непроходимые мангровые заросли. И больше ничего. Антон часто встречал это словосочетание в приключенческих романах про пиратов: мангровые заросли… Ему всегда представлялось что-то красивое, вечнозеленое, населенное диковинными птицами, утопающее в теплом, зовущем окунуться море. В общем романтика.

В реальном мире в свете заходящего солнца они выглядели опасными, неприветливыми. Да и во всей этой ситуации не было никакой романтики.

Глава десятая

Антону никогда еще не приходилось спать со связанными руками и ногами. Ему было предельно некомфортно и даже больно, но пережитые приключения так вымотали, что, несмотря на неудобство и тревогу, он все-таки отключился.

Ему приснился сон, приятный и добрый. Во сне он не обливался потом и не страдал от укусов москитов, набросившихся на несчастных «экскурсантов» с наступлением темноты. Здесь не ныли запястья, не затекали ноги, не болела голова, не подташнивало от тоски и страха перед неизвестностью.

Снилась ему пустынная московская улица, пахнущая поздней весной, похоже, месяцем маем, ведь по обеим сторонам ее пышно цвела сирень. Легкий ветерок приносил свежесть и букет ароматов любимого города. Он шел по улице быстрым, уверенным шагом и даже во сне ощущал свою силу, легкость движений и сумасшедшее чувство свободы и юношеской радости жизни. Ему уже лет двадцать не приходилось испытывать подобного абсолютного, пьянящего восторга. А тут, во сне или полузабытьи, ощутил все, словно наяву.

И как это раньше, в юности, он не замечал вдохновляющей, пьянящей красоты весенних московских ночей? Как мог с безразличием сотни раз бродить этими дворами, не восторгаясь неповторимым очарованием чудных фасадов и двориков? В смешении архитектурных стилей и даже в отголосках варварских сломов, сносов, в эхе перестроек, благоустройств и реноваций, в обновленных фасадах, кое-где все же умело вписанных в патриархальный стиль, представал его город, не похожий на другие столицы, единственный и неповторимый, уничтожавшийся пришлыми «варварами» и вновь возрожденный, красивый и непобедимый.

Он вспоминал во сне, как не раз спешил на свидания по есенинским «московским изогнутым улицам» под родным небом, вдыхая запах сирени, старинных подвалов, земли и прелых прошлогодних листьев — воздух центра Москвы. А как было упоительно целоваться весной, укрывшись в безлюдном уголке, куда почти не долетал шум большого города и желтоватый свет его фонарей не смущал юные сердца!

Ему показалось во сне, будто кто-то берет его за руку, нежно гладит пальцы, и вот он уже сам осторожно касается чьих-то жарких губ…

— Извини, — послышался шепот Ольги. — Я ненарочно. Как-то само собой вышло. Захотелось тебя поцеловать. Не пойму почему. Наверное, потому что ты все-таки классный… Акула там эта, а обстановка тут, сам понимаешь… Надо что-то делать… Или как? Нет, если тебе неприятно, это другое дело. Я не навязываюсь. Просто мы ведь не знаем, что будет дальше. Завтра может никогда не наступить. Надо жить здесь и сейчас…

В другой ситуации Антон, скорее всего, нашелся бы, поддержал романтическую беседу, успокоил девушку, красивую и легкую в общении. Но сейчас его интересовало только одно: руки Ольги были свободны. А ведь он отчетливо помнил, что ее связали, как и всех остальных.

— Оля, — прошептал он, пристально глядя на подругу по злоключениям, — а ты как веревку-то развязала?

Ольга глубоко вздохнула, отодвинулась от Антона на более-менее почтительное расстояние.

— Она просто размоталась, — сухо пояснила Ольга.

— Размоталась?

— Ага.

— И ты не стала меня развязывать?

Ольга взглянула на него строго, но вдруг рассмеялась, громко, беззаботно.

— Конечно! Так проще с тобой справиться!

От напряжения у Антона даже голова заболела.

«Такой шанс… Или не шанс? Ну, хорошо, освободимся мы от веревок, а дальше-то что? Как быть с вооруженными людьми? И даже если каким-то чудом получится их обезвредить, что делать после? Надо поговорить с остальными участниками команды. Кто знает, вдруг за плечами того же Кена служба в каких-нибудь легендарных американских частях? Например, в «морских котиках» или хотя бы в морской пехоте… Но угонять корабль?.. А что если у пиратов имеется еще один? Или база у них здесь, к примеру? Догонят и порвут на кусочки. Пока еще есть хоть какой-то шанс остаться в живых. Так или иначе, нас все равно хватятся в Москве и Берлине, станут искать…»

— И не найдут, — вслух, с печалью в голосе, произнес Антон. — Эх, как же хочется в Москву… И плевать на кризис! Кризис — это же замечательное время, время возможностей!

— Антон, какой кризис? С ума не сходи, пожалуйста, ты мне еще нужен. В смысле чтоб удрать отсюда, — Ольга пыталась развязать веревку, спутавшую ноги Антона. — Так что делаем?

— Сначала руки развяжи. Пожалуйста…

За ними из противоположного угла трюма внимательно наблюдали Бритта и Ральф. Когда Ольга пыталась поцеловать Антона, Бритта зачем-то что есть мочи ткнула Ральфа коленом в бок.

— Проститутка, — сквозь зубы пробормотала она.

Избавившись от веревки, Антон осторожно разбудил капитана и Кена, освободил запястья Ральфа, тот развязал Бритту.

— Что вы собираетесь делать? — испуганно спросил Кен.

— Бежать, — сухо отвечал Антон, пытаясь распутать связывающую Кена веревку. — Вы, кстати, где служили?

— Не надо бежать, — Кен отпрянул от Антона.

Антон с недоумением уставился на американца. Определенно здесь не пахло ни «котиками», ни зайчиками, ни даже сухопутными войсками.

— Вы с ума сошли? — Кен выглядел очень испуганным. — Нас перестреляют, как куропаток. Надо вести себя спокойно и подчиняться похитителям. Им наверняка нужен выкуп. Они вступят в переговоры, и нас освободят. Даже если они просто увидят, что мы так легко освободились от веревок, свяжут нас проволокой, может быть, даже колючей проволокой… Капитан, да скажите вы ему, черт побери!

Капитан посмотрел на Антона виновато и кивнул.

Антон в изумлении обвел взглядом многонациональный коллектив товарищей по несчастью. Все глядели в разные стороны. Будь у него под рукой фотоаппарат, получился бы забавнейший снимок.

— Ральф?

Его друг покосился на Бритту, но та не смотрела в его сторону. Она была занята предельно абсурдным занятием: пыталась по новой скрутить свои ноги веревкой.

— Зачем? — спросил ее Антон.

— Не хочу колючую проволоку. Не люблю, — отрезала Бритта.

— Вы трусы все какие-то, — шепотом, но достаточно громко, заявила Ольга. — Ken, we must get our asses out of here![25]

— Our asses, baby, will be more safe as long as we stay here[26],— пробурчал Кен в ответ.

— Твой эсс, «бэйби», — прошептала Ольга, — никому не интересен, чего не скажешь…

— Совершенно правильно, — сурово заметил Антон. — Чего не скажешь про ту же часть тела вашей супруги. Вы готовы смириться с тем, что сегодня утром ее вытащат отсюда и отведут к главарю или вот к этому нашему сторожу, например, растаману? А вам рассказать, что они сделают с ней? И это совершенно не помешает им потом просить выкуп и за нее тоже.

В трюме воцарилась напряженная тишина. В воздухе пахло ржавчиной и отчаянием.

Бритта продолжала связывать себя веревкой. Ральф вздыхал. Кен смотрел в одну точку. Только капитан чему-то улыбался: похоже, он совершенно не беспокоился о собственной заднице. Может, он уже попадал в подобные передряги?..

— Кэптэн, — строго заметил Антон, — ваша обязанность — сделать все для сохранения жизни пассажиров. А вы тут стоите, как статуя Свободы. Кен, не стоит так морщиться, я вашу страну уважаю больше, чем вы сами. Как какую-нибудь Ливию бомбить, вы все герои, а в море, как я погляжу, вы не «морские котики», а морские трусы.

— Я согласен с Кеном, — подал голос капитан. — Самое мудрое решение — не дергаться и ждать условий пиратов. Иначе нас потопят. Это мое предложение. Я бы даже сказал, это мое решение, которое я, как капитан судна, принимаю. И считайте его окончательным.

Ральф невежливо ухмыльнулся, однако это заметили только Антон и Бритта.

— Ну, так и будем действовать, — с энтузиазмом подытожил Кен.

— Чудесно, — отозвался капитан. — Но есть одно «но».

Все уставились на капитана.

— Насчет девушек… — неуверенно пояснил он. — Им все равно надо готовиться к худшему. Ну, то есть не к самому худшему… Убить, скорее всего, не убьют. Однако пираты никогда не упускают случая внести разнообразие в свой невеселый быт.

Бритта перестала связывать свои ноги.

— А вот это просто зашибись, — воскликнула Ольга. — И что делать? Может, проводите меня к ним уже сейчас? А я разденусь пока.

— Ты уже раздета, — заметила Бритта.

Поймав на себе строгий взгляд мужа, она осеклась. Возможно, впервые в их совместной жизни Бритта испугалась чего-то, ранее казавшегося невероятным, например развода.

— А тебе, кстати, бояться нечего, бочечка, — спокойно сказала Ольга. — Потому что на тебя никто не позарится.

Бритта в ответ только махнула рукой и, насупившись, отвернулась.

— Интересно, сколько этих братков сейчас на лодке? — поинтересовался Антон, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вряд ли они все остались тут, — заметил Ральф. — Наверняка отправились куда-нибудь в бар отдыхать. Честно говоря, брат, мне нереально страшно… Но я бы рискнул. Другого такого шанса может не быть. И тогда что? Как посадят в какую-нибудь яму или в клетку… А еще женщины… Тут прогнозы мрачные.

— В клетку я конкретно не хочу, — воскликнула Ольга. — Не считая ключевых перспектив.

— Так смешно фразы строишь, будто бизнес-стратегию обсуждаешь, — с улыбкой прошептал Антон.

— Ага, это я у своего брата иногда подмечаю. Он у меня часто всякие презентации по маркетингу делает, я вынуждена периодически переводить с русского на русский со словарем, вот и нахваталась. И вообще это помогает мне не выглядеть совсем уж дурой.

На палубе что-то громко звякнуло, и компания тут же притихла. Слышно было лишь прерывистое дыхание Бритты.

— Разговаривают, но не могу ничего разобрать, — прошептал Ральф.

На палубе еще какое-то время перекидывались фразами, кто-то громко рассмеялся. Затем послышались шаги в сторону кормы… Похоже, судя по донесшимся до пленников звукам, по трапу на берег сошло несколько человек. Угадать, сколько народу покинуло корабль, было невозможно, но команда тюремщиков очевидно поредела. Антон и Ральф переглянулись.

— В принципе, — Ральф почесал затылок, — действительно попробовать можно. Правда, мы не знаем, сколько горючего в лодке и насколько она быстроходна.

Капитан промолчал. Кен отчаянно замахал руками, словно его неожиданно атаковали пчелы.

— Узлов восемнадцать, думаю, может дать, — неожиданно для всех заметила Ольга.

Бритта зло усмехнулась, а капитан с удивлением взглянул на Ольгу.

— Я тоже так думаю, — подтвердил он. — Нормальная крейсерская скорость для такого баркаса — не более двадцати узлов.

— Это значит, — задумчиво протянул Антон, — что нас догонит любая быстроходная лодка.

— Do you think so?![27] — воскликнул Кен. — Можно подумать, это было сразу непонятно!

— О господи, — Ольга всплеснула руками. — Ты мог хотя бы не орать на весь залив, дорогой? Ты ведь мужчина все-таки.

— Капитан, — обратился к Роджеру Антон, — поговорите с нами. Вы — единственный профессиональный моряк здесь. И мы на вас очень надеемся.

— Да, любая быстроходная лодка догонит, особенно если угадает курс, — согласился капитан. — Но если мы будем иметь хотя бы получасовую фору, то сумеем уйти подальше в открытое море, где маленьким катерам делать нечего.

— А какова вероятность, что нам удастся все провернуть? — поинтересовалась Бритта.

Капитан задумался. Все молчали в ожидании ответа.

— Ну… — наконец он заговорил, — если исключить необходимость нейтрализации оставшейся на борту команды, то наши шансы пятьдесят на пятьдесят… Нет, сорок на шестьдесят в пользу пиратов.

— А с учетом необходимости нейтрализации, — подхватил Кен, — я и цента не поставил бы за вашу затею.

С грохотом открылся люк, и в трюм кто-то начал спускаться.

— Уроды! Тихо всем сидеть, не двигаться! Здравствуйте, леди. Не желаете ли подняться наверх, выпить с моряком шампанского? Там свежий воздух и есть еда.

Послышался звук передергиваемого затвора. От хриплого и неприятного голоса бандита Антон почувствовал, как спина похолодела. На мгновение идея побега показалась ему не просто опасной, а совершенно бредовой, безальтернативно имеющей для всех смертельные последствия.

«Смертельные… — размышлял Антон. — Что это означает? Да ничего необычного для этого мира. Просто потом мир уже будет существовать без меня. Исчезнет не только симпатичная, как говорят, оболочка, но и внутренняя вселенная, мечты, надежды, любовь, воспоминания».

Антон считал себя человеком верующим, особенно после всего пережитого в последние годы, однако никаких доказательств продолжения жизни после попадания в голову пули калибра 7,62 у него не было. Только вера. Но сейчас она отчего-то не спешила приходить ему на помощь, а потому Антон вдруг малодушно подумал о шансе остаться в живых без рискованных предприятий.

«Нас найдут, выкупят… Бандиты свяжутся с кем-нибудь. А может быть, нас даже спасут. Вот только женщины… А с другой стороны, их же не убьют. И кто они мне? Ольгу знаю два дня всего, а Бритта…»

К своему стыду Антон понял, что в опасной ситуации ему не жалко Бритту. Собственная трусость вызвала у Антона приступ тошноты.

«Кто нас спасет? Русский спецназ? Конечно, размечтался! Ведь спецназу делать больше нечего, кроме как спасать какого-то русского парня, его немецкого друга с женой и американо-украинскую семью. Не говоря уже про капитана Роджера. Да пока разберутся, что в текущей международной обстановке и в условиях массового патриотического подъема российский гражданин Ушаков делает в такой подозрительной компании, пока будут решать, как поступить, нас уже порежут на кусочки, утопят, отправят в рабство туда, где никто и никогда не найдет. Никогда».

В который раз судьба отчетливо и наглядно продемонстрировала Антону, что человеку не на кого рассчитывать, кроме как на себя. И никто, кроме него, Антона Ушакова, не защитит женщин. А если он этого не сделает, его собственная совесть будет ежедневно отгрызать по кусочку именно от его души.

Как же одинок человек в подлунном мире… Да, не зря Александр Валентинович преподавал ему уроки самообороны, не зря он пять раз в неделю ходил в спортзал и тренировал свое тело… Не зря. Жаль только, что Антон не рассчитал удар и, целясь в висок бандита, не сжал кулак достаточно сильно. Боль пронзила руку, но надо было довести дело до конца. Пока Антон возился с бандитом в трюме, Роджер схватил его автомат и ринулся наверх. На палубу. За ним последовал Ральф, прихватив валяющийся в трюме скрученный швартовый трос.

— Кен, — позвал Антон, отчаянно пытаясь справиться с пиратом, обладающим, как выяснилось, недюжинной физической силой. — Помогите мне, одному не справиться!

Кен подполз к Антону на коленях и уставился на бандита.

— Оглушите его, — попросил в отчаянии Антон.

Но американец не пошевелился. Стало ясно, что рассчитывать на Кена не приходится.

Вдруг на голову пирата обрушился чудовищный удар неопознанным предметом, вследствие чего тот моментально затих. Антон с удивлением посмотрел на Бритту, в руках которой так кстати оказалось что-то похожее то ли на огромный гаечный ключ, то ли на деталь от ручной помпы. Приглядевшись, он понял, что это ключ от лебедки, — бесполезный здесь, на этом судне, но так необходимый на парусной яхте.

Антон кивнул Бритте и даже улыбнулся ей. Но та прошептала что-то по-немецки и кинулась в угол трюма на груду веревок — беззвучно рыдать. За ней последовала Ольга. Она попыталась успокоить Бритту, но та дергала плечами, отбиваясь от заботливых рук попутчицы.

— Да ладно тебе, — прошептала Ольга, — ты молодец. Мощная тетка оказалась, я тебя недооценивала. Ну чего ты отпихиваешься, как кошка? Предлагаю мир. Ну, давай я все время буду ходить одетой, да хоть в пальто! Хочешь, булки начну трескать и стану такой же страшной и толстой, как ты?

— Оля, — заметил из противоположного угла Антон, которому наконец-то пришедший в себя Кен помогал связывать пирата по рукам и ногам, — ты же говоришь по-английски. Смотри, она тебя сейчас тоже огреет…

— Ой, — Ольга посмотрела на Бритту и прикрыла рот рукой.

Девушка поняла, что попытка установления человеческого контакта не удалась. Более того, она, скорее всего, привела к полному и бесповоротному разрыву дипломатических отношений.

На палубе никого не оказалось. Роджер принял управление лодкой, Ральф неловко, как мог, отдавал концы. Судно руками и оказавшимся тут как нельзя кстати багром оттолкнули от пирса, да так и потащили его вдоль марины, почти до выхода, цепляясь за леера, якорные цепи, швартовые веревки, подтягивая, отталкиваясь.

Все с невероятным напряжением прислушивались к каждому звуку. Кен нервно оглядывался. Сидел на палубе, сжавшись в комок, молча, никому не помогал. На выходе капитан включил двигатели. Всем показалось, что дизели взревели так громко, что вот-вот проснется весь берег и погони не миновать.

Когда вышли в открытое море, капитан усмехнулся.

— Ребята, посмотрите на прибор, — прокричал он, — точно восемнадцать узлов, ни узлом больше.

Антон взглянул на Ольгу. Ее волосы развевались на ветру, глаза — огромные, почти безумные в лунном свете — счастливо блестели. Антон почувствовал, как в сердце что-то кольнуло, больно и приятно одновременно.

Его взгляд не остался без внимания Кена, который, перехватив его, тут же отвернулся.

Глава одиннадцатая

Выслушав князя Волконского, посланного Кутузовым с донесением, император Александр впал в расстройство, которое даже и не пытался скрыть от присутствовавших в тот момент в Зимнем дворце.

— И без его советов могу я решать, как должно действовать в такой ситуации, — досадуя на фельдмаршала, царь мерил шагами необъятную залу. — Не положу сил и самой жизни, буду вести кампанию до того дня, когда ни одного вражеского солдата не останется в моем царстве! И если решу, погонит Кутузов француза до самой Ла-Рошели. Так и передайте ему, князь: пусть исполняет свой долг и мои приказы.

Царь вспомнил, как принимал в начале сентября полковника Мишо — посланника Кутузова, что привез подтверждение и объяснение причин оставления Москвы. Полковник, между прочим, сообщил, что в армии менее всего желают уступок Наполеону, переговоров или, не дай бог, мира. Расчувствовавшись, император бросил тому: «Если судьбой и Промыслом Божьим предначертано роду моему не царствовать более на Престоле, то, истощив все усилия, я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать стыд Моего Отечества».

Да, в те дни он, даже не обращаясь за советами к своим генералам, действительно принял для себя решение не вступать с Наполеоном в переговоры. Но как было тогда непросто сохранять твердость, коль скоро супостат сидел в Кремле, а действия Кутузова были для Александра не до конца объяснимы! Теперь же он понимал, насколько точно угадал тогда настроения в войсках, да и во всем русском народе, готовом терпеть любые лишения и беды, лишь бы изгнать врага из пределов России.

Оставление Москвы внесло расстройство в умы и не добавило решимости, но царская воля передалась подданным и переломила ход кампании.

Пройдясь немного по зале, Александр вернулся к Волконскому несколько смягченным.

— Просто дайте ему понять, князь, что мне, как государю, более известно, нежели ему. Он дело свое военное исправно знает, а политическими вопросами пущай не утруждает себя. Да и гордиться ему пока нечем. Что намерен он делать, окопавшись в Тарутино?

— Государь, Тарутинский маневр Кутузова ваши генералы считают верным. Французская армия, уйдя из Москвы, безуспешно пытается вынудить нас дать еще одно генеральное сражение, но мы…

— Но мы, то есть я, — вновь раздраженно заметил Александр, — избегаем его. Выходит, что прячемся, боимся Наполеона?

— Если только Вы разрешите мне, Ваше Величество…

— Говорите смело. Я хочу, я требую, чтобы мои люди не скрывали от меня ничего.

— Большую битву мы можем на этот раз не выиграть. У мсье Бонапарта внушительный перевес в силе. Зато, расположившись под Тарутино, мы не даем его фуражирам добывать провиант, и он вынужден искать его там, где французская армия все успела опустошить. Французов беспокоят наши отряды, что действуют у них в тылу. Наконец, Ваше Величество, скоро наступят холода, а где неприятелю найти зимние квартиры, коль сильно пострадавшая от пожаров Москва оставлена? Бонапарту сейчас, как никогда, нужны большой бой или перемирие. Тарутинское сидение… волей Вашего Императорского Величества, возможно, являет собой начало конца русского похода Наполеона.

Император внимательно слушал Волконского. В зале было тихо, ни одного звука города не доносилось сюда. Было слышно только потрескивание дров в огромном камине.

— Есть еще политика, князь, — прошептал царь. — Поражение Наполеона — дело почти решенное. Но туманом покрыто, что пожнет его главный победитель и кто будет этим победителем. Для кого мы таскаем каштаны из огня? Не для Англии ли? Наполеон, поступивший подло, предавший нашу дружбу, все же ближе нам, чем Британская корона.

Волконский лишь склонил голову вроде бы в знак понимания, не смея поддержать, а тем более развить странные и непостижимые мысли самодержца.

«Наполеон ближе?» — вопрошал про себя Волконский. Князь был явно обескуражен, ибо преступления французов никак нельзя было увязать с возможностью даже думать о дружбе с Францией и ее коварным властителем.

— Как там вообще поживает Михаил Илларионович? — сменил тему отходчивый Александр.

— Старается не сильно мешать Вашим генералам, государь.

— Узнаю старика, — Александр рассмеялся. — Так посмотреть, не нужен армии подобный командир, а ведь добивается своего! Даже меня ухитряется не слушаться и делать по-своему. Князь, не кривитесь, так и есть, право… Говорят, будто его приказы по всей России выполняются исправней, чем распоряжения самого государя? Так ли это, не ведаю, но влияние у Кутузова давно уже превосходит и статус его, и звание, и даже послужной список.

— Государь! — воскликнул князь, прикладывая правую ладонь к груди. — Фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов нежно и по-отечески любит Ваше Величество, чему я недавно имел очередное подтверждение. А для России нет и не может быть никого дороже, чем любимый народом царь.

Талантливо раскрасив историю на ходу выдуманными трогательными деталями, Волконский рассказал императору о расчувствовавшемся Кутузове, готовом принять любое решение своего государя.

С улыбкой слушая князя, царь кивал, но затем прервал Волконского.

— Муж сей имеет государственное мышление. Ни полушки не украл в жизни своей, верою и правдой служил бабушке. Наполеону, корыстному, безжалостному тирану без рода и племени, противостоит не только наша славная династия, но и кристальной чистоты человек, дворянин по крови и духу.

Видя, что Александру его рассказ пришелся по душе, князь решил, что настал подходящий момент выполнить деликатную просьбу Михаила Илларионовича.

— Государь, — сказал он, — князь в действительности опасается, что поход русской армии через всю Европу и особливо оккупация Парижа могут пагубно повлиять на русское дворянство. Вольнодумные идеи, которые столь распространены в развращенном Париже, могут впоследствии проникнуть в Россию. Не слишком ли велика будет цена за блестящий триумф?

— Я верю в свой народ, — дрогнувшим голосом произнес император. — Матушка Русь, мои подданные все как один встали на защиту своей земли и нашего царствования. Разрушительные идеи «просветителей» привели Францию к диктатуре узурпатора. Революция чужда самой природе русского народа. А ведь Наполеон утверждает, что пришел к нам не как завоеватель, а как просветитель и спаситель дремучих варваров. Так отчего же не вынесли ему ключи от Москвы? Отчего Смоленск сражался подобно Козельску, много веков назад не покорившемуся Батыю? Нет, князь, тут не может быть никакого страха.

Волконский поклонился.

— У вас все для меня? — спросил царь.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

Царь кивнул князю и, чеканя шаг, пересек залу и скрылся за золочеными дверями.

Александр уже давно искал некий третий путь, кроме мира или же полного поражения Наполеона силами русского оружия. Его несколько удивлял тот факт, что французский император не пытается склонить его к личным переговорам, учитывая положение, в каком накануне зимы оказалась Le Grande Armee[28]. Ему докладывали, будто бы уже дюжина сумасшедших пыталась передать для него какие-то депеши, якобы написанные самим Наполеоном. Однако давно канули в лету времена, когда в мировой дипломатии случались интриги, достойные пера популярного романиста. В просвещенном веке послания передавались уполномоченными на то лицами, и они, все до одного, были должным образом запротоколированы и хорошо известны русскому царю.

— Определенно, — размышлял вслух самодержец, — союз с Бонапартом, теперь уже на моих условиях, спутал бы все карты моего австрийского братца, да и вообще всех дворов Европы, особенно, конечно, английского. Они все только и ждут, пока русский солдат своею кровушкой оросит их поля и откроет потом им дорогу для разграбления Франции. Знают ведь политики в Европе, что не до Франции нам будет после сей жестокой войны! Свою державу бы поднять на ноги, Москву отстроить. За такие средства, что на войну в Европе спалим, тротуары московские можно не то что дубовыми досками выложить, а паркетом, как в дворцовых покоях, а то и плиткой изразцовой! Да и немцы, итальянцы, испанцы, что следуют за узурпатором, все двадцать народов, что он поставил под ружье, не повинны в его преступлениях. Одно дело — добить француза, за дело добить, совсем другое — подданных братьев моих. Кровью на века залью так все пути к сближению с просвещенными нациями Европы. Победителей недолго любят. Тут надобно подумать. Старик-фельдмаршал мне здесь как нельзя в помощь — маневрирует и генеральных баталий ныне бежит. Кутузов есть благословение Божье.

Государь перекрестился, вздохнул тяжело и решительно распорядился ни при каких обстоятельствах более в тот день никого к себе не пускать и не принимать никаких посланий, разве что только безоговорочную капитуляцию Бонапарта.

Александр прилег у окна в зале дворца, где большая часть деталей интерьера была отделана изумрудами. Над камином висело искусно выполненное изображение бабушки — императрицы Екатерины. Сразу же после скоропостижной кончины папеньки, императора Павла Первого, Александр избрал для себя эту комнату, при удобном случае удалялся сюда и подолгу смотрел на портрет великой царицы, словно искал у нее поддержки или испрашивал совета.

Душа, снедаемая ежедневной лестью царедворцев, все же противостояла, и Александр продолжал смиренно воспринимать истинные масштабы собственного величия. Но все же частенько с горестью думал, что, видать, не суждено ему войти в историю империи в качестве столь же славного, счастливого, милостивого и мудрого повелителя, каковой вне всяких сомнений была его бабка.

Царь был всецело поглощен мыслями о сегодняшнем дне, и тревоги нынешней войны уже наложили отпечаток на его характер. Он все чаще пребывал в задумчивости и рассеянности. Его все больше раздражали даже самые близкие к нему придворные и генералы. С каждым новым днем Александр терял веру в своих приближенных, все больше проводил время в молитвах, в чем находил истинное и единственное утешение.

Наедине с собой он часто сетовал на отсутствие подле себя соратников, столь же славных и бесшабашных, как у Петра Великого, прожившего в нечеловеческих трудах свою жизнь, но все же весело и в кругу настоящих единомышленников.

Однажды, вызвав к себе князя Волконского, он предложил тому совершить небольшую прогулку верхом до Гатчины. Отправили вестовых и адъютанта-преображенца с поручением приготовить охотничий домик для приема высочайшего гостя. Пригласили с собой только «молодых друзей» царя: Строганова, Чарторыйского, Новосильцева, графа Кочубея. Старая гвардия, взращенная Екатериной Великой, уже давно не принимала участия в царских выездах.

Шли весело, крупной рысью, иногда пуская лошадей в галоп.

— А что, господин граф, — прокричал царь, обернувшись на ходу к своему спутнику, — не устроить ли нам пикничок на французский манер, как вы думаете?

— Как Вам будет угодно, Ваше Величество! — отвечал Волконский. — Не по принуждению, но от всего сердца поддержу!

В охотничьем домике собралось с десяток старших офицеров. Позвали Прохора, старого служаку, ныне егеря, принимавшего участие в подавлении страшного пугачевского разбоя. Прохор призван был развлекать гостей народными шутками да своим умением лихо опрокидывать по штофу крепкой водки за один присест. Из развлечений были музыканты да вино, вдоволь поставленное в Гатчину ростовским купцом Гончаровым, как тогда говорили — из «новых русских».

Купец этот биографию имел преудивительную. Говаривали, в детстве, сбежав из дому, он прибился к лихим людям, промышлявшим торговлей краденым и даже вроде как разбоем. Сердобольный человек заприметил смышленого парнишку и спас его, определив в геройский лейб-гвардии Казачий полк, коим командовал генерал-майор Орлов-Денисов. (Впоследствии казаки именно этого полка первыми встретили французов у Немана под Ковно и последними покинули Вильно.)

В дальнейшем судьба закружилась с Гончаровым в головокружительном танце. Продемонстрировав смелость и необычайное прилежание к службе, он был отмечен казачьим начальством, которое командировало его в Санкт-Петербург, в гвардию, под начало великого и опасного Его Сиятельства графа Григория Орлова.

Ничему хорошему, однако, в гвардии он научиться не успел. Пораженный до глубины своей пусть и черствой, но не до конца огрубевшей души сценой убийства беспомощного самодержца Всероссийского в день переворота, поручик Преображенского полка испросил разрешение на увольнение, пообещав командирам век не забывать их благодеяние.

Отправившись на Дон, он основал там винодельню и, используя связи и подкуп, пробился-таки снова наверх, теперь уже в качестве поставщика Двора Его Императорского Величества.

Вино действительно оказалось добрым, называлось «Кюве д’Амур» — на французский манер, хоть и произведено оно было в хозяйстве Гончарова на реке Эльбузд близ Ростова-на-Дону, а во французское название вкралась орфографическая ошибка. Однако же факт этот был записан скорее в достоинство вина, поскольку являл собой тонкую демонстрацию великорусского презрения к языку французов, чьим искусством донские виноделы с успехом овладели.

Из доброй царской затеи устроить праздник и погулять на славу ничего путного не вышло. Чопорно посидели, приближенные пили мало: боялись спьяну чего-нибудь сболтнуть, отчего царь смертельно заскучал. Разглядывая их, он думал о том, что каждый очень многим обязан ему, а он не может получить ни от кого из них самую малость: раскованное поведение и правду, высказанную без страха и сомнений…

Одному из них царь фактически подарил пускай и не любимую, но жену свою! Было время, когда император не на шутку проникся к супруге своего друга Софье Владимировне Строгановой, которая вежливо, но твердо монаршие приставания отвергла. В то же время заметив чувства, которые Адам Чарторыйский испытывал к его, Александра Павловича, супруге Елизавете Алексеевне, царь не задумываясь предложил ей ответить взаимностью на его любовь. Что и было исполнено. Да еще и ребенок от того союза на свет появился. Царь обрадовался только, что родилась дочка — не будет проблем с возможными притязаниями на престол.

Вон он сидит, Адам, изучает вино в бокале и молчит, как пень… И думает, небось, как еще какой милости испросить. В досаде Александр, сухо сославшись на недомогание, сбежал с этой «бесшабашной вечеринки» в гордом одиночестве, то есть только в сопровождении адъютанта и охраны, приказав прихватить с собой пару бутылок «Кюве д’Амур». Во дворце царь, сокрушаясь о своей непосильной ноше и сетуя на отсутствие друзей, в одиночестве употребил продукцию Гончарова и повалился от усталости на кушетку.

— Что-то давно мы ни с кем не воевали…

Закончив с воспоминаниями, царь велел подать ему бумагу и перо. Очень уж захотелось написать несколько строк для будущих поколений, пополнив дневник, который государь с недавних пор вел почти ежедневно.

Лишь только он остался наедине со своими мыслями и окунул перо в чернильницу, в залу вошел адъютант, князь Михаил Голицын. Ему, ввиду опасности текущего момента, было позволено без доклада являться к государю.

— Что? — в нетерпеливом раздражении бросил ему Александр.

— Ваше Величество, доставлено личное послание императора Бонапарта Вам, — доложил адъютант. — В подлинности сего послания сомнений быть не может. Передавший его офицер содержится под стражей. Он уже дал все необходимые объяснения.

— Что за офицер? Почему под стражей?

— Ротмистр Ушаков. Из обедневших дворян, Ваше Величество. Имеется подозрение в государственной измене.

— Как так? Он же доставил для меня столь важное письмо.

— Выясняем, государь, не подослан ли… Вот донесение. Близкие связи с французами. Полевой трибунал определил казнить, по законам времени…

Александр быстро пробежался глазами по бумаге.

— Я желаю видеть этого офицера. Немедленно!

Глава двенадцатая

— Антон, посмотрите, нет ли на лодке еще какого оружия? — перекрывая своим голосом ревущие дизели, прокричал Роджер.

Антон кивнул и, не без труда сохраняя равновесие, принялся осматривать судно. Увы, кроме ящика с инструментами да ржавой вилки ничего не обнаружил.

— Сколько патронов в магазине? — поинтересовался Антон.

Капитан поднял с палубы автомат, отстегнул рожок и, передав автомат Антону, стал отщелкивать патроны из магазина.

— One, two, three, four…[29]

— Зря вы устроили побег, — вдруг подал голос Кен. — Нам от погони не уйти. Капитан, я вас перестал понимать. На посудине даже компаса нет. Определенно у вас нет плана. А если корабль заглохнет?

Он не успел договорить, как двигатель лодки чихнул и затих. Проскользив по волнам несколько метров, судно беспомощно легло в дрейф.

— Fucking piece of rat shit![30] — заорал капитан и погрозил кулаком морю.

— Накаркал, — воскликнул Антон по-русски. — I want to kill….[31] этого урода.

— Я тебе помогу, — услышал он голос Ральфа. — Лучше б уж он молчал. Не помогать, а смотреть и ждать — о’кей, это нормальный американский shit, но вот мешать-то к чему? Все ему обязаны, видите ли.

Оказалось, что и Ольга прекрасно слышала этот короткий диалог старых друзей.

— Good idea, boys[32], но не забывайте, что Кен — мой муж. А я еще не готова быть вдовой. Или кто-то из вас возьмет меня на содержание? Хотя что я могу сделать, если русские и немцы решили сговориться? Подпишите очередной пакт Молотова — Риббентропа и секретные протоколы к нему. Пакт Мюллера — Антона… Как фамилия твоя, кстати?

— Ушаков. А при чем тут протоколы?

— К слову пришлось.

— Замечательно. Как вам всем только не надоест нас попрекать этими документами?

— Да ладно тебе, — махнула рукой Ольга.

— Почему же «ладно»? Вот вы и детей так своих на Украине учите. Между прочим, мы с вами в одной стране жили, а значит, протоколы эти подписывались от имени общего государства. А как насчет «мюнхенского сговора» 29 сентября 1938 года, когда цивилизованные державы взяли да и подарили часть Чехословакии Гитлеру? Просто так. Будто это не суверенное государство, а лошадь. Что-то я, будучи в Праге, не слышал, как кто-нибудь попрекал англичан, итальянцев или французов за Судеты. А ведь это было… Взяли, и дорогу ко Второй мировой войне открыли. Я далеко не сталинист, но что нам оставалось делать? Надо было отсрочить начало войны либо вообще ее избежать. Наш народ до сих пор с нее не вернулся… Вот, говорят, Сталин не был заинтересован в гибели Гитлера от рук заговорщиков в сорок четвертом году. Мол, боялся заключения сепаратного мира немцев с нашими союзниками. Ну и заключили бы! И что с того? Ну, взяли мы Берлин, положили два миллиона здоровых мужиков, посадили в Праге и Будапеште коммунистические райкомы. Райкомы все равно ушли в небытие, освободителей заклеймили оккупантами, разрушили памятники, а десятки миллионов нерожденных русских детей не вернуть никогда. Чего нам не хватало, мне непонятно. Но сейчас в России больше всего не хватает русских…

Антон вдруг остановился, понимая, что никто не вслушивается в смысл его слов. Ральф, что называется, «отморозился», как принято у немцев, да и вообще у всех иностранцев, лишь только речь заходит о войне. Ольга тактично от темы ушла, нисколько не обидевшись. Она вообще демонстрировала удивительное спокойствие в сложившихся чрезвычайных обстоятельствах. Что уж говорить о споре вокруг событий, случившихся в первой половине прошлого века?

— Какой ты умный, оказывается, — искренне, вроде бы даже без тени иронии, заметила Ольга по-английски, глядя Антону прямо в глаза. — Надо при случае поболтать с тобой на исторические темы.

— Самое время болтать на исторические темы, — раздраженно буркнула Бритта, возникшая в районе кокпита. — У нашего доисторического баркаса мотор сломался, нас сейчас поймают и убьют. Хорошая была идея. Молодцы. Особенно ты, Ральф.

— Почему я? — удивился тот.

— Потому что у тебя нет своего мнения, — пояснила Бритта, но уже по-немецки. — Потому что ты — совершеннейший тюфяк, на тебя влияет твой русский друг. Именно таким бесхарактерным наверняка был Риббентроп, когда позволил уговорить себя, а после уже сам уговорил этого бандита Гитлера подписать с бандитом Сталиным протоколы о разделе Европы.

Ральф с удивлением посмотрел на жену и громко хмыкнул.

— Не поняла… Я что-то смешное сказала? — спросила Бритта.

— По-хорошему, конечно, надо вызвать помощь, — подал голос капитан. — Но бортового радио здесь нет, пираты пользуются переносными рациями. Ракет сигнальных тоже нет, да и были бы, что толку? Запускать никак нельзя, мы недалеко совсем ушли, пираты до нас могут и вплавь добраться.

— Есть! Нашел, — из трюма донеслись радостные возгласы Кена, который за минуту до того покинул палубу, чтобы бояться в одиночестве.

Он возник, гордо держа в руке над головой мобильный телефон.

— Что?

— Откуда?!

— Думаю, пираты выронили один из наших сотовых. Чей?

— Мой, — уверенно ответил Антон. — Чехол мой. Там еще надпись есть: «Кто вы такие, я вас не знаю, идите…». Короче, это не важно.

— Надпись действительно какая-то присутствует, — подтвердил Кен.

Он передал Антону телефон. Ольга кинулась мужу на шею, и тот еще больше воссиял, не удержавшись от соблазна бросить на Антона торжествующий взгляд: дескать, «это я твою мобилу отыскал, то есть супермен здесь я! И поэтому тебе, лошара, как видишь, с моей дамой нечего ловить».

Антон взял телефон и неприлично выругался: индикатор батареи показывал только три процента зарядки.

— В чем проблема? — с тревогой в голосе поинтересовался Ральф. — Батарейка села?

— Да, почти… Роджер, куда надо звонить, есть ли единый номер какой-нибудь? Военно-морского флота, береговой охраны? 911? Специальных сил по спасению на море? — скороговоркой выпалил Антон, выискивая в меню телефона кнопку включения энергосберегающего режима.

— Единого номера я не знаю, — озадаченно сказал Роджер. — Давайте позвоним в отель.

— Или в консульство США, — предложил Кен.

— Что значит «я не знаю»? Разве можно так?! — воскликнула Бритта.

Ральф сильно схватил ее за руку, и она умолкла.

Идея с консульством всем понравилась, к тому же везение Кена на время стабилизировало уровень его авторитета, и к его словам прислушались.

— Кто знает телефон консульства США? — спросил Антон.

На лодке воцарилось молчание. Наконец Бритта засмеялась громко и зло. Ральф начал вздыхать, Ольга отодвинулась от Кена и отчего-то с надеждой посмотрела на Антона. Кен опять расстроился и вновь утратил столь славно приобретенное присутствие духа.

— Ладно, камараден, — вздохнул Антон. — Это мы узнали бы в два счета. Плохо, что сети здесь нет.

— Не, ну что за дичь происходит?! — воскликнула Ольга и, потеряв самообладание и терпение, заплакала.

Кен кинулся ее успокаивать.

Антон совершил прогулку по лодке, держа телефон на вытянутой руке, словно это могло как-то помочь. Все следили за ним, затаив дыхание. Волны плескались о борт, беглецы поневоле прислушивались к любым звукам, опасаясь погони, очередного захвата и неминуемой гибели от рук пиратов двадцать первого века.

— Думаю, в этот раз в плен нас не возьмут, — нарушил молчание капитан. — Прикончат прямо здесь. Ну, могут женщин забрать только. Но и женщин тоже прикончат. Хотя и не сразу.

— Спасибо, капитан, — проговорила Бритта. — Вам эта моральная экзекуция что, удовольствие доставляет? Лучше уж утопите меня в море. Какая тоска, прямо дышать нечем. Хочу в Германию. Господи, обещаю, что больше никуда из своего города ни ногой. Только к маме в Морицбург.

Вдруг мобильник Антона ожил. Если бы несчастные услышали поблизости автоматную очередь или из воды выпрыгнул бы тридцатиметровый кит, вряд ли у них это вызвало бы такую бурную реакцию, как внезапно зазвонивший телефон.

Это был крик радости вырвавшегося на свободу ведомого на убой стада крупного рогатого скота. В этом крике воедино слились и раскованный визг Ольги, и немецкое двусмысленное «шайссе» от Ральфа, и баритон Кена, которым тот проговорил нечто нечленораздельное, и, наконец, нетерпеливое «pick it up, pick it up»[33] от Бритты. Только капитан и бровью не повел. Он продолжал сосредоточенно изучать горизонт.

— Тсс… — Антон жестом дал всем понять, что следовало помолчать, и, боясь спугнуть появившийся сигнал, ответил на звонок. — Да? Кто? Жерар? — Антон бросил взгляд на Ральфа, в крайнем удивлении вскинувшего брови. — Здравствуйте. Я тоже рад. Жерар, послушайте меня… Да, все хорошо у меня, как у вас? Да, да, я очень рад. Особенно вашему звонку. Нет, никаких новостей по нашему делу, зато есть очень срочные новости у меня и вашего знакомого Ральфа Мюллера.

В ответ Антон услышал лишь скороговорку от Жерара. Тот говорил так быстро, что Антону приходилось до головной боли вслушиваться в каждое слово, чтобы его понять.

— Отлично, потом расскажете! Большой привет Ральфу. А у меня, представляете, сейчас такое классное настроение! Я сижу в саду Тюильри в кафе, у прудика, где любила гулять несчастная наша Мария-Антуанетта. Птицы поют, я пью пиво. Вспомнил вас, нашу встречу в московском кафе. Думаю, дай позвоню. Все-таки здорово, что сейчас с этими совершенными средствами коммуникации мир становится другим. Он как бы сужается, мы становимся ближе друг другу. Пардон, Антон, извините, не могли бы вы немного «повисеть», тут пришел официант.

— Жерар! — прокричал в телефон Антон. — На нас напали пираты! Какой официант? Але! Слушайте же вы меня…

— Антоша, что это за придурок с тобой разговаривает? — спросила Ольга. — Скажи ему, пусть срочно связывается с кем угодно. Пусть звонит в Интерпол, в ООН, в администрацию какого-нибудь президента…

— Да, нас захватили пираты. Точно! Но мы сбежали. Я абсолютно трезв! Жерар, не тратьте время на дурацкие вопросы! Слушайте и записывайте. Нет ручки? Запоминайте. Это вопрос жизни и смерти. Life and death! За нами погоня. Нас шестеро, мы угнали у пиратов лодку, наши координаты… Короче, это недалеко от острова Сент-Люсия на Карибах. Связь может прерваться в любой момент. Подождите, я посмотрю в телефоне, может быть, координаты покажет компас. Да, угнали у пиратов, слышите меня? А, елки-палки! Все, батарее капут! Козел! — в сердцах выкрикнул Антон и с размаху швырнул аппарат в океан.

— В общем, это уже кое-что, — резонно заметил Роджер, проводив взглядом незаслуженно репрессированный мобильник. — По крайней мере, теперь есть надежда. Ваш друг, он… сообразительный?

— Я его видел один раз в жизни, — мрачно ответил Антон.

— Тогда остается только ждать и надеяться. Впрочем, было бы больше шансов спастись при наличии телефона, поскольку, говорят, даже при пустой батарее эти ваши новые смартфоны достаточно просто отследить.

— Хотите, чтобы я нырнул за ним? — в раздражении спросил Антон.

— Не нужно, — спокойно ответил капитан и невозмутимо продолжил считать патроны. — Five, six, seven… Well, and we've got one in the barrel.[34] Антон, у нас с вами восемь патронов. Вы хорошо стреляете?

— Не жаловались вроде. Но из пистолета получается лучше. Инструктор хороший попался.

На море окончательно рассвело, подул легкий ветерок. Горизонт, чистый и безмятежный, успокаивал, манил, звал в путешествия. Антон взглянул на капитана и предположил, что тот, вероятнее всего, еще никогда в своей морской жизни не желал столь отчаянно, чтобы мир окутал непроницаемый туман. Антон абсолютно не сомневался, что пираты устроят погоню. Его удивляло, отчего этого пока не случилось. «Скорее всего, — думал он, — преследователи напились до беспамятства».

На самом деле Роджер не изучал горизонт. Он смотрел не вдаль, а куда-то вглубь себя, где жили его личные воспоминания и переживания. Он вспомнил свой дебютный выход в море, первый настоящий шторм, когда ему казалось, что больше никто и ничто не заставит его бросить вызов этой недобро ревущей и непобедимой стихии, не знающей ни жалости, ни сострадания, ни меры в посылаемых ею на головы несчастных сухопутных чужаков испытаниях.

Стоя на ржавой палубе пиратской посудины, капитан боролся с мрачным предчувствием. В голове витали невеселые мысли о том, что все в этом мире конечно и именно теперь наступает неизбежное. То ли расплата за прошлые грехи, то ли события, которые не дадут ему совершить новых… И море будет до скончания мира накатывать свои волны на чужие корабли, которыми будут править люди, понятия не имеющие о том, что жил когда-то такой капитан Роджер, радовался, страдал, пил виски, мучился от угрызений совести.

«А что в этом удивительного? — усугублял тоску засевший в мозгу Роджера некто невидимый. — Когда-то ведь это должно случиться. Так почему же не сегодня или не завтра?»

Еще ни разу, выходя в море, капитан не думал о том, что это может быть его последняя экспедиция. А теперь, как он ни старался гнать от себя навязчивую мысль, она упорно не желала его покидать: именно сейчас в компании этих чужих, невезучих людей жизнь его круто поменяется, а еще вероятней — закончится.

В ожидании прошло еще полчаса. Роджеру почудился звук мотора. Напрягая слух, он замер на несколько мгновений и, ничего больше не услышав, подошел к Антону и Ральфу. Друзья сидели на носу яхты и всматривались в горизонт, медленно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

— Как обстановка, капитан? — спросил Антон.

— Лучше не бывает, — мрачно ответил Роджер. — Несколько минут назад я вроде шум двигателя услыхал. Сейчас не слышу. А вы?

Друзья, словно по команде, повернулись и уставились на капитана.

— Шум двигателя? Наши действия?! — Ральф бросил взгляд на Бритту, прикорнувшую на рундуке у правого борта.

— Нам нужен план. Если пираты найдут нас, вряд ли в этот раз удастся так легко отделаться. Если сразу не убьют всех, то кого-то точно казнят для показухи, а остальных покалечат. И чего им только от нас надо, не понимаю? — Роджер внимательно посмотрел на Антона.

— Страшно очень, — проговорил Ральф. — Вчера не было. А сегодня страшно.

— Страшно, — согласился Антон. — Но у нас есть автомат. Мы будем защищаться.

— Ну конечно, автомат… И ржавая вилка, — выдавил из себя Ральф. — Я в кино видел, как ею кололи плохого парня точно в глаз. Я так не сумею.

Антон развел руками, поднялся на ноги и пошел к лестнице в трюм. На палубе некуда было спрятаться от солнца, которое в здешних краях уже серьезно припекало с самого раннего утра. Ральф последовал за ним. Он плохо переносил качку, а внизу даже от легкого волнения на море, как правило, начинает мутить. Но сейчас он был в полном порядке. Прямая опасность, предчувствие схватки — отличное лекарство от всех гражданских недугов.

— Ральф, — понизил голос Антон. — У меня не складывается один пазл.

Ральф вопросительно взглянул на Антона.

— Да, — продолжал тот. — Пираты в здешних водах, напавшие на обычную яхту с туристами… Ерунда какая-то. На морскую прогулку никто с собой не берет никаких ценностей. Захватить яхту? Зачем? Кому ее продашь?

— Ты на что намекаешь? — спросил Ральф.

— Кен.

— Кто-то меня звал? — неожиданно донесся голос сверху, и друзья увидели почти счастливое лицо Кена, спускающегося в трюм.

Ральф бросил взгляд на Антона и еле заметно помотал головой. Антон кивнул и, собрав в кулак оставшуюся силу воли, улыбнулся Кену, вложив в улыбку всю свою нерастраченную любовь к человечеству.

— Мы говорили о том, что вы — невероятно везучий человек, — сказал он, обращаясь к Кену. — Именно вам на глаза попался телефон. Я весь корабль обыскал в поисках оружия. Да что там оружия. Я искал какой-нибудь инструмент или даже ржавый гвоздь, короче, все, что теоретически можно было бы применить в качестве оружия. И мне на глаза мой собственный сотовый не попался.

— Мы говорили, что вы нас фактически спасли, наткнувшись на телефон, — поддакнул другу Ральф. — Наверняка помощь уже на подходе. Жерар услышал достаточно.

Кен усмехнулся в ответ. В этой усмешке не было ничего от того самого, успевшего стать привычным Кена, несколько напуганного, неуверенного в себе, ревнивого обывателя. Перед ними стоял другой человек: улыбающийся, хладнокровный и абсолютно спокойный, будто он спустился не в неопрятный трюм, а в шикарную каюту, чтобы пригласить своих попутчиков к завтраку.

— Джентльмены, — произнес Кен стальным голосом, — у всех событий имеются свои причины и следствия.

— Так, — насторожился Ральф. — И что за причины?

— Причины в нашем случае не так важны, как следствия, вернее, последствия, — ответил Кен. — От того, как ваш русский друг поведет себя, будет зависеть жизнь всех пассажиров. И ваша тоже. И вашей милой супруги.

Антон чувствовал глубочайшую досаду из-за того, что раньше не раскусил Кена. Но он слишком устал, а мозг его был полностью сосредоточен на поиске способов спасения от пиратов.

— Хочу вам сказать вот что, коллеги, как выражается ваш, господин Ушаков, президент, — продолжал Кен. — Эта посудина снабжена специальным маяком, благодаря которому можно отслеживать ее положение в любой точке океана. Пираты знают, где мы сейчас. Более того… — Кен достал из кармана брюк небольшой телефон-«раскладушку», — у меня имеется с ними связь. Если не позвоню им через полчаса, это будет сигналом, что нам с вами не удалось достичь согласия. И вас тут же убьют.

— Так чего вам от нас нужно? — воскликнул Ральф. — И вообще, что за подлое поведение?

— Ральф, говорить о подлости с этим хреном неконструктивно, — заметил Антон. — Как мы вам можем помочь, Кен? Или вас иначе зовут?

— У вас есть доступ к одному очень важному файлу в известном облачном сервисе. К моему большому сожалению, этот код существует в единственном экземпляре, и вы его либо где-то храните, либо помните наизусть. Благодаря вашей поразительной неосторожности, ведь в качестве пароля вы установили на свой мобильный телефон дату вашего рождения, мы смогли за прошедшую ночь изучить все, что на нем есть. Но не нашли злополучный файл. Так что будьте добры…

Антон силился понять, о каком коде идет речь, и не мог. Знай он этот код, не так-то просто было бы его выудить, но Антон действительно не знал.

Неподдельное удивление Антона озадачило Кена.

— Вы понимаете, о чем я? — с тревогой спросил Кен.

— Нет, — покачал головой Антон.

— Однако, — заметил Ральф, — ситуация в любом случае безвыходная. Если бы даже Антон знал код и поделился им с вами, вы нас все равно бы не отпустили. А поскольку он не знает, вам остается только нас ликвидировать.

— Все не так, — засмеялся Кен. — Сначала мы допросим вашего друга, Ральф. Сейчас, подождите-ка, надо предупредить моих временных союзников. Люди они, надо сказать, не очень приятные, но ради великой цели… — Кен извлек телефон из кармана брюк и набрал номер. — This is me, — проговорил Кен в трубку. — No, everything is under control. Almost perfect…[35]

Антон резко рванулся вперед, выхватил у Кена телефон, закрыл крышку и мощным ударом в челюсть отбросил американца к стене трюма.

— Ральф, быстро! Tie this bastard up![36] Ремень подойдет. Пусть пока тут полежит. Теперь вопрос: капитан с ним?

— А про жену его ты не забыл?

— Забыл. И у капитана еще автомат. Давай так: я наверх, а ты дежурь. Если очнется, дай ему по голове чем-нибудь. Но не сильно — чтобы не убить.

— Вообще-то я никогда никого по голове не бил.

— Этому никогда не поздно научиться. Представь себе, что нас с тобой сбрасывают за борт. Мертвых. И вспомни, что в этом виноват Кен. И сразу бей.

Антон открыл телефон и в который раз с досадой подумал о том, как недальновидно не помнить важные номера. Совершенно обленился мозг с этими смартфонами. Он силился вспомнить телефоны близких ему людей, особенно тех, кто связан со специальными службами, но так и не сумел.

И номер Жерара он, конечно же, наизусть не знал. Успел ли его знакомый сообщить кому-то о том, что с ними произошло и где они находятся?

В записной книжке были только системные номера, среди них номер службы спасения. Однако он оказался «мертвым». Наконец Антон сумел выхватить из глубин памяти телефон своего друга из Воронежа. Тот долго не отвечал, не узнавая чужой номер. Прошло не меньше минуты, но Антон все-таки услышал в трубке знакомый голос.

— Алло, кто это?

— Конь в пальто, — радостно прошептал Антон. — Я это, Игорек, привет. Антон. Кореш твой.

— Ого! Какие люди. Ты же где-то далеко? Чем обязан такой честью?

— Сейчас объясню.

Антон постарался как можно короче и точней описать ситуацию. В отличие от Жерара, Игорек практически тут же поверил в правдоподобность и саму возможность случившегося: сказывалась долгая дружба с Антоном, вечно попадающим в фантастические передряги и затягивающим всех, кто, по несчастию, оказывался рядом.

— Короче, Склифосовский, — строго приказал Игорек, — надо проинформировать посольство, спецслужбы, твоих ментов?

— Да, только сделать это надо почти одновременно. Нашу геопозицию я тебе отправлю сейчас эсэмэской. И еще: тут где-то недалеко пиратская база. Это так, на всякий случай. Если нас возьмут, искать надо там. Или в море. На дне.

— Не понимаю, как в такой непростой международной обстановке человек твоего уровня образования решился уехать из России, — проворчал Игорек. — Отдыхать надо в Воронеже. На крайняк — в Ростове-на-Дону. Там, между прочим, сейчас самый сезон щучьей икры, свежепробойной. Ее надо с белым хлебушком, луком, еще обязательно сливочное масло…

— Спасибо, — со вздохом прервал товарища Антон. — Я учту твои патриотические советы. Давай быстро звони всем, упырь бесчувственный.

На палубе царили тишина и спокойствие. Бритта дремала. Капитан вглядывался в горизонт. Ольга принимала солнечные ванны.

— Где там мой муж? — спросила она Антона.

Глава тринадцатая

«Красивый, великолепный город Москва более не существует, поскольку Ваш губернатор Ростопчин сжег его дотла…»

Император Александр начал читать письмо Наполеона и тут же отложил его в сторону, поднялся из-за стола и, меряя широкими шагами залу, подошел к окну. Напротив царских покоев шла колонна рослых солдат овеянного славой Семеновского полка.

Глядя на своих молодцев, император вспомнил жесткое и единоличное решение Кутузова, оставившего Москву, свой гнев и обиду на старого фельдмаршала, не посчитавшего необходимым подкрепить верность столь рискованной тактики Высочайшим решением. Этот гнев, однако, явно выразился лишь в написанном к наследному принцу шведскому послании, которое император составил 19 сентября и где в сердцах пожаловался своему «брату» на своеволие военачальника.

Кутузову царь написал 29 августа несообразное случаю чрезмерно деликатное письмо, в котором лишь осторожно посетовал на плохую информированность и непонимание решения об оставлении Москвы.

И только теперь, держа в руках письмо Бонапарта, Александр осознал гениальность своего командующего, всю своевременность и даже величие принятого им решения.

«…400 зажигателен пойманы на месте преступления. Все они объявили, что жгли по указанию губернатора и полицмейстера. Их расстреляли, — “отчитывался” перед русским царем великий покоритель мира. — Три четверти домов сгорело. Поступок бесцельный и бесполезный. Хотели отнять некоторые средства, но средства сии были в подвалах и погребах, которых огонь не тронул. Как решиться уничтожить такой красивый город и произведения веков для достижения столь ничтожной цели? Но ведь подданные Ваши поступали таким образом от самого Смоленска, пустив по миру более полумиллиона семей…»

Александр читал быстро, пропуская предложения с пространными описаниями русских «глупости» и «безрассудства», сравнения с обычаями ведения войны в других европейских державах, где местные власти охотно сотрудничали с французами, которые по праву властителей континента (это звание они присвоили себе сами) города брали почти без боя.

«Я вел войну с Вашим Величеством без злобы. Одно письмо от Вас прежде или после Бородинской битвы остановило бы мое движение. Я бы даже пожертвовал Вам выгодою взятия Москвы. Если Вы, Ваше Величество, сохраняете еще ко мне остатки прежних чувств, то примете радушно это письмо. Во всяком случае, Вы не можете сердиться на меня за правду о том, что в действительности делается в Москве».

— Даже не верится, — вновь отложив письмо, произнес вслух император. — Прямо не узурпатор и агрессор, а ангел во плоти. А он не желает вспомнить, как попрекал меня прилюдно, будто бы фальшив я, как морская пена, и упрям, как осел? «Прежних чувств», — лицо Александра скривилось в презрительной ухмылке. — Господи! Как же все изменилось с середины лета!

В ночь с 11 на 12 июля по указу императора госсекретарь Шишков составил приказ армиям.

— Надобно теперь же написать в войска. Все силы Наполеона уже между Ковно и Меречем. Очевидно, что наши быстрые приготовления к неминуемой уже войне должны иметь для наших солдат и офицеров точное и честное объяснение, — наставлял госсекретаря Александр. — Европейские газеты уже кричат о том, будто Россия провоцирует Наполеона, приготавливаясь к упреждающему нападению. Вздор! Нам не нужна война. Но и Россию на поругание не отдадим. А будут у вас какие трудности при составлении приказа, помните, что я, самодержец Всероссийский, сил своих, а надо будет — и самой жизни, — не пожалею, чтобы ни одного супостата не осталось на нашей земле.

К утру приказ был готов. Александр принял Шишкова и, поставив фарфоровую чашу с ароматным кофе на стол, начал читать его вслух. С каждой строчкой голос императора звучал все уверенней, в глазах появился блеск. Даже не пытаясь скрывать волнение, Александр вскочил со своего места и, уже прохаживаясь около стола, дочитал творение своего помощника.

«С давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки Французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление новых оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши. Но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах Нашей Империи, не нарушая мира, а быв только готовыми к обороне… Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первым войну. Не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, Всемогущего Творца Небес, поставить силы наши против сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог».

В те дни войска Наполеона перешли Неман — от трехсот тысяч до семисот тысяч солдат (никто так точно и не сумел сосчитать численность Великой армии), рекрутированных по всей Европе против России, — невиданная в истории войн сила. Шестого июля обнародовали манифест, призывающий всех на защиту Отечества, а вскоре дворянство единогласно избрало на роль спасителя его Михаила Илларионовича. Высочайшим повелением князь Кутузов был назначен главнокомандующим над всеми войсками и ополчением.

Тревога висела в воздухе, полыхали разоряемые врагом города и села, не чувствовалось еще того общего, национального подъема, что уже вскоре станет возрастать с каждым новым преступлением полчищ Наполеона. Беженцы потянулись вглубь страны. Обозы, обозы, понурые люди… Тоска и печаль.

Мысль о том, что и ему придется спасаться бегством в Сибирь и там собирать новую армию для защиты России, впервые появилась у Александра именно в эти дни. Она не давала ему покоя. Он не спал ночами, мечтая, чтобы в одном из сновидений к нему явилась бабушка Екатерина Великая и дала четкие указания, как ему быть.

А сейчас Александр, как политик и как отличный знаток военного дела, понимал: война для Наполеона проиграна. Спесивый француз ни за что не стал бы писать столь пространные письма своему «брату», будь он в достаточной силе поставить его на колени или даже сильнейшим образом осложнить ему жизнь.

Однако следовало теперь понять, как действовать. Английское лобби, чрезвычайно сильное при дворе, настаивало на планировании иностранной экспедиции русской армии. Кутузов вежливо возражал. Александр не верил, что истинная причина колебаний убеленного сединами фельдмаршала — боязнь заразить русских дворян вирусом вольнодумства и революций. Всякому, кто знаком с Кутузовым, была известна его природная доброта и забота о солдате. Прекрасно понимал Михаил Илларионович, что русский солдат будет в одиночку добывать победу. Прусский император Фридрих-Вильгельм не пожелает вступить в активные боевые действия, пока не будет уверен в гарантированном поражении Наполеона. Да что там, у России с Пруссией пока и союзного договора даже нет.

— Так и ждут при дворе Фридриха, кого выгодней предать: Александра или Бонапарта, — размышлял вслух государь. — Нет, не дождаться нам другого фронта на западе, не дождаться.

Царь поверил в полководческий дар Кутузова, однако же, вернувшись с театра военных действий в теплые залы Зимнего Дворца, он мечтал на белом коне прокатиться по освобожденным от тирана городам. И пускай рядом едет Кутузов. Он не возражает. Хотя, конечно, червь ревности безжалостно искушал его душу.

Будучи государем выдающегося ума, чрезвычайно проницательным, чувствительным к настроениям при дворе и даже в обществе, Александр понимал: сегодня в России он — человек номер два. И это понимание порой так удручало его, что он вопреки христианской морали начинал ненавидеть славного фельдмаршала. И никакие заслуги и победы не могли в такие моменты спасти императора от испытываемой злости на самый народ России за такую любовь к Кутузову.

— Ростопчин сжег Москву… Ой ли? Сам придумал небылицу, сам в нее и поверил. Силен же француз сказки сочинять. Конечно, Ростопчин — не подарок. Да, бабушка как-то назвала его «сумасшедшим Федькой». Но не настолько же он лишился разума, чтобы дойти до столь ужасного решения без Высочайшего на то соизволения! Да и народ не обмануть: все только и говорят, что Москва стала жертвой разнузданной армии Бонапарта. Определенно не понимаю, как он управляет таким сбродом?

Александр вспомнил сочиненные солдатами куплеты: «Гость незваный к нам явился не во сне, а наяву, и тем изверг веселился, что жег матушку-Москву».

«Александр, брат мой, считаю своим долгом предупредить Вас, что в случае активного продолжения Вами кампании в Европе страны, являющиеся ныне Вашими союзниками, с величайшей долей вероятности объединятся против русской армии. И Вы, как Государь проницательный, прекрасно понимаете возможную причину такого альянса. При этом исторически, политически и географически Россия и Франция скорее созданы для союза, чем для войны, которую я, признаюсь, считаю большой нашей с Вами ошибкой».

— «Нашей с вами ошибкой»! — повторил вслух царь. — Вот ведь бестия, он хочет часть вины за войну переложить на нас?! Да сие письмо суть не послание с просьбой о перемирии, а предложение союза!

В залу вошел дежурный адъютант и доложил, что по распоряжению государя во дворец доставлен ротмистр Михаил Ушаков.

— Какой еще Ушаков? — раздраженно спросил Александр. — Ах да, тот, что привез письмо. Приведите его ко мне!

В зал ввели пленного офицера. По бокам его поставили двух гвардейцев.

— Отойдите в сторону, — приказал им император, — дело государственное. Но глаз с него, конечно, не спускайте.

Царь разглядывал Михаила Ивановича Ушакова недолго, решил сразу приступить к допросу.

— Каким образом к вам попало письмо Наполеона? — спросил он.

Ушаков рассказал императору все как на духу, не замолчав и эпизод со своим старым французским товарищем.

— Ваше Величество! Я прошу Вашей высочайшей милости распорядиться француза этого передать своим. Возможно, обменять на кого-то из наших. Его вина состоит только в том, что он честно исполнил свой долг.

Александр презрительно усмехнулся.

— Какое благородство, однако. А вы, часом, не состоите на тайной службе у нашего врага, ротмистр? Только не смейте лгать своему государю!

— Мне ничего не остается, — Ушаков вздрогнул, но ответил твердо, — кроме надежды на то, что мне поверят. Моя единственная вина в том, что я слишком тепло принял противника. Но что поделаешь? Прошлого не исправить, а в прошлом мы с ним были хорошими друзьями…

— Дружить с врагом — не велик почет, — строго заметил царь.

Желваки заиграли у ротмистра. Силясь сдержать эмоции, он опустил голову, уставившись на красивый паркет.

— Ваше Величество, я и мои солдаты честно сражались за Родину, за Вас, государь. Не раз под смертью ходили, чего только не видывали. Я проливал кровь в этой войне. Не знаю даже, цел ли мой дом в Москве. Мне как потомственному русскому дворянину не представляется преступлением проявленные благородство и уважение к противнику. Ведь и Вы, Ваше Величество… — ротмистр осекся на мгновение, поймав строгий взгляд самодержца Всероссийского, но отступать было поздно. Он уже знал, что после такой беседы дорога ему одна — на виселицу. — И Вы, Ваше Величество, — продолжил он с поклоном, максимально понизив голос, дабы гвардейцы не услышали ни звука, — и Вы ведь тоже дружили с Бонапартом. Так что же теперь и Вам надо отвечать за эту дружбу? А Россию и Вас я не предавал. Я жизнь готов отдать за царя, то есть за Вас, и за Отечество. Судите меня или казните, но унижать русского офицера подозрением в подлом предательстве не к лицу и государю.

Глава четырнадцатая

— Муж ваш, Ольга, находится в трюме, — невозмутимо ответил Антон, поглядывая на Роджера и высматривая автомат. — Нехорошо ему стало, вот он и решил отдохнуть. Ральф тоже там. Наверное, они скоро придут.

— Мужик нынче не тот пошел, слабый, — Ольга улыбнулась.

— Пираты!

Ральф вздрогнул, услышав отчаянный крик Роджера. Метрах в двухстах от катера он заметил корабль: по виду обычную прогулочную яхту с флайбриджем. Только на ней был установлен то ли пулемет, то ли пушка. Тут же краем глаза увидел, как Роджер целится туда из автомата.

— Стой, — крикнул он и одним прыжком преодолел почти всю палубу. — Не стреляйте. У нас их человек.

Роджер опустил автомат и бросил на Антона вопросительный взгляд.

— Кен, — выдохнул Антон, довольный тем, что капитан на их стороне. — Это Кен все подстроил. Мы раскусили его и связали, — он покосился на Ольгу. — Если дернется, Ральф ему мозги вышибет. Мы отобрали у него телефон, по которому он связывался с пиратами. На катере еще спутниковый маяк. Он так сказал… Но хрен знает, может, блефует. Давайте проверим, насколько Кен дорог этим уродам. Бритта, посмотрите за его супругой, очень прошу…

— С удовольствием, — ответила Бритта и придвинулась к девушке.

— Только подойди, — проговорила Ольга. — Я тебе сразу твои немецкие глаза выцарапаю. Гав!

— Антон, — Бритта растерялась, — я не понимаю, что она говорит. Но она еще и лает! Мне страшно.

Досадуя на то, что все приходится делать самому, Антон покачал головой.

— Ваш муж у нас в плену и он связан, — сообщил он Ольге, не отрывая взгляда от пиратского корабля. — Если не будете нам мешать, с ним ничего не случится. Если будете мешать, Ральф стукнет его дубинкой по голове.

— Он мне не муж, — сквозь зубы процедила Ольга и опустилась на палубу.

Сенсационное заявление Ольги не успело произвести впечатления на присутствующих, поскольку с пиратского судна послали в сторону катера длинную очередь из чего-то крупнокалиберного. Было видно, как пули подняли брызги воды с левого борта, раздался звонкий металлический звук.

— Эй! — послышался чей-то крик, усиленный громкоговорителем. — Никому не двигаться, мы скоро подойдем!

Мотор пиратской яхты взревел, и она, набирая скорость, уже заходила со стороны кормы к безжизненному катеру.

— We’ve got your man![37] — что есть мочи прокричал в ответ Роджер. — У нас ваш человек! Если приблизитесь еще хотя бы на десять футов, мы его пристрелим.

Рождеру пришлось повторить свое предупреждение еще несколько раз, пока пиратский шкипер, подошедший уже на очень близкое расстояние к дрейфующему судну, не прибрал обороты двигателя.

Видно было, как на флайбридже совещались несколько человек. Тем временем из трюма показался бледный Ральф.

— Er ist tot[38], — пробормотал он. — Кен мертв.

Лежащая ничком на палубе Бритта вздрогнула, вскочила на ноги и, подбежав к Ральфу, схватила его за ворот рубашки.

— Шайссе, Ральф! Ты убил его! Ты убил его! Но за что? Только потому, что тебе приказал Антон? Ты сошел с ума! Тебя будут судить. И я первая дам показания. И против тебя, и против всей вашей банды. Где полиция? Где полиция?!

Ральф ничего не ответил и даже не сделал попытки освободиться из цепких рук супруги. Все такой же бледный, он сел на лестнице, ведущей в трюм, и жалобно взглянул на Антона. Только сейчас Антон заметил, что рубашка его друга окровавлена.

— This is not my blood[39], — пояснил Ральф, брезгливо осматривая себя. — Это его.

Антон спустился в трюм. Здесь он нашел мертвого Кена с двумя пулевыми ранениями в груди.

— Ральф тут ни при чем, Бритта. Зря ты так на него, — Антон в досаде махнул рукой. — Господа и дамы, пиратские пули пробили борт и убили Кена.

Ольга вскрикнула и закрыла лицо руками.

Ситуация принимала совсем дурной оборот.

— Покажите нам заложника. Немедленно, — донеслось с пиратской яхты.

— Может, его, это… как-нибудь вытащить из трюма, показать? — вдруг предложила Бритта. — Вдруг они не догадаются?

Опомнившись, Ольга посмотрела на Бритту и пожала плечами.

— Да-а…

— Что «да»? — в нетерпении переспросила Бритта.

— Откуда вы ее только откопали, дорогой Ральф? — Ольга покачала головой. — На земле столько классных девок. Я, например, — она вздохнула глубоко, покосившись на спуск в трюм. — Я еще, главное, думаю… Ну, поработаем с этим Кеном неделю, влюблю его в себя, он на мне женится или просто возьмет к себе в Канаду или Америку. Выходит, не успела.

Роджер держал на прицеле яхту, остальные смотрели на Ольгу. Поскольку последнюю фразу она произнесла по-русски, никто, кроме Антона, ее не понял.

Пираты заняли боевые позиции, яхта на малом ходу двинулась к беглецам.

— Подождите, — крикнула им Ольга на прекрасном английском, подойдя к борту. — Мой муж не может сейчас выйти из трюма. Я ведь знаю, что вам нужно. Дайте мне час. Я уговорю их, — она показала рукой на своих спутников.

Яхта вновь легла в дрейф.

— Пятнадцать минут, — крикнул с флайбриджа капитан.

— Will do my best[40], — ответила Ольга.

— Так она действительно с ними заодно, — прошептала Бритта. — Все-таки жаль, акула тебя тогда не слопала. Надо же было этому русскому Джеймсу Бонду за тобой прыгнуть… Абсолютно все, что вы делаете, когда вместе — русские и русские, русские с украинцами, — это сумасшедший, самоубийственный набор неправильных решений и отсутствие какого-либо порядка.

— Бритта, — гаркнул Ральф, — ты можешь помолчать хоть немного? Речь идет о нашей жизни.

Роджер оставил свой мостик и подошел к «туристам».

— Рассказывайте, Ольга, в чем дело, — строго попросил он, садясь на корточки на палубе. Автомат при этом положил рядом с собой.

— Нечего мне рассказывать. Кен — или не Кен, кто его теперь знает, — познакомился со мной в Париже, куда я попала, потому что… В общем, это неважно.

Ну, мне не везло в последнее время. Денег не было. Перспектива маячила неприятная. Домой возвращаться совсем не хотелось. В России меня тоже никто не ждал. А тут подвернулся вроде нормальный мужик. Предложил заплатить, если смогу сыграть его жену. А я еще в школе во всех спектаклях участвовала, так что мне это раз плюнуть. И вообще, я люблю шпионские разные штучки.

— И дальше что? — в нетерпении спросила Бритта.

— Ничего. Дальше вы все знаете. Или тебя что-то конкретное интересует? Какой он в постели? Или что-то другое?

— Нет, Оль, серьезно давай, — потребовал Антон. — Ты-то только не уподобляйся. Извините, Бритта.

— Пожалуйста, мне уже все равно, — огрызнулась Бритта.

— Да клянусь вам, — воскликнула Ольга. — Выпил он как-то, видимо, решил, что я дура совсем…

— У вас неплохо эта роль, кстати, получается, — вставила Бритта.

Ольга тяжело вздохнула.

— Выпил, короче, и сказал, что ему нужно у каких-то туристов раздобыть то ли код, то ли пароль от чего-то. Что он вроде как семейный детектив. Частник. Работает по заказам, но помогает только хорошим людям.

— Разумеется, — проговорил Ральф, указывая на пиратский корабль. — Вон они там, хорошие люди ваши.

— Не начинайте. Откуда я могла знать? Сейчас важно, что пираты меня считают своей.

— Да, наверное, важно, но, в общем, все это какая-то ерунда, — рассуждал Антон. — К чему такая экстравагантность? Ну, надо было кому-то узнать пароль… Похитили бы да и приперли как следует. Ни один человек не устоит под пыткой.

— А что, правда есть какой-то пароль? — спросил Роджер.

— Не знаю, — честно ответил Антон.

— Так что же они тогда привязались? Или вы чего-то недоговариваете?

Ральф слегка тронул Антона за плечо и знаком предложил ему отойти в сторону.

— А может, это касается того дела, по которому к тебе приезжал Жерар? — спросил он, лишь только они перебрались на корму судна.

— Ну, это немного странно… Московский клад, война с Наполеоном… И Карибы. Какая связь? К тому же француз не делился со мной чем-то таким, что можно сразу же использовать и, например, разбогатеть.

— Подумай еще, Антон. Должна же быть какая-то причина…

Антон думал, но решительно не мог ничего вспомнить. Беседу в общих чертах он не забыл, а что еще? Книги они смотрели, надписи дарственные, в частности, однофамильцу. Книга большая, увесистая такая, называлась «История Тридцатилетней войны»…

— Стоп! — воскликнул Антон, да так громко, что обернулись все. — Ральф, я фотографировал дарственную надпись на одной книге в ресторане и еще какие-то буквы или цифры, которые обнаружил на последних страницах. Не знаю почему, но я это сделал, и в тот самый момент меня разозлил очень подозрительный субъект.

— А зачем ты фотографировал и что за субъект? — спросил Ральф.

— Да вот, понимаешь, дарственная была военному, офицеру с такой же фамилией, что и у меня. А сделана она была в 1812 году.

— Вау…

— А субъект почему-то хотел отобрать у меня телефон, притворяясь администратором ресторана. Дескать, снимать раритеты не разрешается.

— Кен говорил, искали они что-то в твоем телефоне.

— Вот именно.

— И куда делись фотографии?

— Я их стер, наверное, когда чистил память. Но у меня все хранится в облаке… Стоп. К нам, похоже, новые гости.

— Где? — вздрогнул Ральф.

Послышался приближающийся шум мотора, и вскоре стал виден на горизонте силуэт внушительных размеров катера. Катер появился здесь не случайно, поскольку он уверенно шел в их направлении.

На пиратском судне произошло движение.

— Роджер, — воскликнул Антон, — они приближаются!

Бритта метнулась к трюму, но Ральф в два прыжка оказался рядом с ней и, перехватив ее у самой лестницы, повалил на палубу. Ольга вместе с капитаном пыталась укрыться на баке за грудой каких-то ящиков и веревок.

В этот момент Бритта сумела высвободиться и в буквальном смысле скатилась в трюм. Ральф хотел последовать за ней, но выстрел, прогремевший с яхты, повалил его на палубу.

Антон бросился к капитану.

— Shoot![41] Shoot! Ты чего застыл!

Но капитан, видимо, стрелять не собирался, хоть и сжимал автомат мертвой хваткой. Антон все же сумел разжать его руки, выхватил оружие, зачем-то перезарядил его, заметив краем глаза, что затвор выбросил ранее досланный туда патрон.

С яхты дали щедрую очередь по лодке, и тут же пиратская посудина встала с лодкой борт о борт. Бандит европейской наружности (по его поведению можно было догадаться, что именно он предводитель шайки) ловко сиганул через борт и оказался рядом с лежащим вниз лицом Ральфом. Антон прицелился, по рукам прошла легкая дрожь. Он выпустил в сторону пирата короткую очередь.

Странное дело, пули словно прошли сквозь него и сбросили в воду второго бандита, собиравшегося уже перебраться к беглецам. Антон выстрелил еще раз, но главарь успел скрыться в трюме. Он проверил рожок и убедился, что бездарно истратил весь скромный боекомплект.

— Антон! — подала голос Ольга, указывая на флайбридж яхты.

Он посмотрел туда и зажмурился.

— Писец, — вырвалось у Антона.

Он успел удивиться, отчего это у русских такая устойчивая привычка в качестве последнего слова в своей жизни употреблять название именно этого зверя, а не, скажем, «мама», что более естественно, или, на худой конец, «прощайте, товарищи», или «слава России».

С флайбриджа на него смотрело дуло пулемета. Он услышал звук передергиваемого затвора, и тут же донеслось на хорошем английском, но с характерным французским акцентом:

— Эй, на яхте! Отойдите от пулемета! Руки вверх! В следующую секунду буду стрелять!

Антон упал на ржавую палубу и, нащупав выброшенный патрон, на всякий случай положил его в карман брюк.

— Ну наконец-то, — со вздохом произнесла Ольга. — Честно говоря, я уже думала, что…

— Еще не все, — проговорил Роджер.

— Не поняла?

— Немка в трюме.

Антон вдруг вспомнил про Ральфа. Все это время друг так и оставался лежать у спуска в трюм.

— На яхте! — прокричал капитан. — У нас в трюме еще один бандит, с заложницей. Он вооружен. И у нас раненый!

Не успел Роджер произнести слово «заложница», как из трюма раздался выстрел. Антон даже не услышал, а почувствовал, как сквозь палубу, со звуком разрывающегося металла, с коротким шипением вырвалась пуля и просвистела у виска. После этого раздался ужасающий крик. Антон, не выдержав, схватил автомат за ствол, рванулся к трюму, споткнувшись о лежащего Ральфа. Тот громко вскрикнул.

«Жив», — с радостью подумал Антон и сбежал по лестнице в трюм.

Картина, которую он увидел, поразила его не меньше, чем все чудеса, свидетелем которых ему доселе пришлось оказаться. На полу лежал бандит, рука и голова его были в крови. Бритта, зажав в руке металлический предмет, стояла рядом и тяжело дышала. Когда она обернулась к Антону, он инстинктивно отпрянул, выставив вперед «калаш».

Рот Бритты был окровавлен, в полутьме глаза сверкали зловещим блеском. Она опустила свое орудие и громко засмеялась.

— Я его укусила! — с гордостью прорычала она. — А автомат выбросила в эту дыру.

— Это иллюминатор, — прошептал Антон и тут же осекся. Не стоило сейчас учить Бритту уму-разуму.

Антон на секунду подумал, что сейчас жена его друга, не испытывающая, мягко говоря, к Антону симпатий, в порыве ярости выместит на нем всю свою злобу и досаду. Он представил, как отольются ему все эти бессмысленные посиделки «а ля рюс», откуда Ральф приползал к Бритте на карачках, да еще и обиженно требовал уважительного к себе отношения, шнапса перед сном и закуски.

Взяв себя в руки, Антон подошел ближе.

— Ральф наверху. Он ранен. Идите к нему, — произнес он.

Бритта кивнула, но подняться на палубу не успела. Неожиданно Ральф сам сполз сверху, тяжело дыша и держась правой рукой за левое плечо. Помогал ему Роджер. За ними вниз сошла изумленная Ольга — даже в полумраке было видно, насколько она бледна. Следом появился ствол, а уже после в трюме оказались три человека в одинаковых шортах и майках военного покроя, но без опознавательных знаков. Один, с огненно-рыжими волосами, повернулся к Антону.

— Это ты Антон, тот самый глупый русский? Короче так: надо очень быстро рассказать мне все, что должен был рассказать этому идиоту, — он кивнул на лежащего в бессознательном состоянии пирата. — А если откажешься, я сначала пристрелю вашего капитана, потом эту девку, а уже после с удовольствием займусь вашим раненым другом. Понял?

— А как же я? — с вызовом спросила Бритта.

Ральф в приступе истерического восхищения покрутил здоровой рукой у виска.

— Кто это? — поинтересовался незнакомец у Антона.

— Не обращайте внимания, она ненормальная. Муж, который ранен, вынужден мириться с ее недугом, возит ее повсюду с собой. Ну а что поделать, ведь не бросить же убогую?

— Идиот, русская свинья, — прошипела Бритта чуть слышно.

Тот, что вел переговоры от очередных захватчиков, передал автомат своему подельнику и достал пистолет из кобуры.

— Послушайте, но ведь я честное слово… — начал Антон.

Рыжий передернул затвор и приставил пистолет к его груди.

На минуту воцарилось тяжелое молчание. Потом Бритта завыла, Ольга снова закрыла лицо руками и отвернулась, теряя сознание, Ральф медленно сполз на пол.

— Помогите раненому, — потребовал Антон, — иначе ничего не узнаете.

Он посмотрел в глаза рыжему. Спокойно, как в последний раз.

«Да, два раза прощаться с жизнью за один день — это слишком, — подумал он, — пускай уже все закончится».

Трое в шортах переглянулись, перекинулись между собой несколькими фразами на французском языке, но говорили на всякий случай шепотом, понимая: тут собрались интеллигентные люди, могут и этот язык тоже знать. Антон действительно различил обрывки фраз: его скромного знания французского было достаточно, чтобы оценить впечатление, которое его отчаянное хладнокровие произвело на этих людей.

— Ладно, у вас десять минут. Мы передадим вам бинт, — сообщил рыжий.

— И антибиотик, — потребовал Антон.

Рыжий зло посмотрел на него, помахал пистолетом у него перед носом, сплюнул Антону под ноги и ловко выбрался из трюма. Компания последовала за ним, прихватив покусанного пирата-европейца, и шедший последним с классическим «merde»[42] задраил люк.

Бритта бросилась к Ральфу, стала его осматривать. Он пришел в сознание, надо было срочно перевязать рану.

— Если ты что-то знаешь, не говори, — посоветовала Ольга. — Скажешь — они нас точно убьют.

Антон удивился ее смелости и точности выводов. В таких обстоятельствах далеко не каждый способен на логическое мышление, потому что человек до последнего мгновения на что-то надеется, верит, что с ним никак не может произойти непоправимое. По крайней мере, не сейчас, не в этот солнечный день и не здесь, на Карибах, среди лазурных вод, в теплом климате. Конечно, на Крайнем Севере тоже умирать не улыбается, но жизнь там существенно суровее, так что линия пересечения между нею и смертью не столь контрастна.

Антон покачал головой.

— Да ладно, — удивилась Ольга. — Неужели не знаешь? Слушай, а может, пираты и эти, кто бы они ни были, ошиблись? Ну, чисто просто… Приняли нас за других. То есть тебя приняли за другого.

Открылся люк, и сверху сбросили пакет с бинтами и баночку аспирина.

— У вас ровно семь минут, — донеслось с палубы.

Люк снова задраили.

— Бритта, помочь? — спросил Антон.

— Не надо, — ответила она, разматывая бинт. — Я работала медсестрой. Вы лучше говорите по-английски, а то я не понимаю, какую еще подлость вы задумываете против нашей семьи.

— Ничего особенного, Бритта. Я не знаю, чего они от меня хотят, — честно признался Антон.

— Как это?! — услышали все голос капитана из темноты и невольно вздрогнули. — Как это вы не знаете? — повторил Роджер. — Хватит уже подвергать всех смертельной опасности, Антон. У меня точная информация, что знаете.

Антон почувствовал мощное желание найти выход из безвыходного положения, выжить и понять, что же тут произошло. Это желание заставляло действовать, не обращая внимания на фокусы членов команды.

Автомат лежал на расстоянии вытянутой руки. Никто, кроме Антона, не мог видеть оружие.

«Надо заговорить Роджера, — подумал Антон, — включить в беседу громогласную Бритту, желательно с Ольгой в придачу, и каким-то хитрым способом вставить спрятанный в брюках патрон в магазин или сразу в патронник».

— Роджер, вы тут кино что ли снимаете? — с натужной улыбкой спросил он. — У вас новая роль?

— Да, конечно, кино, многосерийное, — проворчала Бритта, крепко затягивая бинт сверху раны. — Может, вы уже разберетесь со своими секретами, и мы поедем домой? Меня тошнит от этого моря, этих островов, этих пиратов. Нас ведь могли убить!

— Бритта, — заметила Ольга, — нас и теперь могут убить. А потом утопят в море. Это две большие разницы: на море отдыхать и в море тонуть. Вот тогда море точно надоест.

— Прекратите идиотский юмор! — Бритта наконец сорвалась на крик.

В эти секунды Антон отсоединил магазин и вставил в него патрон.

— Хватит орать! — проревел Роджер. — Как вы меня достали все!

Антон присоединил магазин к автомату.

— Восхитительно! Мы его достали, — прошептал пришедший в себя Ральф. — Вы, капитан, предатель?

— Предатель? — с сарказмом переспросил Роджер. — А кто вы такие, чтобы мне вас предавать? Друзья? Родина? Все, что тут происходит, — просто бизнес.

— Нет, капитан, — покачал головой Антон, — вы — предатель. Потому что приняли на себя ответственность. Знаете, мне кажется, вы скоро умрете. И умрете смертью предателя.

— Извините, не согласен, — с усмешкой на губах заметил Роджер. — Я сам решу, как мне умирать. Я на вас никогда не работал, я просто вас использовал. А ваши предатели — да, наслышан, умирают. Странно, почему вы не можете их просто замочить в лесу или дома, как делают все нормальные люди? Нет, им, понимаешь, надо привезти в Англию полоний, рискуя свободой и здоровьем ваших агентов, подсыпать его и ждать. Или распылить газ перед лицом жертвы. Чтоб потом еще много народу заразилось, и вас в этом обвинили. Бритта, вы не находите, что русские просто идиоты? Или мазохисты.

Сообразно своим укоренившимся убеждениям, Бритта собралась было кивнуть, но, хоть она и считала русских людьми далеко не такими, как немцы и вообще европейцы, в уме и житейской хитрости им она не отказывала. Конечно, ум и хитрость русские применяли для чудовищных и бессмысленных вещей… Взять хотя бы употребление на борту самолета алкоголя из бутылочек для детского молока, да еще и через соску, или курение в туалете с выдыханием дыма в пластиковую бутылку…

Да, Бритту особенно шокировала страсть русских к партизанщине. Такое ощущение, что все они родились только для того, чтобы при необходимости обходить посты и снимать часовых.

«Ну зачем, — спрашивала она сначала Антона, а потом уже испорченного русской заразой Ральфа, — надо тайно пить виски в салоне бизнес-класса, если там его наливают столько, что хоть залейся?» И когда, отвечая на ее вопрос, Ральф как-то просто так, спокойно пояснял: «Ну, как ты не понимаешь, это же интересно, адреналин, весело…» — она в очередной раз осознавала, что прежнего Ральфа потеряла навсегда.

— Роджер, хеллоу, — произнес Антон, приставляя оружие к паху капитана. — Автомат заряжен, калибр семь-шестьдесят два, пуля имеет удивительную проникающую способность.

— Вы дураки, — прошептал Роджер. — Даже если убьете меня, вам не уйти. Да еще хуже: не уйти и мне, меня не оставят в живых. Поэтому сейчас я с вами, как и всегда.

— Не ври, сволочь. А убивать мы тебя не будем. Мы не бандиты, в отличие от тебя, — морщась от боли, пробормотал Ральф.

— Господин Ральф, — Роджер усмехнулся, — вы зря доверяете своему другу. Из-за его упрямства за нашу жизнь никто не даст теперь и ломаного гроша. С одним патроном в автомате вы собираетесь идти на пулемет?

Снаружи донесся шум. Прислушавшись, Антон явно различил звук мощного мотора и приказы, отдаваемые многократно усиленным голосом. Встревоженный капитан Роджер попытался встать и посмотреть в иллюминатор, но Антон остановил его и попросил Ольгу оценить обстановку.

— Большой военный корабль… — сообщила та спустя пару минут.

— Чей? — спросила Бритта.

— Откуда я знаю?

— Ну, могла бы флаг разглядеть…

— Ты как? — Антон повернулся к Ральфу.

— Ничего, более-менее.

— Можешь подержать этого на мушке?

— С удовольствием.

— При малейшем движении пристрели его.

Антон выбрался наверх, дополз до левого борта и, приподнявшись, увидел занятную картину.

Пираты с поднятыми вверх руками переходили на военное судно, оказавшееся сторожевым катером (местной береговой охраны, полиции или армии). Человек в форме занял место рулевого на флайбридже пиратской яхты. Еще один, в гражданском, в обычной для этих мест цветастой рубашке, стоящий рядом с ним, заметил Антона и помахал ему рукой. Антон ответил на приветствие.

«Похоже, Жерар отреагировал оперативно. А может быть, Игорек?» — подумал он.

— Мне надо поговорить с господином Ушаковым, — прокричал человек в рубашке.

— Это я, — ответил Антон.

— Погодите, мы пришвартуем яхту к вашей посудине…

Пока Антон наблюдал за маневрированием полицейского корабля, он обратил внимание, как от места происшествия на большой скорости уходит катер, помешавший пиратам убить их всех еще раньше…

«Откуда тут взялось сразу столько интересных людей?» — подумал он.

Поднявшись на борт, человек подошел к Антону и протянул ему руку.

— Здравствуйте. Меня зовут Лоран Гийо, я журналист телеканала TF1, работаю в Вест-Индии. А еще я друг Жерара. Он сообщил, что вы в большой беде, и вот я здесь с моими друзьями из местной морской полиции.

— Это замечательно! — воскликнул Антон. — Вы появились вовремя! Практически как в кино…

— Где остальные заложники?

— Внизу, в трюме.

— Я понял. Вам всем тоже надо будет перейти на наш корабль.

— Это здорово. Звать людей?

— Давайте.

Антон спустился в трюм. Ральф держал Роджера на мушке, хотя ему с каждой минутой становилось хуже. Ральф понимал: еще немного, и он просто потеряет сознание и упадет. Самое страшное — наступало безразличие ко всему. Просто хотелось сесть на пол (а лучше лечь) и не думать про Роджера. Вот бы сейчас бросить автомат, забыть про все, даже про Бритту и Антона… А особенно про передряги, которые знакомство с русским принесло ему и еще наверняка принесет.

— Ну что, братцы, — радостно произнес Антон, — наши приключения подходят к концу. Ральф, твой приятель Жерар прислал за нами полицейский катер.

Роджер вдруг расхохотался — громко, от души, да еще и эхо пустого трюма помогло превратить этот хохот в подобие звериного рева.

— Приятель Жерар, вы говорите? — не переставая смеяться, произнес он. — Приятель Жерар! Ваш приятель Жерар и нанял меня вместе с этим жмуриком. — Он кивнул в сторону безжизненного тела Кена.

Глава пятнадцатая

— Вы, ротмистр, никак собрались учить вашего государя правилам чести?

Александр побагровел и, встав с кресла, подошел к Ушакову. Тот побледнел смертельно, но остался твердо стоять на месте и вновь каким-то чудом нашел в себе силы объясниться.

— Простите меня, Ваше Величество. Кто я такой, чтобы учить Вас? Но мне мало осталось жить, ведь измена в военное время карается смертью. Молю Бога только о том, чтобы в памяти Вашей, пускай и недолгой, я остался честным человеком. За что позорная тень на мой род? Письмо доставлено. Долг чести и дружбы исполнен. Умирать могу со спокойной совестью, а еще и счастливым, потому что перед смертью довелось говорить с самим царем. Прикажите меня отвести в крепость и расстрелять, ибо свою невиновность я доказать никак не могу, да и не стану больше этого делать. У государя немало больших дел, и в военное время преступно тратиться на судьбу простого солдата.

Без меня Россия, авось, проживет. Без Вас, Ваше Величество, России нет.

Неожиданно для арестованного, да и для себя самого, император улыбнулся. Не доводилось ему еще видеть в этих стенах такую прямоту речи, такую не выкорчеванную из души отвагу и столь трогательную и наивную чистоту помыслов.

Император больше всего на свете не переносил льстецов и угодников. С презрением он мог сказать про любого министра при дворе: «Этот человек ни разу не возразил мне». Это зачастую означало неминуемую и скорую опалу.

Однако же то ли величие русской короны, отлитой из причудливого сплава северной гордости и восточного раболепия, то ли долгий путь наверх, к самому трону, когда из человека по капле выдавливалось достоинство, вводили царедворцев в оцепенение. Гнулись спины, елейные речи лились повсеместно и во все дни, отравляя пространство и душу государя.

Не было больше в царском окружении человека, способного смотреть императору прямо в глаза, каким бы высоким саном он ни кичился и какая бы должность ни обеспечивала ему высокий доход. Не было при дворе никого кроме льстецов, приспособленцев, подлых воров. Они произносили высоким штилем правильные речи, но любили истинно и самозабвенно не царя и Отечество, а лишь карман свой и роскошные гнезда, в которых выращивались птенцы, чьим первым языком становился французский.

Не гибели России, не поругания веры и святынь опасались его приближенные. Больше всего страху нагоняла на них возможность впасть в немилость, оказаться в руках тайной службы, потерять нажитое. И потому сохранению своей подлой жизни посвящали они коварную свою деятельность, сметая на пути чужаков, наивно полагавших, что государево дело есть бескорыстное служение Родине и жизнь по вере и совести.

Император замечал все, но сделать уже ничего не мог, поскольку немыслимо было одним махом заменить всех сановников. Где других отыскать, да еще, если потребуется, быстро? Да и другие тоже скоро приспособятся, озорничать станут, интриги плести. Такова немощная натура человеков…

Но самое главное, чего опасался Александр и о чем не то что не говорил ни с кем, но даже думать не смел, так это физического своего отстранения от трона. Тень Михайловского замка, мрачное мартовское утро, крик воронья и кровавые пятна в спальне батюшки его, императора Павла Первого, громко кричали ему по ночам: «Не смей, погубишь себя!» И он не смел.

А между тем сила эта продолжала расти и крепнуть, вплоть до того момента, пока не осталось при дворе ни одного доверенного человека с чистыми помыслами и незапятнанной репутацией. До поры до времени эта самая невидимая сила вынуждена была сносить дерзновенную смелость преданных России сынов вроде Михаила Илларионовича, что призваны были Богом своими талантами спасти от катастрофы весь просвещенный мир.

И она, снедаемая бессильной злобой и завистью, мирилась с их невиданным возвышением в глазах знати и самого императора. Но лишь до поры до времени. На популярность же в народе особого внимания не обращали: мирская слава и людская любовь скоротечны. Не станет старика — угаснет любовь, а память человеческая, увы, коротка.

Глядя на ротмистра Ушакова, Александр вспомнил тот самый выезд с Волконским, Строгановым и иными своими «соратниками», которых когда-то тщетно желал превратить в подобие петровской кумпании. Кумпании, где можно было без последствий вольно вести себя, говорить обо всем и шутить, общаться не только с утонченными и скучнейшими светскими дамами, но и с нормальными русскими девушками, добрыми, задорными, голосистыми и пьющими вино.

— Право, ротмистр, вы меня сумели заинтриговать, — признался Александр. — Не угодно ли отсрочить время вашей казни?

Удивленно посмотрев на императора, не до конца веря своим ушам, Ушаков не нашелся, что ответить.

— Что же вы стушевались, храбрый мой солдат? Отвечайте же! Это совсем простой вопрос.

— Оно, конечно, Ваше императорское… Лучше, конечно, отсрочить.

Ушаков впервые за несколько дней улыбнулся: настолько диковинным и чудным был этот разговор. На мгновение подумалось ему, что он в действительности уже преставился и это у него такие райские видения.

— Конечно, лучше! — воскликнул Император. — Эй! — позвал он гвардейца. — Вызвать ко мне Пригожина. И, голубчик, поторапливайся: дело у меня к нему важное, гастрономическое.

Не прошло и пяти минут, как в залу явился среднего роста человек, плешивый, но очень аккуратно побритый. Склонившись перед императором, он стремительно окинул взором скромное одеяние ротмистра и, казалось, весь превратился в одно большое ухо.

— Эжен, мой друг, — обратился Александр к гостю. — Вели сию же минуту приготовить стол на Неве, в моем дебаркадере. Поставь на него закусок холодных и горячих, но только наших, исконно русских. Нечего в такие минуты для России поддерживать французского или же английского купца. Да наливки и настойки брусничные подай.

— Сей же момент, Ваше Величество, будет исполнено в лучшем виде! Тем более что французского-то нынче не закупаем… Как вы приказали, — отрапортовал Пригожин и поспешил из залы почти бегом.

— Вина еще не забудь, — прокричал ему вдогонку Александр, — этого, как его, с Дона поставщика нашего… Гончарова.

Общение ротмистра Ушакова с императором и самодержцем Всероссийским, величайшим из мировых властителей, происходило уже часа полтора. Сидели они вдвоем, не считая гвардейца, сторожащего вход изнутри и зорко наблюдающего за собеседником царя. Обстановка в дебаркадере была невероятно уютной.

Александр, уже изрядно захмелевший, расстегнул мундир, продолжал пить и с аппетитом закусывал. Ушаков, выпив с полведра настойки да запив все это красным вином, даже пожалел, что, имея такую славную флотскую фамилию, во флот служить не пошел. А ведь вот оно как тут, на воде-то, красиво… И на волнах, оказывается, так приятно, будто сама земля-матушка тебя качает в своей колыбели.

Воображение Михаила Ивановича Ушакова, проведшего всю свою сознательную жизнь на военной службе, не было достаточно живым, чтобы хотя бы когда-нибудь, под влиянием любого количества водки, представить себе даже малую вероятность обеда в компании с командиром их дивизии. О трапезе с Михаилом Илларионовичем Кутузовым мечтать было совсем глупо. О том же, что происходило с ним в реальности здесь, на Неве, даже думать поостерегся бы и самый воспаленный мозг.

Но, как известно, человек ко всему привыкает на удивление быстро. А человек, не живший придворной жизнью, бывает изрядно очарован кажущейся простотой властителей судеб и, по неопытности, позволяет себе лишнего. Вот и ротмистр, отведав вина «Кюве д’Амур», а потом залив впечатление от изысканного донского букета более привычной брусничной наливкой, пообвык. Стал смелей говорить и чаще глядеть на императора. С каждой минутой разговора, в котором царь, как с равным себе, рассуждал с Ушаковым о нынешней военной кампании, осуждал Наполеона, называя его даже и совсем уж простонародными словами, дистанция между ними уменьшалась.

В минуты между рюмками сознание ротмистра бывало что и просветлялось. Он моментально трезвел, чего с ним раньше не случалось, и тогда ясно понимал, что после такого ему точно не жить. Накатившееся прозрение вылилось в сильнейший и печальный вздох. Император резко прервал политические беседы.

— Право, ротмистр, что-то мы с тобой только о политике да о войне. Так, глядишь, действительно придется тебя повесить, — сказал он, смеясь.

Ушаков вздрогнул при этих словах и снова протрезвел. От тоски заныла грудь и сдавило виски. Все-таки хорошо жить на свете, приятно, да и не старый еще совсем. Жениться не успел, детей не народил. Да и вот ведь как жизнь оборачивается…

— Ладно, поживем еще, — задумчиво пробормотал Александр. — Не тебя надобно казнить, а некоторых чинов, что присосались к короне моей и казне, да еще интригуют. Ей богу, поставил бы свечку Казанской Божьей Матери, ежели бы некоторые из них ушли бы в отставку.

— Так Вы их прогоните, Ваше Величество, — спокойно предложил ротмистр, осторожно потянувшись к вину.

— Ежели б оно было так просто, — усмехнулся Александр. — Неужто ты и правда полагаешь, что царь всесилен?

Выражение лица Ушакова подтвердило предположение царя: да, он так полагал.

— Ваше Величество, когда мне досаждают мухи, я просто их прогоняю, — по-простому ответил Ушаков.

Александр вскинулся, метнул острый свой взор на офицера, тут же потупился, чтобы тот, паче чаяния, не уловил восторг в глазах своего повелителя.

«Какая же, однако, простейшая формула, — подумал император. — Что ждать и гадать, коли можно быть более решительным».

— Советы даешь ты правильные, однако они слишком прямолинейные, — заметил Александр. — А вот скажи мне, голубчик, какие настроения в армии? Переменились ли с тех пор, как атаман Платов пришел к Барклаю после оставления Смоленска в одной шинели на голое тело?

— Да возможно ли такое, чтобы Платов? — изумился Ушаков.

— Будь уверен. Пришел и говорит, дескать, «стыдно мне носить мундир, ибо негоже казаку бегать от басурман».

Ушаков улыбнулся.

— Ну так, государь, совсем другое дело теперь. Недавно снова видел я в деле своих кавалеристов. Дерутся за царя и Отечество, будто львы. Это как раз было в тот день, когда мне передали письмо для Вашего Величества…

— Ну, про письмо потом, — строго произнес царь. — Ты про схватку мне расскажи.

Ротмистр подробно описал все, что произошло в окрестностях деревни, не преминув назвать имена всех героев: и Лаврикова, и Дудки, и остальных.

— И как вы после этого с врагом могли так милосердно поступить, да еще и пили вместе? — с удивлением спросил Александр. — Не отпирайтесь, я знаю все подробности.

— Государь, это очень долгая история. Француз — тоже человек. Мы с ним были знакомы до войны. Это ненависть вспыхивает моментально. А дружба в совместных делах рождается, как дитя на свет приходит. Потому и угасать может долго…

— Мудро, мудро, ротмистр, — в изумлении заметил Александр.

— Ваше Величество, мне есть за что поквитаться с супостатом. Я ведь был в Кремском сражении…

— Да что вы?! — воскликнул царь.

Ушаков поклонился.

— Так точно, Ваше Величество. После Кремской конфузии француз так озлобился, что наших-то пленных в бочках с вином топили. Да я, признаюсь, Ваше Императорское Величество, готов был их зубами грызть после того случая. А как супостат стал из Москвы уходить, что они творили в наших селах, лучше не вспоминать. Такой нечисти русская земля еще не видывала. Поглядев на жен и детей, истерзанных люто, мои гусары в одиночку бросались на эскадроны и видом одним свирепым обращали их в бегство.

Царь от этого рассказа содрогнулся и, вспомнив лицемерное письмо Наполеона, еще больше захотел окончательного и полного его поражения, позора и смерти.

— А помните, что они сделали с графом Тизен-гаузеном при Аустерлице?

При упоминании об Аустерлице царь поморщился. Битва эта, в которой он фактически взял на себя командование армией, была вечным укором его монаршей совести. Иногда, просыпаясь среди ночи, он вспоминал себя, беспомощно рыдающего под деревом после поражения, «соратников», потерявших своего царя, оставивших его практически в одиночестве среди баталии. И раненый в щеку Кутузов, не сумевший убедить Александра уклониться от сражения с французами.

— Государь, — с укором обратился тогда Кутузов к Александру, — извольте сами располагать атакою. А что я не трус, то сами изволите усмотреть. Я буду сражаться как солдат, как генерал — отказываюсь!

Какие чувства в действительности испытывал в тот день фельдмаршал, какие мысли бурлили в его голове, коль знал он наперед, чем окончится сражение? И почему не хватило у Александра прозорливости послушаться Кутузова…

Что ж, видимо, без Аустерлица не было бы сдачи Москвы, меры столь непопулярной, сколь и верной, ведь за ней последовало бегство Бонапарта из города, которое стало началом его конца.

— Так что там с Тизенгаузеном? — рассеянно переспросил Александр.

— Так, Ваше Величество, когда он попал в плен к французам, раненый, обессиленный, они сорвали с него аксельбанты и ордена и забили так, что преставился граф через три дня в великих муках.

— Царствие Небесное герою. А ведь он — зять Михаила Илларионовича. Вот ведь, получается, не щадит война ни старых, ни молодых, ни чинов не знает, ни званий не почитает. Все ей едино.

Ушаков чинно перекрестился на образа. Так посидели молча с минуту.

— Ваше Императорское Величество, — подал голос ротмистр, — могу я задать Вам еще один вопрос? Про большую политику, как говорится.

Император кивнул в ответ.

— Зачем Наполеон пришел к нам? Россия велика. Не по зубам ему — неужто и поначалу было непонятно? И нужна ли России вся эта европейская кутерьма? И еще, государь… Как получается, что властители наших судеб, образованные люди, всесильные, не способны договариваться? А ведь из-за этого столько горя на земле, Ваше Величество!

При иных обстоятельствах, быть может, Алек — сандр бы возмутился столь дерзким выпадом, да еще и до скуки наивным, однако в этот момент слова простого русского дворянина звучали как откровение. Вспоминая донесения о подвигах русских, сложивших головы за Русь под Смоленском, под Москвой, а еще ранее при Аустерлице, под Прейсиш-Эйлау, под Фридляндом, и в нетерпении ожидая позорного бегства Наполеона, царь не мог ответить на вопрос: ради чего? А может, прав был батюшка его император Павел Первый, предлагавший сюзеренам воюющих держав сразиться на дуэли, не подставляя под пули, штыки и ядра своих подданных? Павел окончательно закрепил за собой репутацию шута за столь экстравагантную инициативу, но ведь по сути он был прав. Вот даже этот ротмистр сумел и во время войны сохранить дружбу с французом. Таким образом выходило, что верховная власть скорее мешает людям жить, чем помогает.

— Я могу объяснить тебе, ротмистр, — отозвался царь, — только причину участия России в европейской политике. Без России в мире наступят мрачные времена. Ибо некому будет обуздать безумство темных сил, что мутят разум европейских правителей и рождают в их головах безумные устремления к мировому господству. Так было и так будет всегда.

Ушаков задумался, не совсем понимая и не полностью веря тому, что сказал царь. Но из вежливости закивал.

— Ну ладно, голубчик, — вздохнул Александр. — Не поговорить ли нам на другие, более милые слуху и сердцу темы?

Ушаков вопросительно взглянул на Александра.

— О чем судачат офицеры в твоем полку после изрядного количества вина? Ну, не диспозицию же вы обсуждаете. Хотя, кто вас знает…

— Вы про мадамок, Ваше Величество? — спросил Ушаков, почтительно наполняя царскую рюмку.

Александр засмеялся.

— Ротмистр, эх, ротмистр, вы же русский офицер! Как можно столь уничижительно величать венец творения — женщин? «Мадамки», — передразнил царь Ушакова. — О музах поговорим, о нимфах, о властительницах сердец наших, о дочерях Евы-прародительницы. Да что с вами, ротмистр, у вас такое лицо, будто вы проглотили фунт сахара! Одной ногой в могиле за предательство родины, а улыбка у вас шириной с Азовское море… Признавайтесь, я затронул вашу любимую тему?

— Я просто восхищен вашим умением так замечательно и сладко излагать, Ваше Императорское Величество, — признался Ушаков. — Уверен, что ни одна дама, удостоенная вашего взгляда и коей посчастливится такие речи услышать, не устоит. Падет к ногам и погибнет от любви.

— Без сомнения падет! Как Берлин и Париж падут к ногам русской армии! Давайте, ротмистр, наливайте, выпьем за победу!

— За нашу победу, Ваше Величество!

Они выпили. Ротмистр молчал, потому что снова не мог взять в толк, как правильно вести себя в такой компании, когда речь зашла о столь интимной теме. Но, видя, что царь ждет от него откровенности, решился.

— А я вот, Ваше Величество, похоже, очень сильно полюбил одну девушку. Но вряд ли мы когда-нибудь с ней свидимся. Да и для нее любовь — это не совсем то, о чем мы, дворяне, читали в романах. Она, может, и не поймет даже меня, коли пожелаю с ней на амурные темы говорить. Встретил я ее… как раз в тот роковой день перед боем, после которого меня арестовали. В общем, наваждение это, колдовские чары, не иначе.

— Так это всегда колдовские чары, — император улыбнулся. — Помните, мой друг, женщина создана таким образом, чтобы пленить нас всецело, ум наш и сердце подчинять своей воле. А сколько в истории мира было случаев, когда именно эта безумная страсть брала города, губила целые народы, меняла ход истории. Самое удивительное, ротмистр, что мужчина в этой коварной игре всегда в проигрыше. Даже если он и добивается объекта своего вожделения и, допустим, они идут под венец, с годами превращается или в пленника сварливой спутницы, или в узника собственных иллюзий и представлений о ней.

— Право, государь, — осмелился вступить в глубокую философскую беседу Ушаков, — если думать в момент первого свидания про то, что Вы сейчас сказали…

— То ничего не получится, вы имеете в виду?

— Так точно, Ваше Величество!

Царь громко рассмеялся. Нет, определенно, перед ротмистром сейчас сидел не самодержец Всероссийский и вершитель судеб Европы, а старший офицер. Конечно, рассуждения царя были более логичны, да и слог его отличался изяществом и невиданной точностью определений. Но вольность, с какой он позволял Ушакову говорить с ним, поражала.

— Итак, ротмистр, не отвлекайся. Всех нас подстерегает Амур, и никогда не знаешь, откуда прилетит его стрела. Между нами, докладывают мне, что даже наш почтенный фельдмаршал от скуки балует.

— Да что вы?!

— Думаю, так и есть. Он ведь не монашеского сана, да и не мне судить старика. Так что там с твоей зазнобой? Где ты ее откопал?

— Так я ж говорю, в деревне, — Ушаков опустил голову.

Ротмистр представил себе Аленкины глаза, большие, глубокие, чуть влажные от слез, ее волосы, обрамляющие ангельский лик, стройную фигуру, угадывавшуюся под простым крестьянским платьем, а также решимость и характер, которые сразу его подкупили.

«Неужели мы больше никогда не встретимся? Найдет она свое простое крестьянское счастье с обычным мужиком, нарожает ему пятерых ребятишек и совсем забудет кавалерийского офицера, с которым любовалась звездами в далеком 1812 году… Как же несправедлив этот мир! А коли случится чудо и обернется все по моему желанию, что я скажу маменьке с папенькой, когда приведу Аленку к ним на благословение? Откуда такое счастье им привалило, без роду и без племени, крестьянская сирота? Отец точно подумает, что на войне сын его лишился ума. Мать поймет, конечно, а отец — никогда… Да и о чем я рассуждаю сейчас, накануне собственной казни?»

Не думая ни о чем другом, кроме желания поделиться с царем сокровенным, Ушаков поведал Александру свои чувства. Как на исповеди открыл все, словно не за столом сидел, а стоял на коленях перед батюшкой в церкви. Ему показалось, что настал тот самый сказочный миг, когда судьба человека меняется в одночасье и печальная дорога, ведущая в тупик, в темноту и забвение, вдруг делает крутой поворот к свету и счастью. Он уже не сомневался, что царь проникся к нему и, возможно, впереди его уже не ожидает страшная и позорная смерть на виселице.

Слушая рассказ, Александр то и дело кивал, вздыхал, прикладывался к вину, задумчиво молчал, лукаво улыбаясь Ушакову.

— Вот что, ротмистр, давай сделаем так, — начал было царь, но в комнату решительно постучали. — Что такое?! — воскликнул царь возмущенно.

Стоявший на пороге посыльный вытянулся во фронт и, щелкнув каблуками, протянул императору пакет.

— Читайте сами, — в нетерпении приказал Александр.

Фельдъегерь открыл пакет дрожащими руками.

— Информация из штаба русских войск, сообщение командира передового отряда дивизии атамана Платова, переданное в ставку фельдмаршала Кутузова: французы в беспорядке отступают по Смоленской дороге. По донесению лазутчиков, в войска отдан приказ выдвигаться к границе через Красное…

— Стойте! Я все понял! — воскликнул царь и повернулся к Ушакову. — Все, голубчик, Наполеон бежит. Свершилось! — император выскочил из комнаты. — Быстро собрать государственный совет, всех, кто есть, генералов, советников, всех, всех, — послышалось уже издали его приказание.

Государь еще что-то говорил, но смысл его слов Ушаков не сумел разобрать. Некоторое время он сидел в совершенном одиночестве за столом напротив оставшихся от пира закусок и недопитых бутылок с вином. Спустя примерно четверть часа в помещение зашел караульный гвардеец.

— Пожалуйте за мной, ваше благородие, — сказал он.

— Куда? — спросил Ушаков.

— Как это «куда»? — удивился гвардеец. — В крепость. Обратно. Было приказано привести вас и после увести обратно. Других не было приказов, так что извольте.

«Как так? — пронеслось в голове у ротмистра. — Это что ж такое получается?»

Ему хотелось что-то сказать, переспросить, не было ли каких-нибудь новых распоряжений от императора после обеда, но ведь не этому же солдату задавать подобные вопросы.

В крепости прогремел орудийный залп, извещающий о наступлении шести часов пополудни.

— Эх, ваше благородие, — вздохнул сердобольный караульный, — мы, солдаты, для царского величества не ровня. Поигрался, и буде с тебя. Ступай к себе в каземат, касатик.

Глава шестнадцатая

Антон правил яхтой, как заправский капитан. Он и сам иногда удивлялся, как ему порой удавалось в рекордные сроки овладеть очередной специальностью буквально с лету. В детстве он до дыр зачитывал приключенческие романы о мушкетерах, корсарах и вообще о героях прошлого. Романисты девятнадцатого века обожали подробности, и он вчитывался буквально в каждое слово. Да и немудрено. Книги были в его юности в огромном дефиците. Их перечитывали десятки раз и волей-неволей заучивали наизусть целые главы.

— Оля, — пытаясь перекричать шум двигателей, позвал Антон.

Через несколько мгновений она очутилась рядом.

— А ты в детстве сдавала макулатуру в обмен на книги? Например, двадцать килограммов бумаги в обмен на роман «Три мушкетера». Хотя… Чего я спрашиваю? Ты какого года?

— Нехорошо интересоваться у дамы ее возрастом.

— Перестань, ты вроде не дура.

— Вроде?..

Антон улыбнулся. Да, Ольга показала себя достойно в столкновении с пиратами. И эта ситуация стал еще одним подтверждением, что не пустые эмоции, обиды и злоба, а здравый смысл и общие интересы отличают легких и умных людей от упертых неудачников.

Незадолго до этой сцены Роджер пересказал историю знакомства Антона с Жераром и упомянул некоторые подробности их разговора в кафе на Тверском бульваре, сомнения в виновности Жерара в злоключениях интернациональной компании на Карибах улетучились. На палубе их ждали полицейские, однако же привел их приятель Жерара, якобы журналист уважаемого французского телеканала. А вдруг это не полицейские?

И здесь Антону пришла в голову счастливая идея.

— Капитан, предлагаю вам сделку: мы будем молчать про вашу связь с этим проходимцем Жераром и с пиратами, а вы сейчас подыграете мне, хорошо? Только учтите, это ваш единственный шанс остаться на свободе, поэтому без фокусов, ну сами понимаете.

— А пираты? Они все равно расскажут, — со вздохом возразил Роджер.

— Пиратам не сразу поверят, — встрял в разговор Ральф. — Антон, излагай, что придумал.

— Нам надо оказаться не на полицейском катере, а на яхте. Для этого нам нужен капитан.

— Мы что, без него не управимся? — с удивлением спросил Ральф. — Это же просто моторная лодка, только большая.

— Во-первых, не совсем так. Во-вторых, мы с капитаном тут оказались, и логично для всех, что он нас и доставит на берег.

— Понял…

Сверху послышался счастливый возглас Лорана:

— Господа! Мы с полицейскими уходим на Мартинику. Вам будет некомфортно на сторожевом катере. Поэтому берите яхту и следуйте в кильватере. Если отстанете, не заблудитесь. С катером вы сможете связаться на двадцатом канале. Ну и с вами ведь капитан, он справится.

Все посмотрели на Роджера.

— Справлюсь, будьте уверены. Здравствуйте. Капитан Роджер меня зовут. Как раз базируюсь в яхт-клубе на Мартинике, — ответил тот без колебаний.

Лоран рассмеялся.

— Вау! Вы, часом, не предводитель пиратов, которых мы повязали? Имя подходящее.

Через час яхта «отстала» от полицейских.

— Вы в порядке? — поинтересовались на двадцатом канале.

— Almost perfect[43], — рапортовал Роджер.

— Увидимся на Мартинике.

Антон внимательно наблюдал за манипуляциями, которые капитан совершал у пульта управления яхтой на флайбридже. Все оказалось достаточно просто, по крайней мере здесь, в открытом море. Роджер отслеживал на картплоттере положение яхты и, при необходимости, корректировал курс кнопками на автопилоте. Тут же он установил комфортную для легкого волнения на море скорость — восемнадцать узлов.

— Интересуетесь лодками? — спросил Роджер Антона, продолжая смотреть вперед.

— Предположим, — ответил Антон строго. — А вы увлекаетесь разбоем?

Роджер вздохнул.

— Мне говорили, что русские великодушны.

— У меня много друзей среди представителей иных народов. Многому пришлось научиться.

— Послушайте, Антон… В жизни человек сталкивается с выбором довольно часто. Но когда на весах нищая и обеспеченная старость, выбор очевиден. Вы это поймете лет через десять… — Роджер бросил взгляд на Антона, — лет через двадцать.

— А если цена слишком высока?

— Не будьте смешны, мой юный друг, — капитан усмехнулся. — Когда я думаю о нищей старости, меня так начинает трясти изнутри, что цена перестает иметь значение.

— То есть вы хотите мне сказать, что наши трупы, выброшенные в море, — нормальная цена за вашу безбедную старость? А как насчет угрызений совести? Ведь совесть нельзя подкупить, мой не очень юный и не друг…

Они замолчали. Роджер скорректировал курс, прибрал скорость до пятнадцати узлов.

— Волна боковая, а ветер встречный и усиливается, — пояснил он свои действия.

— И что? — спросил Антон, внимательно фиксируя все манипуляции капитана.

— Not good. Could be too bumpy soon.[44] Такими темпами мы до Мартиники не дойдем. Придется где-то останавливаться.

— Опять… Эх, зачем только я согласился отдать автомат полицейским. Кстати, Роджер, а кто были те люди в шортах?

— Я бы рассказал вам, Антон. Но мне что проку от такой откровенности?

— Так вы же хотели обеспечить себе старость. По крайней мере, на свободе лучше: пусть и не в роскоши, но на свежем воздухе.

Бросив штурвал, который и необязательно было держать при включенном автопилоте, Роджер резко повернулся к Антону. Из-за отражения закатного солнца его глаза заблестели зловещим светом.

— Знаете что, — сказал он твердо и громко. — Если вы не испытали того, что мне довелось, не судите. Вам лет сорок — сорок пять? Вы прилетели из России на Карибы, живете в самом дорогом отеле на острове. Мне уже шестьдесят восемь. Да, не делайте удивленное лицо. Я прекрасно сохранился, а что вы хотите? В этом климате даже пьяницы живут в среднем на десять лет дольше, чем в Квинсе. Я уже двадцать лет пытаюсь начать свое дело. Взял в аренду яхту, потом решил ее выкупить. Влез в долги. Местный начальник марины, грек по имени Панос, должен был войти со мной в долю, горы золотые сулил, дескать, от туристов отбоя не будет. Уговаривал: «Бери яхту, будешь сдавать за большие деньги круглый год». А в итоге вы у меня только третьи в этом сезоне, да и то ненастоящие туристы. А на дворе конец сентября. Начальник порта будто разговор позабыл. Да еще и плату за стоянку увеличил. Сам не делает ни хрена, только и знает, что сидит и курит бамбук. У меня долгов двести тысяч долларов, дохода никакого, квартиру я снимаю.

— Ну и как вы докатились до этого? Простите, я не ерничаю. Просто не хочется повторять ваши ошибки.

Роджер бегло осмотрел приборы и еще немного прибрал обороты двигателя.

— Так вот и докатился. Я был режиссером. Снимал неплохие фильмы. Один из них, про гангстеров, даже получил спецприз в Каннах и был среди фаворитов на фестивале в Берлине. А потом я решил, что пора изменить свою жизнь, потому что мне все детство твердили, что наш род происходит от английских пиратов. Бред. Но это я сейчас понимаю. Первый год я купался в счастье. Море, птички по утрам поют, романтика порта, все улыбаются, ром с друзьями по вечерам. В баре тебя все знают, хлопают по плечу. Отпускают в кредит, даже когда не просишь. Таких отношений в Лос-Анджелесе нет, да и не было никогда. Ну а потом началась реальная жизнь. Когда у тебя долги и ты понимаешь, что тебе никто не поможет, тебя начинает тошнить даже от Карибов, от моря, от всего этого райского пейзажа. И особенно от туристов. Видеть становится невыносимо их рыщущие в поисках приключений рожи. И вот тут-то появляется ваш дружок Жерар, а с ним Кен…

— Жерар был здесь? — изумился Антон.

— Не удивлюсь, если он и сейчас здесь. Так вот, появляются эти два козла… Дело, говорят, плевое: одного русского припугнут наши люди, он расколется, а вы получите денег. Я Жерару возьми да и скажи: «Двести тысяч долларов, ни центом меньше». Жду, а сам думаю: «Пошлет он меня сейчас, да и хорошо. Криминалом дело-то попахивает». А он такой: «Ок, сто сегодня и сто после дела». Как вам, а?

— Заманчиво, конечно, — Антон пожал плечами. — Но не очень вяжется с образом капитана, который отвечает за жизнь и здоровье команды и пассажиров. А вы еще и режиссер. Впрочем, я вас уже не осуждаю. Хотя и не верю. Ральф!

На флайбридже возник немецкий друг Антона. Он был еще бледен, но самочувствие его значительно улучшилось после того, как он принял антибиотик, а рану ему как следует обработали и перевязали.

— Роджер, вы не против посидеть до конца поездки в каюте?

— Если вам так спокойней… — капитан развел руками. — Но я уверяю, эти люди… Короче, они мне никто, и я теперь полностью на вашей стороне.

— Ральф, отведи его и запри, — попросил друга Антон.

— Здесь каюты снаружи не запираются, — проворчал Роджер.

— Тогда я вас очень прошу: сидите тихо и не высовывайтесь.

— Дайте мне хотя бы помочь вам встать на якорь в ближайшей удобной бухте. Вот, посмотрите здесь, на картплоттере. Тут есть очень удобное место для стоянки…

— Опять с бандитами? Ладно. Валяйте. Только имейте в виду, вторую часть денег вы не получите, потому что я действительно не имею понятия, что нужно от меня вашим подельникам.

— Я и первую не получил, — буркнул Роджер, отключая автопилот и меняя курс в сторону берега. — Мне обещали отдать все в день начала круиза, но что-то не заладилось. Сказали, получу свое уже на пиратской базе. Но мы угнали лодку, и получилось это только потому, что я этим людям к тому моменту перестал доверять.

— Не верю ни единому слову, — прошептал Ральф на ухо Антону, пропуская Роджера вперед перед тем, как покинуть флайбридж.

Такого яркого звездного неба Антон не наблюдал в своей жизни нигде, даже на Гавайях. От созвездий невозможно было оторвать глаз. Наша домашняя галактика Млечного Пути с миллиардами звезд и планет, которые в вечном движении пребывали внутри нее и за ее пределами, в необъятном пространстве космоса, отсюда представала во всей своей видимой с Земли красе.

Он не мог уснуть, да и опасался бросить наблюдение. Ему мерещилось постоянное движение вокруг яхты, любой всплеск воды настораживал.

Ральф и Бритта спали у себя в каюте. Роджер, следуя распоряжению Антона, который теперь принял на себя обязанности и права капитана, тихо сидел в каюте для экипажа. Ольга давно поднялась наверх и тоже любовалась звездами, правда, несколько поодаль от Антона, сидя на диванчике, ближе к корме.

Они бросили якорь в бухте близ старого заброшенного порта, за которым располагался небольшой аэродром. Когда устанавливали якорь, с аэродрома взлетел небольшой двухмоторный самолет. Порт же, судя по его состоянию, давно не использовался по назначению. Лишь несколько старых, проржавевших насквозь кранов напоминали о былом.

Бухта выглядела неприветливо и даже зловеще, однако на время ночлега она могла защитить судно от ветра и волн.

Антон мысленно возвращался к событиям последних дней и к встрече с Жераром в Москве. Пока у него было больше вопросов, чем ответов.

— Ты даже отдохнуть не можешь без того, чтобы не втянуть себя в какую-нибудь фантастическую историю, — прошептал Антон, разговаривая сам с собой. — А Ральфу теперь придется выбирать между семейной жизнью и мной. И правильно. Я подверг их смертельной опасности. И еще ничего не кончилось. Да, еще ничего не кончилось.

Антон мечтал сейчас о том, чтобы время и пространство сжались и, словно невиданной силы пружина, бросили его в Москву, где будет проще понять, чего хотел от него этот странный субъект Жерар. Антон не кривил душой, когда говорил всем, что не знает, чего на самом деле хотят от него пираты, точнее, Кен и француз.

Но, возможно, одна ниточка у него имелась. Правда, чтобы потянуть за нее, нужно оказаться дома. После того как лжеадминистратор кафе на Тверском позорно ретировался, Антон попросил официанта принести ему еще несколько книг, сославшись на то, что он историк и писатель. В расчете, что официант потеряет счет книгам, он аккуратно спрятал в своем рюкзачке раритет с дарственной надписью ротмистру Ушакову, клятвенно пообещав самому себе вернуть временно позаимствованное добро после тщательного изучения всех сделанных в книге пометок.

Антон принадлежал к числу тех несчастных, кто мучился угрызениями совести даже по пустякам. Фактически украв книгу, он все же сумел вести себя невозмутимо и, оставив официанту очень хорошие чаевые, безнаказанно покинул кафе.

Теперь книга ждала его дома.

— Ну что, супермен, все под контролем? — послышался голос Ольги.

Ольга очень сильно преобразилась, с тех пор как впервые появилась в поле зрения команды. Практически ничего не осталось от той легкомысленной и острой на язык особы. Перед ним была девушка, хоть и молодая, но многое повидавшая на своем недолгом еще веку. Красивая и серьезная, явно хорошо образованная и очень неглупая. Тем более странно было осознавать, что еще недавно она позволила втянуть себя в сомнительное предприятие.

— Может, выпьем? — спросила она, доставая из-за спины бутылку красного вина.

Антон колебался. Пускай капитан теперь вроде как с ними. Но где сейчас Жерар? Он считал неразумным терять бдительность.

— Выпей, не парься, — будто прочла его мысли Ольга. — Тебе только кажется, что ты в норме, на самом деле организму нужна разрядка. Ничего страшного не произойдет, я знаю.

— Откуда? — с улыбкой спросил Антон.

— Моя бабка колдуньей была. Гоголя читал? В каждой деревне на Украине обязательно жили колдуны и колдуньи.

— У нас тоже. Никакой разницы.

— Никакой разницы между Украиной и Россией, ты это имеешь в виду?

Антон не ответил. Мысленно он ругнулся: «Именно сейчас и именно здесь мне не хватало еще разговоров о национальном вопросе».

Ольга поставила бутылку на панель, прикрывающую то ли гриль, то ли раковину, села рядом с Антоном.

— Я тоже не хочу говорить о политике. Но слышала, как ты здорово о ней рассуждаешь, и мне захотелось с тобой кое-что обсудить. Тем более что у меня такое ощущение, что ты не последний человек в твоей стране.

— Не преувеличивай.

— По крайней мере, ты можешь знать ответы на вопросы, которые меня тревожат, — она устроилась рядом, поджав под себя колени, вперила в него взгляд своих огромных глаз и улыбнулась. — А можешь хотя бы мне налить вина?

— Хорошо, — Антон улыбнулся, поднялся с капитанского места, взял бутылку, два бокала и наполнил их до половины.

— Недолго же пришлось тебя уговаривать, — Ольга засмеялась.

Он чуть не ответил ей что-то вроде: «Да как можно тебе отказать в компании в такую ночь, да еще и после всего, что с нами случилось…» Однако милое лицо сердечной подруги Риты на мгновение предстало перед ним, а еще почему-то строгий взгляд Бритты, глядящей исподлобья и словно говорящей: «Я не сомневалась, что глубина твоего падения, Антон, непредсказуема».

Они чокнулись. Антон сделал глоток, следом еще один, и бокал опустел. Ольга последовала его примеру.

— Интересно, как там наши? — спросил Антон.

— Парочка спит. Капитан, думаю, бодрствует. Хочешь, пойду проверю?

— Да. Было бы правильно. Спасибо тебе. А я тут пока осмотрюсь.

— Хорошо, я проверю. И еще посмотрю, вдруг есть какая-нибудь одежда, хоть парео, не знаю. Не могу больше ходить в одном и том же.

Лишь только Ольга спустилась по лесенке на основную палубу, Антону показалось, что он услышал голоса. Приглядевшись, различил между яхтой и портом накренившийся баркас, видимо, севший или специально посаженный на мель не один год назад.

— Старый корабль, грозное чье-то судно, тешит зевак и украшает пляж… — процитировал Антон слова песни любимой «Машины времени». — Да… прямо корабль-призрак.

Вид бухты, безлунная ночь, этот корабль, плеск воды, мутный капитан Роджер — все настораживало Антона, держало в напряжении. Он немного расслабился после бокала, но этого хватило ненадолго.

Ольга вернулась спустя четверть часа, завернутая в большое полотенце. В этом «наряде» она была просто прекрасна, да еще и выглядела такой домашней, что Антон смутился и почувствовал, как по телу побежали мурашки.

— Извини меня за этот вид, — пробормотала она. — Ничего не нашла, кроме полотенчика. А народ, кстати, дрыхнет, включая Роджера, который, как обычно, храпит, аж тут слышно.

Антон напряг слух и действительно услышал доносящийся снизу храп. Это успокаивало.

— Наливай, — приказала Ольга.

Антон с удовольствием повиновался.

— Эх, — вздохнула Ольга. — Так хорошо сейчас, будто бы не было всех этих пиратов и прочих уродов. Чувствую себя, как в деревне под Киевом, где я в детстве все летние каникулы провела.

— Да, — кивнув, сказал Антон. — Я тоже в деревне все время проводил. Родовое гнездо под Москвой.

— И у меня родовое. Только под Киевом.

Они помолчали, чокнулись, выпили по глотку.

— Так что ты думаешь про всю эту бодягу? — спросила Ольга, когда в бутылке не осталось ни капли вина.

— Россия — Украина? — уточнил Антон.

— Yes, of course.[45]

Антон задумался, собираясь с мыслями.

— Оль, у каждого своя правда. Я не знаю, как на самом деле обстояли дела на Майдане, была ли альтернатива возвращению Крыма в состав России…

— Вот! — воскликнула Ольга. — Что и требовалось доказать. То есть не аннексии, не оккупации, а именно возвращению? Какой России, Антон? Крым был в составе Украинской Советской какой-то там республики, которая входила в СССР, если не ошибаюсь. И после распада Союза его статус как части Украины оспаривать было никак нельзя.

— Оля, погоди, — спокойно остановил ее Антон. — Лучше нам этот спор прекратить. Но я все же скажу. Крым тот мне лично на фиг не сдался. Я свое туда отъездил «дикарем», снимал какие-то комнаты, по-человечески ни разу не смог там устроиться, и воспоминания у меня о полуострове далеко не самые прекрасные. Меня больше беспокоит, что мы сейчас платим слишком высокую цену за чьи-то властные амбиции и даже личные обиды. Вдумайся только: на нашем веку мы, возможно, уже никогда, подчеркиваю, никогда не станем друзьями! Это ж о чем надо было думать, чтобы допустить такое?!

— Тоха, — Ольга кивнула, — а я вот думаю даже не про сегодня, а про развал Союза. Знаешь, что мы потеряли в обмен на продукты со шмотками и на заграницу? Мы потеряли настоящую дружбу, взаимопомощь и бескорыстную любовь. Особенно любовь баб к мужикам. Ведь даже я, с моим воспитанием и образованием, залезла в постель к этому уроду Кену, потому что мне очень нужны были деньги. А на работу меня никто и никуда не берет, я не нужна никому, понимаешь? Со всем моим образованием, кстати, я даже школу с золотой медалью закончила… да и вообще не дура, а только прикидываюсь.

Ольга рассмеялась.

— И что делать? — продолжала она. — Не на панель же идти… Хотя этот типа эскорт — даже хуже проституции, потому что это — проституция с умной рожей, типа я тут фифа высшего сорта, не из подворотни, скажи спасибо, что я твои деньги и подарки принимаю, а секс получи только по выходным… По сути — это все та же продажная любовь, но даже без тени любви, все только за бабки.

Антон сочувственно закивал. Информация о том, что Ольга побывала в постели у Кена, его расстроила, но виду не подал. Но она все поняла.

— Ты не переживай насчет Кена, — сказала она просто, сжимая его руку в своей руке. — Мы просто спали. В буквальном смысле. Потому что у него ничего не получилось. Алкоголь победил. — Она снова засмеялась.

— Да я как-то не собираюсь в твоей личной жизни копаться. Ты вот про Союз говорила. Но ты же вроде его не очень застала, разве не так? — меняя тему, спросил Антон.

— Застала. У нас в Украине лет на пять-семь отставание от вас. А в духовном смысле мы на пять-семь лет вас наивней, а значит, еще пока лучше и ближе к тому времени.

— Ладно, короче, я считаю на этом политический диспут законченным. Более того, как капитан корабля я приказываю его прекратить и перейти к употреблению второй бутылки вина. Кстати, а в запасе имеется еще одна?

— Есть, мой капитан! Так точно, мой капитан, имеется, — весело отрапортовала Ольга.

Они сидели рядом, смотрели на звезды. Ольга прислонилась головой к его плечу. Через тонкое полотенце Антон чувствовал тепло ее тела.

— Как только ты меня спас от акулы, — разоткровенничалась Ольга, — я сразу что-то почувствовала. Ты настоящий. Правильный такой. Твоей девушке очень повезло.

— Это точно, — заметил Антон с улыбкой и отвернулся, делая вид, будто внимательно всматривается в ночную мглу.

— Что-то не так? — живо поинтересовалась Ольга.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что-то определенно не так. Ну стал бы ты сидеть в обнимку с полуголой малознакомой девушкой, пить вино, если бы все было «так»? Впрочем, мужик может себе позволить. Иначе какой он тогда мужик? Опять же, Россия далеко, а мы тут. Надо жить и любить жизнь!

— Она не в России. Но это сейчас действительно неважно.

— До сих пор не могу понять вас, мужчин. И тебя раскусить не получается, — задумчиво произнесла Ольга, взяла Антона за руку и начала медленно и нежно поглаживать его пальцы. — Типичный интеллигент. Но при этом настоящий мужик. Стреляешь, дерешься, дерзкий, сильный. Побег наш устроил. И тут же — все эти рассуждения о политике. И друзья у тебя немцы. И английский свободно. За тобой гоняются опасные и злые ребята, которые тратят, между прочим, кучу бабок, чтобы тебя изловить и что-то у тебя выведать. Одних кораблей только три, не считая яхты Роджера.

— И что? — усмехнулся Антон.

— А то, что при этом ты сидишь уже два часа рядом с девушкой, завернутой в полотенце, под которым ничегошеньки нет, она сама к тебе липнет, а ты даже не можешь ее обнять. Просто ты… — в голосе Ольги послышалась обида, — ты такой же, как и все москали! Совсем не трогательный!

— С чего это москали не трогательные?

— Ну, не романтик ты.

— Я?! Да ты что?! Я законченный романтик.

— Не похоже. Я к тебе лезла, а ты, как дурак, стал мне вопросы задавать. Так с девушками себя не ведут. Вот исполнится тебе восемьдесят лет, вспомнишь тогда эту ночь и свое поведение. Сидит пень пнем, серьезный, строгий, недоступный.

Не ожидая такого напора, Антон сразу не нашелся, что ответить.

— Ну и фиг с тобой. Все, мне спать пора, — сказала Ольга строго.

Антон дотронулся до ее колена. Она слегка вздрогнула, но руку не сбросила и вопросительно на него взглянула. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Долго, очень долго. Губы их соприкоснулись. Антон пытался целовать девушку, но она отворачивалась так, что он лишь касался губами ее щек и шеи.

— Антон, все, — сообщила Ольга. — Уже поздно. Я перегорела. Спокойной ночи.

— Иди сюда, — позвал он.

Антон нежно, но решительно обнял ее и поцеловал крепко, от души, без фальши и без сомнений. Она сразу ответила ему, жарко и страстно. Полотенце упало на палубный тик.

Антону казалось, что он стремительно катится куда-то вниз, как по темной трубе аквапарка, не зная, где закончится это головокружительное падение и будет ли впереди солнечный свет и мягкая, освежающая вода.

— Любый мой, — вздохнула Ольга. — Как ты здорово целуешься…

Не без труда оторвавшись от ее губ, что были для него сейчас слаще всего на белом свете, он опустился перед Ольгой на колени и стал целовать ее ноги, поднимаясь все выше и выше. Ольга еле слышно вскрикнула и крепко обхватила руками его плечи.

— Ты уверен? — прошептала она.

Ей казалось, что этот мужчина, появившийся в ее жизни всего лишь три дня назад, был всегда. Она не успела узнать его, но уже чувствовала и приняла как своего. Ольга слышала раньше, что так бывает, но никогда не верила в подобные чудеса. А теперь, обнимая Антона, и представить себя не могла в обществе другого мужчины.

«Никому тебя теперь не отдам», — подумала она, устремляя взгляд в ночное карибское небо. Голова кружилась, и казалось ей, будто все эти бесчисленные звезды вот-вот градом упадут на землю.

В этот трогательный миг море принесло откуда-то звук работающего двигателя. Они одновременно вздрогнули. Антон вскочил на ноги. Он пристально всматривался вдаль, пока не различил судовые навигационные огни: зеленый, красный и топовый — белый.

— Это было бы смешно, — прошептал он, — если бы не было так грустно и нелепо. — Быстро вниз! Буди народ. Мы идем к берегу.

— Зачем к берегу?

— На лодке мы как в водном вольере — все равно поймают. И не забудь одеться.

— Да что ты говоришь? А я думала, надо тут голой скакать…

Антон включил стартеры, завел двигатели, начал выбирать якорь. На картплоттере был обозначен вход в старый порт, но что там могло появиться после того, как данные были нанесены на карты? Опять же, того самого «корабля-призрака» на нем обозначено не было.

На флайбридж поднялись Ральф и Роджер.

— Что происходит? — встревоженно спросил Ральф.

— Смотри туда, — Антон указал в сторону приближающегося судна.

— Может быть, рано паниковать?

— Может быть, поздно. Постарайтесь запастись водой, поищите сигнальные средства — тут они должны быть. Мы идем в порт. За ним есть аэродром. Он рабочий. Я видел, как оттуда взлетал самолет. Значит, мы будем не одни. Быстро!

Через две-три минуты компания собралась на флайбридже. Антон аккуратно вел яхту к порту. Бритта со страхом покосилась на севший на мель баркас. Все напряженно молчали.

— А где Роджер? — вдруг спросила Ольга.

Капитана с ними не было.

В этот самый момент яхта стала сильно забирать влево. Почувствовав неладное, Антон обернулся к Ральфу.

— Держи штурвал. Держи крепко, постарайся, чтобы яхта шла курсом вон на те огоньки, ясно? Я сейчас вернусь.

Ральф кивнул, занял место за штурвалом. Антон скрылся внизу. То, что он увидел, вызвало у него резкий приступ негодования. На корме, точнее, на плавательной платформе, полулежал капитан Роджер. В руках у него была веревка, которой он совершал какие-то манипуляции, вероятно, рассчитывая с ее помощью заблокировать винты.

— Получи, сука! Это тебе за бомбардировку Белграда в девяносто девятом! — прокричал Антон, одновременно нанося капитану мощный удар в живот.

Капитан вскрикнул, взглянул на Антона. В глазах его был ужас. Антон ударил еще раз, наверняка. Капитан не удержался и свалился за борт.

— Принимаю управление, — тяжело дыша, объявил Антон, вставая к штурвалу.

— Что там? — спросил Ральф.

— Меня сейчас стошнит, — простонал Антон. — По-моему, я утопил Роджера.

Яхта пошла уверенно вперед. Видимо, капитан не успел довершить свое черное дело, и левый винт самостоятельно освободился от веревки.

Преследователи находились на расстоянии двухсот-трехсот метров от порта, когда Антон достаточно грубо притерся левым бортом к пирсу.

Ральф и женщины уже были внизу. Немец спрыгнул на пирс и подтянул к нему яхту с помощью швартового конца.

Высадившись на берег, компания устремилась вглубь острова. Ориентиром служила вышка, наподобие той, что используют сотовые операторы. На вышке был включен проблесковый маячок. Антон понимал, что преследователи раскусили их маневр. Если они не совсем тупые, то должны были оказаться на суше раньше его интернациональной компании.

К огромному разочарованию Антона, это оказался неконтролируемый аэродром. Он был совершенно пуст. В бытовке, стоявшей неподалеку от вышки, на траверзе взлетно-посадочной полосы, не горел свет. Рядом был хорошо различим силуэт какого-то самолета.

— Антон, — вздохнул Ральф. — Мы — в чистом поле. Не вижу никакой растительности на километры. И никаких домов. Что делать?

— Побежали туда, — Антон указал на единственное здание.

Бытовка оказалась заперта. С большим трудом удалось выбить дверь и проникнуть внутрь.

— Давайте попробуем найти рацию, — предложила Ольга.

Антон хлопнул себя по лбу.

— Какой же я непроходимый идиот!

Он что есть мочи ударил кулаком о висящий над небольшим столиком шкафчик. Тот раскрылся. Внутри на крючочках висело с десяток ключей.

— Да-а… — протянул Ральф, — мы все идиоты. Забыли про связь с полицией и двадцатый канал.

Бритта воздела руки к небу.

— А что это за ключи? — спросила Ольга.

— От самолетов, наверное, — предположила Бритта. — Но нам это не поможет. Мы же не станем кидаться ключами в людей, вооруженных автоматами?

— Подождите меня здесь, — велел Антон и, собрав все ключи, скрылся за дверью.

— Ральф, он совсем того? — взвилась Бритта.

Ральф махнул на нее рукой и ничего не ответил. С минуты на минуту должны были показаться преследователи. Возможно, жить всем оставалось совсем немного. Уже дважды упустив свое, злоумышленники вряд ли станут церемониться. Пока бежали от яхты, адреналин здорово помогал. Теперь все трое испытывали колоссальную усталость, раздражение, апатию и тоску.

Наконец вернулся Антон.

— Слушайте, у меня есть план, — Антон удивился собственному спокойствию. — Я нашел ключи от самолета. Это двести шестая «Сессна». И баки полные. Есть навигация. Я в ней не очень хорошо разбираюсь, однако на Мартинике большой аэропорт. И мы понимаем, что надо лететь на север. Ральф знает, что я учился летать, правда, права пока не получил: было некогда, мы с твоим мужем, Бритта, спасали мир, как ты помнишь.

Бритта вздохнула и отвернулась.

— Так вот, я учился на таком типе самолета, правда, на двести шестой за штурвалом не летал. Но там все то же самое.

— По-моему, сюда кто-то бежит, — перебила его Ольга. — Посмотрите!

Все прильнули к окошку и увидели вдалеке нечто напоминающее танцующий свет от фонаря. Или множества фонарей.

— За мной, — позвал Антон и устремился из бытовки к самолету.

Ольга последовала за ним. Ральф безуспешно пытался оторвать Бритту от подоконника, в который она вцепилась, подобно кошке, которой собираются вычесывать колтуны.

— Бритта, майн гот, умоляю тебя, — шептал Ральф.

— Ральф, оставь меня. Это издевательство. Мне они все надоели: пираты, бандиты, полиция, лодки, море, эта сволочь Антон, эта украинская проститутка, утопленный в море Роджер.

— Бритта, — старался быть сдержанным Ральф, — нужно идти. И не надо так про Антона. Этот человек в который раз спасает наши жизни. Прошу тебя. Прости меня и пошли.

Тон Ральфа подействовал на жену, и та покорно поплелась за ним.

Антон быстро рулил к взлетной полосе, с тревогой наблюдая за «танцами», которые выдавали приборы. Стрелки альтиметра, указатели курса и скорости отклонялись с непозволительной амплитудой. На «предварительном» Антон начал впадать в отчаяние. Двигатель работал неровно. Времени на необходимую контрольную проверку не оставалось.

— Антон, — прокричала Ольга, — я их уже вижу, смотри!

— Надеюсь, им не придет в голову, что туристы-ботаники угоняют самолет? — пробормотал себе под нос Ральф.

Антон в который раз пробежался по приборам, проверил ручку переключения бензобаков, ручку управления топливной смесью — ничего не изменилось…

— Была не была, — прошептал он, вырулил на полосу и, поставив ноги в нижнюю часть педалей для контроля направления движения, дал полный газ.

Самолет начал набирать обороты, но не так, как нужно. Даже небольшой летный опыт кричал горе-пилоту, что он делает что-то не так и самолет при таких условиях и такой загрузке просто не взлетит. Врежется во что-нибудь на земле или не сможет набрать высоту…

— Антон!

Все вздрогнули от громкого крика Бритты.

— Бритта, помолчи! — раздраженно прикрикнул на жену Ральф.

— Антон, — прокричала она, игнорируя мужа, — а в самом начале у тебя горела вон та красная штучка, а теперь не горит. Это нормально?

Антон бросил взгляд вниз, налево и, к своему величайшему удивлению и радости, обнаружил, что две кнопки «Master switch»[46], которые переключают питание самолета на генератор, отключены. Видимо, он неловко задел их коленом, когда спешно рулил к полосе.

Он быстро нажал кнопки. Двигатель взревел, приборы «взяли себя в руки». Набрав скорость в шестьдесят узлов, самолет, повинуясь штурвалу, медленно оторвался от земли и стал набирать скорость. Это случилось в самом конце полосы, за которой в небольшом отдалении Антон увидел незаметный ранее высоченный забор.

— Бритта! — прокричал он что есть силы, — я люблю тебя!

Ральф улыбнулся и обнял жену. Бритта торжествующе и с презрением посмотрела на Ольгу, которая ничего не заметила, так как сидела впереди, справа, на месте второго пилота.

Вскоре Антон сообщил пассажирам, что они набрали высоту в три тысячи футов.

Ольга крепко взяла его за руку, он посмотрел на нее.

— Кто ты, Антон?! — спросила она, с восхищением глядя ему в глаза.

Глава семнадцатая

Несмотря на выпитое накануне, Михаил Иванович Ушаков за всю ночь, проведенную в камере Петропавловской крепости, не смог сомкнуть глаз. Зуб на зуб не попадал от холода. Мысли спутались, разум не приходил в спокойствие. Попытка помолиться тоже не удалась. К тому же этому благочестивому и разумному, с учетом скорой казни, желанию мешали мысли об оставленной в деревне девушке.

Ротмистр Ушаков мечтал, уволившись со службы, завести много детей, представлял себе дом батюшки, наполненный детским смехом. Если до ареста ротмистр еще сомневался в том, что провидением ему предначертано взять в жены эту дерзкую, смелую и красивую девчонку, то сейчас, вспоминая ее огромные глаза, он знал, что суждена Аленка была ему самим Господом, коль скоро и перед казнью не выходила она у него из головы.

Лежа на жестком топчане, Михаил Иванович представлял себе, какими красивыми были бы их дети. Девочек со временем можно было бы устроить к генерал-губернатору или даже ко двору во фрейлины, а мальчики непременно продолжили бы семейную традицию и стали бы офицерами.

При этих мыслях Ушаков начинал кусать губы, а думая о том, каким позором покроет семью его благородный вроде бы поступок, который сочли изменой, не мог сдержать слез. Да, боевой офицер, кавалерист, рубивший неприятеля налево и направо, видевший смерть и неописуемые страдания товарищей, а также бесчисленные людские несчастья по дорогам войны, плакал как ребенок. От обиды, от бессилия, от непонимания мироустройства, которое позволяет отправлять на эшафот столь драгоценный человеческий материал.

На рассвете в камеру вошли два караульных гвардейца.

— На выход пожалуйте, ваше благородие, — мрачно произнес один из них, опуская ружье со штыком.

— Можешь не утруждать себя, братец, — сказал Ушаков твердым голосом, вставая с топчана и указывая на штык. — Я озорничать не буду, да и штыков не боюсь давно.

— Тогда, значит, пойдемте, господин ротмистр, — гвардеец повесил ружье на плечо.

— Значит, все?.. — зачем-то спросил Ушаков.

Тот спокойно кивнул. Видать, в жизни довелось ему немало сопровождать людей до виселицы. Так что насмотрелся и не такого. Скорее всего, даже утратил способность сопереживать и сострадать.

Они шли по пустынному двору Петропавловки. Пронизывающий ветер завывал неприветливо, тревогой и безысходностью дышало внутреннее пространство крепости. Ротмистр шел и дивился наступившим спокойствию и смирению. Лишь вспомнив про ужин с государем, он ухмыльнулся.

— Эх, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь, — жалко, матушке с батюшкой уж не расскажу про чудный обед с царем. А вот любопытно мне, помнят ли о таких вещах на том свете?

— Последнее желание имеете, ваше благородие? — услышав бормотание осужденного, поинтересовался второй караульный, до сих пор хранивший молчание.

— Водки бы мне, голова раскалывается после вчерашнего, — с веселой усмешкой попросил ротмистр.

— Смелый вы человек, ваше благородие, — заметил тот, что ранее первым зашел в камеру вести Ушакова на казнь, судя по всему, старший. — Нечасто в крепости увидишь такую стойкость. Обычно плачут грешные, а у иных ноги отнимаются.

— Так как насчет водки?..

Караульные переглянулись. Старший кивнул, и другой распахнул шинель, извлек небольшую флягу и поднес ее ротмистру.

— Пейте, ваше благородие. Помолитесь за нас, как предстанете перед Господом. Мы — люди служивые… Нет за нами греха.

Перекрестившись, Михаил Иванович сделал добрый глоток и, видя, что караульные не спешат забрать флягу обратно, повторил. Тепло сразу же разлилось по телу.

— Как оно? — спросили караульные одновременно.

— Хороша чертовка, — ответил ротмистр, возвращая штоф. — На Руси без водки никак нельзя. Ни в горе, ни в радости, ни в бою, ни перед казнью.

— Это точно, — хохотнул старший. — Однако же поторапливаться нам надо. Скоро пушка стрельнет. Нас заругают, коли вовремя не доставим осужденного.

Вид эшафота произвел-таки на Ушакова впечатление. Он сник, тело чуть дрожало от холода и страха перед неотвратимой развязкой и Вечностью. Ротмистр поднялся по скрипучим ступенькам, кивнул палачу, который не ответил на это неуместное приветствие.

При деле присутствовали офицер и еще некто гражданский. Офицер начал зачитывать приговор. До ротмистра доносились лишь обрывки фраз. Надежда на доброту императора, теплившаяся в сердце Ушакова вплоть до того момента, когда его нога коснулась первой ступеньки эшафота, растаяла. Смирившись со своей судьбой, он смело, как подобает русскому офицеру, шагнул на скамейку и сам потянулся за веревкой…

* * *

Заседание Государственного совета закончилось далеко за полночь. Но и после царь до самого утра сидел с ближними, рассылал депеши и распоряжения, в нетерпении принимал курьеров, ожидая главного — гонца от Михаила Илларионовича Кутузова. Содержанием секретного послания Наполеона Александр поделился только с князем Волконским.

— Князь, — Александр пристально глянул на своего приближенного и друга, — Наполеон предлагает перехитрить всю Европу и вместе с Францией далее вершить ее судьбы.

Волконский усмехнулся.

— Верно, не в ладах со здравым смыслом находится император французский, коли в дни несмываемого позора предполагает, что вы станете вести с ним какие-либо переговоры. Я хорошо помню, как в июне посылали вы к нему Балашова с намерением убедить вывести армию из России в обмен на готовность к переговорам.

— Да, тогда я дал клятву перед Богом не вести больше никаких бесед с этим человеком, если он хоть на сажень продвинется по нашей земле. И все стало ясно, когда он занял Вильну. А поляки приветствовали его, не понимая, что и их ждет участь несчастных, коих бессовестно грабили и убивали озверевшие от голода и лишений солдаты так называемой великой армии. Наполеон зарвался и получил по заслугам.

Внимательно слушая своего государя, Волконский уловил необычные нотки в его речи, будто Александр уговаривал себя следовать данной клятве, а значит, имел некоторые сомнения.

— На сердце моем печаль, князь, — сказал царь после минутного раздумья. — Понимаю, что сполна должен получить коварный Бонапарт за обман и великие беды, которые принесло моему народу это нашествие. Но ведь не лишено смысла и его предложение. Ах, если бы только возможно было его принять!

— Простите, Ваше Величество, простите мою дерзость, — с тревогой произнес Волконский, — я Вас не понимаю.

— Князь, кровью и потом русского солдата мы уничтожаем не армию Франции, а открываем Англии и иным державам пути к господству в Европе. Если взглянуть сквозь туман, коим окутано будущее России, то возможно увидеть, как освобожденная нами Европа через сто лет объединяется против нас. И нет иной страны в Европе, кроме Франции, с коей мы смогли бы совместно возглавить строительство общеевропейского дома — от океана и до океана.

Волконский молчал.

— В наших руках судьба России и нашего народа. Как можно ставить ее в зависимость от боязни потерять лицо или гордость, даже если сие есть лицо и гордость государя? — Царь прошелся по зале и вернулся к столу. — Да пусть уж лучше весь народ, подданные мои, дворянство отвернутся от меня и заклеймят позором за соглашательство с врагом, но разве стоит ради укрепления власти своей на коротком отрезке твоей земной жизни ставить под угрозу благополучие будущих поколений?

— Государь, Вы — человек величайшей нравственной силы, — с низким поклоном произнес ошеломленный князь. — В веках будут помнить сего государя, мудрого и благочестивого. Но народ мудр и сейчас уповает на нас, чтобы мы изгнали и наголову разбили супостата, пока не будет ему места не то что в Париже, а и на всей земле.

— Оставьте, Волконский. Народы не объявляют и не заканчивают войны. Правители бросают невинных в пекло! Гордыня… Вот буквально накануне, — продолжал царь, — беседовал я с одним арестованным и даже, признаюсь, выпил с ним чарку-другую… — Царь стукнул кулаком по столу, да так крепко, что чашка с кофе опрокинулась, и напиток разлился по столу причудливым узором.

Волконский вздрогнул от такой неожиданности и испугался, не навлек ли он противоречием своим на себя гнева государева.

— Как я мог так поступить?! — воскликнул Александр. — Ко мне!

В залу вбежали два царских адъютанта, два казачьих полковника — Найденов и Баранников.

— Господа, сию же минуту отправляйтесь в Петропавловскую крепость и остановите исполнение приговора ротмистру Ушакову. Молю Господа, лишь бы только его еще не казнили. Братцы, одна нога здесь, другая там!

Минуты не прошло, как казаки уже неслись бешеным аллюром к крепости. Погрозив у ворот кулаком солдату, попытавшемуся выяснить, по какому такому делу в Петропавловку пожаловали два всадника, Найденов направил лошадь к шлагбауму, который она с легкостью перескочила. Баранников, не мешкая, последовал за ним.

Еще не осадив лошадь, Найденов на ходу прокричал что было мочи:

— Высочайшее повеление!

Офицер и гражданский растерянно переглянулись, и в тот же миг осужденный повис на веревке.

Глава восемнадцатая

Война не отпускала. Ветераны восемьсот двенадцатого года болели и умирали. Здоровые же зачастую творили беззаконие. По итогам их действий общество переменило отношение свое к событиям Отечественной войны и с яростью и с каждым днем усиливающимся цинизмом обрушилось на тех, кто еще недавно спасал Отечество от позора оккупации и последующего рабства.

1 августа 1819 года бывший французский военнопленный Матье Сибиль, волею судьбы оставшийся в России и впоследствии, не без влияния самогонки, влюбившийся в нее до самозабвения, прогуливался по Летнему саду. Мимо проходили разные люди, кавалеры и дамы, красивые, стройные, не очень привлекательные и полные…

Человек с кудрявой шевелюрой и ухоженными бакенбардами привлек внимание Матье, когда в довольно бесцеремонной манере пытался заинтересовать своей персоной одну из дам. Дама была явно недовольна приставаниями этого мужчины, его навязчивость утомляла женщину и лишала сил. Она вот-вот готова была сдаться.

— Зря вы так стараетесь, сударь, — обратился к нему Матье по-русски, но с акцентом. — Дама не желает с вами общаться.

— А вам, сударь, какая печаль? — надменно ответствовал Матье ловелас.

— Никакой, сударь. Кроме того, что дама явно не желает вашего общества.

— Вам-то почем знать? Да и какое, право, ваше дело? — с вызовом ответил мужчина.

Его кудри растрепались на ветру, он взволнованно задышал и придвинулся к Матье на недопустимо близкое расстояние. Матье слегка отодвинулся в сторону.

— Любой нормальный кавалер вступится за даму, которую обижают.

— А почему вы решили, что я ее обижаю? Красавица моя, скажите же ему, наконец…

Ловелас обернулся и, к своему удивлению, не обнаружил даму рядом с собой.

— А где она? — растерянно произнес он, обращаясь к Матье.

Тот лишь плечами пожал и, развернувшись, проследовал прочь. Мужчина с бакенбардами тронул его за плечо. Матье резко развернулся.

— Желаете дуэль? — с усмешкой проговорил он.

— А какой смысл, раз она ушла? Не пропустить ли нам по бокалу вина? Вы, как я слышу, француз. И не боитесь разгуливать здесь один?

Матье посмотрел на этого маленького человека с бакенбардами, вспомнил, что дома его никто не ждет, да и дома у него нет, есть лишь комната, которую он снимает на Фонтанке у бывшего сослуживца своего друга Мишеля. Молча кивнув, он вверил себя в руки случайного знакомого.

— А я стихи пишу, знаете ли, — торжественно заявил кудрявый человек с бакенбардами.

Матье поднял на него тяжелый взгляд.

— И что? Я тоже писал стихи, будучи кадетом. Все пишут стихи в вашем возрасте, мон ами. Это дурацкая забава. Она ни на хлеб не даст заработать, ни другого толку от нее нет.

— Меня Саша зовут, — тихо представился человек с бакенбардами, — и мои стихи — это единственное ремесло, которым я владею. Они же дают мне возможность зарабатывать на хлеб. Я — очень хороший поэт. У меня очень хорошие стихи. Вам повезло, — Саша залпом опустошил фужер игристого вина.

— Александр — славное имя. Ранее только для Македонии и Греции, а ныне и для России и всей Европы, — со вздохом заметил француз. — А вы, Саша, попомните мои слова: никогда и никому не говорите, что у вас хорошие стихи. Это дурной тон. Такое нахальство не поможет вам напечататься.

— Я запомню ваш совет, сударь. Коли неинтересно мне иное занятие, кроме военного дела и стихосложения, стало быть, следует выбрать военное дело?

— Полагаю, да. А стихи что? Это вещь, в быту полезная. Легче завоевывать сердца. Хотя на вашем месте, дорогой мой, я бы оставил насиженное место и, пока не поздно, поскитался бы по прихоти своей, тут и там. В этом есть большой смысл, коль Всевышний устроил так, что в мире много стран, морей и океанов. Надо посетить.

— Как вы это красиво сказали, словно язык русский ваш родной, — с восторгом отметил поэт Саша. — А вот, если так: «По прихоти своей скитаться тут и там, дивясь невиданным природы красотам…»?

— Неплохо. Но над рифмой надо бы поработать. Слишком просто.

Придя домой, Матье долго думал об этом забавном молодом человеке. Приятный в общении, бесспорно, любознателен и не без таланта.

— Какая интересная страна… — размышлял вслух француз. — Было бы не так промозгло в Петербурге, не тосковал бы я по Провансу и Шампани…

Поступив на русскую службу, Матье некоторое время искал своего друга Михаила Ивановича Ушакова, но долго никаких известий о нем не имел. Ходили разговоры, будто бы после ареста по подозрению в государственной измене был он без особого шума казнен. Родители его умерли вскоре после войны, дом на Тверском бульваре, сильно пострадавший в пожаре, но отстроенный кое-как, достался дальним родственникам.

Со временем Матье стал все реже вспоминать человека, которому был обязан жизнью и который, скорее всего, именно из-за него потерял свою жизнь. Однако чтобы увековечить в своем роду, если у него, конечно, когда-нибудь будет потомство, память о своем спасителе, безвинно пострадавшем за свою доброту, он решил сменить имя и с недавних пор стал величаться Михаилом Ушаковым.

Однажды вечером в дверь его квартиры постучали. На пороге стоял человек. Почтальон или посыльный, из низкого сословия.

— Господин Ушаков?

Матье-Михаил кивнул.

— Извольте получить посылочку, — он протянул ему небольшой сверток и исчез.

Развернув сверток, Матье-Михаил обнаружил внутри книгу «История Тридцатилетней войны», а в книге увесистое письмо. Любопытствуя, он сел на кушетку, развернул письмо и стал читать. С каждой минутой его удивление росло.

«Здравствуйте, мой друг! Так вышло, что мне совершенно не к кому сегодня писать, вот я и решился поделиться с вами причудливыми событиями, которые имели место в моей жизни с тех пор, как мы расстались. Очень рассчитываю на то, что мое письмо найдет вас в добром здравии и готовности оказать мне услугу. Прежде всего, сообщаю вам, что я жив и здоров, по крайней мере теперь. Война позади, позади и моя несостоявшаяся казнь. Полагаю, мои страдания от несправедливости той казни были столь горькими, что Господь смиловался надо мной и подарил мне счастье еще пожить, к тому же пожить в счастье и любви…»

Глава девятнадцатая

Антон попросил Ральфа срочно приехать в Москву. Эта задача оказалась для Ральфа не из легких. Еще на Мартинике, после того как, по счастливой случайности, никто из них не пострадал при сложной посадке самолета в международном аэропорту острова, Бритта пригрозила Ральфу разводом. Характер у Бритты был, что называется, не подарок, но Ральф всем сердцем любил свою жену и не готов был ее потерять. Антон эту любовь не очень понимал, но, уважая друга, вызвался сам поговорить с Бриттой.

— Бритта, ты нас спасла, — польстил ей Антон в начале разговора. — Если бы ты не заметила тогда, что у меня отключено питание от генератора, никто бы не выжил.

— Антон, — строго отвечала Бритта, — если я и спасла нас всех, то не для того, чтобы ты втянул моего мужа в очередную авантюру.

— Бритта, мне нужно с ним посоветоваться.

— Посоветуйся по телефону, Антон. Прости, я тебе не верю.

Антон решился на опасный ход:

— Послушай меня, — сказал он, — Если будешь и дальше себя так вести, Ральф бросит тебя. Не превращай мужа в подкаблучника. Поверь, он — настоящий мужчина, мы с ним такое вместе пережили… Поддержи его, и к тебе это вернется счастливыми годами семейной жизни. Поверь мне, пожалуйста. Да, еще… Прости меня за все волнения, что тебе пришлось пережить в отпуске.

— В отпуске! Ты, Антон, все-таки издеваешься надо мной. Спокойной ночи.

Антон попросил Ральфа приехать, потому что с Антоном связался Жерар и в разговоре буквально умолял о встрече. После звонка Жерара он размышлял, куда сдать виновника всех их злоключений — в полицию, ФСБ, Интерпол… Или просто нанять бандитов, чтобы те отвезли зловредного француза к Березине и утопили там. Однако любопытство взяло верх, и он решился на встречу.

Назначена она была все в том же кафе на Тверском бульваре.

Антон пришел в кафе раньше назначенного времени и незаметно положил на полку заимствованную им до поездки на Карибы книгу. Он пролистал ее много раз, изучил вдоль и поперек, но так и не обнаружил ничего такого, что могло хотя бы отдаленно выглядеть как намек на пароль, намек на разгадку тайны, из-за которой во время отпуска с ними приключилась поистине фантастическая история.

В ожидании собеседников Антон скучал, разглядывая давно привычные интерьеры и посетителей. Определенно, сейчас он предпочел бы встретиться здесь с Ольгой, но их пути буднично разошлись. Она оставила ему свой номер телефона, и они несколько дней обменивались страстными посланиями. Но в один момент все прекратилось — она просто перестала отвечать. Все его попытки вызвать Ольгу на контакт не увенчались успехом. Антон, перейдя все границы разумного, наступив на горло собственной гордости, еще некоторое время отправлял ей эсэмэски и даже звонил. Все закончилось тем, что он рассердился на нее, но больше всего, конечно, на себя, и писать перестал. Это было проще, чем избавиться от мыслей. В сознании его все перемешалось: сильное влечение к Ольге и интерес, подогреваемые одиночеством, самокопание (а вдруг он что-то сделал не так?), уязвленное самолюбие, зарождающееся неприятное подозрение, что Ольга тоже могла быть частью заговора, направленного против него. От всего этого Антон периодически становился совершенно непригоден для активных действий, меланхолия мешала сосредоточиться, все валилось из рук.

Жерар появился вовремя, через минуту после того, как в ресторан зашел Ральф. Как ни в чем не бывало, он подошел к столику, поприветствовал друзей и протянул им руку. Рукопожатий не состоялось.

— Понимаю ваши чувства, — кивнул Жерар, присаживаясь за стол, — но, видит бог, я перед вами не виноват. Более того, господа, вы живы благодаря мне.

— Антон, можно я его ударю? — лицо Ральфа покраснело от гнева, в глазах появился стальной блеск.

— Потом, — осадил друга Антон. — Успокойся пока, а то ты похож на тевтонского рыцаря перед атакой. На нас уже смотрят.

— Я могу продолжать? — поинтересовался Жерар.

Антон кивнул.

— К сожалению, я был не единственным человеком, кто знал про тайну, которую предстояло разгадать. Поэтому и пришлось согласиться на довольно-таки авантюрную историю. Колесо завертелось, остановить его я уже не мог. Рисковать собой и вами было нельзя. Не так я воспитан. Но мне удалось вас спасти и прислать полицейский катер…

— А люди, что собирались нас ликвидировать, тоже были от вас? А капитан Роджер? Вы ведь его наняли… — Антон решил не тратить время на выяснение отношений, ему хотелось докопаться до истинной причины своих злоключений близ Мартиники.

— К тем людям я отношения не имею. А полиция — это я и Лоран. Хорошо, что мы успели вовремя.

— Мне кажется, месье, — угрюмо заметил Ральф, — вы несете полную околесицу. Ведь это вы устроили так, что нас чуть не утопили в океане. Вы выведали у Антона, где он будет отдыхать, именно вы…

— Ральф, постой, — попросил Антон друга, — дай ему договорить.

— Спасибо, — Жерар склонил голову. — Когда я поделился информацией со своим американским партнером…

— Кеном, что ли?

— Ага. Так вот, он развил такую деятельность, что этот русский квест мне стал не в радость. Да, я хотел найти то, что искал, но почти столь же сильно я не желал причинить вам большого вреда. В мои планы входило работать с вами совместно. А вот Кен польстился на обещания чрезвычайно богатого человека… Тот посулил столько денег, что только очень сильный и чистый сердцем сумел бы справиться с искушением… Я справился. Но виду не подал, потому что, заподозри они неладное, от меня бы мокрого места не осталось. Поэтому пришлось работать на два фронта. Извините, может, закажем выпить?

— Хватит испытывать наше терпение, — буркнул Антон.

— Ну, хорошо. Вы полетели на Мартинику. Следом за вами выдвинулись Кен и человек, известный вам как капитан Роджер.

— Хотите сказать, капитан Роджер — не капитан Роджер? — спросил Ральф.

— Капитан Роджер — это американский мультимиллионер, больной на голову коллекционер, готовый рисковать жизнью, желательно чужой, за всевозможные фетиши. Это он нанял меня, но, как оказалось, не только меня, а еще и пиратов, фрилансеров, бывших наемников… Ну, и Кена он купил, договорившись с ним за моей спиной. Кен или его люди следили за нами, когда мы впервые общались в этом кафе. Они же, видимо, предположили, что, выкрав книгу, вы обнаружили разгадку и сможете отыскать клад. Все было бы совсем просто, если бы на следующее утро вы не улетели отдыхать… Вам удалось сбежать от пиратов, вы сумели дозвониться мне. Зная планы моих «партнеров», я поспешил за помощью к моему другу с французского телевидения. Появление полиции смешало все карты.

Антон непроизвольно оглянулся. Сейчас около четырех часов пополудни, и в это время в кафе, как правило, немноголюдно. Но сегодня, как нарочно, все столики были заняты. У Антона почти каждый посетитель теперь вызывал подозрение.

Жерар уловил настроение Антона.

— Не думаю, что нам есть о чем беспокоиться. От Роджера, будем его называть привычным именем, с тех самых пор ничего не слышно. А без финансирования операция не имеет будущего.

Антон еще больше помрачнел. В глубине души он надеялся, что псевдокапитан не утонул в море, а сумел спастись. Очень не хотелось брать на душу тяжкий грех убийства.

— Роджер очень искусно живописал ужасы нищей старости, — вспомнил Антон.

Жерар хмыкнул.

— Знаете, сколько денег он предложил за те самые сокровища, ключ к которым, как он считал, имеется у вас, господин Ушаков? Сто пятьдесят миллионов евро.

Ральф и Антон с одинаковым недоверием посмотрели на Жерара.

— Будьте уверены. Именно столько.

— Но… — развел руками Антон, — если Роджер объявится, за такие деньги нас из-под земли достанут.

— Вы его когда в последний раз видели? — поинтересовался Жерар.

— На лодке он был… — начал Ральф.

Антон деликатно прервал его, рассказав, что Роджер исчез в неизвестном направлении вместе с бандитами, которых спугнула полиция.

— И если он объявится, — продолжал Антон, — нас найдут. Обидно даже, что я так и не понял, чего от меня хотят. Не знаю я никаких паролей и где искать этот ваш клад.

— Зато я знаю, — спокойно сообщил Жерар. — Я искал здесь именно клад, сокровища моих предков, которые, в общем-то, принадлежат мне по праву.

— Не знаю такого права, — возразил Ральф.

— Согласен, — заметил Антон. — Разве что только po ponyatiyam, как у нас говорят.

— Кстати, — Жерар пожал плечами, — там были не только деньги, но еще кое-что, быть может, даже более ценное. Если бы это нашли, про находку узнала бы не только вся Россия, но, вполне вероятно, весь мир.

Антон почесал затылок. Хотя история Жерара выглядела не очень правдоподобно, он находил, что такое теоретически возможно.

— Допустим, это правда. Сейчас-то вам что от меня надо? — спросил Антон. — А ведь вам точно что-то надо. Вы приехали сюда, несмотря на то что по вашей вине с нами произошли очень большие неприятности.

— Бросьте, Антон, — поморщился Жерар. — Я про вас кое-что знаю. Люди, которые выводили меня сначала на господина Мюллера, чтобы найти с вами прямой контакт, успели рассказать про ваши подвиги. Выйдете на пенсию — книгу напишете, а то и все три.

Антон и Ральф молчали и сурово глядели на Жерара.

— Ладно, Антон, слушайте. Вы принадлежите к фамилии человека, который точно знал, где искать клад. Мы были уверены, что либо вам все известно, либо вы сумеете найти разгадку. А когда вы украли книгу…

— Откуда вы знаете?!

— У всех есть свои маленькие секреты, — улыбнулся Жерар. — Итак, фамилия человека, у которого во время войны 1812 года здесь был дом, по счастливой случайности переживший пожар, — Ушаков. Ротмистр Михаил Иванович Ушаков.

— Почему вы так уверены?

— Я изучил архивы, метрики, составил ваше генеалогическое дерево. Потратился, конечно. Вы казались мне самой короткой дорогой к несметным богатствам. Но и это еще не все. Уже после вашего возвращения из, так сказать, отпуска мой отец, искренне обеспокоенный моими нездоровыми изысканиями в России, передал мне старинную коробку, в которой хранил какие-то фотографии, два ордена моего деда и очень старое письмо. Письмо это было адресовано моим предком человеку по имени Матье Сибиль. Знаете, как звали моего предка, уехавшего из России в 1812 году?

— Откуда? Вы же говорили в прошлый раз, что фамилия его вам неизвестна.

— Известна. Я лукавил. Его звали Михаил Иванович Ушаков.

Повисла пауза. Ральф посмотрел на Антона. Он явно переставал улавливать нить беседы.

— То есть вы — потомок русского офицера Михаила Ушакова. Того самого, кому подарили книгу о Тридцатилетней войне, — размышлял вслух Антон.

— Гениально.

— А кто тогда Матье Сибиль и почему вы носите ту же фамилию?

— А это самое интересное. Если я — потомок русского офицера, то вы — как раз наоборот. Вашего предка звали Матье Сибиль. Он был француз, попал в плен, после остался служить в России, где жил под фамилией Ушаков в честь своего друга, которому, как следует из найденного мною письма, он был обязан жизнью! Вот так, мон ами. Мы с вами почти родственники.

Жерар жестом попросил официанта повторить виски. Антон сделал то же самое. Ральф слушал, о чем они говорили, одновременно переписываясь с Бриттой. Он уже больше ничему не удивлялся.

— Вы можете все это доказать? — спросил Антон.

— Конечно, — Жерар достал из кармана пиджака конверт. — Тут ваша генеалогия и копия письма. Видимо, оригинал был отправлен в Россию, а это писалось то ли под копирку, то ли просто было дублировано моим предком.

— Антон, — Ральф оторвался от телефона, — получается, в тебе есть французская кровь! Вот почему ты так умеешь находить общий язык с европейцами.

— Послушай, old man[47], — назидательно заметил Антон, — извини, конечно, но не стоит уподобляться своей жене. Я — русский. И русские могут общаться с кем угодно. Уж ты-то давно должен был избавиться от дебильных стереотипов.

— Все, я молчу. Не обижайся. Виноват.

— Господа, — Жерар вклинился в диалог друзей, — я на всякий случай перевел письмо с французского на английский. Прочтите.

Антон взял письмо и углубился в чтение. С каждой минутой его волнение усиливалось.

«Мой дорогой, — писал ротмистр Ушаков своему французскому товарищу. — Не смею просить вас о многом, но помните: вы мне обязаны. Зная, что вы — человек чести, настоящий дворянин и лучший сын своей страны, прошу вас позаботиться о моем состоянии, что скрыто глубоко в подвале дома на углу Тверского бульвара и Тверской улицы. Вы легко сумеете отыскать этот особняк, поскольку это единственный в округе дом о трех этажах, более-менее сохранивший свой облик после пожара. Прошу вас убедиться, что новые владельцы дома, кем бы они ни были, не сумели воспользоваться состоянием моей семьи.

Уверен, мое возвращение в родную Россию не за горами, а временное изгнание — следствие необходимости. Мой друг, если бы вы только знали, какие чудесные события произошли со мною перед моим отъездом в Австрию! Мне посчастливилось обедать с самим государем императором, ему же я обязан своим чудесным спасением. Ведь он буквально вытащил меня с виселицы, да к тому же подарил мне табакерку. Необычную, с прелюбопытнейшей историей. Эта табакерка…»

Антон перечитал последнее предложение несколько раз.

— Что? — спросил он, глядя на Жерара. — Хотите сказать, ваш предок был знаком с Александром Первым и тот подарил ему эту реликвию? Отчего же он бежал из России, почему не вернулся за сокровищами? Не верится что-то.

— Вы же сами видите, копия письма подлинная, того времени, перевод дословный. Есть одна проблема. В конце письма не читается несколько предложений, со временем они стерлись, а там как раз и говорится про этот предмет. Но Роджер так поверил в то, что он и по сей день надежно спрятан в московском подвале, что пожертвовал на поиски огромные деньги, а может быть, поплатился за свою страсть жизнью.

— Какой предмет? — спросил Ральф.

— Я тебе вечером расскажу. Это долгая история, — ответил Антон. — Жерар, получается, клад и, так сказать, бонус все еще могут находиться здесь, под нами? Лежат больше двухсот лет и ждут нас? Это же здорово! — Антона охватило сильнейшее волнение.

— К сожалению, это не так, — вздохнул Жерар. — Да, ротмистр Ушаков больше никогда не увидел своей родины, а мой предок мало пожил: видимо, неподходящим оказался для него климат Санкт-Петербурга. Он женился на русской дворянке Евдокии Спиридоновой, которую, по семейному преданию, отбил у самого Александра Сергеевича Пушкина, вашего великого поэта. Жена его умерла при родах, но ребенок — сын — выжил. Почти сразу же он по службе отправился в Малороссию, где женился на наследнице небогатого помещика, у которого было имение в местечке Красное, что под Киевом, кажется. От этого брака у него осталась дочь Ольга. Вскоре после ее рождения мой предок скончался.

— По имени Ольга? — переспросил Антон.

— Антон, come on! — воскликнул Ральф. — Жерар, продолжайте.

— Я продолжаю. Так вот, клад, скорее всего, так и оставался невостребованным много лет.

— Ну, и… — Антон уже не скрывал нетерпения.

В это время его телефон завибрировал.

— Незнакомый номер, — проговорил Антон. — Не знаю, ладно, отвечу, не говорите ничего без меня. Да! — он прикрыл ладонью микрофон.

— Привет, — раздался в трубке голос, который он узнал бы сейчас из миллиона.

— Оля?

Ральф снова вздохнул и, пожав плечами, демонстративно отвернулся.

— Антон, прости, что я тебе не звонила и не писала. Сам понимаешь. Все так сложно и неожиданно. Тем более, твоя личная ситуация. Ты несвободный человек, а мне надо было устраивать свою жизнь.

— Оль, — перебивая ее, спокойно промолвил Антон. — Ты уверена, что ты украинка, а не немка?

— К чему такие вопросы?

— Ты слишком практична.

— Это не так, — со смехом ответила она. — Если бы я была практична, то не стала бы тебе звонить. Я просто… В общем, лучше было бы написать тебе эсэмэску, но я скажу. Тебе, кстати, удобно вообще говорить сейчас?

Антон взглянул на своих собеседников. Ральф с осуждением посмотрел на него и чуть слышно прошептал: «Тебе что, совсем неинтересно окончание истории?» Жерар демонстрировал полное хладнокровие.

— Все нормально, удобно, — ответил Антон.

— Не могу я тебя забыть. Делай что хочешь, но нам надо встретиться и объясниться. Чтоб тебе было легче думать, я уже в Москве.

Они поговорили еще несколько минут, и, наконец Антон — уже другой Антон: не тот, что присутствовал при начале разговора, а Антон абсолютно счастливый и улыбающийся, простивший Жерара и еще больше возлюбивший своего немецкого друга, — вернулся к своим собеседникам.

— Итак, что было дальше, Жерар?

— Наконец-то, — проворчал Ральф.

— Я ведь приехал в Москву не вчера, а несколько дней назад, — продолжил Жерар. — Мне стало известно, что владелец кафе объявил тендер на капитальный ремонт. Под видом топ-менеджера крупной французской строительной фирмы я умудрился исследовать все подвальные помещения кафе. Задача: найти способ проникнуть туда и все более детально изучить. Согласен, идея бредовая. Но для очистки совести надо было. Нанял кое-кого, кого-то просто подкупил. Пока ходили по подвалам с умным видом, через переводчика разговорился с местными рабочими, которые нас сопровождали. И один из них, по виду и поведению старший, поведал удивительнейшую историю. «Кафе это, — сказал он, — построено на деньги, вырученные от сдачи государству какого-то баснословно крупного клада, найденного под тем самым местом, где мы с вами сейчас стоим…»

— История, описанная в романе «12 стульев», наконец-то случилась в реальности, правда? — рассмеялся Антон.

Жерар и Ральф посмотрели на него с недоумением.

— Ах да, — добавил он уже серьезно. — Откуда вам… Господи, как же вы живете там у себя, без Булгакова, Гоголя, Ильфа и Петрова? Жерар, получается, что кафе-то действительно ваше.

…Антон шел по Тверскому бульвару вниз, к Никитским воротам. На сердце было тепло, в голове пели ангелы, душа стремилась к девушке, которую он, похоже, полюбил. Он думал о том, что уже достаточно повидал за последние годы. Пора было уже остепениться, устроить свою жизнь, создать настоящий домашний очаг, отправиться в путешествие. Но не в такое путешествие, из которого мало шансов вернуться живым, а в нормальное, вероятно даже, свадебное. Он шел по бульвару и улыбался прохожим. Некоторые проходящие девушки отвечали ему чуть заметными улыбками, но уже не волновали его. Скоро он снова увидит Олю. Он думал о ней и впервые действительно ощутил, что означает выражение «мысль греет».

Неожиданно он остановился на месте и задумался. Достав телефон, он набрал Ольге.

— Да, дорогой мой, — ответила она, и по голосу было понятно, что она так же счастлива, как и он.

— Оля, помнишь, ты на яхте рассказывала мне про свою деревню под Киевом, откуда родом все твои предки и где ты все лето проводила в детстве?

— Конечно, помню.

— А как деревня называется?

— Красное. А что?

Эпилог

Михаил Иванович Ушаков был доставлен в Петергоф, во дворец Монплезир. Здесь ему дали воды и каравай, попросили сидеть и ждать, после чего дверь заперли.

Все еще находясь в глубочайшем волнении от произошедшего, еще не до конца веря в свое чудесное спасение, ротмистр упал на колени перед образом Казанской Божьей Матери и стал истово молиться и благодарить. Еще никогда в жизни он не обращался с такими словами к Богородице. Молитва для него стала мостиком, который протянулся от неминуемой, казалось бы, дороги в бездну к возрождающимся надеждам и полной груди такого сладкого, упоительного воздуха Жизни!

— Богородица, Матушка, заступница! Благодарю тебя за все благодеяния твои! Не знаю, как мне теперь жить и что я должен сделать, чтобы оправдать милость твою, Матушка, всесильная, предобрейшая, премилостивая. Матушка Богородица, как же хорошо жить! Велик Господь, велик Сын Твой, который умер на кресте за нас всех, неразумных, и воскрес, подарил надежду. Однако же, страшно, страшно, Матушка, помирать. Люди мы неразумные и не все подобны старцам, что постигли святую веру. Боимся смерти и темноты. Слава тебе, Господи, слава тебе, Богородица…

Он молился, проговаривая то, что помнил наизусть, а остальное своими словами, заливаясь слезами радости и умиления.

Загремели замки, дверь отворилась, и в комнату вошел государь. Перекрестившись на икону, он подошел к ротмистру и подал ему руку. С волнением Ушаков пожал ее.

— Вставай, ротмистр, — произнес Александр с чувством. — Прости своего государя, что дела великие заставили позабыть об одном из самых преданных и честных наших подданных.

Слезы текли из глаз ротмистра беспрестанно. Однако же он их не стыдился. Умиление, вызванное такими простыми словами великого государя, окончательно согрело его сердце.

— Ладно, брат, — царь присел на скромный стул, стоящий в углу помещения. — Я бы с преогромным удовольствием продолжил бы с тобой беседы, да и чарку бы опять поднял, так уж по-доброму с тобой выпивать, но, думаю, в другой раз. А теперь есть у меня для тебя одно поручение. Отправляйся по следам Наполеона, лишь только убежит сей несчастливый вояка из моей России, отыщи за границею его штаб. Хитростью или за счет подкупа, но, заклинаю тебя, передай для него личное мое послание. Это дело чрезвычайной государственной важности. Понял меня?

Ушаков молчал.

— Вы колеблетесь?! — с удивлением воскликнул царь, сдвинув брови.

— Никак нет, государь. Я выполню любое Ваше поручение. Но мне бы только одно дело провернуть…

— Да какое еще дело! Быстро собирайся в дорогу! — горячо приказал Александр. — Хотя… Все, я теперь понял, о чем ты. Зазнобу свою хочешь найти? — догадался царь. — Что ж, и это позволяю. Попрошу сей же час справить для нее паспорт и подорожную. Как ее фамилия?

— Не знаю, Ваше Величество…

— Вот ведь нравы, — со смехом заметил Александр. — Влюбился в девицу, а фамилию спросить позабыл. Право, ротмистр, не отпускал бы тебя от себя, коли не спешное и важное дело, которое вот прямо сейчас мне совершенно некому поручить, кроме тебя, голубчик. Да и удача на твоей стороне: надо ж так, веревка порвалась.

— Ох, государь, ей-богу, никому не понять.

— Догадываюсь, — кивнул Александр. — Конечно, не могу я этого понимать. Возьмешь документы и сам потом впишешь имя и фамилию. Для тебя же все заготовлено. Казаки, коих ты уже успел узнать, сопроводят тебя с двумя эскадронами. Будут следовать за тобой, куда скажешь, но ровно до того места, откуда тебе придется уже продвигаться в одиночку. То есть с твоей дамой. У них же получишь денег — достаточно, чтобы прожить в Европе хоть год, хоть два.

Ушаков поклонился царю. Александр протянул ему руку, и тот приложился к ней горячо и с великой благодарностью. Он хотел что-то сказать, но не нашел слов. Иссякли душевные силы под влиянием испытаний и диковинных причуд судьбы последних дней.

— Ну, Ушаков, прощай.

— Прощайте, Ваше Императорское Величество. Не забуду доброту Вашу во веки вечные.

* * *

— Вот тебе, господин капитан, деньги, документы, — говорил сотник Найденов, провожая Ушакова в путь. — Нам дальше с тобой скакать не велено. Теперь ты один, сам по себе…

— Не сам по себе, — строго отозвалась Аленка, восседающая на черном, как смола, скакуне, пожалованном ей одним из казаков. — Он со мной. Чай, не пропадет.

— Вот ведь боевая девка, — погладил усы Найденов. — Как ты только сумел уговорить такую ехать с тобой?

— А это, дядька, любовь называется, понял? — дерзко ответила Алена.

— Любовь… Поди слова такого до встречи с его благородием не знала, — проворчал Найденов. — Ну, бывай, Михаил Иванович, Бог тебе в помощь. И вот еще что. Государь просил передать тебе вот это, там и записочка.

Сотник достал из подсумка увесистый мешок и протянул его Ушакову.

— Что сие? — спросил тот.

— Там все написано, — ответил Найденов и был таков.

Развернув сверток, ротмистр обнаружил там тяжелый предмет из чистого золота. При нем он нашел записочку, которую тут же прочел вслух. Аленка навострила уши и старалась не пропустить ни слова.

— «Коли будут у тебя затруднения в пути, ротмистр, всегда сможешь сей золотой предмет продать скупщикам и выручить в Европе приличные деньги. Это тебе мой личный презент. Да и, по правде сказать, не желаю, чтобы предмет сей оставался у меня во дворце, да и вообще в России, ибо напоминает мне о страшном мартовском дне 1801 года. Александр».

— Что это за вещица? — спросила Аленка.

— Прямо дивно мне, — воскликнул Ушаков. — Сие есть табакерка, коей был убит ударом в висок папенька нашего государя, царствовать ему множество лет, император Павел Первый!

— А он был убит?

— Эх, одни сказывают, что убит, другие — что удар хватил его. А по мне все одно: удар хватил или хватили чем. Милость царская ко мне не знает границ.

Они ехали по ночам, а днями останавливались на ночлег, где придется. Пускали их кое-где и денег не брали, кормили лошадей, всадников угощали щами да кашей. Облачение у ротмистра было гражданское, поэтому принимали его за помещика из западных областей, возвращавшегося восвояси после бегства французов из России.

Однажды в лесу встретились им лихие люди. Выстрелы из двух пистолетов, имеющихся у ротмистра, не остановили преследователей. Скакали за ними человек пятнадцать аж две-три версты. Груженная вещами и золотым подарком царя, одна из запасных лошадей стала отставать. Преследователи ее подстрелили.

— Царский подарок! — прокричал Аленке Ушаков и сделал движение, будто хотел поворотить коня назад.

— Стой! — Аленка ухватила узду. — Черт с ней, с табакеркой! Не принесет она нам счастья, с убиенным ведь связана.

В последний раз бросив свирепый взгляд на преследователей, Ушаков пришпорил лошадь, и они помчались дальше по уходящей за горизонт снежной равнине. Всходило солнце, ноздри лошадей раздувались. Аленкины щеки раскраснелись от мороза и погони. Ушаков улыбнулся, пощупал грудь, проверив, на месте ли царское письмо. Он оглянулся, подивившись, что больше не слышит топот десятков копыт за спиной.

Преследователи, подобно зверям, раздирали добычу, сгрудившись возле упавшей лошади. Раздались выстрелы. Это между грабителями началась потасовка.

— А ведь снова спас ты меня, Великий Государь! Храни тебя Господь, Царь Православный!

Москва, июль 2018 года

Примечания

1

Даже в Лионе (здесь и далее англ.).

2

Этот ресторан принадлежит мне.

3

Немного выпьем.

4

Мой друг.

5

Брат.

6

Крутой парень.

7

Русский отстой.

8

Да ладно…

9

Привет, парни.

10

Мы из Европы.

11

Поезда с людьми из Уичито не ходят…

12

Кен, дорогой, этот смелый человек спас мою жизнь! Ты понимаешь?

13

Приготовьтесь к развороту в порт, джентльмены.

14

Нам надо отправляться в ближайшую марину.

15

Мой господин, у меня совсем нет денег (фр.).

16

Давайте шевелитесь, черепахи долбаные!

17

Какой такой остров? Где вы видите остров?

18

Что мы собираемся делать, капитан?

19

Не двигаться!

20

Мы будем стрелять, если пошевелитесь! Оставаться на своих местах!

21

«Бедствие».

22

Знаете, мой брат — политик.

23

Почему?

24

Просто предупреждаю. Ведите себя хорошо.

25

Кен, надо уносить отсюда свои задницы.

26

Наши задницы будут в большей безопасности, если мы останемся здесь.

27

Ты так думаешь?!

28

Великая армия (фр.).

29

Один, два, три, четыре…

30

Чертов кусок крысиного дерьма!

31

Я хочу убить…

32

Хорошая идея, мальчики.

33

Ответь! Ответь!

34

Пять, шесть, семь. И один в стволе.

35

Это я. Нет, все под контролем. Практически идеально…

36

Свяжи этого ублюдка!

37

У нас ваш человек!

38

Он мертв (нем.).

39

Это не моя кровь.

40

Сделаю все, что от меня зависит.

41

Стреляй!

42

Черт (фр.).

43

Почти идеально.

44

Ничего хорошего. Скоро может начаться качка.

45

Да, конечно.

46

Букв.: главный переключатель.

47

Старина.

Content

Юрий Костин
Француз

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог

Примечания