Юрий Костин

Русский

Разверзошасѧ вси источницы бездны,

и хляѧби небесныяѧ отверзошасяѧ

Книга Бытия 7:11

Пролог

В тайге земляки величали его данным при рождении именем Лючеткан. В официальных же бумагах Империи он числился Иваном Потаповым. У большинства оленеводов в лесах близ речки Чуни двойные имена. Так ведь никому это не мешает… В дремучей, таинственной и неприветливой сибирской глуши к русским прозвищам относились с покорным уважением, но меж собой использовали имена исконные, упругие, как ветви лиственницы.

На этом, впрочем, «раздвоение» Лючеткана не заканчивалось. Жителю столицы или даже самому захудалому красноярскому обывателю бытие его могло показаться сущей каторгой. А в полупервобытном обществе неизбалованных комфортом и праздностью оленеводов Тунгуски Лючеткан слыл счастливчиком. А как же? Олени есть, припасы не иссякают, жена покладистая, да к тому же еще и красавица, каких поискать, дети бойкие, все как на подбор щекастые и аж светятся здоровьем. Живет семья в добром чуме, крепком, основательном. Внутри чум уютный и теплый в любое время года. Приходит домой Лючеткан, а там всегда пахнет вкусной едой и жена ждет. Хорошо.

Опять же, врагов никаких нет на многие тысячи переходов.

Все, что было у него в доме, Лючеткан-Иван заработал собственным горбом. Трудился от зари и до темна круглый год, без выходных, отпусков, званых ужинов, развлечений, поездок на воды… Ходил по грибы да на охоту. Одной белки добывал штук триста каждую осень. И дружно с женой строил хозяйство. Соседи, бывало, даже завидовали, но не зло, потому что хорошие люди вокруг, незлобивые, к тому же сами все работящие.

Недалеко от чума Лючеткана, у реки Тэтэрэ, жил мудрый старик по имени Онкоуль. Говорили, будто Онкоуль — шаман. Вряд ли. Хотя заклинаниями людей лечил — это было. А еще… посмотрит человеку в глаза — и словно все про него сразу знает: и в прошлое глядит, как в воду, и будущее видит. Лючеткан, когда по тайге бродил по своим делам, жилище Онкоуля обходил стороной: во-первых, был он грамотный — умел читать и писать и в разные дедовские сказки учился не верить, во-вторых, боязно было слегка. А вдруг правда все, что говорят люди про Онкоуля? Заглянет такой старик тебе в душу, а там вдруг тьма кромешная, смерть скорая. Ужас.

Но от своей доли не сбежать: все-таки пересеклись однажды их дорожки. И тут старик вдруг возьми да и скажи ему:

— Ты, Лючеткан, праведно живешь, хорошо… Но этим летом великий Агды не пощадит никого. Прошу тебя, уводи оленей, уводи жену и детей. Сойдет с Сахарной Головы огонь, молнии убивать будут, кончать скот, лабазы и людей портить. Времени у тебя совсем почти нет — всего три дня и три ночи. Собирайся и уходи. Нехорошее место. Нельзя оставаться. Нельзя…

Лючеткану, ясное дело, неприятно было слышать такое пророчество. Он даже оробел поначалу. Но потом взял себя в руки, посмеялся над стариком от души, плюнул через плечо три раза, как учил один русский ученый со смешной птичьей фамилией, да и потопал домой, преисполненный гордости от собственной маленькой победы над мракобесием.

Лючеткан тянулся к «цивилизации», грамоте и всеми силами старался побороть внутри себя веру в приметы и сверхъестественные силы.

Но в тот раз надо было ему прислушаться к пророчеству старика…

Ровно через три дня, поутру, часу в седьмом, когда вся семья его еще спала, чум буквально воспарил над землей, а вместе с ним и все люди. Раздался трескучий гром, а потом еще два или три раскатистых удара оглушили тайгу… Лючеткан больно ушибся при падении, потерял сознание и долго лежал без памяти. Очнувшись, возликовал, что все живы. Тут люди потихоньку выползли из-под шкур и узрели ужасающую картину: лес приник к земле, обезумев, галопом носились олени, зарево пожара разгоралось за холмами и слышался страшный, незнакомый шум, будто десять тысяч волчиц завыли хором. Люди задыхались от жара, копоти и пыли. А еще было у них на душе как-то неуютно, нехорошо было…

«Нехорошее место. Нельзя оставаться…» — звучал в голове Лючеткана голос старика Онкоуля.

Прав оказался шаман. На соседнем хребте что-то вспыхнуло, взмыл ввысь столб из пыли и огня, раздвоился, словно вилы, гигантскими огненными штырями и исчез. А по тайге стал гулять ветер такой страшной силы, что выкорчеванные из земли с корнями деревья летали по небу.

Когда дым рассеялся, небо вдруг осветилось ярко, как в грозу, но грома никакого не было. Лючеткану показалось, что он увидел молнию, ушедшую от земли к небу. В другой раз оленевод подивился бы такому чуду, а в ту секунду отвернулся, оглядел разоренное хозяйство и в досаде погрозил кому-то невидимому кулаком. Настала пора горевать и плакать, ведь все добро, что нажила за многие годы его семья прилежным трудом, пошло прахом. И некого было в том винить.

Много дней спустя оленеводы, оправившись от потерь, делились рассказами о сошествии на землю бога Агды, сокрушались о безвозвратно потерянном имуществе, жалели оленей и лес, который почитали за живой организм и любили как кормильца.

Отправившись однажды на промысел белки, Лючеткан обнаружил на склоне хребта Лакура борозду, глубокую как овраг. Борозда заканчивалась большой ямой, уже прилично заросшей. Местные жители прозвали борозду «сухой речкой». Место было нечистое — так говорили люди, сторонясь таежной ямы, и только один Лючеткан, втайне от родных, стал часто сюда приходить. Иногда возвращался домой не с пустыми руками. Приносил в чум куски обгоревшего дерева и камни. Многие уже стали опасаться, не тронулся ли он умом, а ему хоть бы что: знай сидит себе часами без всякого дела на краю «сухой речки» и ни на какие разговоры и намеки внимания не обращает.

Сидя так в одиночестве, Лючеткан подолгу глядел в небо. Наверное, искал там ответы на свой единственный вопрос: что же такое упало оттуда и, главное, для чего? Теперь он часто вспоминал старика, предсказавшего беду в тайге. Того, кстати, так с тех пор никто больше не видел. Не иначе, сгинул Онкоуль в огне. Отчего только сам не ушел из тайги, если знал про намерения великого и страшного бога Агды?

Спустя девятнадцать лет после этих событий Лючеткан, будучи по делам на станции Тайшет, купил газету «Красноярский рабочий». Читая по слогам, он сумел вникнуть в общую суть написанного, но не стал утруждать себя догадками о значении заумных терминов. Мудрость, пришедшая к Лючеткану с годами, подсказывала ему, что никакой «Красноярский рабочий» не способен объяснить, зачем это Агды жег тайгу и убивал людей и животных.

«17 июля 1908 года, — писала газета, — карандаш иркутского сейсмографа неожиданно прыгнул вверх, черкнул несколько раз и вновь ровно и монотонно продолжил свою работу… На станции по карте определили падение постороннего тела на землю. По мнению некоторых ученых… размеры метеорита должны быть не менее знаменитого Аризонского “Каньон Дьябло”, вес которого определяется в 400 тысяч тонн. Представьте себе массу в 25 миллионов пудов, ударяющуюся о землю со скоростью не менее 12 километров в секунду. От большого города в один миг не осталось бы следа…»

Автор статьи Д. Пель как в воду глядел. Жертвой «метеорита» (а речь в статье шла именно о Тунгусском метеорите) и правда мог стать находящийся на той же широте большой город под названием Санкт-Петербург. От атаки из космоса его спасло пространство и время — всего каких-то четыре часа вращения Земли.

То ли случай, то ли промысел Божий сохранил десятки тысяч жизней в колыбели будущей революции, но отчего-то не уберег Россию от катастрофы, имя которой — Гражданская война, что идет на нашей земле и по сей день, то затухая, то разгораясь снова ярким пламенем.

Прошло долгих сто лет, прежде чем человек сумел отыскать объяснение этой причуде Вселенной.

Глава первая

Антон бодро вскочил с постели на рассвете. От такой резвости его, словно легкую лодочку у морского причала, качнуло, но он устоял на ногах — уже проснувшийся окончательно, преисполненный гордости за собственные силу воли и дисциплинированность. Антон умылся, почистил зубы, потом взял бритвенный станок, покрутил в руке, размышляя, стоит ли пустить его в дело. Решил, что не стоит, ведь байкеру бриться необязательно, и с любовью и трепетом взглянул на мотоциклетные «доспехи».

Разогрев вчерашний кофе, наполнил им кружку с изображением мюнхенской ратуши, подошел к окну и тяжело вздохнул. Было от чего: погода испортилась, порывистый ветер проносил над городом грозные серые облака, бесцеремонно трепал ветки тополей, завывал в стояках, метался по переулкам между домов. В общем, первое в этом году летнее утро оказалось неприветливым, холодным и угнетающим.

Завтрашний день Антон заблаговременно выбрал для того, чтобы отправиться с компанией любителей двухколесных чудес техники в увлекательный пробег, посвященный открытию мотоциклетного сезона.

«Ну, здравствуй, “король — оранжевое лето”», — невесело подумал Антон, стоя у окна с дымящейся кружкой в руках.

Он включил телевизор, нашел канал прогноза погоды. Афины, Антверпен… Абакан, Воронеж… Мюнхен… Мюнхен этот день порадовал теплом и солнцем — днем обещали аж целых плюс 26 градусов. Где-то там, недалеко от столицы Баварии, в этот самый час видел свои немецкие сны его товарищ Ральф Мюллер. Наверняка спал в обнимку с пышной бюргершей Бриттой, служащей мюнхенской радиостанции «Энерджи».

Ральф женился на ней полгода назад. Антон улыбнулся, вспомнив свадьбу, которую играли в Ландсхуте, арендовав на целый день знаменитый биргартен на Изаре. Съехавшиеся на торжество гости несколько часов чинно беседовали, держа в руках бокалы с вином и шампанским. С наступлением вечера стали пить смелее. В целом на немецкой свадьбе было достаточно весело…

Правда, Бритта после этого веселья Антона невзлюбила, посчитав (и небезосновательно), что русский дурно влияет на ее супруга. Немка была лет на пятнадцать моложе Ральфа, симпатичная, и потому частенько пребывала «в образе». Об этом в порыве откровенности поведал Антону сам счастливый новобрачный, когда друзья уединились на полчаса в баре близлежащего отеля «Кайзерхоф», чтобы предаться воспоминаниям о недавних подвигах.

Оказалось, Бритта решила перевоспитать Ральфа, то есть во что бы то ни стало отучить его от опасных дикарских привычек, приобретенных им во время поездок в Россию. И вот тут, будто специально в пику ее затее, беседа старых друзей затянулась. Ральфа повсюду искали, невеста переживала. Ну, а как нашли, то было проще простого всю вину свалить на русского. На то они и живут на белом свете, эти русские, чтобы на них вину сваливать.

С тех пор друзья не виделись, Ральф даже перестал звонить. Электронную почту Антон не любил, считая ее разновидностью тяжелого наркотика и уделом ленивых и малодушных. В этом его взгляды полностью совпадали с позицией Александра Валентиновича Тихонова.

Однажды Тихонов помог Антону выпутаться из весьма опасной ситуации, в которую тот попал по собственной доброте и любознательности, и с тех пор взял над Антоном шефство. Боевой офицер на пенсии, имеющий по этой причине избыток свободного времени, упорно снабжал Антона научноизыскательскими книжками малоизвестных авторов, напичканными гипотезами и догадками. Тем самым он укреплял в Антоне стремление к раскрытию тайн и развивал в нем способности смело и нестандартно мыслить.

Александру Валентиновичу роль учителя нравилась — он и раньше, во времена службы на благо Советской Родины, был для подчиненных больше отцом родным, чем начальником. К тому же Тихонов недавно потерял старого друга и боевого товарища…

Минуло три месяца с тех пор, как этот мир покинул Карен Федорович Погоний, полковник ФСБ, суперспециалист по обработке и систематизации самой невероятной информации, в том числе связанной с историей оккультных наук. Погоний совсем немного не дожил до заслуженной и почетной пенсии.

Антон поехал на похороны вместе с Тихоновым. На Хованское кладбище, занимающее огромную территорию вблизи московской кольцевой дороги между Киевским и Калужским шоссе, пришло не меньше двухсот бывших коллег Погония. Взвод курсантов произвел салют, оркестр сыграл гимн России на мотив гимна СССР.

На поминках в бывшей столовой ЦК ВЛКСМ в Китайгородском проезде говорились речи. Действующие чекисты серьезно и много пили за покойного сослуживца, делая вид, будто не пьянеют. Отставные же, лишь пригубив, расслаблялись и даже позволяли себе шутить и смеяться.

Антону и Александру Валентиновичу одновременно стало как-то неуютно на этом торжестве жизни над смертью, и они покинули поминки, решив посетить былинную пирожковую, что близ Архитектурного института. К глубокому разочарованию Александра Валентиновича, оказалось, что на месте легендарного места отдыха советских людей теперь открыли тривиальное современное кафе, коих в Москве сотни. Александр Валентинович обругал коррумпированных столичных чиновников очень обидными словами, послал куда подальше всех власть имущих, предложил Антону купить в ближайшей «стекляшке» бутылку водки и отправиться на бульвар.

Помянув друга и товарища, они сидели на скамейке и молчали. Александр Валентинович поминутно вздыхал. Антону под влиянием водки хотелось новых подвигов. Он пил и вспоминал… как познакомился с Кареном Федоровичем, Ральфом Мюллером, Ритой… Казалось, это было вчера. Хотя прошел уже год.

Пережитые год назад испытания неожиданным образом повлияли на характер и сферу интересов Антона Ушакова. Он обнаружил в себе еще большую любовь к истории, обществоведению и немножко к философии. На почве чего сначала скупил всю популярную литературу в магазинах, потом прошелся по библиотечным полкам и, наконец, добрался до архивов.

Вдохновения ради в свободное от борьбы за денежные знаки время Антон пересмотрел все фильмы про доктора Индиану Джонса. Но главное, расширил круг общения. Среди новых знакомых нашлись очень талантливые историки и не признанные в широких кругах публицисты. Они могли похвастаться энциклопедическими знаниями и выдающимися, без преувеличения, заслугами перед отечественной наукой. При этом их материальное положение оставалось достаточно скромным даже с точки зрения работников метлы и скребка из солнечных и некогда братских нам республик Средней Азии, приводящих в порядок улицы Москвы.

Первое время он со свойственными ему впечатлительностью и широтой души, восхищаясь интеллектуальным уровнем и гражданским мужеством новых друзей, кормил и поил их, попутно впитывая передовые знания и информацию. Те охотно шли на контакт, хотя, с их профессиональной точки зрения, Антон являл собой образчик классического недоучки, невежды, способного заработать на непредвзятом экзамене по любой гуманитарной дисциплине лишь твердую «пару», если не «кол». Зато он был полной противоположностью всем встречавшимся им доселе «новым русским», к тому же помогал материально, ничего не требуя взамен, восхищался ими чуть ли не поминутно, а это льстило. Ну, а кто не любит лесть?

В какой-то момент Антону надоели эти бесполезные обеды и ужины. Да и, по правде говоря, стали они выходить в копеечку, ведь званые гости со временем отбросили всякую скромность при выборе блюд и напитков и прекратили смущаться, узнавая цену того или иного кушанья. Во время очередной неформальной посиделки Антон поинтересовался, не пора ли ему принять участие в каком-нибудь интересном эксперименте или историческом исследовании либо, на худой конец, в секретных археологических раскопках. Однако конкретных предложений так и не дождался.

Одновременно Антон увлекся горными лыжами, каждый выходной ездил в Подмосковье кататься по искусственному склону. Да и на самолетах летать ему пока еще не наскучило. На все это уходило немало денег, но Антон всякий раз сдавался перед жаждой новой порции адреналина.

Таким адреналином были и мотоциклетные пробеги. Антон с нетерпением ждал завтрашнего дня, чтобы в реве мотоциклетного мотора в байкерской компании убежать от серых будней. Плохая погода превращала выезд в полнейшую авантюру, зато давала выход энергии.

Накануне запланированного мотоприключения Александр Валентинович решил свести Антона с неким профессором Плукшиным. По его мнению, знакомство с ученым чрезвычайно полезно и интересно для Антона. Он даже голос понижал, лишь только начинал говорить о Плукшине. Определенно, Тихонов считал его гением, хотя и предупреждал о возможных странностях в поведении профессора.

— Это то, что тебе нужно, — напутствовал он Антона. — Ты без ума от мистерий, а Плукшину, хоть он и читает лекции, в последнее время не хватает внимательных ушей. Вот увидишь, эта встреча принесет тебе массу интересных впечатлений. Ты мне еще спасибо скажешь за это знакомство.

Глава вторая

— Ничего и никогда у нас не делается до конца и по правилам. Можно тысячу трудов состряпать на тему стереотипного восприятия русских людей иностранцами, спорить до хрипоты, таскать друг друга за волосы, у кого они есть, или за бороды, но истина от этого не переменится. Эх, товарищи-господа, до чего же обидно бывает, когда вот так: идем дорогой верной, а дойти до развилки с автобаном, ведущим прямиком в светлое завтра, не хватает ничтожных метров!

Глупо… Эх, как же глупо! В 1991 году дело не довершили, испугались снова рушить старый мир и строить новый. Да и не надо было ничего разрушать, ведь и так все само собой рассыпалось в прах. Только в головах создали путаницу, а официального выхода, так сказать, ей не дали.

У нас ведь как получается: пока наш человек в газете не увидит крупными буквами… нынче, конечно, по телевизору пока не услышит объяснение, выданное уверенным, санкционированным на самом высоком уровне тоном, о том, что есть белое, а что — черное, пока не поставят за него, где положено, точки и кавычки, он будет терзаем сомнениями. И от этого не пойдет вперед, не переплывет океаны, чтобы открыть новые счастливые земли, скорее, захочет вернуться в прошлое, пусть не самое лучшее, но предсказуемое, социально защищенное, нудное, но стабильное и понятное…

Докладчик прервал речь, вежливо откашлялся, оглядел зал и, судя по всему, остался доволен произведенным на аудиторию эффектом. Никто не ушел, а сидящие в третьем ряду студентки глядели на него, открыв рот. В их глазах отражалось восхищение мудростью и глубиной его мыслей.

Сделав глоток остывшего чая из огромной кружки, докладчик продолжил речь еще увереннее и напористей, не стесняясь употреблять жаргонные словечки:

— И у нас повсюду сегодня одни, как говорится, «непонятки». Или, если хотите, многообразие общественного восприятия исторических событий его свидетелями — явление исключительно российского, отечественного ориджина, так сказать. Итак, непонятно было, куда это подевалась КПСС в начале 90-х? То есть было понятно, что партии как бы больше нет. Но именно что «как бы». Ведь партийцы продолжали распоряжаться «общаком» и править страной в новом обличье, ну… если не считать Ельцина, который еще на октябрьском пленуме выступил против партии. Так что он партиец был по воспитанию, но уже не по убеждениям.

Почему никто не возмутился, когда старые партийцы остались «при своих»? Потому что, во-первых, никто прилюдно не осудил дьявольских деяний партии и лично некоторых ее особенно жутких деятелей. Так вот, я и говорю: можно написать миллион статей в газеты, создать массу документальных фильмов разоблачительного характера, но для народа русского все это не заменит простой и понятной передовицы в центральной прессе или, к примеру, официального сообщения прокуратуры в программе «Время».

Люди до конца не поверили в преступления свергнутого в 1991 году режима. Преступления перед ними же, перед народом. Потому что власть, состоявшая из бывших партийцев, если рассматривать ее как совокупность институтов, а не отдельных личностей или группу лиц вроде администрации президента, не могла осудить сама себя.

Общество, как и машина, должно кем-то управляться в любые периоды своего развития. Но нам был дан уникальный шанс самим решить свою судьбу, которым мы воспользовались лишь наполовину, считай — не воспользовались. У нас в 1991 году случилась преемственность власти, а не революция. А ведь был шанс совершить революцию, революцию бескровную, друзья мои! И мне смешно, когда некоторые невежды берутся доказывать, имея на руках, простите, полное фуфло вместо фактов, что гибель великого Союза ССР стала результатом подрывной работы агентов влияния ЦРУ, засевших в Политбюро…

— Так кто же тогда виноват? Инопланетяне? — весело выкрикнул кто-то из зала.

Лектор тщетно поискал взглядом человека, прервавшего его речь, и произнес:

— Инопланетяне? Что ж, вполне рабочая гипотеза. Вы, к примеру, знаете, что, согласно подсчетам специалистов калифорнийского Института поиска внеземного разума, цивилизаций в галактике может быть от 361 до 37 965? Наука, друзья мои, не в курсе, что в один прекрасный момент взбредет в голову, с позволения сказать, людям, населяющим иные, подчеркиваю, абсолютно иные миры. Но, боюсь, империи губит не внешнее воздействие, а внутренние явления. Нравственная скудость общества нашего вполне объяснима. Десятилетиями душу народную истязали, выворачивали наизнанку, ранили ее, обильно посыпали эти раны ложью. Подобное не может оставаться безнаказанным.

Антон быстро заскучал. Безусловно, мысли докладчика достаточно любопытны, но уж больно витиевато преподносил их этот человек. Да и выглядел как-то неубедительно… Одет не то чтобы неопрятно, но… депрессивно, вызывающе небрежно. Воротник рубашки загнулся и торчит из-под ворота пиджака, на брюках серого оттенка явственно проступало пятно. Правда, выбрит лектор аккуратно, а лысая голова несколько сглаживала ощущение общей неприбранности. Но все, что носит ниже шеи человек, рассуждающий о судьбе величайшей страны, выглядело очень плохо.

Звание докладчик имел профессорское, слыл легендарной личностью. Репутация бежала далеко впереди него и давно уже вышла за стены институтов, где ему довелось потрудиться. Его «коммерческие» лекции по обществоведению посещало всякий раз не меньше сотни человек, причем по субботам. И это в наше время материальных забот и устремлений.

Антону было любопытно взглянуть на новую городскую знаменитость, особенно потому, что речь шла не о светском персонаже или сверхновой звезде мира дизайна, а о светиле совершенно бесполезной в стабильном обществе науки. Но теперь Антон решил, что больше не станет слушать человека, который так пренебрежительно относится к своему внешнему виду и к речи.

Стоящий рядом с Антоном низкорослый гражданин с густой толстовской бородой невзлюбил докладчика по иным соображениям. Они, видимо, были идеологического свойства, потому что «борода» то и дело шипел себе под нос обидные слова в его адрес: «Ссскотина…», «гаденыш», «жидовская морда» и тому подобное.

Дело происходило в Политехническом музее, куда Антон стал с некоторых пор частенько захаживать. Здесь он отдыхал от суеты. Светские «львы» со «львицами» отбывали «срок службы» на благо тусовки в других местах, обходя пахнущее советским прошлым здание политеха. Однако здесь проходили любопытные мероприятия. На них, и только на них, можно было встретить поистине интересных людей. К тому же по соседству с музеем располагался замечательный ресторан, напоминающий Антону его бедное, но задорное советское прошлое. Именно в этом ресторане Антон проводил свободные часы в беседах со знакомыми учеными, открывающими ему новые горизонты познания.

Сегодня Антон пришел в Политехнический музей на лекцию доктора исторических наук Вило-рика Рудольфовича Плукшина.

Такое странное имя дали ему родители. Вило-рик Рудольфович родился за год до начала Великой Отечественной войны в рабочей семье, в столице Урала городе Свердловске. Отец его, Рудольф Плукшин, всю жизнь работал на местном металлургическом комбинате, гордился своим предприятием, страной, состоял в партии и был настолько политически активен, что не удержался от соблазна подпортить жизнь единственному сынишке, назвав его Вилориком. Счастливой матери было абсолютно все равно — она только плечами пожала, а появившегося на свет мальчика (3 кг 345 г) вместо человеческого имени нарекли аббревиатурой.

Поступок Плукшина-старшего во времена «Даздраперм» и «Сососореков» — производных от слогана «Да здравствует Первое Мая!» и названия страны (СССР) — никого не удивил. За праздничным столом, накрытым на свежем воздухе у бараков, где проживали рабочие семьи, подняли тост за товарища Сталина и всех вождей, за продолжателя славной династии Плукшиных, выпили за новое «пролетарское» имя, и с тех пор природу его не вспоминали.

В школе Вилорика Плукшина, разумеется, дразнили, поэтому он быстро научился драться. В 1957 году, когда настала пора выбирать дорогу и как все идти в ремесленное училище, Вилорик проявил неожиданную тягу к знаниям, огорошив родных желанием поступить в Уральский государственный университет имени А.М. Горького. Родные не верили своим ушам. Мать заплакала — то ли от умиления, то ли от страха, отец, уважив добрый повод, законно напился.

Не проучившись в институте и двух лет, Вилорик угодил в армию, окончил офицерские курсы и отправился служить срочную в Западную группу советских войск. Но тягу к знаниям, к науке не забыл. В итоге Вилорик Рудольфович своим умом выбился в люди и даже сумел «зацепиться» в Москве. Поступил в МГУ имени Ломоносова и, уже будучи студентом, прославился благодаря фантастическому таланту к расшифровке древних текстов, включая наиболее проблемные, на которые давно махнули рукой целые институты.

Плукшин не превратился в кабинетное, любящее комфорт существо. Его тянуло на свежий воздух. В 1983 году он принял участие в длительной экспедиции в Красноярский край, о которой не писали в газетах и не снимали документальных фильмов. Вернувшись из тайги, Плукшин переменился, отрастил бороду, стал нелюдим и очень быстро прослыл чудаком. Казалось, он навсегда исчез из поля зрения интересующейся наукой общественности. Не тут-то было… В 1989 году, на закате перестройки, журнал «Огонек» ни с того ни с сего опубликовал неприлично объемное интервью Вилорика, где тот абсолютно серьезно рассуждал о параллельных мирах, глобальной катастрофе и грядущем стирании границ добра и зла, грозящем погубить нашу планету.

В интервью было мало «правильной» науки. Зато оно изобиловало метафизическими выводами, отсылало читателя к библейским сюжетам, содержало намеки на скорое катастрофическое изменение расстановки сил на мировой арене в связи с неминуемым крушением некоторых мировых империй. А так как свято место пусто не бывает, то на смену старым супергосударствам обязательно придут новые. Вопрос: будет ли эта трансформация мирового порядка бескровной?

Интервью было достаточно необычным хотя бы уже тем, что отсылало читателя к ранее не публиковавшимся вечным книгам человечества, и, конечно, не могло не украсить очередной номер журнала. Однако с тех самых пор в официальных научных кругах Плукшин окончательно заработал себе репутацию выскочки, идущего на поводу у падкой на чудеса толпы. Как ни парадоксально, но это дало возможность Вилорику Рудольфовичу в одночасье превратиться в непризнанного гения и кардинально улучшить материальное положение.

В перестроечном Союзе и затем уже в новой России Плукшин принялся читать платные лекции. О его научной деятельности общественности почти ничего не было известно, да это и мало кого интересовало.

Мир вступил в предсказанную Вилориком Рудольфовичем полосу геополитических перемен. Советская наука приходила в упадок. Все держалось на преданных делу людях, совершающих подвиги ежедневно и ежечасно, поскольку они не переместились на рынки, не уехали за границу, а продолжали изыскания несмотря ни на что. Плукшин принадлежал к числу таких людей. Его главной страстью стал поиск древних артефактов, а также перевод и трактовка вновь обретенных рукописей. Плукшин мечтал написать собственную историю цивилизации, избавить науку от пут служения каждому новому правителю…

Были времена, когда хорошо осведомленные коллеги считали его активным членом «ордена» так называемых модернистов — верующих ученых, стремящихся объединить науку и религию в целях современного толкования истории веры. Они предлагали официально пропустить церковные догмы через призму достижений науки. Между прочим, за подобную ересь еще в XIX веке Ватиканская инквизиция сурово наказывала своих братьев-отступников в темницах.

Модернисты считали, что Ватикан совершает смертельную ошибку, поскольку политика замалчивания, утаивание фактов из истории религии, жизнеописания Иисуса Христа и апостолов, трактовка событий с точки зрения мироощущения средневекового человека ведет к кризису веры. И наоборот, соединение веры и науки поможет его преодолеть. Их единение в поиске истины, а не простое «мирное сосуществование», позволит провести во всем христианском мире внутренний крестовый поход, бескровное воцерковление миллионов заблудших душ…

Считается, что движение модернистов формально прекратило свое существование со смертью его самых активных участников: директора семинарии Сен-Сюльпис в Париже Джона Хогана и знатока древнееврейского языка отца Альфреда Луази. На самом деле его расцвет пришелся на ранние годы правления папы Льва XIII, который совершил неслыханное: допустил ученых в святая святых — архивы Ватикана.

Без помощи церкви изыскания в вопросах веры вели к безбожию, а при ее содействии — к эволюции религиозных догматов. Ватикан счел последнее еще большим злом и не нашел ничего лучшего, как отгородиться от мира, осудив любое отступление от признанных официальной церковью постулатов. Преемник Хогана на посту директора семинарии Сен-Сюльпис даже запретил слушателям читать газеты, а папа Лев XIII, спохватившись, основал Папскую библейскую комиссию, в обязанности которой входил строжайший надзор за деятельностью теологов.

Вилорик Рудольфович Плукшин был большим знатоком трудов отца Луази, однако не забывал и самостоятельно анализировать древние источники. Он в какой-то степени считал себя последователем французских модернистов XIX века, проводником их идей в России.

Все закончилось чуть ли не в одночасье. То ли Плукшин сделал важное для собственного духовного мировоззрения открытие, то ли случилось чудо, но в один прекрасный день он решительно отказался от борьбы за историческую правду в пользу веры.

Широкая профессиональная общественность ничего про это не знала. Она давно поставила крест на Плукшине как ученом. К нему изредка обращались за помощью, если дело касалось расшифровки старинных рукописей, но этим его связь с официальным научным миром ограничивалась. Однако те, кто был знаком с ним достаточно близко, не разделяли столь легкомысленного отношения к Плукшину. В списке поклонников талантов профессора значился его друг Александр Валентинович Тихонов. Они время от времени встречались, дискутировали за кружкой пива в знаменитой тихоновской подмосковной бане, где, если верить намекам Александра Валентиновича, бывало, что и судьба Родины решалась.

Антону лекция Плукшина не понравилась, но он все же решил дождаться ее окончания, лично познакомиться с профессором, дабы не обижать Александра Валентиновича, но дальше иметь дело с этим скучным персонажем не собирался.

Лекция закончилась, докладчик вышел в фойе большого зала Политехнического музея. К нему подошли студентки — те, что бросали на него влюбленные взгляды. Антон деликатно дождался завершения разговора, после чего проворно, обогнав того самого бородача и еще двоих посетителей лекции, подошел к профессору Плукшину.

— Добрый день, Вилорик Рудольфович. Меня зовут Антон, я по рекомендации Александра Валентиновича…

— А! Приветствую! — Плукшин широко улыбнулся и тут же стал совершенно не похож на занудного докладчика. — Мне Саша сегодня звонил. Очень рад, право, я так вас себе и представлял. Отлично! Тот самый Антон! Антон — друг несчастных ученых новой России… Так, быстро пошли отсюда, а то у меня нет желания отвечать на вопросы после лекции. Особенно на подковырки вон того, с бородой, считающего меня манкуртом…

— Вы его знаете? — автоматически спросил Антон, едва поспевая за припустившим по лестнице профессором.

— Знаю, знаю. Ретроград! Была б его воля, он бы меня утопил в здешнем туалете. Или повесил бы при входе, на козырьке. И ведь ходит на все лекции! Быстрее, пожалуйста. Так, теперь на улицу…

— Странно, мне казалось, что у ученых, тем более докторов наук, врагов не бывает.

— Молодой человек! — Плукшин на секунду замедлил шаг. — Что бы вы понимали! Бывает! Еще как бывает. Ой… Там дождик. Зонтик есть у вас?

— Зонтик со мной, и еще у меня машина тут недалеко…

— Тогда бегом, бегом в вашу машину!

Да, командовать у Плукшина получалось великолепно. А еще от него исходила мощная жизненная энергия. Антон и глазом моргнуть не успел, как полностью переменил первоначальное впечатление об этом человеке.

Они вышли из здания, добрались до Политехнического проезда, где сели в припаркованный здесь «мерседес» Антона.

— Ну-с, — поинтересовался профессор, — куда же нам с вами теперь направиться?

— Предлагаю поехать…

Антон не успел ничего сказать, потому что Плукшин сам ответил на свой же вопрос, который и задал-то, похоже, не Антону, а себе:

— Сейчас давайте налево, к Старой площади, далее на набережную, потом, через Моховую и Большую Никитскую, к Патриаршим. Нравится вам на Патриарших?

— Нравится. У меня офис там.

— Ого! Хорошо устроились. Там рядом кафе, где подают дорогой, но очень вкусный чай. Поехали?

— Поехали.

— Да, Антон, — Плукшин вздохнул тихонько. — Мы с вами виделись уже, на похоронах Карена Федоровича. Я вас запомнил. Здорово, что вам тогда посчастливилось так ловко сбежать. А я вот не смог, пришлось до конца испить все прелести языческой тризны.

Они выехали на набережную. Профессор молчал, то и дело оглядываясь. Наконец, заговорил:

— За вами всегда кто-то следит или только сегодня?

— Что? — Антон вгляделся в зеркало заднего вида. На хвосте висела «Дэу-Нэксиа», но ничего удивительного в этом Антон не увидел. — С чего вы взяли?

— С того, что эта машина тронулась, лишь только мы отъехали от музея. Можете попетлять? Посмотрим, что они делать будут.

Антон улыбнулся подозрительности Плукшина. «Профессор-то у нас Джеймс Бонд, оказывается», — подумал он.

Тем не менее сделал так, как просил пассажир.

Они свернули на Моховую, оттуда ушли на Воздвиженку и вскоре уже оказались у Никитских Ворот. «Дэу» следовала за ними, не отставая, но и особо не приближаясь. Пару раз преследователи, если это, конечно, не обычные попутчики, пропустили вперед себя другие машины, однако когда Антон уже ехал по Спиридоновке, бампер «дэу» вновь отразился в зеркале заднего вида.

— Что я говорил? — с неуместной радостью в голосе воскликнул Вилорик Рудольфович.

— Ну да… — пробормотал Антон. — Что-то не так. Не люблю я, когда за мной следят.

— А что, есть опыт?

— Не жалуюсь…

— Ну, если у вас, Антон, нет причин кого-то бояться, тогда наши преследователи, скорее всего, обознались. Но, учитывая их потенциально криминальные намерения, предлагаю доехать до ближайшего отделения милиции и возле него поговорить с ними, если только они от нас не отстанут.

Профессор был с виду абсолютно невозмутим. Правда, он как-то уж очень интенсивно барабанил пальцами правой руки по обшивке дверцы «мерседеса»…

Между тем мысль о милиции показалась Антону настолько хорошей, даже единственно правильной, что он немедленно поехал в направлении 83-го отделения.

Антон посмотрел в зеркало. «Хвост» исчез, будто испарился.

— Отстали… — вздохнул Плукшин. — Ну и хорошо. Значит, точно ошибка. Ну что, чайку, как договаривались?

— Ладно, — кивнул Антон, — но давайте тогда уж в другом месте где-нибудь. На всякий случай.

— Логично. Командуйте. Впрочем, поехали лучше ко мне домой. Я как раз живу вон в том доме, где кафе «Донна Клара». Вы же знаете «Донну Клару»?

— Знаю, как всякий приличный человек.

— Вы остроумны, — Плукшин улыбнулся. — Когда-то этому кафе в плане публики могли позавидовать многие заведения общепита. Сюда ходили артисты, музыканты с громкими именами, а также первые модницы московского центра и иностранные шпионы. Теперь все не так, потому что, как я уже говорил в Политехе, мы совершенно не приучены к кропотливой и стабильной деятельности в любой сфере.

Не отыскав места для парковки напротив дома профессора, Антон бросил машину в противоположном конце Спиридоньевского переулка, за гостиницей «Марко Поло».

Квартира Вилорика Рудольфовича являла собой неописуемое нагромождение предметов современного быта и старинного искусства. Чтобы попасть из конструктивно просторной прихожей на кухню, Антону пришлось боком протискиваться между старинным комодом с инкрустациями и шкафом со встроенными зеркалами, возле которого он кое-как приладил мокрый зонт.

Тут же, в прихожей, стояли африканские тамтамы, пара торшеров, горные лыжи, множество пар сапог, сумки, рюкзаки, старая радиола и много еще полезного и абсолютно необходимого простому доктору исторических наук…

— Проходите, садитесь, — Плукшин указал Антону на белый кухонный табурет. — Хотите чаю или вам сварить кофейку?

— Кофе лучше. Спасибо, — ответил Антон, изучая кухонную обстановку.

Здесь, как и повсюду в квартире, царил хаос. Определенно, это была холостяцкая кухня, здесь очень давно или вообще никогда не появлялась женщина. Одновременно убранство жилища профессора никак нельзя было назвать бедным. Каждый элемент интерьера имел собственную изюминку. Здесь не было ширпотреба. На стенах висели авторские картины, полки были заставлены фигурками, статуэтками, повсюду лежали книги, по большей части антикварные. Кухонная техника была самая что ни на есть современная, а над столиком висела модная жидкокристаллическая панель.

— Так, держите чашечку. Ваш кофе.

Антон сделал глоток и удовлетворенно кивнул.

— Что, понравилось? — улыбнулся профессор. — А вы что же думали? Мы, ученые, еще и не такое умеем.

— Интересный вкус, — заметил Антон.

— Мой любимый вариант приготовления. Так готовить кофе меня научили греческие монахи монастыря Святой Екатерины, что на Синае.

— Здорово. Я там был.

— Немудрено. Конечно, на «Гору Моисея» поднимались? Встречали там рассвет?

— Нет, — признался Антон. — Не пошел я. Ограничился экскурсией в монастырь.

— Ну и правильно. По моим данным, гор, претендующих на звание Моисеевой, минимум пять. Забавно, что две из них расположены далеко от Синайского полуострова.

Плукшин стоял у окна, держа в руке чашку кофе. На некоторое время на кухне повисла тишина. Где-то в гостиной часы (тоже, видимо, старинные) пробили полдень.

— Антон, — нарушил тишину профессор, — Саша сказал, у вас интерес к необычным исследованиям, приключениям и даже загадкам. Верно?

— Есть такое дело.

— Тогда простите меня за прямой и, быть может, несколько грубый вопрос: вы начитались книжек?

— Что вы! Понимаете ли, хорошо, когда есть что вспомнить на пенсии, кроме загулов с друзьями и поездок за границу на отдых.

— Это все, что вы можете на данный момент вспомнить? Что ж, не так уж и мало. Многие не могут позволить себе того, что для вас — рутина… Вам сколько лет?

— Сорок…

— Вы женаты?

— Нет еще.

— Собираетесь?

— Собирался.

— Понятно. Ну, не хотите рассказывать, значит… расскажете после. Я вас понимаю. Охотно могу помочь, если хотите, с экспедицией в Танзанию. Или вот хотя бы в Среднюю Азию. Можете провести ночь у могилы Тамерлана… Уверяю, это довольно интересно и совсем недорого. Плюс плов под нашу водку. Красота! В остальном должен вас разочаровать, потому что все эти экспедиции и экстремальные туры устраивает сейчас любое уважающее себя агентство. Печенье будете? Нет? Зря, рекомендую. Загадки тоже теперь имеют коммерческую ценность, а потому, молодой человек, их развелось теперь столько, что и не разберешь — где настоящая тайна, а где коммерческая.

— Все действительно так грустно? — спросил Антон.

— Вынужден констатировать, что времена великих археологических и исторических открытий остались в славном и лихом прошлом человечества. Артефакты, тайны сгинувших цивилизаций, исчезнувшие города… Все секреты раскрыты или развенчаны как мифы.

— Так уж и все артефакты? — Антон улыбнулся.

— Все, о чем человечество спорило столетиями, уже либо найдено, либо доказано, так что нечего больше ловить. Кстати, в свое время я столько энтузиазма израсходовал в поисках тайного послания Жака де Моле, которое якобы было сокрыто не где-нибудь, а… вот где бы вы думали?

— Кто это, Жак де Моле? Впрочем, припоминаю…

— Браво! Как же вы собираетесь разгадывать тайны, молодой человек? Жак де Моле — Великий Магистр ныне чрезвычайно модного Ордена тамплиеров, — Плукшин взял с тарелки печенье и с явным удовольствием откусил небольшой кусочек. — Несчастного сожгли на костре 18 марта 1314 года между двенадцатью и часом пополудни. Как раз в то время, когда мы с вами пьем кофе. Он умер самым богатым человеком в мире…

Антон поежился.

— Страшный, наверное, это был день, 18 марта 1314 года… — задумчиво произнес профессор, уставившись в окно.

— День Парижской коммуны, — зачем-то «блеснул» знанием содержания кратких справок из отрывного календаря Антон.

Плукшин покосился на него:

— Да уж. Так вот. В тот самый день этот де Моле вызвал на Божий суд главных палачей тамплиеров — папу Климента Пятого, Филиппа Красивого и Гийома де Ногарэ. Была в те времена такая практика. Те, кого вызывали на этот суд, долго потом не жили.

— И что стало с палачами тамплиеров?

— Все умерли в течение последующего года.

— Ух ты!

— Да ладно вам… Антон, не будьте столь впечатлительным! Их могли специально отравить последователи Ордена, чтобы «проклятие тамплиеров» стало пугалом для тех, кто решил бы впоследствии покушаться на их преемников. Порой за самыми мистическими эпизодами истории стоят бытовые интриги. Никто, конечно, не знает, что там в действительности происходило и имело ли место это самое проклятие и вызов на Божий суд. Ни газет, ни тем паче архивов теленовостей с отчетами об этом знаменательном шоу под открытым небом, как вы понимаете, общество для нас не сохранило.

— Интересная вещь… — Антон усмехнулся. — Вот я много читал про тамплиеров и даже, думаю, не раз про этого де Моле. Да и Ногарэ я вспомнил. Преданный Филиппу Четвертому человек, этот Ногарэ, хранитель печати, верно? А вот когда вы мне рассказывали сейчас историю, то как-то живо все представилось. Уверен, теперь никогда этот факт не забуду.

Они проговорили часа полтора. Выпив очередную чашку кофе, Антон посмотрел на часы.

— Торопитесь уже? — поинтересовался Вилорик Рудольфович. — Повремените немного… У меня такое чувство, что сама судьба меня с вами свела. Еще сегодня утром я категорически не понимал, кому можно довериться. Друзей у меня не осталось. Разве что Тихонов. Другие зарабатывают деньги и больше ни о чем думать не желают. Иные не общаются со мной, считая чудаком. Вы представляете? Так что я немного растерян. А еще эта машина сегодня… — Вилорик Рудольфович замолчал.

Антон весь превратился в слух. Вдруг профессор хлопнул себя рукой по колену:

— А я ведь так и не услышал ответ на вопрос про де Моле. Итак, где, по-вашему, могло быть спрятано его послание?

— В Москве! — не раздумывая, выпалил Антон.

Плукшин вздрогнул, в глазах его читалось неподдельное удивление.

— Поздравляю! — воскликнул он. — Но как же вы так сразу догадались? Абсолютно верно. Я искал его в кладке Покровского собора! Вы первый, кто предположил, что послание тамплиеров могло осесть в «дикой Московии».

Антон улыбнулся, явно довольный собой.

— А ведь в действительности все проще простого. Во времена Ивана IV первое английское посольство, что стояло в шикарных по тем временам хоромах в Зарядье, в двух шагах от Красной площади, было сплошь укомплектовано тайными последователями Ордена. Еще бы! Огромная страна, баснословно богатая… Запад уже тогда стремился «наложить лапу» на наши с вами сокровища. Посланники часто бывали в Кремле, дурили голову молодому царю, обращая в свою веру, и, наконец, решились преподнести ему свод тайных знаний. По-видимому, эти рукописи, известные нам как послание де Моле, произвели на будущего Ивана Грозного такое сильное впечатление, что он решил спрятать их от посторонних глаз. Однако мудрый царь оставил себе возможность взглянуть на них еще раз. Предположительно, во время постройки Покровского собора рукописи замуровали в кладке на западной стороне. Рабочих, принимавших участие в этом процессе, по-тихому умертвили…

— Поразительно, — удивился Антон. — По официальной версии, царю так понравился собор, что он приказал лишить зодчих зрения, дабы не смогли они больше нигде повторить такое чудо.

— Ну, официальная версия слишком красива, чтобы быть правдой. В жизни ведь все обычно проще, верно?

— Согласен.

— Слишком вы скоры на согласие, — Плукшин недовольно поморщился. — Историю, которую вы изволили назвать поразительной, я придумал только что, с ходу… Так рождаются легенды и домыслы. Кто знает, выпусти мы эту «утку» из гнезда сегодня, не повстречаемся ли с ней вновь на страницах журнала или в каком-нибудь романе, преподнесенной уже в качестве исторической правды? И начнут экскурсоводы пичкать туристов легендой о замурованных в кладке собора Василия Блаженного рукописях тамплиеров…

— Жаль, — разочарованно произнес Антон. — Еще одна красивая гипотеза развенчана, правда, ее автором. Чудес не бывает…

— Еще как бывает! Антон, вот вы как человек далекий от науки, как простой обыватель… считаете ли вы, что технологическая революция, происходящая в последние десять-двенадцать лет, есть результат естественного развития цивилизации?

— А что это еще может быть? Если только вмешательство внеземного разума…

При этих словах Вилорик Рудольфович с вызовом, даже насмешливо посмотрел на Антона. И вновь к его речи стали примешиваться «блатные» словечки:

— Почему бы и нет? Мне непонятно, почему это так «западло» стало всерьез рассуждать о внеземной жизни. Можно подумать, кто-то доказал, что ее не существует. И почему все так стремительно поверили в Бога и черта, а вот в разумные миры во Вселенной упорно верить не хотят. А тех, кто верит, поднимают на смех. Нет, честное слово, мне бывает очень противно, когда малограмотные телеведущие иронизируют на тему «зеленых человечков», улыбаются, рассказывая о случаях контакта. Дураки!

«Странный дядька все-таки», — думал Антон, слушая профессора. — А вы считаете, все эти рассказы… чистая правда? — спросил он, выдержав небольшую паузу.

— Ничего я не считаю… Просто говорю: если мы готовы верить в сказки, почему так упорно отказываемся верить в теорию вероятности?

— Вера и знания — разные вещи, Вилорик Рудольфович…

— Это, дорогой мой, самое глубокое заблуждение современности! Лучше верить, чем не верить. Хотя бы даже на всякий случай…

— Это точно. Ибо «по вере вашей да будет вам».

— Антон, человечество на пороге новой технической революции, которая пойдет ошеломляющими темпами. В общем, и темп изменений за прошедшие 10–12 лет — тоже сенсация. Мы сейчас с вами расстанемся, а вечером сможем опять полноценно пообщаться, глядя друг другу в глаза при помощи айпи-телефонии, черт бы ее побрал! А ведь это все стало возможным за какие-то три года, получило столь массовое распространение. Да что там говорить! Компакт-диски устарели еще до того, как перестали выпускать компакт-кассеты! Так… Вижу, вы не до конца понимаете, о чем речь. Эх, если бы только больше времени было у меня, если бы только больше времени… Да и если рассказать, вы же не поверите. Вы и не должны верить, иначе…

Речь Плукшина стала малопонятной, и Антон счел необходимым подбодрить собеседника:

— Простите, Вилорик Рудольфович, я хочу сказать… у меня нет никаких оснований вам не верить. Если уж такой человек, как вы, с таким опытом… Только вот одно не могу понять: как связаны ваши обществоведческие изыскания и новые технологии?

— Да потому, что ничего не происходит просто так, независимо от специфики этапа развития общества! Потому что природа человека со времен, когда на Красной площади люди четвертовали себе подобных, не изменилась. При этом все равно какая-то Величайшая Сила с абсолютно нездоровым упрямством дает нам в руки возможности, которые уже можно, с определенными оговорками, сравнить с возможностями самого Господа Бога! И значит, должна быть другая сила, которая тормозит распространение знаний, потому что человек до сей поры любое гражданское изобретение превращал в оружие уничтожения! Это, Антон, апофеоз борьбы добра и зла.

То, что мы наблюдаем сегодня, требует именно философского, исторического, обществоведческого, гуманитарного осмысления, а не технократического подхода! Без религии тут никуда. А между тем некоторые божественные чудеса, описанные в священных книгах, благодаря прогрессу скоро станут доступны любому неграмотному мальчишке. К чему это приведет? К кризису нравственности. Довольно науке шествовать по пути прогресса без Бога. Спасение человеческого общества — улица с двусторонним движением. Иначе природу потомков Адама и Евы не удастся изменить, — переводя дух, Плукшин взял в руки лист бумаги и ручку и начал что-то быстро чертить. — Вот, поглядите. Это римский легионер, стоящий на посту у места казни на кресте. Распятие — изобретение просвещенной империи, которому больше двух тысяч лет. Человека подвешивали за руки, снизу крепили доску, чтобы он мог некоторое время бороться за жизнь… Когда силы покидали приговоренного к казни, он расслаблял ноги, и через какое-то время, не имея возможности поддерживать тело, умирал от удушья.

Такое изобретение не требовало знаний анатомии. Достаточно было практики. Когда легионы Веспасиана, которыми командовал Тит, взяли Иерусалим, в городе и в окрестностях вскоре закончился весь материал, пригодный для изготовления орудий распятия, а на площадях не было места для воздвижения новых крестов… Вели себя воины «отвязно», купаясь в крови и страданиях населения покоренного города.

— Хуже фашистов, — заметил Антон.

— Ну, никто в Риме не ставил задач уничтожить конкретную нацию, в отличие от идеологов рейха. Но, будь у римлян в арсенале оружие более массового поражения, чем, например, виселицы или арены, где убивали тысячами, не исключено, что история «обогатилась» бы подробностями более зловещими и на совести очередного Кесаря лежал бы собственный Бабий Яр.

— Не совсем понятно только, к чему этот рисунок, — заметил Антон.

Плукшин быстро пририсовал рядом с римлянином, изображенным довольно искусно, некое подобие настольного компьютера.

— Смотрите: с одной стороны, мы видим жуткую казнь, а с другой — компьютер, где на рабочем столе «лежит» все, что требуется: электронная почта, Skype, любимые социальные сайты этого самого римлянина, к примеру, «Ассоциация ветеранов 7-го Железного легиона Тиберия Александра в интернете»… Для превращения древнего витязя со средним интеллектом в продвинутого пользователя всеми данными услугами потребовалось бы максимум три месяца! И, я вас уверяю, за эти месяцы наш с вами римлянин не потеряет навыки владения мечом и копьем, а вид крови и дальше будет его только раззадоривать. Он с любопытством посмотрит шоу «Танцы на льду», но с не меньшим интересом посетит четвертование, колесование, сожжение на костре. Самое страшное, то же можно сказать о большинстве живущих на земле в наши дни людях.

Технологии не изменили человеческую натуру. Театр, высокое искусство, музыка были призваны сделать нас добрее, но тут откуда ни возьмись появляется «эм-ти-ви», Голливуд прекращает снимать добрые «Завтраки у Тиффани». На смену этим фильмам приходят картины, пробуждающие страх, ненависть, жалость к себе, зависть и чувство безысходности… Идет война. Война не на жизнь, а на смерть. Понимаете?

— Не очень, — ответил Антон честно.

— Все просто. Идет война за человеческие души. Кто против кого воюет? Кто стоит за силами добра и зла? Каждый додумает это в зависимости от уровня интеллектуального развития и религиозности. Инструменты войны самые разные. Глобализация — хорошо это или плохо? Единые стандарты, мода… Мобильные телефоны… У вас какой телефон, Антон?

— iPhone…

— Господи, я так и думал. И вы туда же? Он вам нравится?

— Не очень, честно говоря. Это не телефон, а образ жизни. Все время требует внимания, дополнительных «примочек», скрепку надо с собой таскать.

— Ну а скрепку-то зачем? Впрочем, мне это неинтересно… Вы не первый, кто критикует эту штуку, а все равно купили ее. Посмотрите, друг мой, как лихо государства и даже отдельные компании научились манипулировать нашими поступками. Остерегайтесь! Придет время, и на эти ваши гаджеты поступят команды…

Антон усмехнулся.

— Вилорик Рудольфович, извините, но так недалеко и до мракобесия. Не находите? Вы же мне пять минут назад говорили, что истина далеко не так романтична. Многие явления не стоит объяснять с точки зрения теории повсеместных заговоров. Этот телефон — плод блестящей маркетинговой стратегии, просто удачи, наконец.

— А двадцать пятый кадр? Это явление существует. И не надо столь легкомысленно относиться к всеобщей технологической зависимости человечества. Попробуйте отключить на два дня… Да что там — на один день все «соты» в мире. Оставьте человечество на двадцать четыре часа без мобильной связи. И в воздухе повеет концом света.

— Это верно, — вздохнул Антон.

— Слава Богу… Мы живем в царстве формы, а не содержания, в мире слов, но не дел. Политики улыбаются друг другу, совместно выпивают или ловят рыбу, а на деле даже и не пытаются отодвинуть день Страшного суда. Бог отнял у людей разум… Нет у меня уверенности, что мы заслуживаем спасения. Кипр и Турция не могут договориться. Курды с турками, русские с грузинами, грузины с абхазами, осетины с ингушами, испанцы с басками, даже в Бельгии зреет конфликт! Да они просто сошли с ума, эти наши чертовы политики! В масштабах Вселенной эти страны с их вечными конфликтами вообще ничего не значат, две частички пыли астероида… Да… — Плукшин задумался. — Америка и Россия… Европа и Азия, Палестина и Израиль. О чем речь? Все страны и каждый человек в отдельности разрушают Землю и себя. Что дальше-то?

— И что дальше? — автоматически спросил Антон.

— Новая технологическая революция — это тест, испытание человечества, пройдя которое оно сможет выйти на новый виток своего развития, победить страшные неизлечимые болезни, научиться производить энергию, не убивая мать-природу, открыть иные миры наконец… Но мы не готовы к ней. Мы обратим ее против самих себя и погибнем в страшной катастрофе.

— Выхода нет, получается?

— Безвыходных ситуаций не существует. Слава Богу, и люди есть понимающие… — Плукшин внезапно остановился, облокотился на стол, подперев подбородок руками, и спросил Антона, пристально глядя ему в глаза: — Вам не приходило в голову, что за нашим с вами знакомством скрываются некие намерения каких-то людей?

— Да ну что вы, Вилорик…

— Хотя да, конечно, нас ведь познакомил Тихонов. Кстати, зовите меня доктором или профессором, если вам будет угодно, договорились?

Антон кивнул.

— Славно. Валяйте теперь, рассказывайте, что общего у вас с ученой братией. Вы что, хотите построить производство, основанное на нанотехнологиях?

— Ничего я не хочу, — Антон не очень любил, когда разговор приобретал форму допроса. — Мне интересно общаться с этими людьми, с такими людьми, как вы. Потому что ваши мысли вне материального поля. Потому что надоело разговаривать только о покупках, сделках, поездках, ипотеках, кредитах, похудании. К несчастью, мы не живем вечно… Тогда зачем загонять себя в рамки, если мир значительно больше нашего нового быта. Существует наука история, загадки, тайны, открытия, философия, с помощью которой даже будущее можно предсказывать…

— Браво, молодой человек! — Плукшин с жаром зааплодировал. — Я в восхищении от вашей юношеской наивности. Как умудрились вы пронести ее по жизни аж до сорока лет? Только прошу вас, перестаньте выражаться штампами. Это звучит неубедительно. Антон, вы выбрали не то время и не то место для вашего романтизма. Наверняка были жизненные обстоятельства, пробудившие в вас интерес к истории и другой нематериальной чепухе… Будьте откровенны со мной. К вашему сведению, я никогда не общаюсь с посторонними людьми, не езжу у них в автомобилях и не пью с ними чай у себя в квартире, потому что у меня очень много работы. Но в этот раз меня настойчиво попросил уделить вам время мой лучший друг, причем именно сегодня, и я не смог отказать. Можете не верить, но…

— Но я вам отчего-то верю.

— Антон, еще раз хорошенько запомните, зарубите себе на носу: для исследователя, тем более начинающего, впечатлительность и стремление брать все на веру — пагубные качества. Они указывают ложный след, а иногда даже сводят в могилу, — профессор Плукшин вздрогнул, словно внезапно пробудился от крепкого сна, насторожился, весь подобрался, в расширенных зрачках его отразились окно и улица. — Наша «дэу», — проговорил он, кивая в сторону окна.

Антон выглянул в окно и ничего подозрительного не обнаружил. Он вопросительно посмотрел на Плукшина.

— Машина, что нас преследовала, только что проехала мимо, — пояснил тот. — Медленно так… Так вы говорите, не за вами следят?

Антон покачал головой.

— Демонстративно следят, — хмурясь, произнес Плукшин.

— Что-то случилось?

— Пока ничего. Послушайте, Антон, раз уж вы у меня… Не в службу, а в дружбу, передадите кое-что Тихонову?

— Конечно.

Плукшин сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек оттуда небольшой, бежевого цвета конвертик и положил его на стол перед Антоном.

— Передайте при случае… — помолчав с минуту, Вилорик Рудольфович добавил: — Знаете, лучше доставить ему этот конверт как можно скорей. Я уже не успею… Мне в командировку завтра с утра улетать. Лекция в Самаре. Представляете? На кафедре самого доктора Анисимкина… Да, если будете звонить Тихонову, постарайтесь не говорить по телефону, что у вас для него послание от меня. И еще один важный момент, Антон… — Плукшин замялся. Наконец покачал головой и исчез в гостиной, откуда вернулся с блокнотом в черном кожаном переплете. — Антон, у меня еще к вам одно поручение. Уж простите за такую терминологию армейскую, но вы же сами хотели чего-то необычного. В общем, возьмите вот эту тетрадь. Можете почитать даже. Хотя боюсь, в моих краказямбах вы не разберетесь. Я заберу при случае, ладно? У вас есть визитка?

Антон кивнул и протянул профессору визитную карточку.

— Ушаков Антон Евгеньевич, «Ушаков и Партнеры», — прочел Плукшин. — Отлично.

Антон кивнул, взял книжку в руки, открыл ее на первой попавшейся странице, затем захлопнул и убрал в карман куртки.

Плукшин отворил дверь, пропуская Антона, потом помедлил секунду и сказал:

— Мой вам совет, молодой человек. Забудьте про скрытое где-то глубоко под землей, высоко в горах или в воспаленном воображении неудачников от науки. Я бы на вашем месте черпал вдохновение и новые знания в вечных книгах. Почитайте Библию…

— Ну, Библию-то я читал…

— Антон, вы приличный молодой человек, симпатичный, честный. Прошу вас: никогда не говорите глупостей. Вы мне сейчас хотите сказать, что прочли все книги Библии, все двадцать семь? Правда, некоторые считают Первую и Вторую книги Самуила одной книгой… Нет, хватит, а то, если начну про все рассказывать, задержу еще на час. Почитайте Библию и, уверяю, вы найдете в ней массу знаний и даже пророчеств. Хотя расшифровать пророчества Библии никому не под силу, кроме святых, ибо никогда и ни одно истинное пророчество не было произнесено по воле человеческой. Ну, хорошо, простите старика за лекцию. Идите, идите же…

Лифт медлил с прибытием на профессорский этаж, и Антон, считая ступеньки, побрел вниз по лестнице. Преодолев несколько пролетов, он уже собирался выйти из подъезда, как до слуха его донеслись обрывки фраз. Наверху разговаривали двое: голос одного абсолютно точно принадлежал Плукшину. Разговор шел явно на повышенных тонах, и собеседник профессора, если, конечно, это был профессор, все больше раздражался. Решив из любопытства подождать развития событий, Антон стал подниматься по лестнице, стараясь не производить шума. Оказавшись на втором этаже, он прислушался, и в эту минуту сверху раздался выстрел, крики, после чего было слышно, как захлопнулась дверь, и все стихло. Антон хотел достать телефон и позвонить профессору или в милицию, но телефона в карманах не оказалось…

«Неужели забыл у Плукшина?» — пронеслось в голове.

Соображая, как действовать дальше, Антон провел на лестничной площадке еще некоторое время. Наконец он услышал звук открываемой двери. Наверху послышался шум удаляющихся шагов. Странно, но гости Плукшина поднимались вверх по лестнице. Убедившись, что остался в подъезде один, Антон вернулся в квартиру Вилорика Рудольфовича.

Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее и увидел на полке в прихожей свой телефон, а на полу — профессора, лежащего в луже крови.

Антон медленно подошел к нему и наклонился:

— Вилорик Рудольфович, — позвал он, стараясь говорить негромко. — Вилорик Рудольфович. Вы меня слышите? Что с вами? Я вызову «скорую»!

Слабеющей рукой Плукшин дотронулся до Антона, после чего поднес указательный палец к губам.

— Тс-с… постой, — прошептал он. — Скажи Саше… Молочный, 4, место — 2, под плитой… Запомни. Больше никому ни слова… Иначе ты погиб. А записку-то я все-таки сжег. И правильно сделал.

— Записку? Сожгли? — переспросил Антон и тут же понял, что профессор бредит. — Вилорик Рудольфович, профессор, не говорите ничего, я сейчас позвоню в больницу… Хотя погодите, вы знаете, кто вас так?

Плукшин мертвой хваткой удержал за запястье устремившегося к телефону Антона. Казалось, умирающий собрал в кулак все оставшиеся жизненные силы.

— Не важно, сынок, — прошептал он так тихо, что Антону пришлось буквально угадывать смысл сказанного. — Бог рассу… рассудит.

Внизу громыхнула массивная подъездная дверь, и на лестнице послышалась тяжелая уверенная поступь. Антон схватил телефон, обернулся на переставшего подавать признаки жизни профессора и во весь опор побежал вверх по лестнице, перескакивая через две, а кое-где и через три ступеньки. Оказавшись на последнем этаже, он затаился в ожидании. Между тем шаги на лестнице становились все ближе. Наконец стало тихо. Неизвестные вошли в квартиру Плукшина.

Осмотревшись, Антон обратил внимание, что люк на чердак приоткрыт — сюда, по-видимому, ушли убийцы профессора. О происшествии следовало немедленно сообщить в милицию. А вдруг те самые люди, что были сейчас внизу, как раз оттуда?

«Может, спуститься, все им рассказать?» — размышлял Антон в ожидании.

И дождался. Он услышал, как некто, по голосу очень суровый и строгий, принялся раздавать команды. Антон уловил только, что кто-то получил приказ обследовать верхние этажи и выход на крышу. Повинуясь скорее инстинкту, чем здравому размышлению, Антон поднялся по лестнице, приоткрыл люк, подтянулся, и в одно мгновение оказался на крыше. Он не успел поддержать люк, и тот закрылся с оглушительным, страшным и сулящим перспективу погони грохотом.

Пригнувшись, озираясь по сторонам и даже принюхиваясь, словно затравленный охотниками матерый, Антон побежал по крыше прочь от злополучного люка. Боковым зрением он увидел, что крышка открывается. Показалась чья-то голова, а потом уже Антон увидел руку, сжимающую пистолет, и тянущуюся от его рукоятки блестящую цепочку.

«Какой бред! — подумал Антон. — Что я делаю?»

Оставалось не больше двух шагов до края крыши, и, по-хорошему, пора было сдаваться властям. Но отчего-то именно в этот момент наивысшей опасности Антон скорее почувствовал, чем рационально взвесил последствия подобного поступка лояльного гражданина. И решил для себя: разумнее от греха подальше скрыться, раз уж его угораздило побежать.

Он увидел, что за низким ограждением крыша пологая, а дальше уже другой дом и пожарная лестница. А там внизу — спасительные переулки…

Антон прыгнул, и его понесло вниз. Он сорвался, но, пролетев не больше метра, очутился на крыше соседнего дома и, уже не разбирая дороги, видя перед собой только фрагменты общей картины мира подворотен Малой Бронной, добрался до пожарной лестницы и, спотыкаясь, перелетая через ступени, спустился вниз.

Глава третья

Григорий Аркадьевич Привольский с виду был человеком неприметным и скучным. Таким же, как и все его серенькое житье-бытье. Опять же — с виду. Его законопослушность, малодушная лояльность властям любых уровней — от участкового до работника ЖЭКа — раздражала соседей и, наверное, родственников, если они вообще у него были, создавая вокруг Привольского атмосферу недоверия.

Он жил один в трехкомнатной квартире стандартной хрущевской пятиэтажки, ездил на «москвиче» (это в начале-то XXI века!), под Москвой имел в собственности деревянное строение из бруса, вроде бы даже собранное собственными руками, на законных шести сотках земли.

Сказать, что Григорий Привольский был скуп, значило не сказать ничего. Имея приличный заработок, он шокировал продавцов просьбами «нарезать шестьдесят граммов докторской», а последние капли шампуня, оставшиеся на донышке, разбавлял водой и использовал еще несколько раз.

Когда Привольский покидал квартиру, ничего не менялось в окружающей его среде обитания. Если бы, к примеру, дом номер 8/2 по улице Новочеремушкинской хотя бы на три дня покинул дядя Семен — алкаш, дебошир, знаменитость локального масштаба, это событие заметили бы все — от участкового до самого последнего лежачего больного в квартале. Отсутствия Привольского никто и никогда не замечал.

Однако именно это обстоятельство было на руку Григорию Аркадьевичу и его коллегам. Может, и не было друзей у Привольского, зато коллеги имелись. Он трудился в НИИ, официально — Научно-исследовательском центре изучения альтернативной энергии (НИЦАЭ). Чем конкретно занимался Григорий Аркадьевич, мало кто знал. Да и если бы из праздного любопытства или еще по какой причине кто-то пожелал бы это выяснить, вряд ли получилось бы. Никаких сведений о существовании НИЦАЭ в общедоступных источниках не содержалось.

Для широкой и даже для узкой общественности такого центра не было в природе. Между тем он работал, причем очень интенсивно, особенно в последние годы. Правда, деятельность различных кафедр и департаментов центра очень отдаленно напоминала заявленное в названии направление науки.

Центр изучения альтернативной энергии занимал огромные площади, большей частью скрытые под землей. Бесчисленные помещения, лаборатории, конференц-залы, спортивный клуб и даже бомбоубежище простирались на территории в несколько десятков гектаров. Над всем этим подземным царством шумел Битцевский лес и возвышался Государственный палеонтологический музей, который, кстати, служил одним из входов в Центр, что, понятное дело, не афишировалось. Почти все служащие музея одновременно являлись сотрудниками Центра. Кем, в свою очередь, по совместительству являлись сотрудники Центра, никому не было известно. Очевидно, что организация существовала не на деньги Академии наук, но имела стабильное финансирование и очень серьезную государственную поддержку. Зарплаты научным сотрудникам выплачивались немалые, льготы имелись завидные.

Центром руководил доктор технических наук Сергей Самуилович Сосновский. В его рабочем кабинете висели фотографии, на каждой из которых он был изображен в компании с одним из трех самых больших начальников последней четверти века: Горбачевым, Ельциным, Путиным. Тридцать лет из своей сорокалетней карьеры Сосновский посвятил энергетике.

Смыслом жизни Сосновского была работа. Он не ходил в гости, не принимал у себя дома друзей, не смотрел кинопремьеры, но более всего почему-то не любил и не понимал театр.

Говорили, будто второй страстью в жизни Сосновского, помимо науки, была его любимая и верная жена Гуля. И все же работой он занимался столь самоотверженно, что порой абсолютно ничего не замечал вокруг. Именно в состоянии полной погруженности в процесс изучения предмета его однажды очень сильно скомпрометировали, результатом чего стало двухмесячное пребывание в тюрьме графства Саффолк в штате Нью-Йорк. После этого он, к своему глубочайшему сожалению, стал «невъездным» в США.

Были в биографии Сергея Самуиловича и другие яркие приключения, увлекательные и опасные командировки, но о них знали немногие посвященные, к числу которых относился его помощник и доверенное лицо Григорий Привольский.

Сегодня у Сергея Самуиловича был хороший день. Он готовился покинуть рабочий кабинет раньше обычного, то есть не в одиннадцать часов вечера, а, к примеру, в восемь или девять. Дома ждала Гуля, родственники и вкусный ужин по случаю празднования их серебряной свадьбы. Секретарь Ирина принесла Сосновскому свежие газеты и журналы, которые Сергей Самуилович с интересом просматривал, попивая кофеек из чашечки легчайшего английского фарфора.

Зазвонил телефон. Сосновский отставил кофе в сторону, положил газету на стол и снял трубку.

— А, это ты, Гриша, привет!

— Здравствуйте, Сергей Самуилович. Я зайду? — поинтересовался Привольский.

— Сейчас?

— Надо бы сейчас…

— Ну, заходи, коли надо.

Сосновский удивился. Помощник неизменно угадывал его настроение, а тут взял да и не угадал… Сегодняшнее настроение директора заключалось в том, чтобы никого не видеть. Он просто хотел, что называется, разгрести дела, просмотреть всякие отложенные до времени бумаги и спокойно уехать домой на торжество.

— Что стряслось? — Сосновский сделал вид, будто увлечен изучением заголовков «Коммерсанта». — Если ты про Плукшина, то я все знаю… Жаль старика. Очень жаль. Ты ведь дружил с ним или я чего-то путаю? У него кто-нибудь остался? Родственники есть? А то, может, надо помочь с организацией всяких там церемоний. И венок купить надо бы…

— Сережа, он украл контейнер с табличками! Вынес из лаборатории! И вот теперь он умер, а в квартире ничего не нашли!

Только в самых редких случаях Привольский позволял себе перебивать начальника, а тем более вспоминать, что с директором НИЦАЭ они когда-то сидели за одной партой, обращаясь к тому по имени.

— Как это «украл»? Ты не в себе… — Сосновский понял: произошло из ряда вон выходящее. — Ты серьезно? И ничего в квартире не обнаружили? Может, еще раз поглядеть, тщательней?

— Все обыскали, — со вздохом доложил Привольский. — Милиция на ушах стоит, даже эфэсбэшники в свободное от работы время помогали. Он или спрятал, или продал… Дело было в пятницу. Мы потеряли два или три дня. А родственников у него никаких нет. Разве что тетка в Екатеринбурге, но она на всю голову никакая… Правда, есть тут один…

— Черт… — Сосновский уже не сидел в кресле, а нервно мерил кабинет шагами. — Ты успел понять, что это вообще такое было?

— Конечно, нет. Мы только приступили к расшифровке. Ты… вы ж сами долго не давали денег на подключение спецов из Центра стран Азии и Африки. Я сколько раз просил, а вы говорили, дескать, хватит в бирюльки играть.

Сосновский замахал на него руками:

— То есть, по-твоему получается, я виноват? Ну-ну.

— Не в этом дело. Ладно… Это некие тексты. Но откуда, как попали в озеро, почему и кто их оставил? — продолжал Привольский. — По мне, так наиболее фантастическое объяснение и есть самое реальное: это действительно прилетело к нам с метеоритом. Неземное происхождение…

— Сейчас о земном надо думать, Гриша! Ну какого рожна ты пригласил сюда этого своего непризнанного гения? — Сосновский не на шутку рассвирепел. — Что, без него не расшифровали бы?! Как говорится, давай прекратим эту бесполезную дискуссию. Ты мне скажи: если вот сейчас, сию секунду, оживить поэта Лермонтова и показать ему в интернете репродукцию с его дагестанской акварели, к примеру… и тут же ее распечатать на принтере… Вот скажи мне, что он подумает? Он решит, что мы с тобой инопланетяне? Упадет в обморок? Нет! Он ущипнет себя для начала. Даже Лермонтов просто себя ущипнет, а уже потом начнет делать выводы. Я тебя очень прошу, никогда больше не говори мне про инопланетян. Почему это у всех сразу на языке, я в толк не возьму? Даже у господ ученых, к коим ты себя причисляешь. Меня тошнит от смелости предположений, граничащей с помешательством. У тебя, случаем, нет под рукой гигиенического пакета вроде тех, что дают в самолетах? Была б моя воля, нет правда, я бы расстрелял всех этих уфологов к чертовой бабушке!

Привольский удивленно вскинул брови. Не то чтобы ему не был знаком крутоватый нрав начальника, но сегодня тот вел себя чересчур эмоционально.

— Мне знакома эта ваша позиция, Сергей Самуилович. Напоминаю, что приглашение Плукшина для расшифровки я с вами согласовывал, — Привольский даже не стал скрывать, что обиделся. — И при чем тут Лермонтов?

— Не имеет значения, Лермонтов, Плукшин… тьфу ты, елки-палки, Пушкин или Айвазовский. Любой нормальный человек должен сначала разобраться, а потом уже делать выводы. Я не прав?

В кабинете повисло напряженное молчание. Настенные часы пробили полдень. Сосновский снял очки, протер их салфеткой, после чего с силой швырнул салфетку на стол. Она отскочила от края стола и отлетела в Привольского.

— Ой, — как-то по-детски воскликнул Сосновский, — извини.

Привольский махнул рукой: ничего, дескать.

— Нет, никогда, даже в другой жизни уборщица не научится оставлять вещи там, где я их привык видеть, — с возмущением проговорил Сосновский. — Ладно, Гриш, проехали про инопланетян.

Сергей Самуилович смягчился. Он долго глядел на Привольского из-под очков. Привольский, как правило, очень тяготился такими моментами, когда не знаешь, что и делать: говорить, молчать, петь песни, посыпать голову пеплом или же биться ею об стену. Было ясно: сейчас необходимо дождаться «вердикта» шефа. А тот просто сидел и молчал, хотя пропала-то, быть может, самая главная реликвия, обнаруженная человеком за последние сто, а может, и за целую тысячу лет.

«Вот ведь скотина этот Плукшин, — думал Привольский. — Гадина просто какая-то… Скоммуниздил уникальную вещь и сам умудрился помереть».

…17 июня (или 30-го, по «старому» стилю) 1908 года в бассейне реки Чулакан, больше известной как Подкаменная Тунгуска, случилось невиданное явление. В районе семи часов утра по местному времени, или в полночь по времени всемирному, небеса разверзлись и обрушили на землю удар такой силы, что взрывная волна от него несколько раз обогнула земной шар.

Оленеводы поняли: вот оно, сбылось-таки пророчество местных колдунов о сошествии в районе горы Шахрома строгого бога Агды. Наступал конец мира.

Те, кто в бога Агды не верил, не поняли ничего и очень долго к невиданному в новой истории человечества катаклизму относились с незаслуженным безразличием. Даже в самой России, где, в отличие от предшествовавшей ему пятилетки, год 1908 был беден на значительные события и отличался отсутствием потрясений, до изучения столь масштабного и неординарного природного явления руки ни у кого не дошли. По крайней мере, об этом свидетельствует официальная история научных изысканий.

Ученые вроде как заинтересовались таежной катастрофой по горячим следам, однако считается, что первые серьезные исследователи попали на место падения Тунгусского «тела» только в 1921 году. Одним из таких исследователей был Андрей Владимирович Куликов — человек определенно выдающийся, с яркой биографией, изобилующей белыми пятнами. В ней начисто отсутствует полтора десятилетия — будто Куликов целых пятнадцать лет находился где-нибудь в другом измерении или, к примеру, на Луне.

Как бы то ни было, впоследствии именно по настоянию Андрея Владимировича и при активной помощи академика Вернадского в июле 1939 года была снаряжена самая известная «метеоритная экспедиция» на Подкаменную Тунгуску. Получив средства, экспедиция погрузилась 12 июля в поезд Москва — Красноярск, но только 6 августа прибыла на место падения метеорита, по пути сменив поезд на самолет, а самолет — на гужевой транспорт.

По итогам «метеоритной экспедиции» А.В. Куликов подготовил сухой доклад о проведенных работах по исследованию заболоченной местности, текст которого можно без труда отыскать в архиве Академии наук. Однако, по свидетельствам некоторых участников экспедиции, Куликов изначально планировал включить в доклад не только информацию о количестве зондировочных пикетов и донных проб, но также некоторые сенсационные гипотезы о природе Тунгусского события. Предположительно, от неосторожного шага его отговорили старшие товарищи, возможно, сам академик Вернадский.

Остается загадкой, что происходило на месте катастрофы целых 18 лет, то есть с момента отправки первой экспедиции и до лета 1939 года. Есть предположение, что Куликов бывал там и до 1921 года, однако ни одного документального подтверждения этому не найдено.

Глубина фантазии авторов гипотез о причинах грозных таежных событий 1908 года менялась по ходу технологической эволюции. Но даже по прошествии целого века с момента катастрофы миф о материализовавшемся гневе бога Агды пока является столь же правдоподобной гипотезой, что и падение метеорита. Ведь почти все оленеводы послушно вняли рекомендациям колдунов и от греха подальше покинули район севернее Шахромы, то есть «двуглавой» горы Сахарная Голова, чуть ли не за неделю до того, как там произошла катастрофа.

Никаких научных доказательств существования эвенкийского бога нет. Но по сей день также не обнародована официальная информация об обнаружении хотя бы одного свидетельства падения метеорита в Сибири в тот злополучный день.

Международная ситуация первого десятилетия XX века рождала соответствующие ей гипотезы. Некоторые, к примеру, объясняли взрыв в тайге новой агрессией японцев против России. Говорили, что коварные подданные императора Муцухито изобрели то ли чудо-бронепоезд, то ли некий «чудо-мотор», в смысле «автомобиль» на газовой подушке, начинили его взрывчаткой и двинули к сердцу России, но в чем-то там просчитались.

Безусловно, звучали предположения о землетрясении, взрыве скопления шаровых молний, природного газа и даже детонации гигантской, невиданной по плотности тучи мошкары. По прошествии времени стали писать и говорить о столкновении Земли с кометным хвостом.

Досталось даже одной из самых загадочных личностей, когда-либо рождавшихся на планете, — изобретателю Николе Тесле. Говорили, будто тайге довелось стать полигоном для подтверждения его теории о возможности концентрированной «передачи токов сквозь землю».

Как раз к 1908 году этот ученый-провидец должен был закончить строительство башни-генератора, способной, по его словам, дистанционно творить чудеса разрушения.

Наконец, с 1945 года наступила эра гипотез об атомном взрыве, а чуть позже — о катастрофе космического корабля и даже выживших пилотах, коими могли являться, по разным данным, и «обычные» гуманоиды, и даже разбежавшиеся впоследствии по планете «снежные люди».

Оценить мощь и катастрофическое величие данного события в тайге по-научному сумели только через много лет, после того как американцы испытали на людях атомные бомбы и в лексикон вошли печально известные «мегатонны». Тунгусский взрыв, чья мощность была эквивалентна «двум тысячам Хиросим», уничтожил лес на площади, равной территории княжества Монако, — по современным представлениям такое под силу атомной энергии или внушительному космическому телу размером с четырехкомнатные апартаменты, либо и тому и другому вместе.

Несмотря на далеко не окончательную доказанность факта внеземного происхождения Тунгусского тела, на стороне этой гипотезы стояло устройство небесной механики, отнюдь не исключающее столкновение Земли с крупными космическими телами. Утверждать, будто вероятность подобного события чудовищно мала, значит мыслить исключительно земными категориями и земным мерилом пространства и времени. В масштабах Вселенной бомбардировка нашей планеты происходит с достаточной регулярностью, и последствия люди могли наблюдать во все времена и повсеместно. Огромные кратеры на Юкатанском полуострове, в пустыне на территории штата Аризона… Существует гипотеза, что даже Тихий океан образовался в результате столкновения Земли с огромным космическим объектом.

Целый век ученые провели в тщетных поисках истины. Невзирая на невыносимые условия работы и всяческие лишения, они буквально перерыли все в эпицентре взрыва и зоне возможного разлета осколков космического тела. В том, что речь шла об объекте внеземного происхождения, почти никто не сомневался, но за пределами этой аксиомы единство научного мира заканчивалось. Сторонники теории о столкновении с Землей космического корабля пришельцев думали, что спорили с традиционной наукой. Традиционная наука их, что называется, в упор не замечала, продолжая создавать гипотезы. Попутно энтузиасты из всех стран мира искали на месте следы космического объекта.

И ведь нашли…

Однако тут же столкнулись с интересным парадоксом. Найти-то они, конечно, нашли, но поведать миру о своем открытии не успели. Результаты экспедиции поспешно засекретили, энтузиастов, среди которых были граждане цивилизованной Италии, они же инвесторы экспедиции, грамотно запугали, чтоб те держали язык за зубами, для верности щедро подкупили, вернув большую часть вложенных в экспедицию средств, да и отправили восвояси. Все находки, а также фото и видеоматериалы, по договоренности с властями, исследователи скрепя сердце отдали на вечное хранение российским специальным службам. А те, недолго думая, передали их в Центр Сосновского и благополучно обо всем позабыли — у спецслужб и без того серьезных земных дел по горло.

В средствах массовой информации достойно отметили 100-летие падения Тунгусского метеорита и пожелали ученым успехов в дальнейших малоперспективных поисках истины…

Итак, на значительной глубине, под метровым слоем ила в озере Чеко нашли несколько метеоритных глыб. Само озеро, не помеченное на военных картах конца XIX века, наверняка образовалось в результате единовременного и мощного внешнего воздействия летом 1908 года. Его воронкообразная форма ничем не отличалась от типичных ударных кратеров сравнительного размера. Дело наверняка было так: фрагмент небесного тела на бешеной скорости врезался в земную поверхность, при этом энергия удара смогла растопить вечную мерзлоту, вызвать выделение метана и мощнейший взрыв. В итоге появилось озеро диаметром в полкилометра.

Традиционная наука могла бы получить подтверждение верности скучной теории и доказательство своей правоты. Но пока наверху решали, ставить ли науку в известность о находке, Центру Сосновского уже досталось нечто большее. Недалеко от места, где покоились осколки «метеорита», поисковая бригада натолкнулась на вполне земной предмет — прямоугольную коробку из оцинкованного железа. Коробка служила местом хранения вещей, теоретически способных произвести переворот в сознании всего человечества, вызвать опаснейшее брожение умов, что в наш век нигилизма могло иметь непредсказуемые последствия.

В ящике хранились таблички с текстами. Всего четыре штуки, размером приблизительно 20 х 40 сантиметров каждая. Исследования показали: металл, из которого таблички изготовлены, обладает неизвестными характеристиками и фантастическим запасом прочности. Он не гнулся, не ломался, не окислялся, не плавился. Иными словами, его структура выдерживала любое известное науке физическое воздействие.

Но этот чудесный факт не поразил ученых столь же сильно, как данные об абсолютной идентичности состава, свойств и, скорее всего, происхождения табличек и осколка космического тела, найденного в озере благодаря эхолокации и терпению специалистов.

Григорий Аркадьевич Привольский стремился поскорее расколоть этот орешек, расшифровать тексты и вопреки здравому смыслу выступал за предание гласности всей этой истории, настойчиво предлагая свои услуги в качестве глашатая великой сенсации. Сосновский же осторожничал, продолжал консультации с ФСБ, изучал отчеты экспедиции, обнаружившей контейнер, вникал даже в незначительные подробности поисков. Он уже перестал сомневаться в верности выводов о сроке, который находка провела под водой, — около ста лет, — но даже слышать не хотел о том, что содержание контейнера представляет собой зашифрованное послание из других миров.

Сосновского терзали догадки, что в действительности они имеют дело с хитроумным мошенничеством то ли со стороны религиозных фанатиков, то ли, наоборот, со стороны врагов официальной церкви.

Однажды в стенах Центра появился Плукшин, когда-то учившийся в МГУ на одном потоке с его директором и замом, и с энтузиазмом героев первых пятилеток, игнорируя выходные и даже перерывы на ланч, приступил к расшифровке загадочного «послания с неба».

Все шло прекрасно до того дня, когда он исчез и вскоре погиб от пули неизвестного бандита. Оказалось, что с ним исчезла и ценная находка. К тому же все бумаги, относящиеся к переводу, испарились, а в компьютере, которым пользовался ученый, не было найдено ничего стоящего — Плукшин использовал переносные устройства хранения данных.

— И как он вообще мог пронести железки через нашу систему безопасности? — не выдержал молчания Привольский. — Впрочем, мы даже не успели понять, железки это или что-то другое.

— А? — Сосновский будто пробудился ото сна. — Как, как… Это все равно, из чего они сделаны. Тут ведь не нужно целую операцию готовить. Чтобы такое совершить, людей своих не надо иметь в охране, камеры отключать. Чушь несусветная. А ты уверен, что он их вынес?

— А кто же еще?

— Послушай, Привольский, а кому вообще нужны эти таблички? Их ведь не продашь за границу коллекционеру какому-нибудь…

Привольский с удивлением взглянул на директора.

— Продать?

— Ну да. Предположим даже, что это так. Другое дело — кому?

— А может, он расшифровал их и что-то узнал такое, от чего просто свихнулся… — Сосновский покрутил пальцем у виска.

— Ты, смотри, сам не свихнись, — Привольский тяжело вздохнул. — Кстати, — сказал он, — говорят, милиция задержала подозреваемого в убийстве. Может быть, клубок раскрутится.

— Кто такой?

— Да никто. Парень, зовут Антон Ушаков. Скорее всего, хороший знакомый Плукшина. Он с ним долго беседовал как раз перед тем, как профессора нашли мертвым.

— Антон Ушаков? Знакомая фамилия…

— Так ведь адмирал Ушаков…

— А, ну да, ну да. Просто фамилия на слуху. И что он?

— Не знаю. Начальник охраны больше в курсе.

Опять наступило молчание. Привольский снова вздохнул, но теперь уже как-то совсем глубоко, тоскливо.

— Сергей Самуилович, — начал он тихо и тут же, повысив голос и уже глядя в глаза директору с решимостью и отчаянием идущего на таран летчика-истребителя, продолжил: — Это моя вина. Я несу ответственность за приглашение Вилорика Рудольфовича в институт для расшифровки текстов. Считаю, после случившегося я больше не имею морального права работать в своей должности…

— Гриша, ты дурак? Только не хватало нам здесь театра оперетты, — Сосновский не любил патетики и непрактичных разговоров. — Давай лучше таблички искать. Этим и займись.

— Не могу я больше. Вот, я бумагу написал… — он достал из непрозрачной папки листок и протянул его Сосновскому.

Тот молча взял бумагу, пристально и недобро глянул на Привольского, прочел, положил на стол. Пожал плечами и отчеканил:

— Нет проблем, я подпишу сегодня твое заявление. У тебя все?

Григорий Аркадьевич меньше всего ожидал услышать такое, и потому лишь кивнул растерянно.

— Ну, тогда пока, — завершил разговор Сосновский.

Стоило Привольскому покинуть кабинет, где они провели вместе столько часов, дней и месяцев, дружно решая сложнейшие и нетривиальные задачи, директор снял трубку телефона:

— Наружку за Привольским…

Услышав на том конце провода возражения и уточняющие вопросы, Сосновский добавил раздраженно:

— Слушай, хватит! Пускай твои люди станут его тенью. Это все, что от тебя требуется. А мне не до того сейчас, чтобы все тебе объяснять.

Когда наступил вечер, Сергей Самуилович снял очки и, держа их в руке, вышел из кабинета. Он прошел по длинному коридору, увешанному репродукциями картин русских художников, открыл дверь в кабинет Привольского, включил свет и подошел к письменному столу. Осмотрев стол, Сосновский неловко повернулся и случайно задел массивный фолиант. Тот с грохотом шлепнулся на пол. Он поднял книгу. Это была «История искусств» Гнедича издания 1897 года.

Сергей Самуилович увидел на полу небольшой прямоугольный конверт, по всей вероятности, выпавший из книги. Он поднял его, развернул. Внутри оказалось письмо от Плукшина, по рассеянности забытое Григорием Аркадьевичем. Тут же лежал какой-то ключ.

Прочитав письмо, Сосновский вновь надел очки, метнулся к столу, схватил телефонную трубку и строго приказал невидимому помощнику:

— Машину мне. Поедем на квартиру Плукшина… Немедленно!

Войдя в квартиру убитого, Сосновский покосился на стену в прихожей и на паркет с отчетливыми следами крови. В квартире все было перевернуто вверх дном. Он осмотрелся и прошел в кухню. Открыв духовку, извлек оттуда противень, тщательно исследовал его поверхность и, усмехнувшись, изрек:

— Гений… Да… Вот ведь шутник!

Покидая квартиру, Сосновский не удержался и вновь покосился на место, где, должно быть, лежало тело профессора. Ему почудилось, будто на стене имеется еле различимая надпись. Наклонившись, Сергей Самуилович прочел: «бобо».

«Больно ему, видимо, было, бедняге», — спешно покидая квартиру покойного, рассеянно подумал Сосновский.

Глава четвертая

Вечером того же дня Александр Валентинович Тихонов припарковал свой любимый «патрол» в одном из переулков Остоженки.

То, что Плукшин просил передать ему на словах — «Молочный, 4», означало всего лишь московский адрес. Озадаченный, Тихонов остановился перед пятиэтажным жилым домом, охраняющимся не менее серьезно, чем средней руки военный объект. Судя по внешним признакам, здание еще не было заселено, хотя строительство определенно находилось в завершающей стадии.

Итак, он нашел дом, о котором говорил профессор. Но что означает «место 2»? Парковочное место возле дома? Или на подземной стоянке? Если Плукшин говорил про плиту, второе подходит больше.

Александр Валентинович на всякий случай прошелся вдоль фасада, затем свернул за угол и оказался во Втором Зачатьевском переулке. Никаких парковочных мест снаружи он не заметил.

Отовсюду слышался веселый колокольный звон — благодатный фон патриархальной жизни столичного центра. Колокола порой даже заглушали автомобильные гудки и шум улиц, на некоторое время напоминая гражданам о необходимости подняться над суетой и пойти в храм.

Из ворот Зачатьевского монастыря чинно выходили женщины в платочках. На лицах многих застыло выражение смирения и блаженной грусти. Колоритный дворник тюркской наружности в оранжевом одеянии мел тротуар. Водители двух автомашин, пытающихся разъехаться в переулке, заставленном транспортом столь же хаотично, как детская комната игрушками, громко и изобретательно покрывали друг друга матерными выражениями.

«Москва», — вздохнул Александр Валентинович.

Обстановка для «операции» была подходящей. Охрана дома постоянно отвлекалась на проходящих мимо людей и городскую какофонию. Тихонов изучил многочисленную и довольно разношерстную группу рабочих, в основном приезжих с юга бывшего СССР, суетящихся у ворот подземного гаража.

Он окинул взглядом свои «боевые», видавшие виды джинсы, одернул черную майку и решительно направился к строителям, в отдалении грузившим на тележку аккуратные мешки с цементом. Ему не составило труда затесаться в толпу. Вместе со всеми он бросил в тележку несколько мешков, после чего одежда его приобрела необходимый для выполнения задачи вид, который и послужил ему пропуском в гараж.

Подземное помещение было просторным, прекрасно освещалось и вентилировалось. Тихонов осмотрелся и, к своему удовлетворению, не обнаружил камер слежения. Помогая рабочему везти тележку, он громко вздохнул и, как бы между прочим, с подчеркнутой завистью в голосе произнес:

— Да, блин, большой гараж… И сколько машин тут помещается? Живут же люди, а! Квартиры у них в центре Москвы, да еще так много машин.

— Не говори, — с готовностью откликнулся «коллега». — «Золотая миля»… Красиво живут мо-скали-то…

— Сам с Украины?

— С Чернигова. А ты?

Александр Валентинович сделал вид, что вопроса не расслышал.

— Сколько тут машин влезет, интересно? — произнес он, будто спрашивая себя самого.

— А, так это ясно, — отозвался парень с Украины. — Тут номера на полу. Всего семьдесят. А квартир двадцать пять.

— Вот это да! — искренне восхитился Александр Валентинович. Разгрузив тележку, он приступил к поиску парковки под номером два.

Кстати это было или наоборот, но как раз на том самом месте, где, по логике, должна была располагаться парковка номер два, зияла глубокая яма. По краям ее были беспорядочно разбросаны куски бетона, битый кирпич и обрезки труб.

— Таджики раскопали, — будто отвечая на мысленные вопросы Тихонова, отозвался общительный украинец. Видно, он за компанию решил пройтись с ним по гаражу. — И зараз засели чаи гонять. Устали, работнички… И закапывать ни в какую тебе.

Александр Валентинович быстро подошел к таджикам и, придав себе уверенный начальственный вид, сухо поприветствовал их. Некоторые даже почтительно приподнялись со своих мест.

— Когда яму будете зарывать? — строго спросил он.

Таджик в годах ответил на хорошем русском языке:

— Завтра зарывать будем. Рабочий день уже кончился. Завтра.

Он взял чайник и налил себе кипятку в алюминиевую кружку. Александр Валентинович, при всем его самообладании, чуть не подпрыгнул от радости, увидев, что использовали гастарбайтеры в качестве подставки для чайника.

— И много у вас таких подставок красивых? — поинтересовался он, взяв в руки металлическую табличку, с двух сторон испещренную рисунками и надписями на неизвестном ему языке.

— А много, много, — ответил тот же самый таджик.

— Покажете?

— Тут лежали где-то… Вот, нашел, гляди, — он протянул Тихонову еще одну.

«Так, — подумал Александр Валентинович, — пока всего две. А где еще две?»

— Это много? Тут же всего две штуки. Больше нет? — спросил он у таджика.

— Есть, завтра поищем.

«Завтра» Александра Валентиновича не устраивало. Необходимо было укрепить свой авторитет. Но как это сделать, каким образом дать понять им, что он действительно большой начальник, с которым следует быть разговорчивей?

Александр Валентинович заметил под длинной деревянной лавкой несколько бутылок пива и молодого рабочего с открытой бутылкой в руке.

— Это что такое?! — спросил он сурово.

Любитель пива испуганно взглянул на Тихонова и тут же перевел умоляющий взгляд на таджика, что говорил по-русски.

— День рабочий кончился, — пояснил тот.

— А Аллах как же? Запрещает ведь это дело? Поди, расстроится? — почему-то спросил Александр Валентинович.

— Не расстроится. Мы же под землей. Аллах не увидит и не расстроится, — ответил на полном серьезе таджик.

Тихонов сдержанно улыбнулся.

— И все-таки, где остальные железки? — спросил он, замечая искорки подозрения в глазах у старшего таджика.

— Тут они, начальник, — отозвался тот, что пил пиво.

Тихонов оглянулся и увидел у него в руках недостающие таблички. В это время старший потянулся к Александру Валентиновичу, намереваясь забрать таблички. Тихонов сделал шаг назад, развернулся, уже не церемонясь, выхватил из рук рабочего оставшиеся артефакты и решительно направился к выходу.

— Эй! — услышал он за спиной и, не оглядываясь, бросился бежать к выходу.

Охранник с интересом взглянул на бегущего «гастарбайтера». Не дав ему возможности принять правильное решение, Тихонов бросил на ходу:

— Воду прорвало в гараже! Щас все зальет к чертовой матери! Я за прорабом… — и был таков.

«Какой суетливый город! — подумал Александр Валентинович, на ходу доставая из кармана ключи от джипа. — Спешат все куда-то. Сплошные нервы…»

Глава пятая

Еще в машине Сосновский тщательно изучил изобретение покойного профессора Плукшина и вновь искренне удивился смекалке своего коллеги по цеху. Одновременно директор Центра был не на шутку озадачен странным поведением Плукшина после расшифровки текстов на табличках. С точки зрения обычной житейской практики было соблазнительно отнести действия профессора к проявлению параноидального психоза и на этом анализ мотивов его поступка завершить.

Плукшин украл таблички, затем инициировал квест, разделив их сообразно логике, понятной ему одному, и при этом зачем-то сообщил Привольскому о существовании… пятого артефакта.

Итак, в найденном в тайге контейнере было скрыто четыре таблички.

Ни одной из них у Сосновского теперь не было, а имелось творение изощренного ума Плукшина, который умудрился впаять (и как только сумел!) аналог найденных в тайге пластин в противень своей видавшей виды плиты, видимо, полученной им еще от государства во время последнего в истории страны бесплатного капитального переоснащения старого московского дома.

Да, еще было письмо, припрятанное между страницами книги Гнедича. Оставалось только гадать, зачем профессор все это сделал. Не иначе как Плукшин не исключал вероятности своей скоропостижной кончины. Он фактически завещал Привольскому свои догадки относительно содержания найденных текстов.

Но почему же тогда он разделил таблички и части расшифровки? Чего или кого боялся? Если Привольский получил лишь пятую часть «сокровища», кому досталось остальное? Выходит, имелись у Плукшина другие душеприказчики, помимо Григория Аркадьевича.

Сергей Самуилович развернул листок и вновь прочел письмо, вдумываясь в каждую фразу, перечитывая заново предложения, анализируя каждое слово:

«Григорий! Это сенсация века. Величайшее открытие в истории человечества. Распоряжаться этим богатством индивидуально, увы, не имеет права ни один человек на Земле. И я сделаю все, абсолютно все, что в моих силах, чтобы не случилось непоправимое и эта находка не осела в домашней коллекции очередного профана…

Это достояние всей нашей цивилизации. Однако ирония в том, что, обнародовав содержание текстов «в лоб», мы превратимся в вечное посмешище, и погонят нас из науки поганой метлой. Мне не привыкать, а вашей карьере наступит конец. Пока же попытайтесь открыть глаза и ответить на один простой вопрос: откуда в озере Чеко, в эпицентре катастрофы 1908 года, под слоем ила мог оказаться пролежавший там сто лет контейнер с текстами, в которых упоминаются современные глобальные проблемы?

Да, я сумел расшифровать тексты, и, поверьте, мне просто повезло. Меня не будет в Москве несколько дней, так что не ищите.

Чтобы сделать первый шаг по пути к восстановлению взаимного доверия, я предлагаю: как прочтете записку, поезжайте ко мне на квартиру. Там, в газовой плите у меня на кухне, вы найдете пятую табличку (не удивляйтесь, она досталась мне по праву, задолго до нынешней экспедиции на Подкаменную). Прошу простить меня за дерзкий поступок, но я решил таблички хорошенько запрятать, пока вы мне не поверите, да и чтобы ни у кого не случилось соблазна отправить их в спецхранилище, упаси Боже, продать коллекционерам и проч.

Надеюсь, я вас достаточно заинтриговал, и если у вас есть желание продолжить разговор, ждите моего звонка послезавтра вечером. Я скажу вам, где и когда мы сможем с вами встретиться и потолковать. Местонахождение остальных табличек позволю себе оставить до поры в тайне, ведь я не уверен, что мое письмо убедило вас в истинности моего открытия».

— «Моего открытия»… Как бы не так, — проворчал Сосновский. — Похоже, перед гибелью Плукшин окончательно спятил. И почему это Привольский ни словом не обмолвился о письме профессора? Выходит, это из него он понял, что Плукшин вынес таблички из Центра и не думает возвращать их. Тут определенно пахнет заговором.

Сосновский водил по табличке указательным пальцем, пытаясь определить значение знаков и символов, и даже предпринял попытку составить из своих предположений отдельные фразы. Выходила досадная околесица — в таких делах директор Центра не был силен.

Несмотря на скептическое отношение к «открытию» Плукшина, эта история, похоже, Сосновского все больше увлекала. Он был из породы людей, обладающих уникальной способностью находить всему и вся рациональное объяснение, а при отсутствии оного набираться терпения и ждать озарения или новых сведений, способных пролить свет на загадку. В данном случае ситуация была из ряда вон выходящей. И ее специфика требовала активных действий. Ведь из-за этой сибирской находки уже лишили жизни человека.

Сосновский положил записку Плукшина на сиденье, уперся локтем в ручку двери и погрузился в созерцание мелькающих за окном деталей уличного пейзажа.

В ту же минуту зазвонил его мобильник.

— У аппарата Сосновский.

— Сергей Самуилович?

— Ну да, я же и говорю… Кто это?

— Слушай сюда, лысый, — голос в трубке звучал зловеще и чуждо. Настолько некомфортно он звучал, что даже Сосновский, не робкого десятка человек, повидавший немало на своем веку, застыл и провел рукой по мгновенно вспотевшей бритой голове. — Все, что ты прихватил в квартире, выбросишь из окна на Фрунзенской набережной под пешеходным мостом на стороне реки. Иначе ты у меня домой или в свой ботанический центр сегодня не вернешься.

Звонивший тут же отключился.

Сергей Самуилович испугался. В эту минуту он рассудил, что ему, в сущности, нет никакого дела до бредовых гипотез сумасшедшего Плукшина. Всю свою жизнь Сосновский посвятил изучению материального мира, тайн природы, имеющих разумное объяснение. И что тогда мешает ему продолжать в том же духе, вплоть до заветного дня почетного ухода на пенсию? И не бросить ли сейчас этот чертов противень на мостовую?

— Коля, — Сосновский чуть слышно позвал водителя.

— Да, Сергей Самуилыч?

— Нам надо на Фрунзенскую набережную. Развернись над тоннелем на Маяковской. Поедем по набережной в сторону центра.

— Как скажете.

На подъезде к мосту Сосновский попросил водителя притормозить.

Директорский «ниссан теана» имел спецномера — парковаться этой машине разрешалось повсеместно. Наверное, даже если бы водителю взбрело в голову прокатиться по пешеходному мосту, найди он способ переместить на него автомобиль, ни один сотрудник ДПС ему и слова бы не сказал. Если такие люди едут на машине по пешеходному мосту — значит, так положено.

Директор Центра изучения альтернативной энергии обернулся и увидел, как в отдалении от них остановились два немытых внедорожника неопределенных моделей — то ли «шевроле тахо», то ли еще что-то подобное, столь же крупное, агрессивное, вызывающее.

«Черт», — подумал Сосновский.

По дороге сюда он напряженно размышлял о мотивах тех или иных человеческих поступков и теперь сильно засомневался в целесообразности с ходу идти на поводу у неизвестных подонков, осмелившихся припугнуть по телефону его, столь влиятельного и уважаемого человека, к тому же отсидевшего когда-то срок пускай даже в американской, но все же тюрьме.

Беда, однако, заключалась в том, что влияние Сосновского было засекречено, как и его работа. Это означало, что попросить помощи «официально» он мог только у службы безопасности Центра или позвонив по «02».

«А вот фигу тебе, гад», — резюмировал доктор технических наук цепь умозаключений, приведших его к единственно верному с его точки зрения решению.

— Коля, у тебя в машине, а конкретно в салоне, есть что-нибудь увесистое?

Шофер удивился, но ответил обстоятельно:

— Так точно. Имеется монтировка, переносной телевизор, который я выиграл на «Авторадио», ящик с инструментами маленький. Там, под передним сиденьем…

— Стоп. Телевизор жалко, а вот ящик подойдет. Вынь-ка для начала инструмент, пока я буду разговаривать по телефону.

Сосновский набрал номер руководителя Департамента безопасности НИЦАЭ, кратко изложил ситуацию.

— Хорошо, понял вас, Сергей Самуилович, — отрапортовал тот.

— Ваши действия?

— Позвоню в Следственный комитет важняку, который занимается нашим делом. Если вызывать наряд «с улицы», на объяснения потратим драгоценное время. Одновременно выдвигаюсь сам с ребятами в вашу сторону. Разрешите осуществлять слежение за вашим автомобилем?

— Михалыч, — раздраженно проговорил Сосновский. — Можно подумать, ты его когда-нибудь не осуществлял. Ладно, в целом действия одобряю, — Сергей Самуилович жестом приказал водителю трогаться. — Только медленно поезжай, — добавил он. — И дай мне ящик.

«Хвост» из двух джипов покорно последовал за «ниссаном». Под мостом Сосновский открыл окно и выбросил ящик на тротуар.

— Гони! Быстро, Коля, очень быстро, дорогой…

Оглянувшись, Сосновский увидел, что один из джипов притормозил под мостом, из него выскочил человек в темной одежде и подобрал ящик. Вторая машина, не сбавляя скорости, помчалась вдогонку за «ниссаном».

— Сергей Самуилыч, — с тревогой произнес водитель. — Там джип сзади слева меня к обочине притирает. Может, выйти, по голове ему настучать? Развелось уродов…

— Коля, — Сосновский тяжело дышал. — Ты давай рули. Надо уйти от него.

— Не уходится, Сергей Самуилович! — крикнул Коля. — У него движок мощней… Да это еще и «хаммер». Раздавит к чертовой бабушке! Глядите, все жмется, вот гад! Ай ты, елки зеленые!

Сосновский услышал душераздирающий лязг металла, и в то же мгновение его сильно бросило вперед. Ударившись о подголовник переднего кресла, он оценил мудрый совет знакомых инспекторов ГИБДД обязательно пристегиваться, даже когда путешествуешь на заднем сиденье. Ему почудилось, будто машина оторвалась от земли — ощущение, как в самолете, когда он взлетает.

Страшной силы удар потряс салон, треснули стекла; автомобиль теперь разворачивало и несло в сторону парапета набережной. Еще секунда, и «ниссан», опрокинувшись на крышу, уперся в гранитное ограждение и замер. В этот самый момент Сосновский услышал приближающийся вой сирен и потерял сознание.

Из преследовавших его джипов высыпали люди. Один из них, одетый в ветровку с надписью «Harley Davidson», подбежал к «ниссану», стремительно наклонился и, просунув руку в окно задней двери, вынул большой металлический предмет — противень из квартиры Плукшина. Поискав еще что-то глазами, он мельком взглянул на раненого водителя и находящегося без чувств Сосновского и жестом позвал своих людей.

Одновременно к месту аварии подкатила машина Госавтоинспекции и патруль из местного РОВД на «десятке».

— Все нормально, коллеги, — спокойно произнес человек в ветровке. — Свои, — и протянул взявшим автоматы на изготовку «коллегам» малиновые «корочки» в прозрачной обертке.

Глава шестая

Сегодня, 1 июня, Антон Ушаков собирался с друзьями в мотопробег. Добравшись до дома после инцидента в квартире Плукшина и последовавшей затем погони, Антон поначалу решил все отменить. Но после, уже отдышавшись и успокоившись, наоборот, посчитал крайне полезным уехать из города, да еще в сопровождении верных друзей на мотоциклах.

Погода была отвратительней некуда, посему можно было считать, что приключения, о которых он так мечтал, посыпались дождем.

Накануне вечером Антон решил тщательно проверить мотоцикл. Сегодня, в такую мерзкую погоду, идея показалась ему неудачной. Убедившись, что давление в шинах в пределах нормы, Антон этим и ограничился, завел байк, прогрел его и аккуратно выехал на дорогу.

Колонна из десяти мотоциклов двигалась по Новорязанскому шоссе в сторону Бронниц. Шел дождь. Байкеры ехали, сжав зубы, напряженно глядя вперед сквозь сплошную стену воды и капли, расплывающиеся на забралах шлемов.

Антон вел свой чоппер аккуратно, не рискуя, притормаживая перед глубокими лужами, стараясь при этом не отставать от ведущего. Хорошо еще, догадался захватить дождевик — нехитрую премудрость, обязательную часть экипировки мудрых и бывалых мотоциклистов. Комбинезон укрывал его с головы до пят, что, впрочем, не мешало дождю бессовестным образом проникать внутрь, вызывая озноб и чувство дискомфорта.

Вот тебе и байкерская романтика.

Остановились пополнить запасы горючего. На заправке под навесом обменялись впечатлениями от дороги. Старший по группе, с шевроном «Дядя Тарас» на рукаве куртки, сняв подшлемник, закурил.

— Ну, так кто назначил дату сегодняшнего пробега? — поинтересовался он, лукаво глядя на Антона.

Антон развел руками.

Коренастый парень, весь облаченный в кожу, промокший до нитки, кивнул с улыбкой, но тут же резонно заметил:

— А тут не поймешь, что лучше. Когда в прошлом сезоне летом в Задонск ехали в источнике купаться, помните, ко мне под шлем пчела залетела?

«Угу», «А то!», «Было дело!» — послышалось отовсюду.

— Ну вот, я и говорю, она там минут пять летала, пока я не остановился. Мы ж тогда фуры обходили, она как раз в тот момент ко мне и попала. А как там остановишься? Думал, сейчас за нос тяпнет — нос распухнет, и шлем после на голову не налезет!

Все засмеялись добродушно. Эту историю ребята слышали почитай уж раз десять. Но все равно весело.

— А, так это у Ельца было, — встрял в разговор парень в куртке с рисунком котенка и шевроном «Котя» с надписью «Ща порву!». — Мы тогда по левой полосе все шли и по гравию. Там не до остановок было. У Обморока глушитель еще после этого отвалился.

И снова все смеялись, вспоминая, как тщетно искали по окрестным деревням сварочный аппарат и как потом шарахались от их колонны автомобили — такой жуткий рев издавала лишенная выхлопной трубы «Ямаха».

Антону полегчало на душе. Дорога сулила приключения, свободу, отсутствие условностей. Целых два дня в компании бесхитростных товарищей, единомышленников. Поручение несчастного Плукшина выполнено, из города он на всякий случай уехал.

У поста ДПС на повороте в сторону Быково колонну остановили. Одиночные патрули обычно не связывались с байкерами — мало ли что можно ожидать от этих «отморозков». Но на этот раз мотоциклистов окружило до полувзвода бойцов дорожно-патрульной службы.

— Сейчас будут спрашивать, сколько стоит, да какой движок, — вздохнул дядя Тарас.

Сотрудники Госавтоинспекции не спеша проверяли документы. Один из них, отойдя в сторону, убрал автомат за спину, достал мобильный телефон и сфотографировал мотоциклы.

Когда очередь дошла до Антона, проверяющий его инспектор предложил ему пройти на пост. У Антона защемило сердце. Он сделал вид, что удивлен персональным приглашением, но спорить не стал.

В помещении пахло то ли воблой, то ли еще непонятно чем. Повертев в руках техпаспорт, сидящий за столом грузный капитан милиции произнес:

— Антон Евгеньевич, ваш мотоцикл не числится в угоне?

Антон вскинул брови.

— Это вы у меня спрашиваете, товарищ капитан? Да вы гоните! — воскликнул он и сам удивился столь необычной для него манере обращения.

Милиционер обернулся, посмотрел на Антона, и тому на секунду померещилось, что капитан чуть заметно кивнул, будто подтверждая: «Да, гоню».

— Придется транспортное средство проверить, как говорится, по полной программе, — выдал капитан.

— Да мне ехать надо! — пытался возражать Антон. — Люди ждут. Нам еще до Рязани… И потом, этот байк со мной уже лет пять. Сто раз ведь останавливали, и все было нормально. Я ж его не на рынке покупал…

— Ну и что? И в салонах продают ворованные, — спокойно возразил капитан.

В кармане Антона зазвонил телефон.

— Слушаю.

«Кто это, интересно, хочет меня в самый “подходящий” момент?» — подумал Антон.

— Привет, это Леша.

Звонил Алексей Исаков, школьный приятель Антона. Они до сих пор дружили, хотя и встречались нечасто, два-три раза в год. Но в День милиции, io ноября, «святое дело» — виделись обязательно.

Леша служил следователем по особо важным делам при достаточно специальном милицейском департаменте. Название департамента Леша никогда не произносил, визитками своими не разбрасывался.

— Лешка? Привет. Слушай, тут у меня легкая проблемка. Перезвонишь? Или давай я сам наберу тебя, как смогу.

На другом конце повисла пауза, после чего Исаков снова заговорил, причем ледяным тоном:

— У тебя не маленькая проблемка, а большая проблема.

— Как? Ты в курсе уже?

— В курсе чего? — терпеливо, по-милицейски, вопросом на вопрос ответил Исаков.

— В курсе того, что меня остановили недалеко от Быково, на Рязанке и мотик сейчас вот-вот конфискуют. Мы в пробеге с ребятами…

На пороге возник дядя Тарас, всем своим видом олицетворяющий большой знак вопроса.

— Погоди ты, дядя Тарас, я сейчас… — махнул рукой Антон.

— Какой дядя Тарас? Какой пробег, Антон? Ты подозреваешься в убийстве Вилорика Рудольфовича Плукшина. Знаком тебе этот человек? Тебе лучше не отсвечивать, пока я тут не выясню, что к чему. Иначе тебя примут на тройку лет, пока выяснится, что ты ни при чем. Если, конечно, ты действительно не при делах. Телефон свой выкинь, если что, звони мне из автомата по тому, что у тебя определился. Все.

— Леша, я не совсем понимаю… — Антон говорил и при этом краем глаза наблюдал за капитаном ДПС.

Он весь похолодел, в голове тревожно застучали молоточки. Хотелось задать Алексею несколько вопросов, но в присутствии сотрудника ГИБДД он на всякий случай воздержался.

— Как на месяц-другой? — произнес он в телефонную трубку почти шепотом. — Это все ерунда какая-то, недоразумение…

Антон слышал свой голос будто со стороны. И со стороны ему было ясно, что молотит он полную чушь. Теряя время, говорит, будто читает сценарий недорогого телесериала. А надо взять себя в руки да поскорей приступить к анализу ситуации. Во-первых, Лешка вроде был надежным товарищем, во-вторых, учитывая его положение, сильно рисковал, запросто предупреждая «преступника». Значит, следовало всерьез отнестись к его словам.

Антон опять взглянул на капитана.

«Блин, — пронеслось у него в сознании, — а вдруг эта чепуха с мотоциклом — только предлог, чтобы меня задержать!»

— Наговорились? — спросил капитан тоном человека, уставшего на работах по погрузке каменного угля.

Антон кивнул.

— Поезжайте аккуратней, и счастливого пути, — капитан вернул Антону техпаспорт, удостоверение и произвел правой рукой движение, напоминающее взмах лебединого крыла, — отдал честь.

— Ага, — ответил Антон. — И вам тоже.

Сотрудник Госавтоинспекции, до того момента не удостоивший Антона взглядом, поднял глаза от разложенных на столе бумаг. Но Антон уже выбегал на улицу.

Сейчас ему обязательно, просто необходимо побыть одному. Но как это устроить, если друзья уже сидят в седлах в нетерпеливом ожидании продолжения поездки? Антон рассудил: нужно ехать вместе со всеми, а уже после определяться с дальнейшими действиями.

«Не буду портить праздник ребятам, — подумал он. — Все! Вон из Москвы!»

Он ехал в колонне и тщательно обдумывал варианты дальнейших действий. Собственная судьба волновала сейчас Антона больше, чем возможные причины гибели загадочного профессора или содержание его послания Тихонову. Впрочем, поневоле Антон превратился в действующее лицо этой истории, и ему уже нельзя абстрагироваться от обстоятельств, ставших фоном самых крупных неприятностей, когда-либо случавшихся с ним в жизни. Да, было дело, когда на него наставляли пистолеты и даже пытались арестовать за границей, но еще никогда Антон Ушаков не был в розыске в качестве обвиняемого в убийстве.

Это требовало осмысления.

В кармане куртки завибрировал телефон. Антон обогнал колонну и остановился у обочины. Друзья встали неподалеку.

Это снова был Исаков:

— Ты где? — спросил он. — Впрочем, неважно. Если на трассе, лучше уходи с нее.

— Да куда я уйду? В лес, что ли?

— Быстро определяйся и уходи. Ты кому про свой пробег рассказывал?

— Всем.

— Так, понятно. Бросай мотоцикл. Тебе надо срочно исчезнуть из Москвы, из области. Ума не приложу даже, что тебе теперь посоветовать… На электричке нельзя, на машине — тоже нельзя…

— А почему на мотоцикле-то нельзя?

— Ни в коем случае — слишком приметный вид транспорта. По воздуху ты летать еще не научился, как Бэтмен?

«По воздуху?»

Идея, в сердцах озвученная Исаковым, могла Антону пригодиться. Рядом был аэродром. Правда, его на днях закрыли чиновники, полеты отменили, но техника и персонал все еще базировались на территории аэроклуба. Там можно оставить чоппер на время.

— Парни, хотите заехать в гости к знакомым летчикам? — поинтересовался Антон у товарищей-байкеров.

— И что там делать, у летчиков твоих, рассказывай, — спешившись, поинтересовался серьезный парень в очках.

— Там много чего можно делать, — ответил Антон. — Самолеты посмотрим, в пул поиграем, можно чаю попить. А потом уже дальше поедем.

— Темнишь ты, «темнила».

— Надо мне, ребята, очень…

Компания с недоверием воззрилась на него.

— Ладно, — Антон махнул рукой. — Бог с вами. Проблемы у меня с органами. Больше ничего рассказать пока не могу. Поверьте на слово.

…Они подъехали к контрольно-пропускному пункту, посигналили. Послышался лай собаки, скрипнула дверь сторожки, и на свет божий появился охранник, облаченный в сильно изношенную куртку ВВС СССР темно-синего цвета с коричневым воротником из каракуля.

— Дядя Сережа, открывай, это я! — бодро приветствовал его Антон.

— Кто это? — сторож щурился, силясь рассмотреть мотоциклистов.

— Курсант Ушаков, дядя Сережа, открывай, дождь ведь на дворе.

— Привет… — поздоровался в ответ дядя Сережа, но ворота открывать не спешил. — Так это, полетов нету, чё тебе тут делать?

— В гости я, к своим.

— Так уехали они давно, только я остался. Так что никого нету…

— Тьфу ты, дядя Сережа, — воскликнул Антон с негодованием. — Ты ворота открой, а я уж сам как-нибудь…

— По секрету скажу: запретили нам всех вас пускать. От греха… Но… — сторож вздохнул и потянул на себя рычаг. Ворота открылись.

Аэроклуб располагался в глубине аэродрома, у рулежной дорожки номер один. Друзья Антона со сдержанным любопытством, как и подобает байкерам, рассматривали авиационную технику, собранную здесь в огромном количестве и разнообразии, на зависть иному авиасалону.

Компания обрадовалась уюту и теплу помещения клуба.

«Стоп, — сказал себе Антон. — Надо позвонить Леше».

Он достал телефон и стал набирать сохраненный номер. Тут же, опомнившись, успел нажать на кнопку «Выключить» и бросил аппарат в стоящую рядом мусорную корзину. Еще не достигнув цели, телефон зазвонил. После недолгих поисков Антон выловил его в корзине, ответил. Это был Алексей. Опять…

— А ты говорил, что не с мобильного… — первым начал разговор Антон.

— Не до того. Ты сейчас в районе деревни Островцы?

Пораженный его осведомленностью, Антон автоматически кивнул и, спохватившись, произнес в трубку:

— Допустим.

— Тебя засекли и очень быстро найдут. Дальше я ничем не сумею помочь. Ты — главный и единственный подозреваемый. Уходи, если еще можешь. И пусть этот мотопробег твой дурацкий тоже уезжает. До связи.

— Леша, а с телефоном-то что делать? А если алиби у меня есть? Тьфу ты! Трубку повесил.

Но тут мобильник Антона зазвонил в очередной раз.

— Алло? Да, привет, дядь Саш. И как я вам сам не догадался позвонить? Да у меня тут такие дела — долго рассказывать…

— Антоша, — Тихонов заговорил таким тоном, что Антон сразу весь превратился в слух. — С Плукшиным произошло несчастье… Что? Откуда знаешь? Короче, тебя кто-нибудь с ним мог видеть?

Антон моментально подумал о следившей за ними «дэу», припомнил озабоченный вид профессора. Что касается милиции или тех, кто там еще гнался за ним по крыше дома, он надеялся, что лица его преследователь не видел.

— Мне кажется, за нами с профессором следили.

— А когда ты вышел от него?

— Могли видеть, но не уверен, что смогут узнать, — сказал он почти шепотом.

— Конкретней: скорее видели или скорее не видели?

— Видели…

— Это точно?

— Будем считать, что да.

На том конце смачно выругались.

— Слушай сюда, — продолжал Александр Валентинович. — Ты должен все отрицать. Да, общались, да, виделись, расстались, он тебе ничего не передавал и никакой информацией с тобой не делился. И главное: с сегодняшнего дня ты — подводная лодка, понял меня?

«Они точно сговорились: то улететь по воздуху, то на дно залечь», — подумал Антон. Но вслух противоречить не стал.

— Ага, понял вас. Есть залечь на дно…

— Это не смешно. Я еще не до конца разобрался, но хороший человек погиб из-за одной информации, которой вполне мог с тобой поделиться…

— Дядя Саша, — перебил Тихонова Антон. — А меня в розыск объявили по обвинению в убийстве Плукшина.

— Да ладно тебе?! Это сильно. Заслуженно?

— Да вы что!

— Извини, извини… Впрочем, мало ли…

— Что «мало ли»? — Антон чувствовал, как самообладание оставляет позиции под стремительным натиском плохих вестей, однако же именно оно ему теперь было необходимо как никогда. — Ладно… Советуете, короче, бежать?

— Да, прямо сейчас. И не по дороге, и не на своей машине…

— Это я уже знаю.

— Откуда? — Александр Валентинович насторожился.

— Знакомый предупредил.

— Кто?

— А что?

— Кто такой, я спрашиваю?

— Не знаете вы его. Лешка, товарищ школьный, в милиции работает.

— Какой еще Лешка? Мне это все не нра… — Антон не успел дослушать, что не нравилось Тихонову, — в трубке окончательно «умерла» батарея.

Милиция могла нагрянуть в любой момент. И тут в голове Антона возник простой, но в данной ситуации, похоже, единственно верный план. Он отправился на совет к товарищам-байкерам, и вскоре колонна, пожелав удачи Антону, выдвинулась в сторону Новорязанского шоссе.

На выезде на трассу к ним в хвост пристроилась милицейская «волга» и включила сирену. За ней шла еще одна машина, с обычными, гражданскими номерами. Дядя Тарас принял решение увести их подальше от аэродрома.

Антон откатил мотоцикл в самый дальний угол ангара, накрыл подвернувшимся под руку отрезом брезента и уже пешком отправился в сторону деревни Островцы ловить такси. Прежде чем, согласно совету друзей, пуститься в бега, ему нужно было попасть домой — собрать вещи, взять кредитки, наличные деньги.

Глава седьмая

Антон не мог знать, что в эту минуту к его дому подкатил белый фургон. Из него вышли трое угрюмых мужчин в гражданской одежде. Гардероб их был, однако, столь удивительно идентичен — черные джинсы и черные же кожаные куртки, — что издали смахивал на униформу. Впрочем, в российских городах в ненастную погоду так же угрожающе и скучно выглядит повседневная одежда доброй трети наших соотечественников мужского пола.

Подозрительные субъекты отыскали квартиру Антона и позвонили в дверь. Как раз в это время Антон ехал на «частнике» домой.

Через час с небольшим, выйдя из своего подъезда с вместительной сумкой в руках, он тут же попался в руки этих подозрительных субъектов, оказавшиеся руками правосудия.

— Я дурак, — вслух констатировал Антон, узрев белый фургон, оперативную группу и наручники.

Они ехали довольно долго. Недалеко от ВДНХ машина свернула направо, въехала во двор огромного «сталинского» дома-корабля с колоннами и лепниной и остановилась у входа в обычный с виду подъезд.

Выходя из милицейского «форда», Антон неожиданно для себя улыбнулся. Сопровождающим это не понравилось.

— Чему это мы так радуемся? — угрюмо спросил коренастый оперативник, просверлив Антона холодным и недобрым взглядом.

— Да так, ничему. Просто хотел приключений, вот и получил, — ответил Антон.

— Двигай давай, все только начинается, — мрачно обнадежил коренастый и показал Антону на дверь.

Они вошли в подъезд. Помещение было обжито обитателями согласно всем правилам: тут имелся и «красный уголок» с вымпелами, и вооруженный прапорщик на входе, и плакат «Болтать — врагу помогать».

На втором этаже, в душном кабинете, словно специально оборудованном под съемки художественного фильма о буднях уголовного розыска в послевоенные годы, за столом, под портретами президента, премьера и министра внутренних дел сидел мужчина и внимательно изучал чье-то дело. Молодой, аккуратная стрижка, кисть правой руки забинтована…

На душе у Антона было муторно, мысли в голову лезли одна хуже другой. Да еще в ней путались слова покойного Вилорика Рудольфовича, будь он неладен…

Оперативник негромко кашлянул, после чего произнес что-то похожее на «вот, привел… я» и тут же удалился.

Антон остался один на один с хозяином кабинета.

От вида грязно-зеленых стен, от громоздкого сейфа цвета запекшейся крови времен Ежова и Берии, а то и самого Феликса Дзержинского, от измятого обувью линолеума на полу Антону стало тоскливо. Он решил, что человек, вынужденный работать в подобных казарменных условиях, по определению не может быть на стороне такого «мажора», как он. Впрочем, разве байкер может быть мажором? А пилот-любитель? Вряд ли…

«Значит, я не мажор, — подумал Антон. — Но если я не мажор, то почему так бездарно попался? Ведь предупреждал же меня Лешка, а я, идиот, не послушался друга».

Антон громко вздохнул.

Сотрудник органов оторвался от рассматривания папки и глянул на Антона. Обитателем неприветливого и мрачного помещения оказался не кто иной, как этот самый друг, Алексей Исаков.

— Ну и что теперь, Антоша, попался? — весело поинтересовался он.

Антон молчал.

— Ладно, здорово, братишка, — Исаков встал из-за стола и, подойдя к Антону, протянул ему руку.

— Добрый день, — официально приветствовал одноклассника Антон, проигнорировав предложенное рукопожатие.

— Не понял… — удивился Исаков.

— И я не понял.

— Так, ясно. А откуда, по-твоему, я так подробно о твоих подвигах осведомлен? Не дуйся. Все предельно просто и открыто — именно мой отдел занимается расследованием убийства Плукшина. Вот такое совпадение. Тебе просто повезло.

Антон усмехнулся:

— Правда, что ли?

Алексей подошел к окну и прикрыл форточку.

— Правда, но не вся, — сказал он. — Плукшина мы вели двое суток. Поступила информация… Впрочем, тебе это неинтересно. Все было понятно, каждый боец знал свой маневр, и тут появляешься ты. Очередное совпадение. Хотя, если подумать, после истории с загадками прошлого и замешанным в нее таинственным старичком — то ли немцем, то ли австрийцем — твое появление на орбите профессора представляется достаточно логичным. Потому что ты, как я понимаю, ищешь на свою задницу нестандартных развлечений.

— Сильно, — искренне удивился Антон. — Тебе знакома та история?

— Антоша, ты понимаешь хотя бы, в каком отделе я работаю?

— Откуда? Ты мне про свою службу никогда не рассказывал.

— И сейчас не буду. Моя забота — безопасность государства, понимаешь ли.

— ФСБ, что ли?

— Круче.

— Да ладно тебе, Леш… Круче ФСБ только КГБ. Но КГБ больше нет. Поговорим по делу-то?

— Поговорим. Мы следили за профессором, потому что он подозревался в краже народного достояния.

— А отчего было сразу не арестовать его?

— Оттого, что, во-первых, так не делается — «сразу арестовать». Во-вторых, бывают еще и сообщники, которых нельзя пугать… До поры… В-третьих, в день планировавшегося ареста подозреваемого по месту прописки и проживания в деле появился некий Антон Ушаков. Потом этот самый Антон побывал у него в гостях. А вскоре после его ухода арестовывать в квартире было уже некого.

— И поэтому вы решили, что Плукшина убил я?

Исаков развел руками, поднялся из-за стола, подошел к Антону и встал напротив:

— Ты последний, кто его видел, Антоша! А может ты… это самое… случайно? Не хотел его убивать? Мы оказались в квартире приблизительно спустя десять-пятнадцать минут после убийства. На ручках двери, на кружке, на зонтике и иных предметах — в общем, повсюду твои пальцы. Для завершения натюрморта осталось сделать последний штрих: найти орудие преступления. И пока его будут искать, если, конечно, подозреваемый сам не расскажет, куда он его спрятал, ему придется сидеть в камере. Антоха, ну пойми ты меня наконец, я все делаю, что могу, но не посадить тебя — выше моих сил, раз ты попался… Я ж намекал…

Антон попытался побольней ущипнуть себя — а вдруг все окажется сном? Это было бы самым желаемым вариантом объяснения происходящего. Существовало всего лишь три вещи, которые он в тот момент понимал ясно и четко. У него нет алиби, поскольку беседовал он с Плукшиным один на один, а после расставания с профессором все время находился рядом с местом преступления. Даже школьный товарищ ему не верит. И наконец, Плукшина он не убивал.

Он так и сказал:

— Но Плукшина я не убивал…

— Очень может быть, что и не убивал. Да в общем, очевидно, что не убивал, — задумчиво произнес Алексей, доставая сигарету из пачки. — Будешь?

Антон посмотрел на одноклассника так, словно спрашивал: «Тогда что я здесь делаю?»

— Объясняю, — пояснил догадливый Исаков. — Плукшина застрелили из пистолета. А у тебя ору — жия отродясь не было. В тот момент в квартире мог находиться еще кто-то, потому что при осмотре подъезда я обнаружил сбитый замок под лестницей, ведущей на крышу. Значит, этот кто-то мог незаметно пробраться в подъезд и после попытался так же незаметно уйти. Наши видели кого-то, даже погнались за ним, но не поймали… — тут Исаков пристально поглядел на Антона.

— Леша, — поинтересовался взявший себя в руки Антон. — А что ты вот так все время на меня смотришь? Ты сам-то понимаешь, что это совершенно невозможно, чтобы я убил профессора?

Исаков пожал плечами:

— Будем считать, что я понимаю. Но остается только один вопрос: мог ли ты быть соучастником преступления? — продолжил он. — Предположим даже, что невольным. Я думаю, не был. Но следствие прекратить на основании своих догадок не могу. Ну и еще: я, безусловно, обязан передать дело другому следователю, потому что мы друзья, — Исаков помедлил и добавил: — Но я не передам.

— Леша, — заметил Антон, — если есть предположение, что профессора мог убить не я, а какой-то Карлсон, спустившийся с крыши, то с какой стати я — единственный подозреваемый?

— Система такая, — Исаков пожал плечами. — Карлсона никто не опознал, а ты вот он, здесь. И пальцы имеются. Так проще.

— Дурацкая система, — с грустью заметил Антон. — Выходит, мне теперь в камеру?

— Антоша, камера — это еще не конец, — Алексей понизил голос. — Ты потерпи немного, я это дело так не оставлю. Нужна только одна-единственная зацепочка, только одна… Эх, выпить бы сейчас с тобой, посидеть, потрепаться!

— Самое время, — буркнул Антон. — У меня, видишь ли, настроения выпивать нет. Неужели нельзя ничего сделать?

— Я уже сделал. Ты здесь, а не где-нибудь в другом месте. Не дрейфь. Короче, больше разговаривать нам нельзя. Мало ли кто и что может подумать. Завтра продолжим.

Исаков снял трубку телефона и вызвал дежурного. Когда тот вошел, Антон встал со стула и, смалодушничав на секунду, чересчур жалобно посмотрел на школьного друга. Антону показалось, что, выйдя из этого кабинета, он больше никогда не вернется в нормальную, привычную и такую сладкую жизнь свободного человека. Забавно, но оказалось, что до сего момента в его жизни не существовало настоящих проблем. Нехватка денег? Простуда? Ипотечный кризис? Плохая погода на улице? Какая чушь!

То ли заметив перемену в настроении Антона, который до прихода дежурного стойко держался, то ли решив для себя, что разговор еще не закончен, Исаков жестом приказал коллеге подождать за дверью. Потом, не приглашая Антона сесть, он, будто бы с безразличием, сыграть которое у него не получилось, спросил:

— Антошка, скажи, не говорил ли тебе профессор чего-нибудь необычного? Чего-нибудь такого, что могло показаться тебе странным?

Глава восьмая

Утром 2 июня Антона разбудил луч солнца, пробившийся сквозь решетку отдельной камеры следственного изолятора, куда накануне его поместил добрый друг и школьный товарищ Лешка Исаков.

«Луч солнца золотого вновь скрыла ночью Тверь… И вашей строй-общаги мне вновь закрыта дверь…» — пронеслась в голове у Антона перепевка нетленного хита Гладкова, которую они с друзьями как-то исполняли на вечеринке по случаю одного юбилея.

Антон быстро поднялся с кровати. Скрипнули пружины.

«Хорошо, что солнце. Парням повезло — сегодня в удовольствие погоняют», — не ко времени порадовался Антон за своих товарищей-байкеров.

Тут он припомнил вчерашнюю беседу, последний вопрос Исакова… И стало ему чрезвычайно неприятно от леденящего душу подозрения…

«Леша каким-то образом сам замешан в таинственном деле Плукшина, — мелькнула мысль. — Теперь мне вообще несдобровать, я ж во власти заинтересованного лица…»

Антон решил быть предельно внимательным: идти на контакт, но все отрицать, содержанием разговора с профессором не делиться, а про письмо Тихонову вообще забыть. Еще не хватало подставить Александра Валентиновича!

«Хорошо, догадался прихватить с собой в мотопробег плукшинский блокнот. Надеялся, будет время почитать на досуге. Теперь блокнот лежит в кофре мотоцикла, а мотоцикл стоит в ангаре на территории аэроклуба. Только бы у органов не хватило ума его обыскать!»

А еще Антон порадовался, что нет на Руси пословицы, связанной с днем рождения, подобной той, что принято цитировать в ночь на 1 января: «Как новый год встретишь, так его и проведешь». Сегодня у Антона был день рождения. Ему исполнялось сорок, и он, согласно традиции, заведенной среди российских мужиков, не собирался его отмечать, хотя и предполагал, что, подобно многим, наверняка так или иначе его отметит. Теперь выходило, он лишился даже этой возможности.

Что-то скрипнуло в районе двери. Лязгнул замок. Антон вздрогнул. В проеме возник дородный милиционер с дубинкой в руке.

— Не трясись, бить не буду — с утра ж была суббота, выходной, — добродушно сообщил страж. — Пошли?

— Ну, пошли, — отозвался Антон. — А который час?

Милиционер не ответил. «Видимо, отвечать не положено. Да и незачем отвечать арестованному…»

Антона привели в тот же кабинет, где вчера началась его «новая» жизнь.

— Доброе утро, — приветствовал его Исаков, жестом приказав охраннику удалиться.

Лишь только за ним закрылась дверь, Исаков подошел к Антону и протянул руку:

— И сегодня не будешь здороваться?

Антон руку пожал, сказав при этом:

— Сегодня буду. Спасибо за доброту твою, за одеяло теплое и отдельный номер с видом на небо.

— Я ж тебе обещал, что если, не дай бог, попадешь к нам, будет тебе и вид, и камера на южную сторону, а также видики с жесткой эротикой. Помнишь?

— Помню, — Антон криво усмехнулся. — Накаркал.

— Ну, старик, скажи спасибо, что ты у меня.

— Уже сказал. Или тебя теперь по уставу надо каждые три минуты благодарить?

— Да ладно, не быкуй. Я вот что предлагаю: так как мы с тобою все-таки кореша и не один литр вместе уговорили, предлагаю сегодня усугубить.

Антон удивленно уставился на него.

— Сейчас здесь только мы с тобой да несколько дежурных. Плюс Генка, которого ты видел только что. Он только с виду монстр, но вообще-то по натуре добряк. Правда, говорят, по почкам бьет больно, падла. Но это только в рамках выполнения приказа, если кто не колется. А еще сегодня дежурит Люба.

Исаков подошел к двери и, приоткрыв ее, прокричал в коридор:

— Дежурный!

Из коридора в кабинет протиснулся громила Генка.

— Ген, — обратился к нему Исаков, — попроси Любу, пусть зайдет на секунду, ладно? Дело на сто миллионов, могу доверить только тебе, — Алексей подмигнул коллеге, причем получилось у него это даже игриво.

— Ладно, — Генка заметно удивился благодушному настроению следователя.

— Что за Люба такая, господин комиссар? — поинтересовался Антон, когда «добряк» закрыл за собой дверь.

— Люба? Это наша крестная мама. Большая, как мой сейф, и отзывчивая, как Надежда Константиновна Крупская.

Он не успел договорить, как на пороге показалась дородная женщина лет сорока пяти, с добрыми глазами и деланно строгим выражением лица.

— Любаня… — Леша расплылся в улыбке, вскочил с места, подошел к гостье и даже сделал попытку заключить ее в объятия, от чего та решительно уклонилась.

— Чего это вдруг — «Любаня»? Надо что-то? — она искоса поглядывала на Антона и хитро улыбалась. — Как что надо, то сразу меня зовем.

— А кого? Кого еще звать, Люба? Послушай, тут друг ко мне пришел школьный, понимаешь? Мы с ним сто лет не виделись…

— В «Одноклассниках», что ли, нашлись? — Люба улыбнулась.

— Неважно, — ответил Леша. — Главное, он здесь, а у меня, понимаешь, ничего нету, ну, чтобы…

— Все понятно, можешь не продолжать. Так, закуски тоже?

— И закуски! Ух ты моя понятливая! Дай-ка я тебя поцелую! Кстати, ты с нами рюмочку выпьешь?

— Без фамильярностей, товарищ подполковник, мне работать надо, сами потом будете ругать, если что перепутаю, — Люба сурово отвергла Лешкины «домогательства» и, глядя на Антона, добавила: — Впрочем, с твоим другом выпить можно. Гляди, какой красавчик, не то что твои мужланы…

— Ну-ну, Любаня, ты уж ребят моих не обижай.

— Ай, брось, их обидишь… Ты им скажи лучше, пусть хотя бы три раза в неделю носки меняют и иногда дезодорантом пользуются. Мне эта ваша казарма уже во где! А еще приличное управление! — с этими словами Люба удалилась.

— «Люба, Люба, ленточка в косе, кто не знает Любочку? Любу знают всееее», — пропел Исаков ей вслед.

После этого в кабинете повисла долгая неловкая тишина, которую спустя несколько минут нарушил Антон:

— Леша, а зачем ты все это устраиваешь? Извини, конечно, за вопрос. Думаешь, мне от этого легче?

Алексей прошелся по кабинету, подошел к окну, приоткрыл форточку и, вернувшись на свое место за столом, сказал:

— Кстати, я не уверен, что Надежда Константиновна Крупская была так же добра, как наша Люба… Антон, давай договоримся: ты мне как-нибудь напишешь обо всем, о чем ты там с этим Плукшиным Вэ Эр базарил — как познакомились, какие темы обсуждали, что он тебе важного такого сказал.

— Важного?

— Блин, именно важного, с твоей точки зрения! Может помочь следствию. И тебе может помочь. А вообще, конечно, типичный висяк это…

— Я привез его домой, мы побеседовали, я ушел. Это все. Разговор был ни о чем. Говорили о римлянах, о Жаке де Моле…

— О тамплиерах?

— Ты знаешь?

— Думаешь, если мент, то обязательно «дубовый», что ли?

— Нет, что ты! Леша, а еще за нами точно кто-то следил.

Исаков оживился, а оживившись, весь превратился в слух и очень заметно насторожился:

— Кто? Подробности давай. Выкладывай.

— Машина. Потом оторвались.

— Ишь — оторвались… Шпионы. Дальше что?

— Все.

— Какая машина, марка? — Исаков сверлил Антона взглядом.

Антон на всякий случай решил быть еще осторожней:

— А кто его знает? Я что, всматривался? Дождь был. Может, это твои люди были.

— Не может быть. Мы твою тачку не вели. А цвет какой у машины той, запомнил?

— Да нет же, отвяжись! — Антон сделал вид, будто ему надоели расспросы товарища.

«Ничего, — подумал он, — раз уж ты играешь в друга, когда я у тебя тут в клетке сижу, я тоже буду делать вид, что я никакой не арестованный, а просто заскочил на огонек».

Исаков вспыхнул, но сдержал себя:

— Точно? — спросил он недоверчиво.

— Леша, если я буду каждый раз дублировать ответы на твои вопросы, мы долго будем с тобой здесь общаться. А мне домой охота поскорей. Я вообще ни в чем не виноват!

Леша опять превратился в доброго и хорошего товарища, стремящегося помочь попавшему в переделку однокласснику:

— Слушай, Антонио, я, честно говоря, непосредственно рапорт об убийстве не прочел, ясно? Поэтому давай сначала отдохнем, как раньше бывало. А то я уже два дня не пил!

По прошествии непродолжительного времени благодаря стараниям Любы на столе у «товарища подполковника» появилась водка и очень много разнообразной закуски. Люба отказалась выпить с друзьями. Прихватив с собой тарелочку с бутербродами и бросив на Антона выразительный взгляд, она удалилась.

— Кем она у тебя работает? — спросил Антон, с аппетитом уплетая маринованный огурчик.

— Люба у нас делопроизводством занимается.

— А, так это все называется делопроизводством?

— Не, я серьезно. Она из потомственной милицейской семьи. У нее и дед, и отец в милиции работали. Муж тоже… Только его посадили.

— Милиционера?

— Ага, ведомство Драгунцова поработало.

— Кого?

— Управление собственной безопасности.

— А… Это не мешает ей быть веселой. Сколько ей лет?

— Между тридцатью и полтинником, — Алексей лукаво улыбнулся. — Веселая — не то слово. Ты будь с ней поосторожней.

— А я-то чего?

— Да видел я, как она на тебя смотрела, словно на жертву. Гляди в оба, а то изнасилует.

Алексей рассмеялся. Антон из вежливости улыбнулся и тут же заметил:

— Забавный у меня получился день рождения.

— Не понял?

— День варенья у меня сегодня.

— О как… А что молчал-то? Ты скрытный, брат… Все, все, молчу! Получается — сорок.

— Сорок.

— А, фигня все это. Давай теперь за тебя выпьем. Подарка только у меня для тебя нет. Слушай, а ты все летаешь у себя в Мячиково?

— В Мячково, — поправил товарища Антон. — Бывает, а что?

— Слушай, давай как-нибудь вместе поедем, а? Мне давно хотелось научиться чем-нибудь управлять, чтобы с крыльями.

— Поехали. Вообще проблем нет. У нас приветствуются новые люди.

— Здорово! — воскликнул Исаков и вдруг запел звонко и, как показалось захмелевшему Антону, демонстрируя незаурядные вокальные данные: — Мы парни бравые, бравые, бравые! Но чтоб не сглазили подруги нас кудрявые, мы… че-то там… их поцелуем горячо! И трижды сплюнем через левое плечо!

Вечерело. На столе в кабинете подполковника Исакова стояла недопитая бутылка водки. Другая бутылка, опустошенная, лежала на полу возле сейфа.

Друзья сидели за столом и молча курили. Казалось, они успели обсудить все темы. Вспомнили одноклассников, договорились организовать общую встречу. Антон был пьян. Пьян настолько, что даже на какое-то время позабыл про свой опрометчивый «контакт» с Плукшиным. Да и тоска от пребывания в изоляторе притупилась.

Сквозь хмельной туман он рассеянно внимал голосу Лешки. Этот голос с каждой минутой становился все тяжелей, приобретал необычные свойства, превращаясь в сознании Антона в нечто твердое, физически беспокоящее его обмякшее под влиянием водки тело.

— Так и говорю, — продолжал Леша. — Живет себе человек, занимается науками, а тут — бац! И его вдруг нету. Секунда! И никаких, блин, планов, никаких слов… Бывает, конечно, говорят, но чаще помирают так. Твой так помер или сказал что?

Антон очнулся, потянулся за стаканом с водой, отпил глоток.

— Чего-то говорил, — ответил он. — Но чего говорил — этого я тебе сказать нем… не могу.

— Как это не можешь? — попытался собраться Алексей.

— А не помню я… — рассеянно ответил Антон.

— Ну и черт с ним. Тогда разливай.

— Леха, я больше не могу. Я сегодня за рулем.

— Антоха, ты не за рулем, ты ж заключенный!

— Точно… Наливай. А где туалет у тебя?

— Ты ж был уже. Ну даешь! Налево по коридору, потом на третий этаж и направо.

— Как тут запомнить? Законспи… Законспири… В общем, секретность сплошная. Все, я пошел. Пока.

Исаков в ответ помахал ему рукой.

Антон поднялся из-за стола, но сразу же плюхнулся обратно на табурет.

— Леха, — он будто испытал озарение. — А как я в туалет-то хожу?

— Чего?

— Без конвоя, а? Я же арестованный?

Исаков так сильно удивился, будто ему только что было явлено величайшее в мире откровение.

— Да? И ведь правда… Ну ничего, тут не убежишь. Ты, слышь, не пытайся. Дубинка башка попадет, совсем больно будет… Да и меня подведешь. Ты смотри, не подведи меня.

Антон кивнул и, пошатываясь, вышел из кабинета.

Поднимаясь на третий этаж, Антон несколько раз хватался за поручни. Его «штормило», но состояние было спокойным и благодушным. Вдруг кто-то придержал его за локоть. Антон оглянулся и увидел Любу.

— Привет, — сказал он.

— Привет, привет, — весело ответила Люба. — Осторожней, не упади, красавчик.

— Я очень постараюсь, — пообещал Антон и поспешил дальше.

Преодолев еще несколько ступенек, он услышал за спиной ее голос:

— Наверное, вы большими друзьями были в школе. Наш-то Алексей Николаевич целых полгода не пил, а сегодня ни с того ни с сего взял да и развязал.

Странное дело: вернувшись в кабинет, Антон застал там совсем другого Исакова. Не раскованного и бесшабашного, которого покинул пять минут назад, а собранного и чем-то всерьез озабоченного.

Алексей все так же сидел за столом. Перед ним стояла кружка, над которой струился пар. Он окунал в кружку пакетик с чаем.

— Дело такое, — сказал Исаков, не поднимая глаз на Антона. — Твой Вилорик Рудольфович — целая тема. Мне, конечно, все равно, где и как ты с ним познакомился, хоть мне и поручили это разгребать, но положение твое и так незавидное…

— Леха, я этого профессора знал всего полтора часа…

— Не понимаю, ничего не понимаю, — говорил Алексей, обхватив голову руками. — Черт, как же тошно! А пить больше нельзя…

— Выпей пивка, — предложил Антон.

— Ты че, я на машине!

— Но ты ведь уже по-любому никакой! И ты ведь…

— Мент? Ну и что? А ответственность… И потом, пиво — это все самообман и профанация. Водки надо. Придется догнаться дома. Ничего, можно и потерпеть. И все же не понимаю, зачем надо было кому-то профессора мочить. Тем более профессора биологии.

— Обществоведения.

— И какая разница? Он же не ядерным синтезом занимался, верно?

— Ну, разные причины бывают…

— Может, тебе известно что-то про эти «разные причины», а, Антоха?

— Леша, хорош уже со своими милицейскими прибамбасами, о’кей? Можешь прямо сказать, что тебе от меня нужно по этому делу?

— Я правду хочу знать.

— Ты думаешь, я тебе не всю правду рассказываю?

— Не думаю. Я ж тебе верю и даже люблю, — Исаков поднялся из-за стола. — Вот и твою куртку ношу, «харлеевскую», которую ты мне из Америки привез. Гляди! — Алексей сорвал со спинки кресла ветровку и попытался в нее облачиться. — Самое неприятное, — вновь стал серьезным Исаков, — что тебя у меня скоро забирают. А это, брат, плохо. Очень плохо…

Среди ночи Антон очнулся у себя в камере. Он некоторое время силился вспомнить, как разошлись накануне, но не смог. Только отчего-то в памяти отпечаталось раздражение в поведении Алексея и его последние слова.

«Забирают… Кто? Куда?»

А еще он думал про Исакова. И чем дальше, тем очевидней было — в действительности не знает Антон, с кем имеет дело.

После школы Алексей поступил в технический вуз, не самый престижный, потом то ли с третьего, то ли со второго курса «загремел в войска». Служил на юге, в Таджикистане, и даже успел побывать в Афгане. Потом была школа милиции, но не в Москве, а где-то за Уралом. Леша рассказывал однажды, как ездил в Сумгаит, где стал свидетелем неправдоподобно жестокой, страшной резни…

Виделись они после школы действительно нечасто. Однажды Антон воспользовался служебным положением Алексея, чтобы вызволить из рук милицейского патруля своего немецкого приятеля Ральфа Мюллера.

Что еще было? Ну, вместе играли в детстве в войну. Это не считается. Дрались один раз по какому-то поводу… Дружили? В школе все были друзьями.

Нет, определенно, друзьями детства их назвать нельзя. Да и после школы они, считай, не встречались.

«Отчего же Лешка так любезен со мной? Отчего?»

Восстанавливая в памяти события вчерашнего дня, Антон силился отыскать ключи к ответам на новые вопросы.

Итак, за машиной Антона, в которой сидел Плукшин, следили. Чего ради вдруг кто-то будет устанавливать наружное наблюдение за ученым-гуманитарием? Эти же люди, или кто-то еще, вскоре убивают профессора. На месте гибели Ви-лорика Рудольфовича оказывается специальная оперативная группа, чья база расположена совсем в другом районе, очень далеко от места преступления… Не странно ли?

Рассуждая так, Антон усмехнулся и подумал: «Я сейчас прямо как Штирлиц в гестапо у Мюллера. Так… На что еще следовало обратить внимание? На совпадения. Дело об убийстве Плукшина ведет бывший одноклассник…»

Так он лежал и думал, подперев кулаками затылок, глядя в потолок… И вдруг вспомнил про Любу, ту самую Любу, которую Леша назвал делопроизводителем, и ее слова, сказанные ему на лестнице: «Наверное, вы большими друзьями были в школе. Наш-то Алексей Николаевич целых полгода не пил, а сегодня ни с того ни с сего взял да и развязал».

«Занятно, — размышлял Антон. — А ведь он утверждал, что не пил уже дня два. Выходит, врал? Да нет, не накручивай себя, он просто пошутил. Но, с другой стороны, действительно, чего это он так обрадовался? Почему пил столько и мне подливал? Хотел напоить, чтобы язык развязался? Детский сад какой-то, банально все, на поверхности. А что я мучаюсь? Возьму просто да и спрошу у него».

Глава девятая

Сосновскому повезло. Он благополучно пережил дорожный инцидент. Ничего серьезного: пара ушибов, царапины да легкое сотрясение мозга — вот и все последствия опасного столкновения на Фрунзенской набережной.

Однако же он лишился загадочного наследства, оставленного ему Плукшиным. За этим противнем, точнее за тунгусской табличкой, охотились всерьез, рискуя, на виду у многочисленных свидетелей. Эти же люди изначально выследили Сосновского. В итоге, несмотря на его сопротивление, заполучили то, что хотели.

За исключением письма.

Этот листок бумаги, небрежно брошенный Сосновским на пассажирском сиденье незадолго до инцидента на Фрунзенской, был возвращен ему вместе с другими вещами, найденными в машине, в целости и сохранности.

Сергею Самуиловичу не терпелось пообщаться со своим однокашником и подчиненным, правда, теперь уже бывшим — Привольским. Но того уже третий час не могли отыскать. То ли он и впрямь не на шутку рассердился на своего начальника за легкость, с которой тот принял его прошение об увольнении, то ли действительно был каким-то образом замешан в краже артефактов.

С каждым часом Сосновский все больше думал о сибирской находке, к которой поначалу столь несерьезно отнесся. Мало того: суета вокруг найденных табличек его начала злить. В Центре и без того полно работы, а выходило, что уже несколько дней вся жизнь вертелась вокруг загадочных металлических пластин.

Он сидел за необъятным столом в своем огромном кабинете и страдал от головной боли. Эта головная боль, как нарочно, служила дополнительным и, надо сказать, весомым аргументом в пользу ценности тунгусской находки. Это ведь из-за нее среди бела дня его, Сергея Самуиловича Сосновскоо, директора влиятельного научного центра, находящегося под «крышей» государства, самым подлым образом пытались покалечить или даже убить!

Еще более пугающей была ловкость нападавших, благодаря которой они сумели безнаказанно скрыться с места преступления, прихватив злосчастный профессорский противень.

Сергей Самуилович очнулся в обществе доктора, медсестры и сотрудника ДПС, удивительно похожего на актера Станислава Садальского. Он хотел тут же узнать, куда делись два джипа, что преследовали его «ниссан», но медработники, видимо, опасаясь за самочувствие директора, буквально заткнули ему рот, а милиционер — так тот просто проигнорировал все вопросы. Так что о событиях, случившихся сразу после аварии, еще предстояло разузнать.

«Но ведь недаром же у меня есть собственная служба безопасности? Сейчас позову ее начальника, Федора Устинова, и все встанет на свои места…» — размышлял Сергей Самуилович.

Но встреча с шефом охраны лишь расширила список вопросов.

Уже минут сорок начальник департамента безопасности сидел в кабинете директора и в который раз чуть ли не слово в слово повторял рапорт о своих вчерашних распоряжениях и телефонных беседах.

— Так, начнем сначала: ты позвонил тому оперу, что ведет «наше дело» о краже из Центра, так?

— Точно так, Сергей Самуилович, — Устинов кивнул.

Этот немолодой мужчина быкообразного телосложения на первый взгляд очень смахивал на рэкетира со стажем. И все же возраст, высокий лоб и умные проницательные глаза, сейчас обращенные в сторону директорского кресла, несколько сглаживали первое впечатление.

Директора, однако, в кресле не было — спокойно сидеть на месте он уже не мог. Сосновский теперь мерил шагами кабинет, еле слышно повторяя в такт ходьбе: «Непонятно, непонятно».

— Федор Михайлович, ты ведь считаешься человеком опытным в таких делах. Сам говоришь на каждом углу, что чекисты бывшими не бывают. Короче, со всеми твоими связями… как получилось, что нас никто не подстраховал? Этот наряд, как я понимаю, вообще появился там случайно…

— Патрулируют… А как же?

— Слушай, они и в нашей округе патрулируют. Я не понимаю тогда, на кой черт мне нужна собственная внутренняя служба?

Федор Михайлович еле слышно откашлялся в кулачок и заговорил:

— Наш важняк, простите, следователь по особо важным делам, выехал в вашу сторону немедленно после моего звонка, но не смог вовремя добраться — там же минуты все решали.

— Не смог вовремя добраться?!

— Ну да, он в пробке застрял. Я и сам вас догнал, только уже когда вас в больницу везли… Кстати, я думаю, что патруль этот вызвал важняк… следователь. Вам, Сергей Самуилович, личку бы надо теперь…

«Уже не надо, — подумал Сосновский, — табличка теперь у них. Личка — табличка».

— Извините, какая табличка? — поинтересовался директор департамента безопасности.

— А?

— Табличка, вы сказали.

— Сказал? Нет, ничего я такого не говорил.

— Вы вслух произнесли… Ничего… Итак, тот гаишник, что вас из машины вытащил, — проговорил Федор Михайлович, глядя на Сосновского, — мне про какую-то железку говорил, но я не понял, о чем это он.

— Я хочу с этим гаишником пообщаться. Можно устроить?

— Думаю, да. Эта задача нам под силу. Впрочем, если не доверяете, давайте я приглашу следователя. Или просто подадим в милицию заявление. Как полагается, все по форме…

Устинов взял в руки карандаш и, прижав ладонью лежащий на столе лист бумаги, стал меланхолично чертить на нем фигуры неправильной формы.

Сосновский поглядел на собеседника и за все время разговора первый раз улыбнулся:

— Ладно тебе, Михалыч, я же знаю, что ты у нас профи, незаменимый и так далее, и тому подобное. Сам посуди, что я мог подумать? В кои-то веки понадобилась реальная помощь охраны, а ее под рукой не оказалось. Признай: это твой косяк. Воистину человек одинок и беспомощен перед лицом напастей. Ладно, с постовым — вопрос деликатный. Расспросить его надо, узнать, к примеру, куда делись те самые бандиты, что нас пытались искупать в реке.

— Хорошо, понял вас.

— Действуй.

— У меня еще кое-что. По Григорию Аркадьевичу…

— Так, — Сосновский оживился. — Объявился, что ли?

— Григорий Аркадьевич пропал совсем.

— Как? Куда пропал?! У, черт, — Сергей Самуилович обхватил голову руками и сжал ее что было сил.

— Не расстраивайтесь, Сергей Самуилович, — сочувственно посоветовал Устинов. — Куда он денется?

— Да не в этом дело… Голова болит — хоть на стенку лезь. Как у Понтия Пилата… Короче, куда пропал Привольский, как думаешь?

— Не знаем. На звонки не отвечает, дома нет, на работе — ясное дело, что нет. Ищем. Найдем, — отрапортовал Устинов.

— Ну так ищите! Да, слушай, а что там с этим, как бишь его… ну, парнем, который вроде Плукшина убил?

— С Ушаковым? Задержали. Говорят, не сознается.

— Откуда он вообще взялся?

— Не знаю.

— Ладно, Михалыч, иди работай, — проворчал Сосновский. — А то ты, я погляжу, ни на один вопрос мне ответить не можешь.

Устинов кивнул и, порывшись в боковом кармане пиджака, извлек оттуда упаковку таблеток. Положил ее на директорский стол и, не говоря ни слова, покинул кабинет.

На дворе сумерки уже успел сменить вечер, за вечером пришла ночь. Сосновский сидел за столом, подперев голову руками. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Тут же лежали упаковка обезболивающих таблеток от сердобольного Михалыча и антикварный том Гнедича. Сергей Самуилович на всякий случай тщательно пролистал фолиант, но новых посланий, знаков, зашифрованных намеков от Вилорика Рудольфовича не обнаружил. Он достал из кармана пиджака смятый лист бумаги, развернул его и перечитал письмо профессора.

Федор Михайлович Устинов в это время наконец дозвонился до своего знакомого, большого начальника в главке Госавтоинспекции.

— Кузьмич? Здравия желаю! Рад слышать твой бодрый голос. Как здоровье? Процветаешь?

Через несколько минут начальник службы безопасности шел обратно в директорский офис походкой абсолютно уверенного в себе человека: слегка вразвалочку, «по-путински», придерживая левой рукой воображаемую шашку на боку. Ему предстояло сообщить Сосновскому подозрительную новость: тот самый наряд ДПС с набережной в спешном порядке отправляется в служебную командировку во Владикавказ. Поездом…

Глава десятая

Лето в этом году явно не спешило радовать столицу. Приняв эстафету у дождливого и промозглого мая, оно скрывало от москвичей солнце уже почитай недели две, а то и все три. Говорят, такая погода приводит к массовым психозам и обострению депрессивного синдрома. А еще болтают, будто общее количество солнечных дней на планете с каждым годом сокращается. Интересно, кто все это вычисляет и какими методами?

Александр Валентинович, закаленный и сильный духом, никогда не считал погоду серьезным фактором текущей обстановки. О чем он всерьез беспокоился сегодня, так это о судьбе Антона. Два дня от того не было известий, и вот вчера, за полночь, он получил на мобильный странное сообщение, отправленное с незнакомого номера и изобилующее орфографическими ошибками:

«Я в золяторе тут на пр. мира, следак иаков мы пьем меня арестовали».

В указанном районе не было никаких изоляторов, но некоторые милицейские конторы имелись. А при них могли быть места временного содержания задержанных лиц. Все было понятно, кроме фразы «мы пьем». Судя по ней и по «почерку», Антону не так уж и плохо в этом самом «золяторе», в обществе следователя… Иакова.

«Может, он пьяный где, дурачится? В Воронеже, с Игорьком?» — на всякий случай подумал Тихонов.

Но тут же рассудил: это слишком легкомысленно и безрассудно для осторожного Антона. Да и вряд ли он решился бы, даже ударившись в бега, сейчас отправиться в такую даль.

Тихонов сидел у себя на даче и напряженно думал. К ногам привалился верный пес. Журчала вода в бассейне.

Александру Валентиновичу нужен был план действий — Антона необходимо выручать, цитируя «Машину времени», из «цепких лап родины». Да и пора приступить к изучению присланного Плукшиным письма.

Александр Валентинович все сделал, как просил старый приятель: прочел первую часть послания, обнаружил таблички, затем надежно их упрятал. Оставалось прочесть оставшуюся часть письма. Может быть, там будет какое-нибудь внятное объяснение происходящим вокруг странным событиям… Тихонову очень хотелось в это верить.

Он развернул сложенные вчетверо тетрадные листки и углубился в чтение. По мере того как он читал, в нем росло чувство непонимания. Нет, скорее даже разочарования, оттого что столь цельная натура, мудрый и, надо сказать, неординарный человек, каким был Вилорик Рудольфович, погиб из-за такой, с позволения сказать, чепухи.

В письме профессора шла речь об инструкциях для человечества, вернее для руководителей ведущих мировых держав. Да еще подчеркивалось, что необходимо следовать этим инструкциям в точности и неукоснительно. Платой за неисполнение станет гибель планеты. Вот так вот: вполне конкретно и ясно.

Инструкции представляли собой невыразительный свод привычных целей, к которым современная цивилизация безуспешно шла и продолжает идти уже долгие годы: ликвидация голода в бедных странах, урегулирование региональных конфликтов, прекращение варварской деятельности по загрязнению окружающей среды и так далее в том же духе… Другими словами, задачи, которые вроде как всерьез ставит перед собой любой современный политик, идущий на выборы. Цели, большей частью невыполнимые.

В этих «откровениях» не могло содержаться ничего такого, что способно было бы привести к насильственной смерти никому не мешавшего профессора.

Загвоздка была, однако, в том, что Тихонов прекрасно знал Плукшина, очень серьезно относился почти ко всем его теориям, считая их логичными и правильными. К сожалению, Тихонов был одним из немногих, если не единственным знакомым профессора, находившим его гипотезы и исследования интересными и увлекательными, а посему каждый раз вникал в сказанное им послушно и вдумчиво. Иные ведь не удосуживались даже слушать Ви-лорика Рудольфовича. Именно поэтому Тихонов продолжал вчитываться в письмо, понимая, что профессор не мог просто так, из-за «чепухи», стянуть таблички из секретной лаборатории, спрятать их и после скоропостижно умереть.

«Я обязательно во всем разберусь, рано или поздно, — вздыхал Александр Валентинович, — но сейчас надо вызволять Антона из «золятора». И как минимум нужно отыскать этот «золятор». Да, похоже, у Антона серьезные неприятности. Быть может, его жизнь в опасности. Первым делом надо выяснить, где он».

Александр Валентинович потратил на это не больше четверти часа. Оказалось, неподалеку от ВДНХ действительно базируется одно из управлений Следственного комитета МВД, где, теоретически, может быть подобие изолятора временного содержания. Поскольку это было единственное подходящее для поисков место в округе, помимо ОВД «Останкинский», Тихонов решил начать прямо с него.

Существовало два варианта: официальный, он же легальный, и неофициальный, он же противоправный. Поразмыслив, Александр Валентинович выбрал вариант промежуточный. Он позвонил своему старому приятелю, однополчанину и собутыльнику Ваське Белобородову, который ныне звался Василием Семеновичем и служил в прокуратуре России большим чином. Тихонов назначил ему встречу в кафе на Петровке.

Разобравшись, по собственному выражению работника прокуратуры, «о чем базар», тот поначалу ни в какую не желал Тихонова даже слушать, тем более не готов был к выполнению довольно экстравагантных просьб товарища.

— Ты, Сашка, совсем на старости лет разум потерял, — отчитывал его прокурорский работник. — Предлагаешь мне устроить побег содержащемуся под стражей?!

— Ну почему сразу побег-то? — Тихонов спокойно помешивал ложечкой в чашке с чаем. — Ты его вытащи оттуда ненадолго, денька на два, а потом, если будет надо, вернем его назад. Парнишка невиновен. Но без него-то никак в этом деле не разобраться…

— Ну разумеется, невиновен… И что теперь?

— Вася, Василий, опомнись. Ты же всегда был нормальным мужиком. Что значит: «И что теперь»? Речь идет о судьбе человека. К тому же я ему покровительствую, так сказать. Даже не думай отказывать!

— Нет, Саня, это ты опомнись, — уже серьезно и в тон Тихонову произнес Белобородов. — Не могу я. Меня-то кто прикроет, случись что?

— Значит, не можешь? — ледяным тоном спросил Александр Валентинович.

— Не могу, извини…

— Окончательно и бесповоротно?

— Абсолютно.

— Ну, не можешь — значит, не можешь, — Тихонов пожал плечами и завертел головой в поисках официанта.

— Уходишь? — поинтересовался Белобородов.

— Ухожу, Вась.

— А что это ты вдруг так успокоился? — с подозрением спросил сотрудник прокуратуры.

— Так, взял и успокоился. Супругу от меня поцелуй, — Тихонов расплатился и поднялся из-за стола, собираясь покинуть заведение.

Белобородов взял его за руку, с силой притянул к себе и, глядя в глаза, строго процедил:

— Ну-ка сядь…

Тихонов послушался, сел, стараясь не глядеть на приятеля.

— Ты что задумал? — спросил тот. — Колись, какая глупость тебе в башку пришла?

— Да ничего особенного. Навыки кой-какие остались, слава тебе господи. Ничего, как-нибудь сам…

— Штурмом будешь брать управление?

— Может статься, что и штурмом.

— Вот идиот-то… Зачем только я трубку сегодня взял, когда ты звонил. Прям как чувствовал — не к добру. Что, парень этот твой такой весь из себя хороший?

— Парень — во! — Тихонов поднял вверх большой палец. — Только вечно впутывается в истории. Васенька, брат, дорогой мой, дело такое: у меня, кроме него, никакой родни нет, а друзей тоже почти нет, кроме тебя. Карен умер…

— Карен умер? Жаль… Мне никто не сообщил. Ясно… Ну ладно, помогу я тебе. Только если после этого меня отправят на пенсию без содержания, платить мне будешь ты, понял, враг народа?

— Понял, понял, спасибо, Вася, спасибо, — Тихонов протянул руку старому товарищу. — Я, вообще-то, не сомневался в тебе. Жаль только, что ты один такой у меня остался.

— И мне жалко. Глядишь, был бы еще кто, ты б ему жизнь испортил, а не мне.

— Да ладно тебе, Васька! Чего бояться-то? Все равно тебе на пенсию скоро, чуть ли не в этом году… Возраст…

— Сам ты козел старый! Нет уж, я еще поработаю.

На проходной здания, где размещалось специальное управление Министерства внутренних дел России, оживленно спорили двое: человек в форме сотрудника прокуратуры и следователь по особо важным делам Алексей Исаков. Прокурорский размахивал предписанием выдать для проведения следственных мероприятий государственной важности содержащегося под стражей гражданина Ушакова Антона Евгеньевича. После продолжительных препирательств Исаков был вынужден сдаться, но предупредил: если подозреваемый не будет доставлен обратно в течение двух суток, он объявит того в федеральный розыск.

Сопровождающие прокурорского работника лица вывели Антона из здания и усадили в автомобиль с тонированными стеклами. Сами же сели в другую машину, и кортеж тронулся с места. Человек, сидевший на переднем сиденье, обернулся, и Антон узнал Александра Валентиновича Тихонова.

Исаков наблюдал из окна своего кабинета, как машины выехали на проспект Мира и на большой скорости умчались в сторону гостиницы «Космос».

— Так… Похоже, Антоша кого-то успел предупредить. Но как? Через кого?

Взгляд Исакова упал на мобильный телефон, лежащий на столе. Взяв его в руки, он открыл меню текстовых сообщений. Покопавшись в истории сообщений, Исаков обнаружил эсэмэску, отправленную Антоном с его телефона на мобильник Тихонова.

Глава одиннадцатая

— Дядя Саша, ну вы даете…

Уже в который раз Антон убеждался в том, что его наставник, Александр Валентинович Тихонов, настоящий супермен.

— Это ты даешь, — Тихонов кивнул на человека, который вел машину. — А еще вот Василий Семенович. Познакомься.

— Здравствуйте, меня зовут Антон.

— Знаю, — сухо бросил в ответ Белобородов и, обращаясь к Тихонову, добавил: — Сейчас ко мне, полчаса посидите в кабинете, потом выпишу пропуск на выход… Не, ну куда ты-то еще лезешь, урод! Из-за таких вот чудаков все пробки в Москве, — Белобородов от всей души надавил на клаксон, пытаясь обратить на себя внимание грязно-синей «девятки», подрезавшей его машину.

Дальше ехали без приключений. После продолжительного молчания Василий Семенович повернулся к Тихонову с явным желанием что-то сказать, однако ничего говорить не стал.

— Понятно, Вася, понятно, — опередил его Александр Валентинович. — Обещаю тебе: все будет хорошо.

Белобородов в ответ только рукой махнул и пробурчал себе под нос нечто вроде «да пошел ты…».

Антон и Александр Валентинович решили заехать в подмосковную резиденцию Тихонова, чтобы в деталях обсудить ситуацию и спланировать дальнейшие поступки. В запасе у них было не больше двух дней. Затем нужно будет вернуть Антона в изолятор, иначе заговор вскроется. Они подведут под монастырь Белобородова, а в виновности Антона усомниться будет уже некому, так как Александр Валентинович пойдет «паровозиком» вслед за своим подопечным в качестве соучастника побега.

Они вошли в дом. Верный дог дяди Саши от радости встречи чуть не повалил Антона на пол.

— Может, в баньку? — поинтересовался Тихонов, успокаивая эмоциональное животное. — Шучу, не до баньки. Пошли на кухню, кофейку попьем, и ты мне для начала расскажешь все про «следователя Иакова» и про твоего друга из милиции, который советовал тебе сбежать из города.

— Начнем с того, что «Иаков» и мой друг из милиции — одно лицо…

Когда кофе был разлит по чашкам и ароматом своим в полной мере пробудил в Антоне ностальгию по недавней «гражданской» жизни, он рассказал Тихонову историю своих взаимоотношений с Алексеем Исаковым. Слушая Антона, Александр Валентинович хмурился, кивал, при этом даже не притронулся к кофе. Когда Антон завершил рассказ, он взглянул на него и наконец заговорил:

— И что ты обо всем об этом думаешь?

— Есть подозрение, что Исаков в этом триллере не просто следователь.

— Так, дальше.

— Плукшина убили не случайные грабители. И Исаков, кстати, несколько раз настойчиво пытался выяснить у меня подробности нашего разговора с профессором.

— Предположим, это еще ни о чем не говорит. Он следователь и обязан задавать вопросы. Хорошо, давай оставим твоего Исакова в покое ненадолго. Я хочу тебе рассказать, за что погиб Вилорик.

Тихонов встал из-за стола и вышел из кухни. Дог послушно потрусил за ним, виляя хвостом. В ожидании их возвращения Антон отыскал пульт от телевизора и включил «Первый канал». В эфире шла программа новостей. Некто небритый, с очень злым лицом, ругался на американцев, приводя в качестве аргументов в пользу своей позиции отрывки из старого советского мультфильма. Антон переключился на другой канал, обнаружив там другого небритого человека, праздно критикующего правительство. В человеке Антон с трудом узнал члена правящей элиты времен Ельцина — Бориса Ефимовича Немцова.

«Симпатичный человек… Раньше был», — подумал Антон, вслушиваясь в речь бывшего вицепремьера. В этот самый момент на кухню вернулся Александр Валентинович. В руках он держал сверток.

— Да выключи ты эту ересь, — первым делом сказал он, отбирая у Антона пульт. — Вот, погляди-ка лучше, что у меня есть.

Тихонов развернул сверток и положил на стол четыре металлические пластины. Антон взял одну в руки. Металл на ощупь оказался холодным как лед. Вся пластина была испещрена аккуратными узорами или буквами неизвестного алфавита.

Антон вопросительно взглянул на Тихонова.

— Вот и я не знаю, что это такое, — пожал плечами Александр Валентинович. — Но есть у меня подозрение, что Плукшина убили из-за этих самых пластинок.

— Может, они из очень ценного металла? Платина, палладий… — предположил Антон, разглядывая таблички.

— Чепуха. Дело в содержании нанесенных на них текстов. Профессор их расшифровал и отрывки передал мне через тебя.

— Интересно…

— Ага. Потом я побывал в Молочном переулке, дом 4, где отыскал эти самые таблички, — Тихонов рассказал о поездке на Остоженку и встрече с гастарбайтерами.

— Дядя Саша, ей-богу, где-то я видел такую табличку.

— Да ну? Давай вспоминай…

Зазвонил лежащий на подоконнике телефон. Взяв трубку, Тихонов услышал незнакомый голос:

— Александр Валентинович?

— Я.

— Моя фамилия Привольский. Я работаю в научной лаборатории, с которой последнее время сотрудничал профессор Вилорик Рудольфович Плукшин. Мне нужно срочно с вами увидеться.

— С какой целью? Ваше имя…

— Григорий Аркадьевич. Это касается и печальных событий, которые случились с профессором, и судьбы вашего друга — по-моему, его зовут Антон Ушаков, — да и вашей жизни тоже.

— А у меня нет оснований беспокоиться за свою жизнь. Вам кто дал мой мобильный?

— Александр Валентинович, не злитесь, пожалуйста. Мы были близко знакомы с Вилориком, а вы ведь с ним дружите. Дружили… Я вам не враг. Зато знаю, кто вам не желает добра и кто решил подставить Антона. Я знаю, что он ни в чем не виноват.

— Эка невидаль. И я знаю, что он не виноват. Что еще вам есть такого мне сказать, ценного?

— Понимаете, я не могу по телефону…

— Не по телефону не получится. Погодите минутку… — прикрыв микрофон ладонью, Тихонов что-то проговорил, обращаясь к Антону.

— Что? — прошептал тот в ответ. — Не понял…

— Дай папиросочку, — уже громко сказал Александр Валентинович.

— А… — Антон взял пачку сигарет и протянул дяде Саше.

— Алло? — проговорил тот в зажатый между щекой и плечом телефон, щелкая зажигалкой. — Вы еще тут? Если у вас все, тогда до свидания.

— Погодите, Александр Валентинович! За Антоном Ушаковым охотятся люди, близкие к человеку по фамилии Сосновский, директору одного крупного Центра. Предполагаю, что Плукшина убили именно они.

— Ну так заявите в милицию…

— Недостаточно улик. Зато много улик против Антона.

— А что им нужно, людям этого вашего Сосновского?

— Точно не знаю, но догадываюсь. Правда, об этом уже точно не буду говорить с вами по телефону, — твердо заявил Привольский.

— Ну, хорошо, — согласился Тихонов. — Оставьте мне ваш номер. Я сам позвоню вам, когда будет время, — он повесил трубку. — Антон, наступают тревожные времена. Ты вляпался по самое не балуй… Короче, мы будем тебя прятать. Причем так, чтобы никто из твоих врагов и, я особенно это подчеркиваю, твоих друзей тебя не нашел.

— А как же Леша Исаков? Этот, как его, Белобородов обещал ему вернуть задержанного через двое суток. То есть, получается, завтра утром…

— Обломается пусть друг твой. Не верю я ментам…

— Он мне помочь хотел вообще-то. У него будут проблемы, дядя Саша.

— Меня это не волнует. Главное, чтобы Белобородов не раскололся. Потому что если он расколется, тогда точно амба. Всех собак спустят на тебя, а заодно, конечно, на меня. Постой-ка… Ты говорил, будто видел похожую табличку в квартире профессора. Вспомнил, где?

— Вспомнил, — сказал Антон.

— Ну?

— В записной книжке Плукшина такая картинка есть.

— В какой записной книжке?

— Он дал мне записную книжку. Даже почитать разрешил. Из головы вылетело.

— Поразительно! Ты ж через такое уже прошел… Когда только научишься системному подходу? — Тихонов внезапно помрачнел и испытующе посмотрел на Антона.

— Что такое? — спокойно отозвался тот.

— Книжку, как я понимаю, изъяли при обыске на квартире или в милиции?

Антон молчал.

— Так, — в голосе Александра Валентиновича зазвучали нотки обреченности. — Значит, я прав. Изъяли книжку.

— Александр Валентинович, — Антон наконец заговорил. — При системном подходе, видимо, так бы и случилось. Но поскольку мы ему не обучены, я решил спрятать плукшинские записки в кофре мотоцикла, который стоит сейчас на аэродроме Мячково, в Раменском районе Московской области.

Глава двенадцатая

Гостиница «Мандарин Ориентал» в районе Брикел Ки, что в Майами, превратилась в излюбленный перевалочный пункт для крупных предпринимателей, политиков и их свит, нуворишей, независимо от подданства, расовой принадлежности и сферы деятельности. Случайных постояльцев сюда заносили обстоятельства, командировки за корпоративный счет либо стихийные бедствия.

В отеле жаловали всех, относясь по-американски демократично и по-восточному гостеприимно к любому, — подкатывал ли гость к стеклянным дверям на скромном скрипучем «мустанге», или в салоне «С-класса», за рулем «Астон Мартина», или же в обычном муниципальном такси. Облаченные в униформу дормены в трогательных малиновых шапочках помогали с багажом, услужливо осведомляясь, хорошо ли новые постояльцы добрались до «самой лучшей гостиницы» во Флориде и, что подчеркнуто говорило в пользу высокой репутации места, не теряли к ним интерес вплоть до минуты их отъезда.

В начале каждого лета гостиница принимала большие группы участников корпоративных семинаров по вопросам продаж, управления персоналом, финансовой отчетности, влиянию на рынки «новых медиа» и так далее, и тому подобное.

Менеджеры крупнейших мировых брендов по большей части прохлаждались, променяв на глоток мартини скучный процесс впитывания новых тайн профессии. Они резервировали все тенистые беседки, «кабаны», не оставляя простым постояльцам шанса с комфортом провести день на рукотворном пляже отеля. А еще вели подчеркнуто серьезные беседы у бассейна о грядущей рецессии, легкомысленно сплетничали, дежурно шутили и смеялись громче, чем следовало, всем своим видом демонстрируя окружающим, что дела у них идут лучше некуда.

Когда на Флориду опускались сумерки, счастливчиков, успевших заказать столик, ждал гастрономический ужин в ресторане «Азул», прослывшем вопреки тривиальной кухне чуть ли не лучшим рестораном Майами. Своей громкой славой он был обязан грамотной светской рекламе и стараниям девушки-сомелье, тщательно отобравшей в карту вин две сотни тончайших напитков со всего света. Такой коллекцией не могло похвастаться ни одно заведение города и окрестностей.

Душным и влажным июньским вечером в кондиционированном зале ресторана «Азул» ужинал средних лет постоялец в элегантном клубном пиджаке темно-синего цвета с блестящими пуговицами и светлых брюках. Его грузное телосложение не отталкивало. Скорее наоборот — в этой внушительной фигуре, в этом пухлом лице и явно наметившемся третьем подбородке было нечто основательное.

Держался мужчина уверенно и слегка иронично. Официант, сам на вид заметно старше своего клиента, обратил внимание на его вызывающе дорогие часы и ярко-красный галстук, который абсолютно не сочетался ни с остальным гардеробом гостя ресторана, ни со стилем заведения. Официант сразу предположил, что человек этот работает в правительственном учреждении в Вашингтоне, а по политическим взглядам, скорее всего, должен тяготеть к республиканцам.

Он не ошибся. В тот вечер отужинать в «Азуле» решил Джордж Стайкер, шеф одного из самых засекреченных подразделений Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки — Отдела технических систем, занятого фундаментальными и прикладными разработками в несовместимых сферах (от связи и передачи информации до раскрытия тайн истории, от искусственного интеллекта до систематизации сообщений о неопознанных объектах и прочих аномальных явлениях). Впрочем, о том, что отдел позволяет себе заниматься «несерьезными» темами, ЦРУ особо не распространялось. Там справедливо опасались конгрессменов-материалистов, точнее, сокращения финансирования.

Подозвав официанта, мистер Стайкер ткнул пальцем в винную карту. Официант наклонился над столом, близоруко вглядываясь в указанную клиентом строчку:

— Вы позволите? — он принял из рук Стайкера меню. — Так… номер триста сорок пять… Хороший выбор, сэр…

— Удивительно, что вы вина запоминаете по номерам, — заметил Стайкер. — Мне казалось, за моим выбором сразу последует лекция о моих талантах заказывать самое лучшее вино в ресторане.

— Что вы! — расплылся в улыбке официант. — Я здесь не для того, чтобы вы тратили время, выслушивая дежурные фразы вежливости. Уверен, вы прекрасно знаете, что заказываете.

— Браво, приятель, вы только что произнесли дежурную фразу вежливости. О’кей, неважно. Признаюсь, я понятия не имею, что за вино заказал. И вообще, если бы не жена, а она у меня родом из самой Тосканы, я бы предпочел стакан «Хайленд Парк» и полфунта льда.

Официант чуть поклонился, что для здешних мест было верхом учтивости, и поспешно переключил внимание на соседний стол.

Джордж Стайкер вздохнул, видимо, вспомнив уровень искренности сервиса и беззаветную любовь итальянских рестораторов к своей кухне и своему вину. Да… Стайкер мысленно прикинул, как долго он не был в отпуске. Получалось пять лет. Целых пять лет прошло с тех пор, как они с Лючией ездили во Флоренцию, останавливались в отеле «Монтебелло Сплендид», путешествовали по Тоскане и дегустировали вино в замках Банфи, Дель Неро и Ди Велона. Вина он в то время напился на несколько лет вперед. Стайкер по натуре своей был скорее «височник», чем «винник». Но в самые трудные моменты его нелегкой службы предпочитал «отвернуть голову» холодной бутылке «столи».

Что бы кто ни болтал на праздных застольях, а русская водка — лучший друг настоящего разведчика. Если пить правильно, закусывая, она расслабляет, но не развязывает язык, позволяет контролировать себя, если желаешь, и полностью отпустить вожжи, если душе угодно и ничего тебе в данный момент не угрожает.

Русская водка… Россия… Советский Союз… Стайкер вспомнил, как в канун Рождества, 24 декабря 1980 года (он тогда служил в Москве), в квартире на Кутузовском проспекте, которую он делил с коллегой из посольства, отключили отопление. А в ту зиму морозы стояли, как в 1941 году. При этих воспоминаниях старый ЦРУшник даже поежился. Впрочем, дело, скорее всего, в мощном ресторанном кондиционере.

Стайкер встал из-за стола и вышел на улицу: покурить, погреться да полюбоваться видом на залив. Курить строго воспрещалось не только в здании гостиницы, но даже снаружи, на всех территориях «Мандарина». Однако никто не решился сделать замечание такому солидному джентльмену.

Все еще думая о своей работе в Москве, Джордж Стайкер улыбнулся, вспомнив, как они с приятелем решили, что отключение батарей — провокация КГБ. И только наутро стало ясно, что в половине московских квартир замерзло шампанское, припасенное русскими к новогоднему столу.

Он вернулся из России в 1986 году, уже после прихода к власти Горби. Но с тех пор эта страна не давала ему покоя, подкидывая новые дела. Сегодня совершенно неожиданно, общаясь по обычному интернет-телефону со своим офисом на рутинные темы, Стайкер получил любопытную информацию. Он повел себя так, будто не знал, как реагировать: отнестись ли к ней ответственно, как того требовал долг службы, или же забыть с легкой душой и расслабиться.

Источник информации находился в близкой его сердцу Италии. Он указывал на якобы сенсационную находку, которая может быть интересна ведомству Стайкера. Итальянский ученый, принимавший участие в экспедиции в Сибирь, разговорился и поведал осведомителю ЦРУ о разгадке тайны катастрофы столетней давности. Вроде он нашел артефакт, содержащий набор символов, объединенных одним стилем и, скорее всего, логикой. Русские тут же находку прибрали к рукам (с какой это стати?), заплатили ему кучу денег за молчание, а еще, по словам итальянца, пригрозили ликвидировать вместе с семьей, родственниками и друзьями, если тот заговорит. Итальянец русских боялся, но еще больше он им не верил, полагая, что носитель такого секрета уже не может чувствовать себя в безопасности, несмотря ни на какие обещания. Поэтому он решил раскрыть тайну американцам в надежде, что так для него лучше.

Короче, информация, полученная Стайкером на отдыхе, была абсолютно бредовой, но проверить ее он был вправе, ведь в разведке время и деньги тратят без конкретного прицела на результат.

Вернувшись к столу, Стайкер обнаружил на нем бутылку красного вина. Вот-вот должна была подойти Лючия. Он попросил официанта открыть бутылку. Жена придет, и ей будет приятно, что Джордж заранее позаботился о том, чтобы вино подышало.

Во время ужина, рассеянно слушая, как Лючия почти слово в слово пересказывает ему недавний телефонный разговор с их дочерью, ныне студенткой Калифорнийского университета, Стайкер все-таки решил не давать ходу полученной информации, а подождать развития событий. Ведь пока что ему абсолютно не о чем докладывать наверх. Ну, нашли что-то итальяшки в Сибири, ну, отобрали у них находку русские… Этот факт, кстати, был единственной причиной колебания руководителя Отдела технических систем. Если русских так заинтересовала находка ученых из Италии, он имел полное право инициировать проверку. В принципе, работа обычная. Его отдел еще и не на такие сообщения обращает внимание. Одних только докладов о появлении снежных людей обрабатывается в день не меньше дюжины.

И все же Стайкер решил подождать. В глубине души он сомневался, признаваясь себе, что главная причина такого решения — отпуск. Лючия так долго ждала этого дня… Завтра они сядут в самолет и полетят в Милан. А оттуда поедут на машине в принадлежащий его старому приятелю маленький отель, скрывающийся от посторонних глаз на берегу Лигурийского моря.

Стайкер вспомнил, как в прошлый раз они заехали высоко в горы, где отобедали в крохотном кафе на два столика, что располагалось при въезде в типичную итальянскую деревеньку.

Стайкер Италию любил. Итальянскую же еду он просто боготворил. Вот и сейчас, пробуя изысканную «рыбу-меч в йогурте», он вспоминал простую итальянскую деревенскую колбаску с душистым лигурийским хлебом. Джордж Стайкер осознал наконец-то, что он в отпуске.

Официант вернулся, неся на своем лице серьезное и даже слегка озабоченное выражение.

— Мистер Стайкер? — поинтересовался он.

Стайкер вопросительно взглянул на официанта.

— Для вас срочное сообщение на ресепшн. Простите, что побеспокоил вас, — официант чуть заметно кивнул миссис Стайкер: — Мэм…

Джордж Стайкер возвратился за столик, распечатал конверт, тут же прочел письмо и так громко, от души выругался, что несколько посетителей заведения с удивлением обернулись. Они не ожидали такого от самого солидного гостя ресторана.

— Все, Лючия, мой отпуск закончен. До свидания, итальянские булочки.

— Господи, — супруга разведчика уронила на пол нож. На ее глазах выступили слезы. — Ну разве там не могут обойтись без тебя?

— Не могут, милая, не могут, — вздохнул Стайкер. — Это одно дело, связанное с моей работой в России.

— Fucking Russians, — тихо прошептала Лючия и залпом опустошила бокал.

Джордж Стайкер покривил душой. В его власти было отложить на потом изучение поступившей из Италии информации или вовсе ее проигнорировать. Он уже принял такое решение. Но письмо, полученное только что, начисто отбило охоту отдыхать.

Подтверждение серьезности находки пришло из Москвы от нового информатора ЦРУ, работающего в закрытом научном учреждении, одном из тех, что там раньше называли «P.O. Box» — «почтовый ящик», а чаще всего просто «ящик». Он сообщал, что в Сибири, на месте Тунгусской катастрофы, найден осколок метеорита, который на поверку оказался зашифрованным посланием из космоса. Источник утверждал даже, что найденные предметы могут иметь не только археологическую, но и вполне прикладную ценность, так как, по его мнению, несут на себе информацию о неизвестных технологиях, способных дать обладателю серьезные преимущества. Мотив этого человека угадывать не требовалось: он предлагал продать находку ЦРУ, правда, цену пока не назвал.

Но даже такое подтверждение необычности сибирской находки не поколебало бы желание Стайкера отдохнуть. Однако дело в том, что лично для него новости из России значили нечто большее, чем очередной доклад зарубежной резидентуры.

Это был перст судьбы.

Стайкер еще накануне даже не мечтал о том, что ему в конце карьеры улыбнется такая удача, ведь он был одним из немногих посвященных в результаты исследований очередной русской экспедиции, отправившейся на место падения Тунгусского метеорита в 1939 году.

Для Джорджа Стайкера эта история началась с потрепанной школьной тетради, обретенной им в Берлине, куда его впервые командировали в августе 1961 года.

Глава тринадцатая

В тот вечер Джордж малодушно позволил себе расслабиться, допоздна засидевшись с земляком и однокашником в пивнушке между Курфюрстендамм и берлинским зоопарком. Они не виделись года полтора, а в двадцать лет полтора года — очень большой срок. Влив в себя не меньше трех литров пива, совсем еще желторотый лейтенант Джордж Стайкер вдруг стал не в меру самоуверен. Он испытывал вдохновляющее чувство гордости за себя — ведь он теперь не просто офисный клерк, а настоящий агент, отправленный «в поле», к Советам под бок! Эйфория помешала ему проявить благоразумие, когда товарищ, которого звали Бад Хайд, выступил с предложением «поджечь» пиво русской водкой.

Он так и сказал Джорджу:

— Давай, старик, подожжем это немецкое пиво русской водкой и выпьем за победу над нацистами!

— Ок! — согласился Джордж. — Спалим его, как «тигр»!

Бад тут же отдал распоряжение официанту:

— Эй, парень, принеси-ка сюда два «коктейля Молотова»!

В тот вечер оба напились в хлам. Они еще не знали, что это был последний вечер их рутинной службы. В жизни наступало новое время: серьезное, неулыбчивое, взрослое.

Утро нового дня, 28 октября 1961 года, было одним из самых непростых в истории послевоенной Европы. Берлин вновь превратился в огромный живой стол, на котором большие люди разыгрывали опасную партию в политический покер.

Именно в этот день американцы решили срыть пограничные заграждения, впоследствии выросшие в мрачное сооружение — «Берлинскую стену». Отправили туда несколько бульдозеров в сопровождении полдюжины армейских джипов и десятка танков. В какую «светлую» голову пришла эта идея — сказать трудно. Сомнительно, что американское командование надеялось на сдержанность советских военных. Скорее всего, противостояние вокруг статуса города всем порядком надоело, пора уже было определяться и возвращать Берлин к более-менее нормальной жизни — со стеной или без нее.

Для Джорджа Стайкера это октябрьское утро началось с чудовищных физических страданий. Ну разве недостаточно того, что его то и дело рвало, а голова раскалывалась, словно в нее забивали крупнокалиберные пули? Оказалось — нет, и именно Стайкера, а не провокатора Хайда прикомандировали к головной танковой колонне в качестве наблюдателя от ЦРУ.

Он проклинал пиво, водку, шнапс, своего друга, Берлин, Германию, Хрущева — все и всех на свете. Несчастный, он тогда еще не постиг искусства опохмела и до дна испил всю чашу последствий неумеренного пития. Джордж слышал, будто в таких случаях прекрасно помогает пиво, но до вожделенной кружки он мог добраться не раньше вечера.

Не получилось и вечером. Лишь только колонна проследовала через контрольно-пропускной пункт близ Бранденбургских ворот, со стороны ближайших улиц выехали советские танки и навели орудия на бывших союзников по антигитлеровской коалиции. Так и стояли они друг против друга до следующего утра, пока наконец не разъехались по своим казармам.

Лишь только организм Стайкера начал брать верх над последствиями бурных возлияний, он припомнил рассказы отца — участника самой первой встречи русских и американцев, что произошла 25 апреля 1945 года близ Торгау. Стайкеру-старшему посчастливилось служить под началом лейтенанта Уильяма Робертсона, первым пожавшего руку русскому офицеру на переправе через Эльбу.

«Yanks Meet Reds», или «Янки встречают красных», — такой заголовок передовицы украшал тогда обложку влиятельного нью-йоркского еженедельника. Да что говорить: все без исключения газеты взахлеб описывали это небывалое, фантастическое событие.

В Европе хозяйничала весна, расцветала сирень, война вот-вот должна была закончиться… Отец Джорджа ежевечерне вспоминал ночные попойки с русскими, бесконечные заздравные в честь президента Рузвельта и маршала Сталина… Сыну его, выходит, повезло меньше: пришлось смотреть в жерла башенных пушек теперь уже бывших друзей.

Американцам казалось, будто русскими танками управляют зомби: за все время зловещего противостояния ни один советский танкист не покинул свою боевую машину. Так что за всю ночь Стайкеру не довелось увидеть ни одного русского солдата.

Район между Бранденбургскими воротами и Рейхстагом Стайкеру не понравился с самого начала. И через полтора десятка лет после окончания войны камни этих сооружений вызывали необычайную, смертельную тоску. Еще бы: на этих улицах полегло столько народу, что, случись чудо и все эти несчастные, погибшие в последние дни, часы, минуты битвы за столицу рейха, вдруг восстали бы, — на всей территории от Тиргартена до Фридрихштрассе яблоку негде было бы упасть. Теперь же, когда русские и американцы ловили друг друга в прицел, Стайкер понял: место это и впрямь проклятое. Ему хотелось скорейшего завершения кошмара… и пива.

Днем, по дороге на свою квартиру, Стайкер все-таки заглянул в пивную. Он сел за столик у окна с видом на Шпрее, заказал сразу две кружки берлинского светлого и хлебцы с солью, по ходу отметив нездешнюю красоту официантки.

У стойки некто в русской полевой форме, но без знаков различия, шептался с барменом. Последний отвечал резко, и чем дольше они общались, тем раздражительнее он становился. Очевидно, «русский» был навеселе. Наконец Джордж услышал немецкое слово «шайсе», сорвавшееся с его уст. После этого «русский» круто развернулся, задев ногой барный стул, отчего тот с грохотом повалился на пол. Направившись к выходу, он вдруг задержался, окинул взглядом пивную и, решительно изменив маршрут, двинулся к столику Стайкера.

Джордж посмотрел по сторонам, увидел, что в заведении он не один — за столиком напротив расположилось двое молодых офицеров Советской армии, скорее всего, сотрудники советской миссии в западной части Берлина. Стайкеру не нужна была компания. Он ожидал пиво, предвкушал радость встречи с напитком и не горел желанием общаться с первым встречным.

Незнакомец, однако, подошел к его столу и на отличном английском попросил угостить пивом. От незнакомца как-то уж очень дурно пахло. Стай-кер покачал головой и демонстративно отвернулся к стойке бара, где хлопотала понравившаяся ему официантка.

— Смотри-ка, — незнакомец проследил за взглядом Стайкера и оценивающе оглядел девушку. — Я-то думал, все такие уже давно перевелись в Берлине. Ошибался. Достанется грязному русскому или янки со жвачкой во рту… Не угостишь пивом? Приехал в Берлин на все готовенькое, на крови русских и немецких парней, а теперь командуешь тут, да еще пива не наливаешь! А не пошел бы ты тогда ко всем чертям, жадный и противный янки…

Стайкер вскинул брови, но жалкий вид пьянчужки охладил вспыхнувшую ярость. Между тем незнакомец бесцеремонно уселся напротив русских офицеров, и Стайкер облегченно вздохнул.

Официантка принесла пиво, он улыбнулся ей, и она в ответ одарила его самой прелестной улыбкой в мире. И все было бы хорошо, но поскольку Стайкер не мог заткнуть уши, ему пришлось стать невольным свидетелем беседы за соседним столиком.

— Русские, не бойтесь. Я не кусаюсь. Karasho! Katyuscha!

Советские офицеры рассмеялись. Тот, что помоложе, парировал, продемонстрировав неплохое знание немецкого:

— Мы полмира освободили от фашистов. И вас, немцев, тоже освободили. Попробуй, укуси нас.

Его приятель кивнул в знак одобрения.

— Раньше меня многие боялись, — незнакомец криво улыбнулся. — Я был в СС не последний человек.

Стайкер насторожился. Русский, тот, что хранил молчание, сделал попытку встать из-за стола.

— Погоди, Андрей.

— Надо сдать его в комендатуру, Вилорик.

— Успеется, погоди.

— Послушай своего товарища, приятель, — засмеялся незнакомец. — Кто не служил в СС? Вы думаете, этот бюргер не сотрудничал с гестапо?! — последнюю фразу мужчина произнес громко, достаточно громко, чтобы ее услышали в подсобном помещении пивной. — Все бармены были осведомителями! Кому, как не мне, это знать. Такое было время… Вы молодые парни, еще ни черта не понимаете, а я свое пожил. Сегодня мне не наливают в долг, а раньше бывало… Вы-то хоть угостите меня пивом?

— С какой стати? — поинтересовался русский.

«Правильно, нечего», — подумал Стайкер.

Его воспитание и подготовка гарантировали предсказуемую реакцию; в известной степени он все еще оставался идеалистом с мышлением бойскаута, хотя и начинал потихоньку взрослеть по мере приобретения жизненного опыта. И все же безоговорочную нетерпимость к любым представителям изуверской касты рейха он считал единственно верной моделью поведения.

— Товарищ, — проговорил немец. — Ты ведь хотел спросить, в обмен на что, я надеюсь? А если я тебе открою важный военный секрет? И ты на этом карьеру сделаешь… Тебя наградит орденом председатель Хрущев, ха-ха. Что вам выдают, интересно? Железные звезды, серпы и молотки?

Теперь Джордж был заинтригован, и легкая досада омрачила его прекрасное расположение духа из-за того, что отказал незнакомому бродяге в кружке пива. А вдруг тот действительно знает что-то важное? Но чувства пока уверенно брали верх над разыгравшимся любопытством — к его столу снова подошла официантка и поинтересовалась, не нужно ли господину еще чего-нибудь. Стайкер временно потерял нить разговора, но когда вновь решил к нему прислушаться, оказалось, кульминация еще не наступила.

— Принесите заказанное мною пиво этому господину, — попросил официантку разговорчивый русский.

Та кивнула, опять улыбнулась Джорджу и удалилась.

Лишь только пиво оказалось на столе, незнакомец одним махом влил в себя содержимое кружки.

— Итак, пиво выпили, а теперь выкладывайте мне ваше «интересное», — резонно заметил советский офицер.

— А еще нальешь?

— После рассказа.

— Далеко пойдешь, потому что умеешь торговаться, — незнакомец расстегнул китель и достал что-то завернутое в тряпицу. — Вот, гляди!

Эсэсовец развернул тряпицу и выложил на стол продолговатый металлический предмет — пластину, на которой можно было отчетливо различить то ли текст, то ли знаки и рисунки. В общем, табличка была испещрена иероглифами.

— Was ist das? — спросил русский, взяв в руки пластину.

— Закажи пива, и я расскажу, что это такое.

Русский пожал плечами. Второй что-то периодически нашептывал ему на ухо, но тот лишь отмахивался.

Тем временем незнакомец выпил еще. Он уже сильно захмелел.

— Когда я служил в одном лагере… Стоп, парень, ты меня своими глазами не буравь, не люблю я этого, ладно? Я же просто служил там, никого не убивал. Или… почти никого. Хочешь, сдай меня сейчас, и тогда не узнаешь страшный секрет! — он засмеялся, громко и неприятно. — В общем, был у меня в лагере один ваш, русский. Ученый. Корпел над чем-то… Его не гоняли на тяжелые работы, берегли, к доктору приставили, а он, сволочь, взял да и сам умер. А когда на склад сдавали вещи его, я вот эту штуку и нашел, а с ней тетрадь. Вся исписана. И рисунков полно. Но все по-русски. Я думаю, эта штуковина из Древнего Египта, а может, из Греции. Видал я такие в музеях в Мюнхене.

— Эка невидаль! — воскликнул русский. — Железка из Египта! Да кому она нужна-то?

— Чему вас в школе учили? Вы что, тупые янки? — незнакомец покосился на Стайкера, сделавшего вид, будто не расслышал очередного оскорбления в свой адрес. — Если этот русский ученый так берег «железку», да еще и целый роман настрочил про нее, это что-нибудь да значит. И кстати, она в огне не горит и не плавится. Я пробовал — бесполезно. Дашь еще пива?

Русский, тот, что помрачней, молча придвинул кружку ближе к эсэсовцу. Тот сделал добрый глоток, за ним еще один, поменьше, и только после этого объявил:

— Короче, приятель, перед тобой ценная археоло… архе… в общем, ценная штука. Купишь?

Русский покачал головой.

— Зачем она мне? Да и денег у нас нет. Забирай обратно.

Стайкер почувствовал непреодолимое желание вмешаться в беседу. Очень уж хотелось узнать, что это за железка такая интересная и что написано в той тетради. И почему эти русские такие примитивные? Может, здесь кроется важная военная тайна!

— А мне она зачем? — меж тем спросил у русского незнакомец. — Возьми, пригодится. Придет время, продашь ее за большие деньги. Вы пока не знаете толк в деньгах. А может статься, придет время и узнаете…

— Идиотизм все это. Нам пора. Пиво наше можете допить.

— Ну и черт с вами. А мне говорили: русские — щедрые…

— Правильно говорили! Русские добрые и щедрые, не то что вы, гады, фашисты! Да не надо, товарищ Плукшин, не дергайте меня, не буду я его бить, — взорвался ни с того ни с сего молчаливый русский.

Но другой приложил палец к губам и что-то ему сказал. Тот дернул плечом, метнул на немца полный ненависти взгляд и отошел в сторону, нервно теребя портупею.

— Он прав, мы добрые. Кто вас пивом тут бесплатно поит? — примирительным тоном произнес русский.

— Бесплатно?! — незнакомец даже не закричал, а прямо-таки взревел. — Бесплатно?! Мне подачки не нужны! Тем более от победителей! Ходите тут петухами! На вот, забирай так… — странный человек бросил табличку на стол, встал и решительно направился к выходу. Обернувшись, он извлек что-то из голенища сапога и швырнул на пол. — И тетрадку этого русского возьми. Мне она теперь вообще ни к чему. Спасибо за пиво. Хайль Гитлер! — проорал он так громко и истово, что бармен выронил пивную кружку, которая гулко ударилась об пол.

Вслед за ним, прихватив табличку, поспешили русские. Выждав немного, Стайкер встал из-за стола и поднял лежащую на полу тетрадь, которую русские почему-то забыли.

Вечером Стайкер написал рапорт с подробным отчетом о встрече в пивной, как и положено по инструкции, но потом передумал и не стал сдавать его куда следует. Тетрадь он до поры решил оставить у себя.

Официантка из пивной оказалась итальянкой со звучным именем Лючия. Джордж Стайкер превратился в завсегдатая ресторана, а спустя год улетал из Берлина, увозя Лючию к себе домой, в Америку, где та вскоре стала его законной женой. В его нехитром армейском чемодане лежали личные вещи, купленный на барахолке эсэсовский кинжал и потрепанная тетрадь неизвестного русского ученого.

Глава четырнадцатая

Затор на проспекте Мира, своему появлению обязанный сужению дороги у развязки перед новой эстакадой, с недавних пор стал делом вполне обычным, причем не только в этот утренний час. Автомобилисты смиренно стояли в километровых очередях. За рулем люди разговаривали по мобильному телефону, слушали радио, смотрели телевизор, а иные успевали прочесть свежие газеты, сделать записи в блокнот, получить и отправить электронную почту. То и дело улицу оглашали мощные сирены спецтранспорта. Машины ДПС, милиции, депутатского корпуса, спецслужб прорывались на встречную полосу и образовывали собственную, привилегированную, пробку — своеобразный «бизнес-класс» на дороге, который в конечном счете тоже безнадежно застревал где-то при въезде на эстакаду.

Исаков ехал в сторону Московской области на личном автомобиле, которым очень гордился. Эта маленькая машинка корейского производства неизменно была предметом дружеских насмешек со стороны коллег. Алексей снисходительно относился к отпускавшимся в адрес его «коня» шуткам и, не в пример скорому на решительную защиту чести и достоинства гасконцу д’Артаньяну, мимо ушей пропускал даже такие обидные определения, как «мотоколяска» или «портфель на колесиках».

Он купил машину на трудовые сбережения. На что-то более солидное денег не хватило, и, хотя были в его биографии случаи получения дополнительных доходов, так или иначе связанных с профессиональной деятельностью, в сравнении с иными сослуживцами он уверенно мог претендовать на звание «честный мент».

«Кооператоров», как в 1990-х в силу привычки величали предпринимателей правоохранители, крышевал — было дело. Но на этом список «факультативных» занятий Исакова заканчивался. Да и своих поступков тех лет он не стыдился. В любом случае, он со товарищи по мере сил оборонял зарождающийся отечественный бизнес все от того же криминала. А значит, делал свою работу.

Сегодня следователь решил пожертвовать обеденным перерывом для того, чтобы наконец отогнать машину на станцию техобслуживания. Впереди была долгая дорога в пробке, но Исаков время проводил с пользой: он думал. Мысли его были сконцентрированы на Центре изучения альтернативной энергии, откуда на днях исчезли ценные предметы и с представителями которого Исаков был уже достаточно хорошо знаком. Вокруг этого учреждения разворачивалась сколь занимательная, столь и мрачная история. В ней уже нашлось место убийству, загадочному исчезновению человека и конфликту интересов силовых структур.

Убили профессора Плукшина, высокопоставленный сотрудник Центра Григорий Привольский как сквозь землю провалился, а задержанного Антона Ушакова увели у Исакова из-под носа работники прокуратуры, причем как раз накануне передачи дела другому следователю.

По-хорошему, следовало отложить поездку в автосервис и отправиться в НИЦАЭ, чтобы побеседовать с его директором. А то до сих пор приходилось общаться только с начальником Департамента безопасности да с Привольским, ныне пропавшим. И надо заметить, в последнее время общение это доставляло сторонам одни только неприятности.

Странный человек этот Привольский. С первых минут знакомства умело располагал к себе собеседника, но с течением времени доверять ему отчего-то хотелось все меньше и меньше.

Именно Привольский поведал Исакову о секретной находке в Сибири, с его слов, чрезвычайно важной для отечественной науки. Так как в компетенции отдела Исакова было обеспечение безопасности результатов научной деятельности, специальных объектов и культурно-археологических ценностей, он без задних мыслей включился в дело, когда ученая братия проворонила артефакты.

И тут как нельзя кстати выяснилось, что единственным носителем уникальных знаний о сути находки в тайге может оказаться его бывший одноклассник: похоже, он последний, кто разговаривал с живым Плукшиным. Сотрудники Исакова утверждали даже, будто бы человек, что на удивление ловко сигал по крышам, унося ноги от милиции, по описанию очень похож на Ушакова. Исаков сделал вид, что не обратил внимания на эту деталь словесного рапорта подчиненных, а из доклада о происшествии ее самовольно исключил. Не верил он, что его одноклассник, добряк и «гуманитарий», способен на убийство. Да и мотивов ясных не прослеживалось.

И все же участвующие в расследовании коллеги Исакова решили пойти по легкому пути, предложив на всякий случай задержать Антона как единственного подозреваемого в убийстве профессора. Так проще, и это решение соответствовало практике. Кому охота коллекционировать нераскрытые дела? А тут налицо столько фактов, говорящих в пользу версии о виновности Ушакова! Разве что орудия преступления не обнаружили по горячим следам. В общем, машина завертелась. Хорошо еще, что дело пока в руках Исакова.

Чтобы не вызывать нежелательных вопросов у подозрительных (служба такая) коллег, Исаков дал «добро». Но его участие в деле сохраняло Антону реальный шанс оправдаться и избежать многолетней отсидки в СИЗО… до выяснения. Теперь этот шанс стремился к нулю. Даже если Ушаков ни при чем, его странное бегство из изолятора усугубляло дело. Да, Исаков с сегодняшнего дня квалифицировал его перемещение именно как бегство. Ему чутье подсказывало, что прокурорские мудрили. Два дня прошло, а о подозреваемом ни слуху ни духу. Сотрудник прокуратуры Белобородов взял больничный. Спрашивать пока не с кого.

Вспоминая слова героя Владимира Высоцкого из фильма «Место встречи изменить нельзя», Исаков вздохнул и произнес вслух:

— Верно говорил Жеглов: наказания без вины не бывает. Видать, не все мне Антоша рассказал, не все…

Впервые с начала расследования Алексей крепко и всерьез задумался о возможной причастности Антона к гибели В.Р. Плукшина. Служба в милиции быстро научила понимать бытие во всем его многообразии. Исаков полагал, что для предательства, подлости, лжи, коварства, жадности, зависти и иных пороков в жизни отводилось чересчур много места. И его порой раздражало, что большинство людей даже не догадываются об этом, пока гром не грянет…

Наблюдая по выходным беззаботные и счастливые лица праздных граждан, смеющихся, пьющих, танцующих или целующихся, он все чаще не мог заставить себя отказаться от мысленного моделирования всевозможных неприятных ситуаций, в которых в любую секунду (о чем свидетельствовал его богатый опыт) могли оказаться эти наивные и неосторожные люди.

«Я не люблю уверенности сытой, уж лучше пусть откажут тормоза…»

В детстве Алексей, как и все его сверстники, был романтиком. Играл в индейцев с ковбоями и уже в детских играх учился применять на практике такие понятия, как честь, дружба, верность долгу. В армии, особенно в Афганистане, а после, уже в школе милиции, эту дурь из его головы успешно вышибли. Точнее, почти вышибли. Неизвестно, страдал ли Исаков от этого морально, но материально — это уж к бабке не ходи.

Алексей был не просто одним из счастливчиков, чудом победивших многие соблазны, преследующие в России любого представителя власти. Он принадлежал к той немногочисленной, но очень заметной категории работников правоохранительной системы, которые находили в себе силы думать глубже, чем положено, изредка позволять себе быть эмоциональными и до пенсии сопротивляться оказармливанию своей души. Но работа искажала сознание, привнося в оценку событий и людей изрядную долю цинизма и схематичность выводов, в некоторой степени облегчая жизнь. Вот и теперь Исаков скрепя сердце, но все же позволил себе подозревать Антона в причастности к преступлению.

Не до конца понятна роль Григория Привольского во всей этой истории. Слишком уж напористо советовал он Исакову «разговорить киллера», будто вина Антона была ему очевидна. Все это переплетение событий, слов и догадок нуждалось в срочном структурировании. Перво-наперво следовало выяснить мотивы поступков всех фигурантов истории. Требовалось по крайней мере понять, вокруг чего возникла столь нездоровая суета. Что это за находка такая «стратегического значения», спровоцировавшая целую детективную историю?

Поскольку Привольского нигде не было, на звонки он не отвечал, на квартире не появлялся, оставалось наведаться к его шефу.

«Быть может, Привольского нейтрализовал Антоша со своими помощниками?» — сделал смелое предположение Исаков, но тут же замотал головой, будто отгоняя дурное видение.

Видно, крепко он задумался, если не заметил сразу, что сзади, почти вплотную прижимаясь к бамперу его машинки, сигналя и мигая дальним светом, его пытается оттеснить из полосы темный седан.

Как правило, Алексей не вступал в бессмысленные споры на дорогах. Он включил сигнал поворота, дав тем самым понять нетерпеливому соседу по пробке, что уступает. Вскоре «торопыга» поравнялся с машиной Исакова, и тот увидел, что это синяя «мазда», довольно приметная благодаря солидной царапине на боку. Ее водитель открыл окно и что-то прокричал, сопровождая комментарий неприличными жестами. Исаков дал понять, что не расслышал.

— Ты не только рулить не умеешь, ты еще и глухой, урод?! — надрываясь, орал водитель. — Ты на этом самокате в совхозе своем езди, козлина!

Это было уже слишком не только для вспыльчивого д’Артаньяна, но даже для вполне сдержанного Исакова. Владелец «мазды» не желал ограничиваться простыми оскорблениями. Он жестом дал понять Исакову, что хочет познакомиться поближе. Другими словами, жаждет продолжить дискуссию уже не на ходу.

— Ладно! Сейчас! — крикнул ему Алексей и с трудом протиснулся сквозь сплошной поток автомашин к тротуару.

Они припарковались, вышли на воздух. Забияка выглядел внушительно: под два метра ростом, однозначно любитель культуризма, невысокий лоб, сфокусированный на противнике взгляд. В руках нечто напоминающее биту. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это милицейская дубинка, завернутая в полиэтилен.

Исаков тут же все понял. На смену первоначальному желанию спокойно объяснить человеку его неправоту пришел инстинкт.

Теперь перед ним был враг.

Исаков знал эту привычку опытных бандитов оберегать орудия ближнего боя от грязи и крови, которые впоследствии могут превратиться в улики. Так что медлить не стал. Через секунду здоровяк уже распростерся на мокром асфальте.

— Это что у тебя такое, боец? — отдышавшись, спросил Алексей, указывая на дубинку, выбитую из рук парня и теперь лежащую в траве неподалеку.

Вместо ответа тот сделал попытку встать. Она оказалась успешной. Детина оттолкнул Исакова, но тот решил прекратить комедию, выхватил «ПМ» и, направив его на парня, скомандовал:

— Лежать!

Парень с ходу не послушался, и Исакову пришлось повторить команду, искусно приправив речь крепкими словами.

— Лежать, я сказал! Морду в землю и не двигаться. Сейчас будем сдавать экзамены на знание ПДД, — добавил он, вызывая наряд ДПС.

«Вот так вот, — думал Исаков, садясь через некоторое время в машину и с удовольствием закуривая сигарету. — Простая случайность. Разве я думал, что кто-то еще больше ухудшит сегодня мое настроение? И вот вам, пожалуйста, получите… Пистолет пригодился в кои-то веки. Закономерность или случайность? Кто знает… Вот и Антон… Ведь действительно мог случайно оказаться в нашем деле? Не судите и не судимы будете, как говорится».

Гаишники, прибывшие на место инцидента, провели разъяснительную беседу с неуравновешенным участником дорожного движения, после чего отпустили его. Алексей не знал содержания их разговора, так как парня сразу попросили пройти в милицейскую автомашину.

Он уже тронулся с места, но случайно обратил внимание на предмет в траве неподалеку. Похлопав по карманам, Исаков решил проверить на всякий случай — вдруг обронил что-то во время стычки. Он вышел из машины и поднял предмет, оказавшийся довольно внушительных размеров портмоне, которое не успело еще промокнуть. Очевидно, тот парень с «маздой» потерял. Из портмоне выпала фотокарточка. Он поднял ее и увидел свое черно-белое изображение, переснятое или скопированное из личного дела. Осмотрев бумажник более тщательно, Алексей обнаружил в нем визитную карточку:

«Антон Ушаков. Ушаков и Партнеры».

— Та-а-ак, — протянул Исаков. — Ну, Антоха, этого я от тебя не ожидал…

Он набрал номер отдела.

— Это Исаков. Прокуратура молчит? Звонили? Кто? Ты путаешь: не Безбородов, а Белобородов… Что?! Да за это его… порвать на фашистский знак! Два месяца до пенсии… — передразнил собеседника Исаков. — Обманули, говорит? Разберемся. Так, слушай сюда: по Ушакову — срочно местный розыск, не приостанавливая предварительного следствия, слышишь? Да, отдельным постановлением. С возможностью следователю принимать участие в оперативных мероприятиях, ну там, ввиду исключительности ситуации… Кстати, запеленгуй по нашим каналам его мобильник, плюс пускай ловят все покупки и заказы билетов, а то пока дознаватели чухнутся…

Глава пятнадцатая

Ранним утром Александр Валентинович Тихонов и Антон Ушаков подъехали к воротам, за которыми располагалась необъятная территория аэродрома «Мячково».

— Молодец, Антоха, — проговорил вдруг Александр Валентинович.

— А?

— Молодец, говорю, что спрятал книжку.

Телефонный разговор с Привольским заставил Тихонова задуматься, а вот беседа с Белобородовым (он позвонил сегодня ни свет ни заря) окончательно убедила в том, что наступила пора переходить ко второй фазе «операции».

Информация от Белобородова, который, «спасая собственную задницу», вынужден был признаться во всем следователю Исакову, была краткой и зловещей: Антона Ушакова объявили в розыск.

Тихонов и раньше не сомневался, что следователь не на шутку насторожится, лишь только они приедут за подозреваемым. Теперь же, когда все фигуры на доске были расставлены в боевом порядке, оставалось или смиренно ожидать гостей в погонах, или действовать. Тихонов решил действовать, ведь жизнь научила его не ждать милости от природы и государства. Только победителей не судят. В нашей стране, считал он, это изречение обязан прочувствовать сердцем каждый, кто желает прожить жизнь без неприятностей.

— Надо уходить, Антоша, — сказал Александр Валентинович. — До федерального розыска еще не дошло, я думаю, поскольку времени у них для этого мало. Но сроки объявления в розыск зависят от тяжести деяния, а ты у нас подозреваешься в совершении особо тяжкого преступления. Поэтому у нас с тобой в запасе от силы три дня. На всякий случай надо глядеть в оба. Жизнь, конечно, не кино, но постарайся не пользоваться кредитками, не ездить в поездах и не летать на самолетах.

В аэроклубе не оказалось никого, кроме Татьяны, в чьи обязанности входило приготовление вкусных домашних обедов для инструкторов и курсантов. По своему обыкновению искренне обрадовавшись гостям, она напоила их чаем с тортиком. Оставив Александра Валентиновича на кухне, Антон отправился в ангар, где, к радости своей, обнаружил в кофре мотоцикла целую и невредимую записную книжку Плукшина, и тут же вернулся с ней в здание клуба.

Тихонов взял книжку и стал ее листать. Антон нервно налегал на тортик. Когда он уже собирал с тарелки крошки, в соседнем офисном помещении задребезжал местный телефон.

— Антон! — раздался оттуда голос Тани. — Тебя с проходной!

Оторвавшись от тетради Плукшина, Александр Валентинович взглянул на Антона.

— Не имею понятия, кто это может быть, — произнес тот в ответ на немой вопрос и поспешил в офис.

— Алло, Антон, это дядя Сережа, — раздался в трубке голос аэродромного сторожа. — Мне только что позвонили люди, спрашивали, не приезжал ли ты в клуб. Говорят, будто бы из милиции. Натворил что?

— А ты что ответил, дядя Сережа?

— Так а чего я мог сказать-то, кроме правды? Сказал: да, приехал…

— Понятно. Ну, спасибо тебе, дядя Сережа.

— Не за что, не за что… Не так чего я сделал, да?

— Не переживай, дядя Сережа. Как приедет кто, свистни, ладно?

— Будь спокоен.

Антон положил трубку.

— Теперь жди гостей, — сообщил Антон. — Но как узнали?

Тихонов молча указал на лежащий на столе телефон Антона. Потом отложил дневник в сторону:

— Гляди-ка, серьезно за тебя взялись. Запеленговать телефон — целая история, в наше-то время с его сложной радиообстановкой. Ты, кстати, знаешь, что телефон твой передает информацию короткими пакетами, длительностью 577 миллисекунд? Излучение чрезвычайно кратковременное. Тут требуются стационарные цифровые мониторинговые пеленгаторы, в общем, дело государственное…

— Дядя Саша, уровень вашей эрудиции шокирует, но…

— Это я тебя так успокаиваю. Но ты прав, о пеленгаторах лучше поговорить после, — Тихонов встал из-за стола. — Что сидишь-то? Поехали.

Однако Антон не послушался:

— А я вот что подумал: почему бы мне не улететь отсюда на самолете? — вдруг предложил он.

Александр Валентинович покрутил пальцем у виска.

— Я серьезно говорю, дядя Саша. Даже Исаков мне советовал улететь по воздуху…

— Это паранойя, старик, — с грустью произнес Тихонов.

В этот момент со стороны входной двери послышался шум. Антон тут же вскочил с места, уронив табурет. В двери показался Миша, инструктор Антона.

— Мишка! — Антон бросился к товарищу и даже обнял его.

— Аккуратней, я не той ориентации, — пробасил Миша, здороваясь с Антоном и знакомясь с Тихоновым. — То есть наоборот, той… Какими судьбами? Полетов нету. Представляешь, вчера очередная проверка приземлилась из Министерства, и еще «спецы» приехали. Спецы сразу полезли «элки» рассматривать вдоль и поперек…

— Это «Л-29», — Антон сделал уточнение специально для Александра Валентиновича.

— Предположим, я знаю, — отозвался Тихонов. — Учебно-тренировочный самолет. В Африке и по сей день используется как истребитель-бомбардировщик. Ревет как МиГ, а они это любят.

— Во-во, — кивнул Миша. — Они тоже говорили, у нас, мол, тут базируются истребители. Проверяли типа сколько топлива в баках, хватит ли нам, «террористам» поганым, чтобы до Кремля долететь. Мне это уже во где! А потом еще один из них глянул на ручку управления, а там, ну ты знаешь, всякие кнопочки: «Пуск», «Сброс», «Огонь». Он чуть не задохнулся от возмущения прямо там же, в кабине.

— И что? — спросил Антон.

— А ничего. Пришлось его и остальных отпаивать, снимать стресс. Укатили довольные, за час до тебя. В бане даже соизволили согласиться попариться. Толку от них, правда, чуть… Кстати, а ты что приехал так вдруг? Не, я рад, но полетов нет. И не будет, говорят. Сволочи, а? Причем все летают, даже хохлы самостийные, но только у нас в России летать нормально нельзя. Я бы этих дебилов, что отвечают в правительстве за малую авиацию… Тоже ведь, падлы, русские, а хуже татар.

— Миша, мы все тут наполовину татары. Можно тебя на пару слов? — Антон взял инструктора под руку и, покосившись на Тихонова, вывел его на крыльцо.

Дождик все еще накрапывал, но на горизонте небо расчистилось и сулило скорое улучшение погоды. На площадке перед офисом аэроклуба мокли без дела два самолета «Як-18Т» и один пилотажный «Як-52». С них ручьями стекала вода. Американскую одномоторную «Сессну», по-видимому, отбуксировали в ангар.

— Я весь внимание, — доложил Миша, лишь только они остались одни.

— Миш, понимаешь… — начал Антон. — Случилась у меня одна неприятность. Меня ищут. Даже, можно сказать, ловят. Прямо сейчас. И скоро, по-видимому, сюда нагрянут.

Антон вдруг запнулся. Ему показалось, он вот-вот совершит большую непоправимую глупость, которая в два счета перечеркнет не только его ближайшие планы, но и самые что ни на есть стратегические задумки. Ему почудилось, будто почва шевелится под ногами, а мозг отказывается выстраивать простые логические цепочки.

— Ты, я надеюсь, самолетом не хочешь воспользоваться? — опередил его догадливый инструктор.

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.

— Ты что, больной? — спокойным тоном поинтересовался Миша. — И каким образом мы это сейчас организуем? Без разрешений, без руководителя полетами? Хочешь всех подвести под монастырь окончательно, да? Ты что, убил кого-нибудь? Рассказывай, а я тебя послушаю да покурю маленько, — Миша сел на лавочку, достал из кармана джинсовой рубашки пачку сигарет. Закурил.

— Почему сразу «убил»? — пробормотал Антон. — Времени у меня нет, Мишаня, время работает против меня, как говорится. Давай сделаем вот что: я как бы самолет у вас угоню, а ты вроде бы и ни при чем…

— Не, ты дурак совсем… — Миша нервно теребил в руке свежую сигарету, все еще продолжая курить предыдущую, и совсем на Антона не глядел. — Это что у нас за система безопасности на аэродроме такая, если всякий может угнать самолет? Да нас после этого не откроют ни в жисть.

— Миш, а может «мексиканский взлет», а? Ну, помнишь, ты же меня учил? И никто ничего не заметит… Ниже радаров там…

— «Ниже радаров там», — передразнил инструктор. — И не я тебя учил этому хулиганству, а Душечкин. Нечего путать. А борта не досчитаются маленько? Ты хоть понимаешь, братец, что это есть угон воздушного судна? А я знаешь кто при этом? Соучастник! — Мишка погрозил ему пальцем. — К тому же ты самостоятельно не пробовал так взлетать. Кувыркнешься — и что тогда?

Антон барабанил кончиками пальцев по перилам крыльца.

«Еще немного, и меня найдут здесь, в аэроклубе, посадят в машину и опять отвезут в какой-нибудь СИЗО. Да еще и не к Исакову. А может, оно и хорошо, что не к Исакову… В любом случае, тогда пиши пропало. Ну и что теперь? Не связывать же Мишку по рукам и ногам? Да и как я один подготовлю самолет к вылету? Я ведь этого никогда еще не делал в одиночку…»

Покосившись на Антона, Мишка поднялся со скамейки, подошел к нему и, несильно встряхнув его за плечи, спросил:

— Все действительно так плохо?

Антон кивнул.

— Эх, так твою и растак! Думал я, что жизнь наша — одна невезуха, когда закрыли полеты да стали приезжать эти идиоты проверяющие ежедневно. Оказалось же, все на самом деле было изумительно. Но вот появляешься ты и говоришь, что тебе надо в нашем клубе маленько стырить самолет. А мне что прикажешь теперь делать? — Миша снова сел на скамейку и обхватил голову руками.

— Миш, — Антон вздохнул. — Если я в ближайшие полчаса не улечу отсюда, меня посадят в тюрьму надолго. Миша, ни за что посадят, понятно? Это еще в лучшем случае, как мне теперь кажется…

— Так, допустим. Куда ты полетишь? Кто тебя встретит? Где у тебя есть такие друзья влиятельные, чтобы приняли на аэродроме нормальный самолет, и при этом тайно?

— Такие друзья у меня есть повсюду. Другое дело, что многие далеко.

— В пределах пятисот километров что у тебя есть? В Туле, в Калуге…

— В Воронеже… — Антон вздохнул.

— Так, там «Чертовицкое» и еще «Гремячье», по-моему. В первом три полосы. Две из них — грунтовые, но там полно рейсов… Подожди-ка маленько, я сейчас.

Миша скрылся в здании аэроклуба и вскоре вернулся, держа в руке потрепанную книжку. Порылся в ней, как он любил приговаривать, «маленько» и после пояснил:

— Специальный справочник… Так, значит магнитный курс посадки 7 на 187… Это для «Чертовицкого», если потеряешься. Но «Гремячье» лучше. Это бывшая «досаафовская» грунтовка. Так, частота вышки 124 ровно… Блин, что я говорю?! Это тебе не пригодится, потому что ты же у меня по приборам еще не летал! Не долетишь ведь, дурилка ты картонная…

— По навигации, по GPS.

— Сначала с логарифмической линейкой научился бы летать, — проворчал Михаил. — Кто его знает? Вдруг повезет… В «Гремячьем», по слухам, ребята правильные. Авось и не выдадут дурака…

— С Дону выдачи нет, — поддакнул Антон.

— Перестань умничать и рассказывай мне, как полетишь, что будешь делать, если засекут, ну и так далее. Короче, все по порядку.

В итоге Миша остался недоволен планом полета, предложенным Антоном, но проинструктировал его, сам ввел координаты в навигационный прибор, дал карту на всякий случай. Антон и сам понимал, что «плавает» в аэронавигации, но уже пора было заняться подготовкой самолета к вылету. В отчаянии он становился решительным.

Миша и Антон вошли в ангар, Антон направился расчехлять «Сессну». А Миша двинул почему-то в темный угол ангара.

— Ты куда? — поинтересовался Антон.

— Туда, — донеслось из угла. — Помоги-ка мне.

Антон подошел к инструктору. Указывая на непонятный предмет в дальнем темном углу ангара, Миша спросил:

— Знаешь, что это такое?

— Нет, — Антон демонстративно поглядел на часы.

— Это дельтаплан! — торжественно объявил Миша.

Антон оторвал взгляд от часов, перевел его на Мишу, а затем уже на дельтаплан:

— И?..

— Ну, еще его дельталет называют.

— А мне-то что?

— Это выход. Никак нельзя тебя отпускать на «Сессне». Тебя засекут, собьют или заставят произвести посадку, а после дадут срок уже за дело. Если живой останешься. А заодно посадят и меня. Но на дельтаплане ты сможешь уйти отсюда на малой высоте…

— Миш, я не летал на нем никогда! Я его вообще боюсь! — Антон не желал менять уютную кабину самолета на открытую всем ветрам люльку…

— А самолет угонять он, видите ли, не боится! Сбитым быть не боится!

— Да как я полечу на… этом?!

— Слушай меня: здесь все то же самое. Ну, только наоборот…

— Здрасти!

— Все нормально! Управление так здесь устроено: трапецию на себя — летишь вниз, от себя — набираешь высоту. Вот тут педаль газа. Нажал — отпустил. И все! Красота!

«А ведь он прав, подлец, — подумал Антон. — На дельтаплане у меня в сто раз больше шансов. Опять же, приземлиться можно где угодно. Все, решено. Время, время…»

— Хорошо, Миша, действуем! Опять же, каска у меня есть мотоциклетная. Для тепла… Но эту штуковину еще надо собрать, — резонно заметил Антон.

— Это плевое дело, минут за двадцать управимся, — успокоил Миша. — Помоги вытащить крыло. Пока будем собирать, я тебя проинструктирую. Как взлетишь, не делай резких движений. По прямой сначала полетай. Привыкнешь — поманеврируй маленько. По пути выбери поле поровней, пройдись над ним раза два-три для тренировки. Не забывай, что рулей нет, а есть крыло, управляемое трапецией, то есть все не как в «Сессне»! Система маятника, понял меня?

— До Воронежа долечу?

— Топлива тебе до Воронежа не хватит. Поэтому я и говорю: придется тебе посадки совершать по дороге. Скорость у него не больше девяноста километров в час. При посадке — шестьдесят. Но ощущение полета, скажу я тебе!

— Да уж, особенно в такую погоду.

— Ну, тут уж, брат, как говорится… Все, готово! Владей и пользуйся! А если вернешь, за это будет тебе мое отдельное спасибо. Кстати, вот возьми свитер мой. Пригодится. И еще рация, вот… А частоты все там, записочка приклеена — увидишь.

— Так, что тут у вас происходит?

Антон и Миша обернулись. Держа руки в карманах, в ангар флагманом флота входил Александр Валентинович.

— Кто-то куда-то собрался? — поинтересовался он.

— Да вот, Антоха улетает, — пояснил Миша. — Хотел на самолете, а я ему дал дельтаплан.

— Что ж, — чуть помедлив, отозвался Александр Валентинович. — Решение единственно верное, хотя можно было бы просто сбежать в лес. К воротам уже подъехали подозрительные автомобили. С ними там ваш дядя Сережа разбирается. Может, и задержит их на минуту-другую.

— Тогда… быстро… — проговорил Антон.

Александр Валентинович кивнул. Потом что-то написал на чьей-то визитной карточке и, протянув ее Антону, сказал:

— Когда будешь далеко, позвони по этому номеру.

— Кто это?

— Я это. И еще вот деньги возьми. Документов у тебя ведь нету никаких?

— Никаких.

— Не попадайся. Как долетишь до Воронежа, звони своему дружку, жди его где-нибудь на трассе, но на дороге не стой.

— Я все понимаю, дядя Саша.

— Понимал бы все, не влип бы так. Впрочем, блин, это ведь я тебя с Вилориком познакомил.

Машину выкатили из ангара на поле. Антон неуклюже забрался в кабину дельтаплана и запустил двигатель.

— Спасибо, Мишаня! — Антон старался перекричать шум мотора. «Вот что доброта российская и братство пилотское делают», — подумал он.

Через минуту он поднял вверх большой палец правой руки в знак готовности. В ответ Михаил показал ему средний палец и прокричал:

— Антон, будь на твоем месте кто-то другой, я бы ни за что не согласился на этот бред. Но я добро помню, ясно?

— Ясно!

— Ни пуха ни пера, Матиас Руст! — прокричал Тихонов. — Батарейку вытащи из мобильника!

Антон проверил отклонение рулей, попутно удивляясь своему полнейшему спокойствию и уверенности. Видимо, опасность предстоящего предприятия нивелировала в его системе оценок все другие неприятности. Он посмотрел направо. Там, на крыше здания аэроклуба стояла одинокая фигурка его инструктора, а по проселочной дороге в сторону леса ехал за рулем джипа его ангел-хранитель, Александр Валентинович Тихонов.

Дельтаплан уходил на юг. Вопреки всему, Антон почувствовал восторг, непременно охватывающий влюбленного в небо человека, стоит ему только на время покинуть землю. Из глубин сознания возник ялтинский пляж времен СССР и навязчиво неистовый вокал Валерия Леонтьева.

— Меж нами памяти туман, ты как во сне, ты-ы-ы ка-а-ак во сне! Наверно, только дельтаплан па-а-а-может мне, поможет мне-е-е-е! — остервенело подпевал мотору еще не замерзший Антон.

Двигатель дельтаплана не то чтобы работал как часы. Это был как раз тот самый случай, когда шум мотора больше походил на песню, чем на звук взаимодействия механических деталей. Казалось, воспарив над землей, крылатая машинка ожила, и ей самой нравилось ощущение полета. А Антону теперь хотелось только одного: прислониться к горячим деталям ее двигателя — до такой степени он продрог. То и дело бросая взгляды на навигационный прибор, контролируя высоту и не забывая при этом глядеть по сторонам, он понял очевидное: в таких метеоусловиях ему без остановок до Воронежа живым не долететь.

«Вообще затея с полетом глупа и безрассудна. Но очень романтична… Будет что вспомнить в старости. Если доживу»…

Антон что есть силы вцепился в трапецию. Дело плохо — пальцы окончательно онемели. Прибор GPS свидетельствовал: дельтаплан летит в верном направлении. Оставалось сохранять спокойствие и в случае непредвиденных ситуаций реагировать без промедления, но обдуманно.

«Когда пройдешь в стороне от зоны, уходи к Калужке, в направлении поселка Былово. Но там старайся держаться как можно ниже и дальше от дорог, воздушных трасс и постов ГАИ», — вспомнил Антон рекомендацию Миши.

Он слегка скорректировал курс и, убрав газ, отклонил трапецию от себя, из-за чего дельтаплан начал резво набирать высоту. Спохватившись, Антон тут же вспомнил специфику управления аппаратом, снизился до 40 метров и зачем-то включил рацию.

Внизу изгибалась река. Антон обнаружил ее название на карте.

«Река Жилетовка. А там, чуть дальше, она впадает в Пахру. Недалеко отсюда Шишкин Лес. Родные с детства места… Холодно, однако!»

Антон произвел серию осторожных пологих виражей над полем у поселка Былово и приступил к посадке. Когда до земли оставалось меньше метра, он убрал ногу с педали газа и в последний момент, когда, казалось, уже поздно что-то предпринимать, увидел прямо перед собой брошенный культиватор. Каким-то чудом Антон успел среагировать на опасность и, дав полный газ, вновь взмыл в небо. Его пробил холодный пот. Антон представил себя нанизанным на ржавые крюки и от души поблагодарил Бога за отменную природную реакцию.

Только тщательно изучив новое место посадки, Антон решился на вторую попытку, которая увенчалась успехом.

Он сидел в люльке дельтаплана и неспешно, не давая мыслям путаться и опережать друг друга, анализировал создавшееся положение. Машина порадовала, она и впрямь оказалась замечательной. Мишка прав на все сто. Жаль только, что в этом дельталете-дельтаплане не было так же тепло и уютно, как в кабине «сто семьдесят второй».

Окончательно согревшись, Антон запустил двигатель, взлетел и, набрав высоту, направил дельтаплан в сторону от Москвы. Опасаясь быть замеченным, он летел в отдалении от Калужского шоссе… По дороге катились машины. Обочина шоссе, будто прилавок огромного базара, призывала водителей сделать остановку и что-нибудь приобрести. Лотки, палатки, магазины, развалы, цветы, бензозаправки и снова лотки, лотки…

Антон взял курс на юг в надежде вскоре выйти к трассе «Дон», которая должна была привести его прямиком в Воронеж, город, откуда он чудом вернулся живым летом прошлого года.

Глава шестнадцатая

Добравшись до Москвы, Тихонов позвонил из телефона-автомата загадочному Привольскому и назначил ему встречу в скверике близ метро Новослободская. Ему хотелось на всякий случай быть на виду, а здесь во все времена царило необычайное оживление.

Привольский прибыл без опоздания. Они устроились на единственной свободной лавочке.

Тихонову, доверяющему своей интуиции безоговорочно, Привольский скорее понравился. Он вел себя довольно спокойно, говорил открыто и прямо, глядя собеседнику в глаза, не ждал поддержки и комментариев, ничего не выпытывал. Вещи, о которых он рассказывал, казались невероятными. Все строилось вокруг тайны Тунгусского метеорита. Александр Валентинович гадал: каким образом метеорит сумел так бессовестно испортить жизнь такому количеству людей? Если бы не ситуация с Антоном, вполне реальная и опасная, будь, наконец, жив профессор Плукшин, Тихонов не стал бы столь внимательно слушать этого человека. К тому же его рассказ сильно перекликался с содержанием письма, полученного Тихоновым от несчастного Вилорика Рудольфовича.

— Александр Валентинович, профессор Плукшин погиб из-за того, что разгадал сенсационную, величайшую тайну современности, связанную с этим самым Тунгусским метеоритом, — завершил «исповедь» Привольский. — Очень мне жалко Вилорика. Я его хорошо знал. Он как-то рассказывал мне об одном своем друге, боевом офицере, который… Короче, о вас.

— Поясните… Извините, как ваше отчество?

— Григорий Аркадьевич я.

— Поясните, Григорий Аркадьевич, из-за чего все-таки погиб Плукшин?

— В этом году в тайге была обнаружена… вещь, обладающая потенциалом манипулирования мировым общественным сознанием. Грубо говоря, мы обнаружили послание из другого мира, послание свыше…

— Поздравляю вас, Григорий Аркадьевич. Скажите только, Антон Ушаков здесь при чем?

— Подождите… Если вы хотите помочь вашему Антону, вам придется дослушать. Вы читали Книгу Исхода?

— Интересовался.

— Тогда вы ведь знакомы с традиционным толкованием того, как Моисей получил от Бога скрижали Завета?

— В общих чертах. Дело было на Синайском полуострове. По крайней мере, так говорится в Библии. Ни в каком другом историческом источнике об Исходе нет ни слова.

— Вижу перед собой грамотного собеседника, — польстил Привольский. — Более того, определить точную дату этих событий мы не можем.

— Про это я читал. Временной промежуток, которым оперируют ученые, равен 500 годам. Где-то с 1600 по 1100 до нашей эры. С географией проще…

— После открытия в тайге интересна не столько география, сколько подробности технологии получения скрижалей. А еще больше — причина, побудившая Бога спуститься с небес и поделиться с людьми элементарными нормами человеческого общежития: не убий, не укради, не возжелай жены ближнего своего…

— Это уж слишком — понять причины, побудившие Бога что-то совершить, нам не дано.

Привольский расплылся в улыбке и извлек из кармана пиджака смятую газетную вырезку.

— Не дано, говорите? Тогда просто предположим, что Ему надоело смотреть на всеобщее разложение и хаос. И тогда он решил предупредить землян через своих послов — будем считать, пророк Моисей был одним из них — о надвигающейся катастрофе. Только изменив отношение к жизни и ближнему своему, человек мог спасти себя от гибели. В целом тогда ему удалось это сделать. Удастся ли теперь — вот в чем вопрос.

Александр Валентинович от души зевнул, да так, что челюсти хрустнули на весь сквер. Привольский покачал головой:

— Жаль, что вы невнимательно меня слушаете.

— Знаете что, — отозвался Тихонов. — Я вот не понимаю… абсолютно не понимаю, зачем вы мне читаете эту лекцию. Можно конкретней объяснить, кто и по какой причине подставляет господина Ушакова?

— Отвечу вам согласно привычке, приписываемой избранному народу, то есть вопросом на вопрос: друг ваш, профессор Плукшин, часом не передавал вам на хранение некие пластины с текстами?

— Нет, не передавал, — не моргнув глазом соврал Тихонов.

Эта ложь прозвучала так убедительно, что Привольский, казалось, поверил и от этого заметно сник.

— Жаль, — сказал он после непродолжительного молчания. — Тогда, видимо, все нити ведут к Антону. Похоже, больше ни с кем профессор перед смертью не виделся. И теперь все будут охотиться только за ним. Незавидная судьба.

— Кто это «все»? Э… кстати, Григорий Аркадьевич, откуда вы знаете, виделся Антон с Плукшиным или нет?

— Я, Александр Валентинович, вообще очень много знаю. Жаль только, что вы не хотите извлечь из этого факта пользу для себя и своего подопечного. И вообще, я действительно очень хорошо осведомлен, даже слишком. Боюсь, как бы все это в итоге не умерло вместе со мной.

Тихонов взглянул на Привольского и прочел в его глазах глубокий страх. Такой страх, такой тоскливый ужас невозможно сыграть. Нет, определенно, сейчас Привольский не притворялся. Но Александр Валентинович не спешил записывать его в союзники. Время для откровенности пока не наступило. Тайна местонахождения табличек была, пожалуй, единственной гарантией безопасности Антона, да и его самого.

— Скажите, Григорий Аркадьевич, отчего вас интересуют какие-то таблички Плукшина? И какая связь между ними, Моисеем и куском газеты, который вы достали из кармана пять минут назад?

Привольский собрался уже ответить, но не успел. К лавочке приблизился невесть откуда взявшийся детина в кожаной куртке, лет тридцати от роду, по виду типичный сотрудник частного охранного предприятия, и, не здороваясь, отчеканил:

— Григорий Аркадьевич, мы вас ищем уже второй день. Сергей Самуилович ждет вас для беседы. Пройдемте со мной в машину, пожалуйста.

— С чего бы это? Я уволен и не обязан ему ничем, — возразил Привольский, повышая голос.

— Ошибаетесь. Я очень прошу вас, Григорий Аркадьевич, не провоцируйте меня, — строго произнес неизвестный и положил на плечо Привольскому руку.

— Да не поеду я никуда! — это было сказано громко, достаточно громко, чтобы на них обратили внимание.

Соблюдавший до этой минуты нейтралитет Александр Валентинович решил наконец вмешаться:

— Командир, — обратился он к неучтивому посланцу, — может, дашь взрослым дядям договорить? А потом он сам приедет к вам, когда ему будет удобно.

«Охранник» перевел удивленный взгляд на Тихонова, тут же отвернулся и сделал грубую попытку поднять Привольского с лавки силой. Краем глаза Тихонов заметил, что из припаркованного неподалеку автомобиля выходят еще двое, одетые, подобно этому субъекту, в такие же кожаные куртки.

— Я не понял, я тихо говорю, что ли? — в душе Александра Валентиновича стал разгораться азарт, сердце забилось чаще, кровь прилила к голове.

— Ты не мешай, «дядя взрослый», отойди, пожалуйста, пока с тобой говорят культурно, — порекомендовал «охранник» и жестом подозвал приятелей.

Тихонов стремительно поднялся с лавки, что стало абсолютной неожиданностью для незваного гостя. Тот отпрянул, видимо, готовясь к защите. Но Александр Валентинович ни на кого нападать не собирался. Он взял Привольского за локоть, поднял его с лавки и увлек в сторону метро. Они шли быстрым шагом в направлении пешеходного перехода. По случайности рядом с «зеброй» припарковалась патрульная милицейская машина. Слыша за спиной шаги преследователей, не оборачиваясь, Тихонов подошел к машине и что-то быстро сказал сидящим внутри милиционерам, после чего стремительно пересек улицу, не выпуская локоть послушного Привольского.

Перед тем как войти в метро, Привольский оглянулся, увидел патрульных, проверяющих документы у его преследователей, и свирепый взгляд того парня, что пару минут назад пытался силой отвезти его к Сосновскому.

Александр Валентинович, предусмотрительно припарковавший свой «ниссан» у Пушкинской площади, предложил Привольскому продолжить разговор у него на даче.

Они ехали довольно долго, но Григорий Аркадьевич Привольский был терпелив и за всю дорогу не проронил ни единого слова.

Дом Тихонова походил на укрепленный объект. Огромная территория, просматриваемая с камер видеонаблюдения, высоченный забор, массивные двери — все говорило о том, что хозяин априори воспринимает окружающий мир в качестве генератора потенциальной опасности.

— Что это за отморозки к вам прицепились? — первым делом поинтересовался Тихонов, открывая дверцу бара на кухне. — Коньяк вам или виски лучше?

— Виски, спасибо. А это люди того самого Сосновского, директора Центра изучения альтернативной энергии. Это по его заданию подставили Антона.

— А вы при чем во всей этой истории?

— Во-первых, я его бывший заместитель. Во-вторых, Сосновский считает, что я знаю, где находятся украденные из Центра таблички.

Александр Валентинович открыл бутылку, наполнил стаканы и протянул один Привольскому.

— Расскажите мне про эти ваши таблички.

Привольский испытующе посмотрел на Тихонова и усмехнулся:

— Меня не покидает чувство, что вы не хуже меня знаете, о чем речь. Ладно, Бог вам судья, не доверяете — и правильно делаете. Только зачем тогда надо было меня спасать на Новослободской?

— Привычка, — пояснил Тихонов, сделав глоток из своего стакана.

— Хорошо, расскажу вам все, что сумею, тем более что даже если вы с кем-то поделитесь этим «секретом», вам ни за что не поверят. Моисей получил от Бога скрижали на горе Синай. Евреи ликовали, так как до сего события им казалось, что Он оставил их навсегда. Я же считаю, что это было предупреждение: только изменив себя, спасетесь, избежите кары небесной. Надо заметить, подобные угрозы люди испокон веков воспринимали крайне серьезно. Ведь в преданиях почти всех народов содержатся легенды о катастрофах, полностью уничтожавших земные цивилизации. В большинстве говорится о нескольких катастрофах — от четырех до девяти. В сказаниях этрусков упоминается «семь прошедших веков Земли». Гесиод пишет о четырех поколениях людей, наказанных богами. Каждый период существования человечества, согласно священной книге персов «Авеста», заканчивается его гибелью. Намеки на то же самое есть в хрониках Мексиканского царства, у полинезийцев, майя, ацтеков, китайцев, исландцев…

— Трогательное единодушие. Так когда же наступит новый конец света?

— Ориентировочно в 2029 году.

— Да что вы говорите? Тогда у меня еще есть время. Я ведь, знаете, планировал беседку отремонтировать и новый скворечник для снегирей справить.

— Иронизируйте на здоровье, ваше право. Но, согласно многим древним источникам, любой глобальной катастрофе предшествовал катаклизм местного значения. Каждый раз это было своеобразное предупреждение. Одному из них человечество сумело внять. Благодаря Моисею. Как видите, цивилизация наша до сих пор жива.

— Хотите сказать, Моисей получил на Синае ультиматум?

— Вроде того. Описания природных явлений, сопровождавших таинство передачи скрижалей, до странности напоминают признаки падения на землю космического тела, например метеорита. Метеоритные камни испокон веков ценились людьми. Даже в средневековой Европе их почитали как талисманы. Я уверен, что катастрофа, случившаяся в тайге в 1908 году, была попыткой предупредить человечество о надвигающейся гибели…

— Сильно. Неуклюжая, однако, попытка, согласитесь. Если на Синае под рукой оказался Моше, он же Моисей, то ли египтянин, то ли еврей, но чрезвычайно образованный по тем годам и очень неординарный человек, то у Подкаменной Тунгуски даже оленевода днем с огнем не сыскать. Как тогда человечество, мы все, должны были догадаться, что сотни гектаров выжженной тайги — это предупреждение? И кто же тогда становится в данном случае избранным народом? Тунгусы?

— Вот это и есть основной вопрос, который не дает мне покоя. Да будет вам известно, таблички, о которых я вам сегодня говорил, были найдены на месте падения Тунгусского «тела». Форму они имеют прямоугольную, изготовлены из неизвестного на Земле материала…

— И наверняка уложены в ящик, «сделанный из дерева ситтим, длиной в два локтя с половиною и шириной в полтора локтя, и высотой в полтора локтя».

— Прекрасная память! Цитируете Книгу Исхода? Вы почти угадали: таблички были уложены в ящик именно таких размеров, только произведен он был в 1914 году в Англии. Изначально это мог быть обычный ящик для снарядов. Очевидно, что до экспедиции, обнаружившей «послание с неба», кто-то до нас уже притрагивался к табличкам. И этот кто-то, на мой взгляд, был сам Андрей Владимирович Куликов, один из исследователей тунгусской катастрофы.

— Почему вдруг именно он? На столетие падения «метеорита» из всех телевизоров называли десятки имен ученых, так или иначе прославившихся участием в экспедициях по следам катастрофы.

— Конечно, положить таблички в «земной» ящик мог кто угодно, например местный оленевод. Плукшин рассказал мне однажды, будто бы, разбираясь в архивах экспедиции на Подкаменную Тунгуску, он наткнулся на записку Куликова, составленную в 1939 году. В контексте размышлений о тунгусском взрыве он вдруг упоминает в ней некие «скрижали», описывает их и даже указывает число: четыре.

— Выходит, Куликов первым обнаружил эти «скрижали»? Почему же они так и остались в тайге?

— Я думаю, их туда… как бы это лучше сказать… подбросили, что ли, после находки. Через много лет.

— Зачем?

— Ответ на этот вопрос умер вместе с Куликовым и теми, кто знал его тайну. Например, с Плукшиным. Записка утрачена. Расшифровка текстов могла пролить свет на это дело, но таблички пропали. Понимаете ли вы, как это ужасно? Боюсь, теперь мы ничего не сможем изменить, и сбудутся самые зловещие пророчества. Эх, какая же несправедливость, что таким величайшим умам не удается порой донести до человечества истину! Вдвойне несправедливо, ведь они живут не для себя, для людей. Они всего-то хотели предупредить человечество и остановить катастрофу…

Александр Валентинович усмехнулся и налил Привольскому полстакана виски.

— Григорий Аркадьевич, давайте выпьем за здоровье, и вы мне после расскажете, каким образом можно помочь Антону Ушакову. Кстати, вы с ним принадлежите к одному кругу людей, несмотря на разницу в возрасте, — оба романтики, любите при случае украсить речь эффектной фразой…

— О чем вы?

— Да все о том же — о пророчествах и их практическом применении. Григорий Аркадьевич, вы что, действительно считаете, что власти, «мировое правительство» в лице «Большой восьмерки» или ООН отнесутся к ним серьезно, поверят в гипотезы ученых, тем более когда эти гипотезы основаны на толковании библейских пророчеств? Ах, Григорий Аркадьевич! А как же тогда быть с рукописями Мертвого моря?

— Вы имеете в виду свитки Мертвого моря?

— Ну да, извините.

— А при чем здесь они?

— При том, что эти свитки нашел арабский пастух в Кумрани еще в 1947 году, но лишь в начале 1990-х удалось опубликовать их факсимильные копии. А сколько осталось в частных коллекциях? А противодействие Ватикана вы не считаете серьезным фактором? Даже если эти ваши таблички показать по телевизору, вам поверят только экзальтированные любители загадок. Киносъемку вскрытия гуманоидов на военной базе в США объявили фальшивкой. Даже если предположить, что на тех кадрах действительно изображено живое существо неизвестного рода и племени, человеку нашего времени все же легче поверить в то, что американские врачи препарировали куклу из папье-маше… А вы говорите — «предупредить человечество»! Какой толк в предупреждении, если оно не вдохновит власти на адекватное реагирование?

— Не вдохновит, считаете? А вдруг пророчества в какой-то момент совпадут с данными ученых? — Привольский отставил стакан и вновь достал из кармана газетную вырезку, которую хотел прочесть Тихонову в сквере на Новослободской. — Вот послушайте: «В 2029 году к Земле подлетит громадный астероид, чья площадь превышает в диаметре тысячу футов. Космические агентства Соединенных Штатов и России втайне от общественности уже ассигновали миллиарды на исследования, которые помогут предотвратить неминуемую катастрофу на планете. Ученые дали астероиду имя Апофис, тем самым подчеркнув, что воплощением зла для цивилизации сегодня является не Аль-Каида, а угроза непонятная и тем более страшная, что исходит она не от живой материи, а как бы от мира вечной Ночи и вечного Холода».

— И что все это значит? — спросил Тихонов.

— Это написано в газете «Нью-Йорк Таймс», понимаете? Не в «Комсомолке»… Кстати, Плукшина тогда удивили четыре цифры, которые Куликов использовал в качестве заголовка для своей записки. Он прямо взял так, и ни с того ни с сего, без связи заголовка с текстом, написал вверху страницы: «2029». Обнаружить астероид, рассчитать его траекторию в те времена было под силу только богам. Год его возможного вхождения в атмосферу планеты, даже примерно, можно было только угадать эмпирическим способом. Так что…

— Григорий Аркадьевич, признаюсь, загрузили вы меня порядком, — вздохнул Тихонов. — Между тем мне хотелось бы для начала отвести удар от Ушакова.

— Да, Антон ваш… Грустно признаться, но лучший выход для него теперь — бежать подальше отсюда, пока мы с вами не выведем на чистую воду товарища Сосновского. Взялись за Антона круто. Ведь злоумышленники, так сказать, убеждены: Плукшин именно ему рассказал все свои секреты и передал таблички. Поверьте, эти люди не остановятся ни перед чем. Уж я-то знаю, на что они способны. А еще ведь милиция! Кстати, не понимаю, как вам удалось его вытащить оттуда?

— Долго рассказывать. Я еще не то могу… Другое дело, если таблички интересны лишь как источник подтверждения гипотез, зачем ради них убивать одного человека и устраивать охоту на другого? Им грош цена…

— Ошибаетесь, Александр Валентинович…

Глава семнадцатая

В жизни Сергея Самуиловича Сосновского наступил новый день. Он начался с тяжелых раздумий и тоскливого хаоса в голове, вызванных тревожными снами беспокойной ночи. Продолжение дня пока тоже не сулило ничего хорошего. Привольский не объявился, табличка, оставленная ему в наследство Плукшиным, похищена, а уж куда делись остальные четыре, оставалось только гадать.

В институте директора ожидал новый сюрприз: на службу не вышел начальник охраны Устинов.

Пропажа уволенного накануне институтского товарища и соратника Гриши Привольского насторожила и до крайности расстроила Сергея Самуиловича. А исчезновение сильного, верного и честного Устинова повергло в состояние, близкое к депрессии. Впервые за долгие годы Сосновский вспомнил про церковь. В порыве тоски он даже засобирался в ближайший храм, чтобы поставить свечку и помолиться, но сразу вспомнил, что так до конца и не определился, к какой из церквей склоняется его измученная наукой типично советская душа.

Сосновский тратил много сил на то, чтобы в глазах сослуживцев выглядеть прагматиком, а порой даже казаться бессердечным солдафоном. Но сердце у него было доброе, и наедине с самим собой Сергей Самуилович частенько поругивал себя за придирки, несдержанность и эмоциональные разносы, которые устраивал подчиненным. Сосновский и правда бывал чересчур резок и в своей несдержанности доходил до несправедливых обвинений и обид. Но он очень быстро оттаивал, поэтому многие величали его «добрым вампиром» и были недалеки от истины.

Поскольку он проводил все свободное время на работе, а домой ездил исключительно для того, чтобы поспать, у Сосновского не было друзей. Нет, он хотел считать, что работает в коллективе единомышленников, в команде, где все, признавая за ним право на твердое руководство, уважают его за многочисленные таланты и дружески любят. К тому же эта любовь, как он позволял себе думать, должна была подкрепляться чувством благодарности за щедрость в выдаче как честно заработанных, так и не совсем заслуженных бонусов — своего рода аванса за будущую самоотверженность в труде.

Будучи человеком большого ума и проницательности, Сосновский предполагал, что может ошибаться в людях, но заставлял себя хотя бы иногда питать иллюзии.

Отношения с Привольским всегда стояли особняком. Он верил в дружбу со своим ближайшим помощником и когда-то сам готов был пойти за него в огонь и в воду. Со временем положение Сосновского укреплялось, он отдалился от сокурсника, но все равно считал его своим товарищем, хотя сам все чаще вел себя с ним так же, как и с остальными должностными лицами Центра.

Дверь кабинета неслышно отворилась.

Секретарша принесла чай с английским печеньем. Сергей Самуилович всегда одинаково начинал свое утро: просматривал газетные заголовки, кое-какие материалы прочитывал, пил чай. Обязательно с печеньем или с шоколадкой. Сегодня же Сосновский к чашке даже не притронулся. Он до боли в груди укорял себя за то, что так легко и просто принял заявление Григория Аркадьевича об увольнении.

«Эх, Гришка, Гришка, сколько всего мы с тобой пережили вдвоем… Даже девчонка у нас была одна на двоих, пока ее Эдик не отбил. А как на Эльбрус ходили, в стройотрядах вместе чудили, в спектаклях играли!»

При этих мыслях Сосновский вдруг так сильно вздрогнул, что опрокинул на себя чай и залил рубашку и брюки. Ногам тут же стало горячо, но он, не обращая на это внимания, шлепнул себя ладонью по лбу, вскочил из-за стола, быстро прошелся по кабинету и, остановившись у окна, выпалил:

— Бобо!

Сергей Самуилович вспомнил кровавую надпись на стене в квартире Плукшина, и неожиданная страшная догадка, будто электрический ток, пронзила все его существо. Застучала в мозгу, заколола в сердце…

Так как Вилорик Рудольфович учился с ними на одном факультете, он не мог не ходить на спектакли студенческого театра. И наверняка помнил поставленную ими с Привольским комедию, для которой они придумали название «Сатира мира». Темой постановки был юмор разных стран, а идеологией — победа советского юмора над низкопробными образцами жанра из буржуазных стран. В этом спектакле Привольский изображал комика испанского театра.

А комиков испанских театров называли… бобо.

Неужели Плукшин перед смертью дал ключ к разгадке имени своего убийцы? И пригодиться он мог только Сосновскому, и никому больше.

Итак, убийца профессора — «бобо», Григорий Аркадьевич Привольский, лучший друг Сосновского, соратник, почти что брат?! Но почему? Ради славы? Из-за денег?

«Какой еще славы?! Чушь, бред сивой кобылы, — размышлял Сергей Самуилович. — Если только… деньги?»

Что ж, деньги вполне могли стать причиной превращения Привольского в Иуду. Деньги он любил всегда, относился к ним с почтением и бережливостью, многим казавшейся чрезмерной. Тратил он их крайне редко, покупки совершал с присущей всем скрягам щепетильностью, выводившей из себя людей широких, каким с юных лет был Сосновский. Тот готов был последнюю рубашку с себя снять. В студенческие годы именно его стипендия заканчивалась первой, зачастую прямо в день выдачи. Ее пропивали всем миром в пивной на улице Пушкинской или же проедали в пельменной или чебуречной на Чернышевского…

Привольский являл собой полную противоположность. Уже будучи ответственным и высокооплачиваемым сотрудником влиятельного научного центра, он продолжал ездить на службу в неприлично затертом пиджаке. Сосновскому порой в сердцах хотелось подарить своему подчиненному и сокурснику новый комплект одежды. Он даже про себя окрестил его «Корейко», но в итоге смирился, предпочитая не обращать внимания на внешний облик товарища, чьи успехи в научной работе с лихвой компенсировали несуразности бытового поведения.

Но как можно заработать деньги, похитив таблички из тайги?

Очевидно, именно Привольскому принадлежала львиная доля лавров за открытие в районе Подкаменной Тунгуски. Конечно, кто спорит: итальянцы — молодцы. Их настойчивость и самоотверженность привели-таки экспедицию к озеру Чеко, которая и подтвердила самую что ни на есть спорную гипотезу. С российской стороны только Привольский поддержал поиски в этом районе. Сосновский теперь вспоминал их долгие споры на эту тему. В итоге экспедицию все-таки снарядили, но финансировалась она на иностранные деньги, что позволило итальянцам не только присвоить себе авторство находки и поделить с нашими звание первооткрывателей, но и претендовать на право собственности на найденные таблички.

Ну, а уж после случился скандал: когда находку засекретили, а итальянцев просто прогнали взашей, правда, вернув деньги. Не исключено, что их праведный гнев охладили вполне серьезными предупреждениями об ответственности за разглашение или даже прямыми угрозами.

Сосновский не верил, что итальянцы будут молчать. Это в тайге или даже в столице России призрак КГБ по сей день вызывает животный ужас у зарубежных специалистов. Но воздух свободной Европы быстро вылечивает от страха, опьяняет и притупляет бдительность. Чтобы поддерживать чувство неуверенности в такой расслабленной обстановке, нужна специальная «акция», особенная, в корне меняющая представление о степени защищенности современного человека, где бы он ни находился.

Но разве способно на такую акцию цивилизованное государство?

Без сомнения, Привольский — гений, под стать его протеже Плукшину. Но неужели Григорий Аркадьевич оказался гением злым? Использовал бедного профессора, а после убил его и, наверное, забрал таблички себе. Только вот пятую обнаружить ему не удалось. Выходит, не доверял ему Плукшин до конца, как не доверял никому, в том числе и самому директору. И где она теперь, эта пятая табличка? Как бы ему хотелось сейчас знать ответ на этот вопрос, но проклятый Устинов тоже пропал! В Центре, похоже, целый заговор, в который втянуты люди, пользующиеся почти безграничным доверием директора.

«Что же это за проклятая страшная тайна?! — задавался вопросом Сосновский, меряя кабинет шагами. — Короче, если Устинов не появится к вечеру, поеду сдаваться кураторам в органы», — решил он.

В дверь кабинета постучали.

— Войдите! — громко скомандовал Сосновский. Вошла секретарша.

— Сергей Самуилович, к вам Алексей Исаков, подполковник милиции… — сообщила она.

— Исаков? А, понятно. Зови.

Сосновский вспомнил, эту фамилию не один раз упоминал в разговорах Устинов. Это ведь тот самый «важняк», который ведет дело о краже из Центра!

«Наконец-то! — подумал директор. — Может, теперь туман рассеется?»

Поздоровавшись с Исаковым за руку, Сосновский предложил следователю сесть в кресло. От кофе и чая тот отказался и сразу перешел к делу. Сосновскому это понравилось.

— Сергей Самуилович, — следователь протянул директору визитную карточку, — извините, что нагрянул без предупреждения, но дело ваше оказалось нестандартным. Надо обговорить важные моменты.

— Еще какое нестандартное, это наше дело, — охотно согласился Сосновский. — Даже опасное дело, надо заметить!

— То есть? — удивился Исаков.

— Ну, вы же знаете…

— Неужели что-то случилось с Григорием Аркадьевичем?

— При чем тут… Ну, я точно не знаю, так как он исчез, но я имею в виду случай на Фрунзенской набережной.

— Какой случай на Фрунзенской набережной?

Сосновский хмыкнул:

— Вы меня разыгрываете?

Исаков покачал головой.

— Но вам ведь на днях звонил Устинов? Когда на меня напали? Он сказал, что вы в пробке застряли и не успели прийти ко мне на помощь.

— Сергей Самуилович, — спокойно попросил Исаков, — пожалуйста, будьте так любезны, подробности. Я впервые слышу о том, что вам требовалась помощь.

Сосновский красочно живописал Исакову свои приключения на набережной. Рассказал и про визит в квартиру убитого. А что еще оставалось делать, если кроме Исакова больше никто не посвящен в суть дела во всех деталях?

Умолчал он до поры лишь о надписи на стене, сделанной кровью умирающего Плукшина.

— Я, грешным делом, подумал, кто-то из ваших забрал из моей машины пятую табличку, — признался Сергей Самуилович.

— Из «наших»? — переспросил Исаков.

— Из милиции.

— Не исключено.

— «Оборотни»?

— Случается, — Исаков пожал плечами.

Повертев в руке визитку следователя, Сосновский проговорил:

— А вот Устинов… Он-то зачем врал?

— Возможно, он имеет отношение к краже. Мог быть на каком-то этапе заодно с Плукшиным. Потом кто-то убрал профессора, похитил таблички, ну и Устинов…

— Секунду, — встрепенулся Сергей Самуилович. — Нестыковка: таблички Плукшин пристроил до того, как убийцы побывали у него дома.

— Все? Вы ведь знаете только про одну?

— Уверен, что все. Вы ведете дело?

— Ну, положим, дела-то никакого пока нет, кроме дела об убийстве.

— Вам этого мало? Ну, и как вы предполагаете действовать дальше?

— Для начала будем искать вашего Привольского. Мне с ним очень хотелось бы потолковать.

— Вы что, тоже его подозреваете? — изумился Сосновский.

— Почему «тоже»? У вас сведения есть?

— Нет, это все пока только эмоции.

— Сергей Самуилович, вы не договариваете, — укоризненно нахмурился Исаков.

Сосновский тяжело вздохнул:

— Ладно. Есть у меня предположение, я подчеркиваю — предположение, что Гриша, то есть Григорий Аркадьевич, может быть связан с убийцами Плукшина. Хотя я не верю до сих пор, но существует нечто такое…

Тут он рассказал Исакову про надпись на стене квартиры профессора.

— Хм… — Исаков недоверчиво покачал головой. — Вы считаете, у умирающего были силы придумывать для вас ключи к разгадке тайны имени злодея? Мог бы просто написать на стене: «Привольский» или, скажем, «Гриша»…

— Это вы следователь, молодой человек, а не я, — резонно заметил Сергей Самуилович. — Хотя… хотя, мне кажется, я знаю, почему он мог так поступить.

— Я понимаю ход ваших мыслей, — кивнул Исаков. — Он мог так поступить только в случае, если в квартире в это время находился или сам Привольский, или тот, кто хорошо знал про ваши роли в студенческом театре. Кстати, неужели Приволь-ский не обратил бы внимания на это самое «бобо»? Впрочем, в той ситуации…

Повисла пауза.

— Вообще, конечно, лучше бы я ошибался… А если не Привольский, то кто еще, например? — нарушил молчание директор.

— Устинов Федор Михайлович.

— Он, кстати, сегодня на работу не пришел. Впервые такое, — прошептал Сосновский.

— Да, знаю. Он в милиции.

— Как так?

— Его и еще двоих сотрудников вашей охраны обнаружили связанными на одной подмосковной даче.

— Хорошенькое дело! Да что, в конце-то концов, происходит?!

— Сергей Самуилович, — помолчав с минуту, отозвался Исаков, — не пора ли рассказать о ваших табличках все, чего я не знаю?

— Честно? Я и сам теряюсь в догадках.

— Жаль… Смотрите, какую цепную реакцию спровоцировал этот ваш таежный клад! До сегодняшнего дня я был в контакте с Григорием Аркадьевичем, и он не раз утверждал, будто находка в районе Тунгуски имеет уникальную научную ценность, стратегическое значение для страны. Надо бы уже подключить к этому делу чекистов…

Зазвонил директорский телефон. Сосновский жестом попросил Исакова подождать и снял трубку:

— Алло?

— Сергей Самуилович, вас спрашивает Джон Ланкастер, звонок из США. Соединять?

— Кто? Какой еще Ланкастер? Скажи, что я занят, — Сосновский положил трубку.

— Сергей Самуилович, — заметил Исаков, разглядывая предметы на директорском столе, — сейчас положение такое, что надо бы на все звонки отвечать. Как-никак, находка имеет стратегическое значение…

— Да бросьте вы, ей-богу, — вспылил Сосновский. — Какое там еще стратегическое значение? Наслушались Привольского… Простите.

Вновь зазвонил телефон.

— Да, — бросил в трубку раздраженный Сосновский.

— Сергей Самуилович, господин Ланкастер говорит, что он знаком с Григорием Аркадьевичем…

— Хорошо, буду говорить.

Сосновский понятия не имел, кто такой Джон Ланкастер. Никакого звонка, тем более из Штатов, он не ожидал. Но упоминание фамилии Привольского решило дело.

— Господин Сосновский? — звонивший говорил на русском языке с легким акцентом. — Меня зовут Джон Ланкастер, я ученый из Америки. Простите за беспокойство. Мы с вами мало знакомы…. То есть вы меня не знаете. Но я общался с Григорием. Однако уже долгое время не могу ему… дозваниваться. Но у меня есть очень важное дело. Оно касается вашей научной работы, конкретно — недавней экспедиции в Сибирь и ее сенсационных результатов…

— Добрый день, — Сосновского не на шутку удивила осведомленность собеседника. Впрочем, фактически это лишь подтверждало его сомнения в надежности обещаний итальянских коллег. — Рад вас слышать, господин Ланкастер. О какой экспедиции вы говорите? Мы проводим массу изысканий в России и за ее пределами.

— Господин Сосновский, — спокойно продолжил американец, — я благодарен вам за готовность со мной говорить и я полагаю, что нам есть, чем делить друг с другом. О чем поделиться… Вы можете назначить мне митинг в Москве в ближайшие дни?

— Теоретически это возможно, — Сосновский тянул время, выстраивая модель поведения с этим странным собеседником. — Но практически не очень просто. Будьте так любезны, перешлите мне через мою помощницу краткую справку о себе, специфике вашей научной деятельности и более подробно укажите предмет встречи, ок?

— Сергей Самуилович, — Джон Ланкастер будто бы мимо ушей пропустил просьбу директора Центра. — Я помогу вам отыскать таблички. Их ведь кто-то похитил, не так ли?

Сосновский нахмурился. Исаков вслушивался в разговор, силясь понять, имеет ли звонок отношение к интересующему его делу. Наконец Сергей Самуилович принял решение:

— Хорошо. Вы можете прибыть в Москву в пятницу?

— Я должен быть в Москве уже послезавтра.

— Значит, в пятницу я буду ждать вас в ресторане «Турандот» в 13.00. Бронь на мое имя.

— Благодарю вас, господин Сосновский. До встречи!

— Всего хорошего.

Сосновский повесил трубку и, взглянув на Исакова, понял, что без объяснений не обойтись.

— Какой-то странный звонок, — сказал он. — Американец, ученый якобы. Желает встретиться по нашей теме.

— Интересно. Данные оставил?

— Только имя — Джон Ланкастер.

— Странно. Как будто я где-то раньше слыхал это имя… Когда прилетает?

— Сказал, послезавтра.

— Проверим, пробьем, потом сообщим вам.

Выйдя от Сосновского, Исаков позвонил в отдел и узнал последние новости.

Коллега информировал, что дача, где были обнаружены связанными три подозрительных типа, принадлежит гражданину Тихонову А. В. Соседи вызвали патруль, поскольку их привлек странный шум и звуки, напоминающие выстрелы. Одного из найденных на даче граждан отправили в больницу, остальных милиционеры забрали с собой до выяснения. Исакова неспроста потревожили по такому поводу, поскольку в процессе установления личностей задержанных подтвердилось, что все они состоят на службе в охране Центра Сосновского.

«Что же это за личность такая — Тихонов? — думал Исаков, поднимаясь в лифте. — То Антон ему эсэмэски шлет, то на даче у него находят Устинова и его парней…»

Исаков решил заняться этим загадочным персонажем, а также попытать счастья выйти через него на Антона. Разговор с Сосновским окончательно запутал Алексея, добавив в число подозреваемых Привольского — человека, которому Исаков доверял и с которым делился информацией об Антоне.

Глава восемнадцатая

Накануне поздно вечером Александр Валентинович отправил Привольского спать на второй этаж, а сам пошел на кухню, заварил себе чаю, извлек из ящичка в шкафу записную книжку Плукшина, сел за стол и начал ее быстро листать в поисках страницы, на которой остановился.

Тихонов уже целые сутки пробовал придать стройность дневниковым заметкам покойного Вилорика Рудольфовича, но у него пока ничего не получалось. Связь черновых трудов профессора с будущим обнаружилась случайно, благодаря Привольскому, который упомянул астероид Апофис.

Глядя на причудливые узоры, видимо, скопированные Плукшиным с таежных «скрижалей», Тихонов не мог взять в толк, как это профессор ухитрился обнаружить в них хоть какую-то логику.

Открыв следующую страницу, Александр Валентинович прочел:

«Энтропия… (зачеркнуто). Мера случайности максимальна, если знаки встречаются часто. Самый редкий знак — пробел. (Найти отчет SETI.) Сет Шостак из Центра по поиску внеземного разума: инопланетный язык, может, и не язык вовсе. Иной способ общения. Поймем их, только если послание будет априори адресовано нам и зашифровано на базе земной логики, хотя бы опыта дешифровки древних земных текстов. Нота бене. Вот оно! Поэтому используются древнееврейский, арамейский, а тут вот египетская письменность, но все наоборот… Могли бы и по-английски».

Тихонов зевнул.

«И почему Антон до сих пор не позвонил?» — подумал он.

Глядя на свой запасной, или, как он часто называл его, «секретный» телефон, Александр Валентинович его гипнотизировал, пытаясь передать свое беспокойство Антону через сотни километров.

Телефон и правда зазвонил, но только лишь во втором часу ночи. Они проговорили не меньше получаса.

— Антоша, это же чудо, что ты живой долетел… Послушай, я думаю, твой Исаков оказался парень не промах. Уверен: именно он решил проследить за тобой. Вот за нами и приехали по горячим следам. Так что не улети птичка вовремя, сидеть ей в клетке минимум год предварительного следствия. А там, глядишь, и весь срок за убийство.

Антон полулежал на диване в квартире своего воронежского товарища Игорька, внимал словам Александра Валентиновича и с удовольствием пил чай с малиной и лимоном. В любых иных обстоятельствах он бы непременно воспользовался возможностью посмаковать подробности невероятного небесного приключения, которое счастливо пережил накануне. Но сейчас Антон вел себя так, будто приехал в Воронеж поездом или прилетел на рейсовом самолете.

Девятичасовой перелет на дельтаплане с посадками, в том числе для дозаправки, не прошел бесследно. Антона изрядно просквозило. Игорек, как водится, предлагал полечиться более основательно, но Антон взял тайм-аут, решив перво-наперво связаться с Александром Валентиновичем.

— В общем, ситуация такая: жди меня, я скоро приеду. Пока что властям не до меня, как я вижу. Так, скажи мне еще вот что: у кого-нибудь могут быть твои фотографии, три на четыре, к примеру? — поинтересовался Тихонов.

— В офисе есть точно.

— А офис твой не обыскивали?

— Без понятия. Ведь я туда даже не звонил уже несколько дней.

— Да уж, бизнесмен из тебя, конечно, еще тот. Как ты вообще живешь? Проверим твой офис. Короче, на улицу — ни-ни! Если у дружка твоего имеется Новый Завет либо популярное чтиво по теологии, почитай. Для общего развития.

— Зачем?

— Ты меня слышал.

Тихонов поднялся на верхний этаж, включил компьютер, извлек из ящика стола флэшку, что-то быстро скопировал, потом, снова порывшись в столе, отыскал там несколько визитных карточек, сунул их в карман.

Темная ночь над подмосковным поселком осветилась то ли прожектором, то ли фарами автомобиля. Свет скользнул тревожно по стволам сосен, которыми был густо усажен участок, и исчез. Александр Валентинович отворил окно и жадно вдохнул свежий, прохладный воздух.

На первом этаже залаяла собака.

«Ругается на кого-то», — подумал Александр Валентинович, спускаясь вниз.

Взглянув в экран домофона, он увидел невысокую женскую фигуру, пытающуюся на практике догадаться, как в действительности работает система вызова хозяев дома.

Тихонов отвел дога в гостиную и прикрыл дверь, а сам решил осведомиться у незнакомой барышни, что ей понадобилось от него в столь поздний час. На всякий случай Александр Валентинович захватил с собой электрошокер, а в голенище высоких ботинок спрятал небольшой раскладной нож.

Отворив ворота, он на самом деле увидел женщину, но… Дальше все произошло неправдоподобно стремительно. На территорию дачи ворвались четверо в масках. По всем признакам и манерам — не милиция. Один из них, высоченного роста, наставил на хозяина пистолет с глушителем и жестом приказал идти в дом. Хозяин подчинился. Трое других, тоже вооруженные, кто чем — от охотничьих ружей до автомата, закрыв ворота, последовали за ними.

Когда все вошли в дом, Тихонова обыскали. Ему показалось странным, что «гости» вели себя излишне нервно и недостаточно профессионально: электрошокер отобрали, а ботинки не проверили, то есть нож не обнаружили.

— Свяжи ему руки на всякий пожарный. Больно уж здоров и смотрит зло, — бросил высокий одному из своих спутников.

Был он старше всех, а по положению, видать, главный.

— Мы с вами взрослые, старые волки, — обратился он к Александру Валентиновичу. — У вас проблемы. Но проблемы эти не ваши. Отдайте нам таблички, и мы уйдем. Да кто у вас там за дверью так безбожно лает?!

— Какие еще таблички? — пробормотал Александр Валентинович. — А лает собачка моя…

— Ну, пускай живет пока, — главный отворил низенькую дверь, за которой открывались ступеньки, ведущие в просторное помещение с зеркалами и спортивными снарядами. — А что у тебя тут? Так, тренажерный зал. Пойдет. Давайте его сюда, ребята. Щас будем память тренировать.

Александра Валентиновича усадили на наклонную скамейку. Один из бандитов извлек из кармана плотный скотч серебристого цвета и стал крутить ему руки за спину.

— Где таблички? — снова поинтересовался старший. Он извлек из кармана куртки продолговатый темный предмет, в котором Александр Валентинович сразу признал часть таежной находки. — Вот такие таблички, как эта, где? — повторил бандит.

— Пошел вон из моего дома, — отозвался Тихонов.

— Понятно… Обыскать все прилежно. И чтобы никакой халтуры, поняли меня?

Двое, вооруженные помповиками, поспешили выполнять распоряжение. Лишь только они удалились, длинный что есть мочи ударил Тихонова наотмашь по лицу.

— Ну все, буржуй, интеллигентная беседа закончена, — сказал он, разминая кулак. — Будем говорить по-плохому.

Несмотря на боль и легкую контузию, Александр Валентинович не на шутку возмутился скорее сказанным, чем сделанным этим типом:

— Обалдел совсем? Какой я тебе буржуй? Ты развяжи меня, я покажу тебе, кто тут из нас буржуй…

— Ого! — удивился бандит. — Обиделся. Ну, раз обидчивый такой, на те еще раз.

В этот самый миг со стороны прихожей раздался громкий лай и чей-то истошный вопль. За ним последовал выстрел, рычание и стоны.

Воспользовавшись замешательством, Александр Валентинович сгруппировался и от души отвесил обидчику такого пинка, что тот отлетел к стене, попутно задев головой стойку многофункционального тренажера, купленного Тихоновым «по блату» и, как оказалось впоследствии, за бешеные деньги, которые данный агрегат не мог стоить. Он регулярно жалел о покупке, проклиная себя за излишнюю доверчивость, но сделать уже ничего не мог.

Сегодня приобретение окупилось сполна: ударившись о стальную штангу, главарь затих. Его спутник на мгновение опешил, однако тут же пришел в себя и наставил на Александра Валентиновича автомат. Но в тренажерный зал уже ворвался верный дог и, не оставив бандиту шансов, повалил его на пол. При падении тот выпустил оружие из рук, стараясь защитить руками лицо.

Вслед за собакой в помещение вошел встревоженный Привольский. На его светлых брюках были следы крови.

— Григорий Аркадьевич, — обернулся к нему Тихонов, тяжело дыша. — Вы в порядке? Вы в крови…

— Да это не моя, а вон тех, — кивнул Привольский в сторону прихожей и с уважением и страхом посмотрел на дога. — Это их ваш… песик помял. Давайте я вас развяжу.

— Будьте так добры. Малыш! Фу! Собачка, говорю тебе, отпусти козла! Кому сказано? Сидеть!

Пес послушался и, виляя хвостом, направился к Привольскому.

— Ай! — воскликнул тот, пятясь к двери.

— Свои, Малыш. Сидеть… Погладьте его, Григорий Аркадьевич. Они это любят.

Освободившись от скотча, Тихонов связал испуганного до смерти и покусанного «автоматчика», в котором признал одного из тех самых «охранников», что безуспешно пытались забрать с собой Привольского на Новослободской, а старшего надежно привязал к тренажеру. Сюда же, в спортзал, не без труда, надо сказать, они притащили остальных. Одному из бандитов срочно требовался доктор: должно быть, дог повредил ему артерию. Кое-как перевязав незадачливого налетчика, Тихонов и Привольский покинули помещение, заперев его на ключ, и для верности подперли дверную ручку ломом.

— Кто это был? — проговорил Привольский, брезгливо разглядывая свои брюки и туфли.

— Хороший вопрос, — ответил Тихонов. — Погодите, я вам сейчас дам другие штаны, а то у вас такой вид, словно вы кого-то убили.

Привольский при этих словах нервно дернулся, но Тихонов этого не заметил.

Со стороны дороги послышались звуки сирены. Потом снова стало тихо. Вбежав на второй этаж, Александр Валентинович выглянул в окно. К дому подъезжали два автомобиля. Сначала ему почудилось, что они проследовали мимо, но нет — то был просто маневр. Заблокировав ворота, машины остановились именно у его дома.

Тихонов бросился в свою спальню, отпер сейф, извлек оттуда увесистый конверт и потертый бумажник. Открыв шкаф, он сдернул с вешалок пару брюк, а также портплед коричневой кожи, после чего стремительно спустился вниз по лестнице.

Загудел домофон. Подняв трубку, Тихонов пообещал в нее бодрым голосом:

— Минуту, сейчас подойду.

После этого он бросил Привольскому брюки. Пока тот суетливо переодевался, Александр Валентинович уложил портплед и еще какие-то вещи в просторную сумку, не забыв сбегать на кухню за дневником Плукшина. Затем обратился к Привольскому:

— Григорий Аркадьевич, быстро уходим. Скоро они полезут через забор.

Сказал он это просто, со спокойной уверенностью. Гость, однако, заколебался:

— Куда? От кого нам бежать?

— Теперь уже от милиции. Или вам охота с ними общаться?

— Но мы ведь ни при чем, это на нас напали…

— Григорий Аркадьевич! Время уходит. Антон в опасности. Все, некогда соображать, пошли, пошли! Малыш, за мной!

Тихонов отворил дверь спортзала, и на глазах у очнувшегося начальника налетчиков они прошли в глубь помещения. Тихонов поднял половик, под которым обнаружилось небольшое металлическое кольцо. Помедлив, вернулся к бандиту и, притянув его к себе за воротник куртки, сказал:

— Своим хозяевам передай, чтобы отвязались от меня и моего товарища. Попадешься мне в следующий раз, я тебя, скот, урою.

— Хочешь, передай сам, — тяжело дыша проговорил тот, — потому что…

— Александр Валентинович! — послышался встревоженный голос Привольского. — В дверь стучат, кажется.

— Все, пошли, — Тихонов с силой оттолкнул бандита, потянул за кольцо в полу. Открылся широкий лаз. — Давайте за мной, — велел он Привольскому. — Милиция довольно кстати приехала, может, и спасут этого клоуна, которого собака наказала. Не хотелось грех брать на душу…

Тихонов исчез под землей. За ним последовал дог, и уже за догом, оглянувшись на связанных бандитов, спустился Привольский.

Внизу оказался подземный ход, достаточно просторный, чтобы человек мог передвигаться по нему без затруднений практически в полный рост.

— Где мы? — поинтересовался Привольский.

— Это у меня запасный выход, — пояснил Тихонов. — Ведет к люку с внешней стороны забора. Старый коллектор. Эх, мне нужно обратно. Похоже, я кое-что обронил, когда мы спускались сюда.

Он вернулся через минуту, держа в руке табличку, ту самую, что для наглядности принес с собой долговязый бандит.

— Что это у вас? — насторожился Привольский. — Господи, да это ведь одна из тех самых табличек! — воскликнул он и непроизвольно протянул руку, словно пытаясь отобрать ее у Александра Валентиновича.

— Верно. Чего вы так испугались? На вас прямо лица нет, — удивился тот, спрятав табличку в сумке. — Скоро я покажу вам остальные четыре. Только уговор: в обморок не падать.

Глава девятнадцатая

Новость про таблички воодушевила Привольского. Появился шанс заполучить их обратно. Оставшиеся на даче «бандиты» уже не могли ему помочь, а самостоятельно справиться с Тихоновым он бы не рискнул. Устиновские ребята напортачили за последние дни уже дважды, и Привольский готов был рвать на себе волосы от досады и злости на самого себя за то, что ошибся с выбором подельников. Времени у него теперь было в обрез. Лишь только Устинов и его бойцы сообщат милиции подробности заварушки вокруг тунгусских табличек, а это рано или поздно произойдет, его карта будет бита.

Если только он не сумеет до той поры заполучить артефакты и, заручившись поддержкой покупателей, не скроется из виду, не уедет отсюда куда-нибудь подальше…

Привольский всего лишь собирался продать таблички. Дельцы торговали древностями на черном рынке, чей оборот оценивался в сто миллиардов долларов в год. Это был рынок, закрытый для чужаков и, на первый взгляд, наименее криминализированный. Ассортимент предлагался самый широкий: от сделанных руками Петра Первого табакерок до фрагментов свитков Мертвого моря. Но важнейшим товаром здесь всегда считалась информация о новых поступлениях.

На черном рынке уже были осведомлены о находке в русской тайге.

Проблема состояла в том, что Плукшин отдал концы раньше времени. Его экспертиза и перевод текстов были бы как нельзя кстати при установлении стоимости табличек. Но у Привольского был выбор, ведь «скрижалями» заинтересовались не только частные коллекционеры, но и весьма серьезные структуры. Причем деньги предложили сразу такие, что Григорий Аркадьевич не сомневался: ему теперь все по плечу, в том числе склонить на свою сторону Тихонова, раз не получилось с ходу отыскать в его доме артефакты.

У Привольского были и другие причины надеяться на сотрудничество со стороны Тихонова: ведь тот, как видно, серьезнейшим образом участвовал в судьбе незадачливой жертвы обстоятельств — Антона Ушакова.

Военному пенсионеру, да еще в таких обстоятельствах, деньги не помешают. Да и Привольскому было выгодно поделиться с Александром Валентиновичем, ведь столь ценный помощник, каким он проявил себя, теперь Привольскому мог очень пригодиться, поскольку на Устинова с командой больше рассчитывать не придется. Из незадачливых союзников они превратились в помеху, даже в противников, которые непременно станут активно помогать следствию, потеряв всякую надежду на вознаграждение.

Выбравшись из подземного хода, будто специально оборудованного прозорливым Тихоновым для этого конкретного случая, они долго шли по улицам поселка, пока наконец не выбрались на освещенную площадь, служившую пристанищем для дюжины торговых палаток и небольшой автостоянки.

Перекинувшись парой фраз со сторожем, Тихонов подошел к синему «жигуленку».

— Поехали? — он открыл заднюю дверцу, через которую в машину послушно запрыгнул пес.

Привольский кивнул и сел в машину. Пора сделать Тихонову предложение, от которого тому будет очень трудно отказаться. Но с чего начать?

— Ваша машина? — спросил Привольский, когда они уже подъезжали к московской кольцевой дороге, и при этом почтительно дотронулся до рычага переключения передач.

— Моя, — ответил Александр Валентинович.

— Я вами восхищаюсь! — Привольский решил начать с лести. — В вашей колоде все карты козырные…

— Ладно вам, — мрачно проговорил Тихонов. — Пока есть время, расскажите мне про таблички все, что еще не успели сообщить. Надеюсь, до вечера успеете?

— А почему до вечера?

— Потому что я уезжаю.

— А я?

— То есть?

— Я не могу тут оставаться! Мне с вами теперь по дороге, пока это приключение не закончится. Вдруг у бандитов есть сообщники?

Тихонов задумался. Перспектива тащить Привольского с собой в Воронеж к Антону ему не улыбалась. С другой стороны, оставлять этого странного ученого без присмотра недальновидно.

— Хотите, поедем вместе?

— Хочу!

Тихонов кивнул, удивившись, что Привольский даже не поинтересовался, куда надо ехать. Похоже, за табличками тот готов был отправиться хоть на край света.

— Ну, а теперь рассказывайте. Итак, вы мне говорили о пророчестве, о гибели Земли и пугали астероидом. Утверждаете, что Тунгусский метеорит — послание от инопланетян?

— Не совсем так, — уточнил Привольский. — Мы не в курсе, от кого это послание. Но мы точно знаем: явления, связанные с падением Тунгусского тела, точнее их описание местными жителями, поразительно похожи на библейские рассказы времен Моисея. В тайге, как говорят, камни светились разным цветом. То же самое якобы было и на Синае. Вообще, когда Моисей сошел с горы, неся в руках скрижали, он сам весь светился, да так ярко, что сыны Израиля не решались к нему подойти! Существует гипотеза, будто скрижали Моисея есть не что иное, как осколки «небесного камня». Как вам такое слышать, особенно сейчас, когда у нас в руках пять табличек, определенно отлитых не на земном предприятии?

— Честно? Это все равно что слышать бред сумасшедшего.

— Именно! — Привольский вдруг очень сильно обрадовался. — Потому-то они так ценны… — отдышавшись, он продолжил с жаром и энтузиазмом: — Мне известно, что итальяшки растрепали про находку американцам. У меня есть знакомый в Америке, он готов предложить за наши с вами таблички…

— За мои таблички, — строго поправил его Тихонов.

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно забормотал Привольский, — пусть это будут ваши таблички. Но нашел-то их фактически я… Так вот, этот человек может хоть завтра заплатить нам… сотни тысяч долларов за эти пять кусков железа. У нас они никому не нужны, полностью понять смысл послания на табличках мог, пожалуй, только Плукшин. Вы ведь и сами вчера не поверили ни единому моему слову, верно? Я вас испытывал, и вы оказались вполне разумным. Надеюсь, ваше решение будет под стать этому качеству. Так вот, мой американец положит их себе в коллекцию как ценный артефакт и будет показывать своим подружкам.

— Ничего себе, «никому не нужны»! — воскликнул Александр Валентинович. — Да за ними гоняется уже пол-Москвы. Предлагаю сдать их куда следует. И потом… Если табличек не будет, от Антона не отвяжутся, как я понимаю.

— От него и так не отвяжутся. Он же в убийстве обвиняется. И что с того, что он невиновен? Сколько у нас таких вот невиновных по тюрьмам сидит, а? А с деньгами он сможет хотя бы скрыться, уехать отсюда.

— Что-то я не до конца понимаю вас, Григорий Аркадьевич. А не понимаю я, кто же у нас тут получается отрицательный персонаж во всей этой истории: вы или ваш начальник, Сосновский? Получается, вы у нас заинтересованы таблички продать на сторону, значит, именно вам было выгодно, чтобы они пропали. Так?

— Сосновский устроил убийство профессора, надеясь таблички присвоить. Но доказать это мы с вами никогда не сумеем! Так почему же не воспользоваться его планом, раз Плукшину уже все равно?

— Конечно, не сумеем доказать. Даже мне вы это не докажете. Вот что, Григорий Аркадьевич, мне надо в пару мест забежать. А вечером у нас с вами поезд на Воронеж. По дороге решим, что делать дальше, идет?

Привольский не стал возражать. Он понимал, что оказывать давление на этого человека — себе дороже.

Тихонов подъехал к офису Антона. Выходя из машины, он не забыл прихватить с собой сумку. Через пять минут он вернулся. После они долго ехали по московским пробкам и наконец припарковались в безлюдном дворе у непрезентабельного подъезда. Привольский снова ждал Александра Валентиновича в автомобиле, но на этот раз его не было не меньше часа. Вместе с ним отсутствовал и верный пес Малыш. Вернулся Тихонов уже без собаки. Видно, решил оставить на время своего отъезда у знакомых.

Вечером того же дня они сели в поезд «Москва — Воронеж», отправляющийся с Павелецкого вокзала. Умиротворяющая аритмия вагонных колес способствовала размышлениям. Привольский читал газету РЖД, потом принялся разгадывать кроссворд и чрезвычайно удивился, когда верно отгадал ответы на все вопросы. Такого не случалось еще никогда.

«Для кого только они эти кроссворды составляют?» — подумал он. Тихонов тем временем обдумывал предложение Привольского. Сказать, что оно не заинтересовало Александра Валентиновича с коммерческой стороны, значило согрешить против истины.

Но Тихонову сразу не понравилось упоминание в разговоре некоего американского знакомого. Тут пахло государственным делом. А смешивать коммерцию и государственные интересы Тихонов не был приучен. К тому же он не видел оснований доверять Григорию Аркадьевичу «как родному». Вел тот себя странно. Определенно, был хорошо знаком с налетчиками… И вот теперь даже не удивился, узнав, что они едут в Воронеж, не спросил, с какой целью, к кому… А еще это предложение загнать таблички американцам…

В принципе, Александр Валентинович не считал себя связанным обязательствами с «новой властью», как он обобщенно называл все постсоветские правительства. Но продавать за кордон достояние Родины? Власти приходят и уходят, а Россия остается. В общем, следовало крепко все обдумать. Все же речь о больших деньгах… Но Тихонов уже сейчас понимал: тут ему с Привольским не по пути. Однако решил поступить мудро и не торопиться. Кто его знает, с кем этот Привольский связан и какие еще камни держит у себя за пазухой?

«Подождем, поглядим», — решил Александр Валентинович.

Покосившись на дремлющего Привольского, он взял сумку с табличками и пошел в тамбур. Там достал из кармана два заграничных паспорта. В обоих документах была вклеена фотография Антона, но один был выписан на имя Игоря Михайловича Анпилова, уроженца города Екатеринбурга. Бывший сослуживец Тихонова несильно рисковал, используя подлинный, но устаревший паспортный бланк для производства поддельного документа.

Передавая паспорт Тихонову, он сказал:

— Саня, предупреждаю: шансы пройти паспортный контроль у твоего парня имеются, но они невелики. Где он будет пересекать границу? В Шарике или в Домодедово?

— Не там и не там, — ответил Тихонов.

— Это уже лучше. Тем не менее, в регионах тоже не так-то легко проскочить.

— Шансы?

— Ну… я бы сказал, тридцать на семьдесят в пользу пограничников. В лучшем случае пятьдесят на пятьдесят.

Поезд прибыл в Воронеж рано утром. Игорек встретил гостей на своей машине. По дороге рассказал Александру Валентиновичу обо всех чартерных рейсах в «теплые края», отправляющихся из аэропорта «Чертовицкое».

Поскольку промедление было исключено, Антону, скрывающемуся на квартире Игорька, следовало на следующий день вылетать в Эмираты. Это был ближайший чартер за границу.

— Короче, — говорил Игорек, выруливая на улицу Кирова, — завтра без проблем можно купить билет до Дубая транзитом через Стамбул. Из самолета в Турции выходить не надо. Непосредственно в порту, в Эмиратах, есть представительство нашей авиакомпании. Оно помогает нашим туристам на месте оформить транзитку на четверо суток.

— Ясно. А что за компания?

— Наши колхозные авиалинии. Я летал. Нормально. Самолетик, правда, поскрипывает.

— Чего?

— Ну, шумный он. Поэтому нас сажают не как белых людей, а во Втором терминале.

— А это что, плохой терминал?

— Отличный терминал, зашибись терминал. Просто специфический. Ладно, едем в гостиницу. Антон там ждет. Номера для вас и для вашего гостя я заказал.

Антон был на седьмом небе от радости, когда увидел Тихонова. Ему порядком надоело ожидание, несмотря на то что в обществе Игорька скучать не приходилось. Но приезд Александра Валентиновича предполагал, что настает пора активных действий. Тихонов был очень рад вновь увидеть Антона и с удовольствием послушал рассказ о приключениях, которые тому довелось пережить во время перелета из Москвы на дельтаплане.

— Ты, Антоша, у нас просто герой, — говорил Тихонов, похлопывая его по плечу. — Это ж надо было так, а!

— Точно, герой наш, — согласился Игорек. — Вот состаришься, книгу напишешь про свои приключения, и все будут тебя дразнить «писателем».

— Да, смелый вы человек, — присоединился к беседе Привольский, которого Тихонов уже успел представить Антону, а еще раньше, разумеется, Игорьку. — По мне, так лучше в тюрьму, чем в такой полет, — добавил Григорий Аркадьевич.

— Не скажите, — возразил Антон. — В полет лучше.

— Ну ладно, раз в полет лучше, тогда готовься, завтра полетишь, — приказал Александр Валентинович. Он отвел Антона в сторону: — Придется перекантоваться в арабской стране. Деньги я тебе дам…

— Деньги-то у меня есть. Но в арабской не хочу…

— Он еще выбирает, скажи пожалуйста! Другого варианта на завтра нет. Да и все равно тебе не светит там торчать больше четырех дней. Если повезет, тебе оформят транзитную визу. А после уже решай по обстановке. Главное, отсюда смыться. И не торопись отказываться от денег. Много — не мало. Хорошо, что есть, но лишние не помешают. Летишь в Эмираты. Вот тебе твои паспорта. Но пока используй только этот.

Антон машинально принял паспорта, открыл тот самый, поддельный.

— Анпилов, значит… Угу. Ладно. Дядя Саша, вы шутите?

— Антон, какие шутки? Скажем так: возможная альтернатива твоей турпоездке — несколько лет в тюрьме, пока разберутся, что ты невиновен. Если вообще разберутся. Тюрьма, Антоша, особенно у нас, — плохо очень. Вопросы?

— Уеду, предположим, а дальше-то что? И почему именно Анпилов? Что, паспорта с другой фамилией не нашлось?

— Ну, извините… Что дальше, спрашиваешь? Дальше даешь мне знать, где ты, и я тебя навещаю. Там и решим, что делать. А я пока разберусь с этими нашими табличками. Я ведь пятую нашел. Вернее, она ко мне пришла сама, в сопровождении военизированной охраны. Но об этом — на досуге.

— А этот что тут делает? — прошептал Антон, кивая в сторону Привольского.

— Пока не знаю, наш он человек или нет. Но надежней его подержать под рукой.

На следующее утро Тихонов постучался в номер Антона.

— Однако видок у тебя! — начал он с порога. — Не спал?

— Спал мало.

— А я уже позавтракал в «Портофино». Ну, готов к труду и обороне?

— Всегда готов. Я все думал ночью… паспорт-то надежный? Может, по моему пройти? У меня виза открыта в США, а? Я бы лучше в Америку поехал.

— Не все сразу. По документу: надежность стопроцентная. Настоящий аусвайс спрячь до поры подальше… Чего дергаешься?

— Ничего страшного. Аусвайс… Риту я вспомнил.

— Вон оно что… Ну, брат, понимаешь, тут… Что тут сказать? В общем, собираемся. Оперативно. Я пойду рассчитаюсь за номера на ресепшн.

В аэропорту Антон и Александр Валентинович долго пили чай в кафе. Приехали часа за два с половиной до вылета. Сидя на пластиковом стуле за пластиковым же столом, Антон с мрачным видом разглядывал пеструю от ассортимента буфетную стойку. Дядя Саша то и дело добавлял в свою чашку сахар, но так и не добился нужной концентрации. Наконец, молчание, видимо, стало его тяготить, и он праздно поинтересовался, о чем это Антон сейчас размышляет.

— А? Я вот о чем думаю, — Антон кивнул в направлении буфета. — Давно ли было время, когда мы и мечтать не смели о таком изобилии? Нет, я серьезно: виски, водка, ром… Бери — не хочу. И главное, сколько пожелаешь. И денег-то хватит. А я еще помню ощущение радости, когда на столе полбутылки водки. Последние. И, самое главное, взять больше неоткуда.

— Что это ты? — удивился Александр Валентинович. — Не, пить не стоит сейчас. Тебе…

— Да ну, какой там пить? — Антон махнул рукой. — Это просто замечание философское, вот и все.

Когда пришло время, Тихонов проводил Антона до кассы.

— Ты в порядке?

— Ну, так…

— Понимаю, все образуется… Погоди, кто-то звонит.

Тихонов извлек из заднего кармана джинсов телефон. Это был Игорек, ожидавший Александра Валентиновича у входа в международный терминал.

— Дядя Саша, тут проблема какая-то, похоже, — сообщил Игорек. — Мне из гостиницы сейчас позвонил мой знакомый администратор, Рома… Там несколько машин непонятных… Люди в штатском, но сто пудов — менты. Спрашивали вас конкретно. Ну, и девушка за стойкой сказала, что в аэропорт вы поехали.

— Давно было?

— Минут двадцать назад. Скорее всего, они уже рядом.

— Ясно, спасибо, — отрывисто бросил в телефон Александр Валентинович. Он быстро снял с плеча сумку и протянул ее Антону: — Держи, сдашь в багаж.

— Зачем? — удивился Антон.

— Времени нет. Там таблички и дневник Плукшина. Похоже, за тобой приехали. Я их задержу. Все, все, быстро!

Александр Валентинович подтолкнул Антона к стойке. Перед ним было два или три человека. Антон открыл одолженный у Игорька чемодан и попытался запихнуть в него сумку дяди Саши. Не получилось. Когда он оглянулся, того уж и след простыл.

Наконец подошла его очередь. Антон полез в карман за паспортом и деньгами. Было ему не по себе от того, что предстояло сейчас совершить. Шуточное ли дело — вылететь из страны по поддельным документам!

Он вспомнил вчерашний разговор с Тихоновым, произошедший как раз на сон грядущий.

— Антон, это не просто «таблички с текстами». Это — скрижали.

— Что?!

— Ты слышал меня. Это скрижали, содержащие новые заповеди для человечества. И я начинаю верить в эту теорию. Эх, было бы время и был бы жив Вилорик! Вилорик, Вилорик… Удружил ты нам с Антохой, царство тебе небесное! Будь осторожен, Антон, береги… скрижали.

Антону тогда стало искренне жаль Александра Валентиновича. Все-таки не зря говорят: с уходом человека на пенсию имеется опасность его постепенной трансформации в сущее дитя. В общем, что стар, что млад.

Антон поставил сумку на пол и, по привычке улыбаясь кассирше, собрался передать ей паспорт и деньги. И тут зазвонил телефон. На связи был Тихонов. Пропустив вперед дородную гражданку с двумя «безразмерными» мешками, Антон отошел в сторону и поднес трубку к уху:

— Да?

— Билет уже купил? — тревога в голосе Тихонова еще больше усилила волнение Антона.

— Нет, покупаю только.

— Стоп! Погоди! Короче, ты не в розыске! Повторяю: ты числишься только в местном розыске. Используй свой паспорт, понял меня? Потому что тот паспорт ненадежен!

— Понял… — подтвердил Антон, не до конца веря своему счастью. — Но это-то хоть точно? А говорили же, что вполне надежный…

— Так, во-первых, это точно. А во-вторых, мало ли что я говорил когда-то. Слушай, что я сейчас тебе говорю. Все, беседу вынужден прервать…

— Дядя Саша, а если я не в розыске, лететь-то зачем?

— Надо лететь, надо. Сейчас не в розыске, а через пять минут, глядишь, уже в розыске. А из изолятора ты не сбегал? Забыл?

— Дядя Саша…

— Антон, все, другой возможности не будет. У нас беременных юристок не выпускают из тюрьмы рожать. А ты — парень здоровый, тебя не пожалеют. Лети, а там разберемся, что делать. Все, ни пуха… сынок.

Александр Валентинович спрятал телефон как раз в тот момент, когда на площадь перед аэровокзалом ворвалась кавалькада автомобилей.

Из резко затормозившей у входа головной машины выскочил человек в сером костюме и энергично зашагал в здание аэропорта. Тихонов вышел ему наперерез, все еще не понимая, как дальше поступить. Ему следовало каким-то способом задержать опергруппу (а это, вне всяких сомнений, была опергруппа, присланная из Москвы). Но, к его удивлению, человеку в костюме не требовалось особого приглашения — он направлялся именно к нему. Его спутники, числом не меньше десятка, торопливо шли следом.

Поравнявшись к Александром Валентиновичем, мужчина в сером вскинул руку с удостоверением и, не мешкая, задал первый вопрос:

— Вы — Тихонов Александр Валентинович?

— Тихонов, — подтвердил Тихонов.

— Очень хорошо. Мы вас искали. Подполковник Исаков, Восьмое главное управление. Вы задерживаетесь по обвинению в нанесении тяжких телесных повреждений гражданам Устинову, Крестовскому и Незабудько. Будьте добры, пройдемте в машину.

При этих словах своего начальника двое или трое оперативников заметно напряглись, видимо в готовности предпринять действия к задержанию подозреваемого.

«Так вот ты какой, “следователь Исаков”, — пронеслось в голове Александра Валентиновича. — Какая невероятная удача, ты-то мне как раз и нужен».

А вслух он произнес:

— Охотно, даже с удовольствием, — и плечами пожал.

Милиционеры в растерянности переглянулись. Было видно, что они искренне удивлены столь смиренным поведением задержанного, предположительно того самого, что накануне в одиночку обезвредил у себя на дому троих подготовленных и очень хорошо вооруженных мужиков.

Александра Валентиновича деликатно обыскали. Забрали паспорт и бумажник. А больше в карманах у него ничего не было.

Садясь в машину, Тихонов поблагодарил Бога и своего друга, специалиста по документам. Во-первых, Антон теперь в безопасности. Во-вторых, любознательность его бывшего коллеги заставила того «пробить» Антона по всем базам и выяснить, что в федеральный, а тем более в международный розыск того пока не объявляли. Получается, менты и, в частности, Исаков, Антошкин школьный «друг», не до конца были уверены в виновности Антона, что не мешало им своими действиями провоцировать его на опасные для здоровья и свободы поступки. Чего стоил хотя бы полет на этом пепелаце с моторчиком!

Колонна тронулась и на приличной скорости понеслась по Московскому шоссе в сторону Воронежа. В машине Исаков задал Александру Валентиновичу второй вопрос:

— Александр Валентинович, какие у вас отношения с Федором Михайловичем Устиновым?

— Не знаю такого, — честно ответил тот.

— Предположим. Только вот гражданина Устинова обнаружили у вас в доме привязанным к гимнастическому тренажеру.

— То есть урода, ворвавшегося ко мне в дом, звали Федором Михайловичем? А фамилия у него случайно не Достоевский?

— Нет, Раскольников.

— Не верю: он без топора пришел, да я и не бабуля.

— Пошутим с вами после, — Исаков скривился, будто от приступа головной боли. — Скажите, а фамилия Привольский вам ничего не говорит?

Тихонов молчал.

— Хочется понять все-таки, — продолжил Исаков, — что случилось у вас в доме? Впрочем, это даже не главное. Любопытно крайне, в каких деловых отношениях вы состоите с господином Привольским. Вас с ним видели. Кстати, он обвиняется в убийстве московского профессора.

— Так… оказывается, теперь Привольский обвиняется в убийстве? — не выдержал Александр Валентинович.

— Что значит «теперь»? — насторожился Исаков. — До этого кого-то другого обвиняли?

Тихонов вспыхнул и, не сумев с собою совладать, обрушил на «Иакова» свой праведный гнев и возмущение несправедливостью:

— Так, все! Хватит! Вот что я вам скажу: прекратите ваньку валять. Если затеяли игру, так играйте, а людей, которые ни при чем, не трогайте, жизнь им не ломайте…

— Да погодите вы…

— Ничего я не буду «годить»! — Тихонов все больше распалялся. — Я не понимаю, вам чего надо? Денег заработать? Делишки свои обделать? А чего же вы тогда хорошего парня подставляете? В розыск объявили! Врал ты ему, Леша Исаков, врал, как последний мудак. А еще друг называется, школьный товарищ…

Тут только с переднего сидения обернулся некто с бритым затылком. По виду абсолютный бандит. Только в глазах читалась правоохранительная самоуверенность.

— Товарищ подполковник, — предложил он, — давайте я его тюкну по кумполу, чтобы уважал?

Исаков покачал головой.

— Ну и бойцы у тебя, подполковник, — усмехнулся Тихонов. — Откуда ты их только берешь таких, из школ для умственно неполноценных?

«Бритый затылок» дернулся и резко развернулся.

— Тихо, тихо, — успокоил его Исаков. — А вы тут не горячитесь, а то парни могут и правда расстроиться. Кстати, — он обратился к «бритому», — проверили содержимое карманов задержанного?

— Так точно, — пробурчал в ответ тот.

— И что?

— Паспорт и портмоне. Денег — три тысячи рублей. Две карточки. Все.

— А билет?

— Какой билет?

Исаков вздохнул.

— На самолет, Петя, на самолет. Ты бы лучше не бычился, а мозги иногда включал.

— А, так не было…

— Где ваш билет на самолет? — обреченно поинтересовался Исаков у Тихонова. Он уже был морально готов к какому-нибудь неприятному открытию.

— Не было. Петька не врет, Василий Иванович.

— Слушай, заткнись, а? — Петр дрожал от ярости и переполняющего желания дать Тихонову в зубы.

— Вы, Александр Валентинович, не зарывайтесь, — строго порекомендовал Исаков.

— А вы, подполковник, мне не советчик, — еще строже отпарировал Тихонов. — Вы сначала у себя в конторе разберитесь, чем занимаетесь, кого крышуете, а кого ловите, а после уже…

— Мы-то разберемся. Сейчас устроим вам очную ставку с Привольским, для начала. По крайней мере, с ним все ясно. У одного из тех, кого вы вырубили на дому, нашли тот самый пистолет…

— Понятно. Получается, это Привольский организовал убийство Плукшина… — прошептал Александр Валентинович.

— Непростой вы человек, гражданин Тихонов, — в голосе Исакова зазвучали нотки удивления и уважения. — Вы и Плукшина знаете?

Александр Валентинович задумался. «Да, пожалуй, слишком поздно менять тактику. Раз пошел напролом — иди дальше, не тормози».

— Плукшин был моим другом, — проговорил он. — Одним из моих лучших друзей.

Исаков почесал затылок.

— Зачем собирались сбежать из страны?

— Кто собирался?!

— Я…

— Да? А я и не собирался.

— А в аэропорт зачем…

Диалог прервал оперативник с переднего сиденья:

— Товарищ подполковник, наши из гостиницы прислали сообщение: тетка за стойкой забыла сразу нам сообщить, что с этим в аэропорт еще один поехал, помоложе…

— Черт! — Исаков с силой ударил ладонью по обшивке сиденья. — Разворачивайся, быстро!

Тем временем Антон, выкупив билет и зарегистрировавшись на рейс, в тревоге и волнении проводил время в зале ожидания. До вылета оставалось не более получаса, когда по громкой связи он услышал:

— Пассажира Ушакова просят пройти к стойке регистрации и оформления багажа. Повторяю, пассажира Антона Ушакова, зарегистрировавшегося на рейс в Дубай…

Антон оглянулся по сторонам, словно лелеял надежду обнаружить своего полного тезку, откликнувшегося на призыв, прозвучавший из громкоговорителей, но не обнаружил.

У стойки регистрации он увидел спортивную сумку дяди Саши, а рядом с ней молодую красивую женщину в некрасивой форменной одежде. Сердце у «пассажира Ушакова» ушло в пятки. Ни на мгновение не сомневаясь в причине своего вызова, он покорно подошел к сотруднице аэропорта.

— Ушаков? — спросила она строго.

— Ушаков.

Оглядев Антона с головы до ног, женщина, как ему показалось, смягчилась, приблизилась к нему и шепотом проговорила:

— Вообще-то за такие дела у нас не хвалят, но… Я этот ваш ножик просто оставлю здесь, хорошо? А когда вернетесь, вы меня найдите, фамилия моя Галкина, — она произнесла свою фамилию особенно, по-здешнему, с характерным трогательным «гыканьем». — Таня. То есть Татьяна Антоновна Галкина. И ножик заберете — вещь дорогая. Это же охотничье оружие — провозить такие ни в ручной клади, ни в багаже нельзя. А вы как бы тайно хотели…

Она кивнула в сторону лежащего на столике продолговатого предмета, больше смахивающего на стилет или штык. Антон понял, что Александр Валентинович носил в сумке холодное оружие и, скорее всего, просто позабыл вытащить его в спешке. За это ему нужно было сказать отдельное «спасибо»: нож сконцентрировал на себе все внимание службы досмотра аэропорта, начисто лишив этого внимания главный груз — тунгусские «сокровища».

— Да я просто забыл, — пролепетал Антон. — На рыбалку ездил с этой сумкой и…

— Я так и поняла. Ладно уж, счастливого пути.

— Спасибо!

Та только улыбнулась в ответ. А Антону от этой открытой и доброй улыбки отзывчивой девушки в форме стало одновременно и тепло на сердце, и тоскливо. Он вдруг ощутил мощный прилив чувства любви к Родине и даже подумал о том, чтобы поменять свое решение, забыть предостережение дяди Саши и остаться в России.

Да, ни один призыв к народу представителя власти не способен довести нормального гражданина до столь сильного приступа патриотизма…

Проследив за тем, как сумка уехала по транспортеру, Антон еще раз поблагодарил Татьяну и поспешил на посадку в самолет.

Когда «ТУшка» совершала разбег по взлетной полосе, в здание аэропорта вбежал Исаков. Потребовав список пассажиров рейса «Воронеж — Дубай», он, к своей досаде, обнаружил там знакомую фамилию.

— Не понимаю, — проговорил он. — Если ты ни в чем не виноват, с какой стати улетать за границу? И почему из Воронежа? Откуда твоя визитка в портмоне того урода с дубинкой, что я встретил на дороге? И какая связь между тобой и Тихоновым? Или Привольским? И почему я сразу не понял, что этот Привольский — жулик? Антоша — человечек умный. Все раскусил и не рассказал мне, о чем беседовал с убиенным профессором. Не понимаю… Все, башка сейчас треснет… — он достал телефон и набрал номер Сосновского: — Сергей Самуилович, как и договаривались, информирую вас о ходе расследования. Только что наш подозреваемый — Антон Евгеньевич Ушаков — скрылся за границу. В чем причина — непонятно. Ваш Устинов вас предал, равно как и Григорий Аркадьевич. Это они виновны в гибели профессора. Простите уж меня за правду. Понимаю, вам это неприятно слушать…

— Да бросьте вы, Алексей, — ответил Сосновский голосом смертельно уставшего человека. — Я совершенно адекватен. Вы скажите, неужели Привольский спланировал это убийство?

— У нас не было времени побеседовать основательно. Взяли его в гостинице, в Воронеже, всего час назад. Он утверждает, что все произошло случайно, он только хотел выяснить у профессора, куда девались известные предметы… А стрелял человек Устинова по фамилии Крестовский. Он в больнице. Что? Да нет, укушен собакой.

Глава двадцатая

Движение по Тверской в центр как назло перекрыли именно в районе Пушкинской площади. И многим, кто сейчас бездарно растрачивал драгоценное время в ожидании разрешения на проезд, казалось, что им одним так сильно не везет сегодня, что, выбери они другую дорогу, все могло быть иначе и не пришлось бы томиться четверть часа у перекрестка в ожидании невесть чего.

Наконец то ли московский, то ли федеральный чиновник со своим богатым кортежем пересек площадь и умчался вниз по Страстному бульвару, но постовой не спешил давать разрешение на движение. Сосновский бросил взгляд на часы.

«Если сейчас поедем, то прибуду на встречу с американцем за десять-пятнадцать минут до условленного времени. Это нормально. Как раз я-то пока никуда не спешу».

Исаков, как и обещал, «пробил» американца по своей базе, но не обнаружил ничего заслуживающего внимания. Хуже того, никакой Джон Ланкастер в Москву на самолете в последние два дня не прилетал. Существовала вероятность, что мистер Ланкастер приехал в Москву поездом, например, из Питера. Вряд ли, конечно, но ведь такое возможно?

Поток машин ожил. Сосновский попросил водителя остановиться у «Галереи Актер». Теперь он передвигался на запасной, так называемой разъездной машине. Его персональный шофер все еще был на больничном: сказывались последствия инцидента на набережной, так что приходилось ездить на «Волге» с малознакомым белобрысым парнем, которого звали не то Игорем, не то Сергеем. А может, и не Сергеем, и не Игорем. Хорошей памятью на имена Сосновский похвастаться не мог. Даже некоторых своих сотрудников боялся называть по именам — вдруг перепутает?

Так что, возможно, их пути с господином Ланкастером тоже когда-то пересекались, да Сергей Самуилович позабыл об этом.

Он спустился в подземный переход, тот самый, где произошла трагедия, унесшая жизни случайных прохожих. Сосновский шел по переходу и попутно вспоминал громкую кампанию в прессе и на телевидении, когда общественность почти убедили в том, что за прогремевшим в переходе взрывом стояли вовсе не террористы, а конкуренты владельцев здешних подземных торговых палаток.

После такого общественность не сомневалась: палатки уберут, дабы впредь не создавать опасного скопления людей в переходе…

Как бы не так! Палаток стало вдвое больше. Они и ныне там, в трехстах метрах от городской управы и в полукилометре от Петровки, 38, торгуют себе подозрительным и неопрятным товаром — от бижутерии до поддельных дисков, — и от каждого предмета в отдельности (а тем паче от их скопления и всей этой эклектики) за версту несет криминалом и турецкими вещевыми базарами.

Сергей Самуилович брезгливо преодолел подземные торговые ряды и, выйдя на свет с другой стороны бывшей улицы имени пролетарского писателя, пошел по Тверскому бульвару к ресторану «Турандот».

Сосновскому здесь оказались нелицемерно рады. В дневное время народ заведение не жаловал. Помпезные залы поражали дизайном, умело имитирующим дворцовую роскошь. В отличие от древесно-стружчатой отделки отелей Лас-Вегаса, в «Турандот» многое было натуральным: мрамор, дерево, бронза. Возможно, эта дизайнерская искренность должна была оправдать высокие цены. Вдобавок в междукризисье обеспеченную публику в Москве воротило от скромности и бережливости, так что рестораторам приходилось раскошеливаться.

Сергея Самуиловича проводили в нишу за занавеской, что располагалась на втором этаже ресторана. Он сел спиной к окну и попросил занавеску временно приоткрыть.

— Могу я предложить вам что-нибудь в качестве аперитива? — осведомился молодой человек в ливрее.

— Хм… я пока почитаю меню. И второй прибор не убирайте, — ответил Сосновский и зачем-то сделал вид, будто целиком и полностью погрузился в изучение винной карты.

Даже в свои годы и при своем положении он так и не приучился раскованно вести себя с представителями сферы обслуживания.

— Вы кого-то ожидаете? — поинтересовался официант.

— Да, жду. Иностранец придет. Проводите его ко мне?

— Конечно! — заверил официант Сосновского и так просиял лицом, словно ему достался счастливый лотерейный билет.

Прошло двадцать минут, а Джона Ланкастера все не было. В очередной раз пролистав меню и винную карту, Сергей Самуилович отложил их в сторону и посмотрел в зал. Тут же появился официант, а за ним седовласый мужчина лет шестидесяти, одетый в клубный пиджак темно-синего цвета, накрахмаленную рубашку и светлые брюки. Типичный американец.

Сосновский поднялся, отодвинул стул. Расплывшись в широкой улыбке, гость протянул руку и сказал:

— Привет, Серьожа, это я. Как дела?

Сергей Самуилович не был впечатлительным человеком и, как известно, в чудеса, инопланетян и всякие случайные совпадения верить себе не позволял. Но в данную секунду ему ничего не оставалось, как поверить в невероятное просто потому, что оно являло собой очевидное. Очевидно было, что перед ним стоял никакой не Джон Ланкастер, а сотрудник ООН Джордж Стайкер, с которым они приятельствовали, когда Сосновский был в командировке в Чили. Это было трудное время для страны и опасное для всех, кто находился тогда в Сантьяго. В день убийства президента Альенде Сосновский чуть было не угодил в руки озверевших солдат хунты. Не окажись поблизости Стайкер на своем синем «датсуне» с дипномерами, еще неизвестно, чем бы закончилось пребывание молодого и подающего надежды сотрудника Академии наук СССР в этой стране.

Короче, Сосновский был Стайкеру обязан. Они тогда крепко подружились и после еще очень долго переписывались, пока их отношения постепенно не сошли на нет, что было закономерно, принимая во внимание специфику времен холодной войны.

Сергей Самуилович пока не мог сообразить, какая может быть связь между ребусами, которые ему выпало решать в эти дни, и Стайкером. Он набрался терпения и выжидал, когда «мистер Ланкастер» сам все объяснит.

— Джордж?! Вот чудеса! — воскликнул Сосновский. — Да ты садись, садись за стол. Но имей в виду: я тут жду кое-кого…

— Знаю, — лукаво подмигнул Стайкер. — Джона Ланкастера. Я его заменитель.

— Ты хотел сказать «заместитель»?

— Ах, да, точно… Сережа, неужели ты ни о чем не догадался, когда услышал это имя?

— Нет, — признался Сосновский.

— Я всегда говорил, что знаю русскую культуру лучше, чем ты! А кто давал мне слушать Владимира Высоцкого в Чили? Я и по сей день, кстати, пропагандирую его творчество в Америке…

— Ну и при чем тут Высоцкий-то… Стоп! Точно, — Сосновский хлопнул себя по лбу. — «Мистер Джон Ланкастер Пек… Жил в гостинице «Советской» не советский человек!» Как же я сразу-то не понял? Да, от американца такого не ожидаешь, чтоб цитировал песни Высоцкого.

— Не все американцы — дураки.

— Джордж, хорошо, что мы встретились, — Сосновский был действительно рад сюрпризу: по крайней мере одним вопросом меньше. — Что-нибудь закажешь? Водки?

— Нет, нет! — запротестовал Стайкер. — No vodka today! Да и не только today. С тех пор как мы с тобой регулярно напивались в Сантьяго, я дал себе зарок пить только вино, да и то некрепкое. Но сейчас я хочу кофе. И немного кушать, на твой выбор.

— Как знаешь. Тогда я тоже буду кофе.

Вскоре официант принес кофе и ассорти из фирменных закусок. Стайкер сделал глоток и вскинул брови в неподдельном удивлении.

— Превосходный кофе! Да… это вам не джанк из «Старбакс».

— Умеем, если захотим, — Сергей Самуилович любил, когда иностранцы хвалили отечественное. — Рассказывай, как поживаешь?

— Все супер! Дочка учится, жена больше не работает. Только вот отпуск я из-за вас вынужден был прервать, что не могло ее не расстроить. А как ты?

— Да я-то нормально… А почему это вдруг «из-за нас»? Что мы опять плохого сделали Америке?

— Сережа, ты знаешь, что вы нашли в тайге? Это сенсация сенсаций! К сожалению, насколько я понимаю, она теперь утрачена. Я предлагаю помощь в ее поисках, а заодно и в расшифровке.

Сосновский молчал. Он не привык вот так сразу, в лоб, приступать к обсуждению главного. Ему требовалось время для того, чтобы прощупать собеседника, выбрать подходящую степень откровенности. Несмотря на то что с Джорджем он когда-то был достаточно хорошо знаком, настолько хорошо, насколько позволяли инструкции и обстановка, сейчас перед ним был иностранец, хорошо осведомленный о главной проблеме его Центра. Даже слишком хорошо… Это настораживало.

— Да… — протянул Сосновский. — И все-таки весело было в Чили, а? Хотя ты и упрекаешь меня за то, что спаивал тебя.

— Я? Ничуть! Водка была хорошая. Просто я был ее недостоин, — пошутил Стайкер и рассмеялся громко, раскованно, то есть по-американски.

— Объясни мне, Джордж, о какой сенсации-то речь? — Сергей Самуилович наконец перешел к делу. — Мы ведем до десятка проектов одновременно.

— Сережа, не стоит, — остановил Сосновского Стайкер и мягко дотронулся до его руки. — Я говорю про Тунгусский метеорит и таблички, которые нашли итальянцы. Эти ребята все рассказали моим знакомым. Я теперь работаю на правительство. Мне многое известно.

Сергей Самуилович ослабил узел галстука и, глядя Стайкеру в глаза, без промедления ради шутки выдвинул самое смелое предположение:

— На правительство? Это в ЦРУ, что ли?

Стайкер хмыкнул.

— Почему так сразу в ЦРУ? — полюбопытствовал он.

— Ну а где еще? — улыбаясь, спросил Сосновский.

— Что ж, ты прав, я работаю в ЦРУ.

Сергей Самуилович развел руками.

— Фантастика… — прошептал он. — Впервые встречаю живого шпиона. И давно ты? В Чили тоже?

— И в Чили.

— Фу ты черт… Какой же я болван, что не раскусил тебя сразу!

— Откуда тебе было знать? Да ты тогда и не представлял для нас интерес. Я дружил с тобой искренне.

«Так я тебе и поверил!» — с досадой подумал Сергей Самуилович.

— Так что же, — спросил он Стайкера, — выходит, ваши люди и в моем Центре получают дополнительную заработную плату? Угадал?

— Кто ж его знает? — пожал плечами Стай-кер. — Сейчас другое важно: что означает ваша находка в действительности. Ты ведь слыхал про человека по имени Андрей Куликов?

Сосновский кивнул.

— Так вот, этот человек, этот ученый, исследователь места падения метеорита, попал в плен к нацистам. Но так и не успел угодить в руки эсэсовских ученых из «Аненербе». Если бы это случилось, бьюсь об заклад: они не дали бы ему так бездарно умереть в лагере. Он утверждал, будто в свое время расшифровал надписи на каких-то «табличках». А потом он их, видимо, спрятал, думая, что больше никто не найдет. Он спешил и сделал это в эпицентре падения Тунгусского метеорита. А может, он просто верил, что на все Божья воля, и таблички найдут, когда придет время. В дневнике он утверждает…

— В дневнике? — переспросил Сосновский.

— Ай, да, прости…

И Стайкер рассказал Сергею Самуиловичу историю, приключившуюся с ним когда-то в Берлине, то есть про неожиданную и странную встречу в ресторане и дневник Куликова, перепавший русским офицерам от опустившегося эсэсовца в обмен на пару кружек пива и в спешке ими позабытый.

— Интересно, где теперь эти офицеры? — произнес Сосновский, о чем-то напряженно думая. — Так ты говоришь, он им продал какую-то табличку?

— Не продал, а подарил. Но дневник я сохранил. Ваш ученый пишет, будто эти пять табличек содержат важную информацию философского свойства.

Сосновский умело сыграл недоумение. Стайкер между тем продолжал:

— Так вот, еще Куликов утверждает, будто человечеству грозит скорая гибель и спасти его могут сами люди, научившись праведно жить на этом свете… Я склонен верить.

— Джордж, ты сейчас не похож на американца. Рассуждаешь недостаточно прагматично…

— Наоборот! Я сейчас очень американский… очень американец. История моей страны — это история наивных надежд, иллюзий, разочарований и вечного поиска чистых идеалов Великой французской революции без террора. Поэтому мы все еще способны быть наивными и открытыми. История России — это череда трагедий, боль, слезы, рабство, развенчание веры. Оттого вы на деле большие прагматики и циники, чем мы, американцы. Извини, откровенность между старыми друзьями — норма, не так ли?

— Бесспорно. Так вы действительно заинтересовались информацией философского характера? Я понимаю еще, когда вы стремитесь перехватить практические знания, чтобы не дать им оказаться в нехороших руках…

— Не шути, Сергей, я уже много всякого в жизни повидал, весь седой, как видишь. Сам подумай, отчего это я, умудренный опытом old man, вдруг решился пересечь Атлантику и найти тебя?

— Я о том же… Не только ведь, чтобы вести со мной апокалипсические разговоры?

— Не только, но и это тоже. Я хочу предложить тебе сделку…

— Сделку? — переспросил Сосновский. — Сделку — мне? Джордж, не забывай, я государственный человек.

— Я предлагаю тебе государственную сделку, — серьезным тоном произнес Стайкер. — Мы должны объединить усилия в поиске и окончательной расшифровке этих артефактов, тем более что сейчас они, скорее всего, ближе ко мне, чем к тебе.

— Поясни.

— Мои источники утверждают: к делу причастен некто Антон Ушаков, твой соотечественник, которого сейчас нет в России, но он вполне может оказаться в США, ведь у него действительная виза, выданная в консульстве на Новинском бульваре в апреле нынешнего года. Таблички могут быть с ним. Впрочем, это не факт. Но в любом случае без нас тебе не обойтись.

— Не преувеличивай. У нас свои спецслужбы есть.

— Нет, Сережа, они этим заниматься не станут. Это я тебе говорю как профессионал. Я-то ввязался в историю исключительно благодаря случаю в Берлине.

— Джордж, откровенность за откровенность: кто тебе у нас стучит, а? Ты вот и про какого-то Ушакова мне говоришь. Даже я о нем ничего не слыхал… И почему у него должны быть таблички?

— Сережа, у нас просто хорошо поставлена работа.

— Да ни черта! Не в этом дело. Дело в предателе Привольском. Так ведь?

Стайкер медлил с ответом, и Сергей Самуилович понял, что и в этот раз попал в самую точку. Его сослуживец планировал провернуть коммерческую сделку за государственный счет за спиной директора Научно-исследовательского центра изучения альтернативной энергии. А попутно, и это самое отвратительное, связался с американской разведкой.

Здорово! Шпион в здании российского учреждения, ведущего крайне засекреченные разработки стратегического характера.

«Пропала моя седая голова», — с горечью подумал Сергей Самуилович.

— Чего он добивался? — спросил Сосновский.

— Господин Привольский? — Стайкер подбирал слова. Он понимал, что дальше отрицать связь с Привольским бесполезно. Более того, поскольку тот исчез из поля зрения, он решил сделать ставку на директора Центра. — Мотивы Григория Аркадьевича не до конца прозрачны, — произнес он. — Он ведь не по собственной инициативе вышел на ЦРУ. Наши люди сумели намекнуть ему на возможность выгодного сотрудничества, когда узнали от итальянцев о результатах экспедиции. Думаю, он просто решил заработать.

— Он планировал продать ЦРУ нашу находку?

— Скорее, мы сами планировали купить ее, признаю. Другое дело, мне всегда казалось, что лучше покупать товар у его хозяина и не иметь дело с теми, кто похитил его у тех, кому он принадлежит по праву. В данном случае я имею в виду твой Центр. Но поскольку у тебя товара больше нет… Не сомневаясь в его потенциальной ценности… для науки, предлагаю объединить усилия в поиске и расшифровке. И я бы хотел, чтобы вся работа велась на базе НАСА, разумеется, под вашим полным контролем. А пока нам будут нести горячее, я тебя познакомлю еще с парой тезисов из записок вашего советского ученого…

Сделав заказ, Стайкер и Сосновский несколько минут болтали, что называется, ни о чем. Собеседники продолжали «пристреливаться» друг к другу. Прежнюю юношескую доверительность будто ветром сдуло. Да и откуда было ей взяться?

Сегодня Сосновский оказался в менее выгодном положении, чем его американский знакомый, так как не обладал достаточным объемом информации. Он абсолютно не верил в благородные намерения ведомства, которое представлял Джордж Стайкер, понимая при этом, что у ЦРУ имеются какие-то проблемы с этими проклятыми табличками, раз уж Стайкер вынужден вести с ним переговоры и приглашать к участию в работе по их поиску и расшифровке.

— Сергей, — Стайкер вернулся к делу, — Куликов утверждает, будто нас пытались предупредить свыше.

Сосновский вспомнил о письме Плукшина, и одна цитата из него всплыла в памяти слово в слово:

Тунгусская беда — это предупреждение, пришедшее к нам сто лет назад. От кого? Не знаю. И ума не приложу, отчего понадобилось жечь тайгу и прятать таблички, коль скоро это послание было столь необходимо человечеству?

— Понимаю твое равнодушие, — заметил Стайкер, видя, что Сосновский не отреагировал на его слова. — Вам, ученым, все бы трактовать с позиций материализма. Я пытаюсь подобрать под свое понимание этого вопроса какой-нибудь подходящий материалистический закон, но безуспешно. Кстати, ты знаешь, что в Гавайском институте геофизики и планетологии работает твой бывший соотечественник Карп Александров?

— Кто ж его не знает? Известный ученый, уважаемый, очень серьезный человек…

— А известно ли тебе, что именно этот серьезный человек рассказывал в своей февральской статье в «Саентифик америкэн» о существовании систем во Вселенной, где действуют непривычные нам законы физики? Их проявления любой землянин посчитает за чудо… Тебе знакома теория темного вещества?

— Темное вещество распределяется по всему пространству Млечного Пути и по массе в разы превышает число планет, звезд и космической пыли. Но никто не разобрался до конца в природе темной материи. Это все догадки, чисто условное обозначение непонятного явления.

— Ничего себе «догадки»! А снимки телескопов НАСА? Да и ваши ученые приводят конкретные цифры: во Вселенной количество обычного вещества не превышает пяти процентов, все остальное — темная материя и темная энергия.

— Да знаю, знаю… Читал не раз о том, будто скопления темной материи — причина искажений скорости вращения планет и Солнца вокруг центра Галактики от математических расчетов. Теория увлекательная. Хороша как основа сценария для кино.

— Да понятно: темное — зло, светлое — добро. Но в действительности же все перепутано… Материя не появляется из ниоткуда. Это вполне физическое явление, несущее в себе не межпланетную пыль, а, внимание… — Стайкер поднял вверх указательный палец, — информацию!

— Информацию?

— Именно. Информацию, скажем так, негативного характера в земной трактовке. Мы ведем себя, словно дети, оставшиеся без присмотра взрослых. Главное, все убеждены, что наши поступки в прошедшем веке так легко сойдут нам с рук.

— Какие поступки? Война в Ираке?

— Вторжение в Грузию, черт побери!

— О, прекрасно! Счет 1:1.

— Сережа, я говорю в целом: войны, террор, экологические преступления, голодающие дети, трагедия Дарфура…

— И кто же, позволь узнать, судьи? Кто будет нас наказывать?

— Отсутствие доказательств существования little green men и их летающих сервизов еще не означает, что нам позволено творить в своем вольере все, что заблагорассудится. Если избегать такого понятия как Божья кара, то можно вернуться к той самой темной энергии, способной буквально расталкивать планеты, — благородное дело, между прочим, с точки зрения эволюции Вселенной.

— И что?

— Эту силу притягивает излучаемая планетами информация. Есть догадки, что Земля генерирует массу отрицательной, говоря земным языком, злой информации, привлекая внимание темной материи. Индульгенциями от нее не откупиться.

— Да уж, Джордж… Действительно, эта энергия не имеет эмоций, к ней нельзя с молитвой обратиться…

— Обратиться как раз можно. Но толку не будет.

— Короче, ход мысли понятен. Но согласитесь, мистер Стайкер, это достаточно примитивная теория.

— Не соглашусь. Это есть самая продвинутая теория. Не надо забывать про Веру. Она стоит над наукой. Обрати внимание: никакие революционные изобретения последних десятилетий не сумели превратить землян в безбожников. Науке и церкви давно пора обнять друг друга… Embrace… Пойти навстречу… Если палеоантропология считает примата более подходящим материалом для создания человека, чем глину, ну и что тут страшного? Бог мог вдохнуть жизнь и в примата… Занятие точными науками не должно мешать ученым видеть в Боге, в церкви источник вдохновения.

— Ты что, цитируешь манифест модернистов?

— Каких модернистов? Творишь добро — получаешь добро взамен. Сеешь зло — пожинаешь зло. Можно объяснять эти бытовые закономерности борьбой ангелов и демонов, а можно взять за основу научный подход. Кому что нравится. Суть вещей от этого не меняется. А суть вещей — в промысле Божьем. И не имеет значения, какими инструментами пользуется Господь. Абсолютно необязательно объяснять все явления современной жизни категориями тысячелетней давности, чему привержено консервативное крыло современной церкви.

— Джордж, твою логику я разделяю, но не мог бы ты быть ближе к теме разговора, к табличкам?

— Темная энергия аккумулируется, притягивая к себе темную же энергию, — продолжал Стайкер, проигнорировав вопрос. — Такой организм, как Земля, может быть источником разного рода энергий. Вспомним про ядерные испытания, массовые убийства. В космосе ничего не исчезает бесследно. Абсолютно ничего, любая мелочь…

— То есть, другими словами, все копируется на гигантском вселенском сервере, так?

— В общих чертах, да.

— А если наш официант сейчас даст по лицу своему коллеге, это ведь тоже вредная энергия? Это ведь агрессия. А есть еще зависть, сребролюбие, вранье…

— Вот именно!!! Человек врет по сто раз на дню. Есть такой старинный японский сборник мудростей — «Хагакурэ». Прочел его и запомнил одну фразу: «Пройди с настоящим человеком сотню метров, и он солжет тебе не меньше семи раз». А теперь давай помножим это хотя бы на численность населения Индии.

— А вранье с экранов телевизоров? Ежеминутное. От вашего Fox TV, например…

— Правильно! Большой грех ежедневно врать целым народам, белое выдавать за черное и наоборот. Как это делает ваше, русское телевидение… Ты только представь себе, какое количество лжи и гадости излучает наша голубая планета ежеминутно! Но Вселенная — не мусорный бак. Там тоже есть свой суд присяжных. И он выносит приговор.

— Ну, если осудят за брехню с телеэкранов, то что же ждет нас за изуверские достижения науки?

— Наука по сути своей не может быть доброй или злой. Вашего академика Андрея Сахарова считали не только защитником бесправных, но и отцом водородной бомбы. За это он должен гореть в аду, а за правозащитную работу получить заслуженное блаженство на небесах.

— Мне кажется, после Хиросимы и Нагасаки ученые должны понимать, что понятия добра и зла вмешиваются в ход их деятельности…

— Сережа, ты руководишь институтом, который, помимо безобидных раскопок, ведет разработки в области высвобождения энергии. Ты ведь не думаешь о том, что в итоге все приведет к банальному построению новой бомбы?

— По крайней мере, тунгусские таблички никого не убивают.

Зазвонил телефон Стайкера. Извинившись, он встал и вышел из ниши в общий зал.

— Понимаю, служба, — прошептал, разводя руками, Сосновский и попросил официанта принести два бокала самого простого красного вина, которое продавалось тут тоже по баснословной цене.

— Не убивают? — переспросил Стайкер Сосновского, вернувшись за стол. — Ты хотел сказать, «почти никого не убивают», верно?

Сергея Самуиловича одновременно охватило несколько чувств, и все они были неприятными: раздражение, досада, злость.

«Натворил ты дел, Гриша, — подумал он. — Любопытно, до какой же степени простирается осведомленность Джорджа?»

— Сережа, я говорю о переводчике древних текстов, о профессоре Вилорике Плукшине. Вот еще странное имя, да?

— Ничего странного, нормальное имя, — мрачно проговорил Сосновский. — «Владимир Ильич Ленин — Организатор Рабочих и Крестьян» — сокращенно Вилорик.

Глава двадцать первая

Пожар у Никитских ворот, случившийся в пылу яростных и кровавых боевых столкновений в районе кольца московских бульваров, был настолько интенсивен, что в ночь с 30 на 31 октября 1917 года у дома номер 15 по улице Малая Бронная можно было без напряжения для зрения читать сводки биржевых новостей.

К утру огонь потушили, но гарь и копоть мешали дышать. Редкие прохожие спешили по своим делам, зажимая рты и носы, ускоряя шаг, насколько возможно, в попытке поскорее миновать злосчастную улицу.

И только один человек никуда не торопился. Мужчина, одетый в серую шинель и высокие сапоги, внимательно разглядывал листки, расклеенные на дощатом заборе. Под мышкой он зажимал внушительных размеров портфель коричневой кожи, определенно стоивший в свое время никак не меньше 150 рублей.

Человек этот, по всей видимости, обладал мужеством, уже давно утраченным столичными обывателями, коль скоро имел нахальство праздно проводить время на центральной улице охваченной революционным безумием Москвы. Да еще в таком виде, что издали его легко могли принять за одинокого юнкера и на всякий случай пристрелить. Правда, на голове у мужчины была фетровая шляпа, а, как известно, фетровые шляпы не являлись частью форменной одежды юнкеров. Он, вероятно, ошибочно полагал, что эта деталь одежды убережет его от несчастья.

По всему было видно, что человек прибыл в Москву издалека. Со спокойствием и заметным любопытством он вчитывался в расклеенные на заборе газетные полосы, узнавая все новые и новые подробности последних событий в Москве и Петрограде.

«Октябрьский переворот и восстание большевиков встречены биржей и финансовыми кругами совершенно спокойно… Но банки вчера не выдавали в руки свыше одной тысячи рублей. Вкладчики взволнованы…».

«”Единство” сообщает, что большевики, овладев контрразведкой, первым делом бросились к делу Ленина, которое и было ими похищено… Означает ли это, что в нем обнаружены прямые улики, подтверждающие связь одного из большевистских активистов с европейскими разведками? Об этом теперь остается только догадываться…».

«Церемония избрания нового патриарха, скорее всего, пройдет в Храме Спасителя, ввиду того, что Кремль закрыт для доступа…».

«В Московский университет вернулись преподаватели, уволенные за вольнодумство в 1911 году…».

«В Малом театре разгромлено несколько уборных. Похищено также много костюмов… Ворвавшиеся в помещение театра бранились и плевали на пол, что вызвало у служащих в гардеробной слезы негодования. Гардеробщик Кирьянов, пытаясь урезонить революционные толпы, потерял выдержку, за что тут же был ранен штыком в руку».

Предпочитающий бунту уважение традиций и любую власть — была бы сильной — трудовой народ российский инстинктивно цеплялся за старый мир, катящийся в тартарары под противоречивые газетные сообщения. Вспомнив события «пятого года» и вновь увидев на перекрестках трупы молодых, лишь недавно крепких телом юнкеров и красногвардейцев, москвич опять возжелал стабильности и патриархальной предсказуемости жизни.

Никто бы не решился с уверенностью утверждать в те дни, что «поезд ушел» и поздно надеяться на возврат старой России. Ведь жизнь, казалось, мало-помалу обретала прежнее течение…

Кремль устоял. От бомбардировок пострадал Чудов монастырь да часы на Спасской башне. Вывески на магазинах подновили, стекла вставили. Убитых похоронили.

Страстное желание поскорей вернуться к нормальной жизни заставило людей с невиданным усердием взяться за работу: на улицы снова выкатились трамваи, заработали театры и рестораны. Город патрулировали солдаты с красными бантами, а кое-где и правительственная милиция. Шайки хитровцев опасались и тех и других. Впрочем, красногвардейцев боялись больше, поскольку наслышаны были о случаях революционных расправ на месте.

Осторожное спокойствие, воцарившееся в Москве в ноябре, зижделось исключительно на инерции. То, что в конце века стало принято называть вакуумом власти, в российской действительности поздней осени 1917 года явилось в полной мере, разбудив в народе инстинкты военного времени и выбросив на поверхность дремавшее зло в самых отвратительных его проявлениях. Особо впечатлительным казалось, что сбылись все самые страшные пророчества и приходит конец света.

Ненависть к себе подобным, к тому же — соотечественникам, с каждым днем приобретала все более угрожающие масштабы. Большевики, даже на первый взгляд не имевшие абсолютно никакой реальной власти ни в Москве, ни даже в столице, опирались на «летучие» отряды и комиссаров, которые могли предотвратить лишь единичные эпизоды самосуда и мародерства, а иным, наоборот, только потворствовали. Они отправляли свои отряды то в один район города, то в другой, но те чаще всего опаздывали, приезжая к месту беспорядков к шапочному разбору. Однако их гудящие клаксонами и сверкающие штыками немытые грузовики не только наводили на жителей города страх, но и создавали видимость присутствия в Москве хоть какой-то центральной власти.

Вернувшаяся ненадолго свобода слова мешала большевикам проводить концентрированные информационные атаки на население, поэтому городские площади продолжали играть существенную роль в пропагандистской работе. Важнейшим козырем партии Ленина, Троцкого-Бронштейна и иже с ними был лозунг о скорейшем окончании войны. За это солдатская масса и гражданский люд готовы были, кажется, простить им все.

Некоторые надеялись, что от большевиков можно будет избавиться после, на очередных выборах. Дескать, пускай сделают свое дело, прекратят эту войну, а там придет время, посмотрим… Да разве понимал тогда хоть кто-то, к чему в итоге приведет октябрьский эпизод в Петрограде, который вскоре окрестят «революцией»?

Биржевики потирали руки, утверждая в кулуарах, будто следует ждать роста стоимости бумаг российских заводов. Коль скоро они теперь перейдут в руки рабочих, те будут кровно заинтересованы в росте производства и капитализации «своих» предприятий.

Так думали, так говорили…

Но оставалось всего два месяца до срыва большевиками Учредительного Собрания, окончательной узурпации власти, фактического запрета оппозиции и отмены частной собственности на землю, имущество, заводы, квартиры.

Мужчина продолжал изучать газеты, заинтересовавшись сводками новостей с фронта и леденящим кровь описанием самосуда, совершенного матросами в отношении генерала Духонина.

— Гляди, Прошка, фраер! В шляпе, тю-ю-ю! — услышал мужчина неприятный визгливый крик у себя за спиной. — Эй, дядя, дай соточку на водочку!

Обернувшись, он, к досаде своей, увидел трех типов, приближавшихся к нему со стороны Малой Бронной. Посмотрев по сторонам, мужчина, не долго думая, бросился наутек. Пробежав с полверсты в сторону Садовой, все еще слыша за спиной приближающийся топот ног, он сбил дыхание, споткнулся несколько раз и понял: если бежать по прямой — уйти от погони не получится.

Как нарочно, вокруг не было ни души, ни одного патруля: ни большевистского, ни юнкерского. Ему ничего не оставалось, как применить тактику воинов Спарты. Замедлив бег, притворяясь, что окончательно выбился из сил, он дождался момента, когда самый резвый из преследователей уже протягивал руку, чтобы ухватить беглеца за ворот шинели, и, резко развернувшись, что есть силы ударил того портфелем наотмашь. Нападающий очень громко вскрикнул, надо думать — от боли и неожиданности, — и осел на тротуар. Остальные тут же перешли на шаг, и мужчине показалось, будто у одного из них в руке что-то сверкнуло.

«Револьвер!» — пронеслось у него в голове.

Не став «додумывать» эту самую догадку, мужчина рванул в сторону, оказался в тихом дворике и тут действительно услышал за спиной выстрел. Пробежав еще немного, он легко преодолел невысокий забор и, уже чувствуя себя в относительной безопасности, для верности еще немного попетлял в переулках и дворах.

Переведя дух, он вспомнил последнюю заметку, которую прочел, стоя у горящего дома. В ней шла речь о профессорах Московского университета.

«Великолепно! Знаю, где меня примут и поймут», — подумал мужчина и направился в сторону Знаменки, где жил его старый знакомый, преподаватель университета Виктор Демьянович Люба-винский.

Дорога до Знаменки заняла чуть больше четверти часа. Он то и дело оглядывался по сторонам, опасаясь новой встречи с налетчиками. Пока шел, его глазам открывалась невеселая картина. Он не узнавал этот город.

Из уютного, патриархального места, где даже ругались лениво, «по-московски» нараспев, где по выходным на всякой улице уютно пахло бубликами и семечками и даже в будни было шумно, весело и почти повсеместно вполне безопасно, Москва переродилась в город-призрак. Многие парадные были не просто заперты, а еще и заколочены досками. Окна магазинов разбиты, внутри помещений гулял ветер. Пустота…

По пути ему попалось несколько застывших на путях трамваев. Тревожно становится на душе и щемит сердце, если видишь посреди большого города заколоченные окна квартир или трамвай без пассажиров и вагоновожатого и с выбитыми стеклами. В одном месте на рельсах он увидел труп лошади. Бедное животное тоже стало невинной жертвой революции.

Мужчина поморщился и отвернулся.

Не доходя до Арбата, он услышал приближающийся шум мотора. Вжавшись в стену дома, стал ждать. Вскоре мимо проехал грузовик, «груженный», будто лесом, солдатами с красными лентами. И над кузовом — море холодных штыков. Солдаты ехали молча, все глядели устало и зло, поэтому юные лица их казались одинаковыми. Оттого еще более зловещим и грозным казался этот отряд.

И снова он видел разбитые витрины, новые грузовики, а в них — красное на сером, и штыки, штыки… Добро пожаловать в Москву.

У Знаменки, напротив юнкерского училища, — окопы. И это в двух шагах от Кремля…

Наконец, вот он, знакомый подъезд. Слава Богу, двери не заколочены. Одно стекло треснуло, но все остальные уцелели. Мужчина отыскал звонок, позвонил. Потом еще несколько раз. Ему долго не открывали.

Наконец кто-то поинтересовался через дверь женским голосом:

— Чем могу?

— Я к доктору Любавинскому. Скажите, пришел Андрей Владимирович Куликов.

Преподаватель физики доктор Виктор Демьянович Любавинский был человеком выдающегося ума. Его эрудиция, красноречие и остроумие вызывали восхищение как у студентов, так и у коллег, а отзывчивость, готовность прийти на помощь всем и каждому снискала ему любовь на кафедре, да и во всем Императорском Московском университете. Были, как водится, завистники, утверждавшие, будто Любавинский, сообразно фамилии, периодически этой любовью злоупотреблял. Ходили гнусные слухи о его романах с несмышлеными студентками, однако Андрей Владимирович Куликов, будучи близко знаком с Виктором Демьяновичем, ничего такого за ним не замечал.

В действительности была у Любавинского всего лишь одна лихая черта в характере — уж очень любил пожилой профессор поперчить собственную речь простонародными выражениями. Причем делал он это до того ловко, до того красиво, что иные дамы, краснея для приличия, на Любавинского за такие вольности зла не держали.

Прошло довольно много времени, пока дверь со скрипом отворилась, и Андрей Владимирович, у которого от холода зуб на зуб не попадал, с удовольствием вошел в теплое помещение парадной. Дама в летах, чья дородность не могла не вызывать восхищения, ни слова не говоря, проводила его по широкой лестнице наверх, в гостиную.

Здесь горел камин и было до того уютно, тепло и благостно, что будь профессорский гость кошкой, он бы непременно сей же момент замурлыкал.

— Андрей Владимирович! Андрюшенька, любезный друг! — воскликнул хозяин дома и бросился обнимать гостя со всем жаром и искренностью, на какую в те времена были способны гостеприимные москвичи. — Вот это сюрприз! Какими судьбами? К нам, да еще в такое время? Вы в курсе, какой бордель здесь устроили эти наши доморощенные робеспьеры?

— Рассказать вам, где я был да что видел — и недели не хватит, — Куликов заключил Любавинского в дружеские объятия. — Виктор Демьянович, дорогой, спасибо, что приняли меня…

— Сокол вы мой, о чем вы? Я так рад! Опять же, стало совершенно не с кем поговорить. Телефон не работал, почитай, месяц, а ходить по улицам мы с Никитичной не решаемся. Да вы садитесь, садитесь. Продрогли, небось, там, на ветру?

Андрей Владимирович послушно сел в мягкое кожаное кресло и почувствовал состояние блаженства. Прошло два с лишним года с тех пор, как он последний раз сидел в нормальном, человеческом кресле — все больше в седле, на поленьях да на сырой земле.

— Я бы не отказался от стакана чаю, — признался он. — Очень горячего чаю.

— О чем речь! А покрепче чего не желаете? А то, я как увидел вас, ей-богу, сам захотел выпить.

— Отчего же? Можно.

— Славно! Вот это вы молодец! Сейчас все организуем. У меня имеется мальвазии бутылочка, еще старых запасов, и коньячок, да к тому же не местный, а французский. Что предпочитаете?

— Мальвазия? Сто лет не пил. Впрочем, пожалуй, лучше коньячок. А помнится, Виктор Демьянович, держали вы у себя нечто получше…

— Вы про мою настойку? Кончилась «Демьяновка», а новых поставок сейчас нет, сами понимаете. Так что придется пить казенные напитки, да-с. Кстати, правильно, молодой человек. Во-первых, совершенно недальновидно в дни революции приучать себя к мальвазии. А вдруг случится, что вы не повстречаетесь с ней после лет тридцать, а то и все шестьдесят? Опять же, от коньяка мозг мужчины просветляется, и ему открываются невиданные горизонты. А что это за штуковину вы держите под мышкой? Поставьте вон туда.

Помешкав, Куликов все-таки встал и положил портфель на диван в дальнем конце гостиной, куда указал Любавинский.

— Мне эта штуковина жизнь спасла, — пояснил Куликов.

— Серьезно?

— Отбился этим портфелем от бродяг у Никитских ворот. У одного, представьте себе, даже был револьвер, и я…

— А я о чем говорю? Гулять по Москве нынче вредно для здоровья, — весело отозвался Люба-винский и тут же ловко откупорил бутылку. После чего аккуратно, боясь расплескать хотя бы каплю драгоценного напитка из «старых запасов», разлил его по рюмкам.

— За встречу! Поистине не каждый незваный гость хуже татарина. Вы, Андрей Владимирович, своим визитом опровергаете справедливость этой великодержавной поговорки.

— За встречу, Виктор Демьянович! Кстати, с представителями тюркских племен я провел последние два года. И заметьте, то были не худшие годы в моей жизни…

— Уж будьте уверены, Андрюша, что не самые худшие, — с тяжелым вздохом и тревогой в голосе заявил Любавинский. — Ну, давайте, пейте, пейте, — он показал гостю пример, залпом опрокинув рюмку. — Ай, хороша чертовка! Родину бы продал за такой коньяк, кабы не проклятый врожденный патриотизм. Так вот, оглянитесь вокруг: происходит чудовищная катастрофа. Гражданский конфликт! И откуда взялось столько злости в людях? Увы, наши лучшие годы позади.

— Да… Иногда мне тоже кажется, что доброта наша держалась на страхе быть пойманными за зло, — Куликов выпил свой коньяк. — Говорите, в Москве нынче все плохо? — поинтересовался он, прислушиваясь, как благородный напиток буквально взрывается у него внутри, наполняя тело и мозг радостью и долгожданным облегчением.

Именно в таком состоянии было особенно сподручно рассуждать на тревожные темы, ибо при подавленности и напряжении, да будь он к тому же на холоде, беседа о грядущих катастрофах вряд ли бы склеилась.

— Даже хуже, чем вы думаете, — Виктор Демьянович кивнул и потянулся за бутылкой. — Сильная Россия рушится на глазах, и чем дальше, тем больше я понимаю — какую страну погубили! Сперва непутевый царь, потом Временное правительство, а теперь этот узурпатор Ульянов и его шайка. Но, обратите внимание, как живучи наши традиции! Старая, добрая жизнь так и продолжает лезть из всех щелей, ей и пулеметы нипочем. Вот это было Государство, да поздно спохватились! Рассказываю: дворник Махмуд, с неделю уж тому, вышел спозаранку мостовую убирать. Ему хоть бы что: революция, проституция… Все бы ничего, да вокруг пальба шла. А он работает себе, ведь так положено… Его отец тут улицу мел, дед снег чистил — традиция! У нас тут чуть ли не под окнами, считай, сотни две народу положили. Юнкера стрельбе обучены изрядно… Попала пуля Махмуду прямо в лоб, он и понять ничего не успел, так с метелкой своей и лежал тут, пока не убрали. Я, признаюсь, плакал. Так мне почему-то дворника этого жалко было. Вот не стало его, что с того? Да мало ли народу побило в Москве в лихие времена? А я чувствую, что вся наша прежняя жизнь погибла с этим мальчиком… Может, просто я по-стариковски хандрю? Ведь лишь чуток стрельба угомонилась, глядь, а уж извозчики ездят, телефон заработал, даже трамваи пошли! Патриарха вот избирают, как ни в чем не бывало! Но ведь мешает эта гниль, что повылезала отовсюду. Вот с трамваями, к примеру…

За окном раздались одиночные хлопки. Как показалось Куликову, прямо у подъезда. Он вопросительно взглянул на хозяина.

— Это далеко. Просто кажется, что рядом. Я привык. Странно… Неужто опять началось? — без тени тревоги в голосе спросил тот, снова наполняя рюмки. — Так вот… Трамваи-то пошли, но выручку у них забирают московские рабочие. А городские шоферы только и делают, что возят частные грузы, а плату забирают себе. Ездят эти дьяволы, «красная гвардия», мародеров не трогают почти, а конная милиция тоже не вмешивается. Говорят, не заплатите нам жалования — коней продадим. Ну ладно, я еще и не такое могу рассказать. У вас-то что? Где были, что видели? Занимались ли наукой эти годы? Право, продолжать научные изыскания в наши дни есть великое и мужественное служение Отечеству.

— Исключительно наукой, Виктор Демьянович, — ответил Куликов. — Рассказать вам все, да вы, чай, не поверите.

— Ну, не спешите с выводами. Валяйте ваши истории. Но сначала еще по глоточку этого божественного лекарства.

Они снова выпили коньяку. Андрей Владимирович глубоко вздохнул, словно хотел набрать в легкие побольше воздуха, и заговорил:

— Вы ведь знаете, что я увлекался изучением истории, случившейся в 1908 году у Подкаменной Тунгуски?

— Слыхал, слыхал. Погодите… Постараюсь припомнить, что там тогда случилось. Ах, да: горела тайга, поговаривали, будто имело место падение метеорита или же невиданной силы землетрясение. И как продвигались ваши исследования?

— Виктор Демьянович, событие это поистине любопытное… Я ведь, почитай, два года прожил в лесу, с тех пор, как в 1915 году приехал в поселок Ванавара. Уже шла война. Деньги, что были у меня, быстро кончились. Слава Богу, есть на Руси настоящие ученые, благородные люди, как господа Вернадский, Кочетов, купцы Артемьевы, вы разумеется…

— Ну, голубчик, спасибо вам, конечно. Но не обо мне речь. Любопытно узнать, что вам удалось выяснить?

— Во-первых, последствия той катастрофы можно наблюдать на громадном расстоянии. Представьте себе только: местность, по площади равная всей Московской губернии, выжжена начисто.

— Впечатляет.

— Еще как. Особенно когда находишься непосредственно в эпицентре. И вот что еще удивительно: в десяти верстах от предполагаемого места взрыва или падения небесного камня образовалось настоящее таежное озеро! Аборигены заверили, что в том самом месте и лужи-то никогда не было. Место сухое абсолютно, хотя края те болотистые. На картах сие озеро до той поры не обозначалось.

— Так это был не просто метеорит, а целая метеоритная атака!

— Метеоритная атака? Хм, остроумно вы назвали это явление, Виктор Демьянович. Теперь-то понятно, как в науке рождаются хлесткие термины. Отвечая на ваш вопрос, вынужден признать: чем дольше я углублялся в детали катастрофы, тем больше вопросов у меня возникало. Представители народа аваньки, они же тунгусы, рисуют абсолютно библейский сюжет: это звезда, спустившаяся с неба и затмившая солнце, небесный огонь, убивающий скот, диких животных, ветер, калечащий людей. Однако характер разлома земной коры в некоторых местах не позволял мне окончательно отбросить гипотезу о земных причинах данного явления.

— Поясните, пожалуйста.

— Поначалу я рассматривал гипотезу о землетрясении и о спровоцированном им взрыве метана.

— Интересная версия. Но как тогда быть с падающей звездой и небесным огнем?

— И звезды падали тоже! Есть у меня предположение, что в тайге одновременно случилось и землетрясение, и падение метеорита.

— Андрей Владимирович, вероятность такого совпадения ничтожно мала.

— Вы слыхали про опыты Николы Теслы?

— Теслы? Этого сумасшедшего серба, живущего в Америке и дурачащего публику на деньги миллионера Моргана? А он-то при чем здесь?

— Доктор, знаете ли вы, что в самом начале века он нашел средства для строительства передатчика электромагнитных сигналов… в Европу. В итоге получилась башня высотой 187 футов со стальной шахтой, опущенной на 120 футов в землю. Зачем, спрашивается? В 1908 году Тесла в письме редактору одной из газет написал знаете что? Погодите, у меня в дневнике есть выписка… Вот: «Когда я говорил относительно военных действий в будущем, я подразумевал, что они должны быть напрямую связаны с применением электрических волн без использования воздушных двигателей или других орудий разрушения. Это — не мечта. Беспроволочные энергетические установки могли бы быть построены. Посредством этих установок любая область земного шара могла бы быть превращена в непригодную для проживания, не подвергая население других частей серьезной опасности или неудобству». В частных беседах Тесла признавал, что испытание подобной установки имело место «скажем, до 1915 года» и было направлено «на необитаемые районы…». Ну-с, если не считать тунгусов людьми, тогда… Этот человек — нет, не шарлатан он… Скорее, сущий дьявол. Ему приписывают талант предсказывать будущее. К тому же он в ладах с астрономией. Что, если он сумел рассчитать траекторию падения на Землю очередного метеорита и спланировал свой эксперимент таким образом, чтобы его последствия можно было свалить на небесный камень?

— Андрей Владимирович, поверьте моим сединам, это все сказки для барышень.

— Не буду спорить с вами, тем более меня больше сейчас занимает то, что упало с неба. Думаю, мне удалось открыть тайну этого события.

— Да что вы говорите?!

— Виктор Демьянович, летом 1908 года в тайге произошла не природная катастрофа, а событие иного порядка! — Куликов поморщился, будто не осмеливаясь в разговоре с Любавинским пересечь некую невидимую черту. Наконец он решился: — Хорошо, я расскажу, Рубикон остается позади… Это событие было спланировано неизвестной нам разумной силой в целях передачи специального сообщения, суть которого я в целом сумел расшифровать. Ну, вы же знаете, я неравнодушен к разгадыванию старинных ребусов…

Любавинский молчал, любуясь преломлением света через рюмку с коньяком.

— Вы кому-нибудь уже рассказывали о своей хм… гипотезе? — наконец поинтересовался он.

По тому, как он задал вопрос, Куликов понял, куда клонит университетский профессор.

— То-то и оно, что рассказывал. Весь научный Петроград в курсе. Да только мне никто не верит.

— Ничего удивительного. Мой вам совет: никому и никогда больше не рассказывайте о ваших догадках, в противном случае вылетите из научного мира, как снаряд из пушки. Уж лучше пусть ваше воображение занимает злой гений Никола Тесла, чем…

Куликов схватился рукой за голову, потом усмехнулся, отодвинул коньяк и, встав с кресла, поискал глазами свою шинель.

— Я так понимаю, вам тоже мой рассказ неинтересен? Тогда мне пора. Спасибо вам за чай и за коньяк.

— Не кипятитесь, сядьте, — Любавинский указал Куликову на кресло. — Да сядьте вы, горячая голова! Ну-с? Кому говорят!

Куликов повиновался.

— Вы не дослушали, — строго сказал Любавинский. — Занимайтесь своими изысканиями, сколько вашей душеньке угодно, пока не получите хотя бы крохотное материальное доказательство своей правоты. Понимаете? Хотя бы одно доказательство.

Куликов усмехнулся.

— Меня в Петрограде пытались сделать посмешищем… Даже не удосужившись ознакомиться с доказательствами, кои у меня уже имеются, — с горечью признался он.

— Так у вас есть доказательства? — удивился Любавинский. — Какие? Где они?

— В углу вашей гостиной.

— Неужто в портфеле?

— В портфеле. Один местный житель, Иван Потапов, если быть точным, передал мне металлические пластины, пять штук, найденные им у реки Чуни. Пластины были спрятаны в каменный ящик — ну, это он так сказал, — который частично развалился при ударе о землю… Это предположение. Итак, Иван извлек содержимое ящика и до поры припрятал. Я ведь эти два года потратил не только на изучение местности, но и на расшифровку. Эх, не все я понял, знаний недостаточно… Поначалу-то все было просто: найдена копия «Книги бытия».

— Ах, это было бы наиболее правильным объяснением…

— Еще бы! Знаете, как начинаются тексты на всех табличках? «Бе решит бара Элогим Эт га шамайим вэ эт га арец!».

— «Сначала сотворил Бог Небо и Землю…»

— Именно. Но дальше читаю и не верю своим глазам… Нашей планете угрожает гибель, заметьте, уже десятая в истории человеческой цивилизации. Есть аналогия между найденными табличками, скрижалями Моисея и утверждением монотеистической религии. Все эти события давали человечеству шанс измениться. Причем с одной важнейшей целью — избежать уничтожения. Когда-то на перемены отводились века, но теперь мы ограничены во времени.

— А судьи кто?

— Тот, кто сотворил, имеет право судить. Вселенский разум, некая сила, которую одни привыкли называть Господом, а другие просто Высшей справедливостью.

— Элогим?

— Именно. Сила Сил, Суть Сущностей. Бог.

— И какой приговор нам вынесут?

— Приговор уже вынесен. Так сказано в расшифровке, которую я сделал. Час расплаты за беззаконие пока еще не так близок, но…

— Беззаконие?

— За пренебрежение десятью заповедями, если угодно. И за возведение их ежечасного нарушения в ранг закона современного бытия.

Профессор Любавинский сидел в кресле в глубокой задумчивости. Он машинально прикладывался к рюмке с коньяком, хотя та уже давно была пуста. Его отношение в Андрею Владимировичу всегда было покровительственным, заботливым. Он верил в таланты Куликова, всегда считал его своим лучшим учеником. И с тех пор как Куликов покинул стены университета и отправился в большую самостоятельную жизнь, судьба так и не подарила профессору другого такого же смышленого, въедливого, прилежного и смелого студента. Видать, перевелись все. Но в данный момент Виктор Демьянович с тоской подумал, что его гордость и надежда науки российской слегка спятил на почве длительного пребывания вне цивилизации.

«Хорошо еще, если помешательство временное», — подумал Любавинский.

— Не позволите мне для начала взглянуть на ваши пластины? — все-таки попросил он Куликова.

Тот взял портфель, открыл его и осторожно выложил на стол сильно потрепанную кожаную папку.

— Что это?

— Тут бумажные копии, сделанные под копирку.

— Ну что вы, право, Андрей Владимирович? — Любавинский, который в общем-то не ждал сенсаций, все-таки был разочарован. — Какое же это доказательство, дорогой мой?

Тогда Куликов уже без всяких колебаний извлек из портфеля табличку и протянул ее доктору.

— Да, — протянул Любавинский, разглядывая письмена. — Штука необычной работы. Холодная какая! Но с чего вы взяли, скажите на милость, что эту железку не изготовил какой-нибудь наш доморощенный умелец?

— Простите, где тут логика? — с обидой в голосе произнес Куликов, нервно засмеявшись. — К чему? Это ж надо, во-первых, сделать работу столь искусную, как эта, а потом еще отправиться на край света, в тайгу, в глушь, куда доехать-то — уже подвиг. Находка ценнейшая, я в сем убежден. Поэтому и решил до поры спрятать остальные четыре. Вот только эту взял с собой. Нет, Виктор Демьянович, определенно эти таблички не плод земного труда. Неужели вы не чувствуете? Между прочим, этот материал температуру не меняет ни при каких физических условиях! Опять же, я расшифровал…

Куликов не договорил. Он замер, глядя на профессора с досадой и легкой обидой. Любавинский спал. Пригревшись у камина, расслабившись от выпитого коньяка, он похрапывал, сидя в своем уютном кресле.

Андрей Владимирович вздохнул, аккуратно взял табличку и папку, положил в портфель и на цыпочках, стараясь не разбудить любимого учителя, вышел из комнаты.

— И куда ж теперь пойти? Не к Троцкому же? Впрочем, а вдруг это поможет?

Андрей Владимирович с печальной улыбкой вспомнил, как пытался донести до властителей России смысл тунгусского явления. На удивление, легко удавалось ему договориться о встречах, сначала с самим Императором, Самодержцем Николаем Вторым, а после уже с Георгием Евгеньевичем Львовым, министром-председателем Временного правительства, бывшим по совместительству еще и министром внутренних дел.

На аудиенцию с Государем Куликов записался благодаря протекции генерала Хабалова. Судьбоносную встречу назначили на раннее утро 27 февраля. Планировалась она загодя, месяца за два, поэтому никто не мог предположить, что в Петрограде начнутся беспорядки, которые окрестят Февральской революцией. Тем не менее канцелярия Его Величества работала исправно, и Андрея Владимировича предупредили о невозможности встречи в связи с готовящимся на 27 февраля отбытием Николая Второго из столицы. Впоследствии оказалось, что царь уехал не 27, а 28 февраля. Не сумев пробиться в Царское Село, Государь оказался во Пскове, где 2 марта подписал манифест об отречении от престола — документ, гибельный для России, самодержца и всей его семьи…

Встреча с Львовым была назначена на 21 июля 1917 года, то есть как раз на тот день, когда Георгия Евгеньевича сменил на посту руководителя правительства Александр Керенский. Об отмене ее Куликов узнал непосредственно в приемной Зимнего дворца.

Четверть века прошло после визита Куликова на квартиру профессора. Власть большевиков утвердилась окончательно, но тут грянула новая война. В понедельник, 23 июня 1941 года, через полтора года после возвращения из последней экспедиции в тайгу, в ту местность, где до наших дней сохранились сказания о столичных ученых, исходивших тайгу вдоль и поперек, Андрей Владимирович подал заявление о приеме в коммунистическую партию, вступил в ополчение и отправился защищать Родину. 6 октября он получил ранение в боевом столкновении и попал в плен. По тем временам это чаще всего означало отсроченную гибель.

Оказавшись в лагере, он непродолжительное время работал в госпитале помощником хирурга, затем его перевели из общего барака в отдельное помещение, где, как рассказывали очевидцы, с ним подолгу беседовали заезжие военные и штатские лица. Содержание бесед не было известно. Наверное, ученого склоняли к сотрудничеству с Германией.

14 апреля 1942 года Андрей Владимирович Куликов ушел из жизни. Скорее всего, он так и не смог окончательно оправиться от ранения. Он оставил о себе добрую память среди военнопленных и скромное наследство: толстый, потрепанный дневник в кожаном переплете и еще кое-какие личные вещи, которые по его смерти были переданы на лагерный склад для фильтрации.

Глава двадцать вторая

«Уважаемый пассажиры! Командир включил табло “Застегните ремни”. Мы приступаем к снижению. Через двадцать минут наш самолет произведет посадку в терминале-2 аэропорта административного центра эмирата Дубай…»

Терминал-2 поразил Антона настолько, насколько это вообще возможно себе представить в случае с человеком, исколесившим до этого добрую половину белого света.

Чтобы понять чувства, которые он испытал, ступив на землю «жемчужины арабского мира» через эти шокирующие «ворота», надо представить себе экзотических персонажей фильмов «Люди в черном» и «Звездные войны», собравшихся одновременно под одной крышей. Пожалуй, только с увиденным в этих картинах можно было сравнить многообразие стилей, рас, языков, запахов, привычек и манер в терминале-2.

Антон бывал в Эмиратах и каждый раз восторгался изяществом, чистотой и удобством тамошнего аэропорта. Но то ведь был «первый терминал» — так сказать, фасад государства. В терминале-2 он будто очутился на перекрестке всех самых жестоких и трудно разрешимых мировых проблем.

Через второй терминал летали так называемые bounty hunters, или охотники за удачей, сорвиголовы, мечтающие заработать миллионы в обмен на живого или мертвого Усаму бен Ладена. Здесь заканчивались и начинались отпуска солдат, проходивших службу в Ираке и Афганистане. От улетающих отсюда женщин не пахло дорогими духами, и они чаще всего носили одежду защитного цвета, а в багаж сдавали рюкзаки и сумки, в которых вместо вечерних платьев и пляжных наборов были уложены кевларовые бронежилеты и пачки препаратов для обеззараживания воды.

В очередях на регистрацию корреспонденты мировых телекомпаний и словно сошедшие с киноэкранов искатели приключений в потертых куртках обменивались новостями и сплетнями про общих знакомых, шутили, восторгались смелости владельцев первых точек американского фастфуда в Кабуле. В залах терминала было тесно от мешков, чемоданов, коробок, набитых одеждой, бытовой техникой и еще бог знает чем — это жители самых беспокойных районов Азии и Африки возвращались с покупками домой.

Как правило, находясь за границей, Антон чувствовал себя в полнейшей безопасности. Здесь же он испытывал легкую тревогу, был максимально собран, внимательно присматривался к окружающим, ощущая себя столь же дискомфортно, как неосторожный городской парень, которого угораздило в одиночестве прийти на танцы в деревенский дом культуры.

Электронные табло терминала содержали непривычные для глаз среднестатистического туриста списки авиакомпаний. Ни «Люфтганзы», ни «Дельты», ни даже «Аэрофлота» здесь представлено не было. Антону бросилось в глаза лишь одно «родное» название: «Киргизские авиалинии». По правилам Международной организации гражданской авиации, этим ребятам дорога в гламурный первый терминал была строго заказана.

Получается, что и воронежские экипажи попали в черный список, поскольку вынуждены были облетать стороной ухоженный «первый терминал». Антону стало обидно за летчиков, без приключений доставивших сюда его и остальных пассажиров. Полет прошел великолепно, а посадку можно было назвать эталонной… Невелика доблесть надеть летную форму, сесть в кабину аэробуса и понаблюдать за тем, как автоматика выведет тебя на глиссаду. А ты попробуй вручную «притереть» к полосе «самовар на колесиках» и сорвать при этом искренние аплодисменты пассажиров!

Получив багаж и удостоверившись, что все сумки на месте, Антон, обтекаемый со всех сторон мультирасовым потоком пассажиров неприветливого терминала, принялся изучать указатели. Вдруг кто-то толкнул Антона в плечо, да так мощно, что тот еле устоял на ногах. С уст слетело отечественное:

— Не понял, блин!

Антон круто развернулся и уперся глазами в чей-то бульдозерообразный торс, одетый в майку-«алкоголичку» цвета хаки.

— Move your ass, buddy, — раздался откуда-то сверху недружелюбный совет.

Антон поднял голову. Из-под белоснежных альбиносьих бровей на него глядело бритое наголо существо с клинообразной «мушкетерской» бородкой. На плече детины вызывающе синели две живописные татуировки, выдающие его принадлежность (скорее всего, в прошлом) к элитному американскому подразделению Delta Force. На левой руке можно было прочитать два слова, в вольном переводе с английского языка означающие что-то вроде «Порву зубами». В кулаке размером с две головы Антона громила сжимал ручки дорожной сумки.

Антон не стал вступать в диалог, а лишь слегка подвинул свою ass с дороги, соображая, как бы ему теперь добраться до «фасада арабского мира». Наконец он отыскал вывеску «Bus, Taxi».

Урегулировав, благодаря авиакомпании, визовые формальности, Антон наконец погрузился в экспресс, курсирующий между терминалами. Здесь он извлек из кармана паспорт и открыл его на странице, где была проставлена виза в США. Других открытых виз у него не имелось. Можно было, конечно, вылететь в Турцию, но там Антон никого не знал — не было ни друзей, ни знакомых. Другое дело — Америка. Лос-Анджелес, к примеру, для русских уже давно стал местом встречи старых знакомых. Антон точно знал, что в этом городе он не пропадет, даже если у него кончатся деньги. Да и потом, Америка есть Америка. Отечественным правоохранительным органам до L.A. не так просто дотянуться, как до Стамбула или Антальи.

Рейс «Эмиратов» вылетал в Лос-Анджелес ежедневно, в восемь часов утра. К счастью, Антону без труда удалось приобрести билет, после чего он решил провести остаток дня и ночь непосредственно в терминале.

Так и не сомкнув глаз, ровно в шесть часов утра он уже стоял в числе первых пассажиров в очереди на регистрацию на рейс «Итнаин уахед хамса» — ЕК-215.

Самолет выруливал на полосу. Впереди целых шестнадцать часов пути в обществе двух соседей по ряду, предположительно американцев, которые, подобно русским, оживленно дискутировали на тему, что им пить в полете. Антон и сам бы не отказался от глотка виски или даже пары рюмок водки, но компания его не привлекала. Можно было бы выпить в одиночестве, но он боялся, что «эти» все равно в какой-то момент привяжутся… Антон отчего-то сильно затосковал по родине. Ему захотелось домой, в Москву, а еще лучше — к Игорьку в Воронеж. Да, определенно, к Игорьку ему хотелось больше всего на свете. Ведь в Москве его никто не ждал, ну, разве что Исаков и камера «с видом» и «видиком»… Да еще скорый на авантюры Александр Валентинович, отправивший его в эту вынужденную командировку в никуда.

Антон начал засыпать. Проваливаясь в сон, он вдруг вспомнил симпатичную сотрудницу воронежского аэропорта. Ему показалось, будто он несется по широкому снежному склону, а потом, оторвавшись от земли, летит над горами и лесами, слегка задевая ногами кромки деревьев…

Возня соседей разбудила его. Это американцы, косясь на него и повторяя то и дело ни к чему не обязывающее excuse me, смешивали виски с тоником. Самолет уже набрал высоту, так как были выключены табло «застегните ремни». Антон зевнул и снова отключился.

Теперь он видел себя в церкви, освещенной электрическим светом. Ему чудилось, будто горячий воск свечи падает ему на руку, но сама свеча при этом отсутствовала. Он оглянулся, посмотрел наверх, по сторонам, но так и не обнаружил свечу. Антон стоял в конце недлинной очереди из женщин и мужчин, неспешно плывущей то ли вокруг ложи, то ли вокруг гроба с очень странным покойником…

Вот девушка, с виду — монашка, без макияжа, в платочке бледного цвета, стянутом на лоб до самых бровей, целует пальцы ног усопшего, тут же причащается… щепоткой соли, а дальше протягивает к его руке ладонь, которую он, как показалось Антону, чуть заметно пожал пальцами. Покойник был как бы не до конца мертв, и под сводами церкви раздавался шепот: «Старец, святой». Захотелось поскорей подойти к нему, разобраться, в чем дело. Антон был во сне отчего-то уверен, что это никакой не старец, а всего лишь Плукшин. Это было как нельзя кстати, ведь ему так хотелось поговорить с профессором, столько вопросов накопилось… Но тут кто-то невидимый объявил перерыв, и видение пропало.

Антон на мгновение осознал, что спит, и в сон из реальности прорвалось гнетущее чувство печали и страха за себя.

Вдруг все исчезло. Антон понял, что лежит в уютной постели. Но спине холодно, потому что под спиной злосчастные «таблички Плукшина». Чей это дом? Дом загородный… За окном занимается рассвет, шелестят листья и раздаются утренние соловьиные трели и еще какие-то всплески, словно рыба выпрыгивает из воды неподалеку. Что-то мешало насладиться мирной атмосферой.

Антон протянул руку ко рту и понял, что у него совершенно расшатались и уже готовы выпасть передние зубы…

«Our flight will cover the distance of 8339 miles…» — сквозь сон доносилась до Антона информация о полете, да еще слова соседа: «You don’t understand! She does love you but she wants your initiative».

Антон вдруг ощутил чье-то тепло, и дух его затрепетал во сне от самого земного инстинкта, того, что силой своей всепобеждающей простоты тысячи лет превращал мужчин в рыцарей и детей, в героев или подонков; того сладкого и, чаще, запретного, что с начала времени убивало и заново возрождало человечество.

«Убивало и заново… заново возрождало… Человечество», — Антон шептал эти слова во сне, и их сочетание почему-то казалось ему абсолютно неземным, гениальным, вместившим в себя великую мудрость.

Над ним склонилась молодая женщина, потом медленно легла сбоку и, обнимая, прошептала нежно: «Я вас люблю, Антон Евгеньевич, мне обязательно надо было вам сказать это, потому что я ухожу. Помните, что я вас очень, очень сильно люблю». Говоря это, она гладила его и ласкала, расстегивала пуговицы на рубашке.

Антон взглянул на нее и узнал. Это определенно была сжалившаяся над ним таможенница, он точно знал. Тогда почему же у нее лицо Риты, его немецкой любви? «Погоди, — сказал он ей, — ты не знаешь меня, я ужасен, я убил человека». — «Не переживай, — ответила она, — ты не убивал. Мы знаем, ты — мастер метаморфоз». Он удивился этому непонятному определению, но это было уже неважно. Благодарность к доброй женщине, спасшей его от мрачных мыслей, нежная страсть, охватившая его во сне, заставили забыть все на свете. Он обнял ее, хотел поцеловать, но сделать это мешали дурацкие зубы. Антон украдкой вытащил их, швырнул на пол и… проснулся.

Зубы оказались на месте. Антону было очень жарко. Он включил индивидуальный вентилятор. Проходящую мимо стюардессу попросил принести воды. От сумбурных снов Антону было неспокойно на душе.

«Куда я лечу? Зачем?» — думал он, глядя на белоснежные облака и тень самолета, плывущую по ним, изгибаясь.

С другой стороны, получив визу, он так и не собрался до сих пор ею воспользоваться. Напомнив самому себе, что летит не в Магадан, а, на минуточку, в Лос-Анджелес, где Голливуд, Малибу, ресторан «Глэдстоунс», Беверли Хиллз и аттракционы Universal Studios, Антон успокоился и вновь погрузился в сон, на этот раз не отягощенный бредовыми видениями.

Глава двадцать третья

Приятно прибывать в Америку трезвым. Голова не гудит, все помнишь и соображаешь, и никаких тебе угрызений совести. Опять же, от тебя не разит алкоголем, и нет нужды изо всех сил стараться выглядеть трезвым при общении с представителями властей на границе. Впрочем, почему только в Америку? Это относится ко всем странам, вообще характерно для любого длительного перелета. Ответ на вопрос «Пить или не пить в полете?» однозначен — не пить.

Антон прибыл в США в здравом уме и твердой памяти впервые. Секрет этого достижения был прост: раньше он никогда не летал сюда в одиночестве. Путешествие в компании на корню губило любые смиренные планы.

«Welcome to Los Angeles International airport» — «Добро пожаловать в международный аэропорт Лос-Анджелеса». Он не раз уже слышал здесь эту фразу, записанную когда-то диктором, изо всех сил старавшимся придать своему голосу неповторимую тональность, в которой лишь проскальзывали легкие нотки гостеприимства, зато в ней однозначно слышалась имперская индюшачья важность.

В последние годы Антон не переставал удивляться тому, сколь эффективен оказался удар, нанесенный горсткой самоуверенных твердолобых педантов и солдафонов, напитавшихся силой благодаря трагедии 11 сентября 2001 года, по имиджу такой гостеприимной, свободной и комфортной страны, которой была когда-то Америка.

Служащие аэропорта, в большинстве своем черные или латиноамериканцы, распределяли потоки пассажиров по очередям на паспортный контроль. Здесь, за столами со сканерами для проверки отпечатков пальцев, Антон также не заметил ни одного англосакса. Работали «паспортисты» и «паспортистки» живенько, так что очередь Антона подошла довольно-таки быстро.

Осведомившись о цели визита в США («по бизнесу или на отдых?»), офицер DHS, или Департамента внутренней безопасности, сфотографировал Антона и снял отпечатки пальцев. После чего небрежно степлером «присобачил» к паспорту Антона клочок бумаги с отметкой о необходимости покинуть страну самое позднее спустя три месяца. Именно «присобачил», потому что нет на свете иного слова, способного столь же точно описать этот варварский акт по отношению к родному нашему красному документу.

— Welcome to the United States. Have a great one, — бодро продекламировал офицер, уже изучая физиономию очередного гостя страны.

Теперь оставалось пересечь последнюю линию обороны — зону таможенного контроля. Мысль о спрятанных в багаже металлических пластинах вызывала напряжение всех нервов. А вдруг эти артефакты никто не подвергал тщательному анализу? Что, если они «фонят» избыточным уровнем радиации?

Толпа пассажиров с дубайского рейса, окружившая транспортер, таяла на глазах, а его багаж все не появлялся. Наконец показалась первая сумка, та самая, с которой Антон изначально приехал в аэропорт «Чертовицкое» в Воронеже.

Антон провел еще несколько минут в напряженном ожидании. Сумки с табличками не было.

Убедившись, что лента пуста, Антон в тревоге направился к Lost & Found — стойке поиска багажа. Заполнив специальный документ и выбрав из предложенных картинок ту, что в наибольшей степени соответствовала типу его сумки, Антон, ограничившись невнятным описанием содержимого утраченного багажа, побрел в сторону «зеленого коридора». Сотрудник таможни некоторое время изучал его паспорт, то и дело заглядывая Антону в глаза, потом сверял данные паспорта с информацией в синей таможенной декларации и, наконец, попросил Антона пройти персональный досмотр.

Служащая таможни в белых перчатках открыла сумку и принялась не спеша извлекать на свет ее содержимое. Антон сразу обратил внимание на двух офицеров полиции, занявших позицию слегка в отдалении, но не спускающих с него глаз. Досмотр закончили, и Антона отпустили.

Он готов был об заклад биться, что его здесь ждали, и наверняка дело в необычном грузе, спрятанном у него в багаже, в той самой сумке, которая потерялась где-то — то ли в аэропорту Эмиратов, то ли уже здесь, в Лос-Анджелесе. Получалось, потеря багажа оказалась сегодня как нельзя кстати.

Антон вышел на улицу, достал пачку сигарет и с удовольствием закурил, вдыхая одновременно ароматный табак и неповторимый запах чужой страны, прислушиваясь к звукам, к дыханию другого континента.

Мимо здания международного терминала имени Тома Брэдли, бывшего некогда мэром города Лос-Анджелеса, сплошным потоком чинно, до мили соблюдая скоростной режим, катились желтые такси, автобусы компаний по аренде автомашин, гостиничные чартеры, многочисленные полицейские «форды», патрулирующие район посадки и высадки пассажиров.

Антон достал вторую сигарету. Помедлив, не закуривая, он вновь от души, полной грудью вдохнул местный воздух и в который раз удивился его чистоте.

«Океаном пахнет, — подумал он. — Даже на аэродроме».

Вернувшись в здание, Антон отыскал стенд с адресами и телефонами гостиниц, позвонил в отель «Холидей Инн» в Санта-Монике, забронировал номер и поспешил на стоянку такси. Ему не терпелось связаться с Москвой, пообщаться с Александром Валентиновичем. Мобильный телефон он решил не использовать, пока не купит карточку местного оператора. Случай на таможне еще раз убедил его в необходимости быть осмотрительным.

На стоянке такси к нему подошел невысокого роста человек, по виду и поведению — местный, по происхождению не то мексиканец, не то кубинец. Позвякивая ключами и хитро подмигивая, он поинтересовался, куда ехать. Антон на мгновение почувствовал себя дома, в Шереметьево в «лучшие» годы. Он посмотрел на местного, потом покосился на внушительной длины очередь и выдал шустрому таксисту название отеля.

— Ноу проблем, — ответил тот, тут же без спросу взял то, что осталось от сданного Антоном в Дубае багажа, и резво зашагал в направлении крытой парковки.

Антон последовал за ним.

Таксист погрузил сумку Антона в багажник умирающего медленной машинной смертью «мерседеса». Внутри не оказалось счетчика. Да что там — счетчика. В машине отсутствовало заднее сиденье, поэтому водитель предложил Антону сесть вперед, рядом с ним. Вещь, надо сказать, в здешней практике неслыханная.

— Сэр, не волнуйтесь! — бодро приговаривал «таксист». — Если пробок не будет, доедем очень быстро! Куда же я ключи дел?

«И что ж так не везет?» — подумал Антон, озираясь по сторонам, будто в поисках альтернативы горе-водителю.

— О! — водитель казался теперь абсолютно счастливым человеком. — Нашел! У меня просьба к вам, сэр, вы не посидите тут минуты две-три? Мне надо бы масла долить, а то мы так далеко не уедем, ок? Я скоро вернусь, — и тут же, не дожидаясь реакции, убежал в неизвестном направлении.

— Да иди ты, — процедил ему вслед Антон. — Надо же… Город портится на глазах.

Не мешкая, он вышел из машины, открыл багажник, достал сумку и побрел обратно к стоянке такси. Вдруг остановился, порылся в кармане, вернулся к «мерседесу» и, положив на водительское сиденье десятидолларовую купюру, проговорил:

— Нехорошо так уходить, надо оставить что-то аборигену, на масло.

Покорно отстояв в очереди, Антон наконец устроился в просторном салоне «нормального» такси. Водитель включил передачу, поворотник, и машина заняла место в общем потоке.

— Holiday Inn Santa Monica, please, — сообщил Антон место назначения.

— Absolutely, — ответил таксист и тут же перешел на чистый русский, слегка приправленный эмигрантским акцентом: — Вы из России, насколько я могу судить?

— Отлично, наконец-то мне повезло, — заметил Антон и улыбнулся, посмотрев в зеркало заднего вида, словно хотел, чтобы водитель увидел эту улыбку.

— Очень надеюсь, что это сказано искренне.

Вместо ответа Антон вкратце рассказал о незадачливом «частнике».

— Это правда? — удивился бывший соотечественник. — Первый случай в моей увлекательной практике. Тут, как правило, если у тебя нету э… лайсенс, могут быть очень большие файны. Вы в России где живете? В Москве? А я сам из Одессы.

— В Москве, да. Вы здесь давно? — спросил Антон, не из любопытства конечно, а просто чтобы поддержать разговор.

— Пятнадцать… нет, уже почти шестнадцать лет. Будет в январе. Сначала Нью-Йорк, а вот теперь Элэй. А, никакой разницы — повсюду одна и та же шарманка. Все тот же «рай», только вид сбоку.

— Разочарованы?

— Вы не поняли… Здесь неплохо жить, если есть работа. Домой прихожу, холодильник открываю, там все есть — нарезочка, рыбка красная… Впрочем, в Москве этим не удивить сейчас никого. А я до сих пор не нарадуюсь…

— Да я и сам, знаете ли, тоже… Ведь есть с чем сравнивать. В 1990-м даже в Елисеевском, ну, в смысле, что на Тверской, в магазине, только карамель продавалась, да вот еще этот… «сыр российский».

— Вы не поняли, я не о том. Как в России стало жить хорошо, многие обратно потянулись. Потому что зависть… Раньше, бывало, везет такой Эдик русского командировочного — меня, кстати, Эдуардом зовут, — а у того глаза до всего такие голодные, что наш-то брат-таксист себя хотя бы на эти полчаса, что они в дороге проведут, почувствует просто Абрамовичем. Понимаете? Хотя тогда Абрамовича еще не было… Нет, он, конечно, был, но…

— Мне кажется, я понимаю вас, — отозвался Антон.

— Но я не такой, — продолжал словоохотливый Эдик. — Скажу я вам: одесситы завистью не болеют.

— Да, красивый город…

— Бывали у нас?

— Приходилось, — отчего-то соврал Антон и тут же пожалел об этом, поскольку Эдуард вполне мог начать детальные расспросы: что, да как, да где…

На всякий случай Антон поспешил перебрать в памяти «одесские термины». Получилась полная несуразица: «Малая Арнаутская», «Привоз», «с Одесского кичмана», «биндюжник», «вы хочете песен? их есть у меня», а еще «Молдаванка» и «Пересыпь».

Не пригодилось, поскольку таксист уже успел переключиться на другую тему.

— Слышали, какой у нас тут шалман имеет место? — поинтересовался он, обходя по крайней левой полосе сверкающую хромом фуру. Антон засмотрелся на это чудо техники. Да, то была типичная американская грузовая машина, дом для шофера-дальнобойщика, олицетворение его натуры, фасад жизни, произведение искусства…

— Какой? — спросил Антон.

— Да я про этого чебурашку, прости Господи, про нашего будущего нового президента. Если он победит на выборах — жди черного расизма. Нет, вы не подумайте, я к ним нормально отношусь. Просто как-то… ну, вы понимаете… некому их заставить работать, скажу я вам. Все сидят на велфэр, а это развращает. Нарожают себе детей, а кормятся сами с пособий за многодетность. А мы еще удивляемся, с чего это Америка так заметно потемнела? Порядка нет никакого.

— Странно, — заметил Антон. — Я как раз всегда считал, что тут полный порядок, потому что все прозрачно, по закону, общество живет согласно социальному договору…

— Вы не понимаете. После Буша тут надо все разгребать, извините за выражение, совковой лопатой. Нам бы Путина на пару месяцев, вот це было б дило! Знаете, что я вам скажу? Наша мишпуха готова оплатить этот чертов квадратный метр границы, через который мы проведем сюда вашего Путина, чтобы он навел-таки порядок в нашем Белом доме!

Антон рассмеялся:

— Лихо придумано!

— Послушайте, я вам говорю: порядка в этой стране нет, и дальше будет только хуже!

— А вернуться не хотите?

— Э… И что я буду там делать? Кому я нужен в России, а тем более в Украине, куда теперь навсегда сослали мою Одессу? Кстати, подъезжаем, — сообщил Эдик, паркуясь у входа в отель. — Вот ваша гостиница, а там, видите, — Санта-Моника пир, а дальше Малибу. Если хотите, звоните, я приеду, вам устрою экскурсию. Ну, счастливо.

— Визитку вашу дадите? — спросил Антон, протягивая водителю сорок пять долларов — деньги за проезд и чаевые.

— Отчего же… Да только вы не станете звонить.

— Как так?

— Вы не понимаете! Я давно работаю в такси. Вот вы и имени своего мне даже не сказали, да и ладно. Удачи вам!

Пробудившись утром следующего дня, по причине разницы во времени — раньше раннего, Антон обнаружил под дверью номера записку. Ее содержание не могло не удивить и не порадовать. В записке говорилось, что из аэропорта привезли его недостающий багаж и он может быть доставлен в номер в любой удобный момент.

Антон незамедлительно позвонил консьержу. Ему показалось, прошла целая вечность. Наконец в номер постучали. На всякий случай Антон посмотрел в «глазок», и сердце бешено заколотилось. За дверью стояла группа людей в форме… вроде бы американская полиция. Антон отпрянул от двери, огляделся по сторонам.

Глава двадцать четвертая

Антон Ушаков все еще курил свою первую послеполетную сигарету, стоя на выходе из терминала, а сотрудники американского Департамента внутренней безопасности уже успели доложить Джорджу Стайкеру о пересечении границы США интересующим его лицом.

Для Стайкера это было доброй вестью — его догадка подтвердилась. Однако за хорошей новостью следовало разочарование: у «объекта» ничего подозрительного не нашли, никаких пластин или табличек. В багаже у него вообще не было ни одного металлического предмета. Да и вел себя парень спокойно, держался уверенно. Такое поведение непрофессионала безошибочно выдает в нем честного обывателя, ни в чем не замешанного.

Выходило, что Стайкер ошибся. Или недооценил таланты господина Ушакова. То ли «объект» действительно ни при чем, то ли успел кому-то передать артефакты. Правду можно было узнать только у него. Но каким образом? Задержать и накачать ЛСД? Чушь какая-то…

Стайкер, конечно, не был святым. Он, в отличие от большинства своих соотечественников, не находил ничего плохого в дозированном применении «интенсивного дознания» по отношению к террористам и их пособникам. Но он не обладал полномочиями применять к Антону Ушакову пытки или воздействовать на его нервную систему. Просто для этого не имелось абсолютно никаких оснований. Опять же, он решил не беспокоить свое непосредственное руководство докладами о ходе операции… до поры до времени.

Стайкеру нужен был предлог, чтобы задержать господина Ушакова. Вполне сгодилось бы и рядовое превышение скорости. Осталось только дождаться, чтобы русский арендовал в Лос-Анджелесе машину. Вот если бы удалось найти здесь хотя бы кого-нибудь из хороших знакомых Ушакова, такого, кто без особых церемоний стал бы сотрудничать с ЦРУ…

— Это самая прямая дорога к истине, — вслух согласился с собственными рассуждениями Стай-кер, доедая завтрак в гостиничном номере, за окнами которого раскинулся известный на весь мир московский пейзаж.

Стайкер как-то вычитал в журнале Time рассказ о первых впечатлениях о Москве французского президента Миттерана, якобы назвавшего Кремль «дворцом в стиле архитектуры Диснейленда».

Стайкер терпеть не мог поверхностных суждений. Тем более из уст сильных мира сего. Его раздражали люди, неспособные видеть дальше собственного носа и забывающие, что в этой жизни первично, а что вторично. Эрудированность и глубокие знания о мире, который в его сознании не ограничивался территорией родного штата, случалось, провоцировали Стайкера на опрометчивые антиамериканские высказывания. Даже в свободном обществе сотрудник спецслужбы обязан быть осмотрительным при общении с коллегами. Джордж Стайкер знал за собой этот грешок, но не всегда мог своевременно обуздать свои эмоции.

Стайкер в который раз поразился величественности остроконечных кремлевских башен, до сей поры увенчанных рубиновыми звездами, и их соседству с куполами, несущими на себе золотые православные кресты. От этого сочетания советских символов и переживших коммунистическую эпоху церквей веяло нестабильностью и, одновременно, патриархальной медлительностью и нерешительностью.

В России вообще все делалось как бы наполовину. В характере практически всех знакомых русских Стайкера оригинальным образом уживались диаметрально противоположные черты. Чего стоила хотя бы эта абсолютно бессмысленная, непереводимая игра слов — «да нет»? Так все-таки: «да» или «нет»? Пока Стайкеру подробно не объяснили, что «да нет» в итоге означает «нет», он терялся в догадках. Не то чтобы и после объяснения он понял логику этого словосочетания… Скорее, просто заучил его как исключение.

И еще. Принципиальность уж точно не была национальной особенностью русских. Они зачастую даже бравировали этой своей «гибкостью», высмеивая «упертость» и предсказуемость поведения иностранцев.

Даже спустя двадцать лет после того, как весь мир узнал слова perestroika и glasnost, после событий, развернувшихся вокруг Дома Советов на Краснопресненской набережной в августе 1991 года, Стайкер так и не смог до конца поверить, что эта страна изменилась, что она не только на словах, но и на деле является частью сообщества рыночных держав. Эти русские явно что-то недоговаривали. Впрочем, как всегда. С ними надо держать ухо востро.

— Работы на «восточном фронте» на мой век уж точно хватит, — проворчал Стайкер. — Вот что интересно: есть ли у нашего подопечного друзья в Штатах?

На проверку связей Ушакова в Америке могло уйти много времени. По крайней мере, до наступления вечера Стайкер так и не получил информации.

Московская погода к вечеру испортилась. Пошел дождь, образовались транспортные заторы. В одном из них, казалось, безнадежно застрял автомобиль Стайкера. Шофер, нанятый администрацией гостиницы, заметно нервничал. Джордж, напротив, вел себя абсолютно невозмутимо. Он находился в своем самом естественном состоянии — размышлял.

Стайкер очень надеялся, что его старый приятель Сергей Сосновский если и не поверил в благородные намерения американцев, то хотя бы серьезно отнесся к выдвинутой Стайкером версии о происхождении и сути находки в тайге. Это чрезвычайно важно, поскольку сотрудник научнотехнического директората ЦРУ был убежден: отсутствие потенциальной практической ценности табличек, например для разработки новых типов оружия, в конечном счете сведет к нулю интерес к ним со стороны его российских коллег. Такой же реакции следовало ожидать и от американцев, если практическая ценность таежной находки не подтвердится.

Благодаря расшифровке дневниковых записей Андрея Куликова Джордж Стайкер полагал, что обладает ключом к окончательной разгадке тайны тунгусских «скрижалей». Это был тот самый финальный аккорд, секретная, но простая по сути своей формула, руководство к действию, способное раскрыть потенциал находки во всем его величии, во всей его мощи.

По утверждению Куликова, соединенные вместе таблички превращают «скрижали» в механизм, работающий подобно компактному кинематографическому экрану.

С высоты современных технологических знаний, Стайкер понимал: речь, скорее всего, идет о подобии нанотехнологии, о взаимодействии химического состава табличек, как бы из воздуха создающего нечто, напоминающее экран компьютера или голографическую картинку. Куликов был уверен, что информация, скрытая в табличках, носит вполне конкретный характер и ее использование может означать невиданный технологический прорыв.

Если есть хотя бы ничтожная доля вероятности подтверждения гипотезы Куликова, следует заниматься проектом всерьез. Ни при каких обстоятельствах эти источники новых знаний не должны вернуться к русским. Ведь они своими же руками лишили себя возможности довести исследование до конца, фактически заставив единственного свидетеля и обладателя артефактов покинуть Россию. Таким образом, Антон Ушаков как бы становился пособником, невольным «внештатником» ЦРУ. Данный факт можно использовать в работе с этим парнем.

«Светлая мысль», — похвалил себя Стайкер и извлек из кармана телефон. Тут же он зазвонил.

— Сэр, — сообщила помощница (голос ее в трубке отдавался подозрительным эхом). — Объект является чрезвычайно общительной личностью. Буквально в каждом штате у него есть знакомые, коллеги и даже друзья…

— Эмили, конкретней, пожалуйста, — попросил Стайкер. — С кем есть смысл работать?

— Ни с одним из них. Зато имеются прекрасные новости от наших коллег в Германии. Джордж, это просто невероятно, но у него там было нечто вроде романа с их сотрудницей. И завтра, максимум послезавтра, она уже встретится с ним в Лос-Анджелесе.

Глава двадцать пятая

Полицейские выволокли его за шиворот в коридор, где тут же надели на него наручники, и, подталкивая в спину дубинками, повели к лестнице. По дороге он обозвал «копов» всеми тремя американскими ругательными словами.

Этот латиноамериканец оказался крепкого телосложения — полицейским пришлось попотеть. Задержание заняло полминуты, не больше, с тех пор как Антон открыл дверь, готовясь отвечать на вопросы представителей власти. Стоящий у двери посыльный с сумкой Антона в руках проводил необычную процессию взглядом и, улыбнувшись, «сострил»:

— Не иначе, русскую мафию арестовали.

Антон, приготовившийся дать посыльному три доллара за труды, услышав эти слова, передумал, спрятал деньги в карман, принял сумку и захлопнул дверь перед носом шутника.

Таблички были на месте. У Антона отлегло от сердца. Оставалось лишь понять, что теперь с ними делать.

Он сел на кровать, набрал номер Александра Валентиновича. Дождавшись десятого гудка, положил трубку. Достав из сумки свой мобильник, Антон все же решился включить его, поскольку односторонняя связь с Тихоновым в нынешних обстоятельствах его категорически не устраивала. Порывшись в записной книжке, он отыскал там номер своего приятеля, который уже много лет жил здесь, в Лос-Анджелесе, в районе Марина-дель-Рей, и позвонил ему.

Оказалось, тот буквально накануне укатил в Лас-Вегас в очередной раз попытать счастья. Этот добрый и умный человек когда-то давным-давно страстно влюбился в казино. Будет преувеличением сказать, что ему хронически не везло. Иногда фортуна улыбалась, и очередной автомат возвращал внушительные суммы, окупавшие хороший ужин на двоих или пару дней проживания в гостинице. Самый крупный выигрыш — двенадцать тысяч — случился восемь лет назад, но он всегда помнил тот случай и черпал в пережитых тогда эмоциях вдохновение и силы для новых попыток.

Не менее старательно он гнал от себя воспоминания о том страшно тяжелом дне, когда он находился в одном шаге от крупнейшего выигрыша в казино Bally’s. Это были времена, когда автоматы все еще «питались» жетонами, а не бумажными карточками, когда при каждом выигрыше зал наполнялся веселым звоном настоящего металла. Тогда он покинул свое место лишь на минуту, отойдя к кассе за новой порцией жетонов. Именно там, у кассы, он услышал этот ни с чем не сравнимый звук победы маленького человека над большим казино. Пожилой даме, по невероятному стечению обстоятельств занявшей именно его автомат в полупустом казино, выпал счастливый билет. Этот случай вошел в историю Лас-Вегаса, принеся даме восемнадцать миллионов долларов, обеспечив тем самым безбедное существование ей и ее детям и нанеся незаживающую душевную рану приятелю Антона.

Теперь в Лос-Анджелесе Антона ничто не удерживало. Он спустился по лестнице и осведомился у стойки регистрации, где находится ближайший пункт проката автомобилей. Оказалось, на бульваре Санта-Моника их пруд пруди.

Спустя час Антон уже подгонял под себя сиденье «крайслера» малинового цвета с откидывающимся верхом. Не то чтобы он предпочитал кабриолеты. Просто других машин в этой компании на тот момент не оказалось.

Антон вернулся в отель, выписался, погрузил вещи, но перед тем как закрыть багажник, решил вытащить из сумки дневник Плукшина. На всякий случай. Он не дочитал дневник до конца, даже до середины не дошел. Разбирать профессорский почерк — это было еще то удовольствие… Однако чем дальше он углублялся в умозаключения Вилорика Рудольфовича о смысле дарованных с неба пластинок, лежащих сейчас на дне его дорожной сумки в багажнике, тем больше Антон верил, что судьба подарила ему очередной шанс прикоснуться к мистической загадке. Кто знает, быть может, в череде удивительных случайностей, отводивших от ценного груза глаза властей в России и здесь, в Штатах, в действительности не было ничего случайного? Что, если эти таблички обладают силой, оберегающей их обладателя?

— Не сходи с ума, Антоша, — прервал он вслух вольное течение собственных мыслей. — Так, первым делом в Вегасе надо будет тетрадку эту прочесть до конца. А уж потом решим, что делать дальше.

Остановившись на перекрестке, Антон отправил Тихонову короткое сообщение. Он уже выехал на фривей, но ответа так и не получил. Определенно, у Александра Валентиновича что-то не заладилось. Антон не мог связаться с ним уже сутки. Такого раньше не случалось. Тревожась о судьбе Тихонова, Антон чувствовал себя в относительной безопасности. Оказавшись в Штатах, он моментально позабыл обо всех возможных правилах конспирации — ведь все до сих пор складывалось на удивление гладко, поэтому теперь он даже и не думал приобретать временную сим-карту, не говоря уже о том, чтобы звонить из телефонов-автоматов.

Ему не улыбалось излишне долго пребывать в странном и двусмысленном положении беглеца с артефактами под мышкой. Но это все равно было лучше, чем камера в СИЗО, и уж точно безопасней головокружительного и безрассудного полета в люльке с крыльями по маршруту Москва — Воронеж… К тому же в Америке Антон чувствовал себя как рыба в воде. Правда, он предпочел бы путешествовать по здешним интерстейтам не в качестве носителя непонятно чего, а как простой турист или командировочный.

Катясь по шоссе с некоторым превышением разрешенной скорости (чтобы не выделяться из общего далеко не законопослушного потока), Антон анализировал детали. Так учил его Тихонов, про то же самое он читал в книжках. Концентрация внимания всегда помогала ему, а быстрая реакция как минимум дважды спасла жизнь ему и его друзьям. Антон поежился, вспоминая совсем недавние приключения: привиделись вдруг пули, расплющивающиеся о стену в полуметре от его головы, погони, загадки, артефакты.

«Нужно было становиться археологом, как Индиана Джонс или этот самый плукшинский исследователь Куликов, — рассуждал Антон. — А то, понимаешь, радио, консалтинг… Или заделаться в милиционеры, как Лешка Исаков. Может, стоит ему позвонить?»

Поразмыслив, Антон решил, что пока не стоит. Непонятно до сих пор, какова его роль в этой истории. К тому же Исаков в России, а Антон здесь.

Итак, в «Элэйэкс», или в аэропорту Лос-Анджелеса, его досматривали очень придирчиво. Это факт. Но такое бывало и раньше. А как тогда быть с теми полицейскими, что пристально разглядывали его в зоне таможенного контроля? Ну, мало ли кого они там разглядывают? Нет, похоже, явных признаков повышенного внимания к его персоне пока нет.

«Если охота к кому-то прицепиться или даже арестовать, сделать это можно в два счета. Думаю, проблем с этим у властей не возникло бы — только дай повод», — размышлял Антон, одновременно сбавляя скорость, чтобы все-таки никому не давать этого самого повода.

Проголодавшись, Антон решил остановиться у первой же забегаловки. Вскоре, недалеко от Барстоу, прямо на Пятнадцатом интерстейте, он увидел рекламную мачту «Макдоналдса».

Часы показывали около одиннадцати утра, и в это время посетителей в ресторане было немного. Здесь за кассами дежурили не шустрые подростки, а общительные и бесхитростные жены ветеранов Второй мировой войны. Ухоженная бабушка со следами былой красоты на лице — эх, отчего же не возродилось в детях и внуках своих это поколение американцев, то самое, что очаровывало мир с экранов кинотеатров и рекламных плакатов? — заговорила с Антоном о погоде. Из вежливости он, конечно же, беседу поддержал. Акцент вскоре выдал в нем иностранца, и Антону пришлось бодро ответить на дополнительные вопросы: откуда он родом, да какими судьбами… Только после этой церемонии, абсолютно неизбежной в американской глубинке, Антон получил номер заказа и в ожидании устроился за столиком у окна.

Тут-то и случилось то, чего он никак не ожидал. И дело не в том, что неожиданно зазвонил спящий в кармане джинсов телефон, а в том, кто звонил.

— Yes? — он отчего-то ответил по-английски.

— Антон, привет.

Он моментально узнал женский голос на том конце линии.

— Вот так сюрприз! Рита? Или я сплю? Рад, что позвонила, — ответил Антон, хотя не понял, действительно ли рад слышать эту баварскую девушку, которой когда-то столько раз признавался в любви. Ее голос напомнил занятную и опасную историю из недавнего прошлого.

Они не разговаривали уже больше полугода. С тех самых пор… Он был бы еще больше счастлив, окажись ее звонок случайным, не связанным с «детективным сюжетом», героем которого Антон оказался благодаря стечению обстоятельств.

— Как дела? — спросила она и тут же, видимо сообразив, что данный вопрос абсолютно лишний, выдала сжатую информацию и конкретное предложение: — Я в Лос-Анджелесе. Давай повстречаемся?

«Угораздило же меня связаться когда-то со шпионкой… — подумал Антон. Все его сомнения относительно того, под колпаком он или нет, развеялись, как хороший сон. — Интересно, это касается Тунгусского метеорита или прошлых дел?»

— С удовольствием! — отозвался Антон. — Только ведь мне для этого нужно попасть в Лос-Анджелес. Или ты приедешь ко мне в Москву?

— Антон, брось ты, я ведь знаю, что ты в Лос-Анджелесе.

Голос ее звучал столь уверенно, что Антон и сам на секунду усомнился: а может, он действительно все еще в «городе ангелов»?

Он честно поведал ей, где находится и куда направляется.

— Это супер! Viva Las Vegas! И особенно viva отель «Белладжио».

— Я собирался остановиться во «Фламинго».

— Хороший выбор, но раньше там было значительно интересней. Хотя бы потому, что в питомнике жили очаровательные пингвины. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и пингвинов увезли в другой штат, — Рита вздохнула. — Хочешь, я забронирую тебе номер в «Белладжио»?

— Нет, спасибо.

— Герр Ушаков, такое ощущение, что мы с тобой мало знакомы, — с грустью в голосе проговорила Рита.

Как всегда, было совершенно непонятно, грусть это или маска профессионалки…

Антон провел в дороге около пяти часов. Наконец на горизонте, под волнистыми линиями гор пустыни Мохаве, показались очертания отелей Лас-Вегаса. «Стратосфера», «Мандалай Бэй», «Луксор», «Мираж»… Антон был здесь всего лишь один раз, проездом, но этого хватило, чтобы с первого взгляда влюбиться в самую большую в мире игровую площадку для взрослых. В этом городе играли в казино, днями и ночами просиживали в роскошных залах, теряя ощущение времени. Знаменитые шоу годами собирали неизменные аншлаги, туристы ходили на концерты великих поп- и рок-звезд, отмечали помолвки и дни рождения, пили коктейли, праздно шатались, курили траву, запивая ее жиденьким местным пивом, и из года в год покупали незатейливые и предсказуемые сувениры.

Так было всегда, так было и в тот день, когда еще один российский гражданин под звуки автомобильных гудков и доносящейся отовсюду музыки въехал на бульвар Лас-Вегас, на местном жаргоне — «Стрип». Улица дышала жаром окружающей пустыни. Здесь было многолюдно и, в отличие от Нью-Йорка, несмотря на вечернее время, не пахло мусором.

Казалось, что человек пользуется тут безоговорочной свободой предаваться всем известным современным порокам. К сожалению, это была иллюзия. Суверенная демократия по-ласвегасски повсеместно натыкалась на федеральное законодательство, законы штата Невада, инструкции, регламенты, а также принятые в гостиницах формализованные и неформальные нормы поведения, перед мракобесием которых меркли строгие принципы социалистического общежития. По сравнению с обычным советским санаторием времен расцвета ВЦСПС Лас-Вегас скорее смахивал на пионерский лагерь, чем на «город греха».

Штука в том, что на первый взгляд все здесь действительно выглядело довольно разнузданно. Но любого зарвавшегося простачка ждало разочарование, а порой даже расплата за веру в возможность испить прелести видимой свободы до дна. И тогда как из-под земли вырастала служба безопасности отеля или, того хуже, полиция. О строгости и даже жестокости местных правоохранителей и их добровольных помощников, о стукачестве в гостиницах, о камерах, тайно установленных там, где по правилам их быть не могло, слагались легенды.

Лас-Вегас всегда был одной большой легендой. Правила поведения в городе, конечно, менялись по мере того, как изменялся мир. Но многое оставалось незыблемым. Играй, да не заигрывайся. Говори, но не заговаривайся… Попав в Sin City, человек никогда не был волен даже жизнью своей распорядиться, как ему того хочется. Окна в гостиницах не отворялись, охрана, открытая и невидимая, но всевидящая, педантично просматривала все общественные зоны. Камеры, камеры, камеры… Даже утопиться в фонтанах «Белладжио» было бы чрезвычайно проблематично — обязательно успеют извлечь из воды, да еще оштрафуют соразмерно уровню жизни в супердержаве.

В «Белладжио», несмотря на начало летнего сезона, оказалось на удивление просто поселиться. Антон выбрал некий специальный пакет, дающий право на нестандартный номер с видом на всемирно знаменитые поющие фонтаны по цене обычной комнаты с окнами, выходящими на интерстейт.

Войдя в номер, Антон бросил сумки в угол, достал телефон и уже наудачу, скорее для очистки совести, набрал номер Александра Валентиновича. На этот раз абонент оказался недоступен.

На душе стало тревожно. Антон не знал, кто еще, кроме Тихонова и Исакова, был бы в состоянии помочь отыскать ответы на интересующие его вопросы. Первый и главный из них: кто подставил «кролика Роджера»? Другими словами, кому было выгодно повесить на него убийство бедного профессора? Антон начал даже подумывать о том, чтобы позвонить Исакову, но сумел побороть соблазн. Бывший одноклассник определенно «был в игре». Но на чьей стороне?

Между тем предстояло жить дальше, как-то планировать свои дни. Антон абсолютно позабыл про своего приятеля, с которым планировал повидаться в Вегасе и ради кого он сюда и приехал. В его планы на ближайший вечер вмешалась женщина. Но не просто женщина. В недалеком прошлом — без пяти минут жена.

Интересно, получилось бы у них что-нибудь путное, не будь Рита немкой? Да не просто немкой, а немецкой разведчицей, сотрудницей БНД.

Антон с волнением готовился к предстоящей встрече, словно к романтическому свиданию, хотя и понимал, что Рита здесь не из-за проснувшегося чувства, а исключительно как профессионал. Но все равно ему очень хотелось верить в чудо. Чудо — это то, что ему сейчас очень нужно.

Как Антон ни пытался сохранять спокойствие и невозмутимость, с приближением свидания пульс участился, сердце забилось в груди чаще — вернулись на время забытые переживания. Он не вспоминал сейчас, что находится в бегах, за границей, что денег у него хватит на месяц скромной жизни, не более. А уж если он решит остаться здесь, в Лас-Вегасе, да еще и в «Белладжио», то протянет от силы неделю.

Но сработала самая удивительная и счастливая черта натуры Антона, милосердно подаренная ему Богом при рождении. Он обладал редким умением частично отключать память, не думать одновременно о нескольких предметах, не проигрывать в голове варианты развития ситуаций, не тратить много времени на принятие решений. Он действовал быстро, а к анализу сделанного чаще прибегал уже по итогам совершенных поступков. Александр Валентинович советовал не пускать действие наперед батьки, то есть мысли. Но Антон именно эту рекомендацию пропускал мимо ушей, и в этом смысле сегодняшний вечер, к сожалению, не стал исключением.

Если того требовала обстановка, Антон не просто умел жить одним днем — весь его мир, при желании, сжимался до одной-единственной цели, мысли, ситуации.

Ситуацией сегодняшнего вечера было свидание с Ритой. Ну хорошо, пускай не свидание… А как назвать встречу двух людей, которые еще несколько месяцев назад готовы были идти под венец? Да взять хотя бы эпизод, когда она, без предупреждения, неожиданно нагрянула в российскую глушь только для того, чтобы увидеть его снова. Очень это было трогательно, по-русски. Даже слишком.

Они договорились увидеться в восемь часов в фойе гостиницы. Точнее, в «икорном» баре. До вечера оставалась еще уйма времени. Антон его решил даром не тратить. Для начала надо было встретиться с приятелем, а уж потом добраться до дневника профессора.

Антон вернулся в номер, когда уже заметно стемнело. Несмотря на то, что восхитительный вид из окна и «пение» фонтанов, выстреливающих тонны воды до самых верхних этажей отеля, отвлекали внимание, он решил переключиться с поэзии на прозу, точнее с лирики на физику или, скорее, мистику. Антон достал дневник Вилорика Рудольфовича и стал его внимательно изучать.

Антон буквально расшифровывал страницу за страницей, с трудом разбирая почерк профессора. Работа сродни походу по дремучему, заваленному буреломом лесу. Но если на первой странице он почувствовал острое желание отложить дневник в сторону, то на второй уже читал его с интересом, а прочтя третью, знал, что ни при каких обстоятельствах не расстанется с этой тетрадкой, пока не прочтет ее от корки до корки и не поймет все до конца.

Делая выписки, он частенько возвращался к уже прочитанному и чем глубже вникал в суть работы Плукшина, тем более удивительным и невероятным казалось ему то, что именно ему, Антону Ушакову, суждено было стать одним из первых обладателей тайны Тунгусского метеорита.

Когда он дочитал дневник профессора практически до конца, когда оставалось всего несколько страниц, лишь одна мысль беспокоила его воспаленное сознание: все, что написано в этой тетрадке, не может быть правдой! Это лишь догадки, попытка логического осмысления содержания текстов, нанесенных на поверхности найденных в тайге табличек, приблизительная трактовка их сути…

Сам Плукшин не раз и не два делал оговорку: при расшифровке он руководствовался земными принципами переводов древних текстов, знаниями и логикой, тогда как космическая природа табличек не вызывала у него сомнений. Плукшин полагал, что трактовка сути «послания с небес» очень сильно зависит от «сферы занятости» переводчика.

Для человека религиозного тунгусские таблички могут показаться новыми божественными заповедями для всех нас. Или пророчествами? Но сказано ведь: «Никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою…»

— Пророчествами… — прошептал Антон и пролистнул страницу дневника. — Что значит «нельзя разрешить самому собою»? Знаний не хватит? Образования? Нечто подобное я слышал тогда от Плукшина…

При расшифровке, — писал дальше профессор, — я изначально использовал древний сирийский язык, который еще именуют арамейским. Чтение справа налево выдавало несогласованность содержания. В комбинации, безусловно, присутствует логика, но это скорее логика формул, чем логика речевого обращения. Если, вопреки правилам, читать слева направо, то становится ясно, что в такой последовательности слова и символы чередуются, образуя в итоге вполне связные предложения. Лишь только я начал разбирать их смысл, как до меня «дошло»: я ведь просто читаю перевернутые буквы древнееврейско-финикийского алфавита!!! От этих самых двадцати семи букв ведет начало греческое письмо, латиница, старославянская кириллица. Поистине это письмо дано было человечеству больше 2000 лет назад великими пророками, а то и самим Господом Богом. Да откуда вообще известно, когда оно в действительности появилось?! Вся эта историческая наука с ее хронологией событий — одна большая гипотеза, не более. Когда мне наконец посчастливилось перевести первое предложение, я битый час не мог взять себя в руки. Осознание близости сенсационного открытия превратило меня в мальчишку. Я только что не пустился в пляс по комнате. Придя домой, я сто раз перечитал фразу, перепроверил все еще и еще раз и понял, что попал в точку. Итак, внимание — вот она, самая первая строчка, первое Пророчество и, заметьте, не из Библии, а нацарапанное на какой-то железной пластинке, найденной в лесу:

«Пришедший в северный Город, лишенный страха, уроженец места у долгой реки, что соединяет две веры, захочет с апостолами своими править миром и как пророк проповедовать равенство, свободу и любовь, но вместо этого кровью распишется в книге вечности и усилит страдания своего и чужих народов, и найдет судьбу свою, лишившись разума, но не лишившись зрения. И увидит, как зло (на полях: «сатана», «темная энергия», «темная сила»?) воцарится на троне его и погибнет Земля от рук плоть от плоти своих и кровь от крови своих (на полях: тут приблизительно — меня несет) по прошествии ста десяти лет. Огонь небесный в утренний час не допущен в северный Город, ибо и одна невинная жертва не оправдает спасение даже целого мира, но видело малое число, как жарок и как беспощаден он…»

Знаю… Много зависит от трактовки. Но не о господине ли Ульянове-Ленине речь? Не о моем ли «крестном»? А «апостолы» — это, конечно, Троцкий, Каменев и др. Почти что по Блоку… Проповедовать равенство кровью — мировая революция! Если я правильно понимаю, речь идет об очень убедительном предупреждении. Сущая фантастика, но ведь и то правда: опоздай Тунгусский «метеорит» всего лишь на несколько часов — на месте Питера — «северного Города», что Петром заложен был на той же широте, что и Тунгуска, была бы пустыня! Ни тебе «штурма Зимнего» впоследствии, ни Ленинграда, а может, и никакого большевистского переворота в 1917 году. Что такое несколько часов в категориях Космоса? Прежде чем напугать оленеводов тайги, эта глыба могла путешествовать во Вселенной миллионы лет, целую вечность! Получается: все, что написано в табличке, — пророчество, предупреждение? Но против чего? Против мировой революции? Почему 110 лет? (Далее зачеркнуто, но можно разобрать: «пойду я выпью водочки для просветления разума»).

— Ленин, Троцкий? А кто же еще, конечно! — воскликнул Антон, отбросив тетрадь в сторону. — Плукшин говорил, будто пророчества доступны для толкования лишь «божьим людям», а все остальные расшифровать их способны только после того, как предрекавшееся событие уже произошло. Поэтому мы сразу догадались, о каком «северном городе» идет речь и что это за такой «уроженец долгой реки». О Волге ведь речь! Могли бы, конечно, написать еще, что уроженец будет лысым и жить в шалаше…

Глава двадцать шестая

Популярное кафе в необъятном цветущем и круглосуточно людном фойе «Белладжио» носило родное для русского уха армянское имя «Petrossian». Вероятно, правильнее было читать «Петроссиан», но соотечественники наши, составлявшие в тот июньский вечер костяк самого желанного контингента заведения — ведь только они позволяли себе заказывать здесь иранскую икру с шампанским, — величали кафе по фамилии самого знаменитого и самого ругаемого комика отечества: «Петросян».

Антон появился в «Петросяне» без четверти восемь. Он рассудил, что глоток виски перед встречей с «любимой» не помешает. Единственный свободный столик подпирал местный рояль, на котором виртуозно импровизировал пожилой музыкант. Почти все «козырные» места были облюбованы парочками, и лишь за одним столом устроился квартет российских парней, методично употребляющих французскую водку под миндаль и оливки.

Из расположенного на перекрестке гостиничных потоков кафе открывался единственный в своем роде вид на праздно шатающуюся, типичную для Вегаса толпу. Часть народа была облачена в вечерние одеяния, другая же часть, не менее многочисленная, состояла из подчеркнуто опрятных служащих отеля. Что касается третьей группы местных прохожих или даже постояльцев, то ее представители всем своим видом демонстрировали право отчаянно пренебрегать основами вкуса и мнением окружающих.

Антон заслушался умелой импровизацией пианиста и наградил его аплодисментами, лишь только тот доиграл мелодию. Его порыв яростно поддержала группа «водочников». Антон заказал двойную порцию ирландского виски. Двойную, так как знал точно: одного, даже щедрого американского «шота», будет мало. А ирландского — потому что слышал где-то лестные отзывы о системе очистки именно ирландского виски. Лишь только официантка поставила на стол стакан и «этажерку» с закусочками, у стола возникла Рита.

Антон встал и протянул ей руку для приветствия. Она же деликатно отвела ее в сторону и поцеловала его в щеку.

Да… он был рад этой встрече. Теперь это стало ясно. Он чувствовал, как его пронзила искра счастья, «стрела Амура», выражаясь высокопарным слогом.

Девушка из Германии по имени Рита, служащая тамошней разведки, прибывшая в Лас-Вегас по заданию своего «центра», была ему в эту минуту милей всех на свете людей. И даже строгий образ полковника в отставке Александра Валентиновича Тихонова померк и временно покинул сознание Антона Ушакова. Короче, Антон потерял бдительность и заново влюбился в «свою Риту».

Когда он отодвинул стул, чтобы помочь ей устроиться в узком пространстве между роялем и столиком, один из пьющих русских парней дружески подмигнул ему: дескать, молодец, земляк, успехов!

Понять его можно. С тех пор как они расстались, Рита даже похорошела. Ее красота была неотразима. «Славянская» внешность, смеющиеся глаза — большие, карие. И европейский, прохладный и слегка надменный взгляд из-под ресниц, что, впрочем, чертовски ей к лицу. Даже традиционную летнюю «форму» американской туристки она носила как-то по-особому, с гордостью и нордическим чувством собственного достоинства.

И тем не менее было что-то в ее внешности чужое и это невозможно скрыть: нечто неуловимое, выдающее в ней шпионку в командировке.

Тем временем пианист заиграл фирменную мелодию «Белладжио» — «Время попрощаться» в исполнении дуэта Сары Брайтман и Андреа Бочелли, ту самую, что сопровождает кульминацию шоу поющих фонтанов.

— Музыка не совсем подходящая… — проговорила Рита, разглядывая Антона.

— Ты про Time To Say Goodbye? Да уж… — он не сводил с нее глаз.

— Ты в отличной форме, — улыбнулась она. — О! И на столе твой любимый напиток. «Джек Дэниелс»?

— Почти. Выпьешь что-нибудь?

— С тобой за компанию? Выпьем!

Рита открыла меню, быстро просмотрела и положила на стол. Возникшую тут же официантку она попросила принести бокал любого белого вина — типичное решение человека, планирующего провести беседу в трезвом уме и твердой памяти.

Они некоторое время молчали, словно собираясь с мыслями. Но на самом деле каждый точно знал и понимал, чего хочет.

Наконец молчание Антону порядком надоело. Когда принесли белое вино и они выпили, он понял, что точки над «i» надо расставить незамедлительно, после чего, не без усилий, прогнал с души романтический настрой и пошел в наступление:

— Да, вообще-то, многое хотелось бы тебе сказать, — Антон старался говорить достаточно громко, так как пианист над ухом вошел в раж и отчаянно бил по клавишам рояля. — Но не в подобных обстоятельствах. Рассказывай давай, почему ты меня искала, зачем хотела встретиться, какое задание получила в своей «фирме» относительно меня?

Рита поставил бокал на стол и, глядя на Антона пристально, с оттенком нежности во взгляде, произнесла:

— У вас, русских, все устроено иначе…

Антон невольно усмехнулся.

— Вот именно, я и говорю — все иначе. Даже восприятие. Я имела в виду, что вы или часами ходите вокруг да около, или сразу срываете все одежды. У вас еще говорят: «с места в карьер». Нет чтобы держаться золотой середины.

— Научи меня, я способный.

— В другой раз… И зачем только ты решил сразу же испортить нашу встречу?

— Рита, трогательный романтический ужин в моей компании можно было бы организовать значительно раньше и не так далеко от тех мест, где мы обитаем, согласись. Перейдем к делу… пожалуйста.

Антон сам себя не узнавал. Чувства противоречили друг другу. Его все еще словно магнитом притягивало к этой женщине, но он находил в себе силы не верить ей, быть начеку и все время напоминать себе про обстоятельства их сегодняшней встречи. Ему хотелось поскорей покончить с реверансами и получить разъяснения — в чем интерес ее работодателей к нему.

— Антон, мне сказали, у тебя есть кое-какие вещи, представляющие некоторую научную ценность. Меня не дезинформировали? — спросила Рита.

Их беседа шла на английском языке, поскольку по-немецки Антон говорить пока не научился, а Рита по-русски знала только дурацкое словосочетание «на здоровье», слова «привет» и «пока». По-английски фраза «кое-какие вещи» буквально так и звучала — “some things”. Антону не понравился вопрос, а еще больше тон, которым он был задан, — сухой, жесткий, требовательный.

— What things? — переспросил Антон, глядя не на собеседницу, а на стакан с виски, в котором постепенно таял лед.

— Я же говорю: вещи, представляющие ценность для науки.

— А ты тогда при чем? Или снова БНД ищет Янтарную комнату? Но тогда это не ко мне. Я приехал в Штаты как турист.

— Ты знаком с Привольским?

— Нет.

— Ну, фамилию по крайней мере приходилось слышать?

— Нет.

— Очень странно.

— Почему?

— Именно Привольский рекомендовал моему руководству установить с тобой контакт. Кстати, хорошо, что контакт устанавливаю я. Это лучше, чем… Другими словами, к тебе, по всей видимости, попали в руки некоторые вещи… ценная находка. И это полбеды. Плохо, что она еще и опасная.

— Для кого плохо?

— Для тебя, полагаю.

— Угроза?

Рита вздохнула. Антон смягчился, рассудив так: в сущности, девушка на работе, что с нее взять? Поэтому больше слушай, а также получай удовольствие от общения.

Антон взял стакан в руки и с удовольствием выпил виски. Перерыв в употреблении алкоголя (по наблюдениям доброжелателей, он в какой-то момент стал с этим делом перегибать палку), скорее всего, внес вклад в стабилизацию физического здоровья. В остальном же Антон на время оказался один на один с моральными перегрузками, с которыми раньше ему немало помогали бороться «совещания» во славу Бахуса с друзьями.

Рита что-то сказала, но Антон не расслышал — пианист все еще был в ударе и теперь играл, игнорируя паузы.

— Прости, плохо слышно! — прокричал он.

— Мы не сможем здесь поговорить, — вздохнула Рита. — Найдем местечко потише?

— Давай еще посидим, я только что попросил принести нам another round.

— Нам?

— Да, виски и белого вина.

— Какого черта ты заказал мне белое вино? Я ведь взяла его только потому, что надеялась на нормальный деловой разговор с тобой. Так как его не получилось, буду пить виски, как и ты.

— А тебе не нагорит от начальства? Виски притупляет бдительность…

— Заткнись. И не забывай — я немка. Мне все нипочем, даже пиво со шнапсом. Так что ты напьешься первым, вот увидишь.

«Как бы так временно отключить ту часть сознания, которая постоянно напоминает мне, что Рита на работе? — подумал Антон. — Мне абсолютно не рекомендуется вступать в какие бы то ни было серьезные переговоры, пока не дочитаю дневник Плукшина и не пойму, что ж такое я провез через три границы в Лас-Вегас… Как дальновидно было оставить таблички у Сашки! Впрочем, быть может, стоило сдать их в сейф».

Официантка принесла две порции виски.

— Они разные, заметила? — Антон указал на бокалы. Содержимое их отличалось по цвету. — У тебя, наверное, яблочный сок.

— Ага, буду пить и стараться имитировать опьянение. Дорогой мой, ты же должен знать, что имитация — не мое. Впрочем, можешь проверить.

Она взяла бокал и протянула его Антону. Он сделал небольшой глоток и все понял.

— Maker’s Mark? Бурбон кентуккийский. Мы его пили в Австрии, в Мильштатте. Респект.

— «Мы его пили»! — передразнила Рита. — Это вы его пили, господин Ушаков, один. И еще потом читали мне стихи…

— Есенина.

— Точно. Ох, как же я тебя тогда любила! — Рита покачала головой, щеки ее покрылись легким румянцем, будто она устыдилась своего искреннего порыва.

Антон удержался от соблазна поинтересоваться, как обстоят дела с ее чувствами к нему сейчас. Вместо этого он поступил, как ему показалось, гордо, по-мужски. Поднял бокал и, произнеся традиционное prozit, выпил, сделав вид, будто не обратил внимания на последнюю фразу.

«Интересно, — думал Антон, — Рита здесь одна или есть “сподвижники”? И что это она заговорила про любовь? Определенно, тут беседа не заладится, слышу через слово — этот “пианист и педагог” просто уже достал. Но играет он, конечно, здорово…»

— Супер! Ты выпила до дна? — Антон искренне удивился, увидев, что бокал Риты пуст.

— Да, я с тобой поступаю честно, а ты притворяешься, что пьешь.

— Ничего я не притворяюсь, — прошептал Антон по-русски и одним махом опрокинул бокал.

— Ух! — выдохнула Рита. — Мне что-то жарко уже. Подождешь? Я приду скоро…

Антон улыбнулся и кивнул, а про себя подумал: «Все, пошла на встречу с сообщниками».

Вдруг ему пришло в голову проверить правильность своей догадки. Лишь только Рита скрылась за углом магазина, торгующего предметами современного искусства, Антон встал из-за стола, попросил официантку повторить виски и бурбон и быстрым шагом поспешил за Ритой. Она шла к туалетным комнатам и разговаривала по мобильному телефону. «Сообщников» вокруг не было.

— Так, — ворчал Антон, возвращаясь в кафе. — Инструкции новые будут получены по телефону. Может, напоить ее? Отчего не попытаться? И не забывать бы себя контролировать, а то мне уже весело и совсем не страшно… Надо сначала напоить, а там посмотрим.

Рита вернулась посвежевшая. В руке она несла блузку. Так, в одной майке с тонкими бретельками, немка выглядела еще лучше и, как показалось захмелевшему Антону, чрезвычайно сексуально.

Увидев на столе новые порции алкоголя, Рита рассмеялась:

— Ну что, русский, напоить меня решил?

— Что ты! И в мыслях такого не держал. Какой смысл? Мне от тебя сведения не нужны, а вот ты всю жизнь чего-то от меня добиваешься.

— Заметь, несколько раз мне удавалось даже добиться тебя самого.

— Вообще-то, это я тебя добивался.

— Какая разница? Ты считаешь, мне так уж необходимо набивать себе цену? Слушай, пока мы еще достаточно трезвые, ответь: ты не станешь рассказывать про те самые находки, о которых знает мое начальство и русский ученый Привольский?

— А… Так он ученый. Слушай, где-то я эту фамилию все-таки слышал.

Антон осекся. Надо быть аккуратней. Раз уж решил не признаваться, что знаком с Григорием Привольским, следует придерживаться этой позиции.

— Давай еще выпьем, — предложил он.

— Na pososhok? — игриво поинтересовалась Рита.

— Хотя бы. Не забыла, выходит?

— Как это можно забыть? Именно благодаря этому вашему na pososhok ты и затащил меня в свой номер в Мюнхене.

Антон вспомнил прохладный вечер, бар в гостинице «Торброй», оркестр, немного фальшиво выводящий «Lady in Red» Криса де Бурга, и их первый и последний медленный танец.

«Почему последний? Вот она, здесь, передо мной, в Лас-Вегасе. Прилетела специально, чтобы меня увидеть. И не имеет значения, для чего. Может, рассказать ей что-нибудь про таблички? Или про Плукшина?»

— Антон, — Рита прервала его размышления. — Ты не против, если мы отсюда сбежим? Я трепетно отношусь к фортепьянной музыке, но у меня скоро от перекрикивания маэстро горло разболится.

— Уже поздно, куда мы пойдем? Спать тебе не пора?

— А тебе?

— Нет, но я бы посидел где-нибудь поближе к кровати.

— Антон, твоя нерешительность меня поражает. Мне что, самой себя приглашать к тебе в номер?

— Ты смелая девушка. Не боишься идти в номер к мужчине, русскому?

— Абсолютно не боюсь. Мы ведь только поговорить.

— Да?

Пока они преодолевали расстояние от фойе «Белладжио» до жилой башни, Антон вспоминал их последнюю встречу. Было дело в Москве… Пять счастливых дней он демонстрировал ей хрестоматийные и даже нераскрученные достопримечательности города. Пять дней и ночей они провели вместе, не расставаясь. На четвертый день, поздно вечером припарковав машину у красивого старомосковского особняка, где, как говорят, не раз гостил сам А. С. Пушкин, Антон легкомысленно признался Рите в любви. Он произнес три слова по-английски, в абсолютной уверенности, что так оно и есть — он ее любит. И Рита ответила ему тем же, не колеблясь ни секунды. Потом они еще целый час целовались в машине…

На следующий день оказалось, что ей пора возвращаться домой, в Германию. Он узнал об этом во время романтического ужина у него дома, с вином, при свечах… Порывы ее души бросить работу и найти себе применение в Москве оказались не более чем тенью твердых намерений.

Антон проводил Риту в «Домодедово», откуда самолет «Люфтганзы» благополучно доставил ее в аэропорт имени Йозефа Штрауса в Мюнхен.

Вот так буднично завершился этот непродолжительный интернациональный роман, начавшийся в пивной «Хофброй» по заданию германской контрразведки и закончившийся в дождливой Москве, в прекрасной квартире, расположенной в новостройке близ метро «Сокол».

Вечером того же дня Антон в одиночку напился. От полноты нахлынувших чувств ему трудно было дышать. С одной стороны, словно камень упал с души: он вновь не был ни к кому привязан, не нужно было думать о том, как дальше жить на две страны, решать разные бытовые вопросы, пытаясь найти компромисс между русским размахом и немецкой щепетильностью. С другой же стороны, ему было грустно и одиноко. Вот, потерял Риту навсегда… Если бы можно было отправить вместе с ней его чувства, на том же самолете!

И вот теперь они снова шли вместе, уже не по ночной Москве, а по стильным галереям «Белладжио». Шли молча. Антон посматривал на Риту и гадал, о чем так сосредоточенно она думает. Он не знал, что, прилетев в день их расставания в Мюнхен, Рита отыскала на парковке свою машину, села за руль, включила зажигание, но не смогла никуда уехать. К горлу подступил ком, из глаз ручьем потекли слезы. Капитан БНД позорно плакала, как вполне обычная женщина. Ей, практичной, умной и расчетливой, хотелось тогда только одного: чтобы ее русский любовник взял на себя смелость не отпускать ее из своей жизни. Ну разве существуют препятствия для свободных, любящих друг друга людей?! Границы? Визы? Психология? Мишура…

Любовь-то все одно сильней.

Ох, как же скучала она по Антону и как же одновременно зла была в тот день на него! Именно поэтому, когда шеф ее департамента, Ханс Майер, проинструктировал Риту относительного нового задания, она с большим трудом сдержала эмоции. Рита захотела отомстить Антону за потухшее чувство, за нерешительность, за то, наконец, что так и не сумела его позабыть и всякий раз сравнивала всех мужчин с этим русским. Сравнение выходило не в их пользу. Были среди них красавчики да умники, а вот душевности в отношениях не хватало.

Встретившись с Антоном Ушаковым в Лас-Вегасе, она поняла: задание будет выполнить нелегко. От чувства мести не осталось и следа.

«Определенно, девчонок нельзя брать в разведку», — думала Рита, входя с Антоном в лифт.

Поднявшись на двенадцатый этаж, они прошли по коридору и остановились у номера Антона. Он долго искал ключ, который всего лишь минуту назад предъявлял перед лифтом охраннику в малиновом костюме. В голове у Антона шумело от виски. Он чувствовал, что близок к стадии безоглядного продолжения, невзирая на возможные последствия. Наконец электронная карточка отыскалась, но упорно не желала отпирать дверь.

— Помнишь, что в «Красотке» Ричард Гир говорит в подобной ситуации? — спросила Рита, улыбаясь.

В ее речи теперь слышался явный немецкий акцент, что свидетельствовало и о ее уже далеко не первой трезвости.

— I miss keys — скучаю по ключам, — ответил Антон, и дверь отворилась.

Они вошли в номер. Антон прошел в гостиную, включил торшер и остановился как вкопанный. Посреди комнаты, по-хозяйски развалившись в кресле, сидел незнакомый ему человек и держал в руке серебристый пистолет. Антон испытал липкий, выключающий все остальные чувства страх смерти, через который ему уже довелось однажды пройти в Воронеже, когда на них с Игорьком один «крендель» вот так же наставил револьвер.

— Таблички, — произнес незнакомец по-русски. — Прошу без промедления сообщить, где они находятся. Только очень быстро, пожалуйста. Вы мне безразличны, поэтому я могу вас убить, а могу оставить в живых.

Он говорил спокойно, с чуть различимым «прибалтийским» акцентом, пистолет с навернутым на ствол глушителем держал направленным на Антона. Незнакомец имел вид вполне обычный: роста невысокого, телосложения скорее даже щуплого, более того, он щурился, что свидетельствовало то ли о близорукости, то ли о дальнозоркости.

Этот недостаток не помешал ему, хотя и с некоторым опозданием, различить в темноте коридора фигуру Риты. Он на секунду отвлекся и отвел пистолет в сторону, видимо, имея намерение «попросить» Риту присоединиться к Антону.

Действие вновь опередило мысль — Антон схватил торшер и, не раздумывая, движимый лишь желанием избавиться от непрошеного гостя, встрявшего в его добрые романтические планы на вечер, нанес незнакомцу сокрушительный удар.

Удар пришелся по руке, в которой тот держал пистолет. Оружие отскочило в сторону, под ноги Рите. Она поспешно подняла пистолет, проверила предохранитель и для верности передернула затвор. Затвор выбросил на пол пулю и дослал в ствол другую.

Тяжело дыша, хозяин оружия держался за локоть. Его левая щека заметно покраснела. Глаза выражали абсолютную растерянность.

— Давай, гадина, рассказывай, какие у тебя здесь дела, а то она тебя пристрелит, — сказал Антон и тут же почувствовал, как к нему возвращается трезвость, а вместе с ней беспорядочные мысли о том, как дальше следует поступить. — Или ты не знаешь, что такое «гадина» по-русски?

Вместо ответа незнакомец что-то промычал, пытаясь пошевелить ушибленной рукой, и громко застонал от боли.

Антон и Рита переглянулись.

— Полицию звать? — спросил Антон.

Рита покачала головой. Антон кивнул в сторону незнакомца, дескать, «а с этим что делать?»

— Может быть, из окна его выкинуть?

— Не выйдет — окна не открываются. Не бить же стекла — нам тут еще жить.

— Нам?

— А как ты хотел? Столько стресса и напрасно?

— Как же ты мне нравишься, Рита!

— Раньше ты говорил, что любишь меня. Эй, тихо сидеть, а то прострелю вторую руку! — прикрикнула Рита на незнакомца, и стало ясно, что английскую речь тот понимает. — Милый, — она протянула Антону пистолет, — надо посмотреть карманы мальчика. Сладишь с этой штуковиной?

— Ask… — ответил Антон и кивнул. — Только можно я больше не буду передергивать затвор, а то раскидаем патроны по всему номеру?

— Уже шутишь? — удивилась Рита. — Вот это выдержка! Может, и ты из разведки?

Оружие было что надо. Надежная «беретта», пятнадцать патронов в магазине, один — в стволе. Пока Антон разглядывал пистолет, незнакомец окончательно пришел в себя и энергично зашевелился в кресле.

— Не двигайтесь, — попросил его Антон, — а то я могу случайно нажать на курок, потому что нечасто держу в руках оружие.

Незнакомец исподлобья глянул на Антона и даже выдавил из себя подобие улыбки. Чувствовалось: нелегко дались ему улыбка и речь. Очевидно, удар торшером стал примером непропорционального применения силы.

— Да вижу я, что вы любитель, — произнес он по-английски, и стало очевидно, что это его родной язык. — Отдали бы таблички, и были бы свободны. А теперь уж вам точно не жить… — незнакомец закашлялся и скривился от боли.

— Последнюю фразу не расслышала, — Рита достала из внутреннего кармана его пиджака бумажник, паспорт и какие-то визитки.

— Угрожает, — с видимым спокойствием пояснил Антон.

Ему было неприятно слышать угрозу. Уж очень натурально она звучала… Фатально…

— Не страшно. Они обычно всегда угрожают.

— Они? — переспросил Антон. — Обычно?

Рита не ответила. Она открыла бумажник, порылась в нем, извлекла сложенный вчетверо лист бумаги, небольшую фотографию. Потом бросила все, кроме листа, на кровать. Внимательно прочтя содержимое записки — а это была записка, — Рита нахмурилась так сильно, что в полумраке комнаты ее лицо на секунду показалось Антону незнакомым, так исказились его черты.

— Что-то не так, дорогая? — Антон не сводил глаз с незнакомца и не убирал палец с курка.

— Да, — ответила Рита. — Что-то не так.

В дверь постучали. Рита вздрогнула, Антон усмехнулся.

— Кто это может быть? — прошептала Рита.

— Ничего страшного. Мы ведь с тобой по дороге заказывали обслуживание в номере…

Громкий голос за дверью торжественно объявил:

— Housekeeping!

— Черт! Это горничная! — воскликнула Рита.

Антон бросился к двери, намереваясь попросить горничную прийти попозже, но тут неожиданно подал голос незнакомец:

— Come in, please!!! — что есть силы закричал он. — Входите, пожалуйста!

Горничная отворила дверь своим ключом и вошла в номер.

Глава двадцать седьмая

Дождь лил в Москве уже которые сутки. Мелкий мусор, машинное масло, грязь смешивались с тополиным пухом, превращаясь в жидкую, экологически вредную смесь. Поднявшийся ветер выгибал зонты, и промокшие насквозь прохожие, ругая «прекрасное» лето, боролись с ветром на ходу, шлепая по лужам, задевая полами плащей беспорядочно припаркованные у обочин дорог и прямо на тротуарах грязные машины.

Сыро было и пасмурно в Москве всю первую половину июня. Лишь только числу к пятнадцатому показалось на небе солнце, подразнило москвичей немного и тут же опять спряталось за тучи. Но дождь наконец-то прекратился.

Именно в этот вечер из проходной солидного учреждения, что протянулось фасадом вдоль улицы с мирным названием Житная, бодрым шагом вышел мужчина средних лет. Он с удовольствием вдохнул пропитанный бензином воздух, пересек площадь, посреди которой высилась громадная статуя вождя мирового пролетариата, перешел на другую сторону широкого проспекта, поймал «частника» — и был таков.

Машина доставила пассажира до смотровой площадки на Воробьевых горах, где его уже ждали.

— Здравствуйте, Александр Валентинович, — приветствовал его солидный господин в твидовом пиджаке.

— Здравствуйте. Сергей Самуилович?

— Он самый. Ну что, промурыжили вас органы?

— Не так чтобы очень… Повезло мне, попался умный следователь.

— Исаков?

— Да, Лешка. Хороший парень.

— Значит, в органах не задержится.

— Никому не дано знать свою судьбу, — заметил философски Александр Валентинович.

После случая в Воронеже его доставили в Москву, где несколько дней с пристрастием допрашивали, пытаясь обнаружить его участие в преступных замыслах Григория Привольского. Установить истину было не так-то просто. Задержанные охранники Центра с большой неохотой давали показания. Исаков даже как-то разоткровенничался с Тихоновым, в тот момент еще подозреваемым, и в сердцах предположил, что любым их показаниям грош цена, так как все, что они плетут, — ложь и выдумки от начала до конца.

Лишь только непричастность Тихонова к убийству Плукшина стала очевидной, Исаков решил применить к бывшему подозреваемому политику пряника. Ему позарез требовалось установить, знает ли тот хотя бы что-то о местонахождении пропавших из Центра табличек. Однако расколоть Тихонова Исакову так и не удалось, и он скрепя сердце подписал пропуск, дающий Александру Валентиновичу право покинуть опостылевший казенный дом.

Алексей хотел приставить к Тихонову «наружку», но сам к тому времени уже порядком устал от всей этой таинственной истории. Тем более что серьезное преступление — убийство — было успешно раскрыто (кстати, не без помощи Александра Валентиновича и его собачки), а от табличек проклятых пускай голова болит у директора Сосновского. Сам проворонил. Исаков, обрадовавшись такому своему решению, тут же сел и написал заявление об отпуске… начисто забыв о своем бывшем однокласснике, который так и остался объявленным в местный розыск…

Что касается Александра Валентиновича, то для него эпопея с артефактами только начиналась. Ведь он уже несколько дней не общался с Антоном. И даже не знал, где тот находится, жив ли… Попытки дозвониться до Антона по дороге на встречу с Сосновским успехом не увенчались.

Сергей Самуилович свой разговор с Тихоновым начал с признания:

— Вы знаете, я ведь составил специальное письмо в Администрацию президента и приложил к нему копию записки Плукшина…

— Отправили?

— Отправил, — сокрушенно произнес Сосновский. — Теперь и меня, скорее всего, отправят. В стойло.

— Куда?

— Век доживать на пенсии, вот куда.

— Необязательно.

— Уверен, поскольку идиот не имеет права руководить секретным научным центром.

— Вы не идиот.

— И я так считал. Но потом позволил себе принять на веру гипотезу Плукшина о сенсации века…

— Сейчас уже не верите?

— Верю, что нашли нечто уникальное. Знаете, что я думаю? Это вполне могут быть доисторические таблички, изначально обнаруженные где-нибудь в Малой Азии… А на Тунгуску их подбросили, чтобы смутить неокрепшие умы таких энтузиастов, как Привольский, и экзальтированных ученых вроде Плукшина…

— Таким образом, ценность эти «скрижали» все равно имеют?

— Без сомнения. Привольский ведь хотел их продать.

— Мне он рассказывал о миссии спасти человечество.

— Как же! — в голосе Сосновского послышалась горечь. — В момент убийства он находился в квартире Плукшина. Уверен, ликвидация Вилори-ка Рудольфовича в его планы не входила, просто у одного из архаровцев Устинова нервы сдали. Тут подворачивается ваш Антон Ушаков. Вот и решают они устроить подставу… — Сосновский поморщился. — Простите великодушно, вынужден использовать жаргон. Антон с его отпечатками и зонтиком оказался весьма кстати. Хорошо еще, что удалось пристроить дело Ушакова к Исакову. Иначе, глядишь, до Привольского и не докопались бы. Понятно, что Устинов решил заработать самостоятельно и, устроив нападение на меня — если хотите, расскажу как все было, — отнял одну табличку.

— Кто был информирован о пропаже табличек? — спросил Тихонов.

— Никто, кроме отдела Исакова, — уверенно заявил Сергей Самуилович. — Так вы все-таки знаете, где они теперь? У Антона?

— Не верится, что все на самом деле так просто, — качая головой, заметил Александр Валентинович, сочтя нужным повременить с ответом. — Привольский — ученый, ваш заместитель. Неужели он просто-напросто хотел продать таблички?

— Абсолютно точно. Я даже знаю кому.

— Интересно…

— По иронии судьбы, это мой старый знакомый, ныне работает в ЦРУ. Большой специалист по Восточной Европе. Начинал службу в Берлине, как раз в те дни, когда там стали возводить стену. Жил в России, объездил половину Союза в свое время. Человек блестяще образованный, знающий толк в археологических ценностях.

— В Берлине? Как забавно…

— А что такое?

— Видите ли, Вилорик Плукшин тоже находился в 1961 году в Берлине. Проходил срочную.

— Любопытно. Но в этом, согласитесь, нет ничего удивительного.

— Вы так считаете? — спросил Тихонов.

— Уверен.

— А я, знаете, в случайности не верю. И кстати, я вот сейчас только понял: он никогда и ничего не рассказывал мне про свою службу в группе советских войск в Германии.

Они стояли, облокотившись на парапет, любуясь самым красивым видом Москвы. Тихонов достал сигарету, закурил.

— Не желаете? — спросил он Сосновского, протягивая тому пачку «Кэмел».

— Очень хочется, но не буду. Дал зарок больше не дымить. Хотя, говорят, в мои годы бросать поздно.

Тихонов пожал плечами.

— Теперь ясно, зачем Привольский настойчиво продвигал версию о космическом происхождении табличек. Пытался увести процесс исследований в русло фантастики, принижал археологическую ценность находки, — заметил Сергей Самуилович.

— Я читал дневник Плукшина, который достался мне по наследству, — сказал Тихонов. — Уверен, с табличками не все так просто. И еще… Вы хорошо сделали, что отослали письмо в Администрацию. А вдруг там отнесутся к предупреждению Вилорика Рудольфовича серьезно?

— А я вот теперь в этом сомневаюсь. Если бы под документом стояла подпись пророка Моисея… Так что там с дневником-то?

— Дело в том, что и я не понимаю, с чем мы с вами имеем дело. Из дневника следует, что пятая табличка, которую у вас похитили, служила ключом к правильной расшифровке текстов.

— Так он же все и так расшифровал? — удивился Сосновский.

— Его версия расшифровки — лишь один вариант из многих возможных…

— Я, кажется, понимаю, о чем речь, — проговорил Сосновский. — «У Торы семьдесят лиц».

— Верно, — согласился Тихонов. — Поскольку Плукшин считает, что тексты на табличках из тайги имеют тот же источник, что и скрижали Моисея…

Сосновский аккуратно откашлялся в кулак и искоса глянул на Александра Валентиновича.

— Тот же источник, что и скрижали Моисея? — переспросил он.

— Сергей Самуилович, — продолжал Тихонов. — Плукшин никогда в жизни слов на ветер не бросал. Эти таблички произведены из «метеоритного камня». Определить его возраст нереально: сто лет, двести миллионов, триста… Ящик для боеприпасов, в котором таблички были найдены, сделали в 1914 году в Германии. Таблички извлекли из озера Чеко весной этого года. Если бы не ящик из оцинкованного железа, никогда бы ваши миноискатели, или что еще вы там использовали, не обнаружили бы осколков метеорита. Некто Куликов, ученый, держал таблички в руках до вас и даже сделал попытку перевести их на русский. Больше того, одну из них он взял с собой на память, после чего она, спустя годы, каким-то чудом попала к Вилорику. Ящик и его содержимое, ну, кроме пятой таблички, этот ученый не уничтожил, а зачем-то выбросил в озеро. Значит, либо торопился, либо хотел, чтобы оставался шанс, что его со временем найдут.

— Все верно, — заметил Сосновский. — Мы знаем, что таблички попали в озеро в начале прошлого века. Откуда они взялись, где были раньше, прилетели к нам из космоса или оказались в тайге иным способом? Это все вопросы, на которые ответа нет.

— Если верить Плукшину, на данный момент у нас на руках действительно имеется только один факт: автором начертанного на «тунгусских скрижалях» мог быть человек, владевший правилами составления текстов на древнееврейском языке и типографией, с помощью которой возможно наносить тончайшие рисунки на сверхпрочный материал. Материал, который даже поцарапать невозможно. Но и это не самое главное. Этот автор обладал даром вкладывать в один и тот же текст десятки значений. Так что интерпретировать написанное на табличках можно по-разному.

— Но логика-то должна быть? Иначе нетрудно подогнать эти тексты под любую философию, сфальсифицировать наконец, — заметил Сосновский.

Тихонов приосанился. Это была «его» тема.

— Толкование книг Библии — наука, которая будет посложней математики, потому что не на всех этапах расшифровки ее тексты поддаются систематизации с помощью обычной человеческой логики, — заметил он. — Перевести арамейские или даже древнееврейские тексты можно с высокой точностью. Классных специалистов мало, но они есть. Но каждый библейский стих имеет семьдесят уровней интерпретации. Среди них: «простой смысл», обозначающий исторический фон описываемых событий, «скрытый намек» или иносказание, толкование символов, зашифрованных в простом повествовании, и, наконец, «тайна» — таинство высшей жизни, доступное лишь особо духовным людям, пророкам.

Таблички, найденные в тайге, воспроизводят один из вариантов книги «Исход», в которой содержатся заповеди, полученные Моисеем на горе Синай. Поэтому не исключено, что ваша теория, Сергей Самуилович, верна, и мы имеем дело не с пришельцем из космоса, а с умело «подброшенным» посланием человечеству из его же прошлого.

Вопрос: отчего надо таким экстравагантным способом напоминать людям о полученных на Синае законах, которые по сути являются основой современных представлений о нравственности? Быть может, дело в том, что у науки появились претензии вселенского масштаба и некоторые ученые уже мнят себя богами? Вспомним хотя бы пресловутый коллайдер, где пытаются на полном серьезе воспроизвести модель Большого взрыва…

— Вы считаете, нас просят остановиться, пока не поздно? Хорошо еще, что предупреждают, верно? Строителя Вавилонской башни Нимрода и его последователей Бог взял да и рассеял по всей Земле без предварительного уведомления.

— Прекрасная аналогия. Начинаешь сомневаться в божественном авторитете — получи потоп или утрату взаимопонимания между народами. Отвечаю на ваш вопрос: думаю, нас действительно предупреждают. Жаль только, тексты многосмысленны, и Плукшин в какой-то момент теряется в догадках и путается в собственных умозаключениях. Правда, я отдал дневник, не успев прочесть его до конца…

— Отдали Ушакову? — Сосновский пристально глядел на Тихонова.

— Ему, — вздохнул тот.

— И таблички у него?

— Надеюсь.

— Как это?! То есть они у него все-таки были?

— Были, были или есть… А этот ваш агент ЦРУ очень сильно интересовался находками?

— Да, очень, — Сосновский заметно разволновался, в голосе зазвучали нотки негодования. — Что ж вы сразу-то не сказали про таблички?

— Погодите вы, — остановил его Тихонов. — Человек в беде. Все из-за ваших табличек…

— Можно подумать! Вернули бы их в Центр, да и не было бы проблем.

Они замолчали. Наконец Тихонов, как бы размышляя вслух, заметил:

— Вот если бы Куликов оставил еще какие-то более подробные записи! Может, попробовать порыться в спецархивах? В Академии наук? На фронте он мог вести дневник… Надо же, такого ученого — и отправили на фронт…

— Слышал я, — мрачно проговорил Сосновский, — он добровольцем на фронт пошел, а потом попал в плен, где и скончался.

— Интересно… — проговорил задумчиво Александр Валентинович. — Немцы-то понимали, кто у них в лагере сидит? Если да, не исключено, что у них могли остаться его записи. Все-таки смущает меня нездоровый интерес американцев к «скрижалям». А вдруг они знают про них такое, что нам неизвестно? Особенно принимая во внимание, сколько денег предлагали американцы за таблички Привольскому. Ну, может, предлагали и больше, но мне он назвал именно такую цифру, когда вербовал к себе в подельники.

— Много денег? — с праздным безразличием в голосе поинтересовался Сосновский.

— Не могу точно вспомнить. Не то пять, не то пятьдесят миллионов. Долларов, разумеется.

На смотровой вдруг стало очень тихо. Все мысли директора Центра закрутились вокруг баснословной стоимости четырех небольших пластинок с текстами, которые можно интерпретировать как твоей душе угодно.

«Да на эти деньги можно несколько лет финансировать самые смелые эксперименты Центра! К тому же покупатель Стайкер, мой приятель. Что же он мне-то не предложил таблички продать? Вместо этого рассуждал о природе добра и зла…»

— Даа… — протянул Сергей Самуилович. — В чем-то я понимаю Гришу. Такие деньги кому угодно могут вскружить голову.

— Вы правы, — кивнул Тихонов. — Никто не устоит. По крайней мере, от мыслей противных не уберечься, когда речь идет о пятидесяти миллионах. Да и пять тоже — деньги немалые. Вы сколько получаете в месяц?

Сосновский улыбнулся.

— Миллион, — сказал он. — Только в рублях. И не в месяц, а за год. И еще премиальные.

— Будь здесь Вилорик, он бы точно сказал, что все это обязательно, непременно должно стать достоянием общественности.

— Почему вы так уверены? Он же вынес таблички из Центра!

— Думаю, он был посвящен в планы Привольского и потому опасался, что Григорий Аркадьевич сделает это раньше. И уж тогда пиши пропало.

— А что если он был с ним заодно и в процессе они что-то там не поделили между собой? — предположил Сосновский.

— Никогда не поверю, — твердо возразил Тихонов. — Знаете, Плукшин сказал бы, что мы сошли с ума, если даже думать осмеливаемся о продаже этого сокровища…

— А мы позволяем себе об этом думать? — Сосновский лукаво глянул на Тихонова.

— Разве нет?

Глава двадцать восьмая

Антон Ушаков лежал на кровати. У окна, за которым открывался один из самых любопытных в мире видов, были разбросаны детали разбитого торшера. На улице светало. Антон бросил взгляд на часы. Было около пяти утра. Он решил повторить попытку дозвониться до Тихонова. Ему удалось это с первого раза, однако звонок тут же сбросили. Он набрал номер повторно, и на этот раз (о чудо!) услышал в трубке родной голос Александра Валентиновича:

— Наконец-то, — произнес Антон вместо приветствия.

— Слава тебе, Господи… Привет, герой, — раздался счастливый голос Тихонова. — Домой не пора?

— Рад бы, но пока не могу. Появились срочные дела. Как вы? На свободе?

— Да, откинулся. Какие такие срочные дела? Послушай, тебе надо как-то выбираться оттуда.

— Дядя Саша, напоминаю: это вы меня сюда определили.

— И правильно сделал. Но всему свое время. Так что, сынок, бери шинель…

— Пока бесполезно, Александр Валентинович. Теперь просто так не выпустят. К тому же я прочел то, что вы давали мне с собой в дорогу. И, надо сказать, есть над чем подумать.

— Темнишь. Скажи, а багаж не потерял, случайно?

— Не беспокойтесь.

Антона немного разочаровала долгожданная беседа с Тихоновым. Что-то было странное, непривычное в его тоне и манере общения, не свойственное, не до конца искреннее. И еще чувствовалась в голосе дяди Саши неуверенность. Он чего-то не договаривал, будто хотел выступить с предложением, но не был уверен, что его правильно поймут.

В общем, беседа вышла скомканной, изобиловала недоговорками, намеками… Антону опять оставалось ждать у моря погоды. И опять, уже в который раз, разгадывать ребус под названием «Рита».

Вчерашний инцидент вскрыл еще один «заговор». Выяснилось, что Антон отходил торшером коллегу своей подруги, специального агента ЦРУ. Раньше Антон и предположить не мог, что сможет на равных тягаться со спецагентами…

Задания Риты и вчерашнего непрошеного гостя были частью одной операции, однако агенты не согласовали свои действия, что привело к непредвиденному инциденту. ЦРУшник не ожидал возвращения Антона в номер в компании Риты. Неизвестно еще, как бы развивались события, не окажись она рядом с Антоном. Коллега Риты, отделавшийся сильнейшим ушибом, на глазах переменился, с виду зла на Антона не держал, перестал угрожать. Больше того, всячески демонстрировал сочувственное отношение к обидчику.

Накануне вечером они, кое-как успокоив перепуганную горничную, удалились вместе с Ритой для продолжения своей шпионской разборки, оставив Антона в холодной постели наедине с нестройной чередой мыслей.

Дело запуталось основательно. На листке бумаги, который Рита извлекла из кармана пиджака своего коллеги, значилась недвусмысленная инструкция довести до конца процесс дознания в отношении русского гражданина Ушакова. Вплоть до применения жесткого прессинга.

Тут-то и случилось непредвиденное.

Поскольку о возможности столь сурового поворота в судьбе ее бывшего возлюбленного Риту никто не предупреждал, она, мягко говоря, взбунтовалась. Для начала Рита подняла с постели свое начальство и потребовала объяснений. Начальство сначала пыталось строго вразумить Риту, но видя, что от выговора будет только вред делу, всю вину свалило на ЦРУ. Получив от руководства гарантии безопасности для своего подопечного, по крайней мере на время операции, Рита отвезла потерпевшего агента в госпиталь, после чего потребовала встречи с его начальством.

— Это невозможно, — заявил он.

— Послушайте, — резонно заметила в ответ Рита. — Мы с вами делаем одно дело. Поверьте, я знаю русских. С ними надо работать деликатно и даже нежно.

Сотрудник ЦРУ не сумел сдержать ироничную улыбку. Рита ее проигнорировала.

— Предположим, таблички не у него и не в США. Или он знает нечто важное, что не расскажет первому встречному даже под пистолетом. Вы ведь видели, этот парень далеко не робкого десятка… Вы что, отправите его на допрос в тюрьму ЦРУ? Это международная операция. И подчиняться должна международным правилам и законам. Будьте добры, устройте мне встречу с вашим боссом.

Собеседник сдался, набрал чей-то номер и сообщил Рите, что ее будут ждать у входа в отель «Уинн» в четыре часа пополудни. Тогда Рита оставила сотрудника ЦРУ на попечение врачей, а сама отправилась в гостиницу, к себе в номер, где проспала до рассвета.

Все еще находясь под влиянием перемены часовых поясов, она с легкостью проснулась, вскочила с постели, привела себя в порядок и вскоре уже стучалась в дверь комнаты, где проживал Антон Ушаков.

Он открыл дверь, все еще сонный. Его глаза улыбались. Тут Рита поняла, что так и не смогла до конца разлюбить этого русского. Еще бы! Это ведь из-за него она устроила истерику начальству и начала собственную игру с Лэнгли.

«Как я только могла решиться на такое? — мысленно спрашивала она себя. — А что еще было делать? Они бы его, чего доброго, просто ликвидировали, а я ведь его люблю. Впрочем, это не мешает мне выполнить задание, верно? В конце-то концов, я спасла парню жизнь, и он теперь мне обязан».

Рита обняла Антона так крепко, как только могла, и они наконец поцеловались.

Рита встретилась с сотрудником ЦРУ, оказавшимся одним из руководителей Научно-технического директората, проводящего исследования и разработки в области технических средств сбора информации. Именно этот директорат осуществлял обмен информацией с крупнейшими научными центрами США. Ее собеседник, Джордж Стайкер, руководил управлением исследований и разработок технических систем. Говорили, что это подразделение занимается даже такими проблемами, которые общественное мнение, как правило, относит к сфере научной фантастики.

Стайкер накануне вернулся из России и на встречу с Ритой прибыл утомленный длительными перелетами.

Но любопытство взяло верх — он не пожелал отказать себе в удовольствии взглянуть на нахальную девчонку из БНД. В то же время в голове Стайкера созрел немудреный, но, как он думал, перспективный план действий.

Он привез на встречу дневник, оставленный ему в наследство спившимся эсэсовцем. Стайкер рассчитывал на откровенность Ушакова смелой девушке Рите, тем более если она продемонстрирует ему этот любопытный предмет. Быть может, тогда откроется местонахождение таинственных табличек. Или удастся убедить этого мальчишку продать их американцам за разумные деньги.

На встрече Стайкер передал Рите тетрадь, сообщив мимоходом, что именно она является ключом к разгадке тайны всей находки.

Антон и впрямь был искренне удивлен, что на свете существует еще одно косвенное доказательство уникальности тунгусских табличек.

— Рита, зачем все это нужно спецслужбам? — спросил Антон, перелистывая страницы тетради.

Они заперлись в его номере и, устроившись у журнального столика, пили кофе и беседовали.

— Спецслужбам до всего есть дело, — пояснила Рита. — Даже если никто не понимает, с чем это мы столкнулись.

— Да? Говоришь, никто не понимает? Но ведь это же элементарно. Обычное послание из другого мира, а также пророчество и напоминание о том, что вечные заповеди, единожды озвученные представителю рода человеческого, никто не отменял, — не раздумывая, выпалил Антон и даже сам изумился, насколько складно вышла у него эта фраза, особенно принимая во внимание тот важный факт, что произносил он ее на английском, то есть неродном языке.

Он вдруг поднялся, что-то поискал в ящике письменного стола, затем порылся в шкафу, пошел в коридор, где проверил сейф, и вернулся оттуда опечаленным.

— Твой коллега украл тетрадку одного профессора, который расшифровал таблички.

— Да что ты? Уверен?

— Конечно. Кто же еще? Горничная?

— Я постараюсь вернуть тебе этот дневник, — уверенно пообещала Рита.

— Как же он умудрился? Ты ведь его обыскала? Жаль. Впрочем, я суть помню. Речь там действительно шла о заповедях.

— Не думаю, что дело только в заповедях. За них не предложили бы такие большие деньги.

— Какие деньги? Кто предлагает?

— Скажем, правительство США.

— Много дают?

— Если тебе интересно, я могу узнать подробности. Скажи, — осторожно, взвешивая каждое слово, поинтересовалась Рита, — если бы таблички были с тобой, ты согласился бы на переговоры об их потенциальной продаже? Они с тобой?

Антон пристально посмотрел на собеседницу. И решил рискнуть.

— Скажем, они недалеко.

— Покажешь?

— Позже, возможно…

— Интересно, где ты их прячешь? В мини-баре?

— Скажем так: там, где дальновидные постояльцы отелей, как правило, хранят особо ценные предметы.

Рита всплеснула руками.

— Неужели все это время они преспокойно лежат в сейфе гостиницы?

Антон кивнул.

— Как замечательно, что среди разведчиков попадаются тупые! — воскликнула она. — Тот парень с пистолетом даже не подумал об этом!

— Ну, может быть, среди западных разведчиков и есть тупицы, но это не относится к русским разведчикам, — с абсолютной серьезностью уточнил Антон. — Один наш разведчик до президента дослужился.

Перед тем как расстаться с Ритой, Стайкер обратил ее внимание на один из рисунков в дневнике пленного русского ученого. Вроде как очередное изображение таблички, но в этот раз та была скорее похожа на экран современного плоского телевизора или ноутбука. По мнению Стайкера, такое сходство не могло быть случайным. Во времена, когда русский исследователь писал свои заметки, телевидение все еще было делом будущего, и с помощью графики он просто отобразил суть полученной при расшифровке табличек информации.

Предположительно, в определенных обстоятельствах у табличек открывались необычные свойства: из фрагментов металла (или камня) они трансформировались в техническое устройство для приема или же передачи информации.

Рита рассказала Антону гипотезу, вычитанную, точнее высмотренную, Стайкером в дневнике Куликова. Антон пожал плечами.

— Таблички перемешивались много раз, складывались и раскладывались. Ничего от этого не менялось.

— Я так и знала. А что на них написано? Ты смог выяснить?

— Ничего особенного. «Всего лишь» новые заповеди для человечества, почти дословно копирующие известные со времен Исхода нормы нравственности. Плюс пророчества, предсказания… Их надо опубликовать для всеобщего сведения. Люди должны знать, что над человечеством нависла невиданная, смертельная угроза.

— И чего следует опасаться?

— Ну, смотри, — начал Антон. — Русский профессор, который все это расшифровал, утверждает, что Земля притягивает темную энергию, которая в конечном итоге может ее разрушить. Тунгусский метеорит — предупреждение. Глыба шириной всего лишь 50 метров натворила в тайге таких дел… А ведь может случиться и нечто более страшное. Например, прилетит астероид и спровоцирует всемирный потоп.

— Кино пересказываешь?

— В кино, Рита, если ты имеешь в виду фильм «Армагеддон», миссия на астероид спасает планету. Здесь же, на этих табличках, есть пророчество, что не технология способна спасти человечество, а уменьшение выбросов в космос темной энергии. Обрати внимание: наука и религия очень близко подходят друг к другу в рассказе о сотворении мира. Теория «первоначального взрыва» и история о том, как Бог сотворил небо и Землю, — это, по-моему, разные трактовки одного и того же события. В любом случае вначале был замысел. Истоки физического мира кроются в духовной сфере. Как и истоки наших неприятностей. Нам предлагается всего-то перестать грешить ежечасно и постараться решить глобальные проблемы.

— Например?

— Заняться решением экологической проблемы, не тормозить развитие альтернативных источников энергии, прекратить локальные войны и территориальные споры, которые могут спровоцировать мировой катаклизм, победить в себе расовую и национальную нетерпимость, накормить голодных африканских детишек…

— Погоди, постой… И это все, что там написано?

— Не все. Есть пророчества. Насколько они точны, можно судить по тому, что многие из них уже сбылись. К примеру, о появлении Ленина или про черного президента «родины говорящей мышки».

— Мне кажется, ты шутишь, Антон.

— Ну, насчет Америки и Микки-Мауса — да. В остальном же я абсолютно серьезен. И потому-то мне непонятно, отчего ЦРУ так интересуется этой находкой.

— Знаешь, если все, что ты говоришь, правда и содержание табличек заключается именно в этом, тогда им грош цена.

— Как так? А пророчество о гибели планеты в 2029 году? Есть такой астероид, названный Апофисом. Он в пять раз крупней Тунгусского «метеорита». И именно он летит в направлении нашей планеты. По расчетам астрономов, Апофис должен задеть так называемую зону геостационарных орбит как раз в 2029 году. Если использовать иудейское летоисчисление, то 2029 год — это 5789 год «от Адама», «шестое тысячелетие». Согласно предупреждению, которое Плукшин разглядел в «скрижалях Тунгуски», Апофис прилетит к нам в гости за 211 лет до наступления «седьмого тысячелетия», когда человечество должно обрести счастье и покой. Судя по нашему поведению, эта счастливая судьба нам, к большому сожалению, не светит.

— Я где-то читала про этот Апофис. Есть даже специальная программа НАСА, вашего Роскосмоса и, по-моему, китайского космического агентства.

— А что толку в этой программе? На геостационарных орбитах вращаются почти все земные навигационные спутники. Они обязательно выйдут из строя, а без них все мы просто ослепнем! И потом, в табличках ясно и определенно сказано: темная энергия погубит Землю. Техника нас не спасет. Изменимся и только тогда спасемся. Надо обязательно отправить фотографии табличек и перевод всем мировым правительствам!

— Ты ненормальный, — вздохнула Рита. — Но это так похоже на тебя. Я выйду ненадолго? Мне нужно сделать один звонок.

— В ЦРУ?

Рита улыбнулась и кивнула. Она отсутствовала довольно долго.

— С тобой желает встретиться представитель Управления, — сообщила она Антону, лишь только вошла в номер.

Глава двадцать девятая

— Антон, простите меня, но вы рассуждаете наивно. Предположим, это и есть «новые скрижали», но кто нам поверит? Что сейчас может заинтересовать людей? Я отвечу: новые материальные ценности, зрелища, трагедии в прямом эфире, новейшие технологии, гаджеты, оружие. Это дает моментальный эффект. А заповеди — просто слова. Заповеди нужно долго и упорно проповедовать, — Джордж Стайкер не забывал потягивать из трубочки ice tea в лобби-баре гостиницы «Белладжио».

Антон сидел напротив, слушал внимательно, забыв про кофе.

— Со времен Моисея прошло слишком много времени, тысячелетия! — рассуждал Стайкер. — Все переменилось. Достаточно привлечь телевидение, и мы экономим сотни лет, полных опасными путешествиями по горам, лесам, пустыням, городам и селам, сотни лет хождения по мукам, которые достались апостолам и проповедникам, несшим в народ учение о праведной жизни… Но сейчас, в эпоху безверия, кому это нужно?!

— Допустим, — заметил Антон. — Но тогда к чему весь этот разговор?

— Продайте мне ваши таблички, — вместо ответа выпалил Стайкер, бесцеремонно глядя в глаза Антона.

Антон улыбнулся:

— Можно узнать, зачем вам абсолютно бесполезные артефакты?

— Предположим, я хочу передать их Ватикану.

— Передать или перепродать?

— Вам не все ли равно, раз вы получите деньги?

— Предположим. Но, как вы знаете, эти таблички не мои. Так что купить вы их можете только у того, кому они принадлежат.

— Господин Ушаков, не забывайте: вы нелегально ввезли на территорию США археологические ценности. И нелегально вывезли их из России.

— Это не запротоколировано.

— Правильно. Поэтому я с вами до сих пор разговариваю. Впрочем, я не собираюсь оказывать на вас давление. Подумайте несколько дней и после сообщите о вашем решении. Совет номер один: не упустите свой шанс. Как мне кажется, пять миллионов долларов не помешают в наше время. Да, возвращаю вам дневник вашего профессора. В качестве жеста доброй воли. Его содержание лишь подтверждает мои скучные догадки об отсутствии практической пользы от наших артефактов, — Стайкер положил на стол тетрадь Плукшина.

— Спасибо, — процедил сквозь зубы Антон.

— Скажите спасибо своей знакомой. Это она решила вернуть то, что сама и взяла. Совет номер два: не доверяйте женщинам. Всего хорошего.

— Пять миллионов, — повторил Антон, проводив взглядом Джорджа Стайкера. Затем попросил счет, расплатился и вышел из отеля.

Он собрался прогуляться по городу, развеяться, отключиться. На улице было влажно и душно, как в сауне у Александра Валентиновича. Антон пошел вдоль ограждения искусственного озера, где каждые пятнадцать минут «пели» самые грандиозные в мире фонтаны.

«Любопытно… — думал Антон, любуясь иллюминацией Лас-Вегаса. — Какое, однако, интересное у них государство. Пять миллионов долларов. Неужели этот крендель взаправду готов мне их заплатить?»

Антон несколько раз звонил Рите. Ему не терпелось понять, правду ли говорил американец. Действительно ли она похитила дневник Плукшина. Но ее телефон не отвечал. Друг, ради которого он и приехал поначалу в Лас-Вегас, тоже куда-то запропастился…

Вернувшись в гостиницу, Антон заказал в номер жаркое из баранины и бутылку вина.

Когда ужин был съеден, а вино выпито, он подошел к окну и долго изучал уникальный пейзаж. Макет Эйфелевой башни, в которой разместился один из ресторанов отеля «Париж», казино «Bally’s», торговый комплекс «Miracle Mile Shop», ручейки гуляющих туристов, автомобильный затор у перекрестка… Откуда-то донесся натужный вой сирены и характерный стрекот «харлея».

И повсюду — огни, огни…

Из головы не шли слова Стайкера: «Пять миллионов долларов не помешают в наше время…» Антон извлек из кармана визитку своего нового знакомого.

«Интересно, как бы Александр Валентинович отреагировал на идею заработать денег?»

Антон вынул из мини-бара бутылку вина, откупорил ее и налил себе полбокала.

«Неплохо, конечно, получить такие деньги. Мне кажется, можно попросить даже больше, не откажет этот Стайкер. Таблички ему нужны позарез, это же ясно».

Зазвонил телефон. Антон снял трубку, сказал в нее «хеллоу» и в ответ услышал голос Риты:

— Здравствуй. Как ты? — спросила она. — Как встреча?

— Здравствуй. Я в полном порядке. Встреча прошла замечательно. Он предложил мне сделку.

— А ты?

— Не знаю еще.

— Антон, хочешь совет?

— Говори.

— Я бы согласилась. Исходя из того, что мне известно…

— Зачем ты стащила дневник профессора?

— Ты ведь услышал меня, не так ли? — Рита проигнорировала вопрос. — Советую тебе в этот раз поступить разумно.

— Рита, ты не ответила на вопрос про дневник.

— Антон, — со вздохом проговорила она, — ты все такой же наивный мальчишка… Пора бы уже повзрослеть.

Антон повесил трубку.

— Да, — произнес он. — Прощай, любимая… Может, правда продать все этому Стайкеру? Абсолютно непонятно, что делать с табличками. Дядя Саша загадками говорит… Ни таблички эти, ни я никому на фиг не нужны в этом мире…

Александр Валентинович снял трубку после первого же гудка. Словно специально сидел и ждал звонка Антона.

— Приветствую, — сказал он. — Как сам?

— Дядя Саша, объясните, что делать дальше? Мне поступило предложение…

— Что, предложили все купить?

— Именно.

— Честно сказать?

— А как еще-то?

— Я бы на твоем месте продал. Ну, а если не забудешь старика, с учетом того, что мне тут надо кое с кем поделиться, то мне будет приятно.

— Вы серьезно, Александр Валентинович?

— Вполне. Альтернативы не вижу.

— А я думаю, надо скопировать дневник Плукшина и отправить копии правительствам мировых держав. Можно еще разделить таблички и тоже отослать… У нас на руках серьезное предостережение.

— Антоша, это никого не заинтересует.

— А если создать международную комиссию?

— Общественность посчитает это очередной басней. Гипотезой. Мир ничем не удивишь. При таком-то обилии информации и технических возможностей для фальсификации…

— Мир удивится, дядя Саша, когда сбудется пророчество про астероид и некому будет рвать на себе волосы от досады.

Антон неспешно опустошил вторую бутылку. Он поднялся из-за стола, подошел к зеркалу и внимательно вгляделся в свое отражение. На него смотрел уставший, не совсем трезвый человек, занимающийся черт его знает чем, добившийся к сорока годам не самых серьезных высот в карьере и абсолютно несчастливый в любви.

«Все такой же мальчишка…»

Ему отчего-то захотелось поговорить со своим немецким другом, Ральфом Мюллером. Наверняка тот скорее бы нашел общий язык с Ритой. Они ведь соотечественники… Он набрал номер Ральфа.

— Халло?

— Ральф, гутен морген!

— О! Антон, мой друг. Прости, я в офисе, у меня встреча…

— Слушай, не мог бы ты со мной поговорить?

— Что-то случилось?

— Пока нет.

— Терпит полчаса? Впрочем, ладно, я сейчас выйду… — в трубке послышались голоса, шум закрываемой двери. — Так, все, я свободен. Рассказывай, как живешь, что нового, кризис не затронул тебя?

— Какой кризис?

— Мировой финансовый кризис. Ты — первый человек, для которого это, похоже, новость.

— Эх, Ральф, мои новости посерьезней будут.

— Разве бывает что-то серьезней?

— Слушай, тогда в Мюнхене Рита тебе сразу не очень понравилась… Помнишь?

— А, вот ты о чем. Забыть не можешь?

— Как забудешь-то? Мы с ней виделись вчера.

— Интересно. Где?

— В Америке. В моем номере. Но это неважно. Когда она снова появилась в моей жизни, мне показалось, что в этот раз все у нас получится. Видишь ли, судьба свела нас вновь, и это был знак… Но она ведь не такая, как я думаю. Знаешь, брат, что самое ужасное?

— Что, Антон?

— А то, что мне абсолютно не хочется даже думать ни о ком другом, понимаешь? Мне кроме нее никто не нужен. Я ее люблю. И ненавижу… правда, совсем немножко.

— Антон, можно тебе кое-что сказать, только не обижайся, ок?

— Звучит как фраза из советского фильма «Мимино».

— А? Я не понимаю, о чем ты сейчас… Можешь обижаться, но ты еще сумеешь десять раз полюбить.

— Как это?

Ральф помедлил немного и философски заметил:

— В действительности, Антон, мы всю свою жизнь любим одну-единственную женщину, ту, что скреативило наше с тобой воображение. А на самом деле ее вообще не существует. Но в тех, кто встречается нам на пути, мы пытаемся отыскать побольше сходства с вымышленным образом. И не желаем смотреть правде в глаза, когда факты говорят о том, что сходства немного.

— Хочешь сказать, дело во мне?

— Все дело в нас — в тебе, во мне. Абсолютно.

— Ты это прочитал где-то?

— Жизненный опыт.

— У тебя-то он откуда? С Бриттой все нормально, я надеюсь? Да и на донжуана ты не слишком-то похож.

— Дело не в количестве похождений.

— Ну, старик, поддержал ты меня, нечего сказать. Хотя твоя версия остроумна.

— Всегда рад помочь.

— Ральф, если бы тебе предложили сделку, которая, с нравственной точки зрения, не совсем чиста, ты бы согласился?

— Ну, Антон, во-первых, надо знать, о чем конкретно речь. Во-вторых, скажу тебе, что в бизнесе высокая нравственность не приветствуется.

— А в жизни, Ральф?

— Ты выпивал?

— Ладно… понял тебя, май френд, спасибо. Тебе пора на встречу. Созвонимся!

— Антон, ты звони, если что. Береги себя. Увидимся!

— Ага, так тебе Бритта и разрешила увидеться со мной, — проворчал Антон и повесил трубку. — Все, достали иностранцы! Правда, Александр Валентинович тоже хорош. Ишь чего удумал — продать! И куда только подевался весь патриотизм? Эх, оказаться бы сейчас где-нибудь под Москвой, на мотоцикле, в компании!

Антон поразмыслил с минуту — выпить еще что-нибудь или сначала позвонить Стайкеру и в качестве эксперимента попытаться увеличить сумму сделки. Наконец он решил для начала выпить.

Прихватив лежащий на столе кошелек и убедившись, что ключ от номера спрятан в одном из его отделений, Антон отправился в местный магазинчик. Игорный дом жил своей жизнью: здесь пахло цветами, деньгами, духами и сигарным дымом. В магазине шла бойкая торговля сувенирами, украшениями, косметикой. В дальнем углу, близ кассы, высилась стойка с алкоголем. По российским меркам, цены на хорошие напитки были вызывающе щадящими.

Антон купил две бутылки калифорнийского вина, индейскую закуску beef jerky, картофельные чипсы и шоколадку. С этим нехитрым набором он вернулся в свой номер и продолжил пиршество. Наконец он решился позвонить Джорджу Стайкеру. На визитке было несколько телефонов. Он набрал наугад один из них, и вскоре в трубке раздался низкий баритон.

— Джордж Стайкер.

— Добрый вечер, господин Стайкер. С вами говорит Антон из «Белладжио», то есть из России.

— Приятно вас слышать, Антон. Как дела?

«Лучше всех», — подумал Антон, а вслух сказал:

— Господин Стайкер, ваше предложение принимается.

— То есть сумма вас устраивает?

— Нет, — выпалил Антон, и ему стало страшно от собственной наглости. — Десять.

— Это невозможно.

— Что ж, извините за беспокойство, — Антон еще больше изумился неожиданно открывшейся способности торговаться и покосился на недопитую бутылку калифорнийского.

— Погодите. Как вы смотрите на восемь?

От неожиданности у Антона в висках застучало. Все еще не веря такому счастью, он выдержал небольшую паузу, вздохнул и промолвил:

— Ладно уж, идет.

— Отлично, — Стайкер был абсолютно невозмутим. — Я смогу подготовить все в течение трех суток. Вы дадите мне реквизиты?

— А если я сделаю это послезавтра?

— Нет проблем.

— Договорились.

— Тогда спокойной ночи. Вы мудрый человек, господин Ушаков.

— Надеюсь. Спокойной ночи.

Антон взял в руки бокал с вином и снова подошел к окну. Наверное, этот вид может когда-нибудь надоесть, но пока он вызывал лишь восхищение. Особенно в эту ночь, когда он ощущал себя без трех суток миллионером.

«Разумеется, поделюсь деньгами с дядей Сашей. Ну, может быть, и Исакову стоит что-то дать, хотя пока не ясно, за что… Надо обязательно пожертвовать приличную сумму на благотворительные цели, — думал Антон. — А еще на реставрацию Адмиралтейской церкви в Воронеже. На всех должно хватить. Восемь миллионов! Куплю себе маленький самолет. Мишка будет на нем летать. Дельтаплан-то, скорее всего, украли уже, — Антон все больше увлекался распределением «своих» миллионов. — Хорошо бы также лодку с мотором, в смысле катер. И дом под Москвой, но обязательно с видом на речку».

Он пил вино и представлял себя за штурвалом собственного самолета или пьющим на закате дня коктейли на террасе собственного, обязательно деревянного, дома, где есть джакузи и обязательно видно реку.

Антону очень нравились его мечты. Он полулежал на полу, глядя в огромное, во всю ширину стены окно, и весь мир был у его ног. Антон потянулся за очередной порцией вина, и тут на глаза ему попался листок бумаги, прижатый к полу ножкой кресла. Это была записка, точнее, фрагмент записки Андрея Владимировича Куликова, выписанный на отдельный лист бумаги профессором Плукшиным, видимо, выпавший из дневника в тот момент, когда его прикарманила Рита!

Антон взял записку, аккуратно развернул ее и прочел:

Как я уже говорил, «таблички оживают» (буквальный перевод) на «крышах мира», т. е. в определенных точках планеты. Приходят на ум известные вершины: Эльбрус, Монблан, Килиманджаро… Но в тексте я смог разобрать только одно: «В стране вечных язычников, кои вовек не примут Единого Бога, там, где небо слышит человека, а человек — небо». 19 градусов 49 минут 35 секунд северной широты и 155 градусов 28 минут 36 секунд западной долготы. Определенно указывает на территорию в бассейне Тихого океана. Язычниками там являются полинезийцы и аборигены Гавайского архипелага. Я никогда не был в Полинезии, зато успел в жизни своей накормить собою миллион наших таежных москитов. Какая несправедливость!»

Итак, выходило, что секрет «скрижалей» заключался не только в расшифровке текстов, но и в том месте, где эта самая расшифровка должна производиться…

Антон сел на угол кровати, задумался. Он не понимал, отчего все действия ученого были лишены последовательности: они то свидетельствовали о его нежелании передавать будущим исследователям свой опыт в полном объеме, то наоборот, подсказывали им ключи к разгадке новых тайн вокруг табличек. Четыре таблички он утопил в озере, а пятую всегда носил с собой. И даже на фронт ее забрал, где она могла кануть в вечность вместе с владельцем. При этом он оставляет после себя дневник и таинственную записку шокирующего содержания.

Если он считал таблички скорее источником опасности, чем носителями спасительной для человечества информации, зачем оставлять людям шанс разгадать загадку? Да, видно, стремление к постижению непознанного, пусть даже оно потенциально сулит смерть и разрушения, пересиливает в человеке страх, побеждает всякий здравый смысл…

В руках Антона теперь мог находиться ключ к окончательной разгадке тайны века.

«А вдруг и американцы прознали про этот секрет, и оттого столь щедры?! Выходит, я согласился помочь им стать обладателями не музейной ценности, а новейших знаний? За деньги… Я, гражданин России, патриот…»

По правде говоря, Антон никогда не разделял мнение некоторых ненормальных, всерьез воспринимающих Америку в качестве потенциального врага России, с которым нам когда-нибудь придется «скрестить шпаги» на поле боя. Но соперничество-то имело место всегда.

Теперь продажа ценной находки могла квалифицироваться как государственное преступление. Хуже того, от него за версту несло предательством Родины. Родину Антон любил…

Антон не на шутку раскис. Он был не прочь заработать, особенно в ситуации, когда никому кроме него, двух-трех взрослых дядек на родине да вот этого американца до «скрижалей» не было никакого дела. Но становиться предателем Антон решительно отказывался.

Воздушные замки таяли. Личный самолет улетал, катер с мотором уплывал навсегда, а шансы пожить в домике с джакузи на веранде вообще становились ничтожными.

— Тьфу ты, — выругался Антон. — Дурачок, размечтался… С другой стороны, а вдруг Стайкер не в курсе? Записку сжечь… Так, потом надо переправить таблички в Россию. Но как? А наши чем лучше? Вдруг там какие-нибудь секретные чертежи? Придумают новую бомбу. Все равно не по делу используют находку, не для добрых дел… Заповеди никому не нужны! Это же надо! «Разослать всем правительствам», — Антон передразнивал себя. — Мальчишка! Рита права. Восемь миллионов! Восемь миллионов, и никак нельзя взять. Или взять? Итак, предположим, расшифруют они эти наши «скрижали», и что дальше-то? Накормят всех нуждающихся? Откажутся от нефти в пользу солнечной энергии?

Проведя в раздумьях и душевных переживаниях еще битый час, Антон взял бумагу, что-то долго писал, склонившись над письменным столом, потом запечатывал написанное в разные конверты и подписывал на них адреса. Наконец дозвонился своему знакомому из Лос-Анджелеса и договорился о встрече ранним утром. И только после этого уснул в чем был крепким сном выпившего три бутылки вина человека.

Глава тридцатая

Утром следующего дня, около девяти часов, в номер Антона Ушакова настойчиво постучали.

Никто не открыл. Тогда дверь отворили ключом, и в комнату решительно вошли несколько человек в недорогих костюмах одинакового покроя и цвета.

Номер был пуст, но вещи постояльца остались на месте. На столе Стайкер увидел несколько конвертов. Ничего необычного, кроме адресатов: «Президенту США», «Президенту Российской Федерации», «В Организацию Объединенных Наций».

Справившись на ресепшн, люди Стайкера выяснили, что господин Ушаков из гостиницы не выписывался. Номер забронирован на неделю, средства, достаточные для оплаты проживания и дополнительных расходов, отель заблокировал при регистрации на счете его кредитной карты. То есть администрации «Белладжио» было безразлично, ночует постоялец в номере или нет.

Благодаря интенсивным расспросам персонала выяснилось, что русский, похоже, уехал ни свет ни заря в неизвестном направлении. Люди из ФБР потратили еще не меньше часа, пока им позволили открыть арендованный постояльцем сейф, в котором они нашли сто пятьдесят долларов в бронзовом зажиме для денег.

Сотрудники отеля клялись и божились, что никаких крупных предметов господин Ушаков на хранение не оставлял.

Джордж Стайкер, посвятивший в дело смежное ведомство — ФБР, передумал платить деньги нахальному и наивному русскому. Одно дело — договориться с директором научного учреждения в России, в данном случае с господином Сосновским, с которым Стайкер, к его глубочайшему разочарованию, так и не смог найти общего языка… Но церемониться с каким-то непрофессионалом дальше не было смысла. Но русский его перехитрил. Стыд и ярость переполняли Стайкера. Тут же были разосланы гонцы во все концы, в первую очередь в аэропорт Маккаран, где быстро выяснилось, что господин Ушаков улетел самым первым утренним рейсом по маршруту «Лас-Вегас — Кона». То есть на самый большой остров Гавайского архипелага, который так и называется — Big Island.

— Не понимаю, — пробормотал Стайкер, — чего он позабыл на Гавайях?

К моменту, когда выяснился маршрут передвижения Антона, прошло уже больше часа, как самолет достиг места назначения. Разумеется, никакого Антона Ушакова местная полиция на территории аэропорта уже не обнаружила.

Антон, проснувшись на рассвете с жуткой головной болью, вызванной неумеренным потреблением не самого лучшего в мире вина, встал с постели, принял местный аспирин, оделся, собрал вещи, взял записку Куликова и отправился с ней в бизнес-центр гостиницы.

Там он сел за компьютер, обнаружил на нем программу «Планета Google», ввел координаты и понял, что самой ближней к нему подходящей точкой является гора Мауна-Кеа, расположенная на Большом острове, где он когда-то давно отдыхал, но до этой горы-вулкана так и не добрался. Два альтернативных места, где, по мнению ученого, должны были проявиться необычные свойства тунгусских табличек, находились слишком далеко от Америки.

Стараясь не привлекать излишнего внимания — благо это было нетрудно сделать, поскольку в «Белладжио» многолюдно в любое время суток, — Антон взял с собой самое необходимое, встретился с приятелем, который передал ему оставленную ранее на хранение сумку с табличками, и на первом попавшемся такси доехал до аэропорта, успев впритык на самый ранний рейс, вылетающий на Гавайи.

Пять часов полета показались ему вечностью. Если бы существовала возможность использовать эмоциональную энергию Антона для увеличения мощности двигателей авиалайнера, тот наверняка побил бы рекорды скорости.

Перед линией досмотра в аэропорту его десять раз бросало то в холод, то в жар. Служащие были в этот раз особенно придирчивы. Один из них, высоченного роста с большими кавалерийскими усами, потребовал открыть сумку.

«Кончено», — пронеслось в голове Антона. Пришлось повиноваться.

Служащий Администрации по безопасности на транспорте США с нагрудной табличкой «Офицер Мэтью Мэдден» порылся в сумке и извлек оттуда сверток с табличками.

— Это что? — спросил он.

«Конь в пальто», — с досадой подумал Антон.

— Это? Скрижали Завета пророка Моисея! — бодро ответил Антон, пугаясь собственной наглости.

— А серьезно? — мрачно проговорил офицер.

— Я вполне серьезно. Только это копии.

— Ок, я понимаю, что не оригинал, — офицер развернул сверток. — Металл?

— Металл, тонкая работа. Сейчас стало модно украшать стены дома такими вот вещами…

— Эй, что тут у тебя, Мэт? — коллега офицера, заинтересовавшись процессом досмотра, возникла за спиной Антона.

— Да вот, парень везет сувенир в виде скрижалей Моисея.

— Господи, совсем уже у людей в жизни не осталось ничего святого, — покачав головой, с укоризной заметила она и тут же занялась господином арабской наружности, на которого среагировала рамка металлодетектора.

— Счастливой дороги, — строгим голосом пожелал Антону офицер, отодвигая сумку и принимаясь за очередного пассажира…

— Никаких нервов не хватит, — проговорил Антон, укладывая сумку и пытаясь вставить ноги в зашнурованные кроссовки.

Kona International был типичным тропическим аэропортом, расслабляющим окончательно, неизменно настраивающим человека на беспечный нерабочий лад. Часть служб располагалась прямо под открытым небом. Ветер трепал пальмовые ветви, воссоздавая классический гавайский пейзаж. Было жарко, однако не душно, как в Вегасе.

Антон не имел представления, как будет добираться до горы Мауна-Кеа, но времени на чтение путеводителей и изучение карт у него не было. Он, конечно, не знал, что Джордж Стайкер самым бессовестным образом обманул своего «партнера» по будущей сделке. И даже не предполагал, что вокруг его персоны спланирована совместная операция специальных служб США. Но интуиция подсказывала Антону: надо торопиться.

Доехав на первом попавшемся шаттле до ближайшей компании, сдающей в аренду автомобили, он терпеливо отстоял в очереди, выбрал себе Jeep Wrangler, после чего получил от сотрудника компании подробные инструкции относительно того, как добраться до горы.

Оказалось, что арендные компании не рекомендуют туристам самостоятельно посещать район гор Мауна-Лани и Мауна-Кеа, куда ведет единственная дорога, получившая благодаря крутым перекатам наименование Saddle road («дорога-седло»). Сотрудник сказал Антону «по большому секрету», что туристы, как правило, пренебрегают советами, но эта дорога и правда довольно неровная, с большим количеством опасных участков. И проходит она по территории, активно эксплуатируемой расквартированной тут моторизованной бригадой армии США, так что есть вероятность угодить под гусеницы танка. Вероятность, конечно, мала, но береженого Бог бережет.

Антон не первый раз был в Америке — понимал, сколь велик уровень перестраховки в здешнем обществе. Рассыпавшись в благодарностях в адрес сердобольного служащего компании, он отыскал на парковке свой джип, с удовольствием устроился в нагретом солнцем салоне, открыл окна и тронулся в путь.

Saddle road предстала в виде замечательной трассы с небольшими неровностями, словно волна плывущих в море красок, меняющихся пейзажей, указателей и повсеместных предупреждающих знаков.

«Эх, буржуи… И это называется «плохая дорога»? Интересно, проведут ли хотя бы такую вот дорогу до конца века до деревни Хизна в Калужской области? Впрочем, тогда неприятелю будет проще нас завоевать».

Антон ощущал небывалый прилив сил. Тело и душа наполнялись радостью и волнением перед чем-то неизведанным, деликатно щекочущим нервы. Головная боль прошла, даже Риту больше не вспоминал. Он чувствовал, как жизнь, будто огромное колесо, медленно, но верно поворачивается к свету, к солнечной стороне. Без всяких сомнений, впереди его ждала кульминация этих странных приключений, в которые вовлекли его обстоятельства, друзья и собственное желание сменить рутину московских серых будней на нечто другое, стоящее, запоминающееся.

Жизнь прекрасна и удивительна еще и потому, что предоставляет нам право выбирать дороги. И он думал теперь, что выбрал правильную дорогу… Выбрал ли окончательно? Конечно! Но как же быть с восемью миллионами?

«Как быть, как быть… — думал Антон, ведя джип на большой скорости. — Хочется денег, где еще столько заработаю? Самолет, катер… Для всей банды новые “харлеи”. Столько денег… Но ведь нельзя же так… Господи, помоги!»

Ехать было легко и весело. По мере того, как дорога поднималась все выше над уровнем моря, менялся окружающий пейзаж, а за бортом становилось прохладней. У поворота к горе Мауна-Кеа на глаза ему попалась необычная вывеска:

«Осторожно! Транспортные средства тактического назначения могут пересекать трассу в этом месте».

В стороне, слева от дороги, Антон обнаружил вышку управления полетами и разглядел пропеллеры боевых вертолетов. Повинуясь непреодолимому инстинкту, превращающему каждого бывшего советского человека за границей в чуть-чуть разведчика, он «на всякий случай» сфотографировал военный аэродром на встроенную в телефонный аппарат фотокамеру…

Очередное предупреждение, выставленное по обеим сторонам дороги, заставило Антона рассмеяться:

Beware of invisible cows.

Буквально оно переводилось так: «Остерегайтесь коров-невидимок». Антон подумал: «Чертовщина какая-то». Но тут вспомнил, как ему рассказывали истории о здешних плотных туманах, а также о свободе, которой пользуется местный крупный рогатый скот, без всякого присмотра гуляющий по окрестностям. Периодически животные выходят на дорогу, где увидеть их заблаговременно бывает порой проблематично. Отсюда и название — «коровы-невидимки».

Асфальт кончился, и теперь джип полз в гору по грунтовой дороге, а вокруг расстилались поистине инопланетные, прямо-таки лунно-марсианские пейзажи. На высоте 4000 метров над уровнем океана стало трудней дышать. Но навигационный прибор в телефоне уже показывал близость искомых координат. Наконец появился ориентир — огромный телескоп NASA, издали смотревшийся как корабль пришельцев, а вблизи напоминающий гигантский кухонный комбайн. В этот час солнечные лучи и небо эффектно отражались в его зеркальной поверхности. Земля вокруг была сплошного красного цвета. Картина получалась холодной и неприветливой, но в то же время величественной и прекрасной этим своим минимализмом и завершенностью.

Отныне выше было только небо.

Антона порадовало отсутствие туристических групп. Скорее всего, приезжали они сюда позже, чтобы любоваться закатом или наблюдать созвездия на вечернем небе. Осмотревшись, он припарковал джип на специальной стоянке, метрах в пятидесяти от того самого телескопа, взял сумку и неторопливо, чтобы не «растерять дыхание», побрел в сторону вершины горы.

Здесь он еще раз убедился, что на горе больше никого нет, открыл сумку и извлек оттуда тунгусские таблички.

С непривычки Антон испытывал неприятные симптомы кислородного голодания. Он все никак не мог вдохнуть воздух полной грудью, виски ныли, перед глазами то и дело проплывала вязкая пелена. Кружилась голова, и еще его подташнивало. Антон положил таблички на землю, на всякий случай перекрестился и стал ждать.

Он просидел, не шевелясь, несколько минут. Ничего не происходило. Антон ухмыльнулся и тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько же разочарования, сколько бывает в глазах ребенка, впервые узнавшего, что настоящего Деда Мороза не существует. Одновременно он почувствовал, как легко стало дышать. И как будто потеплело. Он даже расстегнул куртку, а ведь еще недавно пожалел, что не прихватил с собой на гору пуховик…

— Привык, наверное, к давлению и температуре, — предположил Антон вслух.

Скорее для очистки совести, он вертел таблички, складывал из них фигуры, всматривался в тексты, надеясь на то, что, повинуясь космическим законам, они оживут… В какой-то момент ему показалось, будто над сложенными табличками образовалось нечто вроде плотного облака табачного дыма. Не двигаясь, затаив дыхание, наблюдал Антон за происходящим, стараясь не мешать чудесному явлению. От нехватки кислорода его вновь стало мутить. Перед глазами плыли круги.

Как зачарованный смотрел Антон на это чудо, понимая, что прикасается к чему-то абсолютно фантастическому, нереальному, возможному лишь только в снах да в сказках. Казалось, пройдет еще секунда-другая, и он увидит послание из Космоса, нечто, не имеющее пока земного определения…

Антон еще долго всматривался в тексты на металле… Вдруг он почувствовал, что ему некомфортно находиться рядом с табличками. Изучая дневник Плукшина с переводами, зная при этом, что тунгусские таблички находятся где-то рядом, он чувствовал сопричастность с Божественным откровением. Здесь же, на горе Мауна-Кеа, когда таблички должны были вот-вот предстать не в качестве носителей вечных мудростей, а в виде фантастического источника информации, они показались ему чуждыми и очень опасными.

Антон порылся в брошенной на землю сумке и извлек оттуда небольшой квадратный предмет. Это была купленная им когда-то в Донском монастыре иконка Божьей матери. Антон взглянул на нее, улыбнулся и поцеловал.

— Думаю, как-нибудь справимся мы и без этих железок, правда?

Повинуясь странному чувству, скорее инстинкту, который велел Антону поскорее прекратить начатый эксперимент, он смешал таблички. Вынул из кармана записку Куликова, прочтенную накануне в отеле, и порвал ее на мельчайшие кусочки.

— Все правильно, — произнес он, и от окружающей тишины ему показалось, будто голос его прозвучал громко, словно говорил он в микрофон. — Все правильно, и другого решения быть не может… Какое же здесь красивое небо!

Антон лег на спину и зажмурился. Он удивлялся, насколько хорошо себя чувствовал на этой высоте и как уверен теперь в собственных силах. Что предлагал ему американец? Деньги. Но разве можно променять на все деньги в мире это близкое к эйфории ощущение от принятого тобой правильного решения?

Решения, которое, быть может, одобрил бы сам Бог…

Здесь, на горе, сотворенной посреди бескрайнего океана, Антон впервые понял… нет, скорее, он впервые почувствовал себя хозяином Земли. Он удивлялся, отчего простые мысли чаще всего кажутся многим людям бредовыми? Кто отнимет у него это небо, эти горы, эти моря и каньоны? Кто заберет у него ветра, дожди и скрип снега под ногами? Человек изначально является самым богатым существом во Вселенной. Отчего же он стремится замкнуть себя в хрупком пространстве, обнести себя стенами, обставить свою жизнь предметами, застилающими свет небесных тел, отгородиться от собственного мира?

Решительно спрятав таблички в сумку, Антон направился к машине.

Рядом с его джипом припарковался Wrangler, как две капли похожий на арендованную Антоном машину. Капот его был приоткрыт. Над мотором машины склонилась девушка. Она с любопытством разглядывала автомобильные внутренности.

— Здравствуйте, — приветствовал девушку Антон, открывая свою машину и бросая сумку на заднее сиденье. — Мне кажется, вы видите внутренности этого чудовища впервые?

Девушка рассмеялась звонко и искренне.

— О, привет! — воскликнула она. — Вы абсолютно правы. Понятия не имею, как это все работает, и не знаю, почему она не заводится.

Антон подошел ближе.

— Вы позволите взглянуть? — спросил он тактично.

— Буду признательна, — ответила девушка.

Антон углубился в изучение устройства двигателя джипа.

Он мало что понимал в устройстве автомобилей, но очень уж ему хотелось помочь незнакомке. Ведь сделать это сейчас больше некому. Ну, быть может, они здесь и не в абсолютном одиночестве, ведь в обсерваториях Мауна-Кеа всегда работают люди. В этой тишине они, наверное, сами становились тихими, невидимыми, хотя Антону кто-то рассказывал, будто здешние сотрудники держат при себе самые обширные в мире коллекции хард-рока и включают его время от времени на всю катушку внутри своих герметичных телескопов, дабы не свихнуться от величественного безмолвия и одиночества.

Неисправность оказалась элементарной — отошел контакт на аккумуляторе. Антон поразился новому чуду, ведь из всех вариантов возможных поломок под капотом машины это была единственная, с которой он сумел справиться легко и непринужденно. Антон соединил контакт, сел в кабину, повернул ключ зажигания, и мотор тут же послушно откликнулся веселым рокотом.

— Большое спасибо, вы так добры! — сказала американка.

— На здоровье, помогать людям приятно, — ответил Антон.

— Я тоже так думаю. Разрешите представиться, — девушка протянула Антону руку. — Меня зовут Лиза. Учусь в Калифорнийском университете, в Лос-Анджелесе, сюда приехала в гости к папе.

— А я Антон.

Он с интересом разглядывал девушку. Не то чтобы красивая, скорее просто симпатичная. Но ему она отчего-то в эту секунду показалась близкой, своей, словно знакомы они очень хорошо. Более того, ему ни с того ни с сего привиделось, что они давно женаты и уже ездили вместе отдыхать на море и в горы, кататься на лыжах, вместе ужинали, грелись у камина, ходили в гости к ее родителям, смотрели по вечерам любимые фильмы. Антон подивился причудам сознания — не иначе, фантазия разбушевалась по причине недостатка кислорода.

— Лиза… — пробормотал тихо Антон.

— Так вот, — произнесла она, глядя в глаза Антона, и на щеках ее выступил чуть заметный румянец, — я приехала в гости к папе. Он работает здесь, в обсерватории. Между прочим, мой папа занимается изучением небесных тел: комет, метеоритов, разных там астероидов!

— Астероидов? — переспросил Антон. — Да что вы? Это, должно быть, очень увлекательно — изучать астероиды.

Они стояли одни на вершине еще несколько минут. В ушах звенело от абсолютной тишины. Такая тишина может быть только на крыше мира.

Наконец девушка произнесла с легким вздохом:

— Ну, мне пора, еще раз благодарю вас…

— Хорошо.

Однако она не спешила уходить. Видя, что девушка медлит, Антон решился:

— Извините, как вы смотрите на то, чтобы сегодня вечером поговорить о небесных телах в каком-нибудь подходящем теплом месте там, внизу?

Девушка задумалась.

— В общем, я смотрю на это положительно, — наконец ответила она. — Давайте встретимся в восемь вечера у входа в гостиницу «Мауна-Кеа». Идет?

— Идет.

— О’кей… Интересный у вас акцент… Вы ведь немец, я угадала?

— Нет, я не немец. Я — русский.

Эпилог

Плукшину понравился этот пытливый молодой человек — Антон Ушаков. Да и рекомендация старого товарища Саши Тихонова сыграла свою роль. Но сомнения не покинули профессора окончательно. Оно и понятно: он доверил первому встречному великую тайну. Оттого расставание с Антоном получилось скомканным. На пороге профессор проворчал еще нечто напоминающее совет быть осмотрительным и, пообещав держать в курсе, «если чего будет интересного», закрыл за Антоном дверь своей квартиры. Потом отправился на кухню ставить чайник на плиту.

И тут в квартиру позвонили. Вилорик Рудольфович решил, что это снова Антон. Он еще больше уверился в этом, когда по пути к двери обнаружил, что гость позабыл в прихожей свой зонт.

Смело отворив дверь, Плукшин получил мощный удар в грудь, но ухитрился удержаться на ногах.

В коридоре его квартиры стояли два незнакомых человека. Один из них держал в руке темный предмет. Тут из-за их спин показался третий. Приглядевшись, профессор чуть не вскрикнул от изумления:

— Вы? Что вы тут делаете? И кто это с вами?

— Где они? — резко спросил тот, в ком Плукшин без сомнения признал знакомого. — Быстро говори, или убьем.

— Не понимаю, о чем ты.

— О том, что чужое брать нехорошо.

— Можно подумать, это все твое.

— Мы ведь договаривались, забыл? Кто организовал все, кто дал тебе возможность вынести все из Центра?

— Я передумал. А сейчас вижу, что был прав вдвойне, — голос Плукшина дрожал. — И сейчас я вызываю милицию, а ты можешь им пожаловаться, что я не дал вам возможности предать гласности информацию столь взрывоопасную, что взрыв водородной бомбы по сравнению с ней — новогодняя хлопушка…

— Недаром же тебя нарекли сумасшедшим профессором. Не валяй дурака, Вилорик, один в поле не воин.

— Ничего не выйдет. Попробуй, расшифруй без меня. Без расшифровки грош цена твоим железкам. А я тебе ничего не скажу.

— Скажешь. Ребята, — старший обратился к своим спутникам, — потрясите этого старого дурака покрепче. Пусть расскажет, где спрятал то, что мне нужно. А потом продолжим уже предметный…

Он не успел договорить. С нечеловеческой энергией Плукшин бросился на него и мертвой хваткой вцепился в горло. Раздался выстрел.

— Придурок! — заорал старший, жадно хватая ртом воздух и держась за шею. — Ты что наделал?!

Его спутники растерянно глядели на сползающего по стене профессора. В коридоре запахло порохом и кровью.

Старший встал на колени перед умирающим Вилориком Рудольфовичем.

— Какая нелепость… — забормотал он. — Плукшин, дорогой, тебе ведь все равно, ну скажи мне, скажи мне, пожалуйста, где они и где расшифровка?! Скотина, говори, говори!!!

Он еще долго кричал на профессора, хлестал его по щекам нещадно, но Вилорик Рудольфович, видимо, уже ничем не мог ему помочь.

За окном разливался красивейший закат. Месяц май передавал эстафету московскому лету. В открытую форточку влетела синичка и, по-хозяйски устроившись на кухонном столе, стала внимательно изучать обстановку.

Профессор Плукшин, все еще живой, успел осознать бессмысленность своих попыток изменить мир, лишивший его покоя, семьи и, наконец, жизни. Ему почудилось, будто он пьет парное молоко из двухлитровой стеклянной банки, а вокруг пахнет свежескошенной травой и навозом. Он видел себя со стороны, красивым, юным, загорелым уральским пареньком, каким он был в другой жизни.

Собрав в кулак все оставшиеся жизненные силы, Плукшин приподнялся на локте, сумел дотянуться до кармана висящей в прихожей куртки и извлек оттуда сложенный вчетверо лист бумаги — нацарапанную карандашом последнюю записку погибшего в плену русского исследователя А.В. Куликова.

Профессор развернул ее и стал читать:

Все пять пластин (табличек), соединенные вместе определенным образом (крестом), образуют некий «волшебный» поток знаний (назовем его «информационным полем»), который раскрывает формулы доступа к новым источникам энергии. Но понять принцип работы сей конструкции мне, увы, оказалось не по зубам. Видимо, пока наша техническая мысль еще не создала ничего подобного, отсюда я не могу отыскать аналогий. Зато одна из пластин содержит иносказательное описание содержания этого информационного поля.

Насколько я могу судить, в нем скрыт шифр к познанию механизма саморазрушения планеты. С виду он содержит безобидные знания, т. е. носит прогрессивный характер, но история учит нас, что любые технические достижения человек использует для создания новых способов убийства.

Если забыть про потенциально опасное для всех нас содержание информационного поля, то таблички — это свод правил, по которым следует жить человечеству, дабы избежать новой мировой катастрофы. Если хотите, мы имеем дело с очередными заповедями человечеству, упавшими с неба. «Тростниковое море там разделено богом пустыни, змеем Апофисом, символизирующим смерть, и погибель тот змей всему миру приносит в год 2029 от рождества Мешихи» — дословный перевод текста на одной из табличек. Такое чувство, что строчки перепутаны, так как первую часть предложения можно смело отнести к египетской мифологии, а вторую — к пророчествам Ветхого Завета. Мешиха — мессия. «От рождества Мешихи» — от рождества мессии, то есть Иисуса.

Я трактую это так, что Земле угрожает крупное космическое тело, которому под силу при столкновении с планетой устроить настоящий потоп. Тунгусский удар из Космоса — недвусмысленный намек, вынужденная демонстрация Силы, которой человек никогда не сможет ничего противопоставить. Поэтому мы нашли таблички именно в месте катастрофы. К сожалению, история их появления там утрачена навсегда.

В текстах утверждается, будто нам не дано отвести от себя гнев Божий с помощью знаний. Знания преумножат наши проблемы и в итоге погубят планету. Как погубили Адама и Еву? «…От древа познания добра и зла не ешь».

Технологическая революция — проверка человечества на зрелость. То, что раньше было под силу только богам, стало доступно человеку. Стал ли чище и добрей наш мир? Нет.

«Вашей чистоты боится Апофис, а не стрел ваших, и не стенобитных оружий ваших, и не огней ваших, и бесчисленных воинов».

Если удастся избежать последней опасности, грозящей творящему «всякое беззаконие» роду людскому, цивилизация переживет «Шестой день» и вступит наконец в желанный и предсказанный пророками «Седьмой день». Согласно древнему летоисчислению, ждать осталось сравнительно недолго. «Заповеди» достаточно легко поддадутся всякому специалисту по древним языкам. С информационной системой, я бы даже сказал с «переносным информационным полем», дело обстоит сложнее, так как требует от исследователя преодолеть значительные расстояния. Доступ к ней открывается исключительно в определенной геомагнитной точке Земли.

Плукшин прикрыл глаза. Он отложил листок, ценой невероятных усилий извлек из кармана брюк зажигалку и поджег записку. Огонь пожирал завещание ученого, и Плукшин, теряя сознание, успел перечесть последний абзац:

…В этих точках следует сложить таблички так, как указано на рисунке. Рядом должен возникнуть экран, как в кинематографе…

И тогда тебе останется только сидеть и смотреть.

Москва, 12 февраля 2009 года

Content

Юрий Костин
Русский

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Эпилог