Юлий Гессен

Жизнь евреев в России

От автора

«Закон и слезы» – так следовало бы озаглавить книгу, посвященную истории ограничительных законов о праве жительства, вернее, о праве на жизнь евреев в России. Эти законы обильно орошены кровавыми слезами ряда поколений русских евреев. Но при составлении настоящей книги, в поисках одной холодной правды, были заглушены чувства братского сострадания. Здесь передано лишь то, что поведали подлинные документы, эти глухие рассказчики, не прислушивающиеся к изменчивым лозунгам дня. Из-за груды бумаг не доносились извне стоны еврейской жизни, не было видно живое многомиллионное лицо русского еврейства, искаженное страданием.

Но и в шелесте самих бумаг слышались вздохи смертельной тоски, объявшей измученный народ. Русские люди, как те, которые питают к евреям добрые чувства, так и те, в чьем сердце таится ненависть к ним, единодушно на протяжении свыше ста лет свидетельствуют об ужасающей бедности еврейского населения, понижающей его нравственный уровень, о тяжелых противоестественных условиях его правовой жизни, влекущих его на путь преступления.

Но пусть это будет забыто. Пусть молот ограничительного законодательства крошит еврейский народ, не вызывая ни в ком жалости. Пусть голос корысти отдельных общественных групп заглушает стон мученика-народа.

И при всем этом всякий, кому дорого благо страны, должен заглянуть в мрачную глубину еврейского гетто, ибо эта разверстая пасть поглощает не одни лишь еврейские жертвы.

Русские люди не только прогрессивного образа мыслей, но и консервативно настроенные, вдумчиво относящиеся к государственно-общественным явлениям, настойчиво указывают на то, что разложение экономической жизни евреев, вызываемое ненормальными условиями их правового быта, гибельно влияет на государственное хозяйство страны, что отчаяние, не сдерживаемое надеждами на лучшее будущее, различно проявляясь в разнообразных общественных группах еврейства, приводит к одному результату: понижая дееспособность миллионного народа и ослабляя его творческую силу, оно создает кадры нищих и вносит смятение в общественную атмосферу.

Не жалость к страдальцу-народу должна эта книга вызвать в русском обществе – нашему веку чужды великие печали. Эти скорбные страницы да не обратят взора читателя на изможденный лик еврейского народа. Пусть они лишний раз остановят русскую общественную мысль на судьбе самой родины. Задумавшись, по прочтении повести еврейской жизни, над будущим страны, лучшие русские общественные элементы, до сих пор столь малодушно сторонившиеся этого будто бы страшного «еврейского вопроса», поймут, что эмансипация евреев – это одно из тех дел-подвигов, выпадающих на их долю, выполнение которого требуется насущными нуждами страны.

Еврейское бесправие питается общественной корыстью и предрассудками – с ними надо бороться.

О жизни евреев России

Введение

Созыв Государственной думы, на долю которой выпадает, в ряду других задач, раскрепощение ограниченного в правах еврейского народа в России, побудил меня составить в наиболее краткий срок настоящую записку – «О жизни евреев в России», каковую я и позволяю себе предложить просвещенному вниманию членов Государственной думы.

Имея в виду изобразить, в возможно сжатой форме, эволюцию действующего русского законодательства о евреях, я пытался отметить важнейшие моменты из прошлого еврейского народа в России, поскольку они определялись правительственными актами, извлечь из хаотически нагроможденного законодательного материала всё наиболее существенное, регулирующее современную еврейскую жизнь, и подвести исторический итог русской законодательной деятельности в отношении евреев.

Мне казалось целесообразным начать изложение лишь со вступления евреев в русское подданство, то есть с 1772 года. Евреи, правда, уже задолго до того проживали на нынешней территории России – имеется свидетельство о пребывании их в Крыму в 80–81 гг. от Р.Х., в Киеве они встречаются в XII веке, в Литве еврейские общины возникли не позже XV века, – но лишь с 1772 года законодательство, признавая евреев русскими гражданами, устанавливает те условия еврейской жизни, которые в основных чертах существуют и в настоящее время.

Ввиду срочности работы я воспользовался литературными услугами А.И.Израилитина, И.Я.Ландау, С.Марголина (автора главы «Трудящиеся классы»), М.И.Могилевского и М.А.Финкеля.

Ю. Гессен

С.-Петербург, 1 июля 1906 года

Право жительства и передвижения

Еврейская жизнь в России в течение почти всего ста-тридцатичетырехлетнего (1772–1906) пребывания евреев в русском подданстве протекала в условиях, созданных ограничением их в праве жительства и передвижении.

Из всех отдельных народностей, входящих в состав русского государственного организма, только евреи ограничены в естественном праве располагать свободой избрания места жительства.

В отличие от прочего населения, евреям предоставлено селиться и жить не по всей территории русского государства, а лишь в границах особо указанных губерний, составляющих так называемую черту постоянной еврейской оседлости. Только отдельные группы еврейского населения пользуются правом жительства – одни постоянным, другие временным – за пределами черты. И опять-таки не всюду, а с некоторыми исключениями.

Но и в пределах черты далеко не всё пространство открыто для жизни и деятельности еврейского населения. В самой черте на свободу передвижения и жительства наложены особые путы, и число запретных здесь для евреев мест столь велико, что черта оседлости, с первого взгляда представляющаяся громадной территорией, сплошь заселенной евреями, является в действительности пустыней, на которой пункты, открытые для евреев, разбросаны лишь оазисами. Вся почти площадь, лежащая вне городских поселений, недоступна евреям. Даже некоторые города закрыты для них.

Вместе с тем в течение долгого времени стеснялось проживание евреев в 50-тиверстной пограничной полосе.

Черта оседлости

В 1780 году всё еврейское население перешедших от Польши к России обеих белорусских губерний, лишенное права владеть землею, вошло в состав русского купечества и мещанства, причем евреи были уравнены в правах и обязанностях с русским торгово-промышленным классом.

В то время городское население, подобно сельскому, было прикреплено к данному месту и обложено тяглом, то есть личной повинностью в той или другой форме в пользу государства. Ни купцы, ни мещане не пользовались свободой передвижения, допускалась лишь кратковременная отлучка по специально выдававшимся паспортам. Такому порядку должно было подчиниться и подпавшее под русское господство белорусское население, в частности и еврейское, не знавшее в Польше подобных стеснений, находившихся в полном противоречии с установившимся здесь в течение веков общественно-хозяйственным бытом. Но ввиду именно таких особых местных условий, из финансовых соображений для Белоруссии было сделано исключение, и местное купечество было сохранено при прежней свободе передвижения в пределах Белоруссии. Белорусское еврейское купечество получило даже большее право – записываться в смоленское и московское купечество.

Но в 1790 году московские купцы выступили с жалобой на горсть еврейских купцов в Москве, обвиняя их в подрыве торговли. «Совет Государыни», рассматривая это дело, «нашел, что и по существующим здесь законам не имеют евреи никакого права записываться в купеческие российские города и порты, да что и от допущения их к тому не усматривается никакой пользы; что могут они, однако ж, на основании изданных законов, пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии и что сие право можно бы еще с пользою распространить на наместничество Екатеринославское и Тавриду». И в соответствии с этим в 1791 году последовал указ Екатерины II Сенату: «Рассматривая, с одной стороны, поданные нам прошения от евреев касательно незаписи их в смоленское и московское купечество, а с другой – представленные нам от генерала, главнокомандующего в Москве и тамошней губернии князя Прозоровского обстоятельства, до сего же случая относящиеся, и соображая всё то с законами, находим, что евреи не имеют никакого права записываться в купечество во внутренние российские города и порты, а только по указам нашим дозволено им пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии. Подтверждая о точном наблюдении изданных о сем постановлений, мы признали за благо распространить таковое право гражданства евреям, сверх белорусских губерний, на Екатеринославское наместничество и область Таврическую».

Этим указом было положено начало черты оседлости. Но не преднамеренно. В условиях тогдашнего общественно-государственного строя вообще и еврейской жизни в частности правительство не могло иметь в виду создать для евреев особое стеснительное положение, ввести для них исключительные законы в смысле ограничения прав.

И действительно, по условиям того времени этот указ не заключал в себе решительно ничего такого, что бы ставило евреев в менее благоприятное положение сравнительно с христианами. Хотя городовое положение 1785 года не препятствовало переходу купцов из одной губернии в другую, вековой порядок, прикреплявший обывателей к месту, всё еще продолжал держаться в общественной жизни. Мещане, например, не могли переходить из одной губернии в другую, и, следовательно, евреи, почти поголовно, за исключением малого числа купцов, записавшиеся в мещанство, не могли бы, по общему правилу, переселяться из губернии в губернию, если бы указ 1791 года не подтвердил, что евреи пользуются свободой передвижения в белорусских губерниях. Таким образом, указ 1791 года не только не вносил какого-либо ограничения в права евреев, но, напротив, подтверждал их привилегированное в данном случае положение; вводя евреев в границы белорусских губерний, указ не создавал ее «черты», не отгораживал евреев от христиан: пред евреями были открыты новые области, в которые по общему правилу нельзя было переселяться. Самое большее, что указ сделал в смысле ограничений, – это то, что он отменил исключительно благоприятное положение, в которое евреи были поставлены благодаря праву записываться в смоленское и московское купечества. Да и обстоятельства, вызвавшие указ, не дают оснований предполагать, будто имелись какие-либо причины принять исключительные меры в отношении евреев как таковых. Религиозный мотив или опасение за вредное влияние на христиан, как явствует из вышеприведенных данных, решительно не играли в этот момент какой-либо роли. Вопрос заключался лишь в том, что полезно. Торговая деятельность евреев во внутренних городах, по мнению Совета, не приносит пользы, поэтому прежняя льгота, дарованная евреям, уничтожается. Переселение евреев в новый край сулит государству выгоду – общее стеснение свободы передвижения отвергается на данный случай, и евреям предоставляют доступ в новый край. То же самое было три года спустя: указом 1794 года подтверждалось, что евреи пользуются правом отправлять купеческие и мещанские промыслы в губерниях, отмеченных в указе 1791 года, равно как и во вновь перешедших от Польши к России: Минской, Изяславской и Брацлавской губерниях; вместе с тем для них были открыты новые губернии: Черниговская, Киевская и Новгород-Северская.

Центр тяжести заключался не в том, что то были евреи, а в том, что то были торговые люди; вопрос разбирался не с точки зрения национальной или религиозной, а лишь с точки зрения полезности.

Но если бы в 1791 году и было смутное желание не давать евреям разбрестись по России, то оно не находилось в резком противоречии с положением значительной части христианского населения, скованной в той или другой форме в праве передвижения.

Однако несомненно, что с указа 1791 года ведет свое начало черта оседлости. Льготное условие, вытекавшее из права свободного передвижения в некоторых губерниях, превратилось в ограничение. С этого момента признается, что евреи, независимо от положения соответствующих классов христианского населения, пользуются жительством только в губерниях, упомянутых в указе 1791 года и соответствующих позднейших актах; черта оседлости (хотя само слово «черта» тогда еще не получило права гражданства) считается прочно установленной, и вопрос о ней не возбуждает сомнений.

С третьим разделом Польши в состав черты вошли Виленская и Литовская губернии. В 1799 году право гражданства было распространено и на евреев Курляндии, которая, таким образом, также была присоединена к черте. Положение 1804 года к числу губерний, доступных евреям, отнесло также Астраханскую и Кавказскую. Позже черта расширилась Бессарабской губернией.

В дальнейшем площадь черты оседлости постепенно урезалась.

В 1829 году из черты была выключена Курляндия – право проживания сохранилось там лишь за теми евреями, которые были занесены в последние ревизские сказки. Мотив этого распоряжения довольно прост: уменьшение числа евреев. А в 1835 году были исключены из черты Астраханская и Кавказская губернии. В Астраханской губернии было всего-то 49 евреев; губернатор свидетельствовал, что их пребывание в крае весьма полезно, так как ощущается недостаток в ремесленниках, но комитет министров признал присутствие евреев «вредным для распространения азиатской торговли», и горсточка евреев подверглась выселению.

В 1887 году из пределов черты оседлости были выделены Таганрогское градоначальство и Ростовский уезд.

Наряду с указанной чертой оседлости существует другая, параллельная черта, хотя и не получившая в законодательстве соответствующего наименования, – это десять губерний Царства Польского, открытые для свободного проживания евреев. Долгое время обе черты были изолированы друг от друга: евреи из черты не могли переселяться в Царство Польское, и, наоборот, для жителей Царства Польского черта еврейской оседлости была недоступна[1]. Лишь в 1868 году последовала отмена этого ограничения, и переход из черты в Царство Польское и обратно стал свободным.

В настоящее время территорию еврейской оседлости составляют (кроме Царства Польского) следующие губернии: Бессарабская, Виленская, Витебская, Волынская, Гродненская, Екатеринославская, Киевская, Ковенская, Минская, Могилевская, Подольская, Полтавская, Таврическая, Херсонская и Черниговская.

Ограничения в черте

Деревни и села

В 1782 году, исследуя причины «непорядков» в Олонецкой губернии (в которой евреи вовсе не проживали), Екатерина II обратила внимание на то, что «записавшиеся по городам в мещанство и купечество, не переселяясь на отведенные по городам земли, остаются в селениях крестьянских, пользуясь прибытками сих последних с крайним их утеснением», ввиду чего, в связи со стремлением – в силу высших экономических соображений – концентрировать торгово-промышленный класс в городах, государыня повелела Сенату предписать всем губернским правлениям проживающих в уездах купцов и мещан переселить в города.

Предпринимая эту меру, правительство менее всего, конечно, имело в виду евреев, но, среди прочих, действию нового закона подлежали также еврейское купечество и мещанство.

Требование о проживании всех купцов и мещан в городах было вообще трудно осуществить; христианские купцы и мещане по-прежнему оставались в уездах, и правительство не раз повторяло впоследствии упомянутое распоряжение. Но особенно суровым – ввиду полного несоответствия с местными условиями жизни – оказался закон в применении к белорусским евреям.

К тому же запрещение купцам и мещанам жить вне городов получало в отношении евреев особый характер. Всё еврейское население, как было выше отмечено, вошло полностью в состав купечества и мещанства, и, таким образом, мера выселения, являвшаяся для христианского населения частным ограничением, превращалась для евреев в общее правовое ограничение.

Вопрос о выселении евреев из уездов находился в тесной связи с вопросом о праве курения и продажи водки, аренды имений и отдельных отраслей помещичьего хозяйства. Купцам и мещанам вообще были запрещены указанного рода занятия; как и указ, запретивший проживание в уездах, закон этот осуществлялся далеко не в полной мере, но особенные затруднения вызывались им, в силу местных условий, в отношении евреев. Причем опять-таки вследствие причисления всего еврейского населения к купечеству и мещанству закон, касаясь лишь части христианского населения, распространялся на всех евреев без исключения.

Значительнейшая часть еврейского населения белорусских губерний (а также и других, позже присоединенных к России) проживала не в городах, а в уездах. Наряду с торговлей и ремеслами источником пропитания служили для них курение и продажа водки, а также аренда различных отраслей помещичьего хозяйства. Это явилось результатом их исторического прошлого в Польше. Польские города, считая торговлю и ремесленные занятия своею монопольною привилегией, всячески старались избавиться о конкурентов-евреев, и последние, не находя пропитания в городах, поневоле направлялись в уезды, где их гостеприимно встречали помещики, отдававшие им на откуп различные отрасли хозяйства и, между прочим, курение и продажу водки, служившие одним из важнейших источников дохода помещиков и государства и ставшие главнейшим источником пропитания евреев в уездах. Такой порядок с течением времени стал как бы основой государственного хозяйства в Польше; это значение он сохранил и после перехода польских земель к России, так как и русский государственный бюджет находил твердую опору в доходах от потребления водки; на них же покоится бюджет разнообразных юридических лиц (городов, казенных имений, монашеских орденов и проч.) и частных землевладельцев. В связи с этим еврей, оставшийся по переходе в новое подданство на старом месте и при прежних условиях своей экономической жизни, по необходимости должен был продолжать свои вековые занятия; право винокурения не принадлежало ему, но он выступал как посредник между землевладельцем и крестьянином в качестве арендатора и корчмаря в частных и казенных имениях.

Между тем ввиду того, что по русскому закону купцы и мещане были лишены права винокурения, белорусские власти запретили в 1783 году помещикам отдавать евреям в аренду курение вина.

Таким образом, многочисленное еврейское население, проживавшее в уездах, должно было не только лишиться векового занятия, но и выселиться. Однако в силу привилегий, дарованных белорусским помещикам, Сенат отменил запрещение евреям брать в аренду курение водки, так как этим нарушались права и выгоды помещиков. Что же касается выселения, то, увидев противоречие между законом, требовавшим пребывания купцов и мещан в городах, с одной стороны, и условиями действительности, крепко державшей еврейское население в уездах, с другой, Сенат постановил не принуждать евреев к переселению, тем более что неизвестно, могут ли они найти в городах пропитание.

С присоединением новых земель по второму разделу Польши вопрос о пребывании евреев в уездах вновь возник, хотя лишь в форме пожелания «стараться переселять» евреев в города. Но действительность вновь оказалась сильнее административных предначертаний, и, претерпев всякие насилия, еврейское население в большей своей части осталось на местах – этого требовали местные общественно-хозяйственные интересы.

В этих перипетиях евреи фигурировали не как таковые, а как члены торгово-промышленного класса; ограничительные меры в отношении проживания в уездах и винокурения одинаково имели в виду как евреев, так и христиан, и если евреям уделялось больше места в административной переписке, то лишь потому, что эти меры приобретали исключительно острый характер в применении к еврейскому населению вследствие его многочисленности, и что евреи в силу этого должны были с особой настойчивостью бороться против губительных для них мероприятий.

В последние годы XVIII века Сенат сделал было попытку сложить причину бедствия крестьянства польских губерний на евреев и придать исключительное значение пребыванию их в уезде как таковых. Спаивание и экономическое порабощение крестьян – таковы были обвинения, огульно выдвинутые против еврейского населения. Попытка оказалась неудачной: ни дворяне, ни местные власти не предложили подвергнуть евреев каким-либо специальным ограничениям ни в отношении жительства, ни в отношении винного и арендного промыслов. Мнение было таково, что евреи не должны пользоваться правом винокурения, но вместе с тем – и это особенно важно – выражалось общее требование, чтобы винокурение не было отдаваемо «не только евреям, но и христианам», чтобы подтвердить, что винокурение запрещено «евреям и прочим шинкарям», «евреям и другим состояниям». А в отдельных случаях, в силу вековых местных условий, для евреев предлагалось сделать даже исключение и оставить их при старом порядке. Общественное внимание в этот момент не останавливалось на вопросе национальности. Да и сам Сенат, когда в 1801 году по всей России был вновь послан указ о высылке купцов и мещан из уездов, сделал для евреев Белоруссии, вследствие их ходатайства, исключение: их оставили в покое.

Но вскоре вопрос о евреях был выделен в особую, так сказать, графу, хотя для этого не было иного какого-либо основания, как то, что в торгово-промышленном классе, проживавшем в уездах, евреи составляли большинство.

Положение 1804 года, выработанное особым комитетом, в составе либеральных друзей государя, поставившим своим лозунгом при выработке законодательства о евреях «сколь можно менее запрещений, сколь можно более свободы», – лишило евреев права содержать шинки и брать аренды и потребовало выселения в течение трех лет из сел и деревень всего многотысячного еврейского населения (исключение было сделано лишь для тех, кто будет заниматься земледелием). С этого момента соответствующие ограничительные меры обрушиваются уже не на арендаторов и шинкарей вообще, а специально на евреев. Вопрос о проживании в уездах городского торгово-промышленного элемента становится еврейским вопросом и благодаря этому он получает ту окраску, которая обычно выступает в моменты, когда действительные причины сложного общественного явления исчезают под напором предубеждения или неискренней внутренней государственной политики.

Разнообразный материал, находившийся в распоряжении комитета и ныне ставший достоянием исторической литературы, с неотразимой убедительностью свидетельствовал, что евреи, не как таковые, приносили с собою зло: что бедность и пьянство крестьян коренились в сложных социально-экономических условиях, созданных и увенчанных крепостничеством; что если евреи и наносили крестьянам ущерб, то это вызывалось причинами общего социально-экономического характера, и что всякий, будучи на месте евреев, поступал бы одинаково с ними. Этот материал свидетельствовал, что евреи являлись такой же жертвой общего положения, как и крестьяне: они вели нищенскую жизнь, платя притом двойные – в сравнении с христианами – подати. Весь доход от пьянства крестьян поступал в руки помещиков и в казну. Самый влиятельный и суровый в свое время официальный обвинитель евреев, поэт Державин, так писал в частном письме всесильному генерал-прокурору Оболянинову: «Трудно без погрешения и по справедливости кого-либо строго обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянства для того, что они от продажи вина весь доход имеют. А и жидов в полной мере обвинять также не можно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм».

В корне изменить ненормальные условия существовавшего порядка комитет не мог. Он был далек от мысли об ограничении власти помещиков и нарушении их материальных интересов. От благосостояния помещика зависело благосостояние страны, а власть помещика, казалось, поддерживала существующий государственный порядок. И потому из трех, быть может, одинаково невольных виновников общего бедствия – помещика, еврея и крестьянина – комитет решил осудить одного еврея. Такая мера, как могло казаться, не носила общегосударственного характера, и осуществление ее не должно было нарушить социально-экономический уклад тогдашней русской жизни.

Но правительство вскоре само должно было признать, что выселение евреев из уездов как мера, резко противоречившая условиям действительности, невыполнима даже при помощи военной силы, которая была применена в этом случае.

Сперва пришлось отсрочить выселение, а потом приостановить его, причем для рассмотрения специально этого вопроса был учрежден в 1809 году особый комитет в составе лиц, близко знакомых с положением дел в бывших польских губерниях. Комитет работал три года и, всесторонне изучив обширный, разнообразный материал, накопленный в течение двадцати пяти лет, собрав вместе с тем новые данные, он пришел к убеждению, что евреи не только не являются в уездах вредным элементом, но, напротив, представляют собой положительный фактор в смысле экономического развития края, и поэтому признал необходимым «решительным образом» прекратить возникшие замешательства: оставить евреев на местах и сохранить за ними право на аренду и торговлю водкой. В пространном докладе, по сию пору не утратившем своего значения, комитет утверждал, что еврей отнюдь не являлся виновником бедствия в крае, не он виновник чрезмерного винокурения, пьянства и убожества крестьян. «Доколе у белорусских и польских помещиков, – говорилось в докладе, – будет существовать теперешняя система экономии, основанная на продаже вина, доколе помещики не перестанут, так сказать, покровительствовать пьянству, дотоле зло сие, возрастая год от году, никакими усилиями не истребится, и последствия будут всё те же, кто бы ни был приставлен к продаже, еврей или христианин. Известно, впрочем, – свидетельствовал далее доклад, – что сии последние (то есть евреи) никогда продажею вина не обогащались, а извлекали одно только пропитание и удовлетворение лежащих на них повинностей».

Комитет таким образом возложил ответственность за бедствия края, связанные с пьянством крестьян, на помещиков (вместе с тем, в сущности, и на правительство, поддерживавшее в этом помещиков). И что особенно заслуживает внимания, это то, что при разрешении вопроса он совершенно устранил национальный элемент как не игравший никакой роли в указанном общественно-экономическом явлении.

После этого мысль о всеобщем выселении евреев из сел и деревень уже никогда более не возникала, но самый вопрос, в виде частных выселений в отдельных местностях, продолжал существовать до наших дней. В некоторых таких случаях, как мотив, вновь выдвигалось обвинение в спаивании крестьян, но оно уже не имело своего прежнего господствовавшего значения.

В 1821 году следует предписание о выселении евреев из казенных селений Черниговской губернии, так как в качестве перекупщиков они держат в порабощении казенных крестьян и казаков. В 1822 году эта мера распространяется на Полтавскую губернию, несколько позже – на белорусские губернии, а также Гродненскую и Подольскую. Несмотря, однако, на усилия администрации, эти меры полностью не были осуществлены. Условия действительности властно протестовали против подобных репрессивных мер и крепко держали еврейское население на старом месте. Поэтому в 1835 году последовало распоряжение о приостановке выселения.

В 1843 году в основу меры выселения было положено совершенно новое начало: последовало выселение евреев из округов военных поселений Киевской и Подольской губерний по каким-то «военным» соображениям.

На этом завершается история выселения из деревень и сел как меры, направленной к полному освобождению от евреев данного места, причем вопрос о шинкарстве в дальнейшем не ставится более в связь с мерой выселения и разрешается независимо от нее. Вообще в отношении жительства в уездах евреев перестали в это время тревожить.

Так продолжалось до 1882 года, когда «Временными правилами» 3 мая, действующими по сию пору, евреям было воспрещено «вновь селиться вне городов и местечек». Новое законодательное ограничение выдвинуло новый мотив: кроме желания ослабить экономическую зависимость христианского населения от евреев, правительство возвестило, что оно имело в виду улучшить в черте оседлости взаимоотношения между евреями и христианами, оградить еврейское население от раздражения христиан, вылившегося в то время в погромы.

Отеческая забота правительства о благополучии евреев явилась, конечно, фиговым листом, не скрывшим действительности. Практическое осуществление нового закона показало, что в данном случае не только охранение евреев от враждебных действий крестьян, но даже более реальный мотив – устранение экономического гнета крестьян со стороны евреев, – имея лишь служебный характер, не играл роли в истории закона 1882 года. Закон этот был вызван общими условиями «репрессивного» времени и поддержан грубым предубеждением против евреев; закон 1882 года явился частичным выражением нетерпимой политики правительства Александра III в отношении евреев; он явился одним лишь из звеньев той длинной цепи, которая была наложена в то время на еврейское население.

«Временные правила» оторвали от площади еврейской оседлости ее значительнейшую часть. Но и оставшаяся после этого в распоряжении евреев территория (города и местечки) была еще более сужена на практике. Беспрерывно возбуждая в течение свыше двадцати лет в этой области всякого рода сомнения и вопросы, правительство разрешало их в неблагоприятном для евреев смысле.

Ограничения в отношении передвижения усугублялись в двояком направлении: расширения понятия сельских местностей и сужения свободы передвижения в пределах самой сельской местности. Администрации (с целью изгнания евреев, поселившихся после 3 мая 1882 года) стали переименовывать местечки в селения, и когда Сенатом было постановлено, что местечками признаются лишь те селения, в которых имеется городское мещанское управление и в которых взимается казенный налог, подлежащий с городских имуществ, многие местечки, являвшиеся в действительности городскими торговыми пунктами, но не удовлетворявшие указанным требованиям, увеличили собою, в ущерб еврейскому населению, площадь сельских местностей.

Вместе с тем администрация стала урезать, в полном смысле этого слова, площадь городов и местечек. Многие города и местечки не имели границ, точно намеченных по утвержденному плану, это давало повод возбуждать вопрос об определении границ городского поселения, и в результате границы устанавливались в меньших размерах, чем они были в действительности. То же самое было тогда, когда город, разрастаясь, переходил за старые плановые чертежи. В этих случаях соответствующая часть города признавалась за сельскую местность, и таким образом в самом городе возникала новая черта. Впрочем, практика доходила в этом вопросе до таких выдумок, что трагизм еврейской жизни, несмотря на весь ужас действительности, переходил в комизм. До Сената доходили дела о выселении евреев из дома, находившегося одной своей частью за пределами городского поселения!

Таким-то образом «черта» в черте всё более и более суживалась.

Что касается евреев, застигнутых законом 1882 года в сельских местностях и, следовательно, не подлежавших его действию, то малейшее передвижение в пределах сельской местности или отлучка из данного пункта признавалась за нарушение воспрещений «вновь селиться вне городов и местечек». Еврейское население, жившее вне городских поселений, было положительно прикреплено к месту, где его застал закон. Достаточно указать, что были попытки признать за нарушение закона обычную перемену квартиры в данной сельской местности. Сенату пришлось, между прочим, объяснить и то, что еврей, покинувший сельскую местность, чтобы отбыть военную службу, не теряет права вернуться потом на свое место[2].

«Временные правила» были распространены почти на всё еврейское население; лишь по некоторым частным жалобам право доступа в сельские местности получили лица с высшим образованием. Но законом 1904 года из действия «Временных правил» 1882 года были изъяты все категории евреев, пользующихся повсеместным правом жительства.

Города

Вопрос о проживании евреев в городах разрешался во время польского господства в каждом отдельном случае – в зависимости от того, что побеждало: корысть короля, который за известное вознаграждение давал евреям право жить в городе, или корысть городов, которые, чтобы избавиться от евреев-конкурентов, вступали в разнообразные соглашения с королем и получали от него «привилегию» на изгнание евреев и на недопущение их вновь селиться.

Эту тенденцию некоторые бывшие польские города обнаружили и по переходе под русское господство. Первое такое ходатайство об изгнании евреев из города принадлежит Ковно (1797 г.); местные христиане, как выразился генерал-губернатор, «следовали только застарелой их легкомысленной и, так сказать, несмысленной к евреям зависти»; они хотели избавиться таким путем от конкурентов в торговле, конфисковать в свою пользу еврейские товары, воспользоваться суммами, которые были выданы евреями под залог домов. Но Павел I повелел, «дабы поселившиеся в Ковно евреи оставлены были в спокойном собственностью их владении, невозбранно отправляли ремесла и производили бы торговые дела беспрепятственно». Еще ранее Павел I повелел не высылать евреев из Каменец-Подоль-ского. Этими указами был нанесен удар привилегиям, охранявшим города от поселения евреев. Однако они и в дальнейшем время от времени давали о себе знать. Так, в 1801 году киевский магистрат, ссылаясь на привилегию 1619 года, возбудил ходатайство о выселении из города всех евреев, но оно было отвергнуто государем. В 1803 году с подобным же ходатайством вторично выступило Ковно.

Несколько лет спустя киевский магистрат вновь напомнил о привилегии 1619 года, но безуспешно. Однако в 1827 году ему удалось добиться повеления о выселении евреев из города. Правда, правительству пришлось потом прибегать к отсрочкам, но всё же (несмотря на то, что местное начальство высказалось в 1833 году против выселения евреев: «нельзя не предпочесть пользы жителей личным выгодам, ожидаемым христианским купечеством от удаления евреев») эта мера не была тогда отменена. Лишь в царствование Александра II евреи получили доступ в Киев: одни для постоянного, другие – для временного пребывания.

С ссылкой же на древнюю привилегию выступил в 30-х годах XIX века и Каменец-Подольский, но его домогательство не было удовлетворено.

В этих случаях роль играли корыстные вожделения христианского торгово-промышленного класса.

По другим – именно «военным» – мотивам, последовало в 1829 году повеление о выдворении евреев из Николаева и Севастополя; после нескольких отсрочек евреи были выселены, и лишь значительно позже сделано было исключение для некоторых категорий евреев; впоследствии в отношении Николаева эти ограничении были отменены.

По совершенно исключительным соображениям подверглись, по закону 1893 года, некоторые категории евреев выселению из Ялты и запрещению вновь селиться. Дело заключалось в том, что в то время в Ялте в летние месяцы проживала царская семья, а между тем обнаружилось, что «усилившийся за последнее время наплыв и прогрессивное умножение числа евреев в г. Ялте, в связи с заметным среди них стремлением к приобретению недвижимой собственности, грозит этому лечебному месту обратиться в чисто еврейский город».

Сужение территории еврейской оседлости пределами нескольких городов не было последним словом в деле созидания «черты». В отдельных случаях даже в границах города устанавливалась «черта».

Так, в 1836 году было подтверждено определение асессорского суда 1783 года, в силу которого евреи в Вильне не могли проживать на двух известных улицах, и только в 1861 году эта черта была уничтожена.

В 1854 году в Житомире евреям было запрещено жительствовать «в квартале, заключающемся между Б.Бердичевского улицею и рекой Тетеревом, как составляющих лучшую и главную часть города». (Через четыре года, при Александре II, это ограничение было отменено.)

А в 1843 году «для сосредоточения полицейского надзора за приезжающими в Киев евреями» были учреждены постоялые дворы в двух участках, которые впоследствии составили существующее и по сию пору «гетто» для некоторых категорий евреев, не имеющих права селиться в других участках города.

Пятидесятиверстная пограничная полоса

Исключением 50-верстной пограничной полосы из черты оседлости имелось в виду пресечь контрабандный промысел, и, как это обычно в законодательстве о евреях, чтобы не упустить виновных, ограничительная сеть была наброшена и на ни в чем не повинных людей.

Впервые ограничение с указанной целью было введено в 1812 году в Волынской губернии в отношении селения, откуда евреи должны были быть переведены в местечки, к которым были приписаны; позже оно было распространено на все пограничные губернии, причем исключение было сделано лишь для евреев – собственников мельниц, корчем и т. п. В Бессарабской же губернии, по личной инициативе Николая I, запретная полоса была доведена до ста верст.

С этого времени в течение ряда лет многие отдельные группы евреев подверглись выселению. Но, несмотря на всякие насилия, еврейское население, прикованное всеми своими интересами к давно насиженному месту, в действительности осталось на старом пепелище.

Тогда, в 1843 году, последовала резолюция государя: «Всех евреев, живущих в 50-верстной полосе вдоль границ с Пруссией и Австрией, вывести внутрь губернии, предоставив имеющим собственные дома продать их в двухгодичный срок, и исполнить без всяких оговорок». Несмотря на решительный тон повеления, выселение не только не было произведено в указанный короткий срок – выселение отдельных групп продолжалось в течение 15 лет, – мера эта не была осуществлена во всей полноте. В 1858 году новый закон разрешил проживать в 50-верстной полосе тем, кто до того приписался к местным еврейским обществам и имел недвижимость. Таким образом, система массового выселения уступила место системе частичного выселения.

Все эти ограничительные меры, как вообще в области права проживания евреев, чрезвычайно усиливались на практике; администрация и здесь создавала разнообразнейшие «сомнения», пожиравшие много человеческих жертв. Судьба тысяч людей ставилась в зависимость от географического исследования, входит ли данное место в 50-верстную полосу, от правильности планов селения, от правильности списка лиц, своевременно приписанных к еврейскому обществу в полосе, и прочего.

В 1869 году министр финансов обратил внимание на то, что закон о 50-верстной полосе, являющийся, по его мнению, анахронизмом, совершенно несостоятелен в смысле достижения намеченной цели. Но полоса всё же продолжала существовать, всё более и более наполняясь незаконно селившимся там еврейским населением. И правительству приходилось до известной степени мириться с этим, так как оно было бессильно бороться с экономическими условиями, толкавшими еврейское общество на нарушение закона, противоречившего этим условиям. Даже суровое правительство Александра III видело себя вынужденным быть снисходительным к нарушениям закона и делать послабления. Наконец, и министр внутренних дел признал неотложным упразднить запретную полосу и выработал соответствующий законопроект, приостановив выселение на два года – впредь до законодательного разрешения вопроса. Этот срок пришлось продлить, а в 1895 году последовало высочайшее повеление не подвергать выселению евреев, незаконно поселившихся в городах и местечках полосы, и лишь принять меры против дальнейшего незаконного водворения. Но число еврейского населения в полосе всё же возрастало. Так, в начале 90-х годов XIX века там насчитывалось 30 тысяч незаконно проживавших евреев, а через десять лет их было уже свыше 100 тысяч.

Наконец, в 1904 году, без нового обсуждения вопроса, запретная полоса была полностью упразднена.

Вне черты

Некоторые категории евреев пользуются правом так называемого «повсеместного» жительства, одни из них – временного, другие – постоянного. Но фактически права повсеместного жительства не существует: есть части государства, в которых ни один еврей не может постоянно проживать. Таким образом, и для указанных групп имеются территориальные ограничения.

Правом жительства вне черты евреи пользуются по купеческому и образовательному цензам, по ремеслу и по военной службе.

Долгое время по учреждении черты ни для кого из евреев не существовало права постоянного повсеместного жительства, разрешалось лишь временное пребывание во внутренних губерниях и в столицах «для доправления старых долгов, хождения по тяжебным делам и для общественных их нужд», причем властям вменялось следить за тем, чтобы евреи там «жительством не водворялись»; положение 1804 года несколько расширило это право, предоставив временное пребывание (с семьями) вне черты «фабрикантам, ремесленникам, художникам и купцам».

Впрочем, чтобы восполнить недостаток в сведущих ремесленниках и мастеровых, евреям разрешалось в отдельных случаях постоянное проживание вне черты для занятия определенным производством. В 1819 году евреи были допущены к винокурению в великороссийских губерниях впредь до того времени, когда этому искусству научатся русские. В 30-х годах в кавказских губерниях было предоставлено жительство еврейским ремесленникам. В 1844 году ремесленники получили право проживать в укреплениях Черного моря, на восточном берегу.

Однако и в отношении немногочисленного еврейского населения, переступавшего черту, предпринимались частичные ограничения. Так, в 1825 году последовало распоряжение о том, чтобы «из уездов, в коих находится секта субботников, или иудейская, и соседственных им уездов выслать всех евреев без исключения, где бы они ни находились, и впредь ни под каким предлогом пребывания там им не дозволять». На основании этого закона евреи стали подвергаться выселению из Воронежской, Саратовской и других губерний, где они проживали в самом незначительном числе.

В некоторой связи с этим было уничтожено предоставленное винокурам право проживания в великороссийских губерниях (1826 г.).

Наряду с этим предпринимались меры, дабы евреи не устраивались на постоянное жительство в столицах и других городах вне черты: велась строгая регистрации отправлявшимся за черту по торговым делам, устанавливался особый порядок надзора за тем, чтобы пребывание евреев продолжалось не более 10 месяцев и проч., а в 1827 году полицейским властям с указанной целью было предписано выселять «рабинов и прочих для религии нужных людей», отсутствие каковых, ввиду условий внутреннего быта евреев, должно было действительно явиться важным препятствием для расселения евреев вне черты.

Лишь в царствование Александра II вопрос о проживании вне черты получил новое направление. В целях слияния евреев с христианским населением, а также в виду общегосударственных интересов право постоянного жительства вне черты получили следующие категории евреев:

1) Купцы первой гильдии.

Согласно закону 1859 года евреи, состоявшие пять лет в первой гильдии, в черте оседлости, могли записываться в купечество вне черты и поселяться со своими семьями и известным числом слуг в том городе, где приписались к купечеству. Когда же купец выбывал из первой гильдии, он должен был, если даже приобрел недвижимое имущество, выселиться не позже двух лет в черту оседлости. Только непрерывное десятилетнее пребывание в первой гильдии давало право купцу оставаться в городе вне черты и по выбытии из гильдии.

Впрочем, по закону 1904 года устранена необходимость непрерывного пребывания в гильдии. Тот же закон предоставил повсеместное жительство коммерц- и мануфактур-советникам.

2) Лица с высшим образованием.

По закону 1861 года евреи, имеющие дипломы на ученые степени доктора медицины или доктора, магистра и кандидата по другим факультетам университетов, пользуются правом постоянно проживать во всех губерниях и областях как для занятия государственной службы, так и для торговой и промышленной деятельности, имея при себе членов своей семьи и известное число слуг и приказчиков из евреев. Несколько лет спустя указанное право было распространено на евреев-врачей, не имеющих высшей ученой степени, и на евреев, окончивших Петербургский технологический институт; в 1879 году право повсеместного жительства было предоставлено также окончившим курс в прочих высших учебных заведениях, равно аптекарским помощникам, дантистам, фельдшерам, повивальным бабкам и изучающим фармацевтическое, фельдшерское и повивальное искусство.

3) Лица, прошедшие военную службу на основании рекрутского устава.

Привлеченные в 1827 году к военной службе евреи, по выходе в отставку, не пользовались правом селиться вне черты оседлости; исключение было допущено (в 1860 году) только для нижних чинов, служивших в гвардии. Лишь в 1867 году отставные и бессрочноотпускные нижние чины, с женами и детьми, получили право повсеместного жительства; это право сохраняется и теперь за их потомками, приписанными к обществам вне черты оседлости.

Эти права были распространены законом 1904 года и на нижние чины, участвовавшие в действиях на Дальнем Востоке, пожалованные знаком отличия или вообще беспорочно служившие в действующих войсках.

4) Лица, занимающиеся цеховыми и нецеховыми ремеслами.

Закон 1865 года разрешил евреям-механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам проживать повсеместно в России, имея при себе членов своей семьи.

Всем указанным группам еврейского населения предоставлено право постоянного повсеместного проживания. Но в отношении ремесленников это положение истолковано в том смысле, что, имея право на фактическое пожизненное пребывание вне черты, ремесленники всё же признаются «временно» пользующимися этим правом и соответственно этому они лишены права приобретать недвижимую собственность в месте их жительства за пределами черты.

Что касается права временного проживания вне черты, то оно предоставлено купцам первой гильдии (приписанным в черте) при условии, чтобы общее пребывание в течение года продолжалось не более шести месяцев; купцам второй гильдии – на срок до трех месяцев в году. (Вместо себя купцы могут посылать приказчиков.) Кроме того, купцы вправе приезжать на некоторые ярмарки.

Остальные евреи, не принадлежащие к указанным привилегированным группам, могут переступать черту оседлости лишь на срок до шести недель и с отсрочкой до восьми недель для отыскания законных прав в судебных и правительственных учреждениях, для принятия наследства, для торговых дел и для торгов на подряды и поставки, имеющие совершаться в черте оседлости.

Окончившие средние учебные заведения могут проживать вне черты для получения образования в высших учебных заведениях и в академиях.

Приезд во все места предоставлен еще молодым людям, не достигшим 18 лет, для обучения ремеслу на срок их контракта с мастером, который их обучает.

Впрочем, указанные выше привилегированные группы еврейского населения не пользуются всюду своим правом в одинаковом объеме.

В Финляндии никто из евреев не имеет права на постоянное жительство (там проживает лишь горсть давно поселившихся евреев).

В Области войска Донского с 1880 года могут жить только лица с высшим образованием. Запрещение проживать здесь другим категориям, пользующимся повсеместным жительством, было вызвано тем, что наплыв евреев, связанный с проведением железной дороги, должен был повлечь за собой сильное развитие торговли, а это, мол, вызвало бы неравномерное распределение имущества в казачестве, каковое обстоятельство угрожало существованию казачества, от которого условия военной службы требуют известного достатка. В Кубанской и Терской областях с 1892 года могут жить лишь евреи, имеющие ученые степени. (Было даже разъяснено, что в Область войска Донского, равно как и в Кубанскую и Терскую области, евреи не могут приезжать и для пользования минеральными водами.) Закон о Терской и Кубанской областях вызван тем, будто «проживающие в этих областях евреи, выдавая себя за ремесленников, в действительности занимаются скупкою хлеба, негласною торговлей, ростовщичеством и тому подобными занятиями, приносящими большой вред коренному населению, и поддерживают, кроме того, секту иудействующих, получившую в последнее время значительное распространение среди местного казачьего населения».

В Сибири одно время, по толкованию Сената, евреи вовсе не могли вновь поселяться. Этот вопрос еще не разрешен окончательно.

В исключительное положение в отношении евреев была поставлена Москва (благодаря старанию великого князя Сергея Александровича). Приписаться к московскому купечеству можно лишь с разрешения министра финансов по соглашению с московским генерал-губернатором, причем право проживания в Москве тотчас прекращается по выбытии из гильдии.

Ремесленникам было не только воспрещено селиться, но и те, кто здесь давно жил, были в 1891 году выселены. Также право нижних чинов и их детей было в значительной части отменено в отношении Москвы и Московской губернии. В 1897 году изучающие фармацию, фельдшерское и повивальное искусство были лишены права жить в Москве и Московской губернии.

Следует отметить, что есть местности, где, помимо привилегированных категорий, могут жить и другие группы евреев, удовлетворяющие не общим требованиям по образовательному цензу, ремеслу и прочим, а особым условиям.

В Курляндии, а также в местечке Шлок Лифляндской губернии постоянное жительство разрешается всем, с потомством, евреям, которые были там записаны по ревизии 1835 года. В Риге право жительства сохранено за теми, кто был приписан к городу до 1841 года. В Кубанской и Терской областях могут жить давно приписанные к тамошним обществам – и то в одном лишь месте приписки. На Кавказе (за исключением Кубанской и Терской областей) могут жить евреи, именующиеся «горскими», жившие там среди прочего населения при покорении края русскими; они пользуются правами горцев. Кроме Кавказа, горские евреи пользуются правом жительства лишь в черте оседлости и Привислянских губерниях. В Туркестане могут жить евреи, предки которых водворились там с незапамятных времен. В 1835 году было повелено отводить вне черты участки земли для еврейских земледельцев; между прочим, им отвели участки в Тобольской и Омской губерниях. Но в 1837 году не только было приостановлено дальнейшее поселение земледельцев в Сибири, приняты были даже меры к уменьшению числа уже поселенных. Там были оставлены только ссыльные поселенцы и их сыновья, достигшие 18-летнего возраста (не достигшие этого возраста были отданы в кантонисты), и женщины. В царствование Александра II право приписки к обществам в Сибири было предоставлено, в виде исключения, сосланным за преступления в отдаленные губернии, детям ссыльнопоселенцев и сосланным в Сибирь, но не лишенным прав состояния.

С 1889 года практикой признается, что право повсеместного жительства есть личное право, поэтому оно не принадлежит членам семьи, даже жене, хотя по закону она приобретает права состояния мужа. Вообще право повсеместного жительства жена и дети имеют постольку, поскольку они живут при муже и отце: дочери – до замужества, сыновья – до совершеннолетия. Смерть или хотя бы временная отлучка главы семьи влечет за собой выселение ее членов. И был случай, когда жене врача, призванного на Дальний Восток во время войны, было предложено немедленно выехать в черту.

Родителям разрешается жить при сыне (или при дочери, пользующейся самостоятельным правом жительства) лишь на старости лет и при полном отсутствии средств к пропитанию.

По закону 1904 года самостоятельным правом жительства пользуются жены лиц, окончивших курс в высших учебных заведениях, а также мануфактур- и коммерц-советников как при жизни, так и после смерти мужа (до вступления в новое супружество). Дети евреев этих категорий при жизни, а также после смерти отца могут проживать повсеместно: сыновья – до совершеннолетия, дочери – до замужества.

Евреи, незаконно проживающие в данной местности, высылаются мерами полиции в место приписки и одновременно привлекаются к судебной ответственности.

Учесть всё то влияние, какое имели на характер или направление еврейской жизни ограничения в праве передвижения и жительства, с течением времени всё более и более возраставшие вширь и вглубь, представляется вряд ли возможным: столь сложно и разнообразно это влияние. Но несомненно, что среди хаотически нагромождавшегося ограничительного законодательства наибольшие препятствия для своего развития еврейская жизнь встречала именно в лишении евреев права свободного передвижения и избрания местожительства. Экономическое и культурно-общественное развитие евреев подверглось значительному влиянию принудительного концентрирования еврейского населения в искусственно созданных территориальных границах.

Венец ограничений, в фантастической пестроте внесенных в гражданско-общественную и политическую жизнь еврейского населения, лишение права жительства и передвижения является вместе с тем их основой.

Право занятии

Право на занятие торговлей, ремеслами и промыслами по общему закону не есть преимущество или привилегии, обусловленные определенным званием или состоянием. Это – право всех русских подданных. Оно предоставлено и евреям. Но для них существуют двоякого рода ограничения: более общего характера, связанные с вопросом о праве жительства, и частного свойства – относящиеся к отдельным видам занятий, к требованиям формальности и проч.

Торгово-промышленные и ремесленные права

Еврейское население губерний, перешедших к России от Польши, представляло из себя торгово-промышленный класс. Не пользуясь правом владения землей, евреи, расселившись по городам и уездам, занимались ремеслами, торговлей и арендой разнообразных отраслей помещичьего хозяйства.

Екатерина II, заботившаяся об устроении и благосостоянии городов, придававшая громадное значение торгово-промышленному классу вообще, тому «среднему роду людей», от которого «государство много добра ожидает», с первого же момента перехода евреев под ее скипетр признала важным использовать их торгово-промышленную деятельность. В самом манифесте о присоединении Белоруссии так и говорилось, что евреи не будут исключены «из общей всем милости, доколь они, яко верноподданные, жить и в настоящих торгах и промыслах обращаться будут». В манифесте о присоединении Подолии и Волыни повторено то же обещание, «доколь они, как до сих пор, заниматься будут торговлей и промыслами». Естественно, что при таком отношении к торгово-промышленному классу государыня в 1780 году удовлетворила просьбу белорусских евреев о дозволении им записываться в купечество. Таким образом, одна часть евреев вошла в купечество, другая же, за недостатком капитала, не внесенная в купечество и принужденная приписаться к горожанам, всей своей массой примкнула к мещанам. Это поголовное превращение в купцов и мещан имело для евреев некоторые печальные последствия, ибо русские законы о купечестве и мещанстве далеко не соответствовали условиям жизни торгово-промышленного класса, в которых евреи находились в польских губерниях. Евреи в качестве купцов и мещан принуждены были переселяться из уездов в города, лишены были права винокурения, одного из важнейших их промыслов, права аренды помещичьих имений и так далее. Но, с другой стороны, они были уравнены в правах с христианским городским населением. Так, в качестве равноправных членов, они вступили в органы финансового, судебного и административного самоуправления торгово-промышленного и городского населения. И императрица вначале тщательно следила за тем, чтобы евреи полностью пользовались этими новыми правами, имевшими важное значение для их торгово-промышленной деятельности. Но потом, под давлением христианского купечества и мещанства, встретивших весьма враждебно реформу в гражданской жизни евреев, эти права были постепенно урезаны. Тем не менее торгово-промышленная деятельность евреев встречала поддержку со стороны правительства, и, в целях развития торгово-промышленной жизни страны, делались отступления от общих ограничительных законов.

Положение 1804 года, утвердив существование черты оседлости, предоставило целый ряд льгот «фабрикантам, ремесленникам, художникам и купцам», которым было дозволено приезжать «по делам их коммерческим, для усовершенствования в художествах или для показания особливого искусства в ремеслах и фабриках» на известное время во внутренние губернии и даже в столицы. Этот закон был повторен в Правилах 1827 года, предоставивших право временного пребывания во внутренних губерниях евреям для коммерческих дел (вексельных, исковых и подрядных), а равно мастерам – для усовершенствования в цеховых мастерствах и художникам – для обучения художествам. Положение 1835 года, подтвердив в общих чертах положение 1804 года, также установило некоторые льготы для купцов первой и второй гильдий в отношении временного пребывании за пределами черты.

Правда, поход против евреев, ознаменовавший собою царствование Николая I, оказался для них губительным, в частности в торгово-промышленном отношении, так как ряд ограничений, например, в участии евреев в общих органах самоуправления, не мог не отразиться на их торговых интересах. Но наряду с этим правительство по необходимости отказывалось частично от своих разрушительных действий именно в виду торгово-промышленной деятельности евреев, в которой государство нуждалось. Исключения делались скупо, для этого требовался целый ряд благоприятных условий, но тем большее значение приобретает то обстоятельство, что такие исключения всё же делались. Так, несмотря на упорное желание правительства Николая I сохранить в неприкосновенности черту оседлости, в 1844 году дозволено было ремесленникам временное жительство на побережье Черного моря, в портовых городах северо-восточного берега, позже право временного жительства дозволено было евреям-закройщикам и портным при полках и военно-учебных заведениях во внутренних губерниях и так далее.

Значительно шире и определеннее был поставлен вопрос о предоставлении большей свободы передвижения торгово-промышленному еврейскому классу в царствование Александра II. Первым шагом в этом отношении явилось предоставление купцам первой гильдии права перечисляться в купечество городов вне черты.

В 1856 году был образован комитет для пересмотра всех существовавших о евреях постановлений. Между прочим, комитет остановился на мысли о привлечении евреев к полезному труду – мысли, часто высказывавшейся и в предыдущие царствования, но не осуществлявшейся какими-либо действительными мероприятиями.

Собранный комитетом материал, между прочим, выяснил, что крайне неудовлетворительное состояние ремесленной промышленности среди евреев происходит от общих ограничений в их гражданских правах, а главным образом от воспрещения жить вне черты. От этого последнего ограничения, говорилось в записке министра внутренних дел, страдают в черте оседлости не только ремесленники-евреи, но и христиане, ибо стремление тех и других к возможно дешевой продаже изделий порождает крайнее соперничество. Между тем во внутренних губерниях настоятельно ощущается недостаток в опытных ремесленниках и мастерах, каковыми, по общим отзывам местных властей, являются евреи. «Класс еврейских ремесленников составляет полезнейшее сословие между их единоверцами, – гласил официальный документ, – а потому, если правительство признало возможным смягчить строгость существующих для евреев (относительно избрания ими места жительства) постановлений в отношении купцов, то еврейские ремесленники тем более заслуживают внимания».

В связи с этим в 1865 году был издан закон о дозволении евреям-механикам, винокурам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам проживать повсеместно в империи, а цеховым из евреев, проживающих во внутренних губерниях, – «вступать в гильдии и в таком случае пользоваться выгодами и правами, обоим состояниям присвоенными».

Такое положение вещей продолжалось до воцарения Александра II. Поворот в области законодательной политики по еврейскому вопросу вызвал ряд ограничительных законов и циркуляров, в основу которых легло представление об эксплуататорской деятельности евреев, подкрепленное не фактами жизни, а общественным предрассудком. Важнейшим препятствием для их торгово-промышленной деятельности явились «Временные правила» 1882 года, совершенно преградившие им дальнейший доступ в пределах черты в места вне городских поселений и действовавшие во всей своей строгости вплоть до 1904 года.

В настоящее время право проживания за чертой евреев, принадлежащих к торгово-промышленному и ремесленному классу, представляется в общих чертах в следующем виде.

Купцам первой гильдий, пробывшим в купечестве первой же гильдии в течение пяти лет непрерывно, в черте оседлости, не опороченным судебным приговором, не состоящим под судом, следствием или надзором полиции, дозволяется переписываться в купечество городов вне черты. (Они могут брать с собой определенное число приказчиков или конторщиков, а также служителей обоего пола.)

Если купец прекращает гильдейский платеж в данном месте вне черты, он обязан возвратиться в пределы черты (приобретший недвижимое имущество – в течение двух лет, прочие – в течение одного года, в противном случае они высылаются полицией). Только пробывшие в течение десяти лет в месте приписки в первой гильдии получают там право постоянного жительства. До последнего времени купцы, вне черты, прекращавшие до истечения десяти лет выборку гильдейских документов, должны были, для приобретения права приписки вновь вне черты, отбывать вторично пятилетий гильдейский срок в черте; закон 1904 года это правило отменил, предоставив им вновь причисляться вне черты без отбывания вторичного пятилетнего срока в черте. Тот же закон предоставил евреям, пробывшим вне черты в купечестве первой гильдии, хотя бы с перерывами, в течение десяти лет, право причисляться к городским обществам внутренних губерний и право повсеместного жительства. (Этот закон не распространяет своего действия на Москву и казачьи области.)

Что же касается купцов первой гильдии, приписанных к купечеству в черте, то им дозволяется приезжать разновременно в столицы и другие города внутренних губерний с тем, чтобы в течение года их пребывание продолжалось не более шести месяцев (они могут посылать вместо себя приказчиков в счет этого срока[3]), а также посещать некоторые ярмарки.

Законом 1904 года отменено в отношении их воспрещение вновь селиться вне городов и местечек в пределах черты.

Купцы второй гильдии могут приезжать (или присылать вместо себя приказчиков) во внутренние губернии с тем, чтобы общий срок пребывания не превышал трех месяцев ежегодно, и посещать известные ярмарки.

Ремесленники пользуются правами, установленными при Александре II (закон 1891 года воспретил евреям-мастерам и ремесленникам жить в Москве и ее губернии), причем закон 1904 года открыл им в пределах черты доступ в места, лежащие вне городских поселений, прегражденный «Временными правилами» 1882 года.

Подобное положение отдельных групп еврейского населения является льготным в сравнении с многотысячной массой мелкого торгового, а также ремесленного люда (не отвечающего формальным требованиям закона), с миллионами остальных евреев, осужденных на вечное пребывание в пределах черты, встречающих перед стенами гетто непреодолимые преграды в естественной борьбе за свое существование. Но в действительности это льготное положение представляется длинной цепью ограничений, тормозящих развитие торгово-промышленной деятельности евреев. Не говоря о том, что ограничения, связанные с правом жительства, сделали для евреев почти невозможным обращение к целому ряду торговых операций и промыслов (например рыбный, горный, золотой, разработка драгоценных и цветных камней, аренда казенных оброчных статей, участие в казенных подрядах и поставках, приобретение имуществ с публичных торгов), – группы, пользующиеся преимуществами, не могут найти в предоставленных им правах тех условий, без которых немыслима правильная и прочная хозяйственная деятельность. Никакие «льготы» не могут парализовать те последствия, в корне подрывающие хозяйственную деятельность евреев, которые вызываются отсутствием полной свободы в передвижении и жительстве; никакие «преимущества» не могут отвратить гибельного влияния, оказываемого на развитие закономерной торгово-промышленной деятельности еврейского населения общим правовым положением евреев в стране, открывающим пред низшими агентами правительственной власти широкий простор для насилия и притеснений.

Под влиянием общего настроения в правительственных сферах административная практика, нередко ничем не отличавшаяся от произвола, расширила и углубила действие ограничительные законов, причем порою и судебные места оказывали исполнительной власти в этом отношении свою поддержку. С одной стороны, была сужена территориальная сфера торгово-промышленной деятельности евреев, с другой – был ограничен круг соответствующих занятий.

Администрация создала крайне стеснительные условия для переписки ремесленников-евреев из черты в цехи вне черты – на том основании, что многие стали злоупотреблять этим правом, отдаваясь под видом ремесла совершенно другим занятиям, не подходящим под название ремесел. (Действительно, такие случаи наблюдались; они вызывались борьбой против ограничения естественного права на свободу передвижения.) Делались попытки в целом ряде местностей ставить препятствия для поселения ремесленников в городских и сельских поселениях, не имеющих ремесленных учреждений. Многие занятия, по существу ремесленные, формально не признаны таковыми, в связи с чем соответствующие ремесленные группы утрачивали предоставленные законом льготы[4]. Наряду с этим практика истолковала закон 1865 года в том смысле, что заниматься можно и должно только своим ремеслом, то есть тем, на которое взято ремесленное свидетельство (для перемены ремесла надо отправиться в черту); занятие же ремеслом другого мастерства влечет за собой выселение в черту. Установленный для наблюдений за занятиями ремесленников контроль со стороны ремесленных учреждений (а где таковых нет, полиции) вызывает пристрастную бдительность органов контроля и порождает на этой почве доносы и взяточничество. Дело доходило до того, что администрация присваивала, например, себе право выселять ремесленников за «дурное поведение». Цинизм простирался до того, что еврею-ремесленнику нередко отказывали в приписке к цеху на том основании, что и без него ремесленников достаточно.

Выдача промысловых билетов и документов на право производства торговли обставляется тяжелыми и дорогостоящими формальностями, например, представлением паспорта и удостоверений о приписке к призывному участку или о явке к исполнению воинской повинности, что сопряжено в менее крупных пунктах, из-за произвола местной администрации, со значительными хлопотами.

Вне черты получение торговых свидетельств связано с еще большими затруднениями.

Однако в худшем еще положении часто оказывались ремесленники, которые на основании закона 1865 года пытались заниматься торговлей. Еще в 1875 году появился циркуляр министра внутренних дел о том, что ремесленники, выбирая гильдейские свидетельства и торговые документы, получают право производить торговлю вне черты только изделиями своего мастерства. Поэтому подвергались каре (личной высылке и конфискации товара), например, евреи-булочники за торговлю мукой, часовых дел мастера – за торговлю часами, так как часовой механизм собирается другими мастерами, и Сенат подобные приговоры судебных мест утверждал.

Но, кроме этих общих условий, развитие хозяйственной деятельности евреев встречает значительные препятствия в специальных ограничениях.

В сфере внутренней жизни торгово-промышленного и ремесленного класса евреев особое значение имеют ограничительные законы в отношении участия в органах самоуправления и в торговых предприятиях. Согласно порядку, установленному еще при Николае I, евреи в составе присутствий купеческих, мещанских и ремесленных управ образуют не более третьей части так, чтобы другие две трети с председателем состояли из христиан. Избрание же евреев в члены коммерческих судов вовсе не разрешается. Доступ в торговые посредники, маклера, члены и старшины биржевых комитетов в одних случаях невозможен для евреев, в других – ограничен. Наряду с этим за последние пятнадцать лет заметна сильная тенденция ослабить роль евреев в акционерных обществах и товариществах на паях: в уставы этих предприятий стали вводиться параграфы, значительно ограничивающие право участия евреев, а зачастую и совершенно устраняющие их от какого бы то ни было участия в деле. Число подобных ограничительных уставов к 1 июля 1902 года простиралось до 1500; с тех пор оно возросло.

Подобного же рода ограничительная тенденция проникла и в ремесленную сферу, преградив доступ евреям в ремесленные артели, получившие в последнее время довольно большое распространение. Не говоря уже о внутренних губерниях, даже и в черте эти артели нередко закрыты для них или принимают в свою среду евреев в определенной процентной норме.

Винный промысел и аренды

Винокурение и питейная торговля, а также аренды составляли для евреев (в уездах), наряду с торговлей и ремеслами, важнейший источник пропитания. Это положение создалось веками и легло в основание местной государственно-хозяйственной жизни. Право винокурения являлось в Польше особой привилегией; оно не принадлежало евреям: они выступали лишь как откупщики. В силу же русских законов евреи не имели прав самостоятельного винокурения ввиду принадлежности к купечеству и мещанству. Это право принадлежало помещикам, казне, городам и другим юридическим лицам, которые могли сдавать на откуп винные промыслы.

На рубеже XIX века делались попытки объяснить бедственное положение крестьян польских губерний пребыванием евреев в уездах в качестве арендаторов различных отраслей помещичьего хозяйства вообще и винокуренного производства в частности, а также в качестве содержателей корчем; в связи с этим предпринимались даже суровые меры к поголовному выселению евреев из сел и деревень. Однако в интересах казны и помещиков им разрешалось занятие винным промыслом в городах и местечках (казенных и помещичьих). Но вскоре всестороннее разжалование этого вопроса привело представителей власти к убеждению, что занятие евреями арендами и винным промыслом и в уездах не только не вредно, но даже полезно для благосостояния населения.

Вследствие этого евреи продолжали заниматься винными и арендными промыслами[5].

Так, уставом об образовании Бессарабской области 1818 года евреям было предоставлено иметь в откупном содержании питейную продажу в казенных и частных имениях, содержать мельницы, винокурни и прочие подобные заведения. В дальнейшем в целом ряде указов подтверждалось лишь то требование, чтобы евреи, по общему правилу, не продавали водки крестьянам в долг или под заклад одежды, домашней утвари и проч.

Но тем строже правительство следило, чтобы евреи не занимались этим промыслом за пределами черты. В уставе 1817 года о питейном сборе в великорусских губерниях так и отмечалось, что во всех великороссийских губерниях евреи не должны быть допускаемы ни к винокурению, ни к деланию водок и варению меда и пива, ни к продаже означенных напитков. Впрочем, уже в 1819 году, ввиду нужды в винокурах, пришлось от этого закона отступить и предоставить евреям, в виде исключения, пребывание вне черты в качестве винокуров. Вскоре, однако, эта льгота была отменена.

Что касается аренды имений, то, несмотря на все старания правительства совершенно отвлечь евреев от нее, условия жизни шли против этих мероприятий, и фактически земли часто находились у них в руках, хотя и в скрытом виде.

Новое, совершенно неожиданное направление получил вопрос о винных промыслах евреев в черте оседлости в 1845 году, когда винокурение было запрещено евреям всех сословий во всех без изъятия селениях, деревнях и хуторах.

Этим законом евреи должны были быть совершенно устранены от торговли напитками вне городских поселений. Но казенный интерес понуждал правительство делать постепенно отступления и от этих правил. Так, купцам всех гильдий было предоставлено вступать в содержание питейных откупов и акцизных с питей сборов в казенных селениях, с тем, однако, что они обязаны были иметь поверенных, сидельцев и прочих откупных служителей из христиан.

Что касается прочих промыслов, то купцам было разрешено брать в аренду всякие торговые и хозяйственные заведения, в которых не производится продажи или выделки горячих напитков: постоялые и заездные дворы (в городах и местечках), мельницы, сукновальни, рыбные ловли и прочие оброчные статьи. Им дозволялось также иметь собственные пивоварни и медоварни, но только для оптовой, а не для распивочной продажи.

Но евреям вообще, во всех без изъятия селениях, деревнях и хуторах, а равно на незаселенных землях, воспрещалось: заниматься лично или через христиан распивочной продажей хлебного вина, спирта и прочего; иметь собственные винокурни, производить винокурение и выделку разного рода горячих напитков без особого дозволения на то правительства и вообще жить в шинках, харчевнях и в домах, где производится распивочная продажа питей.

От этих правил вскоре были допущены существенные отступления. Так, откупщикам-евреям привилегированных губерний, содержащим казенные откупа, дозволено было, в виде временной меры, для отвращения подрыва, брать в аренду на определенный срок помещичьи шинки, отстоящие на 10-верстном пространстве от пределов содерживаемых ими казенных откупов. В 1847 году ввиду того, что «соревнование евреев значительно могло возвысить цену за содержание корчем и даже указать с большей определительностью доход, который должен быть с них получен», купцам первой гильдии было предоставлено брать на откуп корчмы во всех западных губерниях, с тем чтобы они сами не продавали вина по селениям, а сидельцами были христиане.

Такая неустойчивая законодательная политика, в борьбе с пьянством направлявшая удары не против корня зла, продолжалась на первых порах и при Александре II. Но под влиянием общих реформаторских веяний в законодательство пробился более трезвый взгляд на явления действительной жизни. Результатом этого нового взгляда, рассматривавшего вопрос о положении крестьянства и сильно развитом среди него пьянстве под новым углом зрения, было то, что правительство сознало, что в кабак толкает крестьянина не еврей…

В 1863 году евреям было разрешено производить в черте оседлости повсеместно питейную торговлю на общем основании. Этот же закон дозволил евреям, имеющим право на фабрично-заводскую промышленность, арендовать винокуренные заводы повсеместно в губерниях Киевской, Черниговской, Могилевской, Полтавской, Таврической и Херсонской. Закон 1863 года в чистом виде просуществовал, впрочем, недолго: право питейной торговли в черте было ограничено (в 1874 году) в том смысле, что такая торговля дозволяется лишь в собственных домах.

Вне черты какая бы то ни было питейная торговля запрещена всем без исключения евреям.

Наравне с винокурением помещикам было предоставлено отдавать евреям в аренду земли и угодья и оброчные статьи, входящие в состав их имений, кроме усадебных, полевых земель и других угодий, отведенных в пользование крестьян. Но затем, под влиянием правительственных стремлений к обрусению западного края, это общее правило подверглось ограниченно в девяти западных губерниях. На основании законов 1864 и 1867 годов евреи были лишены права аренды не только целых имений, но и отдельных угодий, за исключением корчем, мельниц свеклосахарных, стеклянных и других заводов, заведывание коими требует технических знаний и некоторого оборотного капитала.

Новые ограничения принесло законодательство Александра III. «Временные правила» 1882 года в значительной степени парализовали аренду недвижимых имуществ, находящихся вне черты городов и местечек, запретив заключение арендных договоров и засвидетельствование доверенностей на управление и распоряжение недвижимыми имуществами. Однако фактически прекратить окончательно аренду закон не мог. Аренда значительно сократилась, но не исчезла. Высшие местные административные лица, на льготных условиях приобретавшие при посредстве правительства польские имения, не будучи знакомыми с ведением хозяйства, предпочитали сдавать землю в аренду прежним арендаторам-евреям. Высокий пост давал возможность помещику-администратору защищать арендатора от притеснений администрации, а сама неузаконенность аренды делала ее особенно выгодной для помещика, пользовавшегося отсутствием арендного контракта, чтобы держать арендатора в полной зависимости.

В настоящее время, с введением казенной монополии во всех губерниях черты, евреи фактически устранены от питейной торговли.

Пьянство в России, однако, от этого не уменьшилось…

Земледелие

Доступ к земле был впервые открыт евреям в России в начале XIX века. До того времени им запрещалось каким бы то ни было образом пользоваться землей.

Положение 1804 года впервые предоставило евреям – с целью привлечения их к земледельческому труду – право покупать и арендовать незаселенные земли, а неимущим переходить на пустопорожние казенные земли. Вместе с тем оно потребовало поголовного их выселения из сел и деревень. Выселяемые стали просить об отводе им казенной земли на местах их прежнего жительства. Но правительство предпочитало направлять будущих земледельцев в Новороссийский край, где было много свободных земель.

В короткое время в Новороссию переселилось до 600 семейств (около 4000 душ), но недостаток казенных средств и бедность евреев, в значительном числе устремившихся в новый край, принудили правительство приостановить их переселение.

Выселение евреев из сел и деревень было вскоре отменено, и в связи с этим исчезла побудительная сила, толкавшая евреев к земледелию. С другой же стороны, хозяйственные условия того времени, покоившиеся на крепостничестве, не могли способствовать развитию еврейского землевладения ввиду запрещения иметь крепостных и отсутствия свободных наемных сельскохозяйственных работников.

В положении 1835 года было отведено серьезное внимание вопросу о евреях-земледельцах. Подтвердив право приобретения и аренды лишь незаселенных земель, закон разрешил евреям нанимать христиан для полевых и огородных работ. Новый закон – с целью привлечения евреев к земледелию – установил значительные льготы для земледельческого класса: освобождение еврейских поселений (в зависимости от их размеров) на 25 и 50 лет от грозной и страшной в то время рекрутчины, свободу от отбывания земских повинностей и подушной подати и др. Эти льготы, в особенности льгота от рекрутской повинности, должны были, по мнению правительства, в значительной степени способствовать переходу евреев в земледельческое состояние. Однако в первое десятилетие после издания закона 1835 года казенные земли под поселения в местах жительства евреев не отводились, и поселенцы принуждены были переходить главным образом в Херсонскую губернию; только имущие покупали или арендовали земли в западном крае. Но положение 1844 года установило отвод казенных земель во всех губерниях западного края, в Екатеринославской губернии и в Царстве Польском.

Пользуясь для пособий земледельцам суммами коробочного сбора, то есть средствами, собиравшимися с самого еврейского населения, правительство к началу пятидесятых годов успело основать ряд еврейских земледельческих колоний. Условия развития этих поселений складывались крайне неблагоприятно. Помимо того, что колонистам в западном крае (главным образом в северной части) отводились преимущественно земли, страдающие существенными недостатками (пахотные земли были часто неплодородны, сенокосов недостаточно), а пособия для обзаведения хозяйством были крайне ничтожны, люстрационные комиссии, производившие нарезку земель всем вообще колонистам, лишили колонии во многих местах, особливо в юго-западном крае, всей пахотной и сенокосной земли, оставив в пользовании одну лишь усадебную и выгонную. Такого рода действия люстрационных комиссий объяснялись отчасти тем, будто колонисты в юго-западном крае проявляли меньше склонности к земледельческому труду, чем в других местах, и нередко, сдавая землю в аренду, уклонялись от земледельческих занятий. Вопрос о том, занимаются ли действительно те или иные евреи в колониях земледелием, решался на сходе крестьян, и достаточно было простого заявления крестьянина, что он арендовал землю еврея, чтобы земля у последнего отбиралась. Крестьяне же были не совсем беспристрастны, надеясь на то, что отобранная земля будет прирезана к их наделам. Кое-где так и было.

Благодаря указанной мере множество дворов и колоний лишились земли, что повлекло за собой уход большей части колонистов. Оставшиеся колонисты отчасти воспользовались землей ушедших, отчасти прибегли к распашке выгонов. За исключением отрезанной земли, всю остальную колонисты получили в подворно-участковое владение на выкуп.

Что касается колоний на землях, арендованных у частных лиц, то их судьба была еще печальнее, ибо ввиду перемены взгляда правительства Александра II на еврейское землепользование значительная часть землевладельцев отказывалась возобновлять аренду по истечении старых контрактов. Стремление к обрусению западного края и водворению в нем русского элемента вовсе приостановило развитие земледельческих поселений.

Прежде всего прекращено было поселение евреев на казенных землях западного края; последующие законоположения имеют уже в виду способствовать переходу евреев из земледельческого состояния в другие, а в 1866 году было окончательно прекращено перечисление их в земледельческое состояние. Тогда же существующие колонии были подчинены общим крестьянским учреждениям, колонисты же по обязанностям сравнены с крестьянами.

«Временные правила» 1882 года, запретившие евреям вновь селиться в деревнях и селах в черте и арендовать землю, имели особенно парализующее значение для поселений на арендованной земле, лишив колонистов возможности обеспечить за собою формально и те крохи земли, которыми они пользовались до тех пор на правах аренды у частных владельцев. Что касается казенных и даже так называемых запасных земель еврейских колоний, то хотя их аренда и допускается, но фактически этим правом колонисты-евреи пользоваться не могут вследствие того, что льгота для крестьян – нетребование залога – на евреев-колонистов не распространяется.

В земледельческих колониях черты оседлости живет в настоящее время около 13 000 семейств (76 000 душ населения) при 113 300 десятинах. Из этого числа – в 15 губерниях черты – собственной земли около 17 000 десятин, надельной от казны около 78 000, арендной – несколько более 3000 десятин. Остальная земля – около 15 000 десятин – находится в 10 губерниях Царства Польского. Таким образом, наибольшая часть земель в колониях надельная.

Колонии в новороссийских губерниях, несмотря на недостаток воды и другие тяжелые условия, а также частые неурожаи, благодаря заботливости со стороны еврейского общества, находятся сравнительно в лучшем состоянии. В значительно менее благоприятных условиях находятся колонии северо- и юго-западного края. Препятствия к развитию сельскохозяйственной промышленности заключаются, главным образом, в недостатке земли, в отсутствии необходимого инвентаря и слабом развитии сельскохозяйственной техники.

Тем не менее в колониях живет уже второе поколение, совершенно освоившееся с земледельческим трудом и приспособившееся к сельскохозяйственному быту.

Право приобретения собственности

В отношении права собственности русское законодательство устанавливает для евреев такого же двоякого рода ограничения, как и в праве занятий: ограничения более широкого характера, вытекающие из правил о жительстве, и частного свойства – относящиеся к отдельным видам собственности, местностям и проч.

Отсутствие самостоятельного права проживания в определенном месте само собою исключает для еврея право приобретения там собственности. Евреи могут вообще приобретать собственность лишь «в черте общей их оседлости, равно как и везде, где им дозволено постоянное пребывание». Таким образом, сфера действий права собственности определяется для евреев вообще границами черты оседлости, причем эта сфера расширяется для отдельных еврейских групп в зависимости от права постоянного пребывания в том или другом месте вне черты.

Однако, с другой стороны, наличие права проживания не всегда обеспечивает за евреем права приобретения. Помимо того, что – в виде изъятия от общего порядка – в некоторых местах права приобретения собственности лишены евреи, пользующиеся там жительством (Области войска Донского, Кубанская и Терская, а равно области Акмолинская, Семипалатинская, Семиреченская, Уральская и Тургайская, в которых это ограничение действует в отношении всех нехристианских исповеданий), – даже в узких территориальных границах еврейского жительства законодатель меняет свое отношение к вопросу о предоставлении евреям права приобретать недвижимость в зависимости, главным образом, от того, находится ли имущество в пределах городских поселений или вне их.

В городских поселениях

Русская власть с первого же момента своего господства над евреями и до настоящего дня неизменно стремилась – и почти всегда по одним и тем же соображениям – к тому, чтобы сосредоточить евреев в городах и местечках. Поэтому, прибегая, с одной стороны, к действиям, направленным к принудительному переселению еврейского населения из деревень и сел в городские поселения, правительство, с другой стороны, старательно избегало предпринимать меры, которые могли бы воспрепятствовать упрочению еврейской городской оседлости. Поэтому право приобретения евреями недвижимости в городах и местечках почти совершенно не ограничивалось на всем протяжении истории евреев как русских подданных. Лишь эпизодически возникали в этом отношении кое-какие недолговременные ограничения. И эта тенденция – не стеснять евреев в имущественном отношении в пределах городских поселений – распространяется не только на приобретение в собственность земли под строения и самих строений, но и на аренду пахотной и сенокосной земли, находящейся в черте города, и вообще городской земли.

Таким образом, для права владения собственностью в городском поселении требуется одно условие: право проживания в данной местности. Ввиду этого еврейское население пользуется вообще правом свободного приобретения собственности во всех городских поселениях черты оседлости, за исключением лишь таких мест, как Киев, Ялта, Севастополь, в которых действуют ограничения в отношении жительства, отражающиеся соответственным образом на праве собственности. В силу этого же принципиального положения не все евреи могли приобретать городскую недвижимость в недавно лишь упраздненной 50-верстной пограничной полосе, а только группы, удовлетворявшие особым требованиям закона.

Частное ограничение в отношении права собственности, не связанное с вопросом о жительстве, действует только в девяти западных губерниях, где евреи вообще не могут приобретать недвижимость в частновладельческих местечках и городах, купленную лицами русского происхождения от казны на особых, льготных условиях.

За пределами же черты оседлости право приобретения собственности в городах предоставлено, согласно общему порядку, тем, кто пользуется правом жительства в данной местности.

Вне городских поселений

В истории ограничения евреев в праве владения землею вне городских поселений резко выражены два момента – религиозный и политический. Первый играет роль, главным образом, в крепостной период, второй – в позднейшее время.

Вообще право владения землей в России принадлежало одним дворянам; лишь с 1800 года купцам и мещанам было предоставлено покупать землю, но без людей. Таким образом евреи, принадлежа исключительно к этим званиям, могли с этого момента приобретать незаселенные земли. Положение 1804 года оформило право евреев владеть незаселенной землей, и тогда стали обнаруживаться первые зачатки еврейского землевладения. При крепостном строе, лежавшем в основе хозяйственной жизни страны, подобное землевладение было пригодно лишь для личного земледельческого труда, не более. Правительство именно и добивалось того, чтобы привлечь евреев с этой целью к более или менее мелкому землевладению, но этому препятствовало отсутствие средств у правительства и нищета самого еврейского населения. Когда же русское купечество получило доступ к владению землей с крепостным населением, это право не было распространено на евреев. Уже указом 1784 года нехристианам вообще было запрещено иметь крепостных христиан, теперь это было подтверждено специально в отношении евреев. Правда, несмотря на целый ряд постановлений, евреи фактически владели землей с крепостным населением – право собственности маскировалось фиктивными договорными сделками, – но землевладение при таких условиях, конечно, не могло получить естественного развития.

В этом вопросе центральное место занимал факт невладения евреями христианских душ, и этот мотив сохранил полностью свое значение вплоть до уничтожения крепостничества.

Положение 1835 года, установив основное правило о праве евреев приобретать в местах своего жительства «недвижимую собственность всякого рода», сделало исключение для «имений населенных, владение коими евреям вовсе воспрещается».

Это законоположение действует по сию пору, причем после упразднения крепостного права под понятие «населенных земель» были подведены помещичьи имения, в которых существовали еще обязательные отношения крестьян. Евреи не имели права приобретать подобные имения даже в том случае, когда таковые переходили к крестьянам по праву собственности. Они также не могли приобретать земли и угодья, входящие в состав имений, хотя бы и не включенные в крестьянский надел. В 1862 году это ограничение было устранено, и евреи получили возможность приобретать «земли и угодья, принадлежащие к помещичьим имениям, в коих обязательные отношения крестьян к владельцам прекращены». Но уже вскоре последовал указ, воспретивший в девяти западных губерниях (Виленской, Ковенской, Гродненской, Витебской, Минской, Могилевской, Киевской, Волынской и Подольской) «всем без исключения евреям приобретать земли от помещиков и крестьян», и, таким образом, лишь в остальных местах жительства евреев было сохранено право приобретать соответствующие земли и угодья.

Это ограничение явилось одним из проявлений общей политики русского правительства, которое вслед за польским мятежом направило свои усилия к тому, чтобы рядом исключительных законов для инородцев и введением различных привилегий для лиц русского происхождения «обрусить» польский край и, в частности, расширить в нем русское землевладение. Впрочем, указанная мера мотивировалась и заботой о сохранении крестьянами своей самостоятельности.

Теми же политическими мотивами навеяны были и узаконения 1864 года о недопущении евреев (и поляков) к приобретению продающихся с публичных торгов владельческих и казенных имений в названных девяти западных губерниях (по положению 5 марта 1864 года) и, наконец, о запрещении (инструкция 23 июля 1865 года) перехода в тех же губерниях к евреям (и полякам) каким бы то ни было образом (путем купли, дарения или наследства по закону или по завещанию) недвижимого имущества, приобретенного на льготных основаниях от казны лицами русского происхождения. Эти ограничения не были распространены на чиншевиков-евреев; за ними было сохранено право приобретать в собственность те участки, которые находились у них в вечночиншевом владении.

Одновременно евреи (и поляки) были лишены права арендовать и управлять указанными имениями. Им было предоставлено только арендовать корчмы и быть винокурами.

Это полное устранение евреев от земли и связанных с ней отраслей промышленности тяжело отразилось на местном хозяйстве, так как в западном крае промышленные и торговые занятия находились почти исключительно в руках евреев. Поэтому уже в 1867 году последовало узаконение, что «евреи могут быть арендными содержателями или управителями состоящих при имениях мельниц, свеклосахарных, стеклянных, винокуренных и других заводов, заведывание коими требует технических знаний и некоторого оборотного капитала», причем было повторено, что евреи не могут брать в аренду (или управлять) не только целые имения, но и отдельные входящие в их состав земли и угодья.

Исключительные законы 60-х годов оказались слишком стеснительными и для евреев, и для христиан. На практике их, по-видимому, обходили. Для неуклонного проведения в жизнь этих изъятий в 1884 году были изданы, в их подтверждение и дополнение, особые правила. Всякие договоры, заключенные несогласно с законами 60-х годов, признавались недействительными, имущество – противозаконно приобретенным. Губернаторы получили право предъявлять иски об уничтожении незаконной сделки по приобретению или арендованию подобного имения, каковым правом администрации и не замедлила широко воспользоваться. За закладными крепостями на имя лиц, коим воспрещено приобретать земли в западных губерниях, было сохранена сила не долее 10 лет со дня обнародования этих правил и т. п.

Указанные законы лишили евреев права на приобретение и управление недвижимостью в 9 западных губерниях. Это ограничение на остальные 6 губерний черты оседлости (Черниговскую, Полтавскую, Екатеринославскую, Таврическую, Херсонскую и Бессарабскую) было распространено «Временными правилами» 1882 года, приостановившими временно в черте: совершение на имя евреев купчих крепостей и закладных, засвидетельствование арендных договоров на недвижимые имущества, находящиеся вне черты городов и местечек, и доверенностей на управление и распоряжение этими имуществами.

После этого приобретение собственности вне городских поселений стало возможным лишь для евреев, пользующихся правом постоянного проживания за пределами черты. Но вскоре последовало разъяснение, что право повсеместного проживания является для ремесленников не постоянным, а временным, хотя они могут, как таковые, постоянно проживать вне черты, и в связи с этим ремесленники были лишены права приобретать недвижимость вне черты оседлости.

Наконец, узаконение 1903 года лишило всех евреев права приобретения недвижимых имуществ по всей империи, вне черты городов и местечек.

Несколько более благоприятными представляются условия еврейского землевладения и аренды в Царстве Польском начиная с 1862 года, когда евреи получили право покупать и арендовать там землю. Правда, закон 1891 года это право сузил, запретив приобретение и аренду крестьянских земель; это ограничение не могло иметь широкого значения ввиду того, что и до этого закона еврейское землевладение в Царстве Польском развивалось не за счет крестьянских земель, а частновладельческих других состояний, но оно породило массу мелких стеснений.

Размер еврейского землевладения и аренд представляется в следующих цифрах (не точно установленных)[6].

Землевладение во внутренних губерниях, сосредоточенное в местах с плохими почвенными условиями, носит промышленный по преимуществу характер; земля приобреталась в видах эксплуатации лесных материалов[7].

Трудящиеся классы

Распространено мнение, будто еврейский народ состоит из одних торговцев и посредников, что у него нет трудящегося класса, так как отсутствует класс земледельцев – этот преобладающий своей численностью трудящийся класс всей России. Действительно, у великороссов процент живущих сельским хозяйством составляет 70,35, у белорусов даже 89,93, у евреев этот класс представлен в размере всего 3,55 %, и лишь там, где им дозволено жить в деревнях, как, например, в Польше, процент земледельцев повышается до 8. Но дело в том, что у евреев, историческими условиями ставших городским по преимуществу народом, труд развивался сообразно потребностям городской жизни, и это направление особенно резко проявилось в России, где законодательными мерами они отрывались от земли и загонялись в города. Лишенные доступа в крестьянские занятия, широкие массы еврейского народа обращались к городским профессиям и заполняли ряды городского пролетариата. Еврейский трудящийся класс поэтому состоит преимущественно из городских тружеников, главным образом ремесленников и рабочих. Ни у одного народа в России городской труд не представлен в столь значительном размере, как у евреев. По данным всеобщей переписи 1897 года, более 35 % еврейского народа кормится городским трудом[8].

Ремесленники

В 1897 году путем опроса еврейского населения в 1200 пунктах было зарегистрировано 500 986 ремесленников[9], составляющих 13,2 % еврейского населения указанных пунктов. Такой высокий процент, превышающий потребность только еврейского населения в ремесленном труде, обуславливается тем, что еврейские ремесленники обслуживают и нееврейское население. Это доказывает, что у нееврейского населения в черте оседлости ремесленники составляют процент, не удовлетворяющий его потребности. Действительно, хотя соответствующих общих статистических данных нет, всё же, судя по отдельным цифрам[10], можно заключить, что неевреи составляют, во всяком случае, не более 40 % общего числа ремесленников черты, или около 300 000, что по отношению к 38 277 000 нееврейского населения черты представляет собою всего около 0,8 %. Следовательно, ремесленный труд у евреев превышает в 15 раз этот труд у неевреев. Впрочем, указанная выше цифра еврейских ремесленников в 500 000 далеко не определяет действительного числа еврейских ремесленников. Многие пункты черты оседлости – среди них даже и крупные – не подвергались статистическому обследованию; поэтому, отнюдь не рискуя ошибиться, можно определить численность еврейских ремесленников в 600 000 человек; если же допустить, что каждые двое из 600 000 ремесленников входят в состав одной семьи (отец и сын, муж и жена), а в среднем семья состоит из пяти членов, то окажется, что почти 1½ миллиона еврейского населения, или 30 % евреев черты, кормится одним ремесленным трудом.

Распространено также мнение, будто еврейские ремесленники обращаются к наиболее легким занятиям, совершенно избегая тех областей труда, в которых требуется усиленное физическое напряжение. Однако цифры показывают, что в лице еврейских ремесленников довольно широко представлен и такой труд, который требует значительных физических сил. Так, среди евреев насчитывается свыше 16 000 кузнецов, около 12 000 плотников, столько же печников, множество каменотесов, каменщиков, гончаров, обжигателей кирпича – всё это ремесла, признаваемые тяжелыми.

Наряду с этим, однако, несомненно, что большинство еврейских ремесленников группируется по таким ремеслам, которые в большей степени требуют тонкости и изящества работы, нежели грубого физического напряжения. Это обуславливается тем, что город, главный потребитель еврейского труда, нуждается почти исключительно в продуктах обрабатывающего, а не добывающего труда – продукты последнего доставляются ему деревней. Обработка же предмета требует чаще всего тонкости и изящества отделки, а не затраты физических сил.

Такая зависимость еврейских ремесленников – в их распределении по занятиям – от характера спроса городского потребителя ярко иллюстрируется группировкой ремесел по порядку их отдаленности от окончательного приготовления продукта для целей личного потребления (см. табл.). Обнаруживается, во-первых, что еврейские ремесленники занимаются главным образом изготовлением предметов потребления и почти вовсе не заняты в труде по изготовлению орудий производства, и что, во-вторых, евреи заполняют ремесла, представляющие собою конечные стадии производственного процесса, причем эти ремесла, расположенные как бы на одной плоскости, плотно примыкающей к процессу потребления, окружают потребителя непрерывным кольцом, начиная с удовлетворения самых примитивных потребностей в пище и одежде и кончая удовлетворением более утонченных.

Зависимость еврейских ремесленников от условий городского потребления обнаруживается не только в факте распределения их по занятиям. Вся их судьба, размер заработка, продолжительность безработицы, экономическое процветание и экономический упадок, технический рост и отсталость ремесла – всё это зависит от характера господствующего в данной местности потребления.

В этом отношении существует большое различие в условиях труда местечковых и мелкогородских ремесленников, с одной стороны, и крупногородских – с другой.

Потребителем местечка является главным образом окрестное крестьянское население, предъявляющее спрос на самые грубые и вместе с тем, конечно, наиболее дешевые изделия.

Данные о 25 профессиях, в которых сгруппировано 88,7 % еврейских ремесленников[11]

Городской же потребитель, наоборот, направляет и усиливает требование на предметы изящной и тонкой работы. В связи с этим в небольших городских поселениях ремесленная техника находится на самом низком уровне, в крупных городах она достигает наивысшего развития. Так, например, в местечках работа у портных настоль недифференцирована, что один и тот же портной нередко шьет верхнее платье как для мужчин, так и для женщин. В крупных же городах специализация доведена до того, что помимо изготовления мужского и дамского платья различными портными, последние подразделяются на ряд частных специальностей, например жилетников, брючников, пиджачников. Общее изготовление верхнего платья составляет особую специальность, и каждая часть работы проходит через подготовительную инстанцию.

Размер заработка ремесленника зависит от платежных сил потребителя его продуктов, от экономического благосостояния обслуживаемой им местности. В то время, например, как средний размер заработка портного не достигает в северо-западном районе, экономически наиболее отсталом, даже 250 р. в год, он, в полном соответствии с более высоким уровнем местного экономического благосостояния, доходит в юго-западном крае до 300 р.; в Привислянском крае 33 % портных мастеров зарабатывают меньше 250 р. в год, 47 % зарабатывают от 250 до 300 р., остальные до 400 р.; в южном крае, экономически наиболее развитом, средний размер заработка колеблется между 250 и 400 р.

Главным потребителем изделий еврейских ремесленников является вообще крестьянское население; вследствие своей крайне ограниченной покупательской способности оно не может потреблять их изделия в количестве, соответствующем действительным потребностям, и потому рынок труда переполнен избыточным предложением еврейских рабочих рук. Несмотря на то, что вообще ремесленники в России среди всего населения составляют самый незначительный процент[12], еврейские ремесленники все-таки не находят применения для своего труда и вынуждены массами эмигрировать из страны.

Ремесленник должен сам искать своего потребителя, заботиться о сбыте своих изделий; ему приходится таким образом соединять техническую деятельность с торгово-промышленными функциями. Это легко осуществляется в небольших городах, где потребление носит более или менее постоянный и однообразный характер, где между ремесленником и его заказчиками существует много личных связей, дающих ремесленнику возможность сравнительно скоро приобретать определенный круг заказчиков и этим обеспечить надолго сбыт своих изделий.

Но в больших городах – вследствие беспрерывного роста и усложнения потребления – спрос на ремесленные изделия носит столь непостоянный характер, до того подвергается всевозможным колебаниям моды, что здесь для сбыта изделий возникает необходимость в особой сложной постоянной организации. За регулирование случайного, быстро меняющегося спроса потребителя, неопределенного по своему социальному составу, берется магазинщик, представитель торгово-промышленного капитала: он организует сбыт в крупных размерах для массы потребителей, и потому самые случайные колебания моды получают более или менее прочный и устойчивый характер, и резкие уклонения индивидуального вкуса могут быть схвачены в определенные нормы.

С этого момента ремесленник перестает владеть рынком. Ограниченность средств не позволяет ему разнообразить производство и приспосабливают его к индивидуальным и затейливым вкусам случайного потребителя. Он теряет своего заказчика и вынужден работать чрез посредство магазинщика на неопределенного потребителя.

Совокупностью этих условий и создается организация «домашней промышленности»: экономическое руководство промышленностью сосредоточивается в руках немногих капиталистов-предпринимателей, организующих сбыт изделий в широких размерах, а само производство разбросано среди массы у себя на дому работающих мелких ремесленников.

Овладевая рынком, магазинщик оставляет, однако, производство этих изделий в руках самих ремесленников. Ему нет расчета поднять технический уровень производства; затрата капитала на это является выгодной только тогда, когда делается возможным массовое производство.

Между тем изделия еврейских ремесленников именно потому, что они предназначены для непосредственного потребления, не допускают, по существу своему, массового производства: каждый продукт в отдельности требует специального приспособления к индивидуальным вкусам потребителя. С другой стороны, в силу непосредственной зависимости ремесла от потребления, производство подчиняется колебаниям, обусловливаемым местом и в особенности временем. Такой «сезонный» характер создает безработицу для значительного числа еврейских ремесленников, и это обстоятельство отклоняет магазинщика от захвата в свои руки производства. Последствия «мертвого сезона» терпит сам ремесленник.

Организация домашней промышленности очень распространена в черте; ею захватываются все производства окончательных предметов потребления: портняжное, чулочное, сапожное, мебельное, шапочное. Во всех этих производствах, отвлекающих половину еврейских ремесленных рук (50,7 %), всё больше и больше утрачивается самостоятельность ремесленника, и эта растущая зависимость от магазинщиков приводит к ухудшению его положения. Обследование положения ремесленников в городе Могилеве дает, например, соответствующую численную иллюстрацию. Годовой заработок самостоятельного ремесленника в Могилеве составляет в среднем около 500 рублей – средний уровень бюджета ремесленника в Могилеве. Но с потерей самостоятельного сбыта произведений указанный заработок сильно уменьшается. Так, столяры, которым всё еще порою удается работать на отдельных потребителей, зарабатывают в среднем до 350 р.; заработок дамских портных уже не превышает в среднем 300 р., наконец, у мужских портных он опускается до 240 р. (48 % заработка самостоятельного ремесленника).

В еще большей степени, сравнительно с мастерами, ухудшается положение рабочих, занятых в домашней промышленности. Рабочий день, колеблющийся у самостоятельных ремесленников в пределах 11–13 часов, удлиняется в домашней промышленности до 15–16 и доходит в сезонное время до 18 часов. Годовой же заработок рабочего понижается в обратном соотношении с удлинением рабочего дня. Заработок семейных рабочих, составляя у самостоятельных ремесленников, в среднем, у дамских портных – 196 р. в год, а у мужских – 187 р., опускается соответственно в домашней промышленности до 160 и 140 р. в год. Заработок хозяев-портных, изготовляющих верхнюю крестьянскую одежду, не превышает 125–150 р. в год, а его рабочий, при 14—16-часовом труде, зарабатывает в лучшее сезонное время не более 40 коп. в день.

Ухудшение положения ремесленника, занятого в домашней промышленности, обусловливается, однако, не одним только уменьшением заработка. Магазинщик стремится уменьшить (чтобы сократить оборот капитала), по мере возможности, период работы; он начинает давать заказы только в самый разгар сезона (когда и мода уже определилась), и ремесленники должны в это время работать по 18 и больше часов в сутки, чтобы удовлетворить срочным требованиям магазинщика. Это непомерное удлинение рабочего дня до крайности изнуряет здоровье. Вместе с тем это приводит к увеличению безработного времени. В то время, например, как у самостоятельных ремесленников рабочий день колеблется в пределах 11–13 часов, а период безработицы составляет 3–4 месяца в году, в домашней промышленности день занимает 16–18 часов труда, а безработица продолжается 5–6 месяцев.

В сферу домашней промышленности магазинщик крупных городов постепенно всё больше вовлекает местечковых ремесленников, по условиям своей жизни удовлетворяющихся меньшим заработком, которым раздает заказы чрез посредство многочисленных разъездных комиссионеров. Этим путем создалась особая промышленная сеть, сосредоточившая в нескольких крупных пунктах ремесленный труд многих тысяч рабочих, разбросанных по многочисленным местам, и отдавшая экономическое руководство этим коллективным трудом сравнительно небольшому числу капиталистов. В эту сеть входят чулочное производство, портняжное, сапожное и мебельное. Так, например, по заказам промышленников из больших городов южного края работают местечковые портные северо-западного края и Польши. Скупщики из Области войска Донского, Екатеринослава, Варшавы, Киева, Елисаветграда, Кишинева и пр. разъезжают по местечкам черты и скупают сапожные изделия. Местечковые мебельщики юго-западного края (их больше 10 тысяч) вырабатывают много паркета, гнутой мебели и вообще мебельных изделий, палок, папиросниц, вывозимых скупщиками далеко за пределы края, на Кавказ, в Сибирь и даже за границу.

Сфера влияния домашней промышленности простирается также и на тех ремесленников, которые непосредственно не заняты в ней и сохранили свою полную самостоятельность. «Дешевый труд», находящийся в распоряжении магазинщика, позволяет ему понижать рыночную цену на ремесленные изделия, благодаря чему понижается заработок самостоятельного ремесленника[13] и занятых у него рабочих. Это понижение цены даже вытесняет самостоятельного ремесленника в тех местностях, которые, по условиям потребления, вполне благоприятны для его существования.

Для сохранения своей самостоятельности ремесленнику нужно найти такого потребителя, который предъявлял бы постоянный и однообразный спрос на изделия, а подобный потребитель постепенно исчезает в городах. Одна лишь крестьянская масса остается при прежнем однообразном спросе, и еврейские ремесленники стараются отвоевать себе этого незатейливого потребителя, крайне ограниченного по своей покупательской силе, но внушительного своей численностью. Разбросанность крестьянского населения и его отдаленность от городских селений заставляют ремесленника готовить изделия на неизвестного потребителя (это не вызывает больших трудностей вследствие однородности крестьянского спроса). Вместе с тем указанные обстоятельства не позволяют ему ждать заказчика, и потому он отправляется на ярмарки сбывать свои изделия.

В результате образовался новый тип еврейского ремесленника, тип своего рода ремесленника-кустаря. От настоящего кустаря такой ремесленник отличается тем, что производит готовые изделия, а не полуфабрикаты или сырье; от самостоятельного ремесленника – тем, что работает на неопределенного потребителя; наконец, от ремесленника, занятого в домашней промышленности, его отличает то, что он сам, без посредника, сбывает изделия своим потребителям.

В отличие от крестьянского кустарничества это занятие у евреев не служит дополнением к другому – главному источнику пропитания, а является единственным источником их существования. Подобно крестьянскому, в еврейском кустарничестве участвуют все члены семьи.

Рост кустарной промышленности зависит от степени благосостояния местного крестьянства. Наименее она развита в северо-западном крае. Но в юго-западном, южном крае, а также в Польше значительная часть ремесленников занята изделиями для крестьян. Более всего вывозится на ярмарки самими ремесленниками крестьянская одежда: полушубки и овчинки, сапоги, лапти, меховые шапки, фуражки. В Киевской губернии еврейские ремесленники изготовляют особый вид крестьянской обуви, так называемые «пасталы-скороходы», и привозят на ярмарки белье для крестьян. В юго-западном крае число евреев-шапоч-ников доходит до 6 тысяч. В этом же крае приготовляется еврейскими ремесленниками много кузнечных (земледельческие орудия) и жестяных изделий для крестьянского потребления.

В Польше ярмарки играют такую важную роль в жизни еврейского ремесленника, что часто его благосостояние зависит от их близости. Больше всего сбывается на этих ярмарках портняжных, сапожных, шапочных и мебельных изделий.

Однако и в положении кустаря еврейскому ремесленнику трудно сохранить надолго свою независимость от капитала. Нуждаясь в оборотных средствах как для закупки сырья и приготовления изделий к ближайшей ярмарке, так и для собственного продовольствия, кустарь, не находя доступного кредита, вынужден обращаться за ссудой к ростовщику, которому он и отдает значительную часть своего заработка. Взимаемый процент доходит в отдельных случаях до 100 и выше. И если в этом простом ростовщичестве эксплуатация капитала стоит еще в стороне от непосредственного воздействия на процесс кустарного производства, то нет недостатка также и в таких случаях, где капитал накладывает свою руку на самый процесс производства (в токарном и веревочном промысле). Образуется целый класс лиц, живущих тем, что покупают из первых рук сырые материалы и раздают их для обработки в кредит ремесленникам, которые выплачивают потом стоимость материала не деньгами, а своими изделиями по самой низкой расценке. В этих случаях оба полюса промысла – закупка сырья и окончательный сбыт изделий – находятся во власти капитала, и ремесленник подвергается эксплуатации вдвойне.

Известное влияние в смысле сохранения самостоятельности ремесленника оказывают возникающие теперь среди евреев ссудо-сберегательные товарищества и другие учреждения по мелкому кредиту. Однако и доставление дешевого кредита не избавит надолго еврейского ремесленника-кустаря от власти посредника-капиталиста. У посредника как представителя торгово-промышленного мира всегда оказываются преимущества в отношении сбыта по сравнению с мелким кустарем. И поэтому всюду, где сбыт изделий для крестьян сулит большие выгоды, магазинщик начинает вытеснять ремесленника-кустаря.

Рабочие

Еврейский рабочий класс далеко уступает еврейскому ремесленному классу и по своей численности, и по своей роли в жизни страны.

Среди еврейских трудящихся масс насчитывается 175 000 мужчин и женщин, занятых в домашнем услужении, и свыше 100 000 чернорабочих, то есть рабочих, занятия которых не требуют специальной подготовки.

Чернорабочие группируются преимущественно по следующим занятиям: извозчики – легковые и ломовые (32 000), носильщики и вообще поденщики для переноски тяжестей (32 000), водовозы и водоносы, сплавщики леса, дровосеки и пильщики, мостовщики и землекопы, тряпичники и золотари (всего 20 000).

Особую группу чернорабочих – около 13 000 – составляют евреи, проживающие в городах и выходящие на полевые работы. Полевые работы, дающие только временный заработок, не составляют их единственного занятия. Значительный контингент этого рабочего люда представляют женщины, которые выходят, главным образом, на жатву хлебов, на уборку картофеля, льна, капусты, на сбор сена и на огородные работы.

Что касается фабрично-заводских еврейских рабочих, то их насчитывается в губерниях черты и Царства Польского около 50 000. Незначительность участия еврейского труда в крупной фабрично-заводской промышленности еще рельефнее выступит, если вспомнить, что входящие в состав этих 25 губерний Польша и южный край являются наиболее развитыми в промышленном отношении районами. Если же распределить еврейских рабочих по районам черты, то процент еврейских рабочих по отношению к общему числу рабочих понижается в обратном направлении с промышленным развитием каждого района. Так, еврейские рабочие составляют 50 % в северо-западном районе, наиболее отсталом в промышленном отношении, в состав которого входит одна только промышленная Гродненская губерния. В юго-западном крае, где сосредоточена вся свеклосахарная промышленность России, евреи – фабричные рабочие составляют уже только 11,5 %, а в южном крае, с его развитой металлургической промышленностью, процент еврейских фабричных рабочих нисходит до 6,2. В Польше же доля еврейских рабочих не достигает и 5 %.

Это соотношение вытекает из того, что фабричные рабочие-евреи, как вообще весь еврейский рабочий люд, наполняют преимущественно производства окончательных продуктов (см. таблицу). Развитие же промышленности идет именно в направлении увеличения числа тех рабочих, которые заняты в предприятиях, изготовляющих орудия производства (особенно развивается угольная и металлургическая промышленность), и, наоборот, в уменьшении численности тех рабочих, которые заняты изготовлением предметов потребления.

Отсутствие же еврейских рабочих в отраслях промышленности по изготовлению орудий производства вызывается в значительной степени тем, что почти все эти отрасли, а в особенности угольная и металлургическая промышленность, связанные с местом нахождения угля и железной руды, сосредоточиваются за пределами черты городов и местечек, то есть там, где евреям воспрещено жительство. Вообще проникать в эти отрасли промышленности было трудно евреям как городским, по преимуществу, жителям. «Временные правила» 1882 года совершенно закрыли для них доступ туда. Еще более роковые последствия имели для еврейских рабочих эти «Временные правила» благодаря особенностям и условиям развития крупной промышленности в России. Ее колониальный характер, быстрое и искусственное насаждение различных ее отраслей; неподготовленность окружающих условий, которые обычно сопутствуют крупной промышленности при ее органическом росте, недостаточное развитие путей сообщения и торговли – всё это приводит к местной концентрации промышленности и принуждает соединять в одном предприятии, наряду с главной отраслью производства, множество побочных вспомогательных отраслей. Поэтому-то еврейский рабочий исключен, например, не только из главных отраслей горной свеклосахарной промышленности, но и из ряда смежных, связанных с ними производств.

Процентное отношение евреев-рабочих к общему числу рабочих в каждом отдельном фабричном производстве (в черте, кроме Польши)

Таким образом, еврейские фабричные рабочие естественно переполняют те отрасли фабричного труда, которые представляют собою окончательные стадии производственного процесса, как наиболее связанного с городом. Все такие «фабрики» – это в большинстве случаев расширенные ремесленные мастерские, в которых введено некоторое разделение труда и в которых число рабочих лишь немногим превышает личный состав ремесленной мастерской. Усиленная конкуренция и легкость сбыта, ввиду близости потребителя, дробит эти фабрики на всё более и более мелкие заведения и приближает их по типу к ремесленным мастерским. Таковы все эти мыловаренные, конфектные, пуговичные, перчаточные и подобные «фабрики». Исключение составляет спичечное производство, носящее более или менее крупный характер.

Из числа фабрично-заводских предприятий, в которых производственный процесс протекает лишь в предварительной стадии, следует отметить лесопильные, мукомольные, кирпичные, керамические и некоторые другие заводы, на которых занято около 5000 еврейских рабочих, главным образом – чернорабочих, а также ткацкое, табачное, кожевенное и щетинное, в которых занято 30 000 евреев, представляющих в своей значительной части квалифицированный труд.

Евреи-ткачи в числе около 8000 концентрируются в Лодзинском и Белостокском промышленных районах. Они работают преимущественно на ручных станках; на механических станках число их очень незначительно. Объясняется это тем, что ткацкие фабрики, приводимые в движение механическим двигателем, требуют (в отличие от многих других) совместной работы всего состава рабочих на фабрике; все ткачи на механических станках зависимы в своей работе от механического двигателя, и поэтому еврейские рабочие, желая соблюдать субботние дни, предпочитали не переходить на вновь вводившиеся механические станки, за которыми начали таким образом работать почти одни христиане, а оставаться при ручном ткачестве, работая или в помещении фабрики, или же у себя на дому. А так как ручное ткачество постепенно теряет область своего применения на фабриках, еврейские ткачи или вовлекаются в развившуюся на почве ручного ткачества домашнюю промышленность, или же лишаются всякого заработка и вынуждены эмигрировать. В настоящее время переходу евреев к механическому ткачеству препятствует и общий застой в лодзинской промышленности. Господствующее положение занято ныне московско-владимирской хлопчатобумажной промышленностью. Но ограничительные законы в отношении жительства не дают возможности еврейским ткачам приложить здесь свой труд.

Благодаря отсутствию непосредственной связи между ткачом, работающим на дому, и фабрикой, возникло особого рода посредничество в виде «лиферантов», или «раздатчиков», получающих заказы от фабрик и раздающих их отдельным ткачам на дому. Посредник берет у ткача половину заработка и, кроме того, всячески эксплуатирует его. Особенно тяжело при таких условиях положение подмастерья, работающего у ткача на дому: средний заработок рабочего на фабрике составляет, при 11–12 часовом дне, 6–7 р. в неделю, заработок же в домашнем ткачестве опускается, при 14–16 часах, до 4 р., то есть первый получает около 10 копеек за час работы, а второй только 4 к.

Тяжелые условия труда создаются и в суконной промышленности Белостокского района так называемыми «лонкетниками»[14], уже не от имени фабриканта дающими работу, а самостоятельно организующими производство.

Борясь против избытка рабочих в ручном ткацком промысле, еврейские ткачи решили не допускать дальнейшего приема учеников; но подростки, в поисках хлеба, стараются обойти это постановление и уходят обучаться ткачеству к посредникам. В кожевенном производстве занято больше 7000 еврейских рабочих, в щетинном насчитывается около 3000. Еврейские рабочие преобладают в кожевенном производстве, а рабочие-щетинщики состоят почти исключительно из евреев.

В табачном производстве насчитывается одних табакокрошителей-евреев около 6000, и вообще большинство всех рабочих в этом производстве составляют евреи. Из 3720 батраков, работавших в 1889 году на табачных плантациях, 3431 (или 92,3 %) был евреем. На табачных фабриках еврейские рабочие также преобладают[15].

Налоги

Уплачивая наравне с прочим населением государственные и общественные повинности, евреи не пользуются общегосударственными средствами на удовлетворение многих таких нужд, которые в отношении других народностей в стране являются обязанностью правительства. Просвещение, религиозный культ, приют больных, призрение неимущих и увечных, помощь в дни народных бедствий и проч. – всё это оплачивается самим еврейским населением почти без всякой поддержки со стороны государства.

Но, отказываясь от материального содействия еврейскому населенно, правительство отнюдь не передает ему руководства его экономическими и моральными интересами.

Сознавая необходимость как общего, так и специального образования, равно других попечений о моральном и материальном развитии еврейского населения, правительство уже давно стало возлагать на евреев особые сборы, присваивая себе распоряжение ими.

Подати

Финансовая политика русского правительства в отношении евреев всегда покоилась на узкоутилитарном принципе, и интересы казны ставились выше и прежде всего: интересы населения игнорировались. Соображение о пользе, которую евреи могут принести казне, проходит красной нитью во всех мероприятиях правительства в отношении евреев, и если это соображение нередко даже умеряло человеконенавистнические планы различных законодателей, то, с другой стороны, оно доводило тяжесть налогов до чрезвычайных размеров, стоявших вне всякого соответствия с платежными силами населения.

Первое время после предоставления права приписываться к русскому купечеству и мещанству евреи облагались податями наравне с христианами, то есть евреи-купцы платили один процент с объявляемого ими «по совести» капитала и 12 копеек почтового сбора, а евреи-мещане – ту же подушную подать, что и христиане-мещане, 12 копеек почтового сбора и добавочный сбор по 2 копейки с каждого рубля подушной подати. Такое равномерное обложение евреев податями подтверждено было в указе 1781 года: «Исповедание торгующих не должно служить поводом ни к какому различию». Но в 1794 году внезапно, без всякой видимой причины, была установлена так называемая двойная подать. За позволение отправлять купеческие и мещанские промыслы евреям предстояло платить впредь ежегодно установленные подати в двойном против христиан размере – или же немедленно оставить Россию, уплатив предварительно трехлетнюю двойную подать. Вскоре (с 1796 года) и наследственные пошлины были для евреев удвоены.

Ответственным за бездоимочное поступление податей являлся кагал[16], и так как значительная часть еврейского населения нищенствовала, кагал взыскивал недостающую соответствующую сумму с более состоятельных классов, которым, таким образом, приходилось уплачивать подати не в двойном, а в большем размере.

Положение 1804 года сохранило двойную подать, установив исключение для будущих земледельцев и обещав скорое освобождение от двойной подати ремесленников и «обращающихся в фабричных работах», а со временем и всех прочих евреев. Уравнение совершалось постепенно: в 1805 году был уничтожен двойной размер почтового сбора, в 1807 году – двойной размер процентного сбора с купеческих капиталов, а в 1812 году была уже отменена двойная подать с мещан.

Кагалы, обязанные ответственностью в исправном платеже податей членами обществ, отказывались принимать в свою среду людей заведомо несостоятельных, за которых им пришлось бы отвечать; с этой целью и вообще, чтобы хоть несколько облегчить податное бремя общины, кагалы делали пропуски при переписи. Число лиц, утаенных по ревизии («прописные»), с течением времени столь сильно возросло, что правительство принуждено было допустить разные льготы в смысле сложения недоимок и штрафов за утайку, лишь бы уменьшить число прописных.

Вместе с тем в 1819 году было постановлено, чтобы все евреи, не принятые кагалами, были причислены к тем обществам, где у них имелись родственники, а при отсутствии последних – к обществам каждой губернии по соразмерности числа душ. Это распоряжение привело к тому, что недоимки, числившиеся за разными обществами, возросли до чрезмерности. Тогда для их уничтожения правительство прибегло к крайним средствам.

Одним из таких средств явилась в 1830 году отдача евреев сверх комплекта на военную службу (за рекрута старше двадцати лет слагалась тысяча рублей, за малолетнего – пятьсот). Эта мера в следующем же году была приостановлена, но вновь введенная в 1851 году, она просуществовала шесть лет (каждый еврейский рекрут уже оценивался в 2000 р.). Однако несмотря на весь ужас, какой внушала николаевская солдатчина, еврейское население не оказалось в состоянии покрыть недоимки, – столь чрезмерно было податное бремя.

Другой мерой, долженствовавшей обеспечить исправное поступление в казну еврейских податей, было привлечение (1831–1856 гг.) евреев-купцов к солидарной ответственности в платежах повинностей с евреями-мещанами в тех случаях, когда платимые ими гильдейские повинности были меньше суммы, которую составляла мещанская подать с надбавкой, установленною данным обществом за неимущих. Правительство, которое вело в то время упорную борьбу с еврейской солидарностью и обособленностью, мотивировало эту меру тем, что «еврейские купцы и мещане, по учению их веры, составляют одно общество, и для надежнейшего обеспечения в податях и повинностях должны оказывать взаимную помощь мещанам».

С 1857 года правила, установленные в отношении взимания податей с мещан-евреев, перестали действовать, а в 1863 году мещане-евреи, наравне с христианами, были освобождены от уплаты подушной подати.

Сборы

Коробочный сбор представляет собою совокупность нескольких налогов, прямых и косвенных, установленных специально для еврейского населения.

Возникновение коробочного сбора находится в связи с еврейскими общинными долгами, встречающимися уже в XVII веке и раньше, когда евреи жили в самостоятельной еще тогда Польше. Кредиторами по этим долгам большею частью являлись католическое духовенство и монастыри, которым принадлежали целые города и местечки, населенные евреями. Евреи облагались тяжкими налогами, да и хартии на разного рода «привилегии», просто говоря, право на удовлетворение самых жизненных нужд, оплачивались по высокой цене. Задолженность еврейских общин увеличивалась также и займами во время общественных бедствий: голода, пожара и т. п. Для погашения этих-то долгов и возник коробочный сбор. Есть сведения, будто русское правительство хотело уничтожить коробочный сбор по уплате евреями всех общинных долгов. Однако в дальнейшем, очевидно, в связи с возрастанием суммы казенных недоимок, правительство признало существование коробочного сбора необходимым и высказалось в 1826 году принципиально в том смысле, что из сумм сбора следует преимущественно уплачивать проценты и капитал по бесспорным долгам еврейских обществ, а остаток обращать на уплату казенных податей евреев, причитающихся с неимущих, находящихся в неизвестной отлучке и умерших. В тех же общинах, где нет общественных долгов, весь коробочный сбор обращать на платеж казенных податей.

Таким образом, первоначальный характер коробочного сбора как «складки, взимаемой с евреев по назначению их собственных обществ», видоизменился в понятие налога. Вместе с тем коробочные суммы предназначаются уже не только на погашение долгов, но и на уплату податей, а позже и на другие еврейские потребности. Евреи стали ходатайствовать перед правительством о разрешении им пользоваться суммами коробочного сбора для нужд самой общины, отмечая, что в противном случае не найдется откупщика, – между тем откупщики всегда больше собирали, нежели сами кагалы. Ввиду этого в 1829 году было разрешено производить, через посредство губернских правлений, из сумм коробочного сбора расходы, «относящиеся к исполнению обрядов еврейского вероисповедания» при соблюдении особой умеренности. А позже и правительство, со своей стороны, стало самостоятельно ассигновывать суммы коробочного сбора на удовлетворение таких нужд, которые признавались необходимыми не самим еврейским обществом, а правительством.

Более прочное основание, более определенные формы были приданы коробочному сбору положением 1839 года, а потом действующим по сию пору положением 1844 года. «Коробочный сбор, зависевший доселе от произвола самих евреев, обращается в сбор обязательный и уравнительный по состоянию еврейских обществ. Всё приращение в сборе предназначается на предметы преобразования евреев». Сбор, согласно положению, был предназначен на удовлетворение различных общественных потребностей евреев: на облегчение средств к исправному отбыванию повинностей, уплату общественных долгов, учреждение и содержание еврейских училищ, на предметы общественного призрения и благотворительности, содержание «раввинской комиссии», так называемых ученых евреев и проч.

Коробочный сбор разделяется на общий (или повсеместный) и частный (или вспомогательный).

Общему коробочному сбору подлежат:

1) убой скота на кошер (с каждой скотины);

2) резание птиц на кошер (с каждой птицы);

3) продажа кошерного мяса (с каждого фунта);

4) пени, штрафы и взыскания за несоблюдение правил по общему коробочному сбору.

Вспомогательному сбору подлежат: доходы от сдачи внаем принадлежащих евреям домов, лавок и амбаров; промышленность евреев (продажа вина в корчмах и шинках, содержание пивоваренных, водочных и стеклянных заводов и т. п.), денежные капиталы, остающиеся после умерших евреев.

Действительное значение в еврейской жизни имеет один лишь общий сбор: вспомогательный сбор уже давно фактически не взимается, о чем заботятся заинтересованные в этом главным образом имущие классы. Налог на мясо, подобно вообще косвенным налогам на предметы первой необходимости, большею своею тяжестью падает на наименее зажиточные классы еврейского населения; вместе с тем он представляет собой, в сущности, и налог на религиозные верования евреев, потому что поражает исключительно потребителей кошерного мяса, оставаясь без всякого влияния на тех евреев, которые, не будучи особенно щепетильны в религиозных вопросах, едят мясо скота, убитого не по правилам еврейского ритуала.

Расходование сумм коробочного сбора допускается в строгих пределах нужд, указанных законом, и еврейское общество не является ни хозяином, ни распорядителем коробочного сбора.

Расходы разделяются:

1) на местные каждого еврейского общества и 2) губернские, или общие всем еврейским обществам одной губернии. К последним относится «уплата податных недоимок и других долгов за те еврейские общества, где количество тех или других вышло бы из всякой соразмерности с количеством местного коробочного сбора» (такое заимствование из разных «коробок» допускается и между отдельными губерниями). Кроме того, если губернское начальство найдет необходимым, могут быть, с утверждения центральной власти, введены и другие статьи сборов «сообразно принятым обычаям, исстари существующим».

На каждое четырехлетие городскими общественными управлениями, по совещанию с оседлыми и зажиточными («почетнейшими») членами еврейского общества, вырабатывается смета расходов на надобности, предусмотренные законом, окончательно утверждаемая высшей губернской властью, которой рекомендуется сообразоваться с платежеспособностью местного еврейского населения. В зависимости от сметы устанавливается размер таксы с предметов коробочного сбора и табель этим предметам, утверждаемые губернской властью. После этого объявляется торг на отдельные откупные округа. Торг начинается с суммы сметы, и откуп отдается тому, кто предлагает большую сумму. А так как, с одной стороны, требуя отчисления «запасного капитала», закон выражает также пожелание, чтобы откупная сумма превышала смету, то, дабы получились таким образом особые «остатки», а с другой стороны, откупщик стремится, чтобы откупная сумма была возможно меньшая, то губернская администрация, склонная поддерживать в силу связей откупщика, урезает сметы, составленные отдельными городами, благодаря чему самые жизненные потребности еврейского населения (больницы, талмуд-торы и проч.) остаются сплошь и рядом без удовлетворения (без удешевления предмета первой необходимости – мяса).

Откупщик является полным хозяином своего округа. Убой скота производится резниками с его ведома; он накладывает свои пломбы на мясо, «очищенное» от акциза; содержит своих прислужников по управлению коробочным сбором и, наконец, в случае надобности, прибегает к содействию общественных начальств, суда и полиции. Гарантия же населения против злоупотреблений и притеснений откупщика заключается единственно в том, что если он будет «изобличен более пяти раз в течение одного года», то отрешается от откупа.

При таких условиях откупщик без особых затруднений отступает от назначенной таксы и обогащается за счет бедного населения.

Уклонение менее религиозной части еврейского общества (преимущественно интеллигенции) от употребления кошерного мяса понуждает в некоторой степени откупщика усиливать сбор с остальных евреев, и в этом отношении известную роль играет и то обстоятельство, что имеющие ученую степень, а также нижние чины – как состоящие на действительной службе, так и вышедшие в запас – пользуются льготами, получая определенное количество мяса и птицы без оплаты сбора.

Чтобы облегчить еврейской массе тяжесть сбора и дать большее удовлетворение нуждам общин, в отдельных городах сами общества (скрываясь под именем какого-либо благотворителя, фиктивно выступающего откупщиком) берут откуп, а ту сумму, которая поступала в пользу откупщика, отдают на общественные нужды (без контроля правительства, но под контролем разных местных еврейских общественных учреждений).

Запасный капитал, образуемый из отчислений с откупных сумм, не расходуется на еврейские нужды. Известно, что капитал за истекшие полвека достиг громадных размеров, – других сведений о нем не имеется. Остатки же коробочного сбора хранятся в государственном банке и, числясь за соответственными коробочными округами, находятся в распоряжении губернских правлений. Данных, хотя бы более или менее приблизительных, о размере остатков не имеется, так как ни одно из правительственных учреждений не представляет отчетов[17]. Бывали нередко случаи, когда губернские правления, без ведома еврейских обществ, перечисляли отдельные суммы из остатков на другие свои капиталы (дорожный и проч.).

Помимо того, хотя остатки сумм коробочного сбора специально предназначены законом на еврейские нужды, администрации совершенно открыто используют их на общие цели: мощение улиц, исправление дорог, субсидии полиции, делопроизводство в городских управах по «еврейскому столу», угощение запасных, призываемых на службу, Красный Крест и др[18]. В этих случаях власти обеспечивают себя «разрешением» общины, выражающимся в том, что несколько евреев-богачей, под давлением представителей администрации, с которыми находятся в известных отношениях, представляют соответствующую записку по начальству. Однако когда нужно брать кое-что из остатков на еврейские надобности, просьбы этих же богачей не принимаются во внимание.

Вообще выдача остатков коробочного сбора на еврейские нужды сопровождалась до последнего времени чрезвычайными затруднениями; после долгих ходатайств пред местной властью приходилось получать еще разрешение министров финансов и внутренних дел. Правительство делало вид, будто оно «жертвует» евреям эти деньги.

За последние несколько лет вопрос о расходовании еврейскими обществами остатков был поставлен в более благоприятные условия; так, на некоторые надобности отпускаются суммы губернским правлением без испрашивания разрешения центральной власти. Значительная сумма была выдана еврейским обществам после погромов в помощь погромленным.

Свечной сбор, то есть сбор со свечей, зажигаемых еврейками в пятницу вечером, при встрече «царицы-субботы», правительство установило исключительно на устройство еврейских училищ, и, как уверяет указ Сената от 17 января 1845 года, согласно собственному желанию евреев. В действительности же лишь самая незначительная часть еврейского общества высказалась в пользу этого сбора, увлеченная просветительным движением 40-х годов XIX века.

Общая сумма свечного сбора назначена была в 1851 году в 230 000 р. и установлена в виде опыта на три года, считая с 1853-го. Позже сумма общего сбора распределялась ежегодно министерством внутренних дел между еврейскими обществами, которые уже сами составляли внутреннюю раскладку причитающихся с них сумм. Хотя сбор по идее являлся просветительным фондом, но значительная, а иногда и большая часть его поглощалась не столько «учебной», сколько «административной» стороной дела. Так, в 1863 году на «учебное» дело ушло 216 993 р., а на «администрацию» по еврейским учебным делам – 232 706 р. 40 к. В 1877 году государственное казначейство из сумм свечного сбора отдало на учебное дело 248 918 р. 67 к., а на «администрацию» – 263 490 р. 02 к.

В настоящее время свечной сбор существует лишь номинально; он особо не взимается, а образуется из определенного частичного отчисления с общей суммы коробочного сбора.

Сбор с еврейских типографий был введен в то же время, что и свечной сбор, и с той же целью; печатание еврейских книг было передано в монополию двум только типографиям, которые и арендовались с публичных торгов. Так как следствием этой монополии явилось чрезвычайное вздорожание книг на еврейском языке, то с 1862 года отдача на откуп заменена особым сбором с еврейских типографий.

Евреям разрешается открывать беспрепятственно типографии для печатания в них исключительно еврейских книг:

1) «во всех дозволенных евреям для жительства местах, где будет министерством внутренних дел признано возможным и удобным иметь особых еврейских цензоров»;

2) в Санкт-Петербурге тем из евреев, которые имеют право пребывания в столице.

С означенных типографий взимается на содержание еврейских училищ сбор в следующем размере: с ручного типографского станка – 20 р.; со скоропечатных машин малого размера – по 120 р. и большого размера (или двойных) – 240 р. в год.

В свое время существовал еще сбор с еврейской одежды. Обложено было сбором ношение ермолки и женского головного убора («мушки»). Правительство пыталось придать таким путем евреям благообразный внешний вид.

Воинская повинность и военная служба

Впервые евреи в России стали привлекаться к отбыванию воинской, или, как ее тогда называли, рекрутской, повинности в 1794 году.

По общему правилу, мещане отбывали эту повинность в натуре, и лишь купцы облагались «рекрутскими деньгами». Еврейское же общество должно было давать только деньги, а не рекрутов, причем размер рекрутских денег и для мещан, и для купцов был тот же, что и для русских купцов. Этот порядок был внесен, несомненно, из фискальных соображений: в том же году евреи были впервые обложены двойной податью, и правительство находилось еще в то время в уверенности, что при круговой ответственности еврейского общества еврейские сборы будут поступать исправно. Впрочем, этот мотив остался скрытым; официально указанный порядок объяснялся, по-видимому, «правилами религии», мешавшими евреям служить на общем основании. Еще в 1826 году министр внутренних дел, говоря о рекрутской повинности еврейских поселенцев, указывал, что «если по бедности своей деньгами вносить, а по правилам религии натурой отбывать оной не могут, то определить особый род службы, который бы был сообразен национальным их качествам. Приличнее всего могли бы для них быть службы военнорабочих. Составленные таким образом роты из евреев можно бы, не нарушая обрядов их религии, употреблять для исполнения земляных работ».

Льготное положение евреев в отношении рекрутской повинности вызывало, по-видимому, неудовольствие в русском обществе. В обывательской литературе, посвященной государственным вопросам и в изобилии подносившейся правительству в начале XIX века, встречаются подобного рода сетования: «Россиянин вчетверо заплатит против жида, освободи только его от рекрутства… Если во всем государстве из пятисот человек должно будет поставить одного рекрута, то не грешно будет брать от толикаго же числа пятерых жидов».

Так именно поступило, спустя четверть века, правительство Николая I. «Считая справедливым, чтобы рекрутская повинность к облегчению наших верноподданных уравнена была для всех сословий, на коих сия повинность лежит, – гласил указ 26 августа 1827 года, – повелеваем обратить евреев к отправлению рекрутской повинности в натуре».

Привлечение к военной службе было вызвано не соображением о гражданском долге евреев: военная служба должна была, главным образом, явиться средством «преобразования» евреев, и в этом отношении мысль о приобщении к христианству играла доминирующую роль. Личное отношение Николая 1 к евреям, отразившееся вообще на еврейской жизни того времени, с особенной силой сказалось на военной службе евреев.

Когда Еврейский комитет предположил в 1841 году разделить евреев на «полезных и неполезных» и брать с последних «рекрут втрое более противу обыкновенного», государь нашел «тройное число недостаточным, полагая возможным взимать рекрут впятеро противу обыкновенного набора».

Устав рекрутской повинности и военной службы евреев 1827 года создал для еврейского населения исключительные условия отбывания повинности и службы. С еврейского населения набор производился в каждую очередь, и брали по 10 рекрутов с 1000 человек данной местности, – христиан же брали только в один из двух объявленных наборов и лишь по 7 рекрутов с 1000 человек[19].

Кроме того, в 1830 году повелено было, «за накопляющиеся на еврейских обществах недоимки в податях брать евреев в военную службу без зачета обществам за рекрут», считая по 1000 р. за взрослого рекрута и по 500 р. за малолетнего. Этот порядок, отмененный в 1831 году, был восстановлен в 1850-м, а вместе с тем повелено было «впредь за каждого рекрута, остававшегося к назначенному сроку в недоимке, взимать, сверх недостающего, еще трех человек с тех же самых обществ».

Согласно уставу 1827 года с евреев брали в рекруты даже детей, начиная с 12-летнего возраста (у христиан брали только детей военнослужащих). Дети «обращались в заведения, учрежденные для приготовления к военной службе», то есть в школы кантонистов. Служба им засчитывалась лишь с 18-летнего возраста, а время, проведенное на службе до достижения этого возраста, не принималось в расчет.

Устав 1827 года формально оберегал неприкосновенность религиозных убеждений еврейских рекрутов – правительство готово было даже содержать раввина в местах скопления еврейских солдат, а закон 1829 года определил порядок соблюдения еврейских праздников в войсках. Но, наряду с этим, фактические условия службы были таковы, что толкали еврея-солдата на путь прозелитизма; это с особой яркостью сказывалось в отношении малолетних рекрутов.

Еврейские дети, принятые в рекруты, отправлялись в такие места, где не было совершенно евреев, например в Пермскую, Казанскую и Нижегородскую губернии. По пути следования квартиры отводились им исключительно у христиан. Евреев-солдат к ним совершенно не допускали. Во время длинных зимних переходов из западных губерний куда-нибудь вглубь России эти дети-рекруты гибли массами. Лишь меньшая часть из них выживала. Выживших истязаниями и лишениями заставляли принимать христианство. Об этом в литературе сохранилось много трагических воспоминаний…

Еврейские общества при всем желании не могли выставлять из своей среды того числа рекрутов, которое требовалось с них и по очередному набору, и за недоимки в податях, и в виде четверного штрафа за прежние рекрутские недоимки, – приходилось брать детей моложе 12 лет, калек и больных, иначе сами старшины подлежали набору.

Ввиду этого в 1853 году были изданы правила о разрешении обществам и каждому еврею в отдельности представлять за себя в рекруты «пойманных» беспаспортных своих единоверцев. Кроме того, обществам было предоставлено право – без суда – отдавать в рекруты тех из своих сочленов, которых они почему-либо находили порочными, причем в некоторых случаях, в виде награды, за такого рекрута слагалась с общества недоимка в размере 150 рублей.

Во главе кагалов стояли обыкновенно наиболее богатые и влиятельные евреи. Они, разумеется, себя и своих присных выгораживали от рекрутчины, а вся тяжесть этой повинности падала целиком на беднейшие классы населения.

Протестовавших против произвола кагал мог легко сдать в солдаты как «вредного» члена.

Правила 1853 года, в особенности разрешение каждому представлять вместо себя (или по желанию вместо кого-либо другого) всякого «беспаспортного», привели к страшным злоупотреблениям и доносам, породив даже особый промысел, так называемых «ловчиков», которые по поручению кагалов[20] или отдельных лиц, бывших «на очереди», за условленную плату выманивали или силой отбирали у приезжих евреев их паспорта и даже просто схватывали первого попавшегося взрослого или ребенка-еврея и, войдя в сделку с приемщиком, сдавали в рекруты в качестве беспаспортного.

Рекрутская повинность, с ее суровой дисциплиной и бесчеловечными наказаниями, сопровождавшаяся для еврейского населения похищениями и гибелью несчетного числа детей, предательством и обманом, врезалась неизгладимыми чертами в народную память, вызывая до сих пор ужас и проклятие при одном воспоминании.

Только со вступлением на престол Александра II, указом от 26 августа 1856 года, исключительные законы в отношении еврейских рекрутов были отменены: «Рекрутов с евреев взимать наравне с другими состояниями, на одинаковых с ними основаниях».

В 1874 году вся система рекрутчины была отменена и заменена всеобщей воинской повинностью.

Новый устав о воинской повинности не содержал в себе никаких особых постановлений или сколько-нибудь важных ограничений относительно евреев. Но уже спустя два года, под влиянием усилившегося реакционного направления в общей внутренней политике, право равенства, положенное в основание устава о воинской повинности, стало нарушаться. Для евреев в устав был введен целый ряд изменений и дополнений, которые в своем дальнейшем развитии привели к нынешнему положению вопроса, характеризуемому, с одной стороны, ограничением евреев в правах военной службы, а с другой – неравномерным, по сравнению с остальным населением, числом призываемых солдат.

Несмотря на способности, усердие и заслуги, еврей не может дослужиться до офицерского чина и даже до звания фельдфебеля; он не переименовывается в портупей-юнкера и кандидата на классную должность. Вольноопределяющийся не допускается к экзамену на прапорщика запаса и к прохождению курса в юнкерских и других военных училищах. Евреи не могут быть вовсе определяемы на службу в качестве капельмейстеров, а в качестве простых музыкантов – в составе не более трети от общего числа музыкантов. Запасные нижние чины, имеющие звание провизоров и фармацевтов, в случае мобилизации, не назначаются на фармацевтические должности.

Евреи определяются не во все части войск. Так, например, их не назначают в гвардию, в морское ведомство, во флот, в пограничную службу, в жандармские и местные команды, в минные роты, в служительские команды интендантского ведомства, в писарские классы, а с 1895 года запрещено замещать ими должности писарей при канцеляриях воинских начальников.

Еврей-солдат отправляется, наравне с другими, в полки, расположенные далеко от черты еврейской оседлости – во внутренних губерниях и на окраинах. Но достаточно ему получить хотя бы кратковременный отпуск из полка, не говоря уже о случае выхода в запас, как его немедленно выселяют из места службы в черту оседлости[21].

Лишь небольшая категория отставных и запасных евреев-солдат пользуется льготами в отношении проживания вне черты; это отставные нижние чины, служившие еще при действии прежнего рекрутского устава, и те солдаты, которые, участвуя в военных действиях на Дальнем Востоке, получили знаки отличия или вообще беспорочно служили.

Действующее ныне законодательство содержит ряд особых постановлений, имеющих целью «ограждение правильности исполнения евреями воинской повинности»; в сущности, цель этих постановлений – предотвратить уклонение евреев от исполнения воинской повинности.

В общих чертах соответствующие исключительные законоположения сводятся к следующему[22].

1) При недоборе евреи-первольготные привлекаются к воинской службе, хотя христиане в таких случаях могут быть призваны на службу лишь по особому высочайшему повелению.

2) По достижении 16-летнего возраста каждый еврей в черте оседлости должен приписаться, по отбыванию воинской повинности, к месту своего постоянного жительства или занятия (независимо от того, к какому обществу вообще приписан); лица же, пользующиеся постоянным правом повсеместного жительства (таковое у ремесленников не признается постоянным), если они проживают вне черты, должны причисляться к призывным участкам по месту приписки к обществу. Евреям предоставляется перечисляться, на основании общих правил, в другой призывной участок[23], но при следующих ограничениях: а) необходимо непрерывное проживание во вновь избранном участке в течение не менее двух лет; б) в пределах одного и того же участка перечисление из городских в сельские участки и из одного сельского участка в другой воспрещается; в) при перечислении из участка в черте в участок вне черты перечисляющийся утрачивает все льготы, на которые он имеет право по семейному своему положению.

3) Уездным, окружным и городским по воинской повинности присутствиям предоставляется подвергать евреев, получивших отсрочки в поступлении на службу по слабосилию и невозмужал ости, внезапному освидетельствованию, не ограничиваясь временем, назначенным законом для ежегодного освидетельствования новобранцев[24].

4) Согласно закону 1876 года «при назначении льгот по семейному положению призываемым из евреев… присутствие по воинской повинности, в случае сомнения в правильности сведений о семейном положении включенных в призывной список, имеет право требовать представления призываемыми сведений о семейном их составе, удостоверенных полицией».

Сенат истолковал этот закон чрезвычайно широко именно в том смысле, что присутствия имеют право требовать представления таких удостоверений от всех призывающихся евреев, претендующих на льготу, безразлично – есть ли основания сомневаться в правильности самых документов о семейном положении, представленных призываемым, или эти документы по своей природе таковы, что не могут внушать сомнений (например, определения судебных мест, указы Сената и т. п.). Вследствие этого в настоящее время многие воинские присутствия в черте оседлости только тогда рассматривают вопрос о льготе призываемого еврея, если, кроме всех требуемых законом документов, представляется еще удостоверение полиции. Между тем закон отнюдь не обязывает полицию выдавать такое удостоверение, даже в том случае, если для этого имеются достаточные данные, так как, по разъяснению Сената, она «не обязана производить разыскания для обнаружения рождений, браков, разводов и смертей евреев». Кроме того, самая оценка доказательств, представляемых призываемыми евреями в подтверждение их семейного положения, зависит всецело от полиции, которая решает эти вопросы безапелляционно.

По разъяснению Сената, в своих удостоверениях полиция должна «ручаться» за правильность сведений о составе семьи призываемого еврея. Очевидно, что полиция только тогда может это сделать, если она или знает призываемого еврея и всю его семью лично, или (в случае недостаточности документов) убедилась в составе его семьи путем особого дознания. Случаи первого рода, конечно, редки; что касается случаев второго рода, то, по разъяснениям Сената, удостоверения полиция, основанные на произведенных ею дознаниях, никакого значения не имеют, почему такие удостоверения воинскими присутствиями не принимаются во внимание. Поэтому полиция или выдает удостоверения, «ручаясь» за верность заключающихся в них сведений, хотя она в них вовсе не уверена, или же производит дознания и выдает удостоверения на основания этих дознаний, но ни словом не упоминает о них.

В ряду специальных постановлений для евреев следует отметить: запрещение евреям, близким родственникам, призывающимся одновременно, заменять друг друга в случае принятия лишь одного из них на службу. Такая мена допускается у христиан, допускалась до 1889 года и у евреев.

По закону 1876 года лица, оказавшиеся негодными к военной службе, заменяются: христиане – христианами, а евреи – евреями. Но если еврей, принявший до призыва христианство, не явится к призыву, вместо него должен поступить на службу еврей.

До сих пор сохранился закон о выдаче вознаграждения в размере 50 р. за поимку уклонившегося от воинской повинности еврея, а также о взыскании 300 р. штрафа с того еврейского общества, в котором укрывался военный беглец из евреев, – безразлично, способствовало ли данное еврейское общество такому укрывательству или нет: достаточно того, что «оно само его не обнаружило и не представило надлежащему начальству».

Совершенно исключительное положение в числе специальных для евреев постановлений занимает закон о штрафах. Вопреки основному положению общего законодательства, что каждый отвечает лишь за проступок, им содеянный, «семейство[25] еврея, уклонившегося от исполнения воинской повинности, подвергается денежному взысканию в размере 300 рублей».

Если даже член семьи, на которого обрушивается штраф, докажет, что он в силу физических причин не мог ни содействовать, ни препятствовать своему родственнику уклониться от воинской повинности (например, потому, что он сам в это время находился на военной службе в другом городе или же был еще ребенком), это все-таки не избавляет его от 300-рублевого штрафа.

Известен случай, когда был подвергнут штрафу еврей, своевременно предупредивший полицию, что его брат намерен уклониться от воинской повинности!

Штраф этот налагается не только в случае неявки к призыву и к переосвидетельствованию в губернском присутствии, – не освобождает от штрафа самого уклонившегося или его семейство и то обстоятельство, что призываемый через некоторое время, даже через несколько дней или часов, явился в присутствие и был принят на службу.

Штраф слагается только в том случае, если представляются доказательства, что неприбытие призываемого в присутствие к назначенному времени было вызвано такими обстоятельствами, как наводнение, разлитие реки и проч., или болезнью, удостоверенной свидетельством, выданным врачом, мировым судьей и др., при непременном участии полиции.

Взыскание штрафа, сейчас же по его наложении, производится полицией, которая, в случае задержки полной уплаты штрафа, немедленно продает с публичного торга имущество оштрафованного, и ни подача жалобы на постановление о наложении этого штрафа, никакие другие обстоятельства не приостанавливают взыскания, хотя постановления уездных присутствий о наложении штрафа отнюдь не окончательные и, по закону, могут быть обжалованы в губернских присутствиях, а далее – в Сенате. Нередко случалось, что после продажи имущества постановление уездного присутствия отменялось губернским присутствием как неправильное. (В этих случаях вырученная от продажи сумма возвращается неправильно оштрафованному, но убытки не возмещаются.)

Вообще уклонение от военной службы – явление повсеместное. (В России в 1902 году число уклонившихся составляло, кроме евреев, около 35 000, в 1903 году – 41 000 человек.) Несомненно, что евреи в России дают больший процент недобора, чем прочее население, – в значительной степени это вызывается, быть может, их гражданским положением в стране вообще и условиями военной службы в частности. Однако выставляемые правительством соответствующие данные, свидетельствующие, будто число уклоняющихся столь велико, что государство не получает от евреев потребного числа солдат, являются в действительности неправильными. Но если даже признать официальные цифры недобора евреев правильными, то и в таком случае евреи, соразмерно со своею численностью в стране, дают большее количество солдат, нежели остальное население.

Уклонение от воинской повинности заключается в том, что лицо, внесенное в призывной список, не является в надлежащий момент к ее исполнению. Поэтому для количественной оценки недобора, вызываемого массовым уклонением от исполнения повинности, представляется необходимым установление правильности призывных списков, то есть установление того факта, что в списки внесены лишь такие лица, которые в действительности могут и должны явиться к призыву. Между тем в еврейской жизни в России существуют такие особые условия, благодаря которым призывные списки евреев не могут полностью совпадать с действительностью.

Эти условия – неправильная регистрация евреев и повальная беспорядочная эмиграция.

Метрические записи о рождении, бракосочетании и смерти евреев, согласно русским законам, должны совершаться особыми чиновниками-евреями, так называемыми казенными раввинами (они не имеют ничего общего с раввинами, называемыми на официальном языке «духовными»). В противоположность тому, что у христиан акты крещения, бракосочетания и погребения обязательно совершаются духовенством, которое и ведет соответственные записи, – по еврейской религии акты обрезания, бракосочетания и погребения может совершать каждый еврей. А так как вместе с этим казенные раввины чрезвычайно непопулярны среди населения и живут только в сравнительно крупных городах и местечках, то в течение долгого времени к ним обращались за совершением тех или других актов лишь в редких случаях. Поэтому, если факт рождения еврея свидетельствуется раньше или позже той или другой бумагой (ибо при современных условиях невозможно прожить без какого-нибудь «документа», при получении которого обыкновенно и регистрируется факт рождения просителя), то факты смерти евреев, особенно умерших на чужбине или в раннем детстве, сплошь и рядом оставались незаписанными, и таким образом эти «мертвые души» продолжали числиться в живых и вносились в призывные списки. Беспрестанное передвижение еврейского торгового люда также способствовало увеличению этих «мертвых душ».

Неправильность в регистрации в значительной степени зависит и от того, что записи в метрических книгах делаются казенными раввинами на русском языке, мало знакомом массе, благодаря чему вкрадываются ошибки и пропуски в именах и фамилиях; недоразумения вызываются даже обычаем давать детям на бумаге два имени, равно как и различием в произношении еврейских имен самими евреями и христианами; различием между библейскими именами и этими же именами на еврейском жаргоне и так далее. Благодаря всему этому одно и то же лицо часто по одним документам носит одно имя, по другим – иное, созвучное или переложенное на жаргон, или даже два имени. В призывные же списки обыкновенно вносится лицо не один раз с указанием всех разногласий в его документах, а столько раз, сколько имеется подобных разноречий, – каждый документ при составлении призывного списка рождает человека.

Значительное число «мертвых душ» в призывных списках вызывается и эмиграцией, носящей массовый хаотический характер. За последний двадцать лет в одну лишь Америку переселилось из России около миллиона евреев. Мужчины составляют две трети этого числа. Из них многие зачислены и продолжают обычным канцелярским путем зачисляться, по достижении установленного возраста, в призывные списки, хотя никаких связей с бывшей родиной они не сохраняют, никаких повинностей и податей не уплачивают, паспортов не получают в течение многих лет подряд и часто даже состоят в подданстве другого государства.

Лицо, в течение многих лет не подающее о себе никаких вестей, по общему правилу, принятому и в России, признается безвестно отлучившимся и исключается из призывных списков. Но по отношению к евреям безвестное отсутствие, с одной стороны, не признается за таковое, если только известна страна или даже просто часть света, куда выехал эмигрант[26]; с другой стороны, установление действительного безвестного отсутствия (то есть когда неизвестна даже страна, куда выехало данное лицо), почти невозможно из-за специальных требований, предъявляемых в таких случаях к евреям. В отношении евреев не признаются достаточными общие способы удостоверения факта безвестного отсутствия, а именно: приговоры подлежащих обществ и объявления о вызове от присутственных мест и полицейского начальства. Сенат признал, что доказательством безвестного отсутствия еврея служит только удостоверение полиции. Но вместе с тем необходимое для сего производство объявлений о вызове безвестно отсутствующих составляет право, но не обязанность присутственных мест и полицейского начальства, и таким образом полицейские власти производят подобные объявления по своему усмотрению.

При таких условиях представляется несомненным, что в призывные списки вносится много лиц, не только фактически не могущих и не долженствующих явиться к отбытию воинской повинности, но и лиц, в действительности не существующих.

Это, между прочим, подтверждается тем обстоятельством, что сумма штрафов, налагаемых на родственников евреев, уклонившихся от военной службы, в значительной степени уступает числу самих уклонившихся. Еврейская семья, например, покидая страну, брала с собою малолетнего сына; по наступлении 21 года он заносился в призывные списки, а затем налагался штраф, которого не с кого было брать, так как никто из семьи не остался в России. Когда же в такой семье, вследствие путаницы в именах, считалось несколько сыновей, число мифических штрафов соответственно увеличивалось.

Таким образом, не подлежит сомнению, что размер недобора, отмечаемый в официальных списках, определяется не только действительным уклонением евреев от воинской повинности, но и внесением в призывные списки таких лиц, которые не находятся в наличном составе еврейских 2 Плеток.

Недобор по бумаге не соответствует, следовательно, действительному недобору: он преувеличен.

Но если даже признать, что официальные цифры правильны, то всё же недобор не нарушает интересов государства, ибо даже при таком недоборе еврейское население, сравнительно со своей численностью, дает больше солдат, чем остальное население.

Евреи не входят в общую призывную массу; для них производится особая разверстка. Но, конечно, эта разверстка должна покоиться на процентном соотношении между еврейским населением и остальным.

По данным переписи 1897 года евреи составляли 4,13 % общего населения России. Если и предположить, что естественный прирост еврейского населения в известной степени превосходит прирост остального населения, то, с другой стороны, численность еврейского населения за последние 20 лет уменьшилась по причине эмиграции на миллион человек, каковое количество компенсирует предполагаемый излишний прирост. При этом надо иметь в виду, что среднее количество 2 Плеток (мужчин) представляет собою известную процентную норму, весьма мало колеблющуюся в разных странах и остающуюся неизменной у всех рас и национальностей одной и той же страны.

Таким образом, соотношение между еврейским и остальным населением России должно покоиться, в отношении воинской повинности, на данных переписи – именно 4,13 %.

Нижеприводимая таблица, относящаяся к призыву 1902 и 1903 годов, свидетельствует, что указанное соотношение нарушается во вред евреям.

Впрочем, процентное соотношение еврейского населения к общему населению России по переписи 1897 года и процентная норма однолеток – это, до известной степени, научные данные, непреложность которых может быть оспариваема, и, следовательно, применение их в вопросе о воинской повинности евреев не достигает в этом случае своей цели.

Но и помимо этих, так сказать, теоретических выкладок, имеются реальные арифметические данные, свидетельствующие о том, что с евреев требуют больше новобранцев, чем с остального населения. (См. табл, далее.)[27]

Из этих цифр видно, что если признать выводы переписи 1897 года неправильными, то есть что евреи не составляют 4,13 % всего населения, а (согласно призыву к воинской повинности, см. графу № 7) в 1902 году – 5,54 %, а в 1903 году – 5,56 %, то и в этом случае из среды евреев берется сравнительно большее число солдат, нежели из среды прочего населения. В общем числе призванных к набору в 1903 году неевреи составляют 91,02 %, а евреи 5,56 %; в числе же новобранцев (см. графу № 6) неевреи представили собою всего 89,56 %, евреи же 6,2 %. То же и в 1902 году. Составляя 91,139 % общего числа призывных, неевреи дали 89,61 % общего числа новобранцев, а евреи, составляя 5,54 % общего числа призывных, дали 6,18 % общего числа новобранцев.

В связи с этим получается и то, что, хотя официальные цифры за оба эти года указывают на недобор с евреев, еврейское население в действительности дает больше того количества новобранцев, которое можно с него требовать соразмерно процентному отношению еврейской «призывной массы» к христианской.

В 1902 году недобор с евреев официально составил 1691 человек, но в этом году с евреев было назначено новобранцев в ряды войск на 2045 человек более, чем следовало, и потому, несмотря на неявку известной части двадцатиоднолеток-евреев к отбытию воинской повинности, евреи дали на 344 солдата более, чем следовало. А хотя с христиан в этом году недобора было всего 672 человека, фактически было еще недобрано 4214 человек (всего недобрано 4886). То же самое наблюдается и в 1903 году. Еврейский недобор определен официальными цифрами в 1970 человек, но евреев было назначено в ряды войск на 2056 человек больше, чем следовало. Христиан в 1903 году было взято на 4697 человек меньше, сравнительно с процентным соотношением между ними и евреями, недобор же был показан в числе всего 998 человек.

Эта аномалия (если оставить в стороне вопрос о злонамеренных неправильностях при разверстке) вызывается преимущественно способом разверстки по вероисповеданию, заключающемся в следующем.

В жеребьевке по закону не принимают участия призывные, имеющие льготу первого разряда. Но для евреев было сделано исключение.

В течение долгих лет после жеребьевки, занесения в жеребьевый список номеров жребиев имен и фамилий жеребьевынимателей и после подведения черты под номером, соответствующим числу требуемого с данного участка, по губернской разверстке, контингента новобранцев, подсчитывалось, сколько оказалось жребиев, вынутых евреями, и этим числом определялось число евреев, которое должен дать участок. Если, например, требовалось вообще 100 новобранцев, и среди ста жребиев очутилось 20 евреев, то столько с евреев и бралось новобранцев – то есть 20 % (евреи, признанные негодными к военной службе, заменяются евреями же, вынувшими ближайшие за ними номера жребиев). Количество призываемых евреев было при этом совершенно безразлично: оно могло составлять, например в упомянутом случае, только 15 % общего контингента призываемых. По разверстке по вероисповеданию с евреев почти неминуемо бралось более солдат, чем следовало бы согласно соотношению между числом призывавшихся евреев и христиан, потому что, как выше указано, в жеребьевке евреев первольготные участвовали, а христиане-первольготные, процент которых доходит до 40, не принимали участия, таким образом шансы получить первые номера для евреев увеличивались.

С 1899 года порядок распределения контингента новобранцев между евреями и неевреями изменен в том смысле, что их соотношение определяется пропорционально числу евреев и неевреев в призывных списках.

Но так как льготные из счета исключаются, а льготных 1-го разряда неевреев вдвое больше, чем евреев (вследствие затруднительности доказательств, многосемейности и т. д.), то и при этом порядке на евреев упадает больший процент требуемых новобранцев.

Таким образом, массовая эмиграция евреев и неисправная регистрация приводят к тому, что требуемое с евреев число двадцатиоднолеток превосходит наличный состав евреев призывного возраста. А благодаря отказу евреям в льготах по семейному положению и другим указанным обстоятельствам, касающимся льготных, – евреи из числа призываемых к набору берутся на службу в большем проценте, нежели остальное население. И этот усиленный набор покрывает как число евреев, фактически уклоняющихся от военной службы, так и число «мертвых душ», причисляемых к недобору.

Государственно-общественная служба

Государственно-общественная служба, понимаемая в широком смысле слова, обнимает три вида общественного служения, объединяемых общей целью и различаемых лишь внешними условиями привлечения данного лица к общественному служению: службу по назначению от правительства, службу по выборам и занятия свободными профессиями, которые ставятся законодательством под особый контроль, как, например, адвокатура.

Русское правительство, не внося гармонического сочетания в эти сферы государственно-общественного служения, относилось к ним всегда различно и, сообразно с этим, создавало для евреев различного рода ограничения.

По назначению

Государственная служба на Руси долгое время носила характер повинности. Элемент свободного соглашения выступает впервые лишь после отмены обязательной службы дворянства. Отменив обязательную службу дворянства, государство сделало ее привилегией его. Но с развитием государственной жизни пришлось сделать целый ряд отступлений от этой привилегии для отдельных видов службы и некоторых местностей. Помимо происхождения, начинает играть роль и образование. При этом различие вероисповедания или племени не служит препятствием к поступлению на государственную службу. Таков общий принцип. Некоторое время он не нарушался и в отношении евреев.

Впервые в законодательстве такое ограничение встречается в Уставе образования Бессарабской области в 1818 году, допустившем всех местных жителей к занятию государственной службы, за исключением цыган и евреев. Более широкое выражение это ограничение получило в уставе о рекрутской повинности 1827 года, согласно которому только евреи, выслужившие узаконенный срок в нижних чинах, по получении отставки на общем основании и хорошего аттестата о службе и поведении, могут быть определяемы на гражданскую службу. Прочие евреи не «принимаются в оную ни в каком случае, пока будут оставаться в своей вере». Позже было подтверждено особым законом, что евреи не допускаются на службу «почтальонского звания».

Впрочем, этот порядок был вскоре несколько изменен. Евреям, получившим ученую степень доктора в русских высших учебных заведениях (по засвидетельствованию министра народного просвещения об отличных способностях), было предоставлено право службы при условии, однако, особого каждый раз высочайшего разрешения. Законом 1836 года евреи были допущены на службу по медицинской части в западных губерниях, а в 1838 году – в новороссийских губерниях и Бессарабской области, где только дозволено им иметь постоянное жительство.

Но в 1844 году последовало высочайшее повеление, чтобы при внешнем сохранении законоположений «евреи, получающие ученые степени и остающиеся в еврейском законе, отнюдь не были удостаиваемы и представляемы к определению в государственную службу по какой бы части ни было».

В царствование Александра II право евреев на государственную службу было восстановлено. По закону 1861 года евреям, получившим ученые степени доктора медицины и хирургии, а равно дипломы на ученые степени доктора, магистра или кандидата по другим факультетам университета, было разрешено поступать на службу повсеместно по всем ведомствам, причем одновременно была устранена необходимость испрашивать каждый раз высочайшее разрешение. Из других лиц, получивших высшее образование, лишь окончившие курс со званием лекаря были допущены к врачебной службе и то только в черте, действительные же студенты прочих факультетов прав на службу не получили[28]. Вскоре (в 1865 году) в отношении врачей было отменено требование ученой степени для службы вне черты; вместе с тем они были привлечены на военно-медицинскую службу, а в 1866 году допущены на службу по ведомству министерства народного просвещения, в 1867 году по ведомству министерства внутренних дел (за исключением Петербурга и Москвы с губерниями).

В 1844 году, при учреждении казенных еврейских училищ, евреи были допущены к педагогической деятельности в них в качестве учителей, инспекторов и надзирателей. Правами государственной службы эти лица не пользовались, но им были присвоены некоторые льготы: освобождение от рекрутской повинности, от платежа податей и проч. На должность смотрителей, на которых был возложен общий надзор по учебной и полицейской части в училищах, евреи не были допущены.

В том же году был учрежден институт ученых евреев, состоящих при министерстве внутренних дел, генерал-губернаторах, губернаторах и одесском градоначальнике, «для наблюдения за еврейскими учителями, для необходимых объяснений по предметам чисто еврейским, а также для обозрения еврейских училищ». Ученые евреи пользуются некоторыми льготами: освобождаются от личных и натуральных повинностей, за усердную службу в течение 15 лет приобретают право на награждение медалями и почетным гражданством. Жалованье же они получают не от правительства, а из сумм коробочного сбора.

По закону 1862 года заведывание преобразованными еврейскими училищами было возложено на смотрителей не только из христиан, но и евреев. Прием на эту службу был открыт евреям, окончившим курс в раввинских училищах, а также тем, кто прежде занимал должности в бывших казенных училищах и доказал на опыте свои «познания, педагогические способности и усердие».

Со вступлением на престол Александра III взгляд правительства на государственную службу евреев коренным образом изменился. Целым рядом циркуляров по разным ведомствам было предложено «избегать» нового приема на службу евреев, благодаря чему за последние годы поступление их составляет исключительное явление, и высшее образование, требуемое законом от евреев как условие для государственной службы, не открывает им доступа к ней.

В 1882 году последовало распоряжение об ограничении 5 % нормой числа служащих по военному ведомству евреев-врачей и фельдшеров ввиду будто бы недобросовестного исполнения ими обязанностей и вследствие неблагоприятного влияния их на санитарную службу в войсках. Когда же началась Русско-японская война, они в значительном числе были призваны на действительную службу.

Даже служба по найму в различных казенных учреждениях в должностях, коим не присвоено чинопроизводство и пенсии, закрыта для евреев вопреки закону. Они не допускаются, например, на службу в качестве писцов в городских управах, полицейских управлениях, у исправников и становых приставов, в нотариальных конторах, волостных правлениях и проч.

По выборам

В историческом развитии законодательства, определяющего права евреев на службу в городских, земских и сословных учреждениях, намечаются три периода: 1) равенства еврейского и христианского населения; 2) частичного ограничения евреев в сословных и муниципальных правах; 3) полного устранения их от участия в органах городского и земского самоуправления.

До эпохи Александра II русский торгово-промышленный класс, обособленный от прочего населения, пользовался широким внутренним самоуправлением. Органами этого административно-финансового и судебного самоуправления являлись: в городах – магистраты, в посадах – ратуши, составлявшиеся из выборных от купечества и мещанства. Магистраты состояли из двух бургомистров и четырех ратманов, ратуши – из одного бургомистра и двух ратманов. Наряду с этими учреждениями имелись еще словесные суды, уездные и губернские, прототип нынешних коммерческих судов, члены которых также избирались из купцов и мещан. Из того же класса избирались городские головы и старосты.

Когда в восьмидесятых годах XVIII века евреи впервые были привлечены к выборам в указанные органы самоуправления, христианское общество обнаружило неудовольствие. Ввиду этого последовало (в 1783 году) повеление государыни: «Если евреи, в купечество записавшиеся, по добровольному согласию общества выбраны будут к каким-нибудь должностям, то и не могут быть они удержаны от вступления в действительное возложенных на них должностей отправление». С этого времени евреи стали занимать различные должности в органах сословно-городского самоуправления. Но христианское население продолжало по-прежнему относиться враждебно к этой реформе, и в связи с этим избирательные права евреев постепенно подверглись ограничению. Прежде всего было постановлено, что они могут занимать не более У_3 должностных мест в каждом органе сословно-городского управления, а затем в отдельных местах их не стали допускать к выборам в бургомистры, городские головы, в некоторых случаях даже и в гласные. Одновременно еврейское население было обособлено от христиан в избрании должностных лиц: христиане могли избирать только христиан, евреи – только евреев, благодаря чему евреи утратили возможность влиять на состав большинства и на избрание высших должностных лиц. В литовских же губерниях по настойчивым ходатайствам местного христианского общества, ссылавшегося на свои давние привилегии, евреи вовсе не были допущены ко вступлению в органы самоуправления.

Несмотря, однако, на указанные частичные ограничения, евреи принимали видное участие в сословно-городской жизни и благодаря этому пользовались известным общественным значением.

Положение 1835 года, игнорируя все существующие ограничения, предоставило евреям участие в самоуправлении на одинаковых с христианами основаниях. Вскоре, впрочем, по инициативе властей северо-западного края последовал в 1839 году новый закон, установивший: отдельные выборы евреев от христиан; участие евреев в составе присутствий органов самоуправления – не более чем в !/3 общего числа членов; обязательное избрание бургомистра из христиан; запрещение избирать евреев в заседатели палат, уездных и совестных судов, в городские головы, в ратманы городской полиции, в словесные судьи и другие должности, которые «не могут быть поручаемы евреям с удобством и приличием». К последней категории были с течением времени отнесены должности членов сиротского суда, воинского присутствия, попечителей начальных народных училищ, присяжных попечителей по делам о несостоятельности при коммерческих судах и проч.

Исключение было сделано для должности городских оценщиков, для выбора которых, в интересах христиан, были установлены совместные – христиан и евреев – выборы[29].

Результаты этих ограничительных законов отразились, между прочим, не только на интересах евреев, но и всего общества: в тех местах, где христианское торгово-промышленное население было малочисленно, стали по необходимости избирать христиан низших сословий, совершенно не подготовленных к ответственной общественной службе.

Закон 1839 года относился только к западным губерниям, на остальные губернии он не распространялся. Но в своде законов (1842 г.) было опущено указание о пространстве действия указанного закона, и отсюда сделалось возможным его применение и в других губерниях. Однако в южных губерниях, где отношение властей к евреям было сравнительно более благоприятное, еще долго время сохранялся старый порядок. Так, во многих местах евреи участвовали в выборах городского головы вместе с христианами, занимали должности словесных судей, а также членов коммерческих судов. В 1862 году херсонский губернатор ходатайствовал о предоставлении обществу права избрать в Херсон городского голову из среды евреев ввиду того, что кандидаты из христиан оказывались неподходящими для занятия этой должности.

Позже ограничения были внесены и в сферу ремесленного управления. По закону 1852 года ремесленный голова (избираемый христианами и евреями совместно) и один из числа двоих гласных каждого цеха должны быть непременно христиане. Равным образом в упрощенном ремесленном управлении старшина и товарищ его должны быть непременно из христиан, другой товарищ может быть из евреев, но назначается он не сходом, а городскою думой, ратушей или магистратом, под ответственностью членов этих учреждений за «благонадежность» избираемого еврея. В управах цехов, составленных из христиан и евреев, старшина и один из его товарищей должны быть христианами, второй товарищ может быть из евреев, но с той же ответственностью за благонадежность. Подобный же характер носят правила об избрании выборных и поверенных в подмастерских управах цеха.

Эти законоположения продолжают существовать по сию пору. В действующем законодательстве ответственность за благонадежность ремесленников-евреев, в случае назначения их на должность, падает на городские учреждения. Избрание на ремесленные должности допускается не иначе как с разрешения губернатора, с представлением в сомнительных случаях генерал-губернатору.

Когда в конце шестидесятых годов возник вопрос о преобразовании городского самоуправления, министерство внутренних дел пожелало ознакомиться с мнением общества о характере муниципальной реформы. С этой целью всюду в городах (в числе нескольких сот) были образованы комиссии из местных людей.

Ни одна из числа 170 комиссий, образованных в губерниях черты, не высказалась за полное устранение евреев от участия в сфере городского самоуправления. Было даже открыто и смело заявлено, что всякие «существующие доныне ограничения следует устранить совершенно, и евреям должен быть открыт доступ ко всем общественным должностям». Сомнения возникали лишь в частностях, в вопросе, например, об избрании городского головы из евреев, причем высказывалось пожелание, чтобы на эту должность допускались евреи лишь с высшим образованием. Только незначительная часть комиссий предлагала сохранить старый порядок и изолировать христиан от евреев в деле выборов.

На основании материала, поступившего от местных комиссий, в проекте реформы, составленном при министре Валуеве, было внесено правило о совместном производстве выборов евреями и христианами; ограничения же заключались в следующем: в городские головы евреи не могут быть избираемы; число гласных евреев не должно превышать половины общего числа; в городских управах они могут составлять не более половины общего числа членов; в тех же местах, где, вместо управы, городские дела находятся в ведении городского головы и двух товарищей его, евреи избираются только на должности помощника головы.

Этот законопроект был передан на обсуждение Второго отделения Е.И.В. канцелярии, а также министерства финансов, и оба учреждения оставили без всяких изменений статьи, касавшиеся евреев. Но министра Валуева сменил Тимашев. Образованная при нем комиссия для нового рассмотрения проекта не внесла никаких ограничений по отношению к евреям. Точно так же отнесся к вопросу и Совет министра, но на журнале Совета новый министр положил резолюцию: «Долю участия евреев в общественном управлении определить третъею частью, как то требуется действующими законами, к изменению коих не представляется достаточных оснований». Эта резолюции получила решающее значение.

По требованию Государственного совета новый проект был представлен вторично на рассмотрение канцелярии Е.И.В. и министерства финансов, и оба эти учреждения не обошли молчанием нового ограничения. Канцелярия Е.И.В. высказалась кратко в том смысле, что оно ничем не объяснено в представлении министра внутренних дел и могло бы даже оказаться не вполне удобным в местностях, по преимуществу населенных евреями. Министерство же финансов в подробной мотивировке высказалось не только против ограничения одной третью, но и против каких бы то ни было ограничений. «Едва ли удобно было бы, – говорилось в записке, – сохранить на будущее время существовавшее доселе ограничение, особенно в виду преобразований, которые ныне получает общественное управление. С другой стороны, оно едва ли может быть оправдано действительной в том необходимостью. Решения общественных собраний (дум) будут относиться одинаковым образом и к евреям, и к христианам, невзирая на то, будет ли в собрании гласных более евреев или христиан, так как всякое одностороннее направление дел тотчас же может возбудить протест обиженной стороны. Кроме того, правительство в последнее время постепенно стремилось к отмене разных ограничений по отношению к евреям… Во всяком случае, если даже признать необходимым сохранение какой-либо нормы для числа гласных евреев, то по крайней мере назначить ее не в размере третьей, а половинной части…»

Вслед за тем Государственный совет образовал особую комиссию для рассмотрения указанного проекта. В этой комиссии были выражены различные взгляды по вопросу о представительстве евреев. Некоторые члены высказывались за отмену ограничения, другие – за его сохранение. Вопрос был подвергнут баллотировке, и большинством голосов (13 против 7) было постановлено сохранить ограничение, внесенное министром Тимашевым. Затем в проект была внесена поправка: вместо слова «евреи» было употреблено «нехристиане», и таким образом евреи, согласно новому законопроекту, получили право, уже в группе нехристиан, избираться в гласные думы и члены управы в числе одной трети, причем одни только евреи не могли быть избираемы на должность городского головы. В этом виде законопроектов получил санкцию в 1870 году.

Новый закон, несмотря на заключавшиеся в нем ограничения, имел крупное общественное значение для евреев: они вошли в общую массу городского населения и наряду с другими гражданами приняли участие в избрании всех должностных лиц в органах городского самоуправления. Евреи перестали носить печать обособления от христианского общества, наложенную на них предшествовавшими эпохами.

Еще ранее, при введении земских учреждений (положение 1864 года), евреи не были ограничены в правах по выборной земской службе, благодаря чему они во многих местах стали избираться в гласные и члены земских управ.

Равным образом и при судебной реформе и учреждении института выборных мировых судей евреи не были обойдены в праве на избрание в судьи. Не лишил их закон и права избрания без всяких ограничений в присяжные заседатели в реформированном уголовном суде. Но в 1877 году, при введении в действие судебных уставов в девяти западных губерниях, было постановлено, что число евреев присяжных заседателей должно соответствовать процентному отношению евреев к численности всего населения данного уезда; старшина же присяжных заседателей избирается из христиан. (В 1884 году этот закон был распространен и на остальные губернии черты оседлости.)

Резкий поворот в сторону ограничений получил вопрос об участии евреев в общественном самоуправлении в царствование Александра III.

Всесословный характер земской реформы 1864 года, столь благодетельной в жизни русского государства, потерпел в новом земском положении 1890 года крупные изменения, отразившиеся, между прочим, и на правах евреев. Евреям было предъявлено обвинение во вредном влиянии на городское и земское управление. В самом проекте нового положения было постановлено, что евреи лишаются права какого бы то ни было участия в земских выборах. Такая мера вызывалась – по заявлению министерства внутренних дел – не только имеющимися сведениями о вредном влиянии еврейского элемента на ход городского общественного управления, но и самими основаниями проектированной реформы земских учреждений; при разработке предпринимаемого преобразования министерство внутренних дел руководствовалось, между прочим, той мыслью, что с признанием государственного значения задач земского управления к участию в заведывании этим делом должны быть призываемы впредь лишь наиболее к тому пригодные и благонадежные слои местного населения, условию же этому будто не отвечают евреи, обыкновенно преследующие на почве общественной исключительно свои личные выгоды, вследствие чего допущение евреев к какому-либо участию в земском деле представляется в высшей степени нежелательным.

Государственный совет, признавая это заявление министерства заслуживающим внимания, поставил на вид, что все вообще постановления о евреях подвергались в то время пересмотру: включить в положение земских учреждений проектируемое министерством правило представляется неудобным, так как оно может быть подвергнуто изменению при предстоящем пересмотре: гораздо проще, по мнению Государственного совета, постановить, что впредь до пересмотра действующих о евреях постановлений они не допускаются к участию в земских избирательных собраниях и съездах. И в этой, так сказать, упрощенной редакции мнение Государственного совета получило высочайшее одобрение.

То же самое произошло вскоре и в сфере городского самоуправления. Новое городовое положение 1892 года лишило евреев права участия в городских избирательных собраниях и съездах, а также права занимать должности по городскому общественному управлению и по заведыванию отдельными отраслями городского хозяйства и управления. Иначе говоря, евреи совершенно были устранены от всякого участия в городской общественной жизни. Им был предоставлен лишь ничтожный суррогат общественного представительства. В городских поселениях черты (кроме Киева) местной управой или городским старостой ведется, по положению 1892 года, особый список евреев, которые на основании общих правил могли бы быть избираемы в городские гласные или уполномоченные, и из этого списка местное по земским и городским делам присутствие назначает гласных или уполномоченных из евреев в числе, определяемом министром внутренних дел, не свыше, однако, одной десятой части общего состава думы. На постановление присутствия по этому предмету жалобы не принимаются.

Таким образом, право свободного избрания, закрепленное столетним законодательством, уступило место административному произволу; непосредственное участие населения в избрании лиц, достойных его доверия и ему угодных, сменилось назначением лиц, угодных администрации.

Столь проста была история коренного изменения в гражданско-политическом положении евреев.

Утрата муниципальных прав повлекла за собой и потерю гражданского достоинства. Лишенные общественного значения, общественной силы, евреи-гласные – эти покорные статисты – фактически перестали быть представителями еврейского населения, и последнее осталось без защиты: всюду нужды еврейского населения оставляются городским управлением без всякого внимания; еврейские улицы не освещаются и не мостятся; дома евреев облагаются налогом, не соответствующим доходности, и проч.

Ограничительные тенденции, усвоенные административной практикой, пошли еще дальше того, что предполагалось законодателем. Администрация не признает за евреями-гласными права на избрание в члены городских по квартирному налогу присутствий, в члены уездных податных присутствий, члены ревизионной комиссии для рассмотрения отчета управы по исполнению городской росписи и т. д. (Сенату пришлось даже подтвердить, что еврею не возбраняется состоять рассыльным при городской управе.)

Естественно, что в последнее время, ввиду новых общественных веяний, евреи-гласные таким правом представительства пользоваться не пожелали. В 1905 году почти одновременно свыше 100 лиц демонстративно отказалось от звания гласного по назначению. Тогда же и еврейские общества выступили с заявлением, что они не признают евреев-гласных за своих представителей.

И вот, наряду с устранением евреев от всякого участия в земском и городском самоуправлении, особое политическое значение получает положение о Государственной думе, давшее евреям широкое право гражданства…

Свободные профессии

При издании судебных уставов 1864 года законодатель не установил никаких ограничений для евреев в отношении присяжной адвокатуры. То же было и при учреждении института частных поверенных (1874 г.).

Ввиду того, что практика твердо держалась принципа недопущения евреев на государственную службу, даже после того, как это было разрешено законом, лица с юридическим образованием устремились, по необходимости, в адвокатское сословие.

В 1889 году министр юстиции обратил внимание на численность евреев в рядах адвокатуры. Вследствие этого, желая преградить им дальнейший доступ в сословие, министр выдвинул против них обвинении «в неоднократно удостоверенных поступках, несовместимых со званием присяжного поверенного», в результате чего последовало высочайшее повеление о допущении евреев в присяжные поверенные не иначе как с особого каждый раз разрешения министра юстиции. Одновременно и выдача свидетельств на ведение дел была поставлена в зависимость от разрешения министра. В 1890 году такое ограничение было установлено для частных поверенных – евреев при уездных съездах.

Эти ограничения преградили евреям на многие годы доступ в адвокатуру, поставив в особенно тягостное положение помощников присяжных поверенных, находившихся в сословии при издании указанного закона.

Начиная с 1889 года, в течение 15 лет, евреям не разрешалось поступление в присяжные поверенные, не выдавались свидетельства на ведение дел.

Образованная в 1894 году комиссия для пересмотра законоположений по судебной части высказалась в принципе за уничтожение ограничительных законов 1889–1890 годов; но в видах устранения опасности, «которая может произойти для государства и общества от подчинения деятельности судебных установлений чуждым христианской нравственности воззрениям», если нехристиане будут допущены в сословие без ограничений, комиссия предложила установить в отношении лиц нехристианских исповеданий ограничение в размере 10 % к общему числу присяжных поверенных, проживающих в округе данного суда.

Среди членов комиссии высказан был, между прочим, взгляд, что высшее образование, наряду с общим контролем над деятельностью присяжных поверенных, значительно смягчает проявление национальных особенностей, и что ввиду этого евреи – присяжные поверенные могут безукоризненно исполнять свои профессиональные обязанности. Тем не менее при голосовании 10 % норма была принята.

Эта норма, в сущности, надолго закрыла бы доступ евреям в адвокатскую среду. Установление 10 % нормы по районам окружных судов поставило бы вопрос о допущении евреев в сословие в полную зависимость от чисто случайного обстоятельства, сколько проживает в данном округе присяжных поверенных христиан. А так как в большинстве городов с окружными судами имеется незначительное число присяжных поверенных, принятие евреев в сословие сделалось бы явлением весьма редким. Проект, впрочем, не встретил сочувствия ни в сословно-адвокатской среде, ни в советах присяжных поверенных, ни даже в Государственном совете, и он санкций не получил.

До настоящего времени по-прежнему действуют созданные в эпоху Александра III ограничительные законы, ставящие положение того или иного еврея в адвокатской среде в зависимость от воли министра.

Целый ряд представлений советов присяжных поверенных (ближе всего знакомых с сословной жизнью) и судебных мест о разрешении приема евреев в присяжную адвокатуру и в среду частных поверенных в продолжение долгих лет не давал благоприятных результатов.

Обвинение в нравственной неблагонадежности евреев отпарировалось много раз в среде присяжных поверенных. Совет присяжных поверенных Петербургской судебной палаты следующим образом отзывается о положении евреев в сословии (в отчете о своей деятельности за 1905 год): «Вероисповедание, к которому принадлежит лицо по убеждениям или рождению, не оказывает никакого влияния ни на нравственные качества, ни на знания его; поэтому вероисповедание не должно быть принимаемо и никогда советом не принималось в соображение при определении, достойно ли то или другое лицо звания присяжного поверенного. Ко всем русским гражданам должны быть применяемы в этом отношении одни и те же требования. Для сословия присяжных поверенных особенно вредно деление его членов на полноправных и ограниченных в правах…

Положение их в сословии ненормальное, и это вредно отзывается как на них самих, так и на всем сословии, которое не может использовать на общественные нужды силы значительной части своих сочленов. Не только совет присяжных поверенных, но и общие собрания присяжных поверенных С.-Петербургского округа высказывались всегда против ограничений в принятии в присяжные поверенные лиц нехристианских исповеданий как в отношении проверки постановлений Совета о принятии их министерством юстиции, так и в отношении ограничения числа их известным процентом…»

Лишь в самое последнее время, под влиянием новых общественных веяний, действие ограничительных законов несколько смягчено; евреям открывается сравнительно больший доступ в сословно-адвокатскую среду.

Из других свободных профессий чрезвычайно стеснена также педагогическая деятельность евреев.

Не говоря уже о недопущении их к преподаванию в казенных учебных заведениях и даже в общих частных школах, евреи лишены права преподавании в нееврейских домах. В некоторых учебных округах установилась даже такая практика, что евреи не могут репетировать своих товарищей-христиан. А так как вследствие стеснений со стороны учебного ведомства число специальных еврейских школ медленно возрастает, то многочисленные кадры учителей и учительниц не находят поприща для своего призвания.

Образование

Характер школьной жизни евреев в Польше и Литве в период, предшествовавший разделу Польши, определялся, насколько позволяют судить об этом сохранившиеся скудные данные, двумя моментами: невмешательством правительственной власти в постановку еврейского образования и религиозным схоластическим характером еврейских рассадников просвещения. Еврейская масса смотрела на школьное образование как на обязательную, священную повинность, приобщавшую детей к единственному оплоту и утешению народа во всех его невзгодах – многовековому религиозно-национальному идеалу. Благодаря этому еврейская народная школа – «хедер» – была оторвана от общей культуры и насущных жизненных потребностей.

В таких же условиях еврейская школа продолжала свое существование по переходе части Польши к России.

Впервые в России правительство обратило внимание на образование евреев в начале XIX века при обсуждении вопроса об общей реформе еврейской жизни. В проектах этой реформы, представленных в то время правительству, была выражена мысль о необходимости – в целях поднятия культурно-нравственного уровня евреев – привлечь молодое еврейское поколение к общему образованию и обучить его русской грамоте.

Понятие о возрождении евреев различно толковалось в проектах. Поэт Державин, автор наиболее обширного труда по этому вопросу, поставил целью просвещения евреев главным образом уничтожение Талмуда, таившего будто в себе, по ходячему представлению, источник вражды евреев к христианам. Существовало разногласие и по вопросу о путях к намеченной цели: реформаторы-христиане склонялись в пользу общих школ; в проекте же, принадлежащем перу еврея, отмечалось, что евреи не заботятся о воспитании подрастающего поколения, что они не будут посылать детей в христианские школы как из религиозных опасений, так и потому, что дети не знают русской речи, и поэтому рекомендовалось принудительное учреждение самим еврейским обществом еврейских школ с преподаванием русского и иных языков.

Но при всем этом различии мысль о необходимости привлечь евреев к общей культуре с одинаковой настойчивостью выдвигалась всеми проектами, и правительство пошло навстречу общему желанию. «Все дети евреев, – гласило положение 1804 года, – могут быть принимаемы и обучаемы, без всякого различия от других детей, во всех российских училищах, гимназиях и университетах».

Общие условия тогдашней еврейской жизни были таковы, что идея о «европейском» просвещении не только не могла проникнуть в еврейскую массу, но и встретить сочувствие со стороны более видных еврейских представителей. Еврейская общественная жизнь носила веками сложившийся религиозно-национальный характер; сохранению его в значительной мере способствовало гражданское бесправие, которое препятствовало сближению еврейского общества с христианским, благодаря чему всё нееврейское представлялось еврейскому населению чем-то чуждым, не совпадавшим с его собственным жизненным укладом. Поэтому наряду с причинами, таившимися в глубине общественно-религиозного быта, сами правовые ограничения побуждали еврейскую массу опасаться сближения с христианами, ревниво охранять даже внешние условия своей замкнутой жизни, видеть в просветительных мероприятиях правительства начало какого-то зла, направленного против религиозных национальных устоев еврейской жизни.

К тому же просвещение, ожидавшее евреев в общей школе, само по себе не являлось реальной ценностью. Знание русской или польской грамоты и вообще европейское образование могли интересовать евреев лишь постольку, поскольку это новое образование имело для них значение в тяжелой борьбе за существование. Живя же сплоченной массой, в черте оседлости, евреи обходились в повседневном быту еврейской грамотой и теми знаниями, которые они приобретали в еврейских школах и путем домашнего образования.

При таких условиях осуществление просветительного мероприятия, нашедшего свое выражение в положении 1804 года, зависело не только от разрешения принимать еврейских детей в общие школы, но также и от устранения тех причин, коренившихся в правовом быту евреев, которые заставляли евреев опасливо относиться к новшеству и устраняли пред евреями необходимость примкнуть к общему просвещению.

Успокоив еврейское общество постановлением, чтобы никто из еврейских детей не был в школах «ни под каким видом отвлекаем от своей религии ни принуждаем учиться тому, что ей противно и даже несогласно с нею быть может», положение 1804 года даже пообещало, что евреи, «кои способностями своими достигнуть в университетах известных степеней отличия в медицине, хирургии, физике, математике и других знаниях, будут в оных признаваемы и производимы в университетские степени наравне с прочими российскими подданными». Но всё это было ничтожно в сравнении с тем препятствием, которое воздвигалось пред евреями на пути в общую школу, с одной стороны – бесправием и общественным унижением, с другой стороны – исторически сложившимся религиозно-национальным укладом еврейской жизни.

Евреи не могли пойти в казенные учебные заведения, в которых всё им было чуждо: и люди, и язык; в которых всё их пугало: и общее отношение правительства к евреям, и наука, толкавшая человека, по общему в то время мнению еврейского населения, к безверию и измене своему народу. Они не воспользовались открывшимся пред ними доступом в правительственные школы.

Предусматривая возможность этого, положение 1804 года постановило учредить в таком случае особые еврейские школы на средства самих евреев («определив на сие, по рассмотрению правительства, нужную подать»). Но правительство не приняло никаких мер (быть может, ввиду бедности еврейского населения) к осуществлению этого постановления, хотя призывавшиеся в столицу еврейские депутаты, как кажется, об этом просили.

Таким образом, дело еврейского просвещения в царствование Александра 1 не двинулось вперед.

Лишь в 1822 году, насколько известно, была основана (в Умани на частные средства) первая еврейская школа с общеобразовательной программой. Она просуществовала, впрочем, недолго, и первым действительным рассадником общего просвещения среди евреев явилась школа, основанная в 1826 году в Одессе, служившей в то время, благодаря местной колонии просвещенных немецких евреев, центром южного культурного еврейства. Подобная же школа была основана в 1830 году в Вильне, в культурном центре северо-западного края.

Правительство Николая I относилось благоприятно к школам этого типа, положение 1835 года предоставило евреям право «учреждать для образования своего юношества в науках и искусствах и для изучения правил еврейского вероисповедания частные училища на общем основании с христианскими училищами». Но число общеобразовательных еврейских школ возрастало чрезвычайно медленно. В течение пяти лет после издания положения 1835 года были открыты еврейские училища в Умани, Кишиневе и Шлокском посаде (недалеко от Риги).

Правительство Николая I добивалось также вступления евреев в общие учебные заведения. Между прочим, в виде поощрения лицам, получившим степень студента, кандидата, магистра и художника, закон 1835 года предоставлял право просить личного, докторам же медицины – потомственного почетного гражданства. Им предоставлялось также право вступления на службу учебную и гражданскую, с особого, однако, каждый раз высочайшего разрешения. Но еврейское население чуждалось общих учебных заведений (в 1840 году насчитывалось во всех казенных учебных заведениях, то есть гимназиях, уездных училищах для дворян, приходских училищах и проч., всего 77 евреев; в 1835 году в университетах обучалось лишь 11 евреев). Старые условия внутренней жизни и всё ухудшавшееся гражданское положение евреев создавали такую пропасть между ними и христианским обществом, переступать которую могли лишь единичные евреи, и то лишь в крупных городах, где еврейское общественное имение не сковывало личную волю в той степени, как в меньших пунктах. По-прежнему правительство беспрерывными репрессивными мерами вызывало к себе со стороны всех классов еврейского населения лишь страх и недоверие. Нельзя было при таких условиях ожидать, чтобы еврейские дети пошли в школу, в которой не было ничего близкого, родного.

Такое положение вещей побудило в конце 30-х годов XIX века министра народного просвещении Уварова возложить на правительство деятельную заботу о еврейском образовании и учредить в ближайшее время целую сеть еврейских общеобразовательных школ. Мысль Уварова заключалась в том, что раз будут существовать такие еврейские училища, еврейское общество безбоязненно пошлет туда детей, и таким образом эти школы явятся звеном между религиозно-замкнутой еврейской массой и просвещением в общих учебных заведениях.

Уваров горячо взялся за осуществление этой обширной задачи и в течение ряда лет с неослабной энергией проводил дело просветительной реформы.

Ему прежде всего предстояло склонить Николая I в пользу своего плана, а затем возбудить благоприятное отношение к учреждению новых школ со стороны евреев.

Одно и другое Уварову, так сказать, внешне удалось – и государь, и передовая часть еврейского общества с одинаковой готовностью пошли ему навстречу в его просветительной задаче. Уваров пригласил к ближайшему сотрудничеству иностранного еврея, доктора Лилиенталя, образцово поставившего рижскую еврейскую школу, и этим самым он привлек к себе сочувствие со стороны многих поборников просвещения среди евреев на местах.

Но необходимость дальнейшего согласования взгляда на просветительное преобразование – Николая I, с одной стороны, и еврейского общества – с другой, привела к коллизиям, предопределившим судьбу самой реформы.

«Преобразование учебной части между евреями в то же время составляет и очищение их религиозных понятий и наоборот», – говорил Уваров, и этот принципиальный взгляд на просвещение как на средство борьбы с религиозной косностью, а на религиозные предрассудки – как на препятствие к широкому просвещению, разделялся, но только, конечно, до известной степени, представителями передового еврейства. Просвещенные евреи готовы были бороться против исключительно доминирующего значения религиозного момента в еврейской жизни, против принесения ему в жертву других народных интересов, но они отнюдь не пытались идти против еврейского вероучения. Просвещенные евреи считали, в частности, необходимым изменить способ преподавания Талмуда, осветить его критическим анализом, но они никак не признавали это коллективное творение еврейской мысли этически вредным или антиобщественным.

Между тем Николай I влиял на Уварова именно в том смысле, чтобы просветительная реформа направила свои удары против еврейского вероучения, чтобы она уничтожила Талмуд. И в результате эта разрушительная тенденция действительно легла в основу просветительной реформы.

Изучение Талмуда было, правда, введено в круг занятий в новых школах, но лишь в виде временной меры, чтобы усыпить бдительность еврейского общества; и эта двойная игра должна была остаться тайной для тех евреев, которые самоотверженно помогали Уварову[30] в осуществлении задуманной реформы. В одном, в свое время секретнейшем документе так и говорилось, что школы должны были «поколебать основания Талмуда».

Однако были созданы (по необходимости – открыто) другие условия будущей школьной жизни, которые говорили о том, что правительство намеревалось не озарить просвещением религиозно-замкнутую жизнь еврейской массы, а что оно поставило своей задачей насильственно изменить, под флагом просвещения, еврейский религиозно-общественный быт, историческими наслоениями образовавшийся в течение веков.

Положение 1844 года гласило: «Не закрывая пути для образования евреев в общих учебных заведениях, учредить для них особые еврейские училища во всех городах и местечках постоянного их пребывания». Намечены были два рода еврейских училищ: первоначальные, или первого ряда, соответствующие приходским училищам, и «второстепенные» – в объеме уездных училищ. Для подготовки учителей «еврейского закона» и раввинов учреждались раввинские училища с гимназической программой по общим предметам.

Характер обеих низших школ и отношение к ним еврейского общества вскоре выяснилось.

«С помощью училищ, – писал изучивший этот вопрос профессор Барсов, – хотели перевести всё религиозно-нравственное образование евреев в руки людей, на которых могло бы положиться правительство и которых оно могло бы контролировать. С этой целью им дана была программа, в которой преобладало изучение религиозно-нравственных, а не общеобразовательных предметов. Смотрители назначались из христиан. Как и следовало ожидать, школы пошли неуспешно… Как доверит религиозный еврей свое дитя учреждению, начальник которого христианин и который преследует Бог весть какие планы? К тому же вместе с основанием этих училищ начались преследования меламедов. Эти подозрения заставляли косо смотреть на училища. Дурной выбор людей увеличил замешательство… Их грубое обращение, недостаток усердия к делу и такта, грязные полицейские преследования частных школ, столкновения с семействами, посылавшими туда детей, – всё это окончательно оттолкнуло евреев от казенных училищ».

Отрицательное отношение к казенным школам усугублялось отчасти и тем, что они содержались на средства самого еврейского населения, и без того влачившего бедственное существование. Власти, однако, требовали, чтобы еврейские общества посылали туда детей. Таким образом, для евреев создалась особого рода школьная повинность, от которой состоятельные классы избавлялись тем, что вместо своих детей посылали в школы детей бедняков, вознаграждая их за эту услугу.

Хотя положение 1844 года сохранило за евреями право на поступление в казенные учебные заведения, число евреев в общих школах лишь медленно увеличивалось; в это время, помимо специальных условий еврейской жизни, играли роль общие условия – поход против «разночинцев», вызвавший значительное повышение учебной платы и некоторые другие стеснения.

Взяв на себя регламентирование школьной жизни евреев, правительство Николая I обратило внимание и на традиционные вероисповедные школы – хедеры, а также на школы для бесприютных бедных детей – талмуд-торы. Положение 1844 года подчинило народных еврейских учителей – меламедов – смотрителям казенных училищ, потребовало от них употребления министерских учебников, подвергло их известному испытанию и пыталось уменьшить их численность, но все это, создавая мучительные стеснения для меламедов и вызывая неудовольствие в массе, не могло быть проведено широко в жизнь. Хедеры, в которых учителями являлись в большинстве случаев невежественные неудачники, оставались при старых несовершенных условиях своего существования, но еврейское население предпочитало их указанным казенным училищам.

Правительство поддерживало и частные еврейские училища с общеобразовательной программой, возникновение которых относится к 40-м годам XIX века, но население им не сочувствовало, вследствие чего их развитие шло чрезвычайно медленно.

В царствование Александра II, когда с 1862 года после долгих колебаний правительство решило назначать смотрителями казенных училищ не только христиан, но и евреев, училища стали привлекать к себе большее число учеников; смотрители-евреи сразу внушили населению доверие к школе. Но в 1873 году казенные училища были закрыты по причинам, остающимся пока невыясненными. Только казенные училища I разряда были в некоторых местах преобразованы в начальные еврейские училища.

Этот разрушительный удар имел некоторые положительные результаты; уничтожение специальных еврейских школ усилило среди еврейского населения, в связи с общими условиями обновленной русской жизни, интерес к общим учебным заведениям, – число евреев в гимназиях и университетах стало возрастать. Вместе с тем уничтожение казенных училищ заставило еврейское общество самостоятельно поработать на пользу народного просвещения.

Впрочем, после уничтожения казенных училищ потребность в еврейских школах вообще сказалась столь ярко, что правительству, несмотря на его принципиальное отрицательное отношение к специально-еврейским школам, пришлось постепенно открыть целый ряд таковых. Наряду с этим учебное ведомство, с целью развития начального образования, стало принимать меры к упорядочению преподавания в хедерах, талмуд-торах и частных училищах; наибольший успех в этом отношении был достигнут талмуд-торах: преподавание общих предметов стало обязательным; в звании заведующих талмуд-торами стали утверждаться только лица с соответствующей подготовкой, и вообще уровень развития учительского персонала повысился. Это преобразование, проводившееся слишком резким путем, вызвало борьбу с консервативными еврейскими элементами и с содержателями частных хедеров, испугавшимися конкуренции.

Новое направление получил вопрос об образовании евреев в царствование Александра III в связи с общим взглядом правительства на задачи школьного образования. Просвещение явилось в глазах правительства не средством для насаждения гражданственности, а средством устранить опасность, угрожавшую исконным государственным основам. Правительство признало просвещение привилегией высших классов и решило освободить школы от детей низших общественных классов, а вместе с тем и от евреев.

В 1887 году министр народного просвещения Делянов довел до высочайшего сведения, что он «предположил, независимо от возвышения платы за учение, разъяснить учебному начальству о принимании в гимназии и прогимназии детей из среды, представляющей достаточно ручательств в правильном надзоре над ними, ограничить известным процентом число учащихся-евреев и предоставить министру право определить плату за слушание лекций в университетах, не стесняясь установленной нормой в 50 рублей».

Это было одобрено, вследствие чего для евреев, «в видах более нормального отношения числа учеников-евреев к количеству учеников христианских исповеданий», в средней школе была введена: норма в 10 % в черте оседлости и 5 % вне черты (в Петербурге и Москве – 3 %). Кроме того, имеется ряд среднеучебных заведений, в которых евреи вовсе не принимаются.

Таким образом, вопрос о вступлении евреев в среднеучебные заведения был поставлен в зависимость от того, сколько христиан в данный год вступает в ту или другую школу, при этом расчет процентов должен был производиться относительно общего числа учеников-евреев – как вновь поступающих, так и переходящих из одного заведения в другое, или из прогимназии в гимназию. Насколько, с одной стороны, высшее учебное начальство было скупо в принятии еврейских детей, а с другой стороны, как жадно родители набрасывались на каждую освобождавшуюся вакансию, видно, между прочим, из того, что даже на случай смерти еврея-ученика был издан особый циркуляр, разъяснявший, что подобная вакансия может быть запущена лишь тогда, когда процентное отношение числа вновь поступивших евреев к общему числу поступивших прочих учеников будет менее установленной нормы, причем такая вакансия замещается лишь по конкурсному испытанию.

Одновременно начальникам гимназий и прогимназий было предложено принимать только тех евреев, родители которых «представят достаточное ручательство в правильном над детьми домашнем надзоре и в предоставлении им необходимых для учебных занятий удобств», благодаря чему лишь дети состоятельных классов получили доступ в среднеучебные заведения.

Установление процентной нормы привело к быстрому сокращению числа евреев в средних школах. Так, с 1881 по 1894 год это число уменьшилось почти вдвое (см. табл.), а между тем, при нормальных условиях, оно должно было возрасти, так как к этому времени влечение к общей школе уже успело проникнуть в самые разнообразные круги еврейского населения[31].

Благодаря указанному порядку христиане, получившие на экзаменах меньший балл, принимаются в школу, а евреи, успешно выдержавшие испытания, остаются за стенами школы. Помимо своего деморализующего влияния как на преподавательский персонал, так и на самих школьников, подобные условия приема евреев в учебные заведения создают широкий простор для обманов и взяточничества. Кое-где для евреев на места в школе установилась просто такса. Случалось также, что богатые евреи на свой счет определяли в школу детей бедных христиан, чтобы «добить» процентную норму для своего ребенка.

Известная часть нееврейской учащейся массы удовлетворяется средним образованием, открывающим доступ, например, в военную и гражданскую службу, к преподавательской деятельности в низших школах и проч. Все такие сферы труда закрыты для евреев, и поэтому почти всем евреям, обучающимся в среднеучебных заведениях, поступление в высшее учебное заведение представляется вопросом всей их будущей жизни.

Между тем отнюдь не все евреи, пропущенные процентной нормой в среднеучебные заведения, имеют свободный доступ в высшую школу. Здесь их встречает новая процентная норма.

В 1886 году министру народного просвещения было предоставлено ввести необходимые меры к ограничению числа евреев в высших учебных заведениях, вследствие чего была установлена норма: в черте оседлости – 10 %, вне черты – 5 % и в столицах – 3 % всех студентов каждого университета.

В Горном институте была установлена 5 % норма, в Технологическом институте – 3 %, такая же норма введена в женском медицинском институте.

Евреи вовсе не принимаются в Электротехнический институт в Петербурге, в Московский сельскохозяйственный институт, в Институт инженеров путей сообщения в Петербурге, в Инженерное училище ведомства путей сообщения в Москве, в Военно-медицинскую академию, в Императорские театральные училища и некоторые другие школы.

Указанная выше общая норма фактически ниже той, которая существует в средних учебных заведениях, так как она вычисляется не с более многочисленной массы христиан, обучающихся в средней школе, а с меньшего числа христиан, вступающих в высшие учебные заведения, причем процентный расчет производится, как это часто случается, не с общего числа этих христиан и даже не с числа христиан, вступающих в данное учебное заведение, а лишь с христиан, вступающих на данный факультет: этим путем процентное соотношение учащихся-евреев к христианам, во вред евреям, значительно понижается, так как часть христиан направляется в школы, совершенно закрытые для евреев (Военно-медицинская академия, Институт путей сообщении и др.), и, кроме того, уже в стенах данного учебного заведения разбивается по факультетам, на которые евреям бесцельно поступать в смысле дальнейшей практической деятельности (историко-филологический).

Процентная норма не всюду соблюдалась с одинаковой строгостью: число евреев, тщетно годами стучавшихся в двери школы и ждавших очереди, столь возрастало, что под напором этой живой силы учебному ведомству приходилось делать уступки. Но всё же значительная часть евреев, получивших среднее образование, остается за стенами высшей школы и не находит применения своим знаниям.

Хотя законодательных ограничений для приема евреев в общие низшие учебные заведения и не существует, однако фактически доступ евреям в начальные школы затруднен. Вызывается это как малочисленностью учебных заведений, так еще в большей степени произволом учебной администрации.

Преграждение евреям доступа в общие учебные заведения шло рука об руку с подавлением общественной инициативы в открытии нормальных еврейских школ – министерство народного просвещения всячески тормозило открытие новых школ. Это заставляло многих учителей устраивать у себя на дому занятия с группами детей. Но практика признавала такие занятия недозволенными, и полиция, разгоняя детей, привлекала к ответственности родителей.

Более благоприятное отношение правительства к хедеру, с его односторонней программой и плохой постановкой учебного дела, вызывалось не заботой о свободном развитии народной школы, а стремлением удержать еврейскую массу от культурного общения с остальным населением. При издании закона 1893 года о надзоре за деятельностью меламедов и содержимых ими школ было заявлено, что «введение обучения евреев русской грамоте преждевременно и не отвечает видам правительства», вследствие чего было постановлено, что меламеды могут обучать только закону веры, равно чтению и письму по-еврейски. Преподавание русской грамоты стало преследоваться.

Наряду с этим министерство запретило открывать хедеры для девочек.

В настоящее время положение еврейской школы представляется, в общих чертах, в следующем виде.

Число организованных еврейских училищ, сравнительно с нуждой в них, крайне недостаточно. Существующие в черте оседлости и Царстве Польском 800 школ, с присоединением к ним правильно устроенных талмуд-тор, с 60 тысячами учащихся, не обслуживают и десятой части еврейских детей школьного возраста. Из общего числа населенных пунктов с достаточным для школы составом детей почти 2/3 не имеют ни одного организованного училища.

Казенные училища составляюсь 1/6 часть общего числа еврейских школ, общественные – свыше 1/5, а частные – почти 3/5.

Число детей, стремящихся поступить в общественную школу, значительно больше того, которое она по своему бюджету и организации может вместить, – свыше половины детей, желающих учиться, остается за бортом.

Подавляющее большинство учащихся (свыше 9/10), вследствие бедности родителей, не имеет возможности остаться в школе до конца курса и выбывает раньше времени. Процент оканчивающих курс в еврейских училищах почти вдвое ниже, чем в русских. Особенно затруднителен для учащихся из бедной среды курс казенных начальных училищ. Совершенно ничтожен также процент оканчивающих курс в талмуд-торах.

Еврейские организованные училища 15 губерний черты оседлости обходятся ежегодно еврейскому населению в сумму свыше миллиона рублей, из коих 2/5 поглощают общественные школы, предназначенные для беднейшего класса.

Что касается неорганизованных школ-хедеров и талмуд-тор, не вышедших из первобытного состояния, то их насчитывается свыше 25 000 с 300 000 школьников.

Больным местом еврейских народных школ является недостаток в надлежаще подготовленных учителях. Единственный еврейский учительский институт (в Вильне) не удовлетворяет потребности в них, учебное же ведомство противится учреждению общественного учительского института.

Внутренним быт

В течение многих веков, всюду в местах своего рассеяния, евреи встречали враждебное отношение со стороны окружающего населения. Законы страны налагали на них обязанности, но не давали им прав. Всюду евреи были беззащитными. Уже из-за одной только борьбы за существование, помимо религиозно-бытовых мотивов, они должны были сплачиваться, организовываться в особые общины.

Особливо же в Польше, в стране борьбы всех против всех, где в течение веков отношения между различными группами населения регулировались началами взаимной ненависти, евреи могли отстоять свое существование только в виде организованной общественной единицы при широком внутреннем самоуправлении. А при том положении, какое евреи занимали в Польше, еврейское общественное самоуправление было легко осуществимо. Являясь фактически составною частью торгово-промышленного класса, евреи, однако, не причислялись ни к одному из общих городских сословий, дела которых ведались своими особыми учреждениями; они даже не были подсудны в своих внутренних делах общим судебным установлениям. Они составляли как бы особое своеобразное «сословие», самостоятельный класс граждан, имевших собственные органы самоуправления и суды.

Правительство «сословного государства», из-за удобства иметь сношения с группой представителей народа, а не с неорганизованной массой, само поощряло развитие общинного – катального – строя еврейской жизни. Кагал был признан представительным учреждением, выступавшим посредником между еврейским населением и польским правительством, а вместе с тем и органом внутреннего самоуправления. Таким образом, еврейская община получила значение самостоятельной национально-духовной и административно-гражданской единицы.

Кагал, как представительное учреждение, широко пользовался своей властью – при всеобщем произволе в Польше он бдительно охранял интересы не только целых групп еврейского населения, но и отдельных личностей.

Кагал являлся ответственным перед правительством как в фискальном отношении, так и в административном; сообразно с этим правительство и подчинило личность еврея кагалу, кагально-раввинской администрации. Власть катальных старшин, выборных представителей еврейских общин, являлась в сфере хозяйственной и административно-судебной почти неограниченной.

Катальные управы находились во всех городах и местечках еврейской оседлости; каждый еврей был приписан к определенному кагалу, которому он и подчинялся всецело. Внося в казну государственные подати, кагал взыскивал их с населения по собственной раскладке; он также производил раскладку и взимание общинных сборов. В связи с этим кагал имел возможность налагать руку на право передвижения, избрания места жительства, на право занятий и проч. Никто из евреев не мог без разрешения кагала покинуть свое место и переселиться на новое, заняться тем или другим делом.

Кагал вместе с тем заведовал синагогами, ешиботами, кладбищами и другими общинными учреждениями, выдавал купчие крепости на недвижимые имущества; он регулировал дела обучения юношества, благотворительности, торговли и ремесел и т. д. В заведовании общественными делами принимали участие также избиравшиеся населением раввины и «судьи», призванные разъяснять народу вопросы религиозного ритуала, разбирать тяжбы на основании «закона Моисеева» и дополнительных к нему норм. Еврейское население обязано было подчиняться раввинам и судьям, которые совместно с катальными старшинами могли налагать взыскания на ослушников и даже предавать их отлучению. Если подвергнутые отлучению не заглаживали своей вины в течение месяца, это доводилось до сведения короля, который мог приговорить виновника к смертной казни с конфискацией имущества. Местная королевская администрация обязана была содействовать исполнению распоряжений еврейских раввинов и старшин.

Катальное управление носило в общем олигархический характер: низшие классы не имели в нем своих представителей. Кагал давил народную массу тяжестью непомерных налогов, заставлял простолюдина покупать каждый свой шаг и вообще всячески его угнетал. В XVIII веке непрерывно шла борьба «рядовых евреев» против гнета катальной олигархии. Однако победу одержал кагал, ибо за ним стояло польское правительство.

В последней четверти XVIII века судьбами значительной части польского еврейства стала распоряжаться русская власть. В целях фиска, а также для облегчения задачи местной администрации по управлению чуждым населением сейчас же после присоединения Белоруссии к России, в 1772 году, было узаконено существование кагала. «Дабы сбор с них (евреев) в казну вернее вступать мог, – гласил указ, – учредить кагалы, в которые всех их и расписать, так чтобы каждый из жидов, когда он куда для промыслов своих ехать, или где жить и поселиться захочет, или что-либо арендовать будет, от кагала получал пашпорты; поголовные же деньги платить должен кагал и вносить оные в провинциальную канцелярию».

Таким образом, каждый еврей (в дальнейших официальных актах «жид» заменяется наименованием «еврей») в деле уплаты податей, в праве передвижения и промыслов был поставлен в такую же зависимость от своего кагала, в какой он находился при старом польском владычестве. Наряду с этим были сохранены в неприкосновенности институт раввинов, духовный суд, школы, самообложение на религиозно-общественные нужды и проч.; все эти общественные отправления остались в ведении кагала.

Это положение должно было частично измениться, когда в восьмидесятых годах XVIII века в жизни евреев стали играть роль и общерусские учреждения: войдя в состав русского торгово-промышленного класса (купечества и мещанства), пользовавшегося самоуправлением в административном и судебном отношении, евреи, принимая участие в соответствующих сословных органах, были им подчинены. Благодаря этому функции кагала должны были быть сужены в административном и судебном отношении: закон так и требовал, чтобы кагалы не касались «никаких других дел, кроме обрядов закона и богослужения». Подобный порядок вполне соответствовал желаниям широких масс: в Литве, где евреи не были привлечены к участию в общем самоуправлении и где кагал пользовался прежней властью, евреи ходатайствовали о введении общего управления. Но фактически вступление евреев в сферу общего самоуправления мало чем изменило еврейский быт. Помимо того, что во внутренней жизни оставался значительный простор для самодеятельности (духовный суд, школы, синагоги, самообложение на специально еврейские нужды – это по-прежнему находилось в ведении кагала), за кагалом было сохранено в отношении мещан, то есть почти всего еврейского населения, право взимания податей, что являлось в руках господствовавшего класса грозным орудием против массы.

Картина внутреннего быта осталась прежней, так как было сохранено прежнее соотношение общественных сил. В отдельных случаях, несомненно, кагал как официальное учреждение утратил свою власть, но правящий класс, в лице капитала и раввината, продолжал господствовать над народом.

Сильный удар союзу капитала и раввината был нанесен религиозной борьбой, вызванной появлением хасидской секты. Возникнув в середине XVIII века, эта борьба привела вскоре к расколу, который на рубеже XIX века принял в русском еврействе наиболее острый характер: выйдя за пределы религиозная быта, он захватил все стороны еврейской жизни. В борьбе за общественную гегемонию, являвшуюся необходимой для религиозной победы, хасиды выступили не только против раввината, но и против катальной олигархии, и им удалось нанести тяжкие поражения своим противникам, заняв места в кагале. При таких условиях кагал как представительный орган не мог сохранить своего прежнего значения – и действительно, в это время кагал уже не выступал в защиту населения – жалобы и ходатайства пред правительством подаются поверенными от «общества», причем кагалы порою фигурируют в таких случаях среди прочих доверителей.

Что касается существования кагала как административного и финансового органа, то оно упрочилось, когда положением 1804 года за ним было подтверждено право взимания казенных сборов и распоряжения общественными суммами.

Однако прежнего своего единства кагал, по причине религиозно-общественного раскола, уже не имел. Правда, впервые вмешавшись в религиозные дела евреев и приняв сектантов под свое покровительство, правительство объявило в 1801 году секту хасидов законно существующей и предоставило ей строить свои синагоги и иметь своих особых раввинов; вместе с тем оно запретило раввинам вообще пользоваться суровыми мерами воздействия, к которым они нередко прибегали в борьбе с сектантами (например отлучение). Эти правительственные распоряжения, значительно смягчившие внешнюю сторону религиозной распри, были подтверждены положением 1804 года, но в кагалах еще долго шла глухая борьба из-за общественной гегемонии, долженствовавшей склонить религиозную победу в одну или другую сторону.

Указанными моментами исчерпывается отношение правительства к еврейскому быту вплоть до конца 20-х годов XIX века.

Правительство в течение этого периода делало попытки умалить силу кагала как административного органа, но они оказывались неудачными, так как из финансовых соображений само правительство усиливало власть кагала. Религиозную же жизнь евреев правительство не регламентировало, предоставив еврейскому религиозному чувству полную свободу.

Но затем это отношение изменяется. Уже в конце царствования Александра I правительство, с одной стороны, останавливается на мысли о поощрении евреев к переходу в христианство, а с другой – о пресечении евреям возможности вовлекать христиан в свою религию. Создается Комитет опекунства израильских христиан, имевший задачей оказывать покровительство евреям, принявшим христианство, а в 1820 году, принимая в соображение, будто «евреи, по их учению, считают обязанностью обращать всех в свою веру», правительство издало закон, запретивший евреям держать христиан в «домашнем услужении», хотя указанное соображение решительно не подтверждалось фактами жизни.

Впрочем, подобная резкость ворвалась в отношения правительства Александра I к евреям, по-видимому, совершенно случайно. И законодательство, и административная практика носили в это царствование более умеренный характер. Однако в это время в правительственных кругах уже возник вопрос об известного рода антиобщественности и вредоносности евреев, коренившихся, как представлялось русским властям, не в ограничительных законах, фактически препятствовавших естественному развитию экономической и гражданско-бытовой жизни евреев, а в условиях их религиозно-национальной замкнутости. В 1823 году было повелено составить положение, «на каком основании учредить пребывание евреев в государстве, дабы они, елико можно, были менее вредны», причем новому законодательству было поставлено в задачу[32] «местное управление евреев, отделяющихся от прочих классов народа особыми их установлениями, связать теснее с общим в государстве управлением и отвратить по возможности преграды, кои внутренние распоряжения в еврейских обществах могут полагать (т. е. препятствовать) исполнению мер правительства на пользу общую».

Правительство как бы забыло, что оно само, в собственных интересах, укрепляло эту замкнутость.

С этого момента началась колоссальная, чуть ли не 25-летняя непрерывная законодательная работа, направленная на переустройство религиозно-общественного быта евреев, результатом которой явились положения 1835 и 1844 годов.

Хотя положение 1835 года и было выработано в правление Николая I, столь отличное от предшествовавшего царствования, этот законодательный акт и по своему характеру, и по своей задаче не переступил указанных выше предначертаний 1823 года.

Положение 1835 года ввело внутреннюю еврейскую жизнь в границы, так сказать, определенных параграфов, урегулировало законодательным актом некоторые ее стороны (например, в вопросе об устройстве и хозяйстве синагог), но не внесло в нее изменений с целью разрушить устои культурно-общественного и религиозного быта. С одной стороны, прежняя роль кагалов как органов административно-финансового самоуправления была подтверждена новым законом: они должны были «наблюдать под строгою ответственностью, чтобы предписания начальства, собственно к сословию местных жителей из евреев принадлежащие, были исполняемы в точности», чтобы подати и сборы исправно вносились еврейским населением; кагалам же было предоставлено ведение общинного хозяйства. С другой стороны, положение 1835 года ничего не предприняло с целью принудительного воздействия на образование еврейского юношества и на религиозные верования евреев вообще.

Но вместе с тем в полицейских и фискальных интересах положение 1835 года внесло в еврейскую жизнь одно такое новшество, которое, быть может, вопреки ожиданиям самого правительства, проникнув в самую глубь еврейского быта, нанесло чрезвычайно жестокий удар еврейскому религиозному чувству. Это новшество обрушилось на раввинов. По положению 1804 года, согласно веками сложившемуся облику раввина, этого народного духовного пастыря, «должность раввина есть надзирать за обрядами веры и судить все споры, относящиеся до религии». Но положение 1835 года совершенно исказило этот облик и превратило раввина в правительственного агента. Он, конечно, остался по новому положению «блюстителем и толкователем еврейского закона», хотя уже избрание его было обставлено новой формальностью – утверждение губернской властью и присяга, – но главное это то, что его пастырской деятельности был придан совершенно новый характер: он должен был «направлять евреев к повиновению гражданским властям и сохранению общественного порядка и спокойствия».

Далее закон навязал раввину новые функции, предписав ему «совершать исключительно по всему его ведомству обряды обрезания и наречения имен младенцам, бракосочетания, расторжения браков и погребения и вести также по всему его ведомству метрические книги и представлять их, куда следует, по правилам, означенным в законах о состояниях».

Издавая этот закон, правительство, между прочим, или не знало, или не хотело считаться с тем обстоятельством, что присваивание раввину исключительного права совершать религиозные обряды противоречило принципу иудаизма, предоставляющему это право каждому сведущему лицу.

Совершенно иной характер и задачу, нежели положение 1835 года, а в связи с этим и иное значение в исторической жизни евреев в России, имело так называемое положение 1844 года, изданное в виде нескольких отдельных законоположений. Это было детище николаевской эпохи.

Вообще в царствование Николая I количественно возросли законы, долженствовавшие непосредственно – в сущности, физически – воздействовать на отдельные группы евреев в смысле немедленного перехода в христианство, а также законы, имевшие целью охранить христиан от религиозного воздействия со стороны евреев. Но помимо этих частных законов, мысль об обращении евреев в лоно православия и о пресечении евреям возможности влиять в религиозном отношении на христиан должна была, по воле Николая I, получить столь широкое и твердое осуществление, чтобы ею охватить уже не отдельные группы, а всё еврейское население, и чтобы результаты такого рода действий сказались немедленно.

Таково, несомненно, было желание государя: насколько откровенность позволяла, он соответственным образом влиял на свое правительство. Но его затаенное стремление не могло быть полностью осуществлено. Как ни странно, власть деспотического царя в этом вопросе встречала если и не физическое, то трудно конкретизируемое нравственное противодействие со стороны исполнителей его воли. В результате вопрос об обращении евреев в христианство и об ограждении христиан от совращения в еврейскую религию, выразившийся в царствование Александра 1 в двух-трех законодательных эпизодах, был при Николае I значительно обострен, но всё же не доведен до того крайнего предела, которого жаждал государь: не был объявлен открытый поход против евреев, но была предпринята широкая планомерная борьба с еврейским лжеучением, с фанатизмом еврейского населения, причем осуществление задачи было приноровлено не к ближайшему моменту, как того желал Николай I, а к более отдаленному времени.

Таким образом, борьба николаевского правительства с еврейством была двоякого рода: в одних случаях она представляла собою партизанские набеги, в других – детально обдуманную кампанию.

Отдельные законы, изданные в эпоху Николая I с целью произвести немедленный и непосредственный эффект на определенную группу еврейского населения и толкнуть ее на путь прозелитизма, носили резкий характер, и цель, преследуемая законом, в этих случаях не скрывалась. Наиболее яркие по своей жестокости и циничности законы относились к воинской повинности евреев – в этой сфере было очень много сделано, чтобы заставить их отречься от своей религии; характерен также по своей откровенной простоте, например, закон, смягчавший степень наказания уголовным преступникам, принимавшим христианство во время суда над ними.

В сферу указанной борьбы была введена и экономическая вредоносность евреев. Но этот вопрос был связан не с внутренним бытом евреев, а с такими мерами, как выселение из сел и деревень или запрещение винного промысла.

В иную форму вылилась и при иной обстановке должна была быть проведена более широкая борьба с еврейским народом. Отдельные законодательные акты уступили здесь место сложной и стройной законодательной системе, которая должна была привести к цели не прямым, а окольным путем, – законодательной системе, в которой преследуемая цель была преднамеренно тщательно скрыта. В связи с этим внешняя суровость и резкость, присущая частным законодательным мерам, были, по возможности, заменены успокоительными уверениями и добрыми пожеланиями.

Но существеннейшее различие между партизанскими набегами правительства на отдельные еврейские группы и планомерной борьбой со всем еврейским населением заключалось в том, что в первом случае удары должны были поражать евреев извне (жестокое обращение с рекрутами, выселение и проч.), во втором случае – изнутри.

Представление правительства о нравственно-общественной вредоносности евреев было весьма неопределенное – в этом представлении не заключалось почти ничего конкретного. Единственное, в чем общественно-государственный вред евреев в представлении правительства выливался с большей или меньшей реальностью, – это то, что они живут обособленно от прочего населения, что они не всегда или не во всем подчинены общему государственному управлению. С этим-то фактическим положением, созданным при содействии самого же правительства и русскою же властью укрепленным, уже кое-как связывался фанатизм и лжеучения евреев: несколькими годами позже центральное правительство обратилось к местным властям даже с особым запросом: в чем заключается еврейский фанатизм, – и оказалось, что чуть ли не единственным грехом евреев было то, что они сжигают по субботам свечи, а от этого могут быть пожары.

Таким-то образом создалось понятие о еврейской вредоносности, послужившее в течение десятилетий лозунгом для законодательной деятельности правительства.

«Отчуждение евреев от общего гражданского устройства и от полезного труда, – гласил секретный в свое время документ, подводивший итоги законодательной работе, завершенной положением 1844 года, – побудило правительство принять меры к устранению сего зла. По точнейшим изысканиям найдено, что уклонение евреев от соединения с гражданским обществом скрывается в учении Талмуда, который принадлежит к эпохе падения Иудеи, когда еврейские первосвященники, опасаясь слияния побежденного народа с победителями и надеясь еще на восстановление Иудеи, старались посредством Талмуда укоренить в евреях верование, что Провидение посылает им временное испытание, что они должны считать себя в плену, избегать всякой оседлости, привязывающей к земле[33], и быть готовыми по первому призванию Мессии к переселению в Палестину.

Никакие насильственные меры в течение многих столетий не могли поколебать фанатизма евреев, доколе правительства не обратились к нравственному их преобразованию уничтожением влияния Талмуда как несообразного с настоящими отношениями евреев к народам, среди которых они находятся. На сих самых основаниях предположено действовать на евреев в России, начав с ослабления Талмуда, уничтожив постепенно все учреждения, препятствующие к слиянию евреев с гражданским обществом, и потом обращать их к полезному труду…»

С этой-то целью в 1844 году были изданы основные положения:

1) о коробочном сборе, то есть специальном еврейском залоге, остатки которого должны были идти «на предмет преобразования евреев»;

2) об уничтожение кагалов и о подчинении евреев «общему ведомству городового управления и полиции»;

3) о еврейских училищах, долженствовавших «поколебать основания Талмуда и потом соединить образование еврейского юношества с христианским», причем, дабы иметь запас людей, «образованных в духе правительства», для смещения учительских и раввинских должностей, учреждались два раввинских училища;

4) о введении института «еврейских инспекторов» при генерал-губернаторах «для ослабления между евреями фанатизма и происходящего от того заблуждения в их религиозных обрядах и установлениях, несообразных с общим гражданским порядком». При этом последовало предупреждение, что с 1850 года будет запрещено носить еврейскую одежду.

«Совокупность, – пояснял упомянутый секретный документ, – всех таковых мер, проистекая из одной основной цели, должна произвести неминуемое изменение в быте евреев, если не скоро, то по крайней мере столько же верно, сколько сие исполнилось при подобных мерах в других государствах. Но как все означенные положения изданы и будут издаваемы отдельно, дабы скрыть от фанатизма евреев общую связь и цель сих положений, то посему его императорскому величеству благоугодно было повелеть для предупреждения недоразумений и направления местных распоряжений сообразно с принятыми основаниями, сообщить о всех означенных видах конфиденциально генерал-губернаторам для собственного их сведения».

Из намеченных мер важнейшими являлись: образование юношества и уничтожение кагала.

В программе вновь учрежденных еврейских училищ главное внимание было обращено не на общеобразовательное развитие учеников, а на их религиозно-нравственное воспитание, в смысле уничтожения влияния Талмуда, причем почти не подлежит сомнению, что высшие руководители этой просветительной реформы имели в виду, что постепенно она приведет евреев к «сиянию креста».

Эти школы не остались без некоторого влияния на общий дух культурного развития еврейского народа в России, они создали значительную группу образованных людей, освободившихся от пут, которые накладывала односторонняя религиозно-национальная жизнь еврейских общин, – но школы не коснулись сферы религиозно-общественного быта в сколько-нибудь более глубокой форме.

Значительно большие последствия в еврейской жизни имело упразднение кагала.

В сущности, уничтожение кагала уже давно, как было выше сказано, отвечало потребности широких еврейских масс, и несомненно, что упразднение этого института, при условии подчинения евреев общим учреждениям, на равных с христианами правах, скорее всего, привело бы евреев к сближению с окружающим населением. Но в тот 20-летний период, когда создавалось новое законодательство о евреях, правительство не только ограничило участие евреев в сфере самоуправления городского и торгово-промышленного класса, но и усилило значение кагала. Особенную власть над еврейской массой кагал получил благодаря тем функциям, которые были на него возложены в связи с воинской повинностью евреев; его значение усилилось также и благодаря расширению его деятельности как органа фиска.

И когда в 1844 году кагал был официально уничтожен – «никакое особое еврейское управление существовать не может» – и все еврейские дела перешли в ведение дум и ратуш, в которых участие и значение евреев было сведено почти к нулю, то оказалось, что управление еврейскими делами перешло из рук евреев почти всецело в руки христиан, а между тем прежняя гражданская оторванность евреев осталась в силе – как потому, что ограничительными законами евреи были обособлены в сословно-городской жизни, так и потому, что еврейские общества по необходимости продолжали существовать в качестве особой хозяйственной единицы: в отношении, например, уплаты податей и исполнения рекрутчины евреи самим законом были отделены от остального населения.

Положениями 1835 и 1844 годов была исчерпана правительственная регламентация внутренней еврейской жизни – указанными актами по сию пору нормируются основные условия религиозно-общественного быта евреев.

Лишь в отношении раввината последовало новое законоположение, в корне изменившее характер этого института.

По закону 1855 года никто (начиная с 1875 г.) не мог быть определен в раввины, кроме кончивших курс в еврейских раввинских училищах (отнюдь не стоявших высоко в богословском отношении) или в общих высших или средних учебных заведениях.

Таким образом, с одной стороны, духовным пастырем не может быть тот, кто не получил общего среднего образования, что является совершенно недоступным для еврейских ученых мужей, всю свою жизнь проводящих в сфере еврейского религиозного учения и в подавляющем числе случаев совершенно чуждых знания общих училищных курсов; с другой стороны, закон не требует от еврейского духовного пастыря ничего иного, как только знаний по среднеучебной программе. Законодатель имел одну цель – превратить раввина в надежного полицейского чиновника.

Еврейская масса встретила этих раввинов с глубокой враждой; она не признала в них своих духовных пастырей и, заклеймив их кличкой «казенных», как бы торжествовала, когда на должность казенного раввина сплошь да рядом выбирались люди, совершенно не сведущие в еврейском законе и еврейской письменности. Истинным духовным руководителем еврейской общины явилось другое лицо, так называемый духовный раввин, избирающийся общиной без всякого участия правительства.

По существу, положения 1835 и 1844 годов заключали в себе в известной мере элементы, в условиях того времени благодетельные для еврейской жизни. Но общая тяжелая атмосфера не дала им привиться в еврейской жизни: насильственное обращение в христианство малолетних солдат, жестокие меры для взыскания податей, назначение в новые школы грубых смотрителей-христиан, преследование полицейскими мерами ношения пейсов, ермолок и длиннополых кафтанов, вторжение администрации в мелочи внутренней еврейской жизни, усиление цензуры еврейских богослужебных книг и прочее – всё это превратило существование еврея в бесконечное страдание и унижение.

Когда с воцарением Александра II евреи были поставлены в более благоприятные условия внутренней и внешней жизни, некоторые положительные стороны законоположения 1844 года не замедлили сказаться: казенные школы приобрели популярность среди населения; подчинение общему управлению (требующее для евреев равноправия в сословно-городском самоуправлении) приблизило еврейское общество к более правильному удовлетворению его нужд в сословно-городской жизни; мелкие стеснения во внутреннем быту потеряли свою остроту и т. д.

Но с наступлением 80-х годов XIX века жизнь евреев оказалась в условиях, более тяжких в некоторых отношениях, нежели в николаевскую эпоху, а вместе с тем законоположения 1835 и 1844 годов получили для них свое былое значение…

В настоящее время устройство еврейских общин представляется, в общих чертах, в следующем виде.

Еврейские общества являются известными хозяйственно-податными единицами, причем, однако, эта роль носит исключительно пассивный характер. Еврейское общество в каждом данном месте участвует, в лице выборных уполномоченных, как в собирании сведений и даже определении расходов, потребных на покрытие в наступающем году религиозно-общественных нужд, так и в установлении размера коробочного сбора, но фактическое осуществление этих смет и удовлетворении тех или других нужд зависит от городского общественного управления губернской власти. Вообще же ведение хозяйственных дел, например, по управлению молитвенными домами, школами и т. д., предоставлено городским общественным учреждениям, которые, если желают, приглашают на совещание оседлых зажиточных, так называемых «почетнейших» членов местного еврейского общества.

Представительного органа еврейские общества не имеют. Они также не существуют как юридические лица. Если делается дарственная запись на имя «еврейского общества» или самое общество желает обзавестись собственным зданием, то фактически нет официального представителя, который мог бы принять дар или совершить купчую.

За юридическое лицо закон признает только представительство синагогального прихода, так называемые «духовные правления», состоящие из трех лиц, избираемых молитвенным обществом, то есть всеми евреями, собирающимися в той или другой синагоге или молитвенной школе.

Синагоги и молитвенные школы учреждаются с разрешения губернского начальства; эти здания не могут быть располагаемы в близком расстоянии от христианских церквей; расстояние между еврейским молитвенным зданием и православной церковью не должно быть менее ста саженей.

Подобно христианским, еврейские молитвенные здания оберегаются властью от близости питейных заведений.

Таких молитвенных домов и в маленьких общинах бывает несколько – для совершения обрядов веры или молитв. Но молитвенные управления[34], вследствие целого ряда бытовых и исторических условий, находятся в подавляющем большинстве случаев на столь низком культурном уровне и в таком материальном состоянии, что они решительно не в состоянии справиться даже с задачей по управлению духовными и внутренними хозяйственными делами своего прихода. Тем менее эти учреждения способны руководить делами более общего характера; многочисленность этих мелких учреждений в каждой данной общине лишает их авторитетного значения.

Религиозные взгляды евреев иногда принимаются законом в соображение. Так, платеж по векселю, наступающий в субботу, отлагается до следующего дня. Но субботние дни для дел, производящихся в судебных местах, не приравниваются к христианским праздничным и неприсутственным дням. Заседание только тогда переносится с субботы на другой день, когда еврей, долженствующий дать показания под присягой, отказывается принять ее в субботний день.

Еврейский язык в публичных актах, равно как и во всех бумагах, представляемых правительственным, полицейским и судебным местам и лицам, не допускается. Даже торговые книги не должны вестись на еврейском языке, хотя это право предоставлено караимам. Одни только подписи на актах и объяснениях, адресуемых суду или правительству, могут быть еврейские – с переводом на язык, на котором написана бумага.

Еврейское состояние и сопряженные с ним ограничения правоспособности прекращаются с отречением от еврейской веры и официальным переходом в христианство.

При этом для перехода в христианскую веру иностранного исповедания требуется разрешение министра внутренних дел.

К принятию в христианство допускаются не только совершеннолетние, но и не достигшие 21-летнего возраста. С 1862 года делается различие между лицами свыше 14-летнего возраста и лицами, не достигшими его. Для принятия в христианство последних необходимо разрешение родителей или опекунов; впрочем, и в этом отношении делаются порою изъятия, и в христианство принимаются дети моложе 14 лет без согласия родителей или опекунов. Если бы родители-евреи приняли меры к недопущению перехода 14-летнего сына (или дочери) в православие, они были бы привлечены к ответственности по закону.

При переходе родителей в христианство крещение совершается и над малолетними детьми не старше семи лет; если же крестится один отец, то вместе с ним и сыновья, а если одна мать, то дочери.

В тех случаях, когда один из супругов принимает крещение, а другой соглашается остаться с ним в супружестве, с обратившегося берется подписка в том, что он будет иметь тщательное попечение о приведении супруга, путем увещания, к православной вере; лицо же, оставшееся в еврействе, дает подписку в том, что не будет укорять супруга за крещение и не будет совращать в еврейство будущих детей.

Если же муж или жена не пожелает жить с крестившимся в браке, то таковой расторгается, и обратившемуся лицу предоставляется вступить в брак с православным. Что касается другого супруга, оставшегося в еврействе, то вопрос о его новом браке зависит «от мест и лиц, ведающих дела иудейского вероисповедания».

Итоги

В немногих коротких главах были изложены в историческом освещении важнейшие ограничения правоспособности евреев, широко охватывающие их физическую и духовную, их гражданскую и общественно-политическую жизнь; были отмечены еще и некоторые, сравнительно менее важные, ограничительные законы, но всё это одни лишь отрывочные страницы из долгого скорбного повествования о правовом мартирологе еврея и еврейского народа в России. В рамках настоящей книги не вместить всей многозвенной цепи правовых ограничений, совокупной тяжестью которых – как бы ни было невелико то или другое отдельное звено – русское законодательство проникает в самую глубь еврейской жизни и, тесно обвивая ее, сковывает ее движение.

Для какой же надобности и по какому плану русская власть трудилась в течение более века над созиданием этого беспримерного в нынешние дни тюремного здания?

Русская жизнь как таковая не открывает тайны этого сфинкса русского законодательного творчества.

Без изменения в своих важнейших моментах ограничительное законодательство о евреях существовало при самых разнообразных условиях политической и общественной жизни России. Правда, в эпохи либеральных веяний евреям становилось в некоторой степени легче жить, но эволюция русской государственной жизни всё же весьма слабо отражалась на судьбе еврейского народа в России.

Ограничительные законы устанавливались – в зависимости от условий места и времени – по самым разнообразным обстоятельствам. Но мотивы, которыми официально объяснялось появление того или иного законодательного акта, вращались главным образом в сферах экономической, религиозной и гражданской, то есть относились к наименее изменчивым моментам в жизни страны, благодаря чему законодательство, направленное к ограничению евреев в правах, получало с внешней стороны как бы более устойчивый и последовательный характер. Политические мотивы не играют почти никакой роли. Выдвигались обвинения в эксплуатации экономически слабого населения, в стремлении произвести религиозное давление на соседей, во враждебных чувствах к иноверцу, в отсутствии преданности интересам государства или общества, в неисполнении обязанностей, налагаемых правительственной властью, и пр.

Эти и другие подобные явления, независимо от критической оценки их с точки ли зрения человеческой справедливости, исторической необходимости и т. д., по своему существу вытекающие из сложного соотношения моральных и материальных сил отдельных общественных групп, носят, конечно, универсальный характер; эти явления свободно укладываются в жизни и деятельности любого народа и, в известной части, объясняются общечеловеческими слабостями и пороками. Они не чужды, разумеется, еврейской жизни и еврейскому народу. Но правительство, создавая для евреев ограничительные законы, придавало – в резких и авторитетных выражениях – тому или другому из указанных явлений специфически-еврейский характер; оголяя это явление от окружающих условий экономической, гражданской или культурной жизни страны, не останавливаясь даже на вопросе о его неизбежности или необходимости, правительство изображало его исключительно как продукт злой воли, и притом злой воли не отдельных евреев, а целого народа.

Наибольшим из слагаемых, составляющих сумму действующих ограничительных законов, является, бесспорно, лишение права на свободное жительство и передвижение. Из предыдущих глав, в которых законодательные ограничения рассмотрены, по возможности, по отдельным моментам еврейской жизни, нельзя не заметить, что вопрос о жительстве и передвижении упирается своими острыми концами почти во все стороны еврейского существования. Суровый запрет пользоваться естественным правом жить и передвигаться по всей территории страны – этот лейтмотив русского законодательства о евреях – сковывает деятельную волю еврея в отношении выбора занятий, приложения физического и умственного труда; он парализует в значительной мере возможность приобретения собственности; он отражается на образовании юношества…

Если тем обстоятельством, что зарождение ограничительного законодательства в отношении передвижения и жительства евреев относится ко времени, когда прикрепление обывателя к данному месту лежало в основе русской государственной и общественной жизни, – если этим обстоятельством во многом уясняются условия, при которых был положен первый камень этого законодательства, то не представляется возможным найти в сфере позднейших явлений русской жизни, в кругу условий современной действительности те живые силы, которыми это обширное законодательство поддерживалось, питалось столь долгое время.

Ограничительные законы в отношении жительства и передвижения, приводя к одному внешне общему результату, т. е. удержанию евреев в тех или других территориальных границах, по существу, по своей внутренней цели, не являются идентичными; разнообразием в мотивах и поводах, вызвавших тот или другой закон, определяется разнообразие самих законов по их внутреннему существу; лишь формально эти законы могут быть объединены в нечто единое и цельное.

И охватывая взором совокупность обстоятельств, которыми сопровождалось возникновение разнообразных ограничений в праве передвижения и жительства, и связывая эти законоположения со всем прочим законодательством о евреях, всесторонне охватывающим их жизнь, нужно признать, что ни один из факторов, играющих роль в возникновении отдельных ограничительных законов, не является господствующим в истории законодательства о евреях вообще; ни один из этих факторов не дал определенных очертаний законодательной работе о евреях. И даже в своей совокупности эти факторы не поставили пред законодательной работой резко видимую задачу, точно намеченную цель.

Боялось ли законодательство, ограничивающее право передвижения и жительства евреев, соседства еврейского населения с христианским? Но с первого же момента существования русского законодательства о евреях прежняя территория еврейской оседлости в Польше была расширена; затем еврейскому купечеству и мещанству было предоставлено право приезда по делам во внутренние губернии на довольно продолжительное время; позже – целый ряд категорий еврейского населения получил право свободно селиться почти по всему государству. Однако, наряду с этим, не только остальному населению строжайше воспрещается переступать черту оседлости, но в самих пределах черты в отдельных случаях создаются сравнительно мелкие, но, быть может, тем более оскорбительные ограничения, доходящие до запрета жить в определенном городе, даже в определенных городских участках, причем эти ограничения проводятся со строгостью, которая совершенно не соответствует существу запрета.

Страшилось ли законодательство экономического порабощения христианского населения вообще? Но отступления, которые правительство делало в этом отношении от общих ограничений в сфере жительства и передвижения, вызывались именно желанием правительства, вернее – реально ощущавшейся необходимостью не препятствовать развитию экономической деятельности еврейского населения. Именно торгово-промышленная деятельность евреев побуждала правительство устанавливать для них соответствующие льготы. Но опять-таки на отдельные стороны гражданской жизни евреев, тесно сплетающиеся с их торгово-промышленной деятельностью, продолжали сыпаться ограничения, не вызываемые видимой необходимостью (например, в отношении участия евреев в органах самоуправления торгово-промышленных сословий). Вместе с тем евреям ставилась в вину такого рода деятельность, которою торговля обыкновенно сопровождается, как скупка товаров в уездах, маклерство и т. д., и в связи с этим вводились предупредительные меры, переходящие далеко за пределы той цели, которая имелась в виду.

Тревожился ли законодатель за судьбу менее развитого русского населения – крестьянского? Но уже в первую четверть XIX века, после долгого и всестороннего рассмотрения вопроса, мысль о полном пресечении сношений между крестьянами и евреями была оставлена, а в тех уже случаях, когда почему-либо признавалось крайне необходимыми в интересах крестьян отдалить от них евреев, соображение о казенной выгоде, проистекающей от винной торговли евреев, побуждало правительство допускать их к соприкосновению с крестьянской жизнью.

Пугало ли законодателя культурное воздействие евреев на христиан? Но именно высшее образование давало евреям право повсеместного жительства.

Беспокоила ли законодателя мысль, что евреи будут совращать христиан в лоно еврейской веры? Но история евреев в России не давала решительно никакого повода для подобных опасений: там, где евреи жили массами, не возникало религиозных брожений, связанных с еврейской верой. Например, секта субботников распространилась в губерниях, в которых евреи проживали в самом незначительном числе. И действительно, хотя в законодательных материалах тревога за неприкосновенность религиозных убеждений христианского населения оставила известные следы, – в этом, в сущности, выразилось одно лишь личное отношение Николая к евреям, – но сколько-нибудь заметной окраски это опасение не наложило на ныне действующее законодательство.

Вывод один. Русские ограничительные законы о евреях в своей совокупности не преследовали одной какой-либо цели, ясно намеченной и устойчивой; законодательство видоизменялось, развивалось, но жизнедеятельность законодателя не вызывалась какой-либо широкой задачей, остро и определенно ставившейся жизнью, задачей, которая вытекала бы из условий действительности и давала направление работе законодателя.

Законодательный аппарат работал, но не созидал: он бил постоянную тревогу и, сам не зная покоя, никому не давал его. Законодатель стремился к цели, которой никогда не мог добиться: он стремился к цели, которую не ставил себе конкретно, которую не выразил в открытом слове, в явном непреклонном намерении.

Но была же какая-то сила, которая отдельными толчками двигала законодательство то в одну, то в другую сторону; было же нечто такое, что тревожило законодателя, вызывало его к деятельности, но что вместе с тем не ставило его в непосредственную связь с жизнью, благодаря чему сделанное сегодня отменялось завтра, то, что делалось сегодня, противоречило сделанному вчера.

Двигающая сила, возбуждавшая законодателя к лихорадочной работе, лежала вне сферы фактов жизни, за пределами требований действительности. И, быть может, именно поэтому она не владела законодателем в такой мере, чтоб им властно распоряжаться; она, однако, не была и столь слабой, чтобы не отражаться на отдельных его действиях.

Предубеждение против евреев, и не столько как нехристиан, сколько именно как евреев, с предками которых связан трагический конец земной жизни Христа; ненависть к конкуренту-врагу, которого как будто нельзя победить; суеверный страх перед народом, духовная жизнь которого столь непонятна, столь таинственна, что кажется даже страшной, – все эти чувства, щедро рассыпанные в душе отдельных людей, но не объединяющиеся при свете дня в душе целого народа, все эти чувства и составили ту скрытую силу, которая исказила в глазах законодателя действительный облик и жизнь еврея, вернее, ту силу, которая заставила правительство исказить живую действительность, ту силу, которая, держа законодателя в беспричинном страхе, в стихийном смятении и в безвольном состоянии, не допускала его до созидательной работы, а понуждала его лишь уничтожать то, что творила жизнь, и творить то, что жизнь неминуемо должна была уничтожать.

И именно поэтому ограничительное законодательство воздвигалось и воздвигается на ответственности всего еврейского населения за каждого члена в отдельности; оно набрасывает свою сеть не только на тех, кто, с точки зрения данной законодательной меры, признается виновником того или другого вредного явления, но и на прочее еврейское население.

В связи с этим под влиянием религиозного предубеждения, с одной стороны, и под давлением обывателя, преисполненного торгашеской зависти, с другой, администрация усугубляла на практике суровость ограничительных мер: создавая всяческие сомнения в применении законов, возбуждая многообразные вопросы, она их разрешала в смысле расширения действий ограничительных законов, и к жертвам законодателя присоединялись жертвы жестокой исполнительной власти…

Так в многообразных тисках бьется в течение более века в мучительных корчах еврейское существование в России. Тайна великого терпения еврейского народа скрыта в его религиозном сердце, в мысли, умудренной многовековым историческим прошлым. Но эта сила духа спасала еврея лишь от страха жизни, она сохранила в нем веру в будущее и заставляла его переживать нынешний день в надежде на завтрашний. Нужно было жить – и еврей жил…

Но как же мог он существовать при своем бесправии? Ответ на этот вопрос дают условия русской жизни.

Для поддержания своего существования приходилось бороться человеческими средствами. И евреи прибегали к тому средству, которое было наиболее действенно по условиям окружающей жизни. Евреи покупали, в прямом и полном смысле этого слова, право на жизнь. Если бы законы о евреях в течение более века осуществлялись во всей их полноте, вряд ли еврейский народ мог бы их пережить, сохранив человеческий облик. Евреи покупали себе облегчение на местах, в глухих углах, в губернских центрах и столице. Последние крохи бедняка уходили на то, чтобы не быть изгнанным с векового места жительства, чтобы не лишиться права на занятие, чтобы получить разрешение восстановить ветхое здание молельни, чтобы не заплатить 300 рублей штрафа за уклонение от воинской повинности сына, скончавшегося в младенческих годах, – каждый шаг еврея требовал своей оплаты…

Если бы историческая жизнь евреев в России складывалась в течение минувших 130 лет под одним лишь воздействием правительственной власти, то можно было бы ожидать, что в обновленной России еврейское население с первою же зарею свободно осуществит свое равноправие. Но беспристрастное изучение прошлого убеждает, что в злом деле, которым еврейское население в течение столь долгого времени ограничивалось в гражданских и человеческих правах, в этом великом человеческом жертвоприношении, принимала участие не одна лишь правительственная власть, но и разнообразные общественные группы. И в этом-то и таится трагизм еврейского существования в России. Можно думать, что привычка видеть евреев в гражданском бесправии и общественном унижении стала второй натурой многих русских людей: нередко человек просвещенного ума и благородных стремлений превращается в язычника пред лицом еврея, принесенного на заклание, и принимает эту жертву.

В индифферентизме огромного большинства русского общества к жизни сограждан-евреев лежит опасность для их будущей судьбы. И если для счастья русского народа нужны политические реформы, то для счастья евреев в России необходимо еще уничтожение языческих пережитков в широких кругах русского общества…

Закон и жизнь

Вступление

Характер русского ограничительного законодательства о евреях – Отсутствие планомерности и определенности в целях – Бессилие законодательства в борьбе с требованиями жизни – Роль правительства и общества в созидании ограничений

Когда окидываешь взором хаотическую громаду – русское ограничительное законодательство о евреях, – возникает скорбный вопрос: для какой реальной надобности, по каким побудительным причинам, по какому плану люди трудились более века над созиданием его? Но ответа нет.

Оставаясь неизменным в своих основных моментах, это ограничительное законодательство существовало при самых разнообразных условиях русской политической и общественной жизни, далеко не всегда находясь в непосредственной связи с ней. Если в периоды либеральных веяний положение еврейского народа несколько облегчалось, то всё же эволюция государственной и общественной жизни России весьма слабо отражалась на его судьбе.

<…>[35]

…Когда эти выводы, как результат исторического обзора важнейших ограничительных законов о евреях в России, были сделаны мною для представления членам первой Государственной думы[36], торжественно-повышенное настроение, которое переживали тогда прогрессивные элементы русского общества, воспалило фантазию еврейского народа, и большинству его чудилось, что одним напряженным душевным движением, вызванным глубокопроникновенным сознанием всей важности наступившего исторического момента, народные представители разрушат стены еврейского бесправия, раскуют цепь унижения, остро, до крови впившуюся в еврейскую жизнь. И тогда вчерашний день станет отдаленным, полузабытым прошлым.

Но не все верили в эту сказку, рожденную печалью еврейской души.

Знали мы, что грохот повседневной суетливой жизни жестоко и цинично вырвет этот старый, закаленный страданиями народ из-под ласковой власти сновидения.

Обширный суровый законодательный материал, регулирующий еврейскую жизнь на протяжении шести-семи поколений, и громоздкие труды правительственных канцелярий, подготовлявших эти законы, отпугивали фантазию. Старая тряпичная бумага не скоро истлевает: вынесенные наружу, старые законодательные акты своей свежестью не отличались от новейших творений в этой области.

Если бы повседневную судьбу евреев в России творила одна лишь бюрократическая власть, можно было бы поверить, что обновление страны немедленно даст гражданскую свободу еврейскому населению. Но беспристрастное изучение фактов прошлого раскрывает пред нами правду, которой мы должны бесстрашно взглянуть в глаза.

Не одни только представители власти творили ограничительные законы. Они их писали, они их истолковывали, они приписывали себе авторскую честь, но созидательная сила неоднократно исходила из разнообразных кругов общества.

И именно эта правда не позволяла возмечтать, что достаточно духовного общественного подъема, чтобы ограничительное законодательство сразу превратилось в тот исторический материал, который, утратив непосредственную связь с настоящим, говорит лишь о прошлом.

Ограничительное законодательство явилось результатом сложных взаимоотношений между различными общественными группами, с одной стороны, и между их совокупностью и правительством – с другой. В среде многообразных общественных групп происходила то явная, то скрытая борьба за сохранение или за ограничение прав евреев; боролись, конечно, не во имя принципа справедливости или естественных прав евреев; различие интересов превращало одних в защитников евреев, других – в противников последних. Эти конкурирующие между собою группы апеллировали к правительству, которое, со своей стороны, в зависимости от разнообразных обстоятельств дня или личных влияний становилось то в ряды защитников евреев, то в ряды противников.

Есть порочные деяния, которые родятся во мраке и тайне, деяния, от которых людей удерживает только свет дня. Чтобы разрушить ограничительное законодательство, надо отдернуть завесу, скрывающую правду его созидания, и обнажить позор его существования. Необходимо открыто засвидетельствовать, что творцом ограничительного законодательства о евреях является не только правительство, но и общество.

Надо показать, что евреи приносились в жертву не высоким государственным интересам, а личной мелкой корысти, злобным вожделениям, невежественному фанатизму, суетным домогательствам.

История возникновения стеснительных законов о жительстве евреев может дать в этом отношении много ярких картин.

Рост ограничительного законодательства

Период до перехода в русское подданство

Давность еврейского поселения в России – Стремление верховной власти в XVIII веке удалить евреев из страны – Ходатайство малороссийских и рижских властей об отмене выселения – Тайное содействие императрицы Екатерины II водворению евреев в России

История своевольна. Шествуя по пути, ей одной ведомому, она часто поражает человечество своими причудливыми движениями. В предвидении же какого будущего, скрытого от нас, она столь настойчиво добивалась того, чтобы большинство потомков древнейшего народа, прошедшего длинный культурный путь, сосредоточилось в пределах государства сравнительно молодого, позже других приобщавшегося к современности?

Евреи издавна поселились на территории нынешней России и с тех пор беспрерывно проживают здесь в большем или меньшем числе. В Крыму молчаливые могильные памятники говорят о пребывании их еще до христианского летосчисления. Кавказские горы в легендах, поэтическом эхе истории, хранят седые воспоминания о предках нынешних евреев-горцев. Днепр, пробегая мимо Киева, уже за много столетий до нас видел там кипучую торговую деятельность евреев. А западные губернии каждым клочком земли повествуют о вековой исторической жизни евреев на этих местах. Давним является пребывание евреев и в Царстве Польском. В Курляндии и Лифляндии евреи также имеют грустные воспоминания о длительной борьбе за право проживания.

Созидая себя, Русь смела с лица земли многие народности, а позже, уже прочно существуя, она, оберегая свою веру и свою добычу, долго, с тяжелым упорством дремлющего великана, отгоняла от себя тех, кто мог нарушить ее покой.

Евреи, наряду с иностранцами, подвергались порою притеснениям; они то изгонялись из страны, то предупредительно не впускались сюда. Но все подобные удары, обрушивавшиеся на евреев то лениво, то свирепо, не могли запугать этих чужаков, жизненные потребности которых были сильнее страха пред кулаком.

Наступил XVIII век, ставший в России в отношении евреев ареной борьбы между бессильными человеческими велениями и властными требованиями истории. Это столетие началось довольно печально для евреев. Могло даже казаться, что наконец-то религиозная вражда к евреям одержит верх над экономическими факторами, которым в то время, впрочем, старались придавать слишком ничтожное значение в государственной жизни, и Россия избавится от евреев. Начался период настойчивого стремления освободить страну от них. Бумаги писались и подписывались… А между тем отдаленные события, столь мало, казалось, имевшие отношение к евреям, шли своим чередом, долженствуя в одном из своих итогов ввести в состав русского государства миллионное еврейское население.

Во второй четверти ХУНТ века евреи встречались в России преимущественно, да и то в небольшом числе, в Малороссии, Смоленской губернии и Риге. В 1727 году императрица Екатерина I повелела нарушить контракт на откуп таможенных и кабацких сборов в Смоленском уезде, заключенный с двумя евреями, и выслать обоих с их товарищами из страны. А затем, в том же году, приказала удалить немедленно всех евреев, находящихся на Украине и в других российских городах, и впредь их в Россию «ни под какими образы» не впускать.

Эта мера не была еще, по-видимому, осуществлена, как уже начались послабления. В следующем году, в недолгое царствование Петра II, евреям было разрешено приезжать в Малороссию на ярмарки для оптовой, но отнюдь не розничной торговли. При этом, правда, была подтверждена сила предыдущего указа, запретившего постоянное проживание евреев в стране. Но можно было предвидеть, что временные приезды, с согласия местной власти, легко превратятся в длительное пребывание. В 1731 году, при Анне Иоанновне, право временного проживания было распространено на Смоленскую губернию. Затем евреям разрешили торговать на ярмарках не только оптом, но и в розницу. Наконец, указом 6 февраля 1736 года Сенат разрешил сдавать евреям, приезжающим из Польши в Смоленскую губернию, поставку вина в губернии, если их цена будет выгоднее прочих[37]. Таким образом, интересы фиска заставили Сенат согласиться на более или менее долговременное пребывание евреев в стране: исполнение подобных договоров с казною требовало, чтобы подрядчики пребывали в крае на срок контракта. Нельзя сказать, чтобы Сенат не сознавал, что он нарушает закон о евреях; «…а впредь о жидах поступать по прежним указам», – говорилось в том же указе, но раз нарушение закона обещает прибыль казне, можно сделать исключение, несмотря на то что за несколько лет, по повелению императрицы Екатерины I, контракты с евреями по откупу сборов были расторгнуты, а они сами подверглись высылке из России.

Вскоре, действительно, обнаружилось, что предоставленное евреям в Малороссии временное пребывание послужило им основанием для прочной оседлости. Для этого было, конечно, мало одной лишь доброй воли самих евреев, необходимо было также согласие местных властей. Последнего евреям, в сущности, не приходилось добиваться. Об этом заботились те, кому евреи нужны были в качестве шинкарей. Доходы с питейных промыслов составляли в ту пору основу бюджета частных лиц, монастырей и самого государства. Общие интересы требовали, чтобы питейные промыслы широко развивались, и с этой целью евреев привлекали и монастыри, и сановные лица. Так, за Киево-Софийским монастырем числилось три еврея, в «отписных маетностях» – одиннадцать, за генерал-фельдмаршалом Минихом – пятнадцать; далее следовали титулованные тайные советники, офицеры, священники, а из среды «малороссийцев» – обозный генерал, генеральный войсковой судья, бунчуковые товарищи, сотники. Все эти лица числили за собою по одному или несколько евреев, каковых всего, вместе с женщинами, было до 600 душ. Не имея недвижимой собственности, евреи не вели самостоятельных дел, а служили при шинках, принадлежавших монастырю, отписным на имя Ее Величества маетностям и ряду влиятельных лиц.

Неизвестно, по чьей инициативе, но в 1740 году последовало высочайшее повеление выслать всех евреев за пределы государства. Однако это мероприятие не было осуществлено. И вступившая на престол императрица Елизавета Петровна, ссылаясь на указ своей матери, императрицы Екатерины I, не замедлила потребовать (2 декабря 1742 г.), чтобы все без исключения евреи как из малороссийских, так и великороссийских городов, сел и деревень были немедленно высланы за границу, – начальству предписывалось за осуществлением этой меры «смотреть накрепко, под опасением за неисполнение по сему Высочайшего Нашего гнева и тяжчайшего истязания». Указ был опубликован по всему государству, дабы повеление стало известным всем подданным. Несмотря, однако, на эту торжественность, долженствовавшую всех убедить в решительности государыни, были сделаны попытки склонить ее к отмене повеления.

Со слов Малороссийской Генеральной войсковой канцелярии Сенат донес государыне, что часть евреев уже выслана, но греки, откупщики сборов, указывают, что если евреи, с которыми они находятся в торговых связях, не будут впредь допускаться на ярмарки, то в казенных сборах может оказаться нехватка, а сами они, греки, потерпят разорение. Одновременно, по докладу Лифляндской губернской администрации и рижского магистрата, Сенат донес императрице, что временное пребывание евреев в Риге «без ущерба Вашего Императорского Величества интереса и разорения торгующего мещанства не весьма запрещено быть может». Сенат также признал, что запрещение евреям въезда в страну повлечет за собою ущерб интересам купечества и казны; он осмелился заявить об этом государыне, но в ответ ему была сообщена следующая высочайшая резолюция: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли»[38].

Сенату после этого пришлось повторить требование об удалении из страны всех без исключения евреев и предупредить, чтобы в дальнейшем местные власти отнюдь не входили с представлениями по этому поводу.

Официально, хотя, вероятно, и не фактически, Россия осталась без евреев. Но не надолго. Интересы не только отдельных лиц, но и государства требовали присутствия евреев как торгово-промышленного элемента, и едва Екатерина II заместила Елизавету на престоле, после насильственной смерти Петра III, вопрос о евреях был без всякого промедления вновь возбужден тем же Сенатом, который двадцать лет назад вынужден был положить предел домогательствам о допущении евреев в страну.

Об этом сохранилось вполне достоверное известие – собственноручная автобиографическая заметка на французском языке самой императрицы Екатерины II, составленная ею в третьем лице.

«На пятый или шестой день по вступлении на престол Екатерины II прибыла она в Сенат… Так как все дела в Сенате производятся по журналу, за исключением дел крайне спешных, как нарочно оказалось, что в это заседание первым находился в списке проект разрешения евреям приезда в Россию; покамест записывали решение по предыдущему делу, Екатерина, стесненная обстоятельствами, чтобы дать свое согласие на это предположение, признанное единогласно полезным, была выведена из этого положения сенатором князем Одоевским, который встал и сказал ей: “Не угодно ли Вашему Величеству, прежде чем решиться, посмотреть то, что Императрица Елизавета собственноручно начертала на полях подобного предположения?” Екатерина приказала принести доклады и нашла, что Елизавета, по набожности, написала на поле: “Я не желаю выгоды от врагов Иисуса Христа”. Не прошло еще недели, как Екатерина вступила на престол; она возведена была на него, чтобы защищать православную веру; она имела дело с набожным народом, с духовенством, которому еще не возвратили его имений и которое нуждалось в необходимом чрез эту дурно направленную меру. Умы были в сильном возбуждении, как это всегда бывает после столь важного события: начать царствование таким проектом не могло быть средством успокоения; признать его вредным было невозможно. Екатерина просто повернулась к генерал-прокурору, когда он, после отбора голосов, подошел принять ее решение, и сказала ему: я желаю, чтобы это дело было отложено до другого времени. И вот, как часто недостаточно быть просвещенным, иметь наилучшие намерения и власть и привести их в исполнение. И, однако, часто выражают смелые суждения о разумном поведении…»[39]

Итак, вопрос о допущении евреев в страну – по исключительным соображениям политического характера, связанным с обстоятельством, сопровождавшим воцарение Екатерины II, – был отложен. Но важно было то, что и Сенат, и государыня признали пользу, приносимую евреями государству. Пусть манифест Екатерины II от 4 декабря 1762 года, последовавший полгода спустя по вступлении ее на престол, разрешив иностранцам водворяться в России, сделал исключение для «жидов», – государыню уже не покидала мысль о необходимости не только открыть евреям доступ в страну, но и самой проявить в этом отношении инициативу, принять меры, чтобы побудить евреев к переселению в Россию.

Сознание, что общество отнесется отрицательно к появлению евреев, смущало императрицу. Но мысль, что евреи могут способствовать оживлению в стране торгово-промышленной деятельности, о которой государыня так много заботилась, особливо на малонаселенном юге, – эта мысль настолько овладела Екатериной II, что она решилась с этой целью на шаг, к которому вряд ли пришлось когда-либо прибегнуть другому венценосцу. Добиваясь привлечения евреев в страну, она обратилась к конспиративным действиям, причем без всякого официального акта евреи были признаны купцами и жителями Новороссии.

Это произошло при таких обстоятельствах. В апреле 1764 года секунд-майор Ртищев доставил генерал-губернатору в Риге Броуну следующий документ за подписью императрицы: «Если будут рекомендованы от канцелярии опекунства иностранных несколько купеческих людей Новороссийской губернии, то им позволить жительство иметь в Риге и торг производить на таком основании, как прочих российских губерний купечеству в Риге дозволяется в силу законов. Сверх того, когда от оных будут отправляемы их приказчики, поверенные и работные люди в Новую Россию, также и для поселения туда же, то для препровождения и безопасности оных, несмотря на законы и веру, давать пристойное провожание и паспорты от вас, да сверх того, если из Митавы будут три или четыре человека, которые пожелают ехать в Петербург для некоторых требований, имеющихся на короне, дать им паспорты, не упоминая их наций и о законе оных испытания не чинить, а писать только в паспортах имена их, а чтобы знать их, то должно, чтобы они имели письмо от находящегося здесь купца Левия Вульфа, которое они вам показать должны…»

На этом письме императрица сделала следующую собственноручную надпись на немецком языке: «Если Вы не поймете меня, то не я буду виновата в этом; письмо это написал сам председатель канцелярии опекунства; держите всё это в секрете»[40].

Броун понял тайный смысл послания: келейно, без малейшей огласки государыня хотела предоставить некоторым евреям, под видом новороссийских купцов, продолжать торговую деятельность в Риге, прерванную изгнанием в 1744 году, одновременно поручив им колонизировать Новороссию своими единоверцами. Уже в мае того же года, при содействии Броуна, из Митавы были отправлены, в сопровождении Ртищева, в Петербург семь евреев; то были три купца, раввин, его помощник, резник и слуга. Вскоре канцелярия опекунства приподняла завесу с таинственных замыслов государыни. Канцелярия уведомила Броуна, что Новороссийский край должен быть населен иностранцами; дело доставки их туда поручено трем «новороссийским купцам» Давиду Леви Бамбергу, Мозесу Аарону и Беру Беньямину, которые и отправлены со своими слугами в Ригу; оказывать содействие переселенцам по пути в крепость Св. Елизаветы (впоследствии Елисаветград) должен Ртищев; всё дело сосредоточено в руках старшего из купцов Леви Вульфа (проживавшего в Петербурге), который может заменить указанных трех лиц другими; так как по манифесту 1762 года иностранцы пользуются правом торговли во всех русских городах, то и этим трем купцам разрешается вести торговлю как русским подданным[41].

Из этого сообщения ясно следует, что всё дело сводилось к тому, чтобы через посредство уполномоченных лиц в Новороссию были переселены евреи под видом иностранцев вообще, без обнаружения их происхождения, так как закон 1762 года запретил евреям въезд в страну.

Несколько лет спустя, когда Екатерине II не приходилось более считаться с общественным мнением, ибо сама судьба включила в число ее подданных многотысячное еврейское население, она в письме к известному энциклопедисту Дидро, относящемуся к 1773 году, откровенно заявила, что в 1764 году евреи были объявлены купцами и жителями Новороссии. Из этого же письма мы узнаем, что трое-четверо евреев, прибывших тогда в Петербург, квартировали у духовника государыни и что они продолжали оставаться в Петербурге, где их терпели вопреки закону, – «делают вид, что не знают об их пребывании»[42]. Впрочем, еще несколько ранее письма Екатерина II явно нарушила запрет водворяться евреям в стране. В 1769 году она разрешила селиться в Новороссии евреям, которые, в качестве пленников, будут присланы 1-й армией, действовавшей на юге.

Известие о том, что в Петербурге занялись вопросом о допущении евреев в страну, вскоре дошло до рижан; об этом их уведомил депутат города Риги, находившийся в Петербурге. «Евреи, – писал он в феврале 1764 года, – ходатайствуют о свободном водворении их в России и в присоединенных губерниях, обещая компенсировать долги, которые остались за ними при их удалении в царствование Елизаветы, теми суммами, которые они имеют получить в России». Это сообщение вызвало радостное движение среди заинтересованных рижан. Городской совет согласился на то, чтобы депутат от имени города поддержал пред правительством ходатайство евреев, с тем, однако, чтобы были сохранены привилегии города, запрещавшие евреям водворяться прочной оседлостью и останавливаться в самом городе. И депутат в своем ходатайстве пред Сенатом отметил, что опыт показал, как велик был вред, причиненный обществу удалением евреев; с того времени польская торговля упала в Риге и развилась в соседних иностранных городах; если евреям будет дозволено приезжать в Ригу, при соблюдении ее привилегий, торговля расширится и таможенные доходы возрастут. Но, подчеркивал депутат, всё это лишь при условии, если евреям будет дозволено только срочное, а не постоянное пребывание, так как единственно в этом случае рижане будут ограждены от того, чтобы евреи, им в ущерб, не захватили в свои руки промыслов.

Однако совершенно независимо от ходатайства горожан в Риге вскоре появились не только те три еврея, которые были рекомендованы канцелярией опекунства, но и многие другие. Они то приезжали, то уезжали, хотя, в сущности, должны были находиться здесь только проездом в Новороссию. Однажды генерал-губернатор отказал некоторым евреям в просьбе выдать им паспорта, но он всё же отправил их прошение в Петербург, прося дать ему необходимые разъяснения, а также, в частности, разрешить возникший вопрос: могут ли евреи водворяться во внутренней части города, против чего будет протестовать городской совет, так как это противоречит привилегии Риги. И вот, в ответ на этот запрос, государыня дала понять генерал-губернатору, что раз ему небезызвестны ее широкие планы относительно евреев, то, в целях содействия этим планам, надо чинить евреям как можно менее препятствий; между прочим, следует разрешать им шестинедельное пребывание в Риге, но не в городе, а в предместье[43]. Таков был компромисс, к которому государыню привели желание использовать торгово-промышленные силы евреев и опасение идти вразрез с предубеждением общества, со старинными привилегиями города, не разрешавшими евреям постоянного жительства.

Но то, что не могла сделать государыня, сделала жизнь: с этого момента евреи стали прочно водворяться в Риге, хотя им это и стоило много труда и унижений. Впрочем, государыня сделала еще один шаг – рижских привилегий нельзя нарушать, но в поселении Шлок, лежащем вблизи Риги, таковых не было, и в 1785 году она предоставила евреям записываться в местные купеческие и мещанские сословия[44].

Возникновение черты оседлости

Присоединение Белоруссии к России и манифест Екатерины II о принятии евреев в русское подданство (1772 г.) – Гражданское равенство – Указ 1791 года, давший основание для установления черты еврейской оседлости – Присоединение Курляндии к России – Предоставление Павлом I гражданских прав курляндским евреям (1799 г.)

В 1772 году история произнесла свое решительное слово. Передав России, при первом разделе Польши, Белоруссию, она заставила правительство и общество признать непреложным тот факт, что рост России сопряжен с включением евреев в ряды русских подданных. Здесь, в Белоруссии (Полоцкой, ныне Витебской, и Могилевской губерниях), евреи по своей численности и по своей торгово-промышленной роли являлись деятельнейшим элементом в экономической жизни края.

Манифест о присоединении Белоруссии к России (11 августа 1772 г.) придал особое значение торгово-промышленной деятельности евреев: «…Через торжественное выше сего обнадежение всем и каждому свободного отправления веры и неприкосновенной в имуществах целости, собою разумеется, что и еврейские общества, жительствующие в присоединенных к Империи Российской городах и землях, будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне в рассуждении закона и имуществ своих пользуются: ибо человеколюбие Ее Императорского Величества не позволяет их одних исключить из общей всем милости и будущего благосостояния, под благословенною Ея Державою, доколе они, с своей стороны, с подлежащим повиновением, яко верноподданные жить и в настоящих торгах и промыслах, по званиям своим, обращаться будут».

Редакция этого акта свидетельствует о несомненной осторожности Екатерины II в ее официальном отношении к новым подданным-евреям; она словно перед кем-то извинялась, что доброе милостивое слово, с которым она обратилась в манифесте к населению присоединенного края, распространено и на евреев. Манифест вообще не уравнял евреев в правах с остальным населением; за ними были сохранены свобода совести, внутреннее самоуправление и право собственности; гражданские же права, как это было сделано в отношении христиан, не были евреям предоставлены манифестом[45]. Однако Екатерина II несомненно намеревалась уравнять еврейское население в правах с остальным, но и в этом случае она предпочла не прибегать к шумливым официальным актам.

Действительно, прошло всего десять лет, и евреи стали равноправными членами торгово-промышленных сословий, пользовавшихся в то время широким сословно-городским самоуправлением, охватывавшим административные, судебные и финансовые функции. История борьбы евреев за осуществление этих прав, которую им пришлось вести с христианским обществом, повествует, как Екатерина II настойчивостью сломила, правда, только на короткое время, упорство отдельных городских христианских обществ в нежелании признать евреев равноправными согражданами.

Личное отношение Екатерины II как правительницы к евреям ярко сказывается в ее резолюции, представленной Сенату, когда ему были переданы на рассмотрение жалобы белорусских евреев на действия администрации: «Ея Величество приметить указала, что, когда означенные еврейского закона люди вошли уже на основании указов Ея Величества в состояние, равное с другими, то и надлежит при всяком случае наблюдать правило, Ея Величеством установленное, что всяк по званию и состоянию своему долженствует пользоваться выгодами и правами без различия закона и народа»[46].

При таком благоприятном отношении сверху и при недружелюбии снизу, подсказывавшемся фанатизмом и корыстью, началась история евреев как русских подданных.

Фактом чрезвычайной важности для всей дальнейшей жизни евреев в России явилось то, что с предоставлением им участия в общественной самодеятельности они перестали быть особым «сословием», как это было в Польше, перестали быть Schutzjuden[47] и стали гражданами страны. Значение этого факта, создавшего новую эпоху в жизни прежнего польского еврейства, не могли умалить даже самые тяжкие правоограничения, последовавшие в дальнейшем. Но наряду с этим положительным результатом реформа привела и к таким последствиям, значение которых вряд ли могло быть предусмотрено в то время не только евреями, но и самим правительством.

Уравнение евреев с христианским населением послужило основанием для установления черты еврейской оседлости и для меры выселения евреев из сел и деревень.

Когда в 1780 году еврейское население белорусских губерний было уравнено в правах и обязанностях с русским торгово-промышленным классом, русское торговое население было всюду прикреплено к месту приписки. Ни купцы, ни мещане не пользовались свободой переселения; допускались лишь кратковременные отлучки. Такому порядку должно было, между прочим, подчиниться и белорусское население, в частности и еврейское. Но ввиду особых местных условий и из финансовых соображений для Белоруссии было сделано исключение, и здешнее купечество было оставлено при прежней свободе переселения в пределах Белоруссии. Местное еврейское купечество получило даже большее право – записываться в московское и смоленское купечество.

Но в начале 1790 года московское купечество (на прошении, кроме подписи городского головы, были еще лишь пять подписей купцов) обратилось к московскому главнокомандующему с жалобой на евреев. С недавнего времени, говорилось в жалобе, в Москве появились из-за границы и Белоруссии евреи, которые занялись запрещенной законами разносной торговлей по домам, по низкой цене, чем наносят местной торговле «весьма чувствительный вред и помешательство»; дешевизна товара указываешь, мол, на то, что это контрабандный товар. Известно, говорили далее москвичи, что евреи обрезывают монеты; возможно, что они будут то же делать и в Москве; некоторые из них не указали своей национальности, и таким путем им удалось записаться в здешнее купечество; это одно уже показывает «хитрые их во всем вымыслы». Увы, жалобщики не знали, что эти «хитрые вымыслы» принадлежали самой императрице: она сама научила трех митавских евреев скрыть свое происхождение, а затем указала рижскому генерал-губернатору Броуну, что они пользуются правом купеческого промысла по всей России. Еврейские торговцы, продолжало жаловаться московское купечество, строят свою торговлю на обмане, и это опять-таки подтверждается тем, что они «потаенно» записались в московское купечество. Наконец, в пример того, как бесчестны еврейские купцы, ходатаи указали на следующий случай. «Один из их общества, белорусский жид, называемый Нота Хаймов, а более по простонаречию известный под именем Нотки, введя себя у публики разными ухищрениями и подлогами в знатный кредит и выманя чрез то у многих здешних купцов в долг товаров, ценою до пятисот тысяч рублей, все оные выпроводил в разные им только одним известные места, а потом и сам… из Москвы скрылся за границу». В заключение москвичи объяснили, что они жалуются на евреев только в заботе о торговле, «а отнюдь не из какого-либо к ним, в рассуждении религии, отвращения или ненависти»[48].

Вряд ли входило бы в мою задачу обелять память предков, если бы примером порочности еврейских купцов, будто «тайно» записавшихся в московское сословие, не был выставлен благородный еврейский печальник Нота Хаимович Ноткин. Сперва Могилевский купец, а потом «польский надворный советник», Нота Хаимович, или, как его называли, Натан Ноте Шкловер, по названию его города, был известен по своим крупным деловым оборотам и поставкам для армии Потемкина, у которого он пользовался большим расположением. Хотя торговые дела Ноткина, которые он вел частью единолично, частью с русскими московскими купцами Шошиным и Иконниковым, достигали громаднейших размеров, его материальное положение было весьма стеснительно, так как, по-видимому, после смерти Потемкина казна с ним не рассчиталась. Он был два раза банкротом (в 1799 году совместно с русскими купцами), но это обстоятельство не лишило его уважения со стороны христиан-сановников, среди которых он имел большие связи, весьма широко использованные им в целях улучшить правовое и экономическое положение единоверцев. Достаточно здесь указать, что такой враг евреев, как известный поэт Державин, получив в 1803 году, в качестве министра юстиции, высочайшее разрешение пригласить кого-либо из евреев к участию в работах Еврейского комитета, состоявшего преимущественно из лиц, близких к государю, остановил свой выбор на Ноткине, к которому он и обратился по этому поводу с письмом. Нечего говорить, что Ноткин не скрывался за границей; так, с 1797 года он проживал в Петербурге на виду у всех, будучи известен императору Павлу 1.

Жалоба москвичей была передана на рассмотрение Совета Государыни, которому была представлена также жалоба евреев на то, что их более не принимают в смоленское купечество; он нашел, что «евреи не имеют права записываться в купеческие российские города и порты и что от допущения их к тому не усматривается никакой пользы; что они могут, однако, пользоваться правом гражданства и мещанства в Белоруссии, каковое право полезно распространить на наместничество Екатеринославское и Таврическую область (ныне Екатеринославскую, Таврическую и Херсонскую губернии).

Это предложение было санкционировано императрицей Екатериною II, и соответствующим указом, 23 декабря 1791 года, было положено начало черты оседлости. Однако ни Совет, ни государыня не предполагали того результата, к которому привел позже этот указ. При условиях тогдашнего общественно-государственного строя вообще и еврейской жизни в частности правительство отнюдь не могло иметь в виду создать для евреев особое стеснительное положение, ввести для них исключительные законы в смысле ограничения права передвижения. По обстоятельствам того времени указ 1791 года не ставил евреев в этом отношении в менее благоприятное положение сравнительно с христианами. Давний порядок, приковывавший обывателей к месту, продолжал прочно держаться в общественной жизни, несмотря на то, что городовое положение 1785 года дало свободу передвижения купеческому сословию. Мещане, например, не могли переходить из одной губернии в другую, и, следовательно, евреи, записавшиеся преимущественно в мещанство, не могли бы переселяться из губернии в губернию, если бы указ 1791 года не подтвердил, что они пользуются свободой переселения в белорусских губерниях. Таким образом, указ 1791 года не внес какого-либо ограничения в права евреев в отношении жительства, не создал специально «черты»; он не имел своей задачей отгородить евреев от христиан: тогда же пред евреями были открыты новые области, в которые по общему правилу нельзя было переселяться. И вообще обстоятельства, вызвавшие указ, не дают основания предполагать, будто правительство имело причины принять исключительные меры в отношении евреев как таковых. Опасение за вредное влияние на христиан – нравственное или религиозное – решительно не играло в этот момент какой-либо роли. Вопрос заключался лишь в том, что полезно. Торговая деятельность евреев во внутренних городах, по мнению Совета, не приносит пользы, поэтому прежняя льгота, дарованная евреям, уничтожается. Переселение евреев в новый край сулит государству выгоду – общее стеснение в свободе переселения отвергается для данного случая, и евреям предоставляют доступ в новый край. Тем не менее, именно с указа 1791 года ведет свое начало черта оседлости. Указ послужил основанием для того толкования, что, независимо от прав соответствующих христианских классов, евреи пользуются правом оседлого жительства (то есть правом приписки, с коим было связано право гражданства, отправления купеческих и мещанских промыслов в месте приписки) лишь в определенных губерниях. Черта еврейской оседлости (хотя это выражение тогда было еще неведомо) стала основой ограничительного законодательства.

В 1793 году произошел второй раздел Польши, в силу которого к России были присоединены земли, образовавшие Изяславскую, Брацлавскую (Волынскую и Подольскую) и Минскую губернии, вошедшие в состав черты оседлости.

Вслед за тем черта еврейской оседлости была расширена другими губерниями. Но в это же время политика императрицы Екатерины II в отношении евреев коренным образом изменилась.

Еще в 1783 году государыня установила, чтобы евреи платили подать в таком же размере, как христиане соответствующих состояний, «без различия закона и народа». Но неожиданно в 1794 году появился нижеследующий указ императрицы: «Позволив евреям отправлять мещанские и купеческие промыслы их в губерниях: Минской, Изяславской, Брацлавской, Полоцкой, Могилевской, Киевской, Черниговской, Новгород-Северской, Екатерино-славской и в области Таврической, записаться по городам в мещанство и купечество, повелеваем с тех из упомянутых евреев, которые таковым дозволением пользоваться желают, собирать с 1 числа следующего июля установленные подати вдвое противу положенных с мещан и купцов христианского закона разных исповеданий, которые же не похотят остаться, таковым дать свободу на основании

Положения о городах, по заплате трехлетней двойной подати, выехать из Империи Нашей»[49].

Обложением евреев двойной податью, что, по словам Ноткина, имело целью побудить тех, кто не в состоянии уплатить таковую, переселиться в Новороссию, был не только нанесен ущерб материальным интересам евреев, но и уронено их достоинство в глазах одногорожан-христиан, хотя, по-видимому, государыня не намеревалась умалить этим значение евреев как городского населения; помимо того, что по присоединении к России новых земель от Польши право гражданства евреев распространилось и на соответствующие губернии – в черту вошли позже и присоединенные губернии Виленская и Слонимская (Гродненская), значительно населенные евреями, – черта оседлости, как установил цитированный указ, была расширена и другими губерниями: Киевской, Черниговской и Новгород-Северской, причем и здесь евреи получили право гражданства. Однако нарушение равенства евреев в податном отношении, унизив их в общественном мнении, создало благоприятную почву для неприязни к ним. Общие законы, в сознании христианского населения, как бы перестали действовать в отношении евреев, и это открыло простор для всевозможных притеснений.

Императрица Екатерина II покровительствовала евреям, но лишь постольку, поскольку она в этом направлении не встречала со стороны общества оппозиции, основанной на праве. Эта черта сказалась, в частности, на отношении государыни к курляндским евреям.

В 1795 году Курляндское герцогство вместе с Пильтенским округом перешло к России. Пильтенский округ, с главным городом Газенпотом, был издавна подчинен польскому королю, и здесь евреи жили в сравнительно благоприятных условиях. Курляндское же герцогство, хотя и находилось в ленной зависимости от польского короля, пользовалось самостоятельностью во внутренних делах, и оно направило ее, между прочим, к преследованию евреев. С конца XVI века и вплоть до 80-х годов XVIII века евреям беспрерывно угрожало изгнание. Но после 1782 года стала вестись борьба за их эмансипацию, в которой принимали участие и некоторые еврейские деятели. Однако евреи не имели основания быть благодарными своим предстателям. В 1793 году видные члены митавской общины составили для ландтага записку, в которой, ходатайствуя о терпимости, они имели в виду не всё еврейское население в Курляндии, а лишь определенное число душ: в каждом городе, селе или мызе евреи, по проекту ходатаев, могли оставаться лишь в числе, соответствующем величине поселения, его торговле и проч. Остальным предстояло, по-видимому, покинуть страну. В самой же Митаве, местное еврейское население которой было будто чрезмерно, по словам ходатаев, сравнительно с христианским городским населением, надлежало оставить всего 60 семейств, список коих митавские ходатаи предупредительно представили. Только для этой горсти испрашивалось равноправие.

В этом смысле был составлен проект реформы также правительственной комиссией, но, к счастью для курляндских евреев, ходатайство представителей митавской общины не привело к цели: переход Курляндии к России прервал обсуждение еврейского вопроса в ландтаге.

Евреи после этого обратились к государыне с просьбой «сделать прочное постановление» о них. Но ответа не получилось: борьба со старинными привилегиями и с предубеждением общества не входила в план действия государыни. Всё осталось по-старому; между прочим не утратилось и различие в гражданском положении между евреями в герцогстве и Пильтенском округе. Несмотря на то, что в 1796 году в Курляндской губернии было введено городовое положение, евреи в бывшем Курляндском герцогстве не были допущены в среду купечества, не получили права участия в сословно-городском общественном самоуправлении, каковым правом пользовались евреи в остальных губерниях. Только в Пильтенском округе еврейские купцы могли записываться в одну из гильдий в Газенпоте[50].

Но уже вскоре то, что Екатерина II считала для себя неудобным, было сделано ее преемником: Павел I не остановился пред старинными привилегиями.

В момент перехода Курляндии к России экономическое положение местных евреев было чрезвычайно плачевно. Городские евреи занимались запрещенными им по закону мелочной торговлей, покупкой и продажей старых вещей, а также маклерством, в то время признававшимся преступным деянием, а в деревнях – винокурением, содержанием корчем, ремесленным трудом, разносной торговлей, а кое-где и земледелием. При этом большая часть еврейского населения не имела оседлости, а вела кочевой образ жизни в поисках заработков – то уходя за границу, то вновь возвращаясь.

В 1797 году генерал-прокурор поручил Сенату заняться вопросом о курляндских евреях «для постановления их на права, единообразные с евреями, в Белорусской губернии живущими», ввиду чего Сенат потребовал от местных властей разных сведений о евреях и, между прочим, о курляндских законах, на основании которых евреи проживали в стране.

Упоминание о курляндских законах внушило администрации мысль, что вопрос о евреях можно разрешить в духе старых стеснительных правил. Приведя разнообразные документы, касающиеся истории евреев в Курляндии, губернское правление закончило свое донесение Сенату указанием на то обстоятельство, что евреи «никогда законным образом терпимы не были» и не могли ни жить в стране, ни заниматься каким-либо делом, что они «всегда за вкравшихся жителей почитались» и что они таковыми же и остались, так как прежние запретительные узаконения о них не отменены. Вообще евреи, сообщало правление, «выключая немногих в Митаве, живут столь бедно, что большая часть оных едва имеют дневную пишу, и они между собою никакого общества не составляют, большая часть не имеет и постоянного даже местопребывания, и по известным свойствам сего народа не предвидится никакого средства, чтобы большую часть сих бродяг можно было принудить к постоянной жизни или к какому порядочному ремеслу».

Однако из присланных документов Сенат усмотрел, что евреи в течение 200 лет насильственно устранялись законодательными актами от ремесел и торговли, что кочевой образ жизни евреев вызывался часто следовавшими постановлениями о выселении их из страны и запрещением жить в городах, а потому «Сенат и не может почитать их, как губернское правление пишет, за жителей, в Курляндию вкравшихся, а тем менее лишать их столь древнего их жилища, когда и в других некоторых российских губерниях евреям пребывание не запрещается».

Это определение должно было заставить и общество, и администрацию коренным образом изменить свое отношение к евреям в Курляндии: евреи переставали быть «вкравшимися», они становились русскими гражданами, как остальные евреи в России[51].

Известие о том, что губернскому правлению поручено представить в Сенат мнение касательно гражданского устройства еврейского населения, встревожило митавских евреев, и не без основания опасаясь, что от правления может «воспоследовать одностороннее донесение, каковое для нас, несчастных, притесненных, не имущих никакого пособия и представительства, соделается пагубным», митавские ходатаи «именем еврейской нации в Курляндии» предложили свой проект гражданского устройства.

В общем это было повторение проекта, который они представили в 1793 году: не были забыты и прежние эгоистические вожделения. Боясь, очевидно, конкуренции, эти представители еврейского торгового класса предложили «приказать городовому магистрату, что ежели много похотят чужих (то есть позже поселившихся) еврейских семейств быть в каком городе, или же оных евреев там много, то рассылать их по другим городам и деревням» (конечно, выселению подверглись бы неимущие евреи). Они также просили предоставить право торговли в уездах одним купцам. Но, опять к радости курляндских евреев, это ходатайство, как и прежнее, не было удовлетворено. Законом же 14 марта 1799 года евреи были уравнены в правах с прочим еврейским населением. Таким образом, все курляндские евреи приобрели право гражданства.

Деревни и села

I

Попытка переселить евреев из уездов в города (1782 г.) – Несоответствие этой меры с местным хозяйственным строем – Роль евреев в бедствии крестьян – Еврейский комитет 1802 года – Возобновление выселения (1807 г.) – Бедственные последствия – Высочайшее повеление о приостановлении выселения и образование нового комитета (1809 г.)

Екатерина II, как известно, стремилась создать большие торговые города; при этом сословия мещан и купцов долженствовали, конечно, способствовать своей торгово-промышленной деятельностью их развитию. Однако, рассматривая в 1782 году причины «непорядков» в Олонецкой губернии, в которой евреи отнюдь не проживали, государыня узнала, что записавшиеся по городам, в мещанство и купечество, не переселяются на отведенные им там земли, а остаются «в селениях крестьянских, пользуясь прибытками сих последних с крайним их утеснением», ввиду чего последовало распоряжение, чтобы все купцы и мещане, проживающие в уездах, были немедленно переселены в города.

Когда в Белоруссии было введено русское управление и торгово-промышленный класс расчленился на категории купцов и мещан, евреи были записаны, все без изъятия, в купечество и мещанство, в связи с чем, если и не фактически, то формально они стали исключительно городским населением, хотя многие жили в уездах.

Таким образом, среди прочего промышленного сословия мера переселения должна была распространиться и на евреев.

Закон о переселении купцов и мещан в города было трудно провести на практике, и правительство не раз впоследствии повторяло упомянутое распоряжение; христианские купцы и мещане по-прежнему оставались в уездах. Но особенно суровым и в полном несоответствии с условиями жизни оказалось это требование в применении к евреям, причем мера, являвшаяся для христианского населения частным ограничением, превращалась для евреев в общее правовое ограничение, так как они все принадлежали к купеческому или мещанскому сословиям.

Вот при каких условиях, совершенно устраняющих мысль, чтобы отмеченная мера была направлена специально против евреев как таковых, как членов известной национальности, зародилась та злосчастная идея – удалить евреев из уездов, – которая позже легла в основу действующих ныне ограничительных законоположений.

В качестве мещан и купцов евреи вместе с тем были в это же время, наравне с прочими, лишены права курить и продавать водку, а также брать в аренду отрасли помещичьего хозяйства, и опять их поголовная принадлежность к купечеству и мещанству привела к тому, что закон, распространявшийся лишь на небольшую часть христианского населения, стал правовым ограничением для всего еврейского населения.

Вопрос о винокурении и арендах был тесно связан с вопросом о выселении евреев из уездов.

Евреи проживали в значительном числе в деревнях и в корчмах, по дорогам, принимая деятельное участие в курении и продаже водки и арендуя различные отрасли помещичьего хозяйства. Это положение явилось результатом исторического прошлого евреев в Польше: города всячески старались избавиться от конкурентов-евреев, но последние охотно принимались помещиками, отдававшими им на откуп разнообразные отрасли хозяйства, между прочим, курение и продажу водки, служившие в то время важнейшим источником дохода помещиков и государства и в силу этого ставшие источником пропитания евреев в уездах. А так как русский государственный бюджет в своей значительной части также зависел от доходов по потреблению водки и на них же основывался бюджет помещиков, то евреи и по присоединении Белоруссии к России продолжали свою многолетнюю совместную с господствовавшим классом деятельность, приводившую к спаиванию народа. Чрезмерное потребление крестьянами водки, наряду с другими социально-экономическими условиями края, покоившимися на крепостничестве, приводило в убожество крестьян; но надо иметь в виду, что само право винокурения не принадлежало евреям, – они поэтому являлись лишь в качестве арендаторов и корчмарей; тем не менее русские люди, или не зная причины этого несчастья, или не смея критиковать основы государственного хозяйства, указывали на еврея как на главного и даже единственного виновника всех бед.

Однако власти были осведомлены о тех обстоятельствах, которые издавна принуждали евреев скопляться в уездах: «Евреи во время польского владения, – свидетельствовал Могилевский магистрат, – не могли по правам иметь никаких недвижимых по крепостям (то есть в собственности) имений… Всякие откупы, наймы или аренды государственных сборов и корчмы им запрещены были; торги не инако иметь могли как с согласия и по контрактам с магистратами, да и в самой купле товаров и съестных припасов не должны были упреждать христиан; в селениях же и никакой торг им дозволен не был. Следовательно, посему, не будучи наравне с христианами и не пользуясь теми выгодами, какие христианам присвоены, принуждены были искать своей пользы, занимаясь аредарями и шинкарями в селениях».

К питейным промыслам были причастны различные общественные группы. «Курят вино владельцы, – писал поэт и сенатор Державин, – курят панцирные бояре, окольная шляхта, попы, разных орденов монахи и жиды».

Хотя право винокурения и продажи вина (водки) было предоставлено в Белоруссии: в деревнях казенного ведомства – казне, в городах – магистратам, а в частных деревнях – помещикам, закон не возбранял частным лицам брать на откуп обе упомянутые доходные статьи; но белорусский генерал-губернатор объявил (1783 г.), что «прямое правило предлежит каждому гражданину употребить себя к торговле и ремеслу, состоянию его приличному, а не курению вина, яко промыслу совсем для него не свойственному», причем было указано, что «если кто из помещиков на аренду отдаст или иным каким образом уступит в своих деревнях курение вина купцу, мещанину или жиду, тот сочтен будет яко преступник узаконений, не брегущий собственной своей пользы дарованного от Ея Императорского Величества права винокурения».

Таким образом, тысячи евреев в качестве купцов и мещан, наряду с христианами, число коих было невелико, обязывались прервать вековое занятие и на собственные средства перейти в города. Это было неисполнимо, и евреи стали ходатайствовать, чтобы их не принуждали селиться в городах, а помещикам не препятствовали отдавать им на откуп винокурение.

В интересах помещичьей власти ходатайство евреев о винных откупах было удовлетворено; но по вопросу о выселении Сенат увидел пред собою дилемму: власти правильно требовали, на основании общего закона, переселения евреев в города; но вместе с тем было очевидно, что недостаточно одного лишь приказания, чтобы тысячи людей могли на собственные средства переселиться на новые места и чтобы они нашли там поприще для торгово-промышленной деятельности. Закон противоречил условиям действительной жизни, и Сенату пришлось дать (1786 г.) уклончивый ответ: евреев, записавшихся в купечество и мещанство, но живущих в местечках и деревнях, «безвременно» не принуждать селиться в городах; заниматься по уездам промыслами и работами не запрещать, особливо в тех случаях, когда в городах нет мест, свободных для постройки домов, да и неизвестно, могут ли они там найти средства к пропитанию. Выражение «безвременно» сохранило прежний простор для административного усмотрения, и это держало евреев в постоянной тревоге за завтрашний день. К тому же часть евреев всё же была вынуждена покинуть насиженные места, так как из корыстной цели, нарушая контракты, многие помещики, по словам еврейского печальника Ноты Ноткина, «из своих деревень их повысылали, а сии, таскаясь из места на место, в крайнюю пришли бедность».

А вскоре наступил момент, когда вопрос о выселении евреев из уездов еще более обострился.

Подобно тому, как в Белоруссии, в силу тех же вековых причин, евреи проживали в уездах, занимаясь шинкарством и арендой, также в губерниях, позже присоединенных к России от Польши, и государыня (1795 г.) предписала минскому генерал-губернатору «стараться переселять (евреев) в уездные города, дабы сии люди не скитались во вред обществу, но, производя торги и размножая рукоделия и ремесла, и себе прибыль и обществу пользу приносили»[52].

Подобные пожелания были в корне безосновательны, так как тогдашние малонаселенные бедные города не могли бы дать пропитание новым пришельцам: и без них в городах было более чем достаточно ремесленников и мелких торговцев, большую часть коих составляли евреи. Позже правительство, по-видимому, само это поняло; при дальнейших выселениях эфемерная надежда, что благодаря этой мере города обогатятся, уже более не высказывалась. Теперь же императрица Екатерина II, настойчиво стремясь к увеличению городского торгово-промышленного класса, согласилась на то, чтобы распоряжение «стараться переселять» евреев было сообщено и белорусскому генерал-губернатору, который вполне определенно формулировал взгляд государыни, объявив, что евреи «по званию своему купечества должны обращаться в дозволительной торговле; записавшиеся же в мещанство долженствуют жить в городах, упражняясь в разных ремеслах, мастерствах и рукоделиях, через что увеличатся и придут в лучшее состояние города, а крестьяне избавятся от людей, к пьянству соблазняющих…».

Для переселения евреев в Белоруссии был назначен всего годичный срок, хотя подобная торопливость отнюдь не соответствовала желанию государыни «стараться переселять», вовсе не имевшей в виду придать указанной мере столь резкий и насильственный характер. К счастью для евреев, указанное распоряжение встревожило владельцев местечек, так как уменьшение местечкового населения грозило им убытками. По-видимому, это последнее обстоятельство побудило администрацию (15 января 1796 г.) ограничиться выселением евреев только из деревень и из корчем, расположенных у дорог, оставив их в местечках, с тем, чтобы они впредь здесь не поселялись более; но и это оказалось невозможным исполнить. «Входя в рассмотрение поданного прошения от всего еврейского общества и соображая все обстоятельства, ими изъясняемые, к невозможности скоро переселиться в города к наполнению их жителями, а при том представляя себе и государственные выгоды, которые при меньшем расстройстве таковых переселенцев могут отвратить умножение государственных недоимок», генерал-губернатор (ноябрь 1796 г.) отсрочил выселение. Однако и это не помогло, ив 1798 году власти донесли, что «хотя евреи начали в города переселяться, но еще весьма малое количество».

Вскоре местечки были приравнены к городам; запретными остались только деревни и села.

В истории выселений евреи фигурировали сперва как члены торгово-промышленного класса; ограничительные меры в отношении проживания в уездах и винокурения одинаково имели в виду как евреев, так и христиан; евреям, правда, уделялось более места в административной переписке, но это потому, что указанные запреты приобретали исключительно острый характер в применении к еврейскому населению ввиду его многочисленности, вследствие чего евреям приходилось с особой настойчивостью бороться с губительными мероприятиями. Против евреев, как особой народности, не выставлялось никаких специфических обвинений. Но затем вопрос о евреях, проживавших в уездах, был превращен в «еврейский вопрос», и тогда религиозная или национальная вражда придала ему новую искаженную форму, наполнила его неправдой; широкое общественно-экономическое явление стало рассматриваться с точки зрения грубых предрассудков.

В 1797 году, ввиду сильного голода, поразившего минских крестьян, император Павел 1 повелел губернатору выяснить причины этого явления совместно с дворянством. Дворяне объяснили, что по причине невежества крестьяне не могут вести хорошего хозяйства, но, кроме того, их разорили волнения в крае и переходы войск, а еще более частые неурожаи, отсутствие дорог и многое другое.

Ясно, что при таких обстоятельствах требовался ряд серьезных мероприятий. Но дворяне не желали признать, что основной причиной разорения крестьян являлось крепостничество; они ограничились тем, что предложили ничтожные меры, которые не могли иметь существенное значение. Вместе с тем, чтобы смягчить впечатление безнадежности положения, они подыскали и другого виновника народных бедствий, на которого можно было безнаказанно обрушить обвинение – еврея.

«При сих несовершенствах, – заявили дворяне, – вящею еще причиною суть евреи, на арендах и шинках владельцами удерживаемые, в противность повелений от начальства». И сообразно с этим было намечено еще одно постановление: дозволить винокурение одним только помещикам, «а евреям и прочим шинкарям и арендаторам вовсе по предписанию начальства запретить». Хотя арендаторами являлись преимущественно евреи, это правило по существу не должно было быть направлено специально против них, так как всё зависело единственно от воли помещиков.

Тем не менее этому запрету был вскоре придан характер борьбы исключительно с еврейской эксплуатацией.

Объяснения дворян государь переслал на рассмотрение Сената; но вместе с тем он предписал минскому губернатору принять меры, предложенные дворянами.

Было ли это распоряжение вызвано уверенностью, что евреи, наряду с другими явлениями, особенно вредно действуют на состояние края, или предположением, что подобные меры легче осуществить, нежели ряд хозяйственных реформ, – как бы ни было, указ Павла I придал доминирующее значение вреду, наносимому евреями. Сенат же, со своей стороны, еще более усугубил роль евреев в печальной судьбе крестьян, заявив, что последние бедствуют не столько от разных невзгод и неурожаев, сколько от того, что владельцы держат в своих селениях евреев. При этом Сенат решил собрать мнения и остальных губернаторов и дворян; с целью же воздействовать на доклады губернаторов и дворян в желательном ему направлении он разослал по губерниям донесение минских дворян, отметив, что таковое уже высочайше одобрено. Цель была достигнута. Всюду дворяне охотно заговорили о том, что они сами заботятся о крестьянах, но что евреи являются вредным элементом. Однако не только традиционная мера поголовного выселения евреев из уездов не встретила здесь поддержки ни со стороны властей, ни со стороны помещиков, но были даже сделаны указания, долженствовавшие значительно смягчить ходячее превратное представление о вредоносности евреев.

Констатировалось, что евреи проживают в чрезмерном количестве в уездах, и в связи с этим возникла мысль о необходимости только разредить еврейское население в уездах и излишек разместить как по городам, так и по пустопорожним землям при известной материальной поддержке со стороны правительства.

Об этом подумывали и сами евреи, но они были бессильны выполнить такую тяжелую задачу, как переселить бедное многотысячное население. Нота Хаимович Ноткин представил правительству еще в 1797 году проект переселения евреев колониями на степи для разведения там овец, устройства земледелия и проч., но этот проект, требовавший громадных средств, не был, конечно, осуществлен.

Главное значение указанной сенатской анкеты заключается в том, что ею был выдвинут вопрос о преобразовании еврейского быта, причем идея о реформе была обязана своим зарождением заботе о благополучии и потребностях не самого еврейского населения, а одного лишь крестьянства – реформа нашла свое выражение в положении о евреях 1804 года, первом систематически разработанном русском законодательстве о евреях. Но вместе с тем самый факт анкеты придал вопросу о проживании евреев в уездах, как это будет видно из дальнейшего, угрожающий характер.

Однако, несмотря на тревожную атмосферу, сгустившуюся вокруг еврейского населения в уездах, оно вовсе не представляло в глазах самого же Сената особой опасности, как свидетельствует следующий факт.

В 1801 году по всем губерниям был вновь разослан указ, чтобы «мещан, живущих по селениям, непременно высылать для жительства и промыслов в города, не допуская их пользоваться по деревням крестьянскими прибытками с крайним их утеснением». Это требование, как и прежние такие же, должно было распространиться на всё русское мещанство, а следовательно, и на белорусских евреев. Но вследствие ходатайства евреев Сенат издал в 1802 году указ, чтобы начавшееся в Белоруссии выселение евреев было приостановлено и чтобы им «в жительстве и промыслах их никакого стеснения» не делали.

Таким образом, с одной стороны, принимаются меры, которые превращали общее законоположение в специально «еврейскую» репрессию, а с другой стороны, в Белоруссии, то есть именно там, где выселение евреев из уездов имело наиболее длинную историю, вдруг делается исключение из общего закона[53].

Крестьяне бедствовали, ближайшими же их соседями являлись евреи. Положение крепостных крестьян, с точки зрения существовавшего государственного строя, не допускало, по понятиям того времени, никаких изменений в их быту. Следовательно, путь к улучшению их экономического состояния нужно было проложить сквозь густую еврейскую массу, окружавшую их.

К такому выводу русские администраторы, сталкивавшиеся с крестьянством в западных губерниях, неминуемо приходили не по личным соображениям, а в силу твердого веления, диктовавшегося, как казалось, самыми насущными тогдашними государственными требованиями.

В этом отношении чрезвычайно характерной иллюстрацией служит эпизод, разыгравшийся в тот момент, когда впервые зародилась идея о реформе еврейского быта, и надолго определивший отношение правительства к вопросу о совместном проживании евреев и крестьян.

В 1799 году Павел I повелел Державину отправиться в Шклов, чтобы на месте рассмотреть, насколько были основательны жалобы на самовластные поступки известного генерала Зорича, владельца Шклова, против евреев и прочих жителей. Здесь Державин, узнав о серьезных претензиях к Зоричу со стороны крестьян и других обывателей-христиан, смутился: принимать ли такие жалобы. Он обратился за разъяснением в Петербург: «Велено мне принимать жалобы на г-на Зорича от евреев и прочих людей, в Белорусской губернии жительствующих, но не сказано именно от его подданных, то, в противность законов, принимать их я не осмелился». И вот из ответа генерал-прокурора оказалось, что, вопреки первоначальному высочайшему повелению, данному Державину, было признано нежелательным принимать жалобы не только от крестьян, но даже и от других свободных обывателей, кроме одних только евреев. «Государь Император, – писал генерал-прокурор Державину, – повелеть соизволил: 1) чтобы ваше превосходительство, держась точной силы высочайшего указа, единственным предметом отправления вашего поставили исследование жалоб, приносимых от евреев на притеснения Зорича… 3) жалобы крестьян на их помещика, составляя для вас обстоятельство побочное, не могут быть вами принимаемы, тем более что… пример их может произвести волнование».

Этот эпизод и послужил руководящей нитью для Державина, когда в следующем году государь поручил ему позаботиться о благополучии белорусских крестьян; их бедность вызывалась общими условиями их жизни, не подлежавшими изменению; следовательно, оставалось направить внимание туда, где ожидалось меньше всего сопротивления, – в сторону евреев. Державин, первый выработавший проект еврейской реформы, так и поступил. С этой позиции он взглянул, между прочим, и на пребывание евреев в селах и деревнях.

Опасение коснуться устоев крестьянской жизни, крепко, как хотели тогда думать, державшейся властью помещиков, было столь сильно, что даже такой вдумчивый и самостоятельный администратор, как литовский губернатор Фризель, понявший, что корни крестьянских бедствий не таятся в евреях, с большой тревогой предложил меры для поднятия благосостояния крестьян: «Как приведение в действие сего намерения может иногда сей непросвещенной части народа внушить более покушений искать себе свободы, нежели дозволить ему можно пользоваться оною, в таком случае нужно поступить со всей осторожностью, чтобы выгоды крестьянам и всё, что служить может к облегчению их жребия, не единовременно, но частями доставляемо было».

Страх пред покушением крепостных крестьян «искать себе свободы» обессилил, исказил и деятельность Еврейского комитета, образованного в 1802 году для разработки еврейской реформы, несмотря на то, что в нем принимали участие такие люди, единомышленники и друзья молодого, либерального в то время императора Александра I, как

Адам Чарторыжский и граф Кочубей, секретарем которого состоял быстро выдвигавшийся Сперанский.

Приступая к еврейской реформе, комитет был полон благих намерений. Когда весть об учреждении его вызвала тревожное настроение в еврейском населении, Кочубей сообщил губернаторам высочайшее повеление, чтобы они «кагалам и прочим еврейским обществам объявили бы и истолковали, что при учреждении комитета о рассмотрении их (евреев) дел никак не было в намерении стеснить их состояние или умалить существенные их выгоды; но, напротив, предполагается доставить им лучшее устройство и спокойствие, а потому, чтоб не развлекались ложными слухами, к ним доходящими, <…> в твердой уверенности к правительству, пользу их назидающему».

А затем, после ряда совещаний, комитет занес (20 сентября 1803 г.) в журнал следующие строки, достойные истинно государственного пера:

«…Преобразования, производимые властью правительства, вообще не прочны и особенно в тех случаях малонадежны, когда власть сия должна бороться со столетними навыками, с закоренелыми заблуждениями, с суеверием неумолимым… Лучше и надежнее вести евреев к совершенству, отворяя только путь к собственной их пользе, надзирая издалека за движением их и удаляя всё, что с дороги сей совратить их может, не употребляя, впрочем, никакой власти… Сколь можно менее запрещений, сколь можно более свободы. Вот простые стихии всякого устройства в обществе!.. В исчислении вероятностей, определяющих действие человека, первым основанием должно всегда полагать частный прибыток, сие внутреннее начало, нигде и никогда не престающее и от всех законов ускользающее, когда сии законы для него стеснительны… Можно бы было представить множество примеров бесплодных в сем роде попыток, в торговле, в ународовании, в просвещении: везде, где правительства мнили приказывать, везде являлись одни только призраки успехов, кои, подержась несколько времени на воздухе, исчезали вместе с началами, их родившими. Напротив, во всех учреждениях, кои заводились нечувствительно, образовались частным прибытком, поддерживались свободою и были только покровительствуемы правительством, была видима внутренняя сила, их утверждающая, существовало непоколебимое основание, временем и личною пользою положенное… Все сии уважения заставляют и в образовании евреев предпочесть средства тихого одобрения, возбуждения их собственной деятельности и пресечения только тех препятствий, кои зависят непосредственно от правительства и сами собою пресечься не могут».

Эти слова свидетельствовали, что молодым государственным деятелям была еще чужда официальная ложь. Но когда они вскоре затем ее узнали, она тотчас поработила их.

В ряду задач, намеченных комитетом к разрешению, наиболее жгучим являлся вопрос о скоплении евреев в селах и деревнях, и он-то сбил членов комитета с верного пути, ими же указанного в журнальной записи.

Пред комитетом предстала дилемма: или заявить во всеуслышание, что ответственность за бедствия крестьян падает на крепостной строй, на тех, кто им пользуется в личных целях, или – чтобы отвлечь общественное внимание от ужасной действительности и успокоить общественную совесть – сознательно пойти по ложному следу. Комитет, еврейский комитет, не смел подойти со своими слабыми силами к коренному государственному вопросу; с другой стороны, было так легко направить свою творческую деятельность на беззащитную еврейскую массу, заранее молвой объявленную виновною во всем.

И когда комитет закончил свою работу, оказалось, что необходимость еврейской реформы была объяснена не тяжкими условиями, в которых жили евреи, а вредом, который евреи, словно по злой воле, причиняли соседям, или по меньшей мере теми печальными последствиями, которые еврейская жизнь влекла за собою для христиан. Цель реформы получила не положительный, а отрицательный характер – сделать евреев безвредными для других. Эта близорукая тенденция надолго легла с того времени в основу русского законодательства о евреях. Еврейская реформа должна была, таким образом, направиться в сторону не еврейских нужд, а единственно интересов окружающего населения. Наиболее ярко это сказалось при разрешении вопроса о проживании евреев в селах и деревнях.

Комитет принял во внимание одно обстоятельство: от скопления евреев в уездах и от их занятия арендами и винными откупами страдали крестьяне; но его не заинтересовало, как же отражалось это обстоятельство на материальном благосостоянии самих евреев.

Между тем корчемство, вызывавшее в русских людях самые дикие представления о евреях, приносило евреям одну нищету. Генерал-губернатор граф Гудович утверждал, что шинкари не имеют «насущного с семействами их пропитания, поелику по здешнему обыкновению шинкарю платится из прибыли от продажи вина самая превосходная часть десятая, а по большей части пятнадцатая»; губернатор Фризель заявлял, что в корчмах сидят женщины, а не мужчины, которые «выходят на другие промыслы, поелику доход с шинка часто бывает недостаточен на их содержание». Было ясно, что, ища источников пропитания в крестьянской среде, еврей был таким же нищим, как и крестьянин: всё переходило к помещику.

Тяжелые, ненормальные условия хозяйственного быта в крае были рассмотрены комитетом только с точки зрения крестьянской жизни, и только с точки зрения крестьянских интересов проживание евреев в уездах стало вопросом и еврейской жизни. При этом комитет совершенно устранил от себя тот материал, который говорил о роли помещика в крестьянской жизни. А ведь многие документы свидетельствовали, что эта роль была теснейшим образом связана с деятельностью евреев, что последние подрывали благосостояние крестьян как невольные посредники между помещиками и крестьянами. Минский губернатор заявил, что евреи наносят ущерб крестьянам «чрез содержание по деревням аренд и чрез власть на закупку всех продуктов от крестьян, многими помещиками из жадности к прибыли позволяемую…»; генерал-губернатор граф Гудович отметил, что «отягощаются поселяне некоторыми помещиками, а наипаче посессорами непозволением продавать какие-либо продукты свои иначе как еврею, право сие вместе с винною арендою откупившему…»; Фризель и Державин указывали, что крестьяне принуждались покупать всё необходимое у помещиков или их арендаторов и им же продавать свои продукты, и в обоих случаях цены назначались по прихоти помещика, причем крестьяне принуждались также и водку покупать в помещичьих шинках. С другой стороны, помещик, пользуясь своей властью над евреями, заставлял их брать определенное количество водки, и евреям невольно приходилось принимать всяческие меры, чтобы распродать ее.

Известен случай, когда Сенат должен был постановить, что евреев нельзя принуждать к продаже питей[54].

Но всё это не было принято во внимание комитетом, ибо власть помещика ревниво охранялась самим правительством, и в результате выработанное комитетом Положение о евреях 1804 года лишило – 34-й статьей – евреев права содержать шинки и брать аренды и потребовало, чтобы в течение трех лет из сел и деревень было выселено всё многотысячное еврейское население.

В своем докладе комитет отметил, что «во всех делах и сведениях, в рассмотрении его бывших, находил он явные следы сих злоупотреблений и основание жалоб, толикократно на них приносимых. Укоризны до того простираются, что некоторые помещики и люди, кои на местах занимались рассмотрением промыслов еврейских, им особенно приписывают крайнюю бедность и разорение, в коем находятся обыватели… Содержание аренд и винный промысел, по выражению сих примечателей, в руках евреев есть зло неизъяснимое, <…> истощающее силы народа, снедающее все плоды трудов его, самое жестокое орудие корыстолюбия, угнетения и бедствия… Надлежало взойти к самому первому их началу, исправить зло в самом корне и средствами, сколь можно умеренными, но действительными, остановить вредное его распространение».

Обвинение в спаивании и подрыве благосостояния крестьян уже в течение ряда лет тяготело над евреями; оно возводилось на них и много десятилетий спустя. Однако общеизвестно, что пьянство не было монополией крестьян только тех губерний, в которых жили евреи; крестьяне пьянствовали и голодали во всех губерниях; пьянство и голод не прекратились и тогда, когда образ еврея-корчмаря отошел в историческое прошлое, когда его сменили другие сидельцы, иной религии, иных общественных классов.

Ниже будут еще приведены соображения компетентного учреждения, отвергшего целесообразность меры выселения.

Здесь же необходимо отметить ту нравственную атмосферу, в которой развился миф о еврее как единственном виновнике крестьянских бед. Поэт и сенатор Державин, злобный сеятель правительственного антисемитизма, мнение которого по еврейскому вопросу до сих пор не утратило своей авторитетности, настойчиво направлял свои удары против евреев; он, правда, не щадил помещиков и крестьян, но всё же внимание читателя его записки искусственно сосредоточивалось на еврее. А между тем подобное отношение к евреям было ему подсказано не убеждением в правильности такого взгляда, а единственно необходимостью прибегнуть к официальной лжи. Предлагая в записке суровые меры против евреев, настаивая на их выселении из уездов, Державин одновременно высказал в частном письме иной, трезвый взгляд на затронутый вопрос: «Трудно без погрешения и по справедливости кого-либо строго обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянства для того, что они от продажи вина весь доход имеют. А и жидов в полной мере обвинять также не можно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм. Словом, надобно бы всем сохранить умеренность и чрез то воспользоваться общим благоденствием. Но где же, и кто таков, кто бы в полной мере соблюл оную? Всяк себе желает больше выгод».

Таков характерный образец официальной правды о евреях.

Члены Еврейского комитета не были настоль мужественны или не были настолько свободны от влияния со стороны и свыше, чтобы отказаться от репрессивных мер по отношению к евреям, раз им было ясно, что первопричина крестьянских бед коренится в другой сфере; но вместе с тем, ступив на путь, предуказанный правительством, они не скрыли ни от себя, ни от государя, что на этой дороге встретится глухая стена, которая явится непреодолимым препятствием для достижения цели. «Есть множество уважений, – писал комитет в своем всеподданнейшем докладе, – кои один опыт может во всем пространстве их открыть и указать способы к ниспровержению тех препятствий, коих, по необходимости, должно ожидать в таком учреждении, которое более, нежели другое, подвержено противодействию навыка, упрямства, корысти, обольщения и, наконец, слабости исполнителей».

Быть может, комитет потому-то и согласился на меру выселения, осуществления которой никто на местах фактически и не требовал, что он сам не верил в эту возможность. Между тем создавалось желанное представление, будто комитет разрешил предложенную ему задачу, будто правительство взялось за искоренение зла, угрожавшего государственному благосостоянию.

Ожидания комитета оправдались: мера выселения встретила непреодолимые препятствия.

Для удаления евреев – шестидесяти тысяч семейств! – из сел и деревень был назначен трехлетний срок, к 1 января 1808 года. Правительство обещало оказать еврейскому населению поддержку для обращения к земледелию и развитию фабричной деятельности, но помощь была слишком ничтожна в сравнении с теми грандиозными расходами, которые в действительности требовались для перемещения десятков тысяч людей. Совершенно неподготовленные к физическому труду, обремененные семьями, лишенные всяких денежных средств, изгнанники должны были, оставшись без куска хлеба, перейти в города и жить там, не имея занятий. Уже вскоре обнаружилось, что правительство не в силах оказать даже ту малую поддержку, которую оно обещало; вместо поощрения к переселению в Новороссию для земледельческого труда правительство было вынуждено начать ставить преграды стихийному стремлению к переселению, охватившему часть изголодавшегося еврейского населения. Была введена очередь для переселенцев, тем не менее тогда же началось удаление евреев из деревень и сел, сопровождавшееся обычными ужасами насилия.

«Слухи и вести о выгодности переселения распространились по всем еврейским захолустьям, а последний срок выселения… изо дня в день всё грознее приближался… Не выбравшихся еще добровольно из деревень теперь гнали из них силою; пожитки неповиновавшихся уничтожали; оседлости их разоряли без сожаления!.. Евреи молили об отсрочке, вопили и стонали, но всё было напрасно: их беспощадно выпроваживали под конвоем крестьян и даже солдат!.. Их загоняли, точно скот, в местечки и городишки, и там, на площадях, под открытым небом, оставляли размышлять о превратностях судьбы!.. В пылу отчаяния они подавали всем властям целыми кипами слезные прошения о безотлагательном переводе их в земледельцы, в Новороссию…»[55] Среди изгнанников появились болезни, усилилась смертность. Возникло опасение эпидемий.

Князь Кочубей, ведавший делом переселения, сознавал бессилие правительства пред этой голодной толпой, молившей о хлебе; но могло ли правительство без ущерба, как ему мнилось, для своего престижа приостановить выселение?

Даже случайное стечение обстоятельств, открывавшее пред правительством возможность почетной капитуляции, не сломило настойчивости в осуществлении репрессивной меры.

«Государь Император повелел по случаю того, что Бонапарт созвал в Париже собрание представителей евреев, имеющее главной целью дать евреям разные преимущества и связать евреев всей Европы, созвать особый комитет для обсуждения того, не требует ли это обстоятельство принятия каких-либо особых мер относительно русских евреев»[56]. В состав вновь образованного комитета вошли Кочубей, Чарторыжский и министр иностранных дел граф Будберг. Князь Кочубей (с ним был согласен и Чарторыжский) представил записку государю (февраль 1807 г.), в которой указывал, что нельзя утверждать, будто правительство не может увидеть себя в необходимости отказаться от своих распоряжений, и поэтому он предлагал отсрочить переселение евреев, «поставив вообще нацию сию в осторожность против намерений французского правительства». Но Будберг, отрицая наличность какой-либо связи между Синедрионом и выселением евреев, высказался за то, чтобы закон был осуществлен во всей строгости.

Действительно, ссылка на Францию должна была послужить лишь приличной маской. Фактически для отсрочки выселения имелись другие, притом весьма веские мотивы. Князь Кочубей указывал, что евреи могли бы быть частью переселены в города и местечки, но здесь нередко нельзя было найти даже убежища; некоторые города и местечки, населенные главным образом евреями, выгорели, и евреи-погорельцы не только не в силах оказать гостеприимство изгнанникам, но сами вынуждены уходить в деревни, а так как их туда не пускают, то они «бродят и скитаются». «Вообще, – откровенно резюмировал Кочубей, – ни сами они (евреи) не могут иметь способов, оставив нынешние жилища по селам, деревням и корчмам, найти оные себе в иных местах, ни правительство не может в том им подать никакого пособия».

Но и это компетентное суждение не могло побудить верховную власть уступить непреклонному требованию жизни. Благородное стремление улучшить положение бедствующего крестьянина, встречая на своем пути препятствие в основном государственном строе, не желало примириться с сознанием своего бессилия, и оно бросалось в сторону миража. Жажда действия, которая успокоила бы тревогу совести, побуждала высшую власть быть исключительно настойчивой. Государь соглашался в крайнем случае несколько смягчить меру выселения, но никак не отказаться от нее. Таков именно был смысл высочайшего рескрипта (1807 г.) на имя сенатора Алексеева, командированного в губернии черты оседлости, чтобы удостовериться, до какой степени местные обстоятельства могут способствовать или затруднить переселение евреев.

«Возлагая на вас приобрести на месте сие удостоверение, Я поручаю вам, войдя в рассмотрение способов, кои могут иметь евреи, чтоб в 1808 году из деревень переселиться; если найдете вы сие возможным и с настоящими обстоятельствами того края совместными, то вы и не оставите силою сего подтвердить всем гражданским губернаторам, чтоб общее Положение о евреях приводимо было повсеместно в точное исполнение.

Если же вы найдете, что предположение сие без крайнего разорения к назначенному сроку по настоящим обстоятельствам и среди разных необходимых забот, край сей ныне тяготящих, совершиться не может, тогда вы представите Мне как о действительных причинах сей невозможности, так и о средствах, коими бы можно было по крайней мере постепенно привести во исполнение те виды, кои в Положении о евреях для пользы края и для лучшего их самих устройства были поставлены».

Таким образом, не только была устранена возможность отменить выселение, но всё еще тлела надежда, что эту меру можно будет завершить в короткий срок. И в связи с этим было решено созвать в губерниях черты оседлости еврейских депутатов, которые указали бы средства к осуществлению положения 1804 года.

Яркие реальные факты слишком громко говорили о невозможности выселения в короткий срок; сенатор Алексеев не воспользовался предоставленным ему правом и не предписал губернаторам привести в действие закон; члены комитета, ознакомившиеся, между прочим, с мнением депутатов и отзывами губернаторов, также нашли невозможным совершить выселение к 1 января 1808 года. Ответить же на вопрос, необходимо и возможно ли вообще осуществление принудительного выселения, хотя бы и в течение более продолжительного срока, комитет не решался, не имея на то полномочий. Однако само заключение комитета довольно открыто наводило на мысль, что пора положить конец насильственной мере, совершенно отказавшись от нее. Но государь согласился лишь на слабое смягчение мероприятия: с января 1808 года должно было «без отлагательства малейшего и послабления» начаться переселение евреев частями с таким расчетом, чтобы в течение трех лет оно было совершенно закончено.

Благо требует жертв. Пусть сотни семейств были удалены из деревень, тысячи голодных бродили, ища хлеба. Именно это наводнение края бездомными нищими встревожило власть: мирное еврейское население грозило превратиться в элемент, опасный для общественного спокойствия. Из провинции шли донесения, что закон 1804 года невыполним. И тогда, наконец, когда бедствие евреев, достигнув крайних размеров, стало общим несчастьем, новый министр внутренних дел, князь Куракин, решился высказать категорически то, что всеми сознавалось, но о чем не смели говорить. И тогда только (29 декабря 1808 г.) было высочайше повелено оставить евреев на их местах «до дальнейшего впредь повеления», а затем учрежден новый комитет для рассмотрения вопроса о выселении под председательством известного деятеля В.С.Попова, близкого государю. «Намерение Моё, – говорилось в высочайшем указе, – в том состоит, чтоб все вообще препятствия и затруднения, в переселении евреев встретившиеся, были в совокупности рассмотрены, дабы на сих окончательных соображениях можно уже было основать положительные по сему отношению меры».

II

Значение деятельности комитета – Отечественная война и благоволение Александра I к еврейскому населению – Возобновление выселения и вынужденная приостановка в осуществлении этой меры (1824 г.) – Резолюция императора Николая I – Отмена выселения как системы (1835 г.) – Право проживания в военных поселениях – Новая попытка массового выселения

Задача комитета, по словам указа, заключалась в том, чтобы «изыскать меры, посредством коих евреи, быв удалены от единственного их промысла – продажи вина по селам, деревням, постоялым дворам и шинкам, – могли бы себе доставлять пропитание работою». Но в чем же могли заключаться эти меры, когда, по словам этого же указа, «невозможность сия (то есть переселение) не от чего иного главнейше происходит, как только от того, что евреи по нищете их не имеют сами способов, оставив настоящие их жительства, устроиться и обзавестись в новых состояниях, кои избирать они должны. Правительство, равным образом, не может принять на себя водворение всех их на новых местах».

Комитет, в состав которого вошел и сенатор Алексеев, ознакомившийся на месте с подлежащим вопросом, работал в течение трех лет и на основании обширного материала, скопившегося за 25 лет, без обиняков выяснил роль евреев в деревнях и селах и указал на их значение в крестьянской жизни.

Миф о еврее как о злонамеренном виновнике бедствий крестьянина, его угнетателе, держится в русском обществе по сию пору благодаря некоторым условиям, если не внешне, то внутренне схожим с теми, которые существовали сто лет назад. За протекший век эта легенда причинила евреям много страданий, нанесла им много обид. Доклад комитета Попова представляет поэтому документ, не утративший поныне в известной степени своего практического значения, хотя за это время хозяйственный строй в стране изменился, а винные промыслы стали государственной монополией. Но не этим одним доклад заслуживает серьезного внимания со стороны современного государственного деятеля.

Если даже не согласиться со всеми его положениями, всё же нельзя не признать, что, всесторонне исследовав вопрос о пребывании евреев в соседстве крестьян, комитет сумел разобраться в этом обострившемся сложном общественно-экономическом явлении, и что, рассмотрев его с государственно-хозяйственной точки зрения, он правдиво и смело указал на то, как бесполезна борьба с этим явлением первобытным способом – изгнанием многотысячного населения с насиженных мест. Сопоставление спокойного, беспристрастного освещения, данного вопросу комитетом, со спешностью и настойчивостью, с которыми высшая власть, в благородном, но недостаточно обдуманном стремлении пыталась изгнать евреев из уездов, должно навести русского государственного деятеля на глубокое размышление: с какой легкостью принимались в отношении евреев меры, решительно не вызывавшиеся фактическими государственными нуждами, а между тем крайне суровые, вряд ли применимые даже в неприятельской стране в отношении враждебного населения…

«В Польше, где всё почти купечество составлено из евреев и где почти все ремесла находятся в руках евреев же, – говорится в докладе комитета Попова, – торговля и ремесла сделались недостаточными для доставления всем вообще евреям прокормления. Необходимость понудила пришельцев сих обратиться к другим средствам. Помещики, воспользовавшись их прибытием, пригласили на свои земли и употребили орудиями хозяйственных своих оборотов.

Внутренние беспокойства, частые военные раздоры, набеги татар и прочие тому подобные происшествия были причиною, что польские помещики не имели ни удобности, ни времени заняться устроением прочного хозяйства и принуждены были прибегнуть к разным легчайшим побочным оборотам, как, например, к винокурению, отдаче поместий на аренды и пр…

Евреи, сделавшись необходимыми для помещиков, по собственному согласию их занялись арендами в большой части поместий и, быв во всё время польского правления лишены права приобретать покупкою земли, нашлись принужденными, из угождения помещикам, на землях коих они были поселены, предаться исключительно продаже вина.

В сем положении польские евреи перешли под Российскую Державу…

Неоспоримо, что пресечением сего (винного) промысла (когда бы евреи имели возможность без оного обойтись) можно было бы произвести в сем народе необходимость обратиться к полезнейшим отраслям промышленности; но равномерно неоспоримо, что превращением земледельцев в целовальников нельзя уменьшить в крестьянах склонность к напиткам. Превращение сие не принесло бы никакой выгоды ни помещику, ни крестьянину, ни государству.

Крестьянин, привыкший издревле продавать еврею произведения свои на месте и чрез то сберегавший как рабочий скот, так и время, <…> должен ныне ехать в город или местечко, которое не лучше того же селения, в котором также живут евреи, продавать свои произведения евреям же и пропить вырученные деньги евреям же, или, лучше сказать, в несколько поездок в город пропить всё, что пропивал целый год в своем селении…

Крестьянин, равным образом привыкший доставать под руками все домашние необходимости, например косы, посуду, железо, соль и пр. (ибо в каждом селении у еврея можно было найти всё то же, что и в местечке), должен ныне, при встретившейся нужде, иногда в самую рабочую пору, ехать в город покупать то же у евреев и пропивать деньги тоже евреям.

Крестьянин, в случае неурожая хлеба, при недостатке в семенах или в каком-нибудь другом несчастном случае не находивший иногда во многих поместьях пособия у помещика, прибегал к пособию еврея. Теперь крестьянин должен лишиться и сего пособия.

Польза, которую правительство извлекало из пребывания евреев в селах и деревнях, состояла в том:

1. что хлебопашество год от года приходило в лучшее состояние, сколько от умножившейся нужды в произведениях, столько и от того, что не отвлекались от земледелия полезные работники, и класс производительный свободно размножался;

2. что крестьяне уплачивали государственные подати;

3. что 60 тысяч семейств имели верное содержание и удовлетворяли государственным обязанностям.

Запрещение содержать шинки и постоялые дворы по большим дорогам лишило бы не только евреев, но и христиан всех удобностей, необходимых для проезжающих, и, сверх того, чрезвычайно ощутительно было бы для торговых оборотов, казенных поставок и даже для почт…

Во уважение всех сих препятствий и самой невозможности, Комитет находит <…> необходимым оставить евреев в селах и деревнях по-прежнему:

1. по неимению в Польских губерниях земель ни помещичьих, ни казенных, на коих бы можно было водворить 60 тысяч семейств, не имеющих никакой собственности;

2. по недостатку средств у самой казны к водворению евреев в губерниях отдаленных, ибо одной денежной ссуды потребовалось бы многие миллионы;

3. по закоренелой неспособности еврейского народа к хлебопашеству. Для приобучения нового только поколения к сему роду хозяйства нужно было бы употребить несколько лет и назначить для сего, наподобие колонистов, множество особых контор или комиссий. Ремесло земледельца требует так же, как и всякое другое ремесло, сил и опытности;

4. потому что евреи, с известными и положительными ограничениями[57], под надзором помещиков, так же могут быть терпимы в селениях, как в городах и местечках.

Оставить евреев в селах и деревнях без разрешения продажи вина Комитет признает не только невозможным, но и невыгодным:

1. потому что класс евреев, существовавших одною продажею вина, будучи составлен из людей самых беднейших, должен или пасть на содержание казны, или, не имея ни жилища, ни пропитания, перемереть с голоду, или ввергнуться в отчаяние, могущее произвести последствия, вредные для общественного спокойствия;

2. потому что недостаток пропитания е белорусских губерниях происходит не от пребывания евреев в селах и деревнях. Состояние христиан Киевской, Подольской и Волынской губерний, в которых также жительствуют евреи и где в скирдах более сгнивает хлеба, нежели родится в Белоруссии, ясно доказывает, что недостаток пропитания в сем последнем крае происходит не от продажи вина евреями, но от худого удобрения земель и от недостатка вообще хорошей системы хозяйства.

Доколе у белорусских и польских помещиков будет существовать теперешняя система экономии, основанная на продаже вина; доколе помещики не перестанут, так сказать, покровительствовать пьянству, дотоле зло сие, возрастая год от году, никакими усильями не истребится, и последствия будут всё те же, кто бы ни был приставлен к продаже вина, еврей или христианин. В доказательство ближе всего можно представить С.-Петербургскую губернию, не говоря ни о Лифляндии, ни о Эстляндии и проч. Коль же скоро со стороны правительства примутся надлежащие меры к ограничению сборов, происходящих от продажи вина, тогда с уменьшением выгод по сей части и упражняющиеся в винной продаже обратятся сами собою к другим занятиям, ремеслам, мануфактурам и, может быть, со временем к земледелию и скотоводству…

…Помещики, ищущие прибытков в продаже вина, не перестанут искать их и в то время, когда на место евреев будут им услуживать в том христиане, которые, заступив место евреев; найдутся принужденными поступать так же, как и евреи; известно, впрочем, что сии последние никогда продажею вина не обогащались, а извлекали одно только пропитание и удовлетворение лежащих на них повинностей…

Сделать из всех евреев купцов и ремесленников, по множеству ощутительных причин, было бы также и невозможно, и невыгодно, между прочим, потому,

1. что местечки и города не в состоянии ни поместить всех евреев, ни доставить им упражнения и пропитания;

2. что от умножения числа купцов и ремесленников в тех городах и местечках, в коих и теперь находится число, превосходящее истинную потребность, и от наполнения городов народом нищим, ни к каким ремеслам не привыкшим, должны понести потерю настоящие купцы и ремесленники и подвергнуть чрез то упадку самую торговлю. Впрочем, всё купечество и все ремесла в польских губерниях большею частью и без того наполнены евреями, а затем к винной продаже обращается один только их избыток…

Комитет, убеждаемый сим положением целого народа… и особенно опасаясь, чтобы вящим продолжением насильственных мер в настоящих политических обстоятельствах не ожесточить сей уже до крайности стесненный народ, признает необходимым вместо непрерывных отсрочек, коим конца предвидеть неможно и кои, кроме колеблемости правил и совершенной невозможности исполнения, ничего более не обнаруживают, решительным образом пресечь существующие ныне замешательства оставлением евреев на прежних их жителъствах и дозволением промыслов, статьею 34-ю остановленных».

Доклад комитета не был высочайше утвержден[58]; быть может, этому помешала надвинувшаяся Отечественная война; возможно, однако, что это было вызвано опасением умалить авторитет высшей власти. Как бы ни было, в то время указанное обстоятельство не имело особого значения для евреев, так как выселение из деревень было еще ранее приостановлено впредь до дальнейшего распоряжения. Но вообще тот факт, что по докладу не последовало высочайшей санкции, не остался без печальных последствий. Раз идея о нежелательности выселения евреев из уездов не была официально признана, в будущем открывался широкий простор для новых подобных опытов. И действительно, мера выселения евреев приняла впоследствии характер системы. Доклад комитета был временно предан забвению.

Отечественная война, година тяжкого, но славного испытания, открыла пред взором правительства душу еврейского народа. Тот еврей, на которого так обильно сыпались со всех сторон удары, которого правительство иначе себе не представляло, как в образе жадного корчмаря, жестоко обирающего бедного крестьянина, этот еврей предстал пред русской властью в новом свете. Император Александр I лично убедился, что прежние страхи по поводу созыва Наполеоном Синедриона были напрасны. Евреи не только остались верными стране, которой присягали, но, забыв перенесенные обиды, старались принести России посильную помощь. И император Александр I оценил искренний патриотизм еврейского населения.

В 1812–1813 годах при Главной квартире государя состояли два еврея – Зундель Зонненберг и Лейзер Диллон, носившие титул «депутатов еврейского народа». Они сопровождали Главную квартиру и за пределами России. Депутаты выполняли различные поручения, касавшиеся армии; они даже получили похвальные листы от начальника Главного штаба князя Волконского. Но, помимо этого, депутаты официально предстательствовали за еврейский народ. В 1814 году еврейская депутация была принята императором, и тогда же «Его Величество соизволил в повелении, датированном: Брухзал, 29 июня 1814 г., выразить еврейским кагалам свое милостивейшее расположение и повелеть, чтобы та же депутация или подобная отправилась в С.-Петербург, дабы там, во имя проживающих в Империи евреев, выждать и получить выражение высочайшей воли и определение относительно их всеподданнейших желаний и просьб касательно современного улучшения их положения»[59].

Это благоволение в условиях того времени было многообещающе; чтобы оценить его значение, достаточно вспомнить, какую катастрофу еще недавно пережили евреи: высылка сотен тысяч душ из деревень грозила им самыми тяжкими последствиями. Теперь гнев был переложен на милость. И благоволение императора имело тем большее значение, что ему было известно, чего именно добивались евреи. Они ходатайствовали о восстановлении нарушенного равенства в области сословно-городского самоуправления, об ограничении над ними власти помещика и проч.; они также просили о том, чтобы им было разрешено торговать, курить вино и брать откупы, а следовательно, и жить по всей России. Несомненно, что высочайшее повеление, чтобы депутация отправилась в столицу и там выждала разрешения этих вопросов, указывало на близкую возможность благоприятного исхода ходатайства еврейских представителей. При таких обстоятельствах евреи тем более имели право надеяться, что правительство не прибегнет более к той мере – выселению из уездов, которая стоила им столь тяжких жертв.

Правда, ни одно из ходатайств депутатов не было удовлетворено; по-видимому, они даже не рассматривались правительством в подробностях. Но вместе с тем евреи обрели временный покой; их не тревожили. Однако когда величие России погрузило императора в мистический мир, и его политическое мировоззрение подверглось коренной ломке, евреи опять превратились в глазах правительства в корчмарей или нечестных торгашей. Еврей вновь стал громоотводом для различных государственных несчастий. Он, конечно, снова выступил и виновником бедственного положения крестьян.

Материалы, собранные комитетом сенатора Попова, этот голос жизни, эти факты обнаженной действительности – всё потеряло малейшую силу под напором предубеждения, пред обидной для правительства невозможностью принять какие-нибудь иные, более действенные меры для спасения крестьянина. Началась эпоха выселений, эпоха безнадежной борьбы суетливых законодательных регламентаций со спокойным упорством жизни.

Военный губернатор Черниговской губернии заявил, что евреи держат «в тяжком порабощении» казенных крестьян и казаков. Слово и дело. Немедленно (1821 г.) следует приказание удалить из селений евреев, за исключением, однако, тех, которые заняты казенной винной продажей, – нельзя же, чтобы из-за крестьян пострадали казенные интересы; но в будущем, по истечении срока старых контрактов, евреям не следует более отдавать в содержание кабаки. Это распоряжение было распространено (1822 г.) и на Полтавскую губернию.

А вскоре вопрос о выселении евреев из сел и деревень был выдвинут на ближайшую очередь во всей его прежней, искусственно созданной остроте.

Чтобы лишний раз рельефно оттенить установившееся в высших правительственных сферах отношение ко всему, что касалось евреев, следует остановиться на одном характерном обстоятельстве.

В начале 20-х годов сенатор Баранов (некогда работавший в качестве незначительного чиновника в комитете 1802 года, установившем меру выселения евреев из уездов), обозревая белорусские губернии, нашел местных крестьян – не только помещичьих, но и казенных – в тяжелом экономическом положении. Это привело к тому, что тотчас же было обращено внимание на евреев, и с целью принятия соответствующих мер во всех западных губерниях Комитет министров признал (сентябрь 1822 г.) необходимым образовать особый комитет из заинтересованных министров, который, занявшись общей еврейской реформой, разрешил бы и возникший вопрос. При этом, зная, по-видимому, как нервно относились в высших кругах к пребыванию евреев в уездах, проектированному Еврейскому комитету был назначен всего год с лишним. Однако постановление Комитета министров не было в ближайшие месяцы утверждено высочайшей властью, и поднятый вопрос оставался открытым. Но вдруг, без малейшего его обсуждения, вопреки решительному представлению комитета Попова, сделанному в 1812 году на имя Могилевского и витебского губернаторов, последовали (11 апреля 1823 г.) высочайшие указы о том, чтобы евреи без промедления, в течение полутора годов оставив свои дома и другие недвижимые собственности, переселились из уездов в города и местечки. И только после этого репрессивного указа Комитету министров было объявлено, что государь утвердил его предложение об учреждении Особого еврейского комитета, который рассмотрел бы и вопрос о пребывании евреев в уездах[60].

Таким образом, признавая, что столь жгучее, сложное явление, разнообразными нитями связанное с экономическим бытом обширного края, нуждается в тщательном рассмотрении, высшая власть вместе с тем предприняла против многотысячного еврейского населения двух губерний тяжелую исключительную меру, не подвергнув исследованию те обстоятельства, которые будто ее вызывали.

Законопроект, выработанный Еврейским комитетом, потребовал удаления евреев из уездов. Но в той редакции, которая была ему придана Государственным советом и в которой он был опубликован в качестве закона – положения 1835 года, – этой репрессии уже не было. Новый закон только подтвердил уже существовавшее запрещение жить в уездах Могилевской и Витебской, а также в казенных и казачьих селениях Черниговской и Полтавской губерний. Но и это частное ограничение было сохранено лишь по требованию государя; большинство же государственных деятелей отнеслось отрицательно к удалению евреев из уездов. Борьба мнений, вызванная этим вопросом, несомненно любопытна.

Пока разрабатывался закон 1835 года, евреи не раз подвергались выселению. Началось с Гродненской губернии. Принципиально было решено (1827 г.) выселить евреев из уездов по всем губерниям, находившимся под управлением цесаревича, но Гродненская губерния должна была явиться как бы опытной станцией. При этом правительство сделало тот шаг вперед, что сознало, какой тяжкий удар наносила эта мера благосостоянию еврейского населения: была назначена, правда, сравнительно небольшая сумма для оказания поддержки беднейшим семьям; кроме того, было предписано начать выселение лишь после того, что будут собраны подробные сведения о числе выселяемых. Три года спустя такое же правило было распространено на Киевскую губернию[61].

Принятие в отношении еврейского населения репрессий без рассмотрения их в законодательном порядке прельстило Волынского и Подольского генерал-губернатора. Еще в 1829 году последовало высочайшее повеление выселить евреев из уездов наподобие Гродненской губернии, также из Подольской, но цесаревич, отнюдь не благоволивший евреям, настоял на том, чтобы раньше выждать результатов в Гродненской губернии. Теперь же, когда цесаревича уже не было в живых, генерал-губернатор высказался в том смысле, что прошло уже достаточно времени с момента появления высочайшего повеления; к тому же после того последовало распоряжение об удалении евреев из уездов по Киевской губернии, следовательно «не предвидится затруднения в принятии ныне сей меры и по губерниям Волынской и Подольской».

Это предложение, однако, не встретило сочувствия[62]; раз специальный комитет рассматривал вообще реформу еврейского быта, представлялось неудобным, чтобы помимо него устанавливались новые правила, тем более что комитет проектировал выселить евреев по всем губерниям в течение трех лет с издания нового закона, и государь это предположение утвердил. В связи с последним обстоятельством было вслед за тем приостановлено выселение по Киевской губернии[63]. Несколько позже было также разъяснено, что евреев не следует выселять из сел Бессарабской губернии[64].

Повсеместная приостановка выселения, как видно, мотивировалась тем, что Еврейский комитет проектировал общую соответствующую меру; это было, в сущности, несколько странно; если в конце концов предполагалось всё же подвергнуть выселению всех евреев, то не было особой надобности приостанавливать изгнание там, где оно уже началось. Действительно, имелась другая причина, побуждавшая правительство быть осторожнее в репрессиях. Она заключалась в том, что по мере законодательного движения вопроса о пребывании евреев в уездах, всё более выяснялось отрицательное отношение различных правительственных кругов к выселению: взгляды, высказанные комитетом Попова, стали встречать в это время общее признание.

Гродненский губернатор, знаменитый впоследствии граф Михаил Николаевич Муравьев, первый поставил на вид, что, прежде чем изгнать евреев из уездов, «желательно бы разрешить во всей истине вопрос, отчего происходит нынешнее довольно бедственное положение крестьян в той стране, и производимое евреями истощение превышает ли прочие утесняющие причины, происходящие от самого управления помещиков». По мнению этого губернатора, «доколе существовать будет вольная продажа вина в бесчисленном множестве шинков в руках ли евреев или христиан, и доколе помещики не дойдут до той степени действительного просвещения, что увидят надобность пещись о благосостоянии их крестьян, дотоле самая лучшая почва земли, все способы промышленности и самое изгнание евреев не послужит к существенному улучшению состояния поселян».

Виленский военный губернатор князь Долгоруков, неблагоприятно в целом относившийся к евреям, также указывал, что обеднение крестьян в помещичьих, казенных и духовных имениях происходит, «впрочем, не столько от продажи вина евреями, сколько большей частью от вкрадывающихся притеснений, поелику не всегда можно предупредить некоторые излишние требования владельцев и арендаторов и нельзя вскоре искоренить злоупотребления, вкравшиеся искони по управлению некоторыми имениями» [65].

Отрицательно отнеслись к мере выселения и некоторые министры.

Министр финансов Канкрин, который неоднократно склонялся в пользу ограничительных законов о евреях, заявил, что полное удаление евреев из уездов, особливо в короткий срок, «сопряжено с величайшими затруднениями и даже с жестокостью»; вывести их в течение трех лет – мера слишком крутая, «посему самому должно будет паки приостановить в исполнении».

Того же мнения, по словам Канкрина, были и другие члены министерского комитета, которые согласились на эту меру только во избежание разногласий и полагая, что правительство не допустит ее отмены.

Впрочем, Канкрин нашел, что по многим причинам не следовало бы совершенно отменять выселение, а нужно было бы отметить в новом законе, что впредь запрещение евреям жительствовать в уездах предоставляется по «особому усмотрению и распоряжению правительства»; это, правда, оставит евреев в тревожной неизвестности, но зато, быть может, побудит их хотя бы постепенно переселиться в города.

Что касается департамента законов Государственного совета, то, имея пред собою самый разнообразный материал, он не нашел иного ответа на возбужденный вопрос, как тот, который был дан комитетом Попова. Протекшие двадцать лет только подтвердили, что миф о еврее как виновнике крестьянских бед был рожден гнетущим сознанием правительственной власти своего бессилия улучшить положение крестьян при крепостничестве и прочих нестроениях в общественной и государственной жизни.

Указывая на то, что мера выселения, предпринятая с целью улучшить состояние крестьян, встретив почти всюду непреодолимые препятствия к своему осуществлению, была приведена в действие лишь в Белоруссии, департамент законов обратил внимание на то, что здесь «опыты не оправдали предположений о пользе означенной меры. Двенадцать лет протекло со времени приведения оной в действие, но из сведений, имеющихся в Департаменте Законов, известно токмо, что сие разорило евреев, и отнюдь не видно, чтобы улучшалось от того состояние поселян… Переселение евреев действиями правительства, расстроив более или менее домашнее хозяйство, лишит их надолго средств отбывать свои повинности пред казною, поставить в совершенную несоразмерность самое пространство городов и местечек с увеличивающимся народонаселением, умножить в них число бедных, повлечет разорение городских обществ, кои должны нести тягостный платеж податей за несостоятельных, и произведет общее неудовлетворение и ропот, между тем как доселе не доказано еще с надлежащею точностью, действительно ли бедственное положение крестьян в западных губерниях происходит от евреев, а не от многих других местных причин. Нет сомнения, что помещики в случае исполнения помянутых мер должны будут употреблять вместо евреев других людей для извлечения из хозяйственных заведений своих тех же доходов, кои были извлекаемы посредством евреев. Будут ли сии люди при одной и той же цели употреблять средства менее для крестьян изнурительные, – неизвестно».

Ввиду этого департамент предложил переселение евреев, «как в исполнении весьма затруднительное, а в пользе недоказанное», из законопроекта исключить и там, где оно назначено, но еще не исполнено, остановить.

Это заключение департамента, являвшееся, в общем, повторением того, что было сказано комитетом Попова, было утверждено Государственным советом. Но император Николай I положил резолюцию: «Там, где мера сия начата, неудобно сего отменять; но оставить до времени в тех губерниях, где еще к сему приступлено не было» [66].

Таким образом, многолетние репрессивные меры, предпринимавшиеся против евреев, были вновь осуждены, признаны не только бесцельными, но и безосновательными. Евреи оказались без вины виноватыми. Их жертвы никому не принесли пользы. Но и это не спасло евреев от новых таких же испытаний.

Против предубеждения бессильны и доводы разума, и опыт жизни. Несмотря на то, что, всесторонне рассмотрев вопрос о пребывании евреев в уездах, такие коллегиальные учреждения, как комитет Попова и Государственный совет, пришли к выводу, что своим бедственным состоянием крестьяне обязаны отнюдь не евреям, последние уже вскоре стали вновь подвергаться стеснениям: так, введены были ограничения на проживание в помещичьих селениях Черниговской и Полтавской губерний; там, где государственные крестьяне и казаки составляли менее одной десятой части местного населения, – евреи могли жить; там же, где названные группы равнялись десятой части или превышали ее, евреям запрещалось жить[67]. Затем было не дозволено пребывание евреев в военных поселениях; император Николай I разрешил евреям остаться в военных поселениях лишь при том условии, чтобы всех сыновей, не достигших 15-летнего возраста, они записали в военные кантонисты и чтобы в будущем все мальчики при рождении также записывались в кантонисты.

Что должен был пережить еврей, когда ему ставилась альтернатива: или разориться и, покинув насиженное место, отдать свою семью во власть голода, или же принести в жертву своих сыновей и отдать их туда, откуда мало кто выходил живым, оставшись в еврействе[68].

Этот же роковой вопрос был позже поставлен императором Николаем I военнослужащим, служившим вне черты оседлости и желавшим иметь при себе своих детей; дочерям было разрешено беспрепятственно находиться при отце, «…но сыну, – гласила резолюция государя, – не иначе как ежели отец согласен включить его в военные кантонисты, что впредь принять за правило» (1838 г.).

И невольно при таких условиях является вопрос, не предпринимались ли порою подобные стеснительные меры не только с целью кого-то охранять от эксплуатации евреев, а также с тем, чтобы рядом тяжких ограничений, способных довести еврея до отчаяния, побудить его отказаться от еврейства? В этом отношении законы о жительстве могли играть сравнительно небольшую роль; были другие области, более благоприятные для причинения евреям тягчайших страданий, – рекрутчина и школы кантонистов оросили кровью народную память. Но среди других мер воздействия стеснения в жительстве могли порою послужить последней каплей, долженствовавшей наполнить почти бездонную чашу еврейского терпения.

То были частные выселения. Но известно, что привычка – вторая натура. Благодаря легкости, с которой в течение десятилетий по разным поводам делались попытки к изгнанию евреев с насиженных мест, в бюрократических кругах установилось чрезвычайно легкомысленное отношение к этой суровой и бедственной мере, и даже многократные неудачи, постигавшие утопический план освобождения уездов от евреев, не могли побудить правительство отказаться от этого пути.

Над еврейским населением, проживавшим в деревнях и селах, нависла новая грозовая туча. В 1845 году евреям была запрещена раздробительная продажа питей в уездах, а вместе с тем им было не дозволено проживать впредь в корчмах, харчевнях и других подобных местах. Еще комитет Попова пришел к убеждению, что евреев не следует лишать этого старого занятия, столь тесно связанного с общим местным хозяйственным строем; теперь же вскоре обнаружилось, что в силу веками сложившихся экономических условий новый ограничительный закон не может быть фактически осуществлен.

Тогда, без долгих размышлений, было решено прибегнуть к старому средству – закон 1853 года потребовал, чтобы евреи, содержащие во владельческих имениях оброчные статьи, обязывались не жить в деревнях и селах. А затем, совершенно не ознакомившись с материалами по вопросу об удалении евреев из уездов, министерство внутренних дел распространило запрет проживания в деревнях на всех евреев вообще. Эти распоряжения, к счастью для евреев, затронули не только их интересы.

Некоторые палаты государственных имуществ, встретив затруднения при отдаче в содержание казенных оброчных статей, так как кроме евреев не было другого промышленного сословия, указали на проистекающий отсюда ущерб для казны; а киевский генерал-губернатор и главноначальствующий над почтовым департаментом обратили внимание на то, что новый запрет влечет за собою неблагоприятные последствия для почтовых станций, содержимых преимущественно евреями; при этом главно-начальствующий над почтовым департаментом отметил, что для устранения евреев от питейных промыслов надо предпринять меры, непосредственно направленные против этого, что уже и сделано правительством, но отнюдь не усугублять стеснения в отношении евреев вообще; а затем, напомнив о неудачах, которыми завершались попытки удалить евреев из уездов, главноначальствующий предварял, что и теперь эта мера приведет к тем же вредным последствиям, а потому единственный исход – отменить закон 1853 года.

Комитет об устройстве евреев также согласился с тем, что от запрещения жить в уездах следует освободить и тех евреев, из-за которых закон был издан, то есть арендующих помещичьи статьи и других, которые имеют полезные занятия; но при этом он предложил установить правило, что евреям вообще предоставлено лишь временное пребывание в уездах, срок которого зависит от продолжительности «полезного занятия».

Но Департамент государственной экономии (Государственного совета) признал необходимым сохранить за евреями во всей полноте право проживать в уездах, каковым они пользовались до закона 1853 года, и с этим согласился Государственный совет, мнение которого и было утверждено новым государем, Александром II*.

Таким образом, еще одна попытка удалить евреев из сел и деревень оказалась бесплодной. Но ей не суждено было быть последней – она возродилась 30 лет спустя.

Рукописные материалы; также в ВПСЗ, № 29902.

Города и местечки

Попытки Ковенского и Киевского городских обществ удалить от себя евреев – Черта еврейской оседлости в Вильне – Восстановление привилегии Киева и изгнание евреев (1828 г.) – Неудачная попытка к удалению евреев из Каменец-Подольского (1827 г.) – Выступление караимов против евреев – Выселение евреев из Севастополя и Николаева (1829 г.) – Ялта

«Переселить в города!» – таков был лозунг многочисленных законодательных актов, сурово применявшихся к евреям, жившим в деревнях и селах. Эти мероприятия объяснялись торгово-промышленной деятельностью евреев, в связи с чем признавалось естественным и справедливым создать для них в городах условия, благоприятные для их занятий, соответствующие их значению в сословно-городской жизни, подобающие их достоинству. Сообразно с этим Екатерина II предоставила евреям участие в сословно-муниципальном самоуправлении.

Но некоторые христианские общества стали делать попытки совершенно удалить евреев из своих городов.

Мысль о насильственном освобождении города от местного еврейского населения являлась отголоском прошлого. В Польше право евреев проживать в том или другом городе зависело от выгоды, которую представляло собою присутствие евреев; правильнее сказать, вопрос разрешался тем, в чью пользу склонялся спор по этому поводу между заинтересованными сторонами. Часто интересы королей, например, и городского населения не совпадали; короли за покровительство, оказываемое евреям, получали от них в той или другой форме вознаграждение, а города порою смотрели на торговлю евреев как на подрыв благосостояния городского христианского населения, и, таким образом, судьба евреев зависела от взаимоотношений между королем и городами. И если в одних случаях, помощью королевской власти, евреи добивались права проживания и торговли в том или ином пункте, то в других случаях евреям не только ставились препятствия к расширению в городе площади своей оседлости, хотя бы таковое вызывалось ростом населения, но привилегиями, которые короли даровали городам, евреи изгонялись с насиженных мест. Споры из-за евреев происходили и между отдельными группами городского населения.

Ко времени разделов Польши стремление городов удалять евреев, по-видимому, улеглось. Всё же подобные домогательства возбуждались и при русском правительстве.

Весьма любопытные сведения сохранились о многолетнем споре из-за проживания евреев в Ковно. По жалобе ковенского общества литовский надворный суд предписал в 1753 году «очистить от жительства евреев» городские земли, кому бы таковые ни принадлежали, при этом, однако, декрет не был распространен на старостинские замковые дома, вследствие чего ковенский староста поселил евреев «на грунтах старостинских», находившихся в стенах города же, и христиане не выразили тогда никакого недовольства. Но в 1761 году, превратно толкуя декрет и нарушая права старосты, горожане выгнали евреев. Евреи выступили с жалобами, и только в 1782 году надворный асессорский суд предоставил старосте вернуть евреев, которые и заняли свои прежние улицы – Замковую и Повил ейскую.

Христиане не протестовали против этого восстановления евреев в правах. Прошло еще несколько лет, и евреи постепенно перешли границы Замковой и Повилейской улиц и даже стали владеть домами в разных местах города; такое нарушение запрета вызывалось как потребностями окрестных евреев, торговая деятельность которых тяготела к Ковно, так и интересами христиан, связанных с евреями деловыми сношениями. И в этом случае одинаково бессильны были как декреты судов, так и «протестация» кагала (31 октября 1792 г.) в ковенском земском суде, имевшего, очевидно, причины быть недовольным тем, что христиане отдавали евреям дома в запретных улицах. Но в начале 1797 года христиане выступили со всеподданнейшим прошением, в котором, ссылаясь на привилегию Станислава Августа, запретившую евреям жить в Ковно, ходатайствовали об их изгнании.

При переходе Литвы к России за городами были сохранены их привилегии, и потому Павел I повелел литовскому губернатору выяснить, действительно ли Ковно имеет привилегию, и в утвердительном случае привести ее в исполнение.

Этим высочайшим повелением была поставлена на карту судьба многочисленной части еврейского населения: немало было городов, которые могли теперь вспомнить давние привилегии, совершенно закрывавшие евреям доступ в город или разрешавшие им селиться лишь на известном городском участке, и удаление евреев из Ковно повлекло бы за собою изгнание их и из других пунктов.

Просьба ковенских христиан заключалась в том, чтобы всех без изъятия евреев выселить из стен и окрестностей города, даже с употреблением воинской силы, и чтобы их товары были конфискованы в пользу христианского общества. Любопытно отметить, что в то время в уезде было 2701 христиан-мещан и 1508 евреев, причем первые платили податей 5834 р., а евреи, число коих, как мы видим, было чуть ли не вдвое меньше, платили 6633 р. И при таких-то условиях христиане жаловались, что евреи не дают им жить…

Надворный суд счел проживание евреев на Замковой и Повилейской улицах вполне законным (запретив вместе с тем евреям расширять старые дома или строить новые!); но, дабы не дать евреям возможности выйти за пределы этого участка, он предписал образовать особую комиссию, которая определила бы черту еврейской оседлости в городе. Что касается домов в запретной части города, перешедших к евреям по долгам, то суд потребовал, чтобы христиане, задолжавшие евреям, расплатились с ними и приняли обратно свои дома; в противном же случае христианское общество Ковно как юридическое лицо обязано заплатить евреям стоимость домов и вступить во владение ими.

Прося об изгнании евреев, ковенские мещане имели в виду извлечь двойную выгоду: избавиться от конкурентов в торговле и, кроме того, конфисковать в свою пользу их товары и воспользоваться суммами, выданными евреями под дома. По решению же надворного суда товары остались бы при евреях, а их дома в запретной части города не были бы безмездно возвращены христианам; более того, христианское общество должно было бы выплатить долги своих членов. Поэтому ковенские мещане «взяли на апелляцию» решение литовского надворного суда.

Между тем, пока литовский надворный суд рассматривал ковенское дело, возник вопрос о проживании евреев в Каменец-Подольском, каковой и был разрешен повелением императора Павла I (1797 г.): евреев «не высылать, а оставить на том основании, как они и в других городах свободное пребывание имеют».

Этим указом был нанесен удар привилегиям, охранявшим города от евреев, и прежде всего ковенским привилегиям.

Решение литовского надворного суда было составлено соответственно привилегии города Ковно, но такое решение теперь стало в противоречие с высочайшим повелением не выселять евреев из Каменец-Подольского. Ввиду этого, не решаясь войти к государю с докладом, основанном на постановлении надворного суда, генерал-прокурор предложил литовскому генерал-губернатору князю Репнину «определить цену» этого решения. И Репнин оценил по достоинству домогательства христианского общества: он объяснил, что все обыватели Ковно, за исключением малого числа иностранных и нескольких польских купцов, находятся в таком бедном состоянии, что удаление евреев опустошило бы город, – утруждавшие государя сами не знали, чего просили, и «следовали только застарелой их, легкомысленной и, так сказать, несмысленной к евреям зависти».

В результате государь повелел (июнь 1798 г.), чтобы поселившиеся в Ковно евреи были оставлены «в спокойном собственностью их владении, невозбранно отправляли ремесла и производили бы торговые дела беспрепятственно».

Однако старые напевы нелегко забываются. И когда в 1803 году три литовских города, среди них и Ковно, по уговору выступили с ходатайствами о том, чтобы евреи не избирались в магистраты, ковенское общество, как бы воспользовавшись случаем, вновь возбудило требование об изгнании евреев из города. Но Александр I согласился с мнением губернатора, «что просьба ковенского христианского общества о выводе евреев не может ныне иметь места…»[69].

Сообразно с этим были отклонены тожественные домогательства киевского христианского общества.

Ссылаясь на высочайший указ 1797 года, возобновивший старые грамоты и привилегии, дарованные Киеву, киевский магистрат предложил (1801 г.) губернатору Феныпу выселить из города всех евреев (11 купцов и 656 мещан с семействами). Действительно, привилегия 1619 года гласила, «чтобы ни один жид в городе Киеве и в части сего города под правом местных не жил, <…> чтобы каждый жид, откуда-либо в город приехавший, имел квартирование в гостином городском доме и, не проживая здесь больше одного дня, прочь из города выезжал». Но евреи поселились здесь на законном основании, согласно указу 1794 г., включившему Киевскую губернию в пределы черты оседлости, и мысль о выселении евреев из города, в силу архаического акта, представилась русским администраторам совершенно бесцельной и дикой. Губернатор Феныи не нашел «никакого резона», почему бы евреям жительство в Киеве могло быть воспрещено, а в донесении генерал-прокурору он отметил, что в городе среди мещан-христиан нет искусных мастеров, что большинство таковых евреи; равным образом христиане-купцы не заботятся о том, чтобы в лавках были нужные товары, городу же необходимы хорошие мастера и купцы, – следовательно, надо оставить евреев. Генерал-прокурор поддержал донесение губернатора; государь присоединился к их взгляду и повелел (февраль 1801 г.) «евреев, никуда не переселяя, оставить на жительстве в Киеве».

Все же несколько лет спустя киевское общество вновь возбудило ходатайство об удалении евреев, дабы, будто, с одной стороны, сохранить прежние привилегии, которыми запрещалось им торговать, а с другой – прекратить «происходящие от них беспорядки, многочисленные тяжбы и ссоры». Министр внутренних дел в своем докладе императору Александру I указал, что новой грамотой, данной Киеву в 1801 году, были сохранены лишь те права и преимущества, которые до сих пор не отменены и которые соответствуют общим законам; евреям предоставлено жительство именно в городах, где их деятельность считается более полезной; если же происходят от евреев беспорядки, то таковые должны прекращаться «бдительностью начальства и действием законов». На основании этого представления государь (1810 г.) повелел оставить евреев в Киеве по-прежнему.

Однако эти благоприятные постановления не могли служить руководящим началом, раз законы о евреях покоились вообще не на их нуждах и справедливых требованиях, а на интересах, весьма часто проблематичных, на грубых, вздорных домогательствах различных групп окружающего населения. Всё зависело то от случая, то от общего настроения правительственных сфер в отношении евреев.

Если хронологически проследить ограничительные законы о жительстве евреев в городах, то прежде всего мы узнаем, что когда в 1809 году в Черниговской губернии был учрежден поветовый город Ново-Зыбка, то евреям не дозволили поселяться и приписываться в нем. Служило ли это запрещение наградой или наказанием для нового города, не видно из соответствующего официального акта, но можно смело предположить, что то было своего рода «привилегией» наподобие тех, которые существовали во многих бывших польских городах и которые сохранили свою силу и под русским господством.

В первом ряду таких привилегированных городов следует поставить Вильну.

Стеснения в праве жительства явились здесь наследием далекого прошлого; опираясь на привилегию 1633 года, асессорский суд постановил в 1783 году, чтобы евреи не жили на двух улицах, ведущих: 1) от Острой Брамы до кафедрального собора и 2) от Троицкой Брамы до костела Святого Иоанна. Этот запрет остался формально в силе и по переходе края к России. Указом Сената (1811 г.) было определено считать постановление асессорского суда не отмененным. Однако, по-видимому, благодаря справедливому отношению к евреям со стороны военного литовского губернатора А.М.Римского-Корсакова, запрет не осуществлялся: требования повседневной жизни побуждали отдельных евреев селиться в недоступных улицах и вести здесь свои дела. Этому способствовали некоторые христиане-домовладельцы, конечно, в личных интересах.

Но другие христиане, враждебно относившиеся к евреям как к конкурентам, возбудили жалобы по этому поводу, и тогда новым указом (1816 г.) Сенат подтвердил давнее запрещение евреям жить на упомянутых улицах.

Римский-Корсаков нашел это решение неправильным; пытаясь склонить Сенат на свою сторону, он объяснил ему, что привилегия 1633 года вызвана была неопрятностью тогдашних евреев и отсутствием полиции, каковые обстоятельства утратили теперь значение. Но уже вскоре губернатор понял, что вопрос с прежней санитарной почвы перенесен на религиозную. Министр духовных дел иностранных исповеданий князь Голицын выставил в пользу запрета то обстоятельство, что на этих улицах бывают крестные ходы, а на воротах Острой Брамы имеется образ Богородицы, вследствие чего, будто, «при неуважении евреев к святыне», происходят беспорядки. Легко понять, что евреи, притесняемые и оскорбляемые, были слишком осторожны, чтобы проявлять неуважение к святыне, но христиане признавали, очевидно, за святотатство уже то одно, что евреи появлялись здесь. Вопрос не был тогда разрешен в законодательном порядке; тем не менее (сентябрь 1823 г.) в Вильне было опубликовано извещение полиции, чтобы христиане не осмеливались сдавать евреям помещения на запретных улицах[70]. Но, встречая верных союзников в лице домохозяев-христиан, евреи продолжали проживать на привилегированных улицах, что вызывало дальнейшие жалобы со стороны прочих христиан.

Наконец, в 1831 году император Николай I потребовал, чтобы вопрос был окончательно разрешен, в связи с чем только в 1836 году был введен соответствующий специальный закон[71].

В царствование императора Николая I, столь богатое репрессиями в отношении еврейского населения, тяжелый удар древних привилегий испытали на себе и киевские евреи, уже дважды счастливо избегавшие его. В угоду купечеству губернатор Бухарин, находя существование в Киеве кагала и еврейского молитвенного дома не соответственным не только месту, где покоятся мощи угодников, но и привилегии города, возбудил вопрос об удалении всех евреев. Министр духовных дел, почитая необходимым охранять силу привилегий, признал, что Киев относится к числу городов, где евреи могут проживать лишь временно. К этому мнению присоединился и министр внутренних дел. По его словам, привилегии Киева, подтвержденные русскими государями, столь ясны, что нельзя не признать за его гражданами права добиваться освобождения от евреев.

Но, наряду с такими привилегиями, имелись высочайшие указы, разрешавшие евреям жительство в Киеве. Таким образом, чтобы удалить евреев, надо было лишить высочайшие указы всякой силы – и министр не остановился пред этим. Закон 1794 года, расширивший черту оседлости несколькими губерниями, говорил, по словам министра, только о торге, но не о жительстве, следовательно, привилегия против оседлости евреев сохранила свое значение. Правда, министру всё же пришлось признать, что другие указы, благоприятные для евреев, во всяком случае подтвердили право пребывания в Киеве за теми из них, которые уже в то время жили там. Но и при этом условии «для удовлетворения справедливым исканиям граждан» министр предложил удалить в короткий срок из Киева всех евреев, разрешив временное пребывание лишь отдельным группам. Комитет министров хотел было не торопиться с этим делом, но император Николай I повелел сейчас же истребовать заключение киевского генерал-губернатора, чтобы затем, не откладывая, разрешить вопрос. Генерал-губернатор попытался еще более ослабить высочайшие указы, благоприятные для евреев, – так, например, закон 1794 года говорил о Киевской губернии, но не о самом Киеве; вообще же, заявил он, если привилегии города Риги были достаточны, чтобы выселить оттуда евреев, «то весьма бы справедливо было поступить таким же образом и в Киеве, дабы тем показать твердость высочайших постановлений»[72]. Каким образом нарушение двух специальных высочайших повелений о дозволении евреям оставаться в Киеве могло показать твердость высочайших постановлений, понять трудно. Но Комитет министров понял другое: ему стало ясным, что участь киевских евреев предрешена, и он согласился на удаление их из города, и вследствие этого последовало запрещение (2 декабря 1827 г.) евреям впредь водворяться в городе; лишь некоторые категории (купцы первой и второй гильдий и др.) могли приезжать на определенное время, а те, кого новый закон застал здесь уже осевшими, подлежали высылке: одни – в течение года, другие, владевшие собственностью, – в течение двух лет.

Уже в продолжение трех десятилетий евреи селились в Киеве на законном основании; в течение этого времени они завязали разнообразные деловые сношения с прочим населением, обзавелись недвижимой собственностью, и вот, без попытки глубже вникнуть в действительное положение вещей, издается репрессивный закон, которому к тому же придают обратную силу.

Бедный класс не знал, куда направиться. Когда же изгоняемые стали просить об отводе земли в Черниговской губернии, им отказали, так как это не соответствовало правилам о переводе евреев из одной губернии в другую. Отклонено было и ходатайство о разрешении поселиться по крайней мере в одной только части города (на левом берегу реки Лыбедь). Однако вскоре новый губернатор засвидетельствовал, что евреям-собственникам грозит разорение, так как христиане, зная об их вынужденном выселении, назначают по своему произволу цены; с этим согласился и военный губернатор, ввиду чего для этой категории была сделана отсрочка на один год. Конечно, год спустя эти евреи возбудили ходатайство о новой отсрочке; им теперь помогли «политические обстоятельства, в коих евреи могут иногда употребиться с пользою»; генерал-фельдмаршал Сакен признал необходимым совершенно отменить выселение евреев впредь до нового распоряжения; но государь на это не согласился, назначив трехгодичную отсрочку (февраль 1831 г.). Когда же этот срок истек и евреи опять выступили с ходатайством о разрешении им поселиться «особым форштадтом» на берегу Лыбеди, за них заступился киевский военный губернатор генерал-адъютант Левашов.

Ссылаясь на примеры благожелательности правительства к евреям вообще и напоминая слова указа императора Александра I, что беспорядки, происходящие от отдельных евреев, должны прекращаться лишь бдительностью начальства и действием закона, Левашов заявил, что он не находит препятствий к удовлетворению просьбы евреев, признавая оставление евреев в Киеве полезным и в том отношении, что они, при умеренности и простоте жизни, имеют возможность продавать товары гораздо дешевле, так что с их высылкою многие товары и изделия не только вздорожают, но их вовсе нельзя будет иметь; поэтому «нельзя не предпочесть пользы жителей личным выгодам, ожидаемым христианским купечеством от удаления евреев»[73] Комитет министров в принципе согласился с мнением Левашова и предложил отвести для евреев особое место вблизи Киева, вместе с тем дав евреям новую отсрочку для ликвидации дел в городе. Но император Николай I положил резолюцию: «отсрочить, как предложено, согласен, но отнюдь под Киевом не селиться».

Левашов выступил в защиту евреев и тогда, когда он был приглашен в заседание Департамента законов Государственного совета, рассматривавшего проект Положения о евреях 1835 года; Левашов вновь указал, что как только начали выселять евреев из Киева, всё необходимое как частным лицам, так и казне, вздорожало, из чего легко заключить, что домогательства нескольких купцов-христиан клонились не к сохранению привилегий, никогда не имевших своей силы, но к устранению конкуренции, к введению монополии, «столь же удобной в Киеве при незначительном числе торговых людей, сколь вредной для города и самой казны». Впрочем, зная отношение высшей власти к затронутому вопросу, Левашов готов был бы согласиться на одну лишь меру: постепенно переместить евреев из лучших частей города, в которых они подают иногда повод к неудовольствию своей неопрятностью. Департамент законов признал справедливость доводов Левашова и, хотя ему было известно отрицательное отношение государя к оставлению евреев в Киеве, имел мужество постановить: представить государю соответствующие объяснения. В Государственном совете к этому мнению присоединились 14 членов; прочие же 15 членов не сочли возможным обсуждать вопрос, уже предрешенный высочайшими резолюциями, и благодаря этому положение 1835 года санкционировало запрещение евреям жить в Киеве[74].

Так было покончено с киевскими евреями на бумаге. Но фактически вопрос отнюдь не был разрешен, а только осложнен. Евреи были поголовно удалены, остались, вероятно, лишь немногие. Прошло десять лет, и генерал-губернатор, убедившись, что киевское население нуждается в торгово-промышленной деятельности евреев, счел нужным выступить с ходатайством о том, чтобы доступ в город для временного пребывания, помимо купцов первой и второй гильдий, был разрешен и другим категориям евреев: для привоза жизненных припасов и пассажиров, для сдачи ремесленных произведений. Конечно, это явится нарушением устоев, на которых покоятся законы, запретившие евреям жительство в Киеве. Поэтому чтобы по возможности предотвратить водворение их в городе, столь неугодное купечеству, надо принять особые меры: на заставах евреев будут встречать специально назначенные смотрители и выдавать им срочные билеты; еврея, который проник бы в город без билета или остался бы позже срока, ожидают принудительные общественные работы; для надзора же за временно пребывающими в городе евреями учреждаются два подворья (в Лыбедской и Подольской частях), вне коих евреи не могут находить ночлег.

При таких предупредительных мерах предложение генерал-губернатора было признано приемлемым.

Суетливое движение против евреев в Вильне и Киеве не могло остаться в пределах только этих городов; легкая возможность избавиться от конкурентов была слишком заманчива, чтобы и другие города не попытались освежить запыленные привилегии. Инициативу в этом отношении проявил ревностный президент Каменец-Подольского магистрата: он предложил в 1827 году совершенно удалить евреев из города. Но привилегии Каменец-Подольского были отменены еще в 1797 году императором Павлом I; поэтому губернатор не признал возможным потребовать выселения из города; но вместе с тем он предложил вывести евреев из части, составляющей собственно город, и поселить их в другой, не застроенной местности, – появляться же в запретных частях дозволить евреям лишь днем, «без ночлега». Губернатор полагал, что его проект удовлетворит и евреев, и правительство и послужит даже примером для прочих городов.

Действительно, функционировавший в то время Еврейский комитет из директоров разных департаментов, вырабатывавший тогда положение о евреях, признал, что «для удобнейшего наблюдения за евреями со стороны начальства» должно быть установлено правило, чтобы евреи жили лишь в части города, специально для них предназначенной. Но эта идея не встретила сочувствия. Генерал-губернатор Левашов допустил бы в крайнем случае выселение евреев из Каменец-Подольского, если бы для христиан не оставалось свободного места, – но простора еще достаточно; он согласен и на устройство гетто, как о том его просили киевские евреи, но не следует же выселять всех поголовно евреев (им принадлежит подавляющая часть домов), а лишь тех из них, которые не имеют недвижимой собственности. Но и при этих уступках трезвый администратор не умолчал о том, что, если бы в жителях-христианах возбудить любовь к труду – желание улучшить свое состояние, – они вытеснили бы евреев и без принудительных мер. Отрицательно отнесся к стеснению евреев также министр внутренних дел, мнение которого и одержало победу: евреям было дозволено по-прежнему жить в Каменец-Подольском и водворяться на старых местах; впрочем, строить новые дома допустимо только в определенном районе (1833 г.). Мечта каменец-подольского губернатора об устройстве гетто во всех городах черты оседлости не осуществилась.

Однако в Ковно, находившемся в отношении жительства евреев в таких же условиях, как и Каменец-Подольский, были вскоре введены, по просьбе 14 христиан, ограничения как для вновь поселяющихся евреев, которым было предоставлено строиться лишь в форштадте, так и для тех давно осевших здесь, которые владели деревянными домами; им было запрещено восстанавливать деревянные строения; они должны были заменять их каменными – или переходить в форштадт, причем продать свой деревянный дом можно было лишь тому, кто обязуется выстроить каменный (1846 г.). А в Житомире (1854 г.) евреям было запрещено жить в некоторых кварталах «как составляющих лучшую и главную часть города»; на запретных улицах им разрешалось владеть домами лишь для сдачи их внаем христианам*.

Дурные примеры, как известно, заразительны. Игра в «привилегии», оказавшаяся столь удачной для виленцев и киевлян, возбудила аппетит и в той группе населения, от которой менее всего можно было ожидать борьбы с евреями такими исключительными средствами: то были караимы города Трок.

Когда в силу положения 1804 года евреев стали выселять из уездов Виленской губернии, некоторые из них водворились, с ведома властей, в Троках, причем жившие здесь караимы не выразили никакого протеста. После пожара в городе оставались незастроенными принадлежавшие христианам земли, которые и были приобретены евреями для постройки домов. Вдруг в 1809 году караимы, опираясь на привилегии польских королей, предоставлявшие им исключительное право на проживание в Троках, возбудили дело об удалении из города всех евреев; таким путем они хотели избавиться от конкурентов, а вместе с тем скупить по низкой цене дома изгнанников. Однако главный суд не признал домогательства караимов законными. Прошло несколько лет, и караимы возобновили борьбу, обратившись с жалобой к государю. Евреям было трудно защищаться; они могли с большим или меньшим успехом свидетельствовать, что привилегии, на которые ссылаются караимы, не обладают законной силой, но указание на то, что эти архаические документы уже больше не соответствуют по своему содержанию просвещенному веку, не могло произвести на правительство желанного впечатления; евреи могли фактическими данными подтвердить, что они не нарушили давнего постановления «синагоги» не переходить границы земельной собственности караимов и не вредить им в их промышленной деятельности; но как они могли доказать, что караимы отнюдь не олицетворение добродетели, как они себя выставляют, а евреи уже вовсе не так порочны, как о том гласили сведения, собранные на месте одним из министерств? Местные административные лица и учреждения высказались за оставление евреев в Троках, но цесаревич Константин нашел, что евреев нужно удалить по примеру того, как законом 1827 года от них был освобожден Киев. На защиту евреев поднялся также министр финансов; приведя в пользу своего мнения ряд соображений, он, между

прочим, указал на то, что Киев совершенно не может служить примером: помимо того, что при выселении евреев из Киева могли иметься в виду другие причины, а не одна только сила привилегий, ссылка на эти старинные акты тем менее допустима, что в других городах евреи пользуются свободным проживанием вопреки привилегиям. Общее собрание Сената согласилось с доводами министра о невысылке евреев, но так как этим нарушались привилегии караимов, дело перешло на рассмотрение Государственного совета; здесь председательствовал Новосильцов, по докладу которого цесаревич в свое время высказался за удаление евреев; под влиянием председателя Государственный совет признал привилегии законными и вследствие этого постановил удалить из Трок в короткий срок всех евреев (1835 г.). Таким образом, в угоду 174 караимам 192 еврея должны были лишиться крова и имущества[75].

Во всех этих случаях враги евреев добивались успеха помощью своего рода талисмана – привилегий. Сильно обтрепанные, они служили кое-каким покровом для корыстных целей. Но были города, где привилегий не существовало, как, например, Севастополь и Николаев. Но это не значило, что евреи, поселившиеся здесь на законном основании, были обеспечены от внезапного изгнания. По соображениям, официально не указанным, но, несомненно, относившимся к области государственной обороны, император Николай I, «найдя неудобным и вредным» пребывание в этих городах евреев, за исключением тех, которые находились на военной службе, повелел (в 1829 году) министру внутренних дел поднести к подписи указ об удалении евреев из Севастополя и Николаева на тех же основаниях, как в Киеве; при этом заранее были запрещены послабления, сделанные в отношении киевских изгнанников. Вполне естественно при таких условиях, что в Севастополе и Николаеве произошло то же, что и в Киеве. Начались отсрочки. Некоторые евреи, имевшие обязательства к казне по поставкам и подрядам, заявили, что высылка служащих у них евреев лишит их возможности выполнить свои обязательства. Адмирал Грейг, севастопольский и николаевский военный губернатор, признал эти доводы правильными и заслуживающими особого внимания правительства и в своем донесении министру внутренних дел присовокупил, что и другие евреи, имеющие собственность, не должны быть лишены прислуги и служащих, что продажа недвижимой собственности в течение короткого срока невозможна, а потому ремесленникам и мелким торговцам грозит разорение, и единственное, чем можно предотвратить столь гибельные последствия, это чтобы казна, в случае надобности, заплатила евреям за их собственность.

С виду эти обстоятельства касались интересов одного только еврейского населения, а потому они могли и не быть приняты во внимание. Но оказалось, что от выселения евреев должны были пострадать и христианские общества; в Николаеве с удалением евреев отбывание воинского постоя и содержание городских присутственных мест упало бы таким тяжким бременем на христиан, что они едва ли выполнили бы эти обязанности; к тому же Николаев лишился бы почти всех ремесленников. Высочайшее повеление об удалении евреев, сознавал Грейг, должно быть выполнено, но в том же повелении указано, чтобы евреям не были чинимы притеснения, и это формально дало адмиралу право обратиться в Петербург за разъяснениями. Начальник морского штаба князь Меншиков понял мотивировку Грейга и, со своей стороны, будто желая освободить правительство от упрека в разорении евреев, высказался за необходимость отсрочить выселение и вообще сделать облегчения, требуемые обстоятельствами, указанными Грейгом. Комитет с этим согласился, каковое решение и было высочайше утверждено 10 июня 1830 года*. Однако вскоре срок для выселения стал приближаться, и евреям надо было подумать о новой отсрочке. Нет худа без добра. В 1830–1831 годах на юге свирепствовала холера, и она-то дала повод евреям, по наступлении срока, назначенного для выселения, просить о новой льготе; военный губернатор, со своей стороны, также «убедительно» ходатайствовал об отсрочке, и она, с высочайшего разрешения, была дана еще на один год (5 июля 1832 г.). В 1842 году Сенат возбудил вопрос о совершенном запрещении евреям приезжать в Севастополь даже на самое короткое время, но государь отверг это предложение; однако, в виде изъятия из общего правила о временном пребывании евреев в запретных местах, он разрешил им оставаться в Севастополе не долее одного месяца.

По личной воле императора Николая I, в силу его словесного приказания, отданного в бытность на юге Крыма генерал-губернатору графу Воронцову, столь энергично боровшемуся против ограничения евреев в правах, водворение евреев было запрещено и в Ялте. Это распоряжение не вошло в свод законов, но оно строго исполнялось.

Особый мир в отношении права жительства евреев представляла и полоса вдоль западной границы России. Еще в 1812 году, чтобы побороть контрабандные промыслы среди евреев, было постановлено удалить их в Волынской губернии из помещичьих селений вблизи границы и домов в пограничных поветах в те местечки и кагалы, к которым они приписаны. Однако это распоряжение не было выполнено, и в 1816 году соответствующее требование пришлось повторить, причем было указано, что евреи должны быть удалены за 50 верст от границы; в пограничной полосе они могли оставаться только в местечках. По донесению местных властей, это выселение продолжалось до 1821 года, но потом многие евреи вновь водворились в деревнях и корчмах. Так прошло три года, пока правительство опять не вспомнило, что под видом содержания корчем и мельниц евреи могут заниматься контрабандой, и тогда запрещение жить в пограничной полосе вне городов и местечек было распространено на все западные губернии; исключение было сделано для собственников корчем, мельниц и домов, причем, однако, император Александр I по личной инициативе внес дополнение в том смысле, что свою недвижимую собственность здешние евреи могут продавать только христианам, дабы таким образом не передавалось право проживания другому лицу путем уступки ему недвижимости (1825 г.). Позже эти правила были распространены и на Бессарабскую губернию (1839 г.). А затем (1843 г.) последовало высочайшее повеление о выселении поголовно всех евреев из 50-верстной пограничной полосы, «…предоставя имеющим собственные дома продать их в двухгодичный срок и исполнить без всяких отговорок»*.

Как ни решительно было это повеление, правительство всё же признало нужным осторожными шагами склонить государя хотя бы на некоторое смягчение условий выселения, и государь согласился увеличить двухгодичный срок до четырехлетнего, фабрикантов вовсе не выселять, а представить их список государю и проч. Но вся разрушительная сила повеления, заключавшаяся в удалении евреев не только из селений, но и из городов и местечек, была полностью сохранена.

Эта мера явилась столь же бедственной, как и предпринятое в начале века поголовное удаление из сел и деревень. В многочисленных местностях здесь проживало весьма значительное еврейское население, которое в своей известной части обладало недвижимой собственностью. И единственное, что спасло евреев от окончательной гибели, это то, что распоряжение было выполнено только частично: евреев выселяли, но не выселили. Терпя преследования, притеснения, многие из них остались на местах, потому что им некуда было идти. И местная администрация была бессильна бороться с этим открытым нарушением закона, не отвечавшего требованиям жизни.

Когда правила о 50-верстной полосе были распространены и на Бессарабскую губернию, евреи, жившие в уезде города Кагула, стали просить о дозволении им поселиться в городе. Это ходатайство было поддержано новороссийским генерал-губернатором; в своем представлении министру внутренних дел он указывал, что водворение евреев принесло бы пользу Кагулу, в котором мало жителей и нет ни одного торговца, а вместе с тем город находится в таких условиях, которые устраняют возможность контрабандных промыслов. Предложение генерал-губернатора было принято Комитетом министров, но на его журнале император Николай I положил резолюцию: «Никак не согласен; и впредь во вновь открываемых городах и местечках в полосе 100 верст вдоль по границам не дозволять селиться евреям» (1840 г.).

Параллельные «черты оседлости»

Курляндия и Царство Польское – Меры к «уменьшению числа евреев» в Курляндии – Специальный сбор «гелейт-цолль» – Разнообразные стеснения в Варшаве в отношении жительства – Борьба среди христиан из-за евреев

Пределы черты еврейской оседлости, установленные Екатериной II (закон 1791 г.), постепенно значительно расширились: в ее состав вошли обширные польские области, перешедшие к России по двум последним разделам; в 1799 году право гражданства было распространено на Курляндию; в 1815 году Россия присоединила к себе территорию Царства Польского, на которой проживало многочисленное еврейское население; в 1818 году в русское подданство были приняты евреи, жившие во вновь присоединенной Бессарабской области.

Бессарабская губерния слилась с чертой еврейской оседлости – принимая меры к заселению края, правительство не отказывало и евреям в льготах, которые побуждали бы их водворяться здесь.

В исключительном положении оказались Курляндская губерния и Царство Польское. Эти местности были превращены в особые, своеобразные «черты оседлости». Евреи не местного происхождения не могли селиться здесь, причем евреи Царства Польского были лишены права водворяться на постоянное жительство в черте оседлости[76], а евреи из Курляндии, селившиеся вне ее, или еврейки, выходившие замуж за некурляндского еврея, утрачивали право возвращаться на родину.

Уже в момент предоставления курляндским евреям гражданских прав местные власти, под влиянием, несомненно, некоторых общественных элементов, обнаружили свое нерасположение к ним; закон 1799 года был истолкован в том смысле, что правом проживания здесь пользуются лишь потомки евреев, в то время приписанных (1806 г.); тем не менее число курляндских евреев постепенно возросло благодаря тому, как объясняли власти, что курляндские евреи давали чужим евреям удостоверения, что последние также местного происхождения. Наконец, в 1827 году митавские купцы и ремесленники обратились к государю с просьбой об ограничении числа евреев в Митаве, вследствие чего генерал-губернатору Паулуччи было предписано выработать план «об уменьшении числа евреев». Так как в Лифляндии евреи могли жить только в Риге и Шлоке, причем из других губерний здесь евреев не приписывали, то Паулуччи нашел, что никаких мер против здешних евреев принимать не следует[77]. Что касается Курляндии, то евреев, которые фактически принадлежат к другим губерниям, надо водворить на старые места; евреи неизвестного происхождения, если имеют средства, могут остаться в Курляндии, неимущие же подлежат высылке в Сибирь. Предложение Паулуччи было несколько смягчено Еврейским комитетом в том смысле, чтобы евреи, отмеченные по последней переписи, почитались местными, а ссылка в Сибирь заменена высылкой в губернии черты, и эти-то меры получили силу закона (1829 г.)[78]. Но уже вскоре оказалось, что закон не может быть выполнен; слишком много было незаписанных по последней ревизии и подлежавших высылке; поэтому два года спустя пришлось исходатайствовать разрешение не высылать тех из этой категории, которые докажут, что у них имеются законные занятия[79].

Привилегия, которою пользовалась Курляндия в отношении евреев, не была конечной целью, к которой могли бы стремиться их недруги-конкуренты; как ни заманчиво было право исключать из числа своих жителей евреев, временно переселившихся в другой край, или еврейку, вышедшую замуж за чужака, Курляндия, думается, отказалась бы от этой льготы, чтобы воспользоваться той, которая была предоставлена Царству Польскому; этот край извлекал ощутительную пользу от каждого еврея из России, который по торговым или иным делам на время приезжал сюда. Для евреев из России Царство Польское представлялось иностранным государством; наравне с иностранными евреями русские евреи уплачивали здесь специальный сбор, так называемый гелейт-цолль, установленный еще прежней прусской властью.

В 1819 году «депутат еврейского народа» Зунд ель Зонненберг выступил с ходатайством о том, чтобы евреи из России не подлежали таможенному сбору, так как они не могут почитаться в Царстве Польском иностранцами, но наместник Зайончек высказался против удовлетворения ходатайства. А министр статс-секретарь Царства Польского Соболевский выставил следующие мотивы в пользу сохранения сбора: гелейт-цолль составляет определенный доход казны Царства Польского; в случае же отмены сбора в отношении русских евреев австрийские и прусские евреи стали бы приезжать в край под видом русских, избегая таким образом уплаты сбора, а это было бы убыточно.

В 1826 году подобная же просьба была возбуждена ковенскими евреями; по поводу нее возникла переписка между членами Еврейского комитета, и один из них, считая правильной отмену сбора в отношении русских евреев, указал на то, что евреи Царства Польского, приезжая в Россию, не облагаются специальными сборами, а потому, по взаимности, русские евреи также должны быть свободны от сбора в Царстве Польском. Эта мысль едва не оказалась роковою. Цесаревич Константин Павлович не только признал необходимым сохранить этот сбор (уменьшив его лишь соразмерно полу, возрасту и промыслу каждого еврея в отдельности), но даже предложил, «в видах взаимности», распространить гелейт-цолль также на евреев Царства Польского, приезжающих в Россию. Этот проект был в принципе одобрен императором Николаем I, поручившим министру Канкрину составить соответствующие правила. Но Канкрин предложил уменьшить гелейт-цолль наполовину (9½ польского злотого), отнюдь не распространяя этого сбора на евреев Царства Польского, приезжающих в Россию, что и было принято, и в таком виде налог существовал до 1850 года[80].

Было бы ошибочным думать, будто доступ евреям из России в Царство Польское был потому затруднен сбором, что жизнь евреев протекала здесь в лучших условиях. Напротив, такие стеснения, какие чинились евреям в Царстве Польском, не были известны в черте оседлости. Ограничения, существовавшие в Киеве, Вильне и некоторых других городах, являлись исключением из общего правила, в силу которого евреи пользовались в городах полной свободой в жительстве. Здесь же, в Царстве Польском, ограничение евреев в праве жительства и передвижения в городах было возведено в целую систему.

Не уходя в более отдаленное прошлое, нельзя, однако, не остановиться на истории этих ограничений с того момента, когда власть в герцогстве Варшавском, официально представленная в лице бессильного саксонского короля, фактически принадлежала польскому обществу.

Ранее всего ограничения были введены в Варшаве, которая и стала прототипом для других городов.

Еще прусское правительство потребовало удаления евреев из главных улиц Варшавы, и это правило магистрат стал приводить в исполнение в конце 1808 года, несмотря на то, что распоряжения прусской власти уже не могли в то время иметь значение, а евреи еще недавно, в тяжелые дни, пережитые новым государством, приняли участие в займе городу. В следующем же году последовал специальный королевский указ о месте жительства евреев в Варшаве. Приняв в соображение, будто слишком большое скопление евреев влечет за собою разные опасные последствия, как то пожары и потерю здоровья, и что переполнение евреями главных улиц домов мешает удобству публики, указ закрыл для евреев ряд лучших улиц.

Впрочем, дабы внушить еврейскому народу мысль, будто правительство не стремится исключить его из среды других жителей в том случае, если он постарается быть того достойным, указ сделал изъятие: на запретных улицах могли проживать по два семейства, которые удовлетворяли бы ряду условий; так, например, следовало обладать капиталом в 60 тысяч польских злотых, уметь читать и писать по-польски или по-французски, или по крайней мере по-немецки, посылать своих детей в общие школы, не иметь внешних отличий от прочего населения и так далее.

Распоряжение о выселении евреев из запретных улиц вызвало в варшавском христианском обществе раскол.

Правда, эта междоусобная борьба – не во имя справедливости к евреям, а из личных интересов – была по необходимости прервана, когда 21 апреля того же года Варшава была занята австрийцами; пред лицом этого врага варшавское правительство оказалось не столь сильным, как пред группой обывателей-евреев. Но когда, помощью Наполеона, Варшава вновь перешла к полякам, выселение евреев из запретных улиц стало как бы важнейшей государственной задачей. В защиту евреев выступили христиане, заинтересованные в том, чтобы евреи по-прежнему занимали помещения в их домах, но муниципалитет воспротивился подобным домогательствам, подчеркивая, что эти христиане преследуют лишь личные цели. Видные местные евреи представили королю ходатайство хотя бы об отсрочке выселения: «В отношении общественных обязанностей, – говорили они, – нас признают гражданами и в то же время считают недостойными пользоваться благами законов». Однако ограничительные правила были сохранены в силе и даже усугублены: на запретных улицах было возбранено не только жить, но и содержать лавки; угловые дома, выходящие одной стороной на запретную, а другой – на доступную улицу, были объявлены закрытыми для евреев. Это вызвало новый протест со стороны домохозяев, которые, в ожидании нанимателей-евреев, приспособили свои здания к условиям, специально установленным для евреев; в виду этого дома были разделены на две части: дозволенную и недозволенную для сдачи в наем евреям.

Все эти ограничения были не только подтверждены, но даже расширены русской властью. Мотивируя тем, что некоторые населенные евреями улицы не соответствуют, по своему внешнему виду, близ расположенному Саксонскому саду, служащему лучшим местом для гуляний, наместник предложил императору Александру I причислить их, а также другие центральные улицы, к запретным частям города, что и было санкционировано.

И опять домовладельцы, которым предстояло лишиться жильцов, обратились к государю с просьбой не выселять евреев: если вопрос идет о чистоте улиц, они сами сделаюсь всё необходимое. Сами же евреи просили государя (1823 г.) об отсрочке нового закона на десять лет, указывая, что если новый закон имеет целью побудить евреев приобретать или строить новые дома, то нужно дать на это время; но государь отклонил ходатайство. Когда срок приблизился, домовладельцы стали просить государя оставить евреев хотя бы еще на одну зиму, и государь поручил наместнику высказать свои соображения. Но тут вмешались в дело те домовладельцы доступных для еврейского населения улиц, которые, предвидя, что выселенные евреи по необходимости направятся к ним, сделали нужные приготовления в своих домах – они умоляли правительство не лишать их давно ожидаемых жильцов, и к этому ходатайству об оставлении в силе указа о выселении присоединились и сами евреи, именно те, которые владели домами: в их интересах было, чтобы евреи с запретных улиц переселились в их район. Несколько позже, «принимая в соображение, что часть улицы Хмельной, от Нового Света до Братской, как значительно уже застроенная, может быть причислена к разряду главных, а по близости к железной дороге постепенно еще будет принимать лучший вид», Совет Управления (1847 г.) причислил и эту улицу к запретным.

Вообще ни один еврей не мог поселиться в Варшаве без специального разрешения правительственной комиссии внутренних дел, а такое разрешение получали лишь те, кто владел капиталом в 60 тысяч злотых, обязывался строить каменный дом и т. п.

Особая стеснительная мера была установлена для евреев, прибывавших сюда на время, в виде так называемого «билетного сбора» (Tagzettel); сбор шел значительнейшей частью в кассу города, кое-что поступало в пользу еврейских училищ. Пропускные билеты продавались на заставе; кто оставался несколько дней, должен был брать ежедневно такие билеты в городской ратуше. Билет был действителен с 12 часов ночи на одни сутки; чтобы пробыть хотя бы лишний час, надо было брать новый билет. Варшавские евреи при выходе из города, во избежание уплаты сбора, снабжались у рогатки знаками, отбиравшимися при возвращении домой.

Стеснения, существовавшие в Варшаве, были введены в несколько смягченной форме и в других городах. Еще правительство герцогства Варшавского, надеясь, что при удачном походе Наполеона в Россию к герцогству будут присоединены земли со значительным еврейским населением, побуждало муниципалитеты ходатайствовать об ограничении евреев в праве жительства, но гибель самого герцогства (1813 г.) положила конец этой провокации[81]. Когда же выяснилось, что петербургское правительство вообще санкционирует предложения варшавского правительства в пользу умаления прав евреев, длинный ряд городов легко добился введения у себя разнообразных ограничений; были возобновлены старинные привилегии; этому помогло и то, что в свое время господствовавшее в некоторых частях Царства Польского австрийское правительство дало право городам воспользоваться старыми привилегиями De non tolerandis Judaeis[82], если только таковые действительно имеются. В момент образования Царства Польского (1815 г.) было 83 города, имевших право не принимать евреев на жительство; в 20-х годах, с санкции наместника, прибавилось около 30 таких городов; в 1856 году из числа 453 городов края только в 246 городах евреи пользовались свободой водворения и жительства; в 31 городе существовали определенные кварталы, вне которых, наподобие Варшавы, могли жить лишь привилегированные евреи, отвечавшие особым материальным или культурным условиям; в 90 городах евреи или вовсе не могли жить, или только в отдельных частях. Впрочем, здесь, как и всюду, жизнь не всегда стеснялась бумажными требованиями, и были города, в которых евреи жили вопреки запретам, и христиане не роптали.

Помимо упомянутых стеснений, указом Совета Управления (1823 г.) в 21-верстной пограничной полосе вдоль Австрии, Пруссии и России было запрещено жительство всем евреям, за исключением лишь отдельных групп (земледельцы, ремесленники и др.); для жительства требовалось особое разрешение, которое надо было возобновлять ежегодно; позже (1851 г.) эти стеснения были усилены: водворение в пограничной полосе изнутри края было окончательно запрещено. Между тем в этой полосе насчитывалось свыше 100 городов, в которых, таким образом, жительство евреев было сковано ограничениями.

Вне черты оседлости

Доступ для торговых и иных целей – Вопрос о постоянном жительстве купцов первой гильдии – Благоприятное решение Государственного совета (1833) – Заявление адмирала Грейга – Московское гетто – Закрытие Астраханской губернии и Кавказской области для жительства евреев – Сибирь – Финляндия

Черта еврейской оседлости возникла стараниями московского и смоленского купеческих сословий, не желавших иметь вблизи себя серьезных конкурентов в лице евреев. Корыстные интересы отдельных групп русского торгово-промышленного класса и в дальнейшем нередко служили опорой для законодательной стены, ограждавшей так называемые «внутренние» губернии от поселения евреев. Но запрещение выходить за пределы черты оседлости противоречило интересам не только еврейского, но также и остального населения, вот почему оно отнюдь не осуществлялось в полной мере; можно с уверенностью сказать, что не было такого момента, когда бы все евреи, живущие в России, находились в границах черты. В самом Петербурге в конце XVIII века существовала прочно осевшая еврейская община. Евреи встречались и в других городах.

Вообще на рубеже XIX века русские государственные люди считали необходимыми как в интересах торговли и промыслов, так и во имя справедливости открывать евреям доступ в города не только в черте оседлости, но и за ее пределами.

Много поучительного дает в этом отношении эпизод, относящийся к обеим столицам.

В 1800 году белорусские еврейские купцы первой и второй гильдий жаловались Сенату на то, что городское правление камерального департамента препятствует им производить в Петербурге по-прежнему оптовую торговлю.

Петербургское купечество следовало в этом случае по стопам московского, которое добилось в свое время запрещения евреям записываться в московское купечество, что и послужило поводом к учреждению черты оседлости. Московские купцы мотивировали свое домогательство безнравственностью конкурентов; петербургские были более откровенны: они готовы были разрешить евреям вести в Петербурге оптовую торговлю, но только «чрез приказчиков или комиссионеров из русских купцов, дабы чрез то воспользовался жалованьем или некоторой частью барыша россиянин, а не еврей». Сенат признал правильным недозволение евреям записываться в петербургское купечество и мещанство; что же касается запрещения евреям самим торговать в столице, то это корыстное домогательство городского правления побудило Сенат объяснить особым указом (3 августа 1800 г.), что «заключение, что барыш в торговле преимущественно принадлежит россиянину, не может почесться основательным»; к тому же, отмечал Сенат, еврейские купцы, платя двойные подати, несут одинаково со всеми подданными обязанности и, следовательно, они не должны быть «отчуждаемы от общих прав и выгод в торговле и промыслах», а потому запрещение купцам-евреям производить оптовую торговлю, недопустимо.

Этот указ предоставил евреям право оптовой торговли, между прочим, и в Москве; однако здесь им иногда запрещали не только вести торговлю, но даже временно проживать; когда же, ссылаясь на указ 3 августа 1800 года, белорусские евреи-купцы обратились (1802 г.) с жалобой в Сенат, то, напомнив о злоупотреблениях со стороны евреев в торговле (контрабанда) и опираясь на существование черты оседлости и двойной подати, Сенат признал, что евреи не только не могут выходить за пределы черты, но и не должны пользоваться выгодами, предоставленными другим, и поэтому он определил уничтожить силу указа 3 августа 1800 года. Что же касается временного пребывания во внутренних губерниях и в столицах «для доправления старых долгов, хождения по тяжебным делам и для общественных их нужд», то власти должны следить за тем, чтобы под этим предлогом евреи не приобретали прочной оседлости.

Это решение Сената, направленное к охране корыстных интересов русского торгового класса путем уничтожения конкуренции, подверглось резкой критике со стороны членов Совета: граф Салтыков, граф Воронцов, Трощинский и другие высказались в том смысле, что, запретив евреям водворяться вне черты, законы 1791 и 1794 годов не лишили их права производить повсеместно оптовую торговлю; городовое положение поощряет иностранную оптовую торговлю, «кольми же паче не можно воспретить подданным российским, немаловажную часть населения составляющим и еще двойную подать платящим». Что же касается контрабанды, «то частные злоупотребления не могут быть основанием правил на целое состояние». К этому мнению присоединился и граф Мордвинов, еще шире развивший мысль о необходимости не стеснять евреев в торговле.

Такой взгляд являлся в то время доминирующим, и вот почему положение 1804 года предоставило фабрикантам, купцам и ремесленникам право приезжать по делам на время с семьями во внутренние губернии и столицы с одним лишь обязательством – носить «немецкое» платье.

Естественно, что приезды во внутренние губернии нередко – в силу самого характера широких торговых дел – превращались в длительное пребывание, каковое часто не встречало противодействия ни со стороны местных обществ, ни со стороны администрации. Евреям-винокурам было даже особым законом (1819 г.) разрешено проживание в великороссийских губерниях «впредь до усовершенствования в оных русских мастеров». Конечно, эти единичные евреи терялись в массах христианского населения. Тем не менее центральное правительство неоднократно принимало меры к стеснению евреев в проживании вне черты оседлости. Так, в 1826 году последовало распоряжение о выселении евреев из тех мест, где обнаружатся последователи секты иудействующих (жидовствующих), хотя опыт показал, что эта ересь распространялась там, где евреев было очень мало. Позже было разъяснено, что только фабриканты, купцы и ремесленники – если искусство последних необходимо для общественной пользы! – могут переступать черту, но не мещане, причем были установлены особые правила (1827 г.). Любопытно отметить, что сверхсрочное пребывание еврея вне черты оседлости почиталось делом столь важным, что о каждом случае, когда еврею разрешалось оставаться в каком-либо городе сверх десяти месяцев, доводилось до сведения Комитета министров*.

Однако всякие выдуманные сроки для временного пребывания вне черты и связанные с ними стеснения находились в резком противоречии с потребностями евреев как торговых людей; коммерческие предприятия привязывали евреев к отдельным местам, и установленные законом стеснения нередко обходились с согласия властей. И правительству приходилось в отдельных случаях мириться с открытым нарушением закона. Вообще противоречие между общепризнанным государственным значением торгово-промышленной деятельности евреев, с одной стороны, и ограничительными законами, препятствовавшими ее естественному развитию, с другой, было слишком явно, чтобы государственные люди не останавливались над этим обстоятельством. Действительно, когда вырабатывалось Положение о евреях 1835 года, был поднят вопрос о предоставлении особой группе – купцам первой гильдии – права на постоянное пребывание вне черты оседлости. Об этом очень много говорилось в Комитете министров; но здесь министр финансов выразил ряд опасений: купец, например, находясь вне черты еврейской оседлости, может обеднеть или умереть – что тогда делать с его семейством? Вообще же, по словам министра, евреи добиваются этого права, в сущности, не для оптовой торговли, а «только чтобы сделать первый шаг к жительству в России, предвидя по всеобщим примерам, что, где уже раз они поселились, оттуда выжить их более нельзя»; впрочем, в Санкт-Петербурге и других городах, прибавил министр, живет много «евреев перекрестившихся», из чего, как видно, следовало заключить, что, если нужда заставит, еврей может путем крещения приобрести необходимое право.

Департамент законов Государственного совета не согласился с мнением министра финансов. Указав на то, что купцы первой гильдии несут значительные денежные повинности, что материальная обеспеченность дает этой категории евреев возможность получать хорошее образование, к чему и видно уже стремление в лучших еврейских домах, что число русских оптовых торговцев еще не велико, – департамент предложил предоставить право постоянного жительства вне черты купцам, пробывшим три года в гильдии.

Такое благоприятное разрешение впервые выдвинутого вопроса о праве повсеместного жительства вызвало в Государственном совете резкое разногласие.

Двадцать два члена заявили следующее: «Евреи многократно домогались дозволения селиться в великороссийских губерниях, но от времен императора Петра Великого доныне правительство постоянно отклоняло покушения их к сему, предвидя важные в том неудобства. Если дозволить жительство в России и одним купцам первой гильдии, то, быв поддерживаемы обширными связями и духом единомыслия с своими единоверцами в западных губерниях, не имея нужд и потребностей, свойственных классу образованнейшего купечества, и довольствуясь вообще в домашнем быту своем весьма малым, – купцы сии могут легче всякого другого делать подрыв торговым предприятиям прочих, одинакового с ними звания людей».

Этот мотив – ограждение русского купечества от серьезной конкуренции – имел уже свою историю; в Киеве, например, евреев выселили в угоду местному торгово-промышленному классу, несмотря на то, что эта мера должна была вызвать вздорожание товаров в городе; а еще раньше московское купечество подчеркнуло, что не религиозная вражда, а только торговые интересы побуждают его просить об удалении евреев, причем из разных обвинений, предъявленных купечеством к ним, существенным являлось то, что евреи продают товары по более низкой цене.

Группа из 22 членов выставила и другие соображения против допущения евреев во внутренние губернии: евреям придется разрешить держать при себе в услужении христиан, что законом запрещено, или брать с собою единоверцев, которые по своему званию не должны бы пользоваться правом проживания внутри России; кроме того, вместе с купцами черту оседлости покинут также их семейства; вообще же занятия, которые и по закону, и по обычаю присвоены купцам первой гильдии, чужды «обыкновенному духу еврейской промышленности»; наконец, право вступать в гильдию основано на капитале, а не на нравственных качествах и не на образовании, которое могло бы устранить препятствия к допущению евреев во внутренние губернии. Таким образом, можно было бы думать, что 22-членная группа имеет в виду облегчить положение евреев, удовлетворяющих известному образовательному цензу. Но уже следующее, заключительное соображение устраняло всякую мысль о том, чтобы эти государственные люди согласились предоставить водворение внутри России какой бы то ни было группе евреев.

«Дозволение евреям, в каком бы то звании ни было, постоянного пребывания во внутренних губерниях произвело бы весьма неприятное впечатление в нашем народе, который и по понятиям веры, и по общему мнению о нравственных свойствах евреев вообще привык чуждаться и презирать их. Некоторые иностранные державы, где евреям предоставлены все гражданские права наравне с прочими подданными, не могут служить примером для России, сколько по несравненно большему у нас числу евреев, столько и потому, что правительство и народ наш, при всей известной веротерпимости, весьма, однако же, далеки от того равнодушия, с коим некоторые другие нации смотрят на предметы веры».

Итак, противники евреев окутали возбужденный вопрос атмосферой, в которой при тогдашних благоприятных условиях грубое чувство не могло не победить разума. Фанатизм массы был окружен ореолом векового патриархального народного уклада. Религиозные антипатии до того овладели этой группой членов Государственного совета, что, отуманенные предубеждением против евреев, они не остановились пред тем, чтобы представить в искаженном виде даже те качества евреев – скромность в личной жизни, – которые всегда и всюду ставятся в заслугу как отдельным лицам, так и целым народам: чуждые излишеств, евреи, по мысли Государственного совета, должны были быть скованы по рукам и ногам ограничительным законом, дабы не конкурировать с теми, кто больше брал за товар, чтобы больше проживать.

Русский народ по своему религиозному рвению не любит евреев – этот пароль, плод выдумки, а не действительной жизни, должен был, по мнению группы членов Государственного совета, лечь в основу разрешения еврейского вопроса.

Иной взгляд высказали остальные тринадцать членов Государственного совета, присоединившиеся к заключению департамента законов; дав, между прочим, отповедь прозелитским намекам министра финансов, они попытались рассеять опасения, выдвинутые противной группой.

«Доселе одна религия евреев составляла существенное препятствие к разрешению пребывания их во внутренних губерниях. С переменою религии последний из евреев, независимо от его качеств и поведения, приобретает все те права, в коих отказывается первостатейным купцам из прежних их единоверцев, хотя бы они отличались важнейшими заслугами и по своим нравственным свойствам и занятиям были полезнейшими членами общества.

Цель устава заключается в устройстве и улучшении еврейского народа, а надежнейшее для сего средство есть обращение их к занятиям более правильным и более облагороженным; унижая же их и отъемля не только ободрение, но и права, законом известному состоянию присвоенные, достигнуть сей цели конечно будет невозможно».

Предоставление купцам права торговли во внутренней России, указывали 13 членов, не является новшеством в законодательстве: положением 1804 года евреям разрешены приезды по коммерческим делам во внутренние губернии без ограничения каким-либо сроком, кроме того, который требуется их надобностями; в самом министерском законопроекте им предоставлено иметь при себе двух служителей из евреев.

«Соревнование и подрывы в торговле могут быть между купцами взаимны. Сии причины не вели доселе к тому, чтобы запретить даже иностранным купцам пребывание и торговлю в России… Если вообще духу еврейского народа доселе более свойственно было заниматься мелочною промышленностью, то сие отчасти приписать должно именно стеснению их прав и тем ограничениям в выборе места пребывания, которым они всегда в России подвергаемы были. Но в державах, где евреи пользуются одинаковыми правами с прочими подданными, и даже в ближайшем к нам Царстве Польском, нередкие из них приобрели известность огромными банкирскими делами, полезною предприимчивостью и обширностью биржевого торга».

Молча внимал адмирал Грейг спорам в Государственном совете; он не был раньше знаком с сущностью разбиравшегося вопроса. Когда же обе стороны высказали всё, что имели, адмирал Грейг понял, что спор сведен не к тому, разрешить или не разрешить постоянное пребывание евреям вне черты, а к тому, как должно правительство относиться к еврейскому народу; он понял, что там, где религиозный предрассудок возводится в народную доблесть, там доводы, подсказанные государственной точкой зрения на евреев, не могут быть услышаны.

Адмирал Грейг представил особое мнение; искренность и простота сохранили за его заявлением непосредственную силу, не утратившую по сию пору возможность воздействовать на умы, не предубежденные против евреев. Высказываясь за то, чтобы купцы немедля (а не через известный срок по вступлении в гильдию) приобретали право повсеместного жительства и чтобы их не принуждали заменять во время пребывания вне черты оседлости традиционное еврейское платье общей одеждой, адмирал Грейг писал:

«Если принять в рассуждение, что трудолюбивый человек, занимающийся с промыслами, есть полезный член в обществе, следственно, чем более будет находиться в государстве таковых людей, какой бы они веры и исповедания ни были, скорее, может увеличиваться богатство народное. И как евреи признаются вообще имеющими в большей степени качества торговых людей, то нельзя не заключить, что и они, по крайней мере в сем отношении, есть люди для государства не бесполезные. Неоспоримо, что с давних времен и поныне существует принятое противу евреев невыгодное предубеждение насчет их хитрости, но как нужда есть первая изобретательница всех существующих в свете предприятий и успехов в науке и торговле, следственно, и в сем отношении нельзя собственно на них одних возложить бремя какого-либо нарекания: ибо хитрые люди и другой религии или исповедания не подлежат ли сему же упреку, – а посему, если миновать рассуждения об их вере, то нельзя умолчать и о том, что во всех государствах, где токмо евреи находятся, везде замечательно в них отличие и скромностью жизни, и совершенным повиновением правительству.

Засим обращаюсь к главному вопросу в сем деле, который состоит в том, могут ли быть в государстве терпимы евреи, или нет? Я полагаю: если сей вопрос решен будет утвердительно в первом смысле, в таком случае, кажется, можно более надеяться ожидать от них пользы во всех отношениях политического их существования, если им предоставлена будет равная с другими свобода по торговле и если они менее будут стеснены в действиях и обычаях их по своей вере… и тогда отвратится неминуемая причина их неудовольствия и даже самого ропота. В последнем случае можно более ожидать добра от их благодарности, нежели от ненависти. Кроме сего, не видно из истории того, чтобы где-либо секты уменьшались от стеснительных мер; напротиву того, они через то усиливались и упорствованием своим старались всячески более и более себя удержать и распространяться.

Но если вторая мысль вопроса положительно признается, что евреи не могут быть терпимы в России, то в сем случае, конечно, ничего не может быть полезнее, как, минуя всякое о них Положение как о людях опасных и не взирая ни на какие убеждения, выслать их всех без изъятия из государства за границу. Каковая мера, сколь бы ни была затруднительна, но была бы полезнее, по мнению моему, нежели оставить сие сословие внутри государства в таком положении, которое возбуждало бы в них беспрерывно неудовольствие и ропот».

Все эти мнения и взгляды были представлены на усмотрение императора Николая I. Как известно, в основе отношений государя к евреям лежала узкорелигиозная точка зрения. И естественно, что, раз в материалах Государственного совета подобная точка зрения нашла свое яркое выражение, государь остановил на ней свое внимание; практические доводы, изложенные во мнении департамента законов и меньшинства Государственного совета, утратили всякое значение, как только на очередь был выдвинуть вопрос о религиозных чувствах русского человека, будто отталкивающих его от еврея, чувствах, которые должны быть охраняемы государством. Против строк, говоривших о том, что в России нет того равнодушия, с которым другие народы относятся к вере, государь отметил: «Слава Богу», а его решающая резолюция гласила: «Вопрос сей разрешен Петром Великим; я его не осмеливаюсь переменять; совершенно разделяю мнение 22 членов»[83].

Ссылка на Петра I как бы вводила разрешение вопроса в круг священных традиций, пред которыми должны были исчезнуть умствования и новшества. Но в действительности сама ссылка на Петра Великого, сделанная членами Государственного совета, не имела под собою реальной почвы. Помимо того, что отношение Петра I к евреям не выяснено исторически, он имел ведь пред собою только чужестранных евреев; судя же по его государственной деятельности, можно заключить, что он не пошел бы по пути мелкой борьбы с жизненными нуждами еврейского населения, что он использовал бы его для блага государства…

По положению 1835 года лишь немногочисленная группа евреев получила право на постоянное пребывание внутри империи: врачи, удостоенные ученой степени доктора и медико-хирурга, если им будет разрешено – с высочайшего разрешения – вступать в учебную и гражданскую службу[84]. С другой же стороны, положение мало облегчило условия временного проживания вне черты: было разрешено приезжать на ярмарки купцам первых двух гильдий и продлен срок их пребывания в Москве и Риге. Но и в этом муравейнике вскоре наступила разноголосица: так, означенные права были распространены в Москве на купцов третьей гильдии, а в Риге, по ходатайству военного губернатора, даже на мещан.

Конечно, стеснительные меры по-прежнему заставляли как евреев, так и христиан обходить, в качестве заговорщиков, законы. Кары, которые налагались на евреев, были бессильны удерживать их от нарушения запрета, тем более что они находили поддержку в заинтересованных христианах. Пришлось даже издать особый закон (20 мая 1840 г.) о взыскании штрафов с помещиков великороссийских губерний за проживательство у них евреев. Впрочем, нарушать законы приходилось и высшим представителям власти. Характерен в этом отношении эпизод с доставкой полоцких кадетов в Петербург; еврейским извозчикам было запрещено выезжать за пределы черты, русских же извозчиков было мало, и, не имея конкурентов, они значительно повысили цены; ввиду этого главный начальник военно-учебных заведений, великий князь, возбудил ходатайство, чтобы евреям было разрешено подвозить кадетов хотя бы до Пскова, но государь положил резолюцию: «Согласен, но не до Пскова, а до Острова». Впрочем, евреям тогда же, ввиду крайней надобности в них, было разрешено, при новых, конечно, ограничительных правилах, заниматься извозными промыслами, совершая поездки из черты оседлости «во все прочие края Империи»[85]. Одновременно, под давлением требований жизни, были введены облегчения для временного пребывания вне черты не только купцов, но и мещан, причем, конечно, были опять-таки установлены известные меры, долженствовавшие предупредить возможность злоупотребления новым законом[86]. О, этот страх пред «злоупотреблениями» был так силен, что даже крестившемуся мужу или жене запрещалось водворяться вне черты оседлости, если один из супругов оставался в еврействе[87].

Особенным стеснениям подвергались евреи в Москве, где из-за них возникла борьба между двумя группами христианского населения.

В 1826 году московская торговая депутация донесла генерал-губернатору, что евреи, вопреки существующим узаконениям, торгуют здесь без всякого сношения с московскими купцами, что является для последних убыточным, а потому следует запретить евреям даже временное пребывание в Москве. Эта просьба всполошила московских фабрикантов, весьма заинтересованных в приезде евреев. И в результате купцы и фабриканты сообща выработали особые правила для временного проживания евреев, причем один из пунктов гласил, что евреи могут покупать товары только в двух домах: на Глебовском подворье и в другом доме, который найден будет удобным. Эти правила, правда, не были утверждены центральной властью. Но, ссылаясь на то, что государь потребовал, чтобы во время нахождения евреев в Москве за ними было строгое наблюдение, генерал-губернатор, не найдя, как он заявил, иного способа осуществить высочайшее повеление, направил всех евреев без исключения на жительство в одно место; Глебовское подворье, на котором евреи до сих пор добровольно останавливались, стало для них теперь единственным местом в Москве, где они могли впредь жить.

В 1838 году министр внутренних дел Блудов возбудил в Комитете министров вопрос об устройстве и в Петербурге такого же гетто. Но Комитет, приняв во внимание, что подобное учреждение, сосредоточивая многих евреев в одном месте, представляло бы вид особого еврейского квартала, в котором могли бы понадобиться и раввины, и резники, и т. п., отверг предложение Блудова, отметив, что столичная полиция может собственными силами наблюдать за евреями. Комитет воспользовался этим случаем, чтобы рассмотреть вопрос и о Глебовском подворье; он, несомненно, желал немедленного уничтожения его, но ему пришлось согласиться на то, чтобы оно продолжало свое существование «временно, до усмотрения», – московская администрация, с генерал-губернатором во главе, прилагала все усилия к тому, чтобы сохранить подворье: сборы, поступавшие с евреев, были слишком заманчивы. Официально эти доходы принадлежали глазной больнице, которой Глебов завещал свой дом, но ревизия показала, что фактически евреи являлись доходной статьей не для одной лишь больницы. И в течение ряда лет центральная власть, при всякой попытке упразднить гетто, встречала в Москве со стороны влиятельного генерал-губернатора Закревского непреодолимые препятствия[88].

Раз существовало предубеждение против допущения евреев за пределы черты, предубеждение, в атмосфере вражды легко находившее разнообразные мотивы для своего обоснования, то разрешение жить в Астраханской губернии и Кавказской области не могло не представляться аномалией, ломающей стильные линии ограничительной системы.

Право проживания в этих местностях было дано положением 1804 года; потребовав удаления еврейского населения из деревень и сел, этот закон открыл пред ним новую территорию, полагая, что таким путем будет в известной мере ослаблена скученность в городах черты оседлости, вызванная выселением из уездов. Это предположение, однако, не оправдалось. Отдаленность препятствовала иммиграции евреев. Двадцать лет спустя ни в Астраханской, ни в Кавказской губерниях не значилось в окладе ни одного еврея; когда же в это время один еврей задумал водвориться на постоянное жительство в Кавказской губернии, министр финансов Канкрин решил вновь закрыть пред евреями обе губернии. Истолковывая закон в том смысле, что евреи могут поселяться здесь только с особого каждый раз разрешения, он предложил (1824 г.) Комитету министров вовсе запретить им водворение, мотивируя это бессвязным заявлением, что край открыт для внешней торговли, евреи же, не исполняя государственных постановлений, не направленных к их выгоде, нанесут ущерб таможенному сбору и общественному кредиту; и Комитет министров, опираясь, со своей стороны, на соображение, будто водворение евреев может быть вредно при распространении азиатской торговли, постановил передать вопрос на рассмотрение Еврейского комитета, а до его решения – воздержаться от допущения евреев в край (1825 г.).

Последнее распоряжение не было, однако, фактически осуществлено, так как в правилах 1827 года о приезде евреев во внутренние губернии Астраханская губерния была включена в число мест, открытых для них, и вскоре в Астрахани образовалась немногочисленная колония евреев. Но Государственный совет, рассматривая Положение о евреях 1835 года, нашел, что обе области должны быть закрыты для евреев, так как правительство уже делало шаги в этом направлении, а кроме того, Государственному совету не понравилось, что при переселении в те края евреи будут проезжать внутренние губернии. Тогда астраханский губернатор выступил с ходатайством об оставлении проживавших в его губернии 49 душ, так как постоянное пребывание евреев в Астрахани «было бы весьма полезно сколько для снабжения тамошнего края хорошими ремесленниками, как то: портными, сапожниками, галантерейными мастерами и т. п., столько же и для самого распространения и развития сих ремесел, в общественной жизни необходимых, между коренными жителями, ибо отдаленный край сей терпит немалый недостаток в людях такого рода».

Увы, все эти соображения разбились об упорство предрассудка: просьба губернатора была отклонена[89] – он получил предписание выселить всех евреев.

Но как же посмеялась судьба над этой борьбой сильного правительства с горстью беззащитных тружеников, когда почти одновременно тут же, по соседству, правительство должно было в своей агрессивной политике отступить пред своим слабым врагом евреем.

Грузия никогда не считалась открытой для евреев; тем не менее здесь проживали – особливо в Тифлисе – евреи из России и заграничные, занимаясь преимущественно портняжным, сапожным, шапочным и другими ремеслами; польза, приносимая ими, была тем ощутимее, что среди туземцев было мало мастеровых. Изданные в 1827 году правила о временном проживании евреев вне черты оседлости заставили местную администрацию удалить евреев-ремесленников, и тогда цены на изделия «неимоверно возвысились», как свидетельствовал главноуправляющий Грузией, Кавказской и Закавказской областями. Впрочем, евреи вскоре вновь водворились – вероятно, не все были выселены, – и в 1833 году главноуправляющий обратился в Петербург с просьбой разрешить евреям более длительное пребывание, обратив внимание на то обстоятельство, по-видимому, неизвестное центральной власти, что в некоторых местах Грузии с давнего времени существуют целые селения евреев, коренных жителей, пользующихся правами наравне с прочим населением. Это сообщение должно было смутить центральную власть: Грузия не входит в черту оседлости, а между тем там проживает плотно осевшее еврейское население! Одних приписанных к кагалам в 1835 году числилось свыше двенадцати тысяч евреев, но, кроме того, их было много между «покорными и непокорными горцами». Как быть?

Когда положение 1835 года подтвердило старые границы черты оседлости, главноуправляющий был вынужден (1836 г.) повторить, что выслать коренных евреев нет никакой возможности, да и вновь водворившиеся ремесленники нужны. Тогда Комитет министров увидел себя в необходимости примириться с фактом, пред которым был бессилен: закон 1837 года санкционировал проживание местных евреев, а в отношении пришлых ремесленников предоставил главноуправляющему свободу действия.

В основе ограничительных законов о жительстве лежит своеобразная презумпция, что пребывание евреев, как людей, заведомо склонных к проступкам и преступлениям, вредоносно в данном месте, и пока нет уверенности, что отдельные лица составляют в этом отношении исключение, виновные и подозреваемые в предъявленном обвинении подлежат одинаковой репрессии. Вот почему в дальнейшем, при разрешении той или иной группе евреев проживать в запретном месте, предварительно доказывалось, что таковая составляет по своим качествам исключение из общей массы. Но была территория, на которой, в виде изъятия, могли проживать лишь те евреи, которые признавались наиболее порочными, на которой евреям с честным именем, евреям труда, запрещалось водворяться. То была

Сибирь. Еврейское население было представлено там только ссыльными. Когда в 1836 году свыше тысячи евреев пожелали переселиться на казенные участки Тобольской губернии и Омской области, предназначенные для земледелия, император Николай I положил резолюцию: «Переселение евреев в Сибирь приостановить», – а вслед за тем были выработаны специальные правила, направленные против переселения евреев в сибирские губернии и к уменьшению числа уже живущих там[90]; было между прочим предписано вернуть партию евреев, отправившуюся в Сибирь для занятия земледелием; самовольно пришедшие в Сибирь должны были удалиться, в противном случае их дети подлежали сдаче в кантонисты; вообще местные евреи должны были или зачислять своих сыновей в кантонисты, или отправлять их, до достижения ими 16 лет, в пределы черты оседлости, и т. д. Однако различные ограничения не могли охватить всех живших в Сибири евреев, и многие стали почитаться местными оседлыми жителями[91].

История ограничений в отношении евреев в Финляндии восходит ко времени шведского владычества; в 1782 году был издан регламент, признавший за евреями право жить и иметь синагоги всего только в трех пунктах, в прочих же городах они могли оставаться лишь на время, представляя удостоверение, что приехали по торговым делам. Конечно, это постановление не осуществлялось в полной мере, и королевская коммерц-коллегия объявила в 1806 году, что въезд евреям в Финляндию запрещен. Но и это, по-видимому, не оградило страны от появления евреев; генерал-губернатор Закревский возбудил пред Сенатом ходатайство о том, чтобы в плакатных паспортах, выдаваемых евреям, было сказано, что им не дозволен въезд в Финляндию, но Сенат ограничился тем, что поставил (1831 г.) в известность губернаторов о запрещении выдавать евреям паспорта на приезд в Финляндию[92].

Эпоха облегчении

Перелом в политике по отношению к евреям

Реформы императора Александра II – Наследие прошлого царствования – «разбор» евреев на «полезных» и «бесполезных» – Пересмотр законов – Попытка эмансипации евреев – Принятие правительством системы постепенной эмансипации

Коренное государственное переустройство и обновление общественной жизни, совершившиеся в царствование императора Александра II, были благодетельны, в частности, и для евреев как граждан страны. Тогда же произошло смягчение специального ограничительного законодательства о евреях. Однако внутренней связи между общими преобразованиями и изменением быта евреев не было. В шуме спешной ломки старого государственного здания стоны бесправного еврейского народа были заглушены, а при разрешении вопросов еврейской жизни господствовавшие тогда либеральные лозунги были услышаны лишь как слабое эхо отдаленного грома. Тем не менее именно широкая государственная преобразовательная деятельность создала условия, благоприятные для еврейской реформы. Правда, общественные силы, принявшие участие в обновлении страны, не были привлечены к делу облегчения участи евреев, заботу о ближайшей судьбе евреев правительство оставило всецело за собой. Но и при этих условиях знаменательный исторический момент открыл пред евреями широкие, светлые горизонты – даже лица, стоявшие у власти, будучи захвачены могучим общественным подъемом, провозгласили лозунг «Эмансипация евреев!».

Император Александр II получил в наследство неразрешенным тягостный вопрос о «разборе» евреев. Этой мерой правительство, по его объяснению, пыталось путем репрессий добиться так называемого нравственного преобразования евреев, то есть побудить их изменить свой религиозно-национальный быт и лишить их той вредоносности, которою они будто бы угрожали окружавшему населению. «Разбор» сводился к тому, чтобы разделить евреев на две группы: «полезных», то есть живущих производительным трудом, и «бесполезных» – и эту последнюю категорию подвергнуть разнообразным репрессиям. Этот проект возник в начале 40-х годов, но, несмотря на настойчивые требования свыше, он не был полностью осуществлен, так как местные власти видели всю гибельность этой меры. Однако идея о «разборе», занимавшая правительство более десяти лет, успела укоренить в правительственных кругах представление, будто преобразование евреев может быть достигнуто лишь репрессивными мерами; вместе с тем «разбор» устанавливал, что и в своем бесправии евреи не все равны пред законом.

Некоторые законы, относящиеся к первым годам правления Александра II, свидетельствуют, что государь не был свободен от того боязливого недоверия к евреям, которое в предшествовавшее царствование направило государственную власть не на реформу еврейского быта, а на мелкую, можно сказать, партизанскую войну с евреями, в основе лишенную определенной цели. Однако одновременно государем были отменены некоторые старые ограничения, и он вообще санкционировал меры, противоречившие законодательной системе последних десятилетий. Правда, в его резолюциях или чувствовалось опасение, не угрожают ли евреи в том или ином отношении государственным видам и интересам христианского населения, или выражался личный взгляд на данный вопрос; но при всем том государь предоставлял правительству свободу в отношении отдельных смягчений законодательства.

Когда в 1856 году председатель Еврейского комитета Киселев представил государю, что слиянию евреев с общим населением препятствуют разные ограничения, государь повелел: «Пересмотреть все существующие о евреях постановления для слияния сего народа с коренными жителями, поколику нравственное состояние евреев может сие дозволить».

Указание на «нравственное состояние» евреев предопределило поле деятельности комитета: смягчение ограничительного законодательства могло коснуться лишь некоторых сторон еврейской жизни, поскольку нравственное состояние евреев, то есть приписываемые им фанатизм и экономическая вредоносность, не угрожали правительству и христианскому населению. Но вместе с тем это повеление открыло новый путь для разрешения еврейского вопроса, знаменуя коренное изменение в правительственной политике по отношению к евреям, – господствовавшая до сих пор идея, что преобразование их может быть достигнуто лишь с помощью репрессий, должна была уступить теперь место мысли о необходимости в этих целях смягчить ограничения. В заседании 31 марта 1856 года Еврейскому комитету было доложено об указанном высочайшем повелении и тогда, среди прочих вопросов еврейской жизни, было обращено внимание на то, что торгово-промышленная деятельность евреев стесняется законами о жительстве.

Однако новый лозунг не звучал уверенно; всё еще живо было старое стремление добиваться реформы в еврействе стеснительными мерами; так, последовавший в это время новый закон о несении евреями военной службы, освободив их от некоторых специальных ограничений, воспользовался «разбором», чтобы поставить группу «бесполезных» в более тяжелые условия, чем прочих евреев.

То была предрассветная пора, когда всё вокруг еще тонуло в сумраке уходящей ночи и не было резкой грани между прошлым царствованием и наступившим новым.

Этими условиями объясняется и неудача, постигшая сделанную в то время первую попытку эмансипации евреев.

Когда министр внутренних дел С.Ланской подверг пересмотру вопрос об осуществлении меры «разбора», новороссийский генерал-губернатор граф А.Г.Строганов воспользовался этим случаем, чтобы высказать свой взгляд на еврейский вопрос во всей его широте. «Пока в западноевропейских государствах существовали правовые ограничения, – указывал граф Строганов в письме (1858 г.) на имя Ланского, – евреи в нравственном отношении стояли низко. По мере же того, как правительства начали показывать себя более благоприятными евреям…они тотчас становились полезными членами общества наравне с другими гражданами… Такой удачный опыт слияния их с коренными обитателями Западной Европы вполне заслуживает быть принятым в соображение и у нас при обсуждении мер слияния евреев с коренными жителями Империи, и что касается меня, то, говоря со всею откровенностью, я считаю самою успешною мерою для достижения упомянутой цели правительства уравнение евреев во всех правах с другими подданными податного сословия… Это вполне соответствовало бы духу нынешнего времени и совершенно было бы согласно с законами справедливости, ибо, если евреи несут все государственные и общественные повинности, участвуют в общественных выборах, то отчего те же самые люди не могут иметь права занимать те должности, которые занимают избираемые ими, искать тех занятий, какие кажутся им лучше, жить, где признается им удобнее».

Отметив далее полезную торгово-промышленную деятельность евреев и их положительные нравственные качества, которые могли бы служить примером для других, если бы закон не делал в отношении евреев различия и, «следовательно, не было бы презрения ко всем еврейским нравам», граф Строганов заключил свое донесение заявлением, что «сравнение их (евреев) в гражданских правах с туземцами не только соответствовало бы законам справедливости, но принесло бы пользу народной нашей промышленности и тем самым, нет сомнения, много способствовало бы даже ослаблению религиозного фанатизма евреев, о чем так сильно заботится само правительство. Этим путем шел Запад к достижению высокой цели слияния евреев с христианами, цели, столь близко связанной с божественными истинами христианства, и в этом отношении последние прения в английском парламенте, как кажется, окончательно убеждают, что евреи должны быть уравнены во всех правах с коренными жителями и что в исключительных для них постановлениях в настоящее время не предстоит никакой надобности».

Министр внутренних дел Ланской поддержал взгляд графа Строганова. Высказавшись за то, чтобы произведенный «разбор» был оставлен без дальнейших последствий, Ланской, ссылаясь на графа Строганова, заявил в докладе Еврейскому комитету (октябрь 1858 г.), руководимому графом Блудовым, «что слияния или, выражаясь точнее, сближения еврейского народа с коренными жителями по образованию, занятиям и тому подобное… можно достигнуть только уравнением евреев в правах с прочими жителями Империи, и потому всякого рода исключительные постановления для них, если только они не относятся до религии, разные стеснения и ограничения следует признать положительно препятствующими сближению их с прочим народонаселением и едва ли не главною и единственною причиною того жалкого положения, в каком они остаются у нас до сих пор». Но проект Строганова и Ланского был отвергнут Еврейским комитетом; его председатель, деятель николаевской эпохи, высказался (1859 г.) в том смысле, что «уравнение евреев в правах с коренными жителями не может иначе последовать, как постепенно, по мере распространения между ними истинного просвещения, изменения их внутренней жизни, обращения их деятельности на полезные занятия».

Эта мысль и была принята государем, положившим резолюцию: «Совершенно справедливо»[93].

Таким образом, предложение об уничтожении одним ударом всех ограничений было отклонено; но, с другой стороны, благодаря постановлению комитета возвращение к политике предшествующих десятилетий стало невозможным. Несколько позже идея о том, что приобщение евреев к общей гражданской жизни будет достигнуто посредством облегчения их положения, вылилась еще в более определенных выражениях.

«Улучшая положение евреев вообще в нравственном и материальном отношениях, – гласил всеподданнейший доклад Блудова, представленный в 1860 году, – и отделяя от общей массы еврейского населения людей, влиятельных по богатству и образованию, можно надеяться, что мера слияния евреев с коренным населением, при постоянном на сие обращении внимания правительства, совершится с успехом и рано или поздно мы достигнем в отношении евреев тех же результатов, каких достигли правительства некоторых западных государств». И государь своей резолюцией «совершенно разделяю ваше мнение» засвидетельствовал, что он придерживается того же взгляда.

Необходимость идти по пути освобождения евреев от законодательных оков стала аксиомой. С прошлым было порвано. Но всё же политические предрассудки, упорно культивировавшиеся в течение длинного ряда лет, не могли исчезнуть сразу; их влияние еще надолго сохранило свою силу. Этому способствовало в значительной степени и то, что местные власти не были осведомлены о намерениях центрального правительства. Когда киевский генерал-губернатор князь Васильчиков, сам выступавший в пользу постепенной эмансипации, попросил Ланского дать ему более обстоятельное объяснение по поводу постановлений Еврейского комитета, Блудов воспротивился огласке правительственных предположений, согласившись ознакомить с ними конфиденциально лишь отдельных представителей местной власти.

Особая роль выпала на долю идеи, положенной в основание «разбора». Даже тогда, когда эта мера была отменена Еврейским комитетом (1858 г.), принцип, которым она была продиктована, продолжал пользоваться симпатиями в правительственных кругах, и потому он не мог быть забыт при первых же шагах, направленных к освобождению евреев от правовых пут.

Высочайшее повеление, данное в 1856 году Киселеву, и высочайше утвержденные представления Блудова связали постепенное смягчение ограничений одним и тем же условием: «поколику нравственное состояние евреев может сие дозволить», или, как выразился Блудов, «по мере распространения между ними истинного просвещения, изменения их внутренней жизни и обращения их деятельности на полезные занятия», «отделяя от общей массы еврейского населения людей влиятельных по богатству и образованию».

Здесь торжествовал старый принцип неравенства евреев в бесправии: если раньше было решено применить к «бесполезным» евреям новые репрессивные меры, то теперь им было суждено образовать многочисленную группу, на которую не должны были распространяться облегчительные меры. Имелось в виду смягчить участь лишь небольшой категории евреев, которые становились таким путем привилегированными в сравнении с прочей массой.

Правительству предстояло разбить еврейское население на группы сообразно их полезности и бесполезности. Но ему не довелось самостоятельно выполнить эту задачу – нашлись сотрудники в среде самих евреев: в 1856 году несколько еврейских купцов обратились к государю с просьбой о даровании некоторых прав не всему еврейскому населению, а лишь отдельным категориям.

«Если молодое поколение, – заявили ходатаи, – воспитанное в духе и под надзором правительства, если высшее купечество, много лет разливавшее жизнь, деятельность и богатство в крае, если добросовестные ремесленники, добывающие хлеб свой в поте лица, будут отличены правительством большими правами от тех, которые ничем еще не засвидетельствовали об особенной своей благонамеренности, пользе и трудолюбии, тогда весь народ, видя в этих немногих избранных предмет справедливости и благоволения правительства и, так сказать, образцы того, какими, по его желанию, должны сделаться евреи, с радостью устремится к достижению указанной правительством цели (то есть слияния с прочим населением)… Ходатайство наше, – говорили далее просители, – состоит в том, чтобы Милосердный Монарх пожаловал нас и, отличая пшеницу от плевел, благоволил, в виде поощрения к добру и похвальной деятельности, предоставить некоторые умеренные, впрочем, льготы достойнейшим, образованнейшим из нас». Эти просимые льготы заключались в том, чтобы почетные граждане, купцы, состоявшие известное число лет в первой или второй гильдий, а также солдаты, были уравнены в правах с прочим населением, а «лучшие» из ремесленников и окончившие технологический институт – допущены за пределы черты оседлости. В заключение ходатаи вновь просили предоставить «лучшим из нас» доступ во внутренние губернии.

Эта записка виднейших представителей еврейского купечества должна была, в условиях момента, произвести впечатление, что сами евреи, в лице тех из них, которые по своему общественному положению более других соприкасались с правительством и русским обществом, признают целесообразным расширить права евреев в зависимости от их «полезности»: облегчение условий еврейской жизни должно было последовать не в виде отмены известных категорий ограничений в отношении всего еврейского населения, а в форме смягчения правового положения лишь отдельных привилегированных групп. Записка еврейских купцов не сыграла решающей роли в дальней истории законодательства о евреях, но, распространенная в копиях по правительственным канцеляриям, несомненно популяризировала принцип «разбора».

Эта система постепенного расширения прав евреев в зависимости от известных качеств, присущих той или иной группе еврейского населения, сказалась более всего в разрешении вопросов о праве жительства.

Борьба за право повсеместного жительства

I

Отношение императора Александра II к законам о жительстве – Предоставление повсеместного жительства купцам первой гильдии – Необходимость расширить территорию оседлости евреев – Выступление министров внутренних дел и просвещения – Суждение Государственного совета о лекарях – Предоставление повсеместного жительства евреям с учеными степенями, но не с высшим образованием

Находясь в первое время по вступлении на престол под воздействием общего духа предшествующего царствования, император Александр II относился боязливо к попыткам ослабить законы о черте оседлости.

Так, когда в мае 1855 года по представлению министра внутренних дел, сделанному по соглашению с министрами военным и финансов, Комитет министров постановил дозволить евреям, ввиду военных действий, производить маркитантский торг повсюду, при войсках, не считаясь с законами о жительстве, государь отклонил решение Комитета, положив резолюцию: «Оставить на нынешнюю войну где есть, но вновь не допускать». Тогда же государь разрешил полкам и военноучебным заведениям иметь вне черты оседлости не более чем по одному портному и закройщику из евреев.

Однако государь отнюдь не имел в виду оставить в силе все старые запреты в отношении жительства; положив в основание правительственной деятельности о евреях принцип постепенности, Александр II, противясь немедленному упразднению черты оседлости, поощрял правительство к отмене ограничений в отношении известных групп еврейского населения. Отклонив в 1856 году ходатайство рижского купца Брайнина о предоставлении права повсеместного жительства всем евреям, государь повелел рассмотреть это ходатайство в применении к почетным гражданам и купцам первой и второй гильдий. Вслед за тем он повелел обратить особое внимание на предположения киевского генерал-губернатора князя Васильчикова, который, высказываясь о мерах к преобразованию евреев, предложил предоставить почетным гражданам и купцам право жительства и торговли во внутренних губерниях.

Министр финансов Брок признал, что расширение прав евреев-капиталистов в отношении жительства не только не было бы в противоречии с государственной пользой, а, более того, соответствовало бы коммерческим видам правительства. Правда, требование «осторожности, постепенности и соразмерности» заставило его ввести намеченные им облегчения в тесные рамки: он предложил предоставить купцам право жительства не во всех внутренних губерниях, а лишь на площади, образуемой тогдашними железнодорожными линиями, пограничными пунктами которой являлись бы Харьков, Орел и Курск. Но вместе с тем это облегчение должно было коснуться не только первостатейных купцов; Брок намеревался распространить облегчение на всё торговое сословие. Однако этой попытке пойти вразрез с идеей «разбора» не суждено было осуществиться. Под формальным предлогом его проект не получил движения, а вскоре был выдвинут на очередь законопроект министра внутренних дел, предоставлявший – впредь до выработки закона о купцах второй гильдии – право жительства по всем внутренним губерниям одним лишь купцам первой гильдии.

Как ни было скромно это предложение, составлявшее, в сущности, только часть намеченных государем облегчений, долженствовавших распространиться и на купцов второй гильдии, Еврейский комитет, по-видимому, под влиянием своего председателя, с крайней неохотой занялся раскрепощением евреев. Он счел своим долгом отметить, что водворение евреев вне черты оседлости недопустимо, «доколе не совершится нравственное их преобразование»; впрочем, не следует «смешивать с этой массою народа непросвещенного и непроизводительного то небольшое число евреев, которое, обладая значительными капиталами и производя обширную торговлю заграничную и внутреннюю, резко отделились от своих единоверцев и средствами жизни, и своим положением в обществе». Предоставление повсеместного жительства купцам должно было, по мнению комитета, иметь своеобразное воспитательное значение: эта мера «более всего может подействовать на массу евреев и привести их к убеждению, что только честным трудом и правильною торговлей они могут получить право на распространение торговой их деятельности вне черты нынешней оседлости».

Создавался заколдованный круг. Чтобы выйти за пределы черты оседлости, нужно было обладать капиталом, а между тем именно стеснения в передвижении препятствовали нормальному развитию торгово-промышленной деятельности среди еврейского населения, обрекая его на нищету. Чтобы воспользоваться свободой в избрании места жительства, надо было достигнуть известной степени общего образования; но именно тяжелое материальное положение и скученность тормозили дело просвещения.

Раскрытие ворот гетто пред купцами первой гильдии, число коих было незначительно, являлось шагом весьма скромным в сравнении с тем, что обещали евреям провозглашенные тогда освободительные лозунги. Но и выпуская эту горсть евреев по ту сторону черты оседлости, Еврейский комитет не мог отказаться от старой привычки создавать фантомы. Какие только не были предложены предохранительные меры, без которых, как хотели думать, новый закон угрожает стране самыми опасными последствия от «нашествия» евреев!

Однако подобные страхи были чужды Департаменту государственной экономии Государственного совета. Указывая, что новый закон имеет целью облегчить евреям доступ во внутренние губернии, департамент отнесся отрицательно к стеснениям, поставленным на этом пути Еврейским комитетом: нет надобности, чтобы до выхода из черты оседлости евреи находились предварительно десять лет в первой гильдии; нельзя, чтобы причастность еврея к делу о контрабанде лишала его права воспользоваться новым законом, если он не был признан судом виновным; нет основания заставлять евреев иметь во внутренних губерниях приказчиков и слуг непременно из числа христиан, так как это постановление было бы тяжелее, чем существующее противоположное запрещение евреям иметь в услужении христиан; нельзя также принуждать к возвращению в черту оседлости тех евреев, которые после десятилетнего пребывания в первой гильдии утратят возможность продолжать платить пошлину за первую гильдию.

Разноречие между Еврейским комитетом и департаментом нашло свой отклик и в заседаниях соединенных департаментов законов и экономии. И здесь раздавались голоса, естественно или искусственно дрожавшие, когда речь шла о допущении евреев в центр России, и высказывавшиеся за систему предохранительных мер.

Но всё же победа склонилась в пользу более прогрессивных элементов, и закон 1859 года[94] разрешил евреям, пробывшим пять лет в первой гильдии в черте оседлости, приписываться, на общем основании, ко всем городам империи и жить там со своими семьями и определенным числом слуг из евреев; непрерывное же десятилетнее пребывание в первой гильдии вне черты оседлости предоставляло право оставаться в данном городе и по выбытии из гильдии.

Таким образом, даже раскрепощение купцов первой гильдии, пользовавшихся особым расположением правительства, вызвало мелкую, но вместе с тем настойчивую борьбу между заветами прошлого царствования и лозунгами нового. Легко было при таких условиях предвидеть, сколь более значительными затруднениями будут встречены попытки облегчить законы о жительстве в отношении других групп еврейского населения.

В 1856 году государь повелел обратить особое внимание на доклад виленского генерал-губернатора Назимова, констатировавшего, что, несмотря на принимаемые правительством меры к материальному и нравственному улучшению быта евреев, последние представляют в крае самую печальную картину. Вследствие этого министры внутренних дел Ланской и народного просвещения генерал-адъютант граф Путятин занялись вопросом об их духовном и экономическом возрождении.

Важнейшую причину бедственного состояния евреев в крае они усмотрели в ненормальном количественном соотношении между евреями, по преимуществу торгово-промышленным элементом, и остальной земледельческой массой, также находящейся в жалком положении: крестьянство при этом условии неизбежно делается жертвою евреев, будучи как бы обязано отдавать часть своих средств на их содержание. С другой стороны, конкуренция среди самих евреев настоль чрезмерна, что ставит их «почти в невозможность снискивать себе законными путями средства к существованию». И нравственный упадок, и невежество евреев, заявили министры, являются результатом стеснений в жительстве и занятиях – «только с постепенною отменой сих ограничений, то есть с предоставлением евреям возможности снискивать себе законными путями средства к существованию и вообще с улучшением их материального благосостояния можно будет рассчитывать и на распространение между ними образования, и на возвышение их нравственного уровня. Ставить же постепенное улучшение нравственности евреев условием постепенного предоставления им общих прав других подданных, по занятиям, значит навеки осудить евреев на настоящее их положение не только к собственному их несчастью», но и к бедствию территории, входящей в состав черты оседлости. Поэтому оба министра сочли нужным предоставить право повсеместного жительства, кроме купцов первой гильдии, также второй и третьей гильдий, а равным образом всем окончившим курс среднего или высшего учебного заведения, с семьями и слугами.

О необходимости облегчить правовое положение евреев вообще – и в частности лиц, получивших образование, – высказался в это время и киевский, волынский и подольский генерал-губернатор князь Васильчиков. Предлагая даровать право повсеместного жительства ремесленникам, он писал: «Это самое право следует, по-моему мнению, распространить и на евреев, окончивших казенные училища. В этом предстоит, как мне кажется, самая неотразимая необходимость. Молодые люди, выходя из заведений, видят себя совершенно оторванными от еврейских обществ… Не находя среди своих обществ занятий, сообразных с полученным ими образованием, они привыкают к праздности и нередко роняют в глазах общества образование, коего они являются недостойными представителями. Между тем как, получив больший простор для своей деятельности, молодые люди могли бы легко отыскивать для себя круг действий, более соответствующий их новому образу мыслей, сделавшись истинно честными и верными гражданами. Такая обстановка, с преобразованием еврейского быта, в свою очередь, могла бы служить вящим побуждением для евреев к восприятию гражданственности и к большему сочувствию интересам нашего правительства».

Однако вышеуказанное мнение двух министров, по долгу службы заинтересованных в материальном и духовном благополучии еврейского населения, оказалось в несоответствии со взглядами председателя Еврейского комитета Блудова, который уже привел еврейский вопрос в тупик, требуя, чтобы право повсеместного жительства служило наградой тем, кто успел развить свою торгово-промышленную деятельность или достиг известной степени образования. Еврейский комитет нашел правильными объяснения министров по поводу бедственного, невежественного состояния евреев; он также признал, что «главная причина печального во всех отношениях положения евреев» таится в законодательстве, которое, сосредоточивая их в сравнительно малой части империи, ограничивает их, сверх того, в пределах черты оседлости «почти во всех отраслях промышленной деятельности»; Еврейский комитет согласился, вместе с тем, что только отмена ограничений приведет к возрождению еврейского народа. Но всё же комитет снял с очереди предложение министров, ссылаясь на предстоящий пересмотр торгового устава.

Еврейский комитет сделал лишь одну уступку – он выразил готовность предоставить право повсеместного жительства, кроме докторов и магистров[95], уже пользовавшихся таковым, одним только кандидатам университетов, но отнюдь не лекарям, хотя бы их медицинские звания соответствовали званию кандидата других факультетов, что и было высочайше утверждено (1861 г.).

Это предложение ясно указывало, что в недрах Еврейского комитета происходила глухая борьба между носителями идей предшествующего царствования и провозвестниками новой государственной жизни. Исключение лекарей из группы лиц, коим образование должно было открыть доступ за пределы черты оседлости, свидетельствовало, что призыв правительства к просвещению был еще для многих государственных людей пустым звуком. Более того, мысль, что евреи действительно устремятся к общему образованию, вспугнула реакционные правительственные круги. Чтобы сохранить ограничения, было решено прибегнуть к старому пугалу, которое, казалось бы, должно было утратить при свете дня свой ночной облик; этим страшилищем явился «фанатизм» евреев.

Страх правительства пред «фанатизмом» евреев, будто угрожающим прочему населению, был особенно силен в царствование Николая 1; однажды было даже произведено по губерниям черты оседлости особое изыскание, в чем заключается «фанатизм»; однако донесения местных властей рассеяли всякие опасения; «заблуждения» евреев оказались совершенно безвредными для государства и христианского населения; для того же, чтобы искоренить в еврействе так называемые предрассудки, местные власти рекомендовали одно средство – распространить среди него просвещение[96]. Теперь же, спустя десятилетия, прибегли к мифическому, лишенному всякой конкретности «фанатизму», чтобы, в злобном бессилии пред духом времени, разделить даже группу евреев, которые получили высшее образование, на «опасных» и «безопасных».

Предвидя, что дарование права повсеместного жительства лицам с образованием побудит евреев устремиться в учебные заведения, Государственный совет нашел необходимым соблюсти в данном случае ту же постепенность, которая была применена к купцам; право повсеместного жительства можно предоставить евреям только в тех случаях, когда «ими приобретены обширные основательные познания и когда вообще они получили образование, могущее служить ручательством в отступлении их от заблуждений фанатизма и в удалении от вредных, к сожалению, обычных непросвещенным евреям действий и самих правил». Лишь такое «истинное просвещение, основанное не на поверхностном обучении», может искоренить в евреях те предрассудки, которые издавна побуждали правительство принимать меры против водворения евреев во внутренних губерниях; эти меры окажутся недействительными, если пустить туда евреев, окончивших гимназии. Впрочем, не только курс гимназии, но и университета оказался в глазах Государственного совета недостаточным для превращения еврея в просвещенного человека: при настоящем состоянии просвещения в России, заявил Государственный совет, едва ли можно без опасения признать, чтобы еврей, обучавшийся в высшем учебном заведении, но не получивший степени кандидата, магистра или доктора, чтобы такой еврей был совершенно свободен от предрассудков! Право повсеместного жительства не должно быть поэтому предоставлено окончившим университет со степенью действительного студента или со званием лекаря, «так как вообще медики, не получившие степени доктора медицины, по односторонности своих знаний, не могут быть признаваемы людьми, достаточно образованными для того, чтобы пользоваться правом, предоставляемым евреям, получившим ученые степени доктора, магистра или кандидата»!

Это мнение Государственного совета было одобрено свыше и легло в основание закона 27 ноября 1861 года, предоставившего право повсеместного жительства одним лишь евреям, удостоенным ученых степеней, но отнюдь не вообще окончившим высшее учебное заведение.

II

Предложения министров Рейтерна и Валуева – Отрицательное отношение Комитета министров к обоим представлениям – Ходатайство астраханского губернатора – Закон 1865 г. о ремесленниках и мастерах – История закона 1879 г. о лицах с высшим образованием и медицинских профессий

Надежда Еврейского комитета отсрочить на более далекое время вопрос о повсеместном жительстве еврейского торгово-промышленного сословия не оправдалась. Уже в 1862 году министр финансов Рейтерн, представив Государственному совету проект нового положения о пошлинах, высказался за необходимость дозволить евреям, занимающимся торговлей, промыслами и ремеслами, селиться повсеместно и пользоваться торговыми и промышленными правами наравне с прочим населением. Государственный совет согласился с доводами Рейтерна в пользу расширения для евреев района жительства, на котором они могли бы найти поле для торгово-промышленной деятельности; но ввиду того, что затронутый вопрос находится в тесной связи с другими законами, касающимися гражданского положения евреев, Государственный совет предложил Рейтерну направить свой проект в еврейский комитет.

В своем представлении комитету Рейтерн обратил внимание на то, что крайний нравственный упадок еврейского населения зависит, главным образом, от весьма неблагоприятных условий, в которые евреи поставлены в отношении приобретения средств к существованию. Поэтому первою заботою правительства должно быть «устранение тех материальных препятствий, которые еврей встречает на каждом шагу в попытках улучшения своей участи; умственное же образование и нравственное развитие евреев будут несомненным последствием улучшения их материального быта, с устранением тех ограничений, которым они подлежат в производстве торговли и разных промыслов». Еврей, по своему основному характеру и вследствие исторических обстоятельств, говорил Рейтерн, вообще не склонен к прочной оседлости. Он – по преимуществу торговец, промышленник. Промышленный элемент, вносимый им на рынок, оказывает значительную пользу там, где удовлетворяет требованиям рынка, где предложение услуг соответствуешь спросу. Но в Западном крае – средоточии постоянной оседлости евреев – соразмерность эта давно уже нарушена. Там они составляют от 10 до 12 % общей массы населения. При таких обстоятельствах, когда в местностях, не богатых производительностью, из девяти человек коренных жителей один вынужден снискивать себе средства к пропитанию преимущественно посредничеством между производителями и потребителями, притом с разными ограничениями в этом занятии, – заработки эти, в общей массе, до того скудны, что почти не представляют евреям возможности существовать законными способами приобретения. Конкуренция между евреями Западного края, указывал Рейтерн, развилась до крайних пределов. При таком условии евреи обречены на крайнюю бедность, а прочее население лишено возможности принять участие в промышленности, так как соперничество евреев сильно понизило размер прибыли.

Чтобы устранить это, необходимо, по словам министра финансов, расширить для евреев рынок, направить их промышленную деятельность туда, где чувствуется потребность в ней. В большей части внутренних губерний, особенно в местностях земледельческих, промышленная деятельность развита чрезвычайно слабо. Там замечаются также недостаток в капиталах и полное отсутствие предприимчивости в населении. Внедрение торгово-промышленного еврейского элемента в земледельческую массу принесло бы, заявил Рейтерн, неисчислимую пользу, с одной стороны, самим евреям, облегчая и обеспечивая им средства к существованию, а с другой, как Западному краю, который освободился бы от излишка еврейского населения, так и прочим местностям империи, куда евреи внесли бы капиталы, предприимчивость и полезную конкуренцию.

Опасение, что евреи отстранят русских от торговли, удалят их от рынка, говорил Рейтерн, не имеет основания. Напротив, государство выиграло бы: «правильным распределением народонаселения; увеличением казенных податей; уменьшением контрабанды; полезною конкуренцией) при подрядах, поставках и проч.; улучшением благосостояния сельского населения в Западном крае, с одновременным оживлением промышленности и в прочих частях Империи».

По этим причинам министр финансов предложил постановить: «Евреям русским подданным, занимающимся торговлею, промыслами и ремеслами, дозволяется селиться во всех местностях Империи и пользоваться торговыми и промышленными правами наравне с коренным населением»[97].

В это время на рассмотрение Еврейского комитета была внесена министерством внутренних дел записка о праве повсеместного жительства ремесленников.

Вопрос о бедственном положении ремесленников был поднят тогда же, когда правительство признало необходимой постепенную эмансипацию. Ланской немедленно вступил (1856 г.) в переписку с генерал-губернаторами и губернаторами о стеснениях, препятствующих ремесленному труду среди евреев, и тогда раздались голоса, что важнейшей причиной, парализующей в этом отношении благие результаты, является существование черты оседлости.

Могилевский губернатор отметил, что со времени введения в губернии ремесленных цехов между евреями оказалось очень много отличных мастеров, произведения которых отличаются изяществом и прочностью; но их искусство остается бесплодным главным образом вследствие весьма значительного числа мастеров, несоразмерного с потребностями бедного края; евреи «от недостатка заказов терпят большую нужду и при получении работы вынуждены прибегать к обману», вследствие чего они часто становятся вредными членами общества, между тем как при других условиях евреи-ремесленники могли бы быть полезными «и для себя, и для общества»; ввиду этого губернатор предложил дозволить ремесленникам проживать вне черты оседлости.

Черниговский губернатор, ссылаясь на то, что местные евреи почти совершенно слились во внешней жизни с прочим населением, ходатайствовал, чтобы для евреев Малороссии были вообще отменены все ограничения.

Киевский, подольский и волынский генерал-губернатор князь Васильчиков объяснил, что в городах Западного края, переполненных евреями, имеется много мастеровых, которые вследствие чрезмерной конкуренции лишены «всех средств к честному труду» и потому «готовы на всякое предприятие, лишь бы добыть себе пропитание». Между тем с разрешением ремесленникам водворяться во внутренних губерниях еврейские общества освободились бы от тягостной для них уплаты податей за неимущих членов, а местности, лежащие вне черты оседлости, получили бы рабочие руки, в которых там ощущается такой недостаток.

Новороссийский генерал-губернатор граф Строганов высказался в пользу немедленной полной эмансипации.

Лифляндский, эстляндский и курляндский генерал-губернатор граф Шувалов, указав на то, что существующее запрещение евреям вновь водворяться в крае фактически не осуществляется в силу местных торговых условий, ходатайствовал об отмене этого запрета как в интересах Прибалтийского края, так и во избежание нарушения закона; вместе с тем он предложил вообще разрешить евреям повсеместное жительство.

Одновременно из внутренних губерний поступили поддержанные министерством финансов ходатайства о разрешении повсеместного жительства техникам, винокурам, дистилляторам и пивоварам, так как в них ощущается крайний недостаток.

Все эти представления побудили министра внутренних дел Валуева внести в Еврейский комитет (октябрь 1862 г.) предложение о дозволении ремесленникам и другим техникам селиться по всей империи.

К указанным документам была приложена также приведенная выше записка еврейских купцов, и какой же убогой, эгоистической представилась она наряду с требованиями администраторов! Еврейские ходатаи сами это поняли и вручили теперь (1862 г.) председателю Еврейского комитета и министру внутренних дел новые записки, в которых выразили сожаление, что принятая правительством система постепенности, вместо того чтобы применяться к категориям запретов, в известной последовательности снимаемых со всего народа, ограничилась освобождением лишь отдельных личностей от правовых стеснений, вследствие чего еврейское население «не получило ощутительного облегчения». При этом еврейские представители просили об уравнении евреев, окончивших гимназический курс, в гражданских правах с коренными русскими.

Записки Рейтерна о торговом сословии и Валуева о ремесленниках не успели еще быть рассмотрены, когда Еврейский комитет был закрыт (1864 г.), и они были переданы в Комитет министров. Здесь проекты не нашли достаточного сочувствия, и обоим министрам было предложено, если они пожелают, внести законопроекты в Государственный совет, пересмотрев таковые.

Являлось ли, однако, такое отрицательное отношение к расширению прав евреев господствующим в то время среди администрации? Отнюдь нет. Лишь отдельные представители власти на местах были официально осведомлены о направлении новой политики, клонящейся к постепенной эмансипации, а потому большинство администраторов не имели повода коснуться вопроса о евреях. Но когда в 1862 году по высочайшему повелению, испрошенному главноуправляющим II отделением Собственной Е.И.В. канцелярии бароном Корфом, была разослана по различным учреждениям записка Евзеля Гинцбурга (впоследствии барона), в которой он ходатайствовал об отмене различных ограничений, многие представители власти высказались в пользу облегчения правового положения евреев.

Санкт-петербургский военный генерал-губернатор князь Италийский, граф Суворов-Рымникский, подойдя к вопросу исключительно с точки зрения интересов государства, заявил, что назначенные для жительства евреев местности заключены в слишком тесные пределы, в сравнении с численностью еврейского народонаселения, простирающегося до 1½ миллиона душ, – «будучи по природе склонными заниматься ремеслами и торговлею, евреи, по чрезмерной густоте своего населения, особенно в Западном крае, лишены возможности пропитываться сими средствами; тогда как допущение еврейских ремесленников и мастеровых проживать временно во внутренних губерниях, как я убедился во время своей службы в разных местностях России, принесло бы большую пользу местному населению, имеющему в них большой недостаток, и в то же время избавило бы места постоянной оседлости евреев от излишнего скопления мастеровых, чрезмерная и ненормальная конкуренция которых на родине ввергает их часто в нищету». Ограничения в отношении торговли во внутренних губерниях, может быть, и служат к удержанию евреев от захвата торговли в свои руки, в ущерб русским купцам; но в таком случае почему бы не допустить купцов-евреев и их приказчиков приезжать для торговых дел – наравне с иногородними русскими купцами – в столицы и портовые города, куда имеют доступ и все иностранцы.

Граф Суворов обратил также внимание на то, что солдаты из евреев, по выходе в отставку, обязаны возвращаться на родину, где они, отвыкнув во время службы от местных обычаев, иногда потеряв и всех родственников и знакомых, часто бывают не в состоянии приискать себе какого-либо занятия; между тем, свыкшись с образом жизни в местностях, где они находились на службе, они легче могли бы найти там средства к существованию. Что касается лиц с высшим образованием, то граф Суворов нашел, что право повсеместного жительства должно быть предоставлено и лекарям: «лекарь-еврей, вполне соответствуя по своей ученой степени кандидату других факультетов, может, при том, своим знанием принести более последнего пользы обществу».

Новый новороссийский и бессарабский генерал-губернатор Коцебу, которого никак нельзя причислить к друзьям евреев, писал: «Нет никакого сомнения в том, что усиливающаяся агломерация и стеснение еврейского населения в известных только местностях Империи – последствие существующего ограничения оседлости евреев – имеет вредное влияние на материальный и нравственный быт как самих евреев, так и в особенности остальной массы местного населения. Вращаясь почти исключительно в торговых и промышленных занятиях, умножившееся еврейское население помянутых местностей не находит уже достаточной пищи для такой предприимчивости, чтобы вести торговлю и промыслы в пределах, законами установленных; а потому деятельность евреев в местах настоящей оседлости часто увлекает их к занятиям, имеющим характер скорее обмана и преступления, чем дозволенной торговли и промышленной предприимчивости. Отсюда, весьма естественно, усиливается между евреями бедность и даже нищета.

Остальная масса населения, конечно, не может не страдать, в свою очередь, под гнетом эксплуатирования, в котором, по необходимости, приходится изощряться евреям вследствие безвыходного их положения. Факт этот неизбежен по самому теоретическому выводу, но он еще более очевиден для всякого, кто, живя в местах, заселенных евреями, мог близко присмотреться к их быту. С другой стороны, несомненно и то, что концентрирование еврейских обществ и скопление евреев массами в известных только местностях способствует поддержанию между евреями того религиозного фанатизма и духа отчуждения, которые становятся непреодолимой преградой на пути слияния их с коренными подданными Империи.

Поэтому, руководствуясь принятым правилом постепенности в деле эмансипации евреев, следует прежде всего дозволить им селиться, приобретать недвижимость и заниматься промыслами, ремеслами и торговлею, на первое время, – только в городах и посадах Империи, наравне с коренными русскими подданными. Говорю: только в городах и посадах – потому что дозволение оседлости евреям в местечках и селениях поставило бы их в непосредственное соприкосновение с земледельческим нашим населением, которое, в настоящем его материальном и нравственном состоянии, готово скорее сделаться жертвою спекулятивной деятельности евреев, чем извлечь для себя пользу из ближайших непосредственных с ними сношений.

По моему мнению, можно надеяться, что, стесненные в настоящих местах оседлости и становящиеся по сему тягостию и вредом для местного коренного населения, евреи принесут, наоборот, пользу тем городам и посадам, где им дозволено будет вновь расселяться. Они могут содействовать там развитию духа промышленной предприимчивости, лично оставаясь между тем почти незаметными в среде коренного населения. Но если бы даже предполагать, что, селясь во внутренних наших губерниях, евреи не удовлетворят требованиям ожидаемой от них пользы, то нужно тем не менее желать, чтобы приносимый ими ныне вред рассеивался, так сказать, по всей Империи, а не сосредоточивался исключительно в одних, и притом пограничных, производительнейших наших областях».

Начальник Астраханской губернии, той, которая почти тридцать лет назад была принудительными мерами освобождена от евреев, отвечая на предложенный ему вопрос о дозволении приезжать в Астрахань купцам третьей гильдии, писал: «Сообразив этот вопрос с интересами местных торговцев, с которыми по этому предмету я входил в совещания, я пришел к тому положительному убеждению, что допущение евреев приезжать в Астрахань для закупки товаров не только не представляет никаких неудобств, но даже принесет самой Астрахани немалую пользу, ибо нет сомнения, что при предприимчивости евреев в торговле они не ограничатся одною закупкою товаров в Астрахани, но войдут в торговые сношения с торговцами Персии, Бухары и Хивы и оживят упадающую с некоторого времени заграничную торговлю Астрахани… Независимо от вопроса о допущении в Астрахань евреев – купцов третьей гильдии, я полагал бы полезным допустить прибытие и евреев-ремесленников, потому что в сих последних Астрахань очень нуждается».

Особенно тщательно разработанную записку представил харьковский губернатор граф А.Сиверс. Ему был предложен на разрешение частный вопрос о проживании евреев в Харькове, но он счел своим долгом связать его с общим положением евреев в стране и высказать с возможной полнотою свои соображения. Осветив еврейский вопрос с различных точек зрения, Сивере между прочим писал относительно проживания евреев вне черты оседлости: «В экономическом отношении законодательный акт полного уравнения евреев в правах жительства и торговли с прочими подданными является мерою не только вредною, но существенно полезною для общих интересов государства. За исключением той незначительной доли жителей, которая образует между евреями их чернь, всё остальное их население представляет энергическую массу более или менее полезных деятелей. Эта масса сосредоточивает в себе, следовательно, значительные экономические силы, которые, при правильном их распределении, могли бы несомненно служить важным пособием в деле развития общего экономического благосостояния, чрез доставление ему по всем отраслям народного труда, путем полезной конкуренции, могущественного обеспечения против разных монопольных злоупотреблений. Между тем в настоящее время вся разнообразная деятельность евреев ограничена чертою настоящей их оседлости.

Эта мера, сама собою, образует в государстве две экономические неправильности в местах, закрытых для постоянного жительства евреев: она устраняет со стороны их всякую конкуренцию и чрез это, прямым и положительным образом, устанавливает монополию в пользу деятелей всех прочих вероисповеданий; в местах же оседлости евреев она учреждает монополию в пользу их самих, если не прямым, то косвенным образом, так как тамошнее коренное население не в состоянии состязаться с евреями ни в каком роде экономической деятельности, особенно же в делах денежных и торговых оборотов. Это неправильное распределение законом трудовых сил государства имеет естественным последствием все те общественные невыгоды, которыми сопровождаются обыкновенно другие подобные явления духа исключительных льгот и привилегий, а именно: неправильное отношение между спросом и предложением, отсутствие конкуренции, установление произвольных цен, крайне обременительных для жителей, затруднительный сбыт произведений, непомерное увеличение задельной платы, злоупотребление капиталистов и обогащение одних классов на счет других, неустройство частного и поземельного кредита, вообще ослабление трудовой энергии, общий застой в торговых и промышленных делах и вследствие всего этого – повсеместное уменьшение жизненных средств существования в ущерб финансовых и экономических интересов страны. Уничтожение же черты оседлости евреев и предоставление им гражданской свободы наравне с прочими подданными должно существенно изменить это неблагоприятное положение вещей; с этим вместе сами собою водворятся в экономическом быте и те условия, при которых только мыслимо правильное развитие экономических сил государства и прочное благосостояние народа.

В административном отношении дарование евреям гражданской свободы наравне с прочими подданными могло бы повлечь за собою некоторые затруднения в том только случае, если бы это преобразование было произведено в виде исключительной меры для какого-либо отдельного пункта или целой даже местности государства, особенно пограничных с чертою постоянной оседлости евреев, как, например, город Харьков с Харьковской губернией. В этом случае тому пункту или местности могло бы угрожать чрезмерное скопление праздной еврейской черни в самое непродолжительное время, и упомянутая мера имела бы значение скорее включения того города или всей губернии в черту постоянной оседлости евреев, чем основательного улучшения их гражданского быта. Но эта опасность совершенно устранится, если гражданская свобода будет дарована евреям в порядке общих преобразований по еврейскому вопросу. При одновременном разрешении евреям права свободного водворения на всем пространстве Империи можно ожидать более правильного распределения их народонаселения в различных частях государства; в рассеянном же состоянии еврейская чернь будет, без сомнения, представлять для правительства несравненно менее затруднений, чем в состоянии сосредоточенном, в каком она ныне находится. За сим общие меры полицейского надзора, облегчение для евреев способов жизни и успехи просвещения будут вполне достаточным обеспечением против беспорядков, какие происходят ныне, от чрезмерного развития среди евреев числа их черни…

Опыт свидетельствует, что ряд исключительных узаконений, направленных, в большей или меньшей степени, к ограничению гражданской свободы какого-либо класса подданных, не имеет другого результата, как крайнее усложнение естественного хода в государстве законодательных, судебных и исполнительных дел. К разряду этого рода узаконений принадлежат и исключительные постановления о евреях. Не говоря о происходящих от этого общих затруднениях, достаточно указать на те неудобства, которые представляют для местной администрации правила о временном пребывании евреев в местах, закрытых для их постоянного жительства. Этими правилами проживательство евреев в столицах и других внутренних городах, в том числе и городе Харькове, обусловлено, во-первых, законным поводом приезда, во-вторых, определенным сроком временного пребывания, в-третьих, точным выполнением торговых уставов. Исключительный этот порядок стеснителен не только для евреев, но отчасти и для самих местных жителей, которые имеют естественное расположение пользоваться оборотливостью торговых евреев и уменьем их сбывать товары по несравненно низким ценам. Следить за каждым шагом жителей и приезжих евреев местному полицейскому и городскому начальству нет никакой возможности. Отсюда беспрестанные нарушения упомянутых правил, которые, в сущности, остаются поэтому во многих случаях одною мертвою буквою…

Примеры этого встречались нередко не только в губернских городах, но и самих столицах. Это способствовало разного рода послаблениям и потворствам со стороны самого полицейского начальства, которое нельзя, однако, за это строго осуждать, потому что в некоторых случаях необходимость беспощадного преследования евреев не оправдывается действительными потребностями общих и местных интересов государства, а именно в случаях такого рода, как уклонение евреев из отставных солдат от немедленного выезда из города, в котором они проживали, с семейством, весьма продолжительное время, случайная продажа неконтрабандных товаров, ухищрения насчет сроков проживательства таких лиц из еврейского купечества, которые более или менее пользуются всеобщим уважением, и т. п.

Эти обстоятельства возбуждают неудовольствия и жалобы со стороны только одного местного купечества, которое, опираясь на закон, постоянно отстаивает свои монопольные преимущества пред евреями, вследствие чего происходит общее замешательство по делам этого рода, которое усложняет переписку и нередко ставит высшее губернского начальство в затруднительное положение.

Коренные преобразования по еврейской части, в основании которых лежит современная мысль политического и гражданского равенства подданных, должны положить конец этому порядку вещей и вместе с другими подобными реформами, отчасти уже выполненными правительством, устранить все те условия, которые стесняли до сих пор частную и общественную деятельность подданных, поселяли в них недоверие к правительству, усложняли обязанности исполнительных властей, замедляли официальную переписку и чрез это нарушали в государстве правильное и безостановочное течение судебных и административных дел».

Таким образом, отрицательное отношение, которое записки Рейтерна и Валуева встретили в Комитете министров, не находило поддержки в настроении местных властей; администраторы, начальствовавшие в пределах черты оседлости, и те, которые находились вне ее, одинаково настаивали на необходимости сбросить с евреев в той или иной мере цепи, мешавшие их торгово-промышленной деятельности и препятствовавшие благосостоянию прочего населения. Особливое же, конечно, значение имели в данном случае представления новороссийского генерал-губернатора Коцебу, во многом разделявшего взгляд своего предшественника графа Строганова, и ранее приведенное ходатайство киевского, подольского и Волынского генерал-губернатора князя Васильчикова, так как в управляемых ими губерниях была сосредоточена значительнейшая часть еврейского населения.

Приведенные представления должны были бы укрепить министра финансов Рейтерна в его стремлении освободить от оков черты оседлости торгово-промышленную группу евреев. Но оказалось, что он не дал хода своей записке, когда Комитет министров предложил ему внести ее в Государственный совет. Это случилось не потому, что Рейтерн изменил свой прежний взгляд на положение евреев. Он был вынужден отказаться от своего проекта лишь потому, что в это время император Александр II совершенно определенно высказался против уничтожения черты оседлости; на всеподданнейшем докладе новороссийского генерал-губернатора Строганова, указавшего на то, что необходимо дозволить евреям селиться по всему пространству империи и что, если права евреев должны быть расширяемы только постепенно, то именно с этого следует начать, государь написал: «Я с этим никак не согласен» (1863 г.). Эта резолюция предопределила судьбу записки Рейтерна; его проект охватывал столь многочисленную группу еврейского населения, что близко подходил к отмене черты, осуществление же подобной меры стало невозможным после того, как государь решительно высказался против нее.

Записка же Валуева касалась лишь класса ремесленников, и он внес ее в Государственный совет, подчеркнув, что расселение ремесленников принесет пользу не только евреям, но и христианам-ремесленникам, живущим в губерниях черты оседлости, которые освободятся таким образом от чрезмерной конкуренции.

Главноуправляющий II отделением Собственной Е.И.В. канцелярии барон Корф счел нужным предоставить ремесленникам иметь при себе внутри России и слуг из евреев, но Валуев воспротивился этому, так как такое правило, по его мнению, было бы равносильно безусловному дозволению всем вообще евреям водворяться вне черты оседлости; он, впрочем, признал возможным, чтобы ремесленники, кроме жен и детей, брали с собою несовершеннолетних братьев и сестер. На этих основаниях и состоялся закон 28 июня 1865 года о дозволении механикам, пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам проживать повсеместно в империи – без права, однако, приписываться к местным обществам; каждый оставался принадлежащим к своему старому обществу.

Следующей группой евреев, отпущенных из черты оседлости на волю, явились нижние чины, отбывшие многолетнюю в ту пору военную службу[98]. Это было сделано не сразу, не без борьбы. Еще в 1858 году Еврейский комитет, намереваясь предоставить отставным нижним чинам право жить всюду в империи, поручил министру внутренних дел собрать сведения об их числе; но государь отменил это решение, написав на журнале комитета: «Я решительно на это не согласен». В связи с этим, когда министр статс-секретарь Царства Польского обратился к государю с запросом, следует ли оставить в силе те льготы, которыми нижние чины из евреев пользуются в Царстве Польском (где для еврейского населения существовали специальные местные ограничения), или распространить указанную запретительную высочайшую резолюцию также на местные нижние чины, государь одобрил последнее предложение (впрочем, несколько позже, вследствие объяснений Совета Управления, государь согласился на сохранение льгот). Однако в 1860 году государь сделал исключение для отставных нижних чинов, служивших в гвардии, и разрешил им жить в Петербурге (в том же году получили право жить в Николаеве). Но когда великий князь генерал-адмирал обратился в Комитет министров с предложением распространить эту льготу и на немногочисленную категорию евреев, служивших в морских командах в Петербурге и Кронштадте, государь положил резолюцию: «Его Высочеству генерал-адмиралу не следовало с подобным представлением и входить в Комитет министров, не испросив на это моего разрешения, так как резолюция моя ясно относилась только до гвардии».

Все же законом 1867 года об устройстве вообще отставных и бессрочноотпускных нижних чинов было отменено запрещение евреям поселяться вне черты оседлости[99].

Хотя и с трудом, облегчительные законы были таким образом постепенно распространены на значительные группы еврейского населения. Но характерно, что именно та категория, которая по первоначальному плану, намеченному правительством, имела больше, чем другие, право на свободу передвижения, всё еще, за немногими исключениями, продолжала быть прикованной к черте оседлости, – то были лица, получившие образование в общих учебных заведениях. Вопрос об окончивших курс средней школы был рано снят с очереди. Когда князю Васильчикову сообщили, что его соответствующее предложение не может получить движение, так как еще недавно закон предоставил повсеместное жительство лишь лицам с учеными степенями, причем Еврейский комитет не пожелал распространить это право даже на лекарей, князь Васильчиков заявил, что, даже считаясь с этим затруднением, он всё же находит необходимым настаивать на своем прежнем ходатайстве ввиду исключительных обстоятельств, вызвавших таковое. Однако старания Васильчикова оказались напрасными. Идея о постепенной эмансипации была настолько искажена, что даже лицам с высшим образованием суждено было еще ждать своей очереди у ворот черты оседлости. Когда министр народного просвещения задумал в 1862 году возбудить вопрос о повсеместном жительстве лекарей и провизоров, Валуев воспротивился этому, объяснив, что таким путем была бы нарушена постепенность: «…опыт всего лучше должен показать, насколько таковая постепенность будет существенно полезна для науки и в какой мере оправдают евреи предоставляемые им правительством права».

Лишь после объяснения с главноуправляющим 11 отделением Собственной Е.И.В. канцелярии бароном Корфом Валуев согласился возбудить ходатайство о предоставлении права повсеместного жительства лекарям, получившим эту степень с отличием[100]. Такова была его крайняя уступка. Инициативы в дальнейшем смягчении ограничительного законодательства он не проявил, и таким образом вопрос о лицах с высшим образованием заглох, пока случай не выдвинул его на очередь.

В 1867 году московский генерал-губернатор князь Долгоруков предложил распространить право повсеместного жительства на зубных врачей и изучающих фармацию; Государственный совет нашел эту меру справедливой, а вместе с тем он поставил на вид, что целесообразнее было бы придать ей более общий характер, распространив ее на всех вообще лиц, имеющих медицинские, фармацевтические и ветеринарные степени и звания, а также и на подготовляющихся к этой деятельности. Запрошенные по этому поводу учреждения присоединились к мнению Государственного совета; одновременно министр финансов возбудил ходатайство о предоставлении права повсеместного жительства окончившим Технологический институт «в видах содействия преуспеянию отечественной промышленности», что, в свою очередь, было охотно принято Государственным советом[101]. Тогда главноуправляющий II отделением Собственной Е.И.В. канцелярии князь Урусов выступил (1872 г.) с предложением распространить, в силу справедливости, это облегчение и на лиц с высшим образованием, вообще не имеющих ученых степеней.

Все эти вопросы были переданы на предварительное рассмотрение «комиссии по устройству быта евреев». Здесь была сделана попытка несколько ограничить выработанный комиссией же соответствующий законопроект с тем, чтобы право повсеместного жительства было предоставлено только лицам, прошедшим курс наук в самом учебном заведении, а не тем, которые выдержат экзамен, подготовившись к нему дома. В этом случае ярко сказался призрак «фанатизма»: пребывание в школе, связанное с постоянным общением с русской молодежью, вырывает евреев «из той тесной и вредной среды, в которой они чахнут и извращаются умственно и нравственно»; те же, которые занимаются дома, «продолжают вращаться в еврейской среде и в силу этого вращения нравственно воспитываются в духе, враждебном христианскому учению и гражданскому строю государства».

Однако эта поправка не была принята в дальнейшем во внимание, и закон 19 января 1879 года предоставил

право повсеместного жительства всем окончившим курс в высших учебных заведениях, аптекарским помощникам, дантистам, фельдшерам и повивальным бабкам и изучающим фармацию, фельдшерское и повивальное искусства.

Местные облегчения

Упразднение московского гетто – Отмена запретов в Ковно, Житомире, Каменец-Подольском, Троках – Борьба из-за стеснений в Вильне – Представление киевских властей – Николаев, Севастополь и Ялта – Эмансипация евреев в Царстве Польском и маркиз Велепольский – Пограничная полоса – Сибирь и Финляндия

Когда на историческом заседании 31 марта 1856 года Еврейский комитет отказался от прежней политики репрессий и пошел по пути облегчительных мер, он наметил ряд вопросов, разрешение которых должно было последовать по получении сведений и мнений подлежащих властей. Но одно ограничение было столь явно несправедливым, что комитет не счел даже нужным поднимать из-за него переписки: московское гетто, в течение десятилетий бережно охранявшееся первопрестольной администрацией, должно было явиться первой жертвой нового режима.

Еще в 1852 году Еврейский комитет заявил, что «неприлично и несообразно с достоинством правительства» требовать от евреев слияния с окружающим населением, а вместе с тем отдалять их от него запиранием в гетто. Однако московский генерал-губернатор Закревский продолжал в то время пользоваться в высших сферах исключительным авторитетом, и комитету пришлось продлить существование подворья еще на три года, с тем чтобы по истечении срока генерал-губернатор вновь представил свои соображения. Но и в 1855 году министр внутренних дел Ланской не решился идти против желания Закревского и предложил Еврейскому комитету сохранить подворье до тех пор, когда будут произведены все преобразования в быте евреев. Однако Киселев решительно настоял на необходимости немедленно упразднить его, и соответствующее постановление комитета было высочайше утверждено.

Одновременно комитет обратил «особенное внимание на то, что отделение евреев в особые кварталы, не соответствуя ни духу времени, ни видам слияния евреев с общим населением, вредно не только для евреев, но и для христиан и даже для правительства в том отношении, что препятствие в приобретении домов в таком или другом квартале, ограничивая число покупателей, роняет в городах ценность недвижимой собственности в ущерб как евреям, так и христианам, а чрез то и самая казна, при продаже залогов, может подвергнуться убыткам». Ввиду этого министру внутренних дел было поручено заняться затронутым вопросом.

Указанное решение находилось, вероятно, в связи с тем обстоятельством, что когда, при проезде через Шавли, государь потребовал объяснений, почему Ковно не застраивается, генерал-губернатор Назимов и губернатор сказали, что единственной причиной этого являются местные ограничения в отношении жительства евреев, вследствие чего государь разрешил сделать соответствующее официальное представление. В это же время помещики-дворя-не, чиновники и купцы, проживавшие в Ковно, в числе 52 лиц, обратились к губернатору с ходатайством об отмене стеснений для евреев, так как от этого страдает и христианское население; губернатор, со своей стороны, отметил, что таким путем не только будет достигнута быстрая застройка города, но христиане будут облегчены в обременительной квартирной повинности; тогда же Назимов в представлении министру подтвердил всё сказанное им лично государю.

Однако когда Назимову стало известно, что Еврейский комитет имеет в виду всюду в городах отменить специальные ограничения, он выступил в пользу сохранения стеснений, существующих в Вильне. Город достаточно застроен и населен, объяснял Назимов, и установленное здесь ограничение не следуешь отменять «по местным обстоятельствам и нынешнему нравственному состоянию еврейского народа». Улицы, запретные для евреев, находятся в центре города; они вмещают лучшие здания: три церкви, благородный институт, православный собор, монастыри, два римско-католических костела и часовню у Острых Ворот с иконою Божией Матери, у которой на улице бывает большое стечение молящихся, особенно по некоторым праздникам. «При таких обстоятельствах водворение на помянутых улицах евреев, сколь бы было вредно чистоте и благовидности самих улиц, по закоренелой неопрятности этого народа, столько же и неуместно, дозволяя евреям селиться среди христианских храмов и учреждений духовного ведомства». К тому же это ограничение будто вовсе не затруднит достижения цели слияния и не поведет к обесцениванию недвижимости в городе.

Иначе отнесся к вопросу о гетто киевский генерал-губернатор князь Васильчиков; еще в 1856 году он снесся с главноуправляющим путями сообщения и публичными зданиями о предоставлении евреям в Каменец-Подольском общих прав; он повторил это и в следующем году министру внутренних дел, указывая, что запрещение евреям приобретать дома по всему городу, задерживая развитие последнего, «обратилось в бесполезное стеснение евреев, а чрез то и торговли»; благодаря этому уменьшилась ценность недвижимой собственности в городе, от чего порою терпят интересы казны. Теперь же, настаивая и на отмене ограничений в Житомире, князь Васильчиков заявил, что вообще от состоятельных евреев «нет основания ожидать большей нечистоты противу той, которая вообще замечается в домах торговых городов», следовательно, отпадает главная причина, вызвавшая ограничения.

Против всяких стеснений евреев в городах высказался и новороссийский генерал-губернатор граф Строганов.

Но всё же дело шло медленно. Только в 1858 году последовала отмена ограничений в Ковно и Житомире[102], а в следующем году, по настоянию князя Васильчикова, были упразднены стеснительные правила в Каменец-Подольском.

Однако, при всей своей медлительности, эта ломка отдельных архаических привилегий, обнажив гнилую почву, на которой они покоились, совершенно расшатала их основу, и очередь настала и для Вильны. Когда вскоре видные виленские евреи представили Назимову записку о необходимости отменить ограничения, он прямодушно отказался от своего прежнего заблуждения и признал «вполне справедливым и возможным, согласно указаниям комитета и по примеру Ковно и Житомира, дозволить евреям приобретать дома, жить и торговать во всех без изъятиях частях и улицах Вильны, что, кроме других выгод, послужит еще несомненно и к большему развитию торговой и промышленной деятельности».

Вследствие этого законом 27 октября 1861 года все ограничения в отношении жительства евреев в Вильне были отменены.

Вслед за тем были лишены силы и те привилегии, которыми воспользовались караимы, чтобы изгнать евреев из Трок. Согласно представлению Назимова, Еврейский комитет провел в 1862 году закон*, дозволивший евреям водворяться и жить в Троках на общем основании.

Относительно же Киева еще в 1857 году последовал указ о закрытии подворья, но оно всё еще продолжало некоторое время существовать; здесь, как и в Москве, играли роль финансовые соображения: подворье давало городу доход в сумме свыше пяти тысяч рублей ежегодно; для компенсации этого «убытка» надо было установить особый сбор с евреев. Вообще гетто в Киеве не было совершенно уничтожено – оно, в сущности, было только расширено; закон 11 декабря 1861 года установил, чтобы евреи проживали в Киеве лишь в Лыбедской и Плоской частях; в остальных местностях города можно было жить лишь с особого разрешения главного местного начальства.

Одновременно с вопросом о подворьях киевским генерал-губернатором было возбуждено ходатайство о расширении вообще прав евреев в отношении жительства в Киеве. По этому поводу губернатор, генерал Гессе, представил донесение, в котором указал, что цены на жизненные припасы стали подниматься в городе со времени удаления евреев, постепенно всё более и более возрастая; а затем, напомнив, что выселение евреев последовало по просьбе местного купечества, выставлявшего их деятельность вредной для населения, губернатор писал:

«Киевское купечество не оправдало этой меры, ибо, стремясь к монополии на все потребности ко вреду прочего, более значительного населения, <…> даже и собственно для себя не извлекло из того никаких выгод по недостатку предприимчивости, потребных для торговли капиталов и затем несообразности частной всей жизни, поглощающей все их приобретения на утоление развившейся между ними роскоши. Касательно же соблюдения выгод казны, то киевские граждане не только не принесли казне никакой пользы со времени выселения евреев, но, напротив того, начальство при производившихся торгах на все значительные и экстренные подряды и поставки, видя явную наклонность их ко вреду казны, вынуждено было постоянно все эти операции отдавать евреям, делавшим весьма выгодное понижение цен.

…Из всего этого следует, что удаление евреев из Киева остановило развитие правильной торговли вообще в сем городе, ко вреду общей массы столь значительного населения онаго… Нельзя предполагать, чтобы еврейское общество соединяло в себе одни пороки и было совершенно бесполезно в общем государственном устройстве; напротив, следует допустить со всей справедливостью, что евреи, быв преданы исключительно торговым промышленностям и ремеслам, а некоторые из них, владея значительными капиталами и при том никогда почти не изменяя простоте в образе жизни, всегда довольствуются умеренными барышами, а при способности своей к беспрерывным оборотам капиталами и неутомимой деятельности, более других в состоянии оживить и развить торговлю и промышленность Киева и заставить тем самым соревновать им купечество христианского общества, принося городу и населению оного большую пользу, живя и торгуя в оном и сосредоточивая здесь свои капиталы… Даже и теперь, с удалением евреев из Киева, влияние их на торговлю не прекратилось, но только оказывается вне Киева, а между тем они не уделяют никакой пользы городу как месту, чуждому их деятельности и выгод жизни. По опыту известно, что почти все киевские торговцы по выселении из Киева евреев и по развитии сими последними своей торговли в городах Василькове, Бердичеве, местечке Белой Церкви и других, приобретают покупкой красные, галантерейные и прочие товары в означенных местах у евреев.

…Монополия вообще вредна для правильного развития торговли, но по крайней мере естественно бывает полезна для тех, в чьих руках находится; почти 30-летний опыт доказал, что киевское купеческое общество не может похвалиться даже тем, на что естественно было рассчитывать, и, стесняя купцов-евреев и покупателей, жителей Киева, они не умели даже быть полезными самим себе»[103].

Управляющий краем князь Васильчиков подтвердил соображения Гессе, но всё же потребовались долгие хлопоты, пока купцы первой и второй гильдий получили (1861 г.) право постоянного жительства в городе, а некоторые категории – временного[104].

В это время были смягчены и ограничения, установленные в отношении Николаева, Севастополя и Ялты. С удалением евреев Николаев и Севастополь лишились торгового и ремесленного сословий, вследствие чего купцам и ремесленникам из христиан были дарованы (1838 г.) разные льготы, дабы привлечь их в эти города. Но, очевидно, этим путем цель не была достигнута, и вот почему в 1859 году последовало разрешение водворяться в Николаеве и Севастополе купцам всех трех гильдий с их семьями и известным числом приказчиков (некоторым группам было дано право временного пребывания[105]); в следующем году льгота была распространена и на Ялту[106]; закон 1860 года предоставил отставным нижним чинам постоянное жительство в Николаеве с дозволения местного военного начальства[107]; в 1861 году Севастополь и Николаев были открыты для ремесленников******, а в 1866 году доступ в Николаев был предоставлен евреям-мещанам, после чего в Николаеве уже не существовало никаких ограничений в отношении евреев.

Последняя законодательная мера была вызвана желанием приостановить постоянное возрастание дороговизны на предметы первой необходимости, происходившее главным образом от недостатка конкуренции в торговле и промыслах; вместе с тем местная власть имела в виду избегнуть злоупотреблений, неизбежных при существовании запретов[108].

Таким образом, в течение нескольких лет в указанных городах были в значительной степени смягчены или вовсе отменены стеснительные меры, осуществления которых столь энергично добивалась высшая власть в предшествовавшее царствование…

Император Александр II неоднократно обращал внимание правительства на необходимость подчинить евреев Царства Польского тем же постановлениям, какие существовали в отношении их единоверцев в империи. Однако начавшаяся по этому поводу переписка между петербургским и варшавским правительствами мало двигала дело осуществления реформы: в Царстве Польском расширение прав евреев не находило особого сочувствия. Но в это время появился государственный деятель, который смело и энергично приступил к эмансипации евреев. То был маркиз Велепольский. Еще до вступления во власть он высказывался за отмену ограничений, став же главным директором юстиции Царства Польского, он выработал (1861 г.) законопроект, отменявший различные правовые ограничения, поскольку таковые принадлежали к кругу его ведомства. В частности, он выступил в пользу полной отмены стеснений в жительстве и передвижении.

Ограничение еврейского населения, гласила объяснительная записка к его законопроекту, в средствах к заработкам, при обременительности податей и сборов, при увеличивающихся потребностях и возвышении цен на предметы первой необходимости, влечет за собою нищету среди евреев и побуждает их к обходу законов и к обманам; ограничительные законы о жительстве ставят евреев в зависимость от чиновников, распространяя среди последних взяточничество. Привилегии, предоставляющие многим городам не допускать к себе евреев, даны были в то время, когда народонаселение управлялось не на основании общих законов, обязательных для всех граждан, а когда каждое сословие или класс жителей, и даже отдельные местности имели свои привилегии и особые права. Помимо господствовавшего класса дворян, во многих городах христианское население, преимущественно немецкого происхождения, испрашивало привилегии против евреев, издавна уравненных в правах с прочими горожанами. Однако жизнь произнесла свой приговор над подобными стеснениями – в 90 городах, которые пользуются привилегией De non tolerandis Judaeis, евреи фактически составляют более одной трети населения. Ограничения в праве передвижения и жительства служат орудием для грабительства и незаконных доходов в руках людей, у которых бесправные евреи вынуждены вымаливать то, что на основании общего закона должно принадлежать всем.

Законопроект Велепольского вспугнул главного директора внутренних дел: Варшава, до сих пор строго оберегавшаяся от наплыва евреев, станет теперь совершенно доступной для них; ведь если даже при существующих ограничениях еврейское население столь сильно возрастает, что уже не далек день, когда оно численно превысит христианское, то что же произойдет по отмене всех предупредительных мер! К тому же есть еще другое весьма важное обстоятельство: городская казна, обремененная долгами, получает с иногородних евреев ежегодно около 84 000 рублей в виде билетного сбора – теперь же, с ужасом говорил директор внутренних дел, она должна лишиться этого дохода, играющего важную роль в городском бюджете.

Разногласия между директорами внутренних дел и юстиции нашли отзвук в Государственном совете Царства Польского. В это время положение Велепольского, состоявшего вице-председателем Государственного совета, но находившегося в Петербурге, пошатнулось; в Варшаве ждали его падения; тем не менее его взгляды всё же восторжествовали в Государственном совете: было признано, что нельзя жертвовать основной идеей во имя материальных выгод Варшавы, а вместе с тем были отменены и все прочие ограничения в отношении передвижения евреев в Царстве Польском*.

Это постановление было настойчиво поддержано в Петербурге Велепольским, достигшим в тот момент наибольшей высоты своего влияния, и в результате закон 1862 года, упразднив различные существовавшие в Царстве Польском ограничительные законы о евреях, отменил, в частности, и те из них, которые касались жительства.

Одновременно идея о слиянии евреев с окружающим населением должна была остановить внимание правительства на том обстоятельстве, что евреи Царства Польского, будучи лишены права водворяться в империи, менее других могли приобщаться к русской жизни, находясь в связи исключительно с польским народом. Первый шаг, направленный к ослаблению этой изолированности, был сделан весьма осторожно: право водворения в империи, и то лишь в пределах черты оседлости, было предоставлено только немногочисленным сравнительно группам[109].

И только в 1868 году евреям Царства Польского был разрешен свободный переход во все места, находящиеся в черте оседлости, а евреям империи – в пределы Царства Польского; тогда же на евреев Царства Польского были распространены общие законы о праве евреев на повсеместное жительство[110].

Облегчения коснулись и пограничной полосы: в 1857 году, ввиду снятия границы[111] между империей и Царством Польским, евреям было дозволено жительство в 50-верстном пространстве вдоль этой бывшей границы. А в следующем году последовала отмена прежних распоряжений об удалении евреев из 50-верстной полосы вдоль всей западной границы: приписанные к местным обществам, а также прочие, владеющие там недвижимой собственностью, могли оставаться на постоянное жительство; однако новое причисление к обществам и приобретение недвижимой собственности было запрещено[112].

В Сибири законом 1860 года были отменены ограничительные правила о евреях-поселенцах, допущено водворение ссыльных евреев наравне с прочими ссыльными во всех сибирских губерниях и областях[113] и прекращено выселение сыновей ссыльнопоселенцев в губернии черты оседлости. Но вместе с тем закон установил новое ограничение, применявшееся, впрочем, в то время ко всем ссыльным: евреям было запрещено поселяться на 100-верстном расстоянии от Китая и вообще от границ с народами, неподвластными России; по-видимому, это распоряжение последовало по тем же соображениям о контрабанде, какими была вызвана запретная полоса вдоль западной границы России. Однако уже вскоре (1863 г.) Главное управление Восточной Сибири, а согласно с ним и генерал-губернатор, высказались в пользу отмены этого запрета, пояснив между прочим, что по договору с Китаем на всем протяжении границы допущена беспошлинная торговля и, кроме того, русскому купечеству (с мелким капиталом) дозволено беспошлинно торговать и в Монголии, так что вопрос о контрабандном промысле отпадает. Одновременно местные власти указали, что если от допущения евреев в край и не предвидится особой выгоды, то, с другой стороны, к этому не встречается каких-либо препятствий; отдельные же чиновники сочли нужным подчеркнуть, что приток евреев, не из числа ссылаемых, принес бы краю пользу. Впрочем, все эти мнения не привели к практическим результатам.

Общая тенденция облегчить евреям в той или иной степени свободу в передвижении слегка коснулась и Финляндии – евреям было предоставлено временное пребывание в крае по усмотрению местного губернатора, хотя и было подтверждено старое запрещение поселяться здесь[114].

На рубеже

Борьба за эмансипацию евреев – Комиссия по устройству быта евреев – Записка криминалиста Неклюдова в пользу гражданского равенства еврейского населения и вызванное ею закрытие комиссии – Ограничение, введенное в Области войска Донского

В 1872 году была образована, под председательством князя Лобанова-Ростовского, междуведомственная Комиссия по устройству быта евреев, задачей которой было уничтожение обособленности евреев. В числе ее членов были, между прочим, известный криминалист, будущий товарищ министра внутренних дел, занимавший в то время пост старшего юрисконсульта министерства юстиции, Н.А.Неклюдов и состоявший при министерстве внутренних дел В.Карпов. Среди различных вопросов еврейской жизни комиссия поручила одному из своих членов, тайному советнику Григорьеву, составить записку о желательном изменении законов о жительстве. Этот доклад, как он был охарактеризован впоследствии, в документе, относящемся к царствованию императора Александра III, был «составлен в смысле неблагоприятном для стремлений евреев: в проектированных Григорьевым мерах прежде всего приняты в расчет интересы коренного русского и инородческого населения Империи, находящиеся в противоречии с интересами евреев». При обсуждении этого вопроса, как сообщает цитированный документ, в комиссии возникли сильные разногласия, так как большинство членов склонилось к мысли о необходимости «уравнения евреев в правах с прочими жителями».

В противовес записке Григорьева о жительстве Неклюдов и Карпов, с согласия комиссии, внесли новый доклад, авторство которого приписывается главным образом Неклюдову[115].

Не ограничившись сравнительно узкими рамками затронутого вопроса, Неклюдов посвятил первые страницы своей записки защите идеи об эмансипации евреев. Исходя из соображения, что существенное отличие еврейского вопроса от других социальных вопросов, как, например, освобождение крестьян от крепостной зависимости, заключается в том, что он возник и развился не на почве материальных и экономических отношений, а на почве чисто нравственной, Неклюдов считал, что при разрешении вопроса об уравнении евреев в гражданских правах следует принимать во внимание лишь требования нравственности и справедливости: «Эмансипациею евреев не нарушаются нисколько права прочих подданных Империи, не наносится ущерба ничьим материальным интересам; вследствие этого предоставление евреям общих гражданских прав не может вызвать ни малейшего потрясения в государственном строе Империи и является простым актом справедливости». Может ли и должно ли правительство «останавливаться пред опасениями, предъявляемыми против эмансипации евреев, когда все исторические антецеденты безусловно свидетельствуют в пользу эмансипации»?

Противники эмансипации евреев в России не признают достаточно убедительным пример прочих европейских государств на том основании, что в Западной Европе сравнительная малочисленность еврейского населения делает равноправность его менее опасною, чем в России, где евреев считается несколько миллионов, – «довод этот едва ли не следует понимать в обратном смысле, так как очевидно, что стеснение гражданской свободы и ограничение личных прав, будучи применены к немногочисленному классу населения, не могут иметь тех вредных для государства последствий, которые обусловливаются бесправностью целого народа».

Указав далее на высочайшую волю, чтобы отмена ограничений последовала с известной постепенностью, Неклюдов подчеркнул, что это ограничительное условие «не может быть, конечно, понимаемо в том смысле, что предстоящая реформа еврейского быта должна ограничиться лишь улучшением положения некоторого и притом, по возможности, незначительного числа евреев; <…> реформа гражданского быта евреев должна заключаться в постепенном уничтожении отдельных групп и категорий ограничительных законов относительно всего еврейского народа вообще, а отнюдь не о создании льгот и привилегий для отдельных личностей этого населения».

С этой точки зрения Неклюдов рассмотрел в подробностях и вопрос об отмене ограничительных законов о жительстве евреев.

Опираясь на представление многих администраторов о необходимости уравнять евреев в праве передвижения с другими подданными, Неклюдов доказывал, что торговые, промышленные и ремесленные занятия, а также посредническая деятельность евреев не должны быть признаваемы трудом непроизводительным: торгово-промышленная деятельность евреев страдает от существования черты оседлости и потому надо дать еврейской массе возможность расселиться: «…этого одинаково требуют не только польза самих евреев, но и в гораздо большей мере выгоды нееврейского населения Западного края и тех местностей внутренней России, которые нуждаются в оживлении торговой и промышленной деятельности».

Выступая далее против обвинения евреев в эксплуатации окружающего населения, Неклюдов указывал, что если от них кто-либо страдает, то только конкуренты, ищущие непомерных барышей. Само же еврейское население бедствует.

А в заключение Неклюдов обратил внимание на следующие соображения:

«а) право на повсеместное жительство почитается прирожденным, естественным правом каждого гражданина и признается таковым всеми цивилизованными государствами Европы;

б) лишение кого-либо этого права определяется во всех законодательствах, а в том числе и в нашем, лишь в виде наказания за некоторые уголовные преступления, но и в этом случае оно заключается лишь в воспрещении жительства только в некоторых определенных местностях и притом не вечно, а лишь в течение указанного в судебном приговоре срока;

в) рассудок не допускает таких соображений, которые оправдывали бы постановление многомиллионного населения еврейского в те же самые рамки, в которые закон ставит уголовного преступника, и тем более в рамки худшие, в которых находится оно ныне, будучи вечно прикреплено к известному месту.

Признавая, таким образом, что дарование еврейскому населению права повсеместного жительства является не только своевременным, как первый шаг к уравнению прав евреев с остальными подданными Империи, небесполезно оговорить, что право это должно быть предоставлено им без всяких ограничений».

Ознакомившись с докладом Неклюдова, новый председатель комиссии, товарищ министра внутренних дел сенатор Мартынов, «находя приводимые в эмансипационном проекте доводы слабыми и имея в виду могущий произойти вред прочему населению Империи от предоставления евреям одинаковых со всеми прав», поручил составить новый доклад противоположного характера.

Но нельзя было не предвидеть, что контрдоклад не повлияет на мнение большинства. Сенатор Мартынов был уволен. На его место никто не был назначен председателем комиссии, и, таким образом, деятельность учреждения, большинство членов которого высказались за уравнение евреев в правах вообще и, в частности, за уничтожение ограничительных законов о жительстве, была пресечена.

А между тем в это же время появился ограничительный закон, печально завершивший «эпоху облегчений» и как бы возвестивший начало нового периода в законодательстве о евреях.

Около 1874 года областное правление Области войска Донского обратило внимание на то, что со времени передачи Грушевской железной дороги в распоряжение еврея-концессионера в крае стали поселяться евреи в качестве поставщиков, ремесленников, агентов и др.; они развили крупные торговые обороты, особенно по каменноугольной промышленности, и вместе с тем вступили в разнообразные сделки с крестьянами. Такая энергичная деятельность, по заявлению администрации, приостановила развитие промышленности и торговли среди казаков, которые обещали достигнуть значительных размеров; с этой-то точки зрения евреи были признаны элементом вредным, и областное правление выступило с ходатайством о запрещении всем евреям вообще, без изъятия, селиться в области. Отметив исключительное положение Донской области, казачье население которой поголовно обязано воинскою повинностью, областное правление заявило, что единственный и верный способ спасти от разорения хозяйство казаков и только начинающие развиваться в области промыслы и торговлю – это воспрещение евреям иметь здесь жительство и приобретать недвижимую собственность. А военный совет заявил по этому поводу, что слишком поспешная эксплуатация местных богатств и быстрое развитие промышленности вовсе нежелательны, так как это сопровождается обогащением одних и обеднением других; между тем казаки должны обладать достатком, так как отбывают воинскую повинность на собственных лошадях и с собственным снаряжением; развитие промышленности и торговли в среде казачьего населения должно идти поэтому медленно, и казаки не могут бороться в этом отношении с евреями; с другой же стороны, донские землевладельцы находятся в весьма стесненном материальном положении, что даст, мол, евреям возможность сосредоточить в своих руках земельную собственность. Поэтому необходимы ограничительные меры.

Главноуправляющий II отделением Собственной Е.И.В. канцелярии, допуская даже, что в отношении евреев, быть может, необходимо принять исключительные меры, высказался против издания нового специального закона и предложил лишь временно приостановить в отношении Донской области действие общего закона, разрешавшего повсеместное жительство известным группам еврейского населения, но военный министр Милютин высказался за то, чтобы был издан постоянный закон, действие которого не прекращалось бы, пока существует военное казачье сословие. И вот, законом 22 мая 1880 года, впредь до общего пересмотра законодательства о евреях, им было воспрещено водворяться и иметь в области постоянное жительство (за исключением лиц, имеющих ученые степени доктора медицины, магистра или кандидата по прочим факультетам, и некоторых других категорий)[116].

К старым заветам

Граф Игнатьев и «Временные правила» 1882 года

Антиеврейские беспорядки 1881 года – Широкий план репрессий – Борьба Комитета министров с реакционным движением – Записка министра финансов Бунге – Поражение графа Игнатьева – «Временные правила» 1882 года – Пересмотр законов о евреях

Трагическая кончина Александра II, усилив реакционные элементы в правящих кругах и в обществе, побудила правительство императора Александра III направить свою деятельность к укреплению самодержавной власти, вследствие чего многое из того, что было сделано в эпоху великих реформ, подверглось коренной ломке. Еврейскому вопросу, в связи с этим, также предстояло в более или менее близком будущем получить новое направление; но разразившиеся на юге России в апреле 1881 года погромы в значительной степени ускорили перемену правительственной политики по отношению к евреям и вообще обострили еврейский вопрос.

Сперва правительство взглянуло на погромы как на одно из проявлений революционного движения. Признавая, что «в преступных беспорядках на юге России евреи служат только предлогом, что это дело рук анархистов», император Александр III заявил еврейской депутации, что он одинаково относится ко всем верноподданным без различия племени и вероисповедания[117]. Но взгляд на погромы круто изменился, когда пост министра внутренних дел занял граф Н.П.Игнатьев. Местные власти объяснили возникновение этого движения совокупными причинами: экономическим господством евреев, обнищанием крестьян вследствие неблагоприятных условий земледелия и торговли, религиозной неприязнью русского населения к инородцам и, наконец, колебанием умов, вызванным трагической кончиной Александра II. Но граф Игнатьев, остановив свое внимание лишь на одном из этих указаний, придал факту погромов такое объяснение, которое должно было превратить еврея из жертвы погромов в их виновника.

«Признавая вредные для христианского населения страны последствия экономической деятельности евреев их племенной замкнутости и религиозного фанатизма, – гласил его всеподданнейший доклад 21 августа 1881 года, – правительство в последние 20 лет целым рядом предпринятых мер старалось способствовать слиянию евреев с остальным населением и почти уравняло евреев в правах с коренными жителями». Между тем антиеврейское движение «неопровержимо доказывает, что, несмотря на все старания правительства, ненормальность отношений между еврейским и коренным населением этих местностей продолжает существовать по-прежнему». Главная причина погромов коренится, по словам Игнатьева, в обстоятельствах экономического характера: евреи за последние 20 лет, то есть со времени смягчения правовых ограничений, захватили в свои руки не только торговлю и промыслы, но приобрели значительную поземельную собственность, «причем благодаря сплоченности и солидарности они, за немногими исключениями, направили все свои усилия не к увеличению производительных сил государства, а к эксплуатации преимущественно беднейших классов окружающего населения… Подавив энергично бывшие беспорядки и самоуправство для ограждения евреев от насилия, правительство признает справедливым и неотложным принять не менее энергичные меры к устранению нынешних ненормальных условий, существующих между коренными жителями и евреями, и для ограждения населения от той вредной деятельности евреев, которая, по местным сведениям, вызвала волнение».

Граф Игнатьев учредил в губерниях черты оседлости особые комиссии, которые должны были ответить главным образом на вопросы, поставленные министром в такой форме, которая заранее определила характер ответов. «Основная почва для разработки и прений комиссий, – как отметила впоследствии Высшая комиссия по пересмотру законов о евреях, – была как бы заранее не только намечена, но и установлена в программе, данной комиссиям, а именно: вред от евреев, их дурные качества и свойства были уже как бы заранее признаны, и комиссии приглашались только указать средства суровой борьбы с еврейским злом». Но и при этих столь благоприятных условиях граф Игнатьев не намеревался считаться с суждениями комиссий*. Еще до получения от них материалов Игнатьевым был учрежден для обсуждения еврейского вопроса во всей его совокупности особый «комитет о евреях», который спешно приступил к работе.

Вновь образованный комитет, руководимый товарищем министра внутренних дел Готовцевым и имевший среди своих немногочисленных членов известного профессора Андреевского, уже вскоре формулировал новую точку зрения на еврейское население, которой правительство должно было бы впредь придерживаться, совершенно отличную от той, которая установилась в «эпоху великих реформ».

Записка, составленная этим комитетом, представляла собою гимн архаическому укладу давней русской государственной жизни и проклятие общественному прогрессу.

«Недавние прискорбные столкновения коренного населения с евреями и трудность разрешения запутанного еврейского вопроса вынуждают обратиться за указаниями к старине, к тому времени, когда разные новшества еще не проникли ни в чужеземное, ни в наше законодательство и не успели еще принести с собой тех печальных последствий, которые обыкновенно наступают, когда к данной стране, к данному обществу применяются начала, * Учреждение комиссий было только внешней данью ходкому в то время обращению к «сведущим людям». Характерно, что граф Игнатьев циркулярно ознакомил губернаторов, то есть будущих председателей комиссий, с содержанием всеподданнейшего доклада, ясно определившего новое направление политики по еврейскому вопросу, но в «Правительственном Вестнике» (№ 194) было только сообщено об учреждении комиссий из представителей разных сословий и обществ для выяснения вредных сторон экономической деятельности евреев; таким образом, казалось, что центральное правительство ждет указаний с мест, что оно самостоятельно ничего не предпримет. Это побудило тогдашний орган русских евреев приветствовать образование комиссий, так как еврейский вопрос изъемлется таким путем из сферы «личного усмотрения» («Русский Еврей», 1881, № 37).

противные духу народному». Евреи издавна почитаются в России инородцами, а между тем им предоставлены права, которые не должны принадлежать им как таковым: «…отказаться поэтому от не принесших пользы новшеств в воззрениях и строго придерживаться выработанных всей предшедшей историей государства начал, выраженных в стародавнем законе, по которому евреи считаются инородцами, казалось бы, и есть тот путь, которого следовало бы держаться в осложнившемся еврейском вопросе».

В связи с этим была выработана обширная программа репрессий, среди коих были намечены в отношении жительства следующие ограничения: запретить выезд за пределы черты оседлости всем вообще евреям, не исключая тех, которым это дозволено законами; выселить из внутренних губерний ремесленников, механиков и других, если «будет дознано полицией или указано жителями, что они ремеслом своим не занимаются, а добывают средства к жизни посторонними занятиями»; удалить евреев из сел и деревень, если того потребуют сельские общества.

Таким образом, карательная власть над многотысячным еврейским населением была передана русскому населению, и притом преимущественно в лице наименее культурных его слоев.

Все эти меры, проходя обычным законодательным порядком, потребовали бы много времени, а между тем заинтересованные лица очень желали по возможности скорее провести хотя бы какие-нибудь репрессии – особые «политические» виды побуждали их «наглядно показать сельскому населению, что правительство заботится об ограждении его от эксплуатации евреев». И комитет разбил намеченные меры на две категории: «временные предупредительные», подлежавшие немедленному осуществлению, вне обычного законодательного порядка, дабы предупредить, как угрожал комитет, возобновление погромов, и «основные законодательные», которые следовало провести установленным законодательным путем. Первой группе ограничений предстояло позже войти в состав будущего законодательства, и наименование «временные» было им дано не в ожидании того, что они будут вскоре упразднены, а в предположении, что они в близком будущем явятся составной частью нового ограничительного законодательства.

Важнейшим из проектированных правил являлось воспрещение евреям жительства вне городов и местечек и производства там питейной торговли, чем, по любопытному объяснению комитета, удовлетворялись не только интересы крестьян, но будто и самих евреев, так как правительство не в силах защищать их от погромов по многочисленным деревням – комитет как бы забыл, что погромы разразились преимущественно в городах.

Меру освобождения уездов от евреев комитет возложил на крестьян, предоставив сельским обществам право выселять евреев по приговорам, принятым сходами простым большинством голосов, а не 2/3, как то требовалось для выселения крестьян; сельским обществам было также разрешено ходатайствовать о выселении евреев из помещичьих имений.

Одобрив и даже дополнив эти предположения комитета, граф Игнатьев направил их в Комитет министров. Но здесь его ждало разочарование.

Даже министр государственных имуществ Островский, отнюдь не благорасположенный к евреям, усомнился, допустимо ли, чтобы «Временные правила», значительно ограничивающие права евреев, были осуществлены не законодательным порядком, а путем рассмотрения их только в Комитете министров; при этом он отметим, что исполнение этих мер должно было бы последовать «с наименьшими насилиями, с возможным спокойствием и с возможным ограничением страданий» десятков тысяч душ «хотя бы и евреев», но правила этому отнюдь не соответствуют, а между тем значительная часть евреев, живущих в деревнях, бедствует «в полном смысле этого слова» и не может выселиться за неимением средств.

С сильной и обоснованной критикой выступил против проекта и министр финансов Бунге.

«Надлежит сознаться, – писал он, – что предлагаемые меры не могут не возбуждать, при самом правильном исполнении их, весьма существенных возражений, особенно при том условии, что они предполагаются к осуществлению немедленно и не как органический закон, а в виде временных правил, хотя правила эти должны применяться к целым сотням тысяч людей, имеющих весьма обширные торговые сношения и сделки и с участью которых связаны, в большинстве случаев, интересы и христианского населения».

Приведя далее статистические данные о торгово-промышленной деятельности евреев, Бунге продолжал:

«Это (торговое) значение было причиною замечаемого неоднократно колебания в правительственных распоряжениях относительно евреев. Неоднократно против евреев предписывались самые крутые меры, и тем не менее меры эти впоследствии отменялись, что происходило, без сомненья, не от слабости Правительства, а по причинам, оправдывавшимся высшими государственными соображениями… Многие из установленных ограничений были отменяемы, так как практика указывала, что эти ограничения дают только повод к злоупотреблениям низших властей, не принося существенной пользы государству… За евреями узаконено было право селиться в деревнях… Постепенно облегчен переход евреев во внутренние губернии… В настоящее время министерство внутренних дел предлагает обращение к противоположному направлению, притом, как уже сказано выше, не в виде общего закона, а в виде отдельных и временных мер, которые, тем не менее, должны отменить многие действующие постановления, изданные законодательным порядком и состоявшиеся на основании особых, без сомнения, весьма важных соображений.

Допуская даже, что оставление евреев в селениях нежелательно и что нежелательно также сохранение за ними права раздробительной торговли питьями в деревнях, нельзя не согласиться, что едва ли было бы удобно сразу установить такие меры, последствием которых было бы неизбежное разорение многих лиц».

Здесь Бунге сослался на новороссийского генерал-губернатора Дондукова-Корсакова, указавшего на то, что выселение евреев вызовет расстройство экономической жизни во всем крае, а также на харьковского генерал-губернатора Святополк-Мирского, выступившего против лишения евреев права торговли питьями, так как, толкая евреев, оставшихся без средств к жизни, на путь обхода закона, эта мера приведет лишь к тому, что «прибавится еще новый вид эксплуататоров (христиан), известных под названием целовальников, заинтересованных в спаивании народа настолько же, насколько и евреи».

«Что касается воспрещения евреям торговли в селениях и изгнания их оттуда по приговорам крестьянских обществ, то подобная мера, – заявил Бунге, – может причинить вред торговле и вызвать громадные убытки, а вместе с тем даст повод к разного рода злоупотреблениям со стороны крестьянских обществ, отдавая в полный произвол еврейское население и открывая, таким образом, широкое поле для взяток, насилий и всякого рода притеснений мирскими властями; составление приговоров крестьянскими обществами об удалении евреев из селений, без сомнения, сопровождаться будет во многих случаях подкупами, попойками и другими безобразиями». К тому же выселение евреев в города может поставить в затруднение не только переселенцев, но и жителей городов; наконец, «настоящая крутая мера несомненно причинит еще большие затруднения для правительства и усложнит в политическом отношении положение государства, создавая массу недовольных лиц не только между евреями, но и между прочим населением, имевшим торговые сношения с ними, и нисколько не содействуя улучшению взаимных отношений евреев с коренным населением, а, напротив, еще более усиливая вражду первых, что, без сомнения, никак нельзя признать целью, к которой должно стремиться правительство».

Вообще же меры, подчеркнул Бунге, которыми изменяются существующие постановления, не могут быть предприняты без рассмотрения их в законодательном порядке; было бы осторожнее, не приступая к рассмотрению мер, предлагаемых графом Игнатьевым, подвергнуть их обсуждению в Государственном совете.

Министр юстиции Д.Набоков, ознакомившись с запиской Бунге, всецело поддержал высказанный в ней взгляд на необходимость следовать установленному законодательному пути.

В заседании Комитета министров граф Игнатьев понял, что записка Бунге разрушила его замыслы, и он пошел на уступки: он отказался от выселения евреев из сел и деревень, заявив, что считает достаточным воспрещение им впредь там водворяться. Этой поправкой были в значительной степени смягчены «Временные правила», так как тяжесть их заключалась, главным образом, в насильственном удалении еврейской массы из уездов, против чего на протяжении восьмидесяти лет многократно высказывались важнейшие администраторы. Но опасаясь, что и это предложение не будет принято, граф Игнатьев, в заключение, в целях воздействия на Комитет министров, заявил, что, по сообщениям генерал-губернаторов, отсрочка в принятии мер против евреев угрожает новыми погромами.

Однако в оценке «Временных правил» Комитет министров во всем согласился с Бунге, подчеркнув при этом, что принятие репрессивных мер по отношению к евреям может быть истолковано массою в том смысле, что правительство отступило пред уличным движением толпы.

Меры, предложенные комитетом Готовцева, были отвергнуты. Однако вместе с тем Комитет министров занялся обсуждением заявления, сделанного графом Игнатьевым, на заседании Комитета министров.

Всё различие между готовцевским проектом, представленным графом Игнатьевым, и его личным заявлением заключалось в том, что предполагавшаяся мера выселения евреев из уездов была заменена запрещением евреям впредь водворяться там. При таких условиях Комитет министров мог бы принять первоначальный проект, сделав в нем соответствующее изменение. Между тем он всецело отверг правила, выработанные комитетом Готовцева, и стал обсуждать заявление графа Игнатьева, как совершенно новое предложение. Этим путем Комитет министров положил резкую грань не столько между мерами, предлагавшимися в обоих случаях, сколько между теми соображениями, которыми они объяснялись. Проект комитета Готовцева обнимал не только «временные меры», но и ту будущую законодательную реформу, органической частью которой они являлись. Заявление же графа Игнатьева в Комитете министров касалось только уже смягченных временных мер, которыми имелось в виду будто предотвратить погромы. Таким образом, отвергнув проект Готовцева, Комитет министров осудил его общую точку зрения на разрешение еврейского вопроса…

Комитет министров, быть может, в виду угрозы графа Игнатьева, что погромы возобновятся, если не будут приняты меры против евреев, согласился на запрещение евреям впредь поселяться в деревнях, так как эта мера не нарушала прав тех, кто там уже жил, а затем ею предотвращался дальнейший наплыв евреев в уезды, что при тогдашних условиях могло бы вызвать возобновление беспорядков.

Комитет министров также принял предложение о том, чтобы евреям сейчас же было запрещено вновь вступать во владение или пользование недвижимым имуществом вне городов и местечек, так как, пока состоится пересмотр законов о евреях, многие евреи, опасаясь возможного запрета, поспешили бы овладеть новыми имениями. Комитет министров одобрил и запрещение евреям производить торговлю в христианские праздники, с тем, однако, чтобы еврейская торговля прекращалась в те дни и в течение того же срока, как христианская, отнюдь не более.

Из широкого проекта графа Игнатьева осталось сравнительно немногое.

Но предстоял еще общий пересмотр законов о евреях, порученный комитету Готовцева. Комитет министров решил парализовать его деятельность, и с этой целью счел нужным учредить новый комитет, особую Высшую комиссию, под председательством лица, назначенного государем.

«Временные правила», а также указанное предложение Комитета министров были 3 мая 1882 года высочайше утверждены[118].

Торжество реакции

Паленская комиссия, ее взгляды; требование отмены «Временных правил» – Новые ограничения, попытка преграждения доступа в Сибирь – Иностранные евреи – Усиление административных репрессий – Возобновление представлений о смягчении «Временных правил» – Паллиативные меры в этом вопросе

Разработка нового законодательства о евреях, вырванная Комитетом министров из рук Готовцева, была передана образованной в 1883 году междуведомственной Высшей комиссии для пересмотра действующих о евреях в Империи законов, председателем которой был по высочайшему повелению назначен граф К.И.Пален.

Вслед за уходом графа Игнатьева в отставку, состоявшимся вскоре по издании «Временных правил», наступил момент, когда мелькнула надежда, что нервность, внесенная правительством в разрешение вопросов еврейской жизни, уступит место более трезвой оценке создавшегося тревожного положения.

В течение десятилетий евреи, гонимые нуждою, проникали в запретные поселения, и нередко местные полиция и администрация относились к этому снисходительно. Это явление столь явно представлялось неизбежным результатом несоответствия между требованием жизни и законом, что, ввиду предполагавшегося пересмотра законов о жительстве евреев, министр внутренних дел циркуляром от 3 апреля 1880 года даже предписал губернаторам не выселять евреев, хотя и не имеющих права на жительство вне черты оседлости, но всё же успевших поселиться там. Когда же, после погромов 1881 года, в атмосфере разыгравшихся страстей, последовали массовые высылки евреев из внутренних губерний, граф Толстой, заместитель графа Игнатьева, циркуляром 21 июня 1882 года напомнил о циркуляре 1880 года и потребовал, чтобы губернаторы ограничились принятием мер только против дальнейшего незаконного водворения евреев.

Но уже вскоре стало ясным, что наступило время, неблагоприятное для рассмотрения жгучего вопроса. И общие условия политической жизни страны, а еще более «Временные правила», послужившие в представлении общества заслуженным наказанием для евреев за вызванные ими антиеврейские погромы, создавали атмосферу, в которой нельзя было ожидать беспристрастного отношения к евреям.

О том, в каких условиях пришлось работать графу Палену, красноречиво говорит вскоре наступившая эпоха притеснений. И тем не менее паленская комиссия, в лице большинства ее членов, среди коих, помимо председателя, особенно выделяется имя Н.Н. Герард а, осталась глухой к влиянию извне. После пятилетнего изучения «еврейского вопроса» она высказала слово, которое явилось в то время смелым протестом против надвинувшейся реакции. Решительно отвергнув антигосударственную точку зрения на евреев, установленную комитетом Готовцева, паленская комиссия твердо заявила, что и закон страны, и чувство справедливости, и наука государственного права поучают, что все подданные находятся под общим покровительством законов, все они имеют одинаковые гражданские права, все они пользуются свободою передвижения и жительства. Когда население нарушает долг присяги, правительство, подавив даже вооруженное восстание, налагает на него только временно некоторые ограничения. Но сила этой кары не может идти в сравнение с ограничениями, установленными для еврейского населения: они имеют характер бессрочной меры, хотя евреи по преимуществу мирный народ.

Если в силу своего исключительного положения, вызванного ограничительным законодательством, евреи и не выполняют государственных обязанностей в равной мере с другими подданными, то всё же нельзя «лишать еврея тех основ, на которых зиждется его бытие, его равноправие как подданного, его свобода как гражданина».

И вот почему, даже соглашаясь с тем, что некоторые стороны внутренней еврейской жизни требуют реформы, что отдельные виды деятельности евреев представляют эксплуатацию окружающего населения, паленская комиссия, извлекая урок из богатого столетнего опыта русской власти, пришла к заключению, диаметрально противоположному тому, которое было высказано комитетом Готовцева. В разрешении еврейского вопроса, по мнению паленской комиссии, нужно, правда, соблюдать «постепенность и осторожность», но всё же целью законодательства может служить лишь одно – «постепенное уравнение прав евреев со всеми другими подданными Империи». «Не следует забывать, – гласила записка комиссии, – что, несмотря на самые сильные ограничительные законы, несмотря на целые десятилетия самого сурового взгляда на евреев, русское законодательство все-таки представляет постепенный ряд смягчений. В этом прогрессе проявилась сама жизнь, рост просвещения и культуры, и едва ли есть сила, могущая остановить это движение, могущая поставить ему преграду. Сама история законодательства, несмотря на то, что она слагалась, большей частью, под влиянием самого сурового взгляда на евреев, учит нас, что существует лишь один исход и один путь – правда, медленный и постепенный, – путь освободительный и объединяющий евреев со всем населением под сенью одних и тех же законов. Обо всем этом свидетельствует не теория или доктрина, но живая столетняя практика… Конечная цель законодательства о евреях, таким образом, не что иное, как его упразднение, вызванное требованием жизни, ходом просвещения и образованием народных масс»[119].

Таким образом, паленская комиссия не поставила ребром вопроса о ближайшей эмансипации евреев; напротив, комиссия отодвинула ее к отдаленному будущему. Тем не менее симптоматическое значение заявления, сделанного этой комиссией, несомненно велико; в условиях того момента оно должно оцениваться не с точки зрения положительных действий комиссии, а отрицательных. Видя, что безудержная волна вражды готова пройти через головы еврейского населения, большинство членов паленской комиссии признало, что теперь не время говорить об облегчении участи евреев; наибольшее, что можно сделать, – отвратить от них новые ограничения, предложенные меньшинством.

Провозгласив эмансипацию евреев лозунгом для правительственной деятельности в отношении них, паленская комиссия, в лице наиболее прогрессивно настроенных членов, вынуждена была направить свои усилия к тому, чтобы ограничительные законы не были усугублены. И когда по вопросу о жительстве упорное меньшинство стало добиваться того, чтобы был отменен закон 1865 года, предоставивший право повсеместного жительства многолюдной группе ремесленников и других, большинство было вынуждено ограничить свои пожелания тем, чтобы законы о повсеместном жительстве остались без изменения, чтобы черта оседлости не была ни сужена, ни расширена. В условиях того момента, когда грубые инстинкты, не сдерживаемые силою бесстрастных законов, торжествующе переступили всякие преграды, паленская комиссия сочла себя вынужденной остановиться только на таких предложениях, осуществление которых являлось минимальным требованием реальной жизни, – а именно, чтобы право передвижения и жительства евреев как в черте оседлости, так и вне ее не подверглось новым ограничениями.

А между тем, если усиление стеснений за пределами черты оседлости служило пока только предметом домогательств со стороны отдельных лиц из бюрократических кругов, то умаление прежних прав в черте оседлости было уже осуществлено «Временными правилами» 1882 года. Более того, под влиянием настроения в Петербурге местные власти стали даже усугублять силу этого закона.

Губернская администрация вскоре убедилась, что она бессильна фактически ввести закон в действие, но, вместо того чтобы объяснить возникшие затруднения несоответствием между законом и жизнью, губернаторы пытались доказать, что неудача вызвана неполнотою закона 1882 года, что для достижения цели, намеченной правительством, надо запретить евреям не только новое водворение в деревнях и селах[120], но и жительство тем, кто уже там поселен. Тем не менее паленская комиссия заявила, что запрещение селиться в деревнях и селах находится в полном противоречии с общим законодательством о евреях, ограничивая их личную свободу в местах постоянной их оседлости; прикрепление четырехмиллионного населения к городам и местечкам, где уже ощущается такой избыток торгового и ремесленного люда, обрекло бы массу еврейского населения на крайнюю нищету и содействовало бы еще большей обособленности евреев среди христиан и взаимной неприязни. Эта мера к тому же затрагивает интересы не одних евреев – отделение торгового городского населения от сельского имеет важное экономическое значение. Еще более нежелательным явилось бы запрещение евреям вообще жить в деревнях и селах – оно встретило бы противодействие не только со стороны евреев, но, как сообщили губернаторы, и со стороны христиан.

Категорически отвергнув целесообразность и исполнимость «Временных правил», паленская комиссия указала на то, что погромы 1881–1882 годов, послужившие основанием для введения закона 1882 года, произошли исключительно в городах и местечках, а не среди сельского населения, а потому запрещение евреям селиться в деревнях, в которых беспорядков не было, не соответствует имевшейся в виду основной цели.

Увы, материалы комиссии были сданы в архив; всё продуманное и высказанное большинством членов комиссии было оставлено без малейшего внимания.

А мечты Готовцева, окончательно, как могло казаться, разрушенные Комитетом министров, не рассеялись: без шума, без долгих размышлений, они вскоре были в известной части осуществлены.

Ограничениям подверглось, между прочим, и право жительства.

Прежде всего в 1887 году к Области войска Донского были присоединены Таганрогское градоначальство и Ростовский-на-Дону уезд (от Екатеринославской губ.), вследствие чего эти местности были отторгнуты от черты оседлости, причем, однако, закон 1880 года[121], сделавший для евреев Область войска Донского запретною, не был распространен в этих новых местностях на тех евреев, которые там уже жили. Иной характер получило Высочайшее повеление 1891 года, в силу которого, в изъятие из закона 1865 года, предоставившего ремесленникам право повсеместного жительства, им было запрещено пребывание в Москве и Московской губернии, – все те, которые уже проживали здесь, должны были в короткий срок выселиться; это распоряжение было распространено в следующем году и на отставные нижние чины, служившие по рекрутскому уставу (а позже и на лиц, изучающих фармацию, фельдшерское и повивальное искусства).

Печать того времени увековечила различные потрясающие моменты драмы, которую пережили несколько десятков тысяч изгнанников. Трагическое событие нашло своего краткого летописца и в лице автора официальной записки по еврейскому вопросу, отнюдь не принадлежащего к юдофилам; немногие строки, посвященные им московскому изгнанию, дают представление о том, в каких условиях состоялся этот «исход» евреев из Москвы: «По рассказам лиц, сочувствующих антисемитизму, евреям не было даже дано времени выбраться из города, и так как их ни в какие гостиницы не принимали, то они вынуждены были проводить холодные ночи перед Светлым Христовым Воскресеньем под открытым небом на еврейском кладбище».

По совершенно исключительным соображениям закон 1893 года подверг некоторые категории евреев выселению из Ялты и запрещению вновь селиться: в то время в Ялте в летние месяцы проживала царская семья, а между тем обнаружилось, что «усилившийся за последнее время наплыв и прогрессивное умножение числа евреев в городе Ялте, в связи с заметным среди них стремлением к приобретению недвижимой собственности, грозит этому лечебному месту обратиться в чисто еврейский город».

Несколько ранее последовало ограничение в праве жительства в Кубанской и Терской областях: евреи, не приписанные к местным обществам, совершенно утратили право жительства в крае, а причисленные к одному из здешних городских или сельских обществ могли впредь жить только в месте приписки – исключение было сделано лишь для лиц с высшим образованием[122]. Стеснения коснулись и Кавказа: право жительства лиц, поселившихся здесь издавна по особому разрешению, было ограничено местом приписки. Равным образом и в Сибири с 1897 года право жительства евреев – как отбывших наказание, так и тех, кои прибыли сюда не в качестве осужденных, – стало истолковываться в том смысле, что оно имеет силу лишь в месте приписки. Но значительно более важным по своему широкому размаху должно было явиться толкование Сената, будто право повсеместного жительства, предоставленное известным привилегированным группам евреев, не распространяется на Сибирь.

Когда Сенат, основываясь на одной статье в уставе о паспортах, возникшей еще до наступления эпохи реформ[123], впервые высказался в этом смысле в 1898 году, было предположено распубликовать его решение во всеобщее сведение, дабы оно имело руководящее значение для будущего (новое стеснение не должно было коснуться лиц, которые уже поселились в Сибири). Но это ограничительное толкование закона встретило сильную критику в комитете министров. Министр финансов С.Ю.Витте указал, что, опираясь на указанную статью, Сенат пытается окончательно разрешить возбужденный вопрос, не приняв во внимание тех общих соображений, которые послужили основанием для предоставления права повсеместного жительства известным категориям евреев. А председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета и государственный секретарь отметили, что разъяснение Сената носит по существу законодательный характер, так как представляет собою обширное изъятие из закона. В виду этого, а также некоторых других соображений Комитет министров признал, что вопрос о жительстве евреев в Сибири может быть разрешен только в законодательном порядке, и потому предложил приостановить распубликование ограничительного определения Сената в «Собрании узаконений и распоряжений правительства», что и было высочайше утверждено (11 июля 1899 г.).

Поток ограничительных мероприятий захлестнул и зарубежных евреев. Впервые иностранным евреям было воспрещено водворяться в России в 1824 году – за ними было сохранено право лишь временного пребывания. В 1835 году, в виде изъятия, доступ в губернии черты оседлости получила малочисленная группа крупных фабрикантов и некоторых других лиц; несколько позже приезд во внутренние губернии был предоставлен в исключительных случаях, с особого каждый раз разрешения высших властей, комиссионерам известных фирм. Только в эпоху реформ при императоре Александре II законы об иностранных евреях были смягчены, особенно в отношении евреек из России, вышедших замуж за австрийских евреев, и детей от этих браков, в то время часто заключавшихся. Кроме того, было предоставлено жительство банкирам и главам крупных фирм – повсеместное, а прочим иностранным евреям, на правах подданных Российской империи, – в пределах черты оседлости; во внутренние губернии евреи последней категории допускались лишь со специального разрешения.

Эти правила действовали недолго; начиная с 80-х годов, в связи с общей политикой правительства по отношению к евреям, иностранные евреи стали подвергаться право-ограничениям. Для проживания в черте оседлости отныне следовало каждый раз испрашивать особое разрешение высшей власти, каковое прежде было установлено для внутренних губерний; это же стеснение было распространено и на Царство Польское. А в 1891–1893 годах, в период наибольшего развития системы ограничений, последовали новые стеснения; только представители известных фирм могут приезжать в Россию на срок от трех до шести месяцев без предварительного разрешения центральной власти; остальные же должны испрашивать разрешения на каждый свой приезд.

Однако наиболее чувствительными для евреев оказались вообще не столько новые ограничительные постановления, введенные в конце 80-х и начале 90-х годов, сколько административные распоряжения относительно более строгого исполнения как старых, так и новых законов, по большей части применявшихся очень слабо в прежнее время[124].

Эта суровость сказалась, в частности, и в отношениях администрации к тем евреям, которые водворились в той или иной запретной местности без законного основания.

Циркуляром от 14 января 1893 года министр внутренних дел отменил приведенные выше циркуляры 1880 и 1882 годов и предписал губернаторам выселить всех евреев, противозаконно поселившихся. Это распоряжение вызвало массу ходатайств не только со стороны евреев, но и христиан, которые в течение долгого времени вступали с евреями в разнообразные отношения, и тогда были установлены некоторые облегчения[125].

Так, например, в исключительных случаях губернаторам было предоставлено ходатайствовать об оставлении евреев на месте «до особого распоряжения центральной власти, имеющего последовать по рассмотрении, в законодательном порядке, общего вопроса о евреях»; срок выселения, назначенный на 1 июня 1894 года, мог быть продлен на один год по ходатайствам губернаторов.

В особенно тяжких формах выливался административный произвол при истолковании и применении «Временных правил» 1882 года; недоразумения, возникавшие в кругу вопросов, связанных с проживанием евреев в деревнях и селах, разрешались в направлении, неблагоприятном для евреев. Ограничения усугублялись двояким образом – расширением понятия «сельских местностей» и сужением свободы передвижения в пределах самой сельской местности. С целью изгнания евреев, поселившихся в местечках после 3 мая 1882 года, администрация стала переименовывать многие из них в села, находя опору в толковании Сената, что местечками признаются лишь те поселения, в которых имеется городское мещанское управление и взимается казенный налог с городских имуществ; нередко поселения, фактически представлявшие торговые пункты, но не удовлетворявшие указанным требованиям, освобождались от евреев путем переименования в селения. Что касается евреев, уже живших в деревнях и селах в момент издания закона 1882 года, то они были чрезвычайно стеснены в передвижении. Первоначально в некоторых местах евреи этой категории могли переходить из одного села в другое, но 29 декабря 1887 года состоялось высочайшее повеление, воспретившее такой переход. Вследствие этого еврей, желавший сохранить за собою право жительства в селе, оказывался прикрепленным к данному месту: переезд в город, местечко или другое село лишал его права вернуться в местность вне черты городских поселений. Для контроля полиция составила списки евреев, живших по уездам ко времени издания закона. Нарушение правил относительно проживания в уездах преследовалось судом, но высочайше утвержденное мнение Государственного совета 1892 года предоставило* полиции право выселять евреев, незаконно поселившихся. Таким образом, все жившие в селах евреи отданы были в распоряжение полиции, и это открыло широкий простор для злоупотреблений. Усердие в деле выселения евреев как бы вменялось полиции в заслугу.

Территорию сельской местности, в пределах которой еврей может менять место своего пребывания, Сенат устанавливал то в зависимости от пределов власти сельского старосты или границ помещичьего имения, то от близости или дальности селения, из которого еврей выбыл, от того, в котором он поселился, причем расстояние, однажды признанное близким, в других случаях почиталось дальним.

При применении закона 1882 года возник вопрос, распространяется ли он на всех вообще евреев, или же категории, пользующиеся правом повсеместного жительства, изъяты из его действия. По отношению к отставным нижним чинам, купцам и ремесленникам вопрос был разрешен отрицательно, но в отношении лиц с образовательным цензом Сенат признал, что законодатель не мог иметь их в виду в числе евреев, вызывающих недовольство местного населения своей экономической деятельностью.

На долю Сената выпала тяжкая работа по разрешению бесконечных мелочных вопросов, искусственно создававшихся местной администрацией; в виде примера достаточно отметить, что делались попытки признать за нарушение закона обычную перемену квартиры в данной местности или отъезд для отбывания воинской повинности.

Новые ограничительные законы, а еще более административные мероприятия привели к тому, что еврейское население, скученное в городах черты оседлости, теснимое вне ее, ограниченное в гражданской правоспособности, оттесненное от общей школы, было ввергнуто в бездну нищеты и душевных страданий. А между тем явления – бедность и невежество окружающего населения, – которые должны были исчезнуть ценою кровавых еврейских жертв, по-прежнему омрачали русскую жизнь.

При таких условиях невольно возникала мысль о необходимости пересмотра законодательства о евреях. Но это громадное дело не налаживалось и евреи не печалились, потому что, при общем тогдашнем политическом настроении, нельзя было ожидать, чтобы новое законодательство облегчило их участь. Даже скромные выводы, к которым пришла паленская комиссия, были признаны не отвечающими реакционным требованиям дня. Равным образом и пересмотр частного вопроса еврейской жизни – «Временных правил» 1882 года – не привел к практическим результатам. А между тем образованная в 1899 году комиссия под председательством барона Икскуль-фон-Гильденбандта, не считая себя, согласно высочайшему повелению, вправе отменить «Временные правила», признала необходимым смягчить их; так, запрещение вновь водворяться должно было впредь распространяться только на крестьянские земли и те, которые к ним прилегают, но отнюдь не на помещичьи, – землевладельцы, стесненные в своих действиях законом 1882 года, вынуждались, заодно с евреями, прибегать ко всевозможным ухищрениям, дабы обойти его; признав полезным предоставить сельским обществам право выселять порочных евреев, комиссия вместе с тем сочла необходимым разрешить проживание в селах и деревнях тем группам еврейского населения, которым закон даровал право повсеместного жительства. Но и этим соображениям не было дано хода.

Отрицательная оценка закона 1882 года была дана Виленским генерал-губернатором Святополк-Мирским во всеподданнейшем отчете за 1902–1903 годы: протекшие с издания «Временных правил» двадцать лет привели к «самым неблагоприятным о них выводам»; вследствие вынужденной скученности евреев в городах развилась «бедность, граничащая с полной нищетой общей массы еврейского населения»; борьба за существование среди него дошла до крайних пределов; не осталось «сомнений в необходимости возможного расселения его»; условия жизни евреев в городах таковы, что «дальнейшее оставление евреев без права водворяться в селениях едва ли возможно»; к тому же, в связи с введением казенной продажи питей, опасность экономической эксплуатации евреями сельского люда в значительной степени парализована; ввиду этих и других соображений князь Святополк-Мирский ходатайствовал об отмене закона 1882 года и тех законоположений, которые являются прямыми его последствиями. Но такое коренное разрешение вопроса не встретило сочувствия. Пришлось прибегнуть к паллиативным мерам.

В 1902 году министр внутренних дел Сипягин внес в Комитет министров записку об изменении «Временных правил» в том смысле, чтобы отдельные поселки, не принадлежащие к числу городов и местечек, но вместе с тем утратившие характер сельских местностей (расположенные преимущественно у железных дорог и фабрик), были изъяты из действия закона 3 мая 1882 года. Это предложение было поддержано также новым министром внутренних дел Плеве, а председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета заявил по этому поводу, что эти предложения следует считать лишь первым шагом, за которым должен последовать полный пересмотр «Временных правил», «принесших много стеснений для евреев и всё же не достигших той умиротворительной цели, ради которой они были изданы». Вследствие этого Комитет министров постановил: повергнуть на высочайшее благоусмотрение список 101 поселения, в коих, в изъятие от закона, допускается жительство евреев, и вместе с тем предоставить министру внутренних дел, когда он признает это необходимым, входить в Комитет министров с представлениями о пополнении первоначального списка. Это положение комитета было высочайше утверждено 10 мая 1902 года (в это же время высочайше утвержденным мнением Государственного совета было разъяснено, что даже евреи с высшим образованием не вправе вновь селиться вне городов и местечек черты оседлости). Вскоре Плеве предложил Комитету министров новый список 57 поселений, предназначенных для свободного жительства евреев; в Комитете была сделана попытка уменьшить число таковых поселений, но Плеве воспротивился этому, отметив, что города и местечки «переполнены евреями, по большей части не находящими себе достаточного заработка, а эта скученность в отдельных пунктах еврейского населения, часто доведенного до нищеты, неминуемо является постоянною угрозою для общественного спокойствия»[126].

Вслед за тем высочайшим указом 11 августа 1904 года действие «Временных правил» было отменено в отношении тех групп, которые пользуются правом повсеместного жительства[127].

Последние годы

Облегчительные законы 1904 года – Представление Совета министров – Циркуляр 1907 года и его отмена – Стремление преградить доступ в Сибирь – Выселение бухарских евреев – Внесение в Государственную думу законодательного предположения об отмене ограничительных законов

Вообще 1904 год мог оставить о себе в еврейском населении добрую память; если принесенные им облегчительные законы о жительстве были слишком ничтожны, чтобы улучшить положение еврейской массы, то всё же факт их издания представляет исключительное явление на фоне предшествующих и последующих годов.

В 1904 году пала преграда, оттеснявшая евреев от 50-верстной пограничной полосы. С 1858 года, когда новый закон разрешил проживать там всем, кто до того приписался к местным еврейским обществам и приобрел недвижимость, система массового выселения уступила место хроническому частичному выселению. Здесь, как вообще в области передвижения евреев, репрессивные постановления чрезвычайно усиливались на практике; местная власть создавала разнообразнейшие «сомнения»; судьба тысяч людей ставилась в зависимость от исследования, входит ли данное место в 50-верстную полосу, от правильности планов селений, от полноты списка лиц, своевременно приписанных к обществу в полосе, и пр. Наряду с этим было истолковано, что лица, пользующиеся правом повсеместного жительства, подлежат в 50-верстной полосе общим ограничениям. Еще в 1869 году министр финансов заявил, что закон о 50-верстной полосе не достигает намеченной цели. Паленская комиссия также признала необходимым отменить этот закон, являющийся, по ее мнению, анахронизмом. Но полоса продолжала существовать, всё более и более наполняясь незаконно селившимся еврейским населением. И правительство мирилось с этим нарушением закона, будучи бессильно пред экономическими условиями, толкавшими еврейскую массу в запретные местности. Даже при императоре Александре III власти вынуждались делать послабления. Наконец министр внутренних дел признал необходимым упразднить законы о пограничной полосе и приостановил выселение на два года, впредь до законодательного разрешения вопроса; этот срок был потом продлен, а в 1895 году последовало высочайшее повеление не подвергать более выселению евреев, незаконно поселившихся в городах и местечках полосы, и принять меры лишь против дальнейшего незаконного водворения. Но численность еврейского населения в полосе всё же возрастала; так, в начале 90-х годов насчитывалось 30 000 незаконно проживавших евреев, а через 10 лет их было уже свыше 100 000. Наконец, в 1904 году, без особого обсуждения вопроса, запретная полоса была упразднена по предложению министра внутренних дел Плеве[128]. В том же 1904 году, в виду Русско-японской войны, было приостановлено (циркуляром 6 марта) выселение евреев, незаконно проживающих в той или иной местности, а именно тех, которые, поселившись на законном основании, впоследствии утратили право жительства, или к тем, которые проживают там уже продолжительное время, имея семью и домообзаводство, если эти евреи не вызываюсь неудовольствия со стороны окружающего населения.

Одновременно было образовано особое совещание с целью подготовить разработку законодательства о евреях, но ввиду смерти Плеве работа была прервана. Однако, настаивая на необходимости общего пересмотра законов о евреях, Плеве вместе с тем считал своевременным – и по соображениям государственного порядка, и с точки зрения справедливости – немедленно освободить хотя бы некоторые категории евреев от стеснений, которым они подвергаются, главным образом вследствие неясности постановлений.

И результатом предложения Плеве явился закон 1904 года, которым было несколько расширено право повсеместного жительства привилегированных категорий; так, женам евреев, получивших высшее образование, а также женам коммерц- или мануфактур-советников было дано пожизненное право повсеместного жительства как при жизни мужа, так и после его смерти, если не вступили в новое супружество. Этим же законом к категориям евреев, пользующихся правом повсеместного жительства, была по высочайшему повелению присоединена также группа воинских чинов, «кои, участвуя в военных действиях на Дальнем Востоке, удостоились пожалования знаками отличия или вообще беспорочно несли службу в действующих войсках»[129].

По окончании войны некоторые губернаторы вновь приступили к выселению евреев, незаконно проживавших в запретных местностях. Тогда министр внутренних дел распространил действие облегчительного циркуляра 1904 года на евреев, незаконно поселившихся до 1 августа 1906 года. Однако местная администрация продолжала массовые выселения.

Между тем в правительственных сферах вопрос о пересмотре законов о евреях не сходил с очереди.

Высочайшим указом 14 декабря 1904 года было повелено между прочим произвести пересмотр постановлений, ограничивающих права инородцев, с тем, чтобы были сохранены лишь те запреты, которые вызываются насущными интересами государства и пользой русского народа. Ввиду этого Совет министров остановился на вопросе о пересмотре законов, ограничивающих права евреев. Признавая, что это сложное законодательство открывает простор для толкования и, в частности, для произвола со стороны низших административных властей, Совет нашел необходимым учредить особое совещание для подготовительной работы по пересмотру законов. Но ввиду последовавшего тогда же учреждения Государственной думы, в связи с чем был установлен новый порядок обсуждения законодательных предположений, совещание не было образовано. Работа Государственной думы уже скоро обнаружила, что разрешение еврейского вопроса может явиться делом лишь будущего, а между тем правительство признавало, что некоторые постановления о евреях, не касающиеся существенных отношений еврейского народа к окружающему населению и потому не являющиеся «делом народной совести», а вместе с тем вселяющие лишь раздражение и явно отжившие, могут быть упразднены немедленно. И, согласно с этим, Совет министров предложил отменить в отношении евреев вообще ограничения в праве жительства, существующие в пределах черты оседлости, а в отношении лиц, пользующихся правом повсеместного жительства, упразднить стеснения, действующие в отдельных местностях. Таким образом, в черте оседлости предстояло отменить «Временные правила» 1882 года, а также ограничения, установленные в некоторых городах (Киев, Ялта и др.), а за пределами черты должны были пасть запреты, существующие в Сибири и других местах (кроме Области войска Донского, вопрос о которой по особым политическим соображениям был отложен). Действие нового закона должно было, между прочим, распространиться и на евреев, незаконно поселившихся вне дозволенных мест: они могли оставаться там на жительстве впредь до общего пересмотра законодательства о евреях.

Ввиду этого министр внутренних дел П.А.Столыпин, с одобрения Совета министров, издал новый циркуляр (22 мая 1907 года) о невыселении евреев, незаконно водворившихся в закрытых для них местностях. Циркуляр указывал, что разновременные распоряжения министерства внутренних дел и различные более или менее строгие мероприятия местных властей, направленные к восстановлению силы ограничительных законов и к удалению незаконно поселившихся в черту оседлости, не приводили в большинстве случаев к желаемым результатам, но сопровождались весьма тяжелыми последствиями для выселяемых, а также нарушением интересов окружающего населения. Невозможно порвать весьма сложные экономические отношения, создавшиеся между евреями и лицами других исповеданий, без значительного потрясения имущественных интересов обеих сторон. Заслуживают внимания и заявления выселяемых евреев о грозящем им разорении и о крайней затруднительности приискания занятий и средств к жизни в черте постоянной оседлости вследствие скученности и бедности населения в городах и местечках; хотя давность незаконного поселения не может создавать для евреев никакого права, однако необходимо считаться с последствиями этого закона, которые представляют явление жизненное, как считалось с ними правительство и ранее, в целях устранения всего, что может нарушить нормальное течение внутренней жизни империи и вызывать неудовольствие целых групп населения; поэтому-то необходимо приостановить выселение евреев впредь до пересмотра в законодательном порядке общего вопроса о праве жительства евреев.

Однако предположения Совета министров не получили дальнейшего движения. Это обстоятельство не могло не создать в бюрократических кругах уверенности, что настроение в высших сферах неблагоприятно для евреев. Быть может, с этим связано и то, что Сенат, несмотря на акт 1898 года, отменивший его определение о запрещении евреям водворяться в Сибири, воспользовался новым поводом для пересмотра этого вопроса. И если в 1898 году он оставил в стороне лиц с высшим образованием, то теперь он задумал лишить и их права водворения в Сибири: его определение, последовавшее в 1907 году, хотя и не разрешило окончательно возбужденного вопроса, истолковало закон в том смысле, что право повсеместного жительства, предоставленное некоторым группам евреев, не распространяется на Сибирь[130].

Вскоре, с усилением реакции, Государственной думой третьего созыва был сделан запрос о незакономерности указанного циркуляра; кроме того, представители нескольких националистических организаций выступили с жалобой на министра внутренних дел за издание циркуляра, будто противоречащего закону. При обсуждении этого вопроса в Сенате произошло разногласие, вследствие чего дело поступило в Государственный совет. Но еще до решения вопроса о закономерности циркуляра министерство отказалось от дальнейшего применения его, и в связи с этим во многих местах возобновились массовые выселения. Особенные строгости были в этом отношении проявлены в Киеве, где ночные облавы на еврейские кварталы не прекращаются в течение нескольких десятилетий.

Мера выселения была применена в это время и к группе иностранных евреев, издавна пользовавшихся привилегированным положением в России, так называемым среднеазиатских евреев. Еще до присоединения среднеазиатских владений к России тамошние евреи свободно допускались для торговых целей в пределы России не в пример прочим иностранным евреям. Устроитель Туркестанского края фон Кауфман высоко ценил торговое значение бухарских евреев, и потому в договоре о протекторате России над Бухарой было оговорено, что тамошние евреи могут водворяться в России. Однако позже последовало распоряжение об удалении бухарских евреев сперва к 1905 году, а после отсрочек – к 1910 году из пределов страны; им, впрочем, было разрешено жительство в немногочисленных пограничных пунктах, куда они могли переселиться из прочих местностей[131].

Тридцать первого мая 1910 года в Государственную думу за подписью многих депутатов внесено законодательное предположение (основное положение законопроекта) об отмене черты оседлости:

«Статья 14 внесенного министром внутренних дел в Государственную думу законопроекта о неприкосновенности личности (соответствующая статье 15-й законопроекта комиссии) установляет, что “никто не может быть ограничиваем в избрании места пребывания или передвижения с одного места на другое, за исключением случаев, особо в законе указанных”. Из последней оговорки явствует, что все ограничения в праве избрания места пребывания, установленные действующим законом для русских граждан еврейской национальности, останутся в силе и тогда, когда законопроект о неприкосновенности личности получит одобрение и войдет в жизнь. Таким образом, создается положение, при котором закон, изданный в осуществление Манифеста 17 октября, в защиту прав личности всех российских граждан, в части его, касающейся свободы передвижения, не будет распространяться на многомиллионное еврейское население Империи.

Ненормальность подобного явления не могла, по-видимому, не сознаваться и правительством. Так, из объяснительной записки министра внутренних дел к законопроекту о неприкосновенности личности видно, что вопрос об ограничениях в избрании места жительства, установленных действующим законом для евреев, был поставлен в междуведомственной комиссии, обсуждавшей законопроект, которая признала, “что инициатива отмены этих ограничений должна исходить не от правительства, а от народных представителей”.

Ввиду вышеизложенного, признавая, что существование в обновленной России черты еврейской оседлости, являясь крайней несправедливостью по отношению к многомиллионному еврейскому населению России, несущему все тяготы государства наравне с другими частями населения, противоречит духу Манифеста 17 октября и основным принципам государственности; что это, в моральном отношении, наиболее унизительное из существующих ограничений, наносит государству прямой вред, насильственно ограничивая для огромной массы граждан поле приложения труда; что государство, экономическое развитие которого только еще начинается, заинтересовано в том, чтобы промышленная и торговая инициатива всех граждан, без различия вероисповедания и национальности, не встречала искусственных географических помех к своему свободному проявлению; что существование черты оседлости, при неизбежных и вызываемых экономическими условиями попытках со стороны евреев проникать за черту, способствует правовой деморализации значительной части администрации, пользующейся этими ограничительными законами для взимания с них противозаконных поборов; что, наконец, существование черты оседлости воспитывает в массах русского населения вредное в государственном отношении сознание правомерности угнетения целых национальностей, составляющих часть населения Империи, – мы, нижеподписавшиеся, предлагаем Государственной думе принять следующий законопроект: существующие в нашем ныне действующем законодательстве ограничения евреев в праве избрания местопребывания и передвижения с одного места на другое – отменить».

Примечания

1

При переезде из России в Царство Польское в евреев взимался особый сбор – «гелейт-цолль» – в размере 15 польских злотых. В 1826 году наместник Царства Польского высказался (по поводу просьбы ковенских евреев об отмене сбора), что можно сбор уменьшить, но «для сохранения взаимности между подданными Российской империи и Царства Польского ввести и в России». Но это было признано неудобным, а существовавшая пошлина была уменьшена наполовину.

2

С 1903 года свыше 200 сельских местностей, изъятые от правил 1882 года, были открыты для жительства евреев; это были пункты (главным образом предместья), в которых и после издания правил 1882 года евреи беспрерывно селились, вступая в известные соглашения с местной администрацией.

3

Еврей-приказчик, пробывший в течение года во внутренних губерниях по доверенности купца шесть месяцев, при переходе к другому купцу не может туда в том же году вновь приезжать.

4

Следующие занятия признаны цеховыми ремеслами: 1) выделка сургуча, 2) чулочно-вязальное мастерство, 3) рогожное ремесло, 4) ножево-бритво-шлифовальное ремесло, 5) пробочное мастерство; 6) мешочное производство, 7) гонтовое ремесло, 8) кручение и смазывание пряжи кустарным способом, 9) колбасное мастерство, 10) кухмистерское и поварское ремесло, 11) занятие машиниста на железной дороге, 12) гравировальное ремесло, 13) живописно-малярное, 14) чернильно-ваксенное, 15) стекольщики.

Не признаются цеховыми ремеслами следующие занятия: 1) мясное мастерство (резники), 2) рыбосольный промысел, 3) выделка табаку, 4) заготовка и браковка материалов и товаров, 5) заливка резиновых галош, 6) типографы, 7) землемеры-таксаторы, 8) ремесленные работники, 9) мостовщики, каменщики, каменотесы, плотники, штукатуры, извозчики, чернорабочие, садовники, огородники, домашние слуги, 10) уксусное производство, 11) дистилляция, 12) приготовление лака, 13) мыловарение, 14) выделка дрожжей, 15) производство спичечной массы, 16) полотняно-бумажное производство, 17) выделка кирпича, 18) настройка музыкальных инструментов.

Для евреев трудовых групп, перечисленных в пункте 9, образованы в черте особые неремесленные цехи, к коим они обязаны причисляться, в противном случае они относятся к разряду лиц, не занимающихся производительным трудом. Но эта приписка не дает прав ремесленника.

5

От аренды отдельных промыслов отличалась аренда населенных имений, которая была запрещена евреям.

6

Приведенная таблица составлена на основании данных, собранных Еврейским колонизационным обществом. Цифры Центрального статистического комитета (собранные полицейскими органами) не всегда совпадают с цифрами Еврейского колонизационного общества.

Ниже приводятся некоторые цифры Центрального статистического комитета:

а) 840 382 б) 294 975 в) 48 072.

7

** Наибольшая часть земли, находящаяся в пользовании евреев во внутренней России, сосредоточена в следующих губерниях:

*** Внутренние губ.

8

Цифры переписи слишком неполны и недостаточно подробны, чтобы дать ясное представление о еврейских трудящихся классах. В основу этого очерка положены главным образом данные «Сборника материалов об экономическом положении евреев в России», изданного Еврейским колонизационным обществом.

9

* * *

10

* * *

11

* и ** Строго говоря, парикмахеров и музыкантов нельзя причислить к категории ремесленников. Их труд относится к категории личных услуг.

12

В Германии ремесленники составляют около 6–7 % всего населения, в черте оседлости еврейские ремесленники составляют всего 1,2 %, а вместе с христианами-ремесленниками, по приблизительному подсчету, всего 2 %.

13

Чтобы привлечь заказчика, ремесленник затрачивает большую часть заработка на наем большого помещения на лучшей улице и вообще на внешнюю обстановку мастерской.

14

Происходит от немецкого Lohnketteling, от Lohn – заработная плата и Kette – цепь.

15

Процент участия женщин и детей достигает в этом производстве невероятно больших размеров и составляет в среднем 70; по отдельным губерниям он подымается и выше, доходя в Гродненской губернии до 74 %, а в Екатеринославской – до 91 %.

Вообще табаководство является одною из отраслей сельского хозяйства, в которой еврейский труд наиболее сильно представлен, причем еврейское табаководство всё больше и больше развивается. Так, в 1861 году евреи обрабатывали всего 26,77 % всех плантаций, а в 1886 году – уже почти 62 %.

16

Кагал – по-древнееврейски «община».

17

В начале нынешнего десятилетия остатки коробочного сбора составляли, как можно судить по некоторым официальным (конфиденциальным) данным, около четырех с половиной миллионов рублей.

18

Известен случай, когда на еврейские деньги была построена женская гимназия, в которую еврейские дети не принимались.

19

В 1854 году был произведен 11-й набор, сначала в западной, а затем и в восточной полосе империи; христиане соответственно дали по 9 человек с 1000, евреи же оба раза были призваны к набору во всей черте и дали рекрутов по 10 человек с 1000. В том же году последовал 12-й набор в западной полосе империи, причем и евреи, и христиане дали по 10 человек с 1000. Таким образом, для надобностей Крымской войны христиане западной полосы дали по 19 рекрутов с 1000 жителей, христиане восточной полосы только по 9 рекрутов с 1000, а евреи дали по 30 рекрутов с 1000.

20

Официально кагалы были уничтожены еще в 1814 году, но так как при этом были сохранены специальные налоги и вообще евреи составляли по-прежнему особые податные единицы и особые рекрутские участки, то, в сущности, в жизни еврейского населения России от этого упразднения кагалов ничего не изменилось. Прежние кагальные старшины стали выступать в качестве общинных заправил.

21

Новобранцам, назначаемым в войска Приамурского края, предоставлено брать с собой на казенный счет свои семейства с условием поселиться в этом крае по увольнении в запас, но новобранцам из евреев это не дозволено.

22

Для евреев установлена при определении пригодности к военной службе меньшая мерка объема груди и роста, чем для прочих народностей.

23

Евреям воспрещено перечисляться в призывные участки в Сибири.

24

В случае невозможности явиться для медицинского освидетельствования в воинское присутствие, по месту приписки к призывному участку, губернатору предоставлено разрешать христианам являться в воинское присутствие по месту жительства. В отношении же евреев требуется в таких случаях разрешение министра.

25

Членами семьи являются: родители или заступающие на их место и способные к труду братья (родные, единокровные, единоутробные и сводные), а в случае отсутствия родителей – дед и бабка, если призываемый состоит при последних единственным работником.

26

Воинские присутствия по отношению к евреям, выехавшим в Америку или Африку, руководствуются решением Сената, в котором не было признано безвестно отсутствующим лицо, выехавшее в Константинополь.

27

* Остальное число приходится на другие вероисповедания.

28

Это ограничение сохранилось в действующем законе, предоставляющем право государственной службы евреям, имеющим ученую степень или окончившим университетский курс только с дипломом первой степени.

29

Сенату было донесено, что должность эта сопряжена с денежной ответственностью, лежащей на целом обществе, особенно при оценке домов, подвергаемых залогу по подрядам и поставкам, и так как городские общества состоят по большей части из евреев, то «дабы общества сих последних не могли отказаться от ответственности за оценщиков из христиан», новый закон установил совместные выборы.

30

Роль Уварова в просветительной реформе еще не выяснена в подробностях, но, по-видимому, он искренно стремился к нравственному возрождению евреев, не намереваясь посягать на их религиозные убеждения.

31

Согласно закону, «обучение иноверцев закону Божию производится, по возможности, в каждой гимназии и прогимназии… на счет государственного казначейства или специальных средств заведения», но в 1892 году по Варшавскому округу последовало распоряжение министра относить эти расходы в мужских и женских гимназиях на счет самих еврейских детей; этот же порядок был затем введен в Рижском округе.

32

Наряду с устранением экономического вреда, проистекавшего от евреев.

33

В России, как и в других странах, законодательство запрещало евреям приобретать землю.

34

Деятельность молитвенных правлений находится под непосредственным контролем городского общественного управления.

35

Вступление публикуется с сокращениями, поскольку в значительной мере повторяет главу «Итоги» (с. 142–148 наст. изд.). – Прим. ред.

36

Предназначенная для членов первой Государственной думы, книга «О жизни евреев в России» (Спб., 1906) вследствие роспуска была роздана депутатам второго созыва. Позже книга вошла в состав сборного труда: Толстой И.И., Гессен Ю. Факты и мысли. СПб., 1907 г.

37

Архив Государственного совета, Деп. зак., 1835 г., № 11, кн. I.

38

Первое Полное Собрание Законов (далее – ППСЗ), № 8840, 16 декабря 1743 г.

39

Голицын Н.Н. История русского законодательства о евреях, 1649–1825 гг. СПб., 1886, с. 57–59, прим. № 101.

40

Иоффе И. Из жизни первой еврейской общины в Риге // Пережитое, т. II, с. 190 и след. Также Anton Buchholtz. Geschichte der Juden in Riga. 1899, c. 57–58.

41

Buchholtz, с. 59.

42

Голицын, с. 61 и прим. № 107. Екатерина II писала Дидро: «Впрочем, впуск их (евреев) в Россию мог бы принести большой убыток нашим мелким торговцам, так как эти люди всё притягивают к себе, и могло бы статься, что при их возвращении (после изгнания при Елизавете) было бы больше жалоб, чем пользы».

43

Buchholtz, с. 60–61.

44

ППСЗ, № 16146.

45

Манифест приведен в книге Н.Градовского «Торговые и другие права евреев». Утверждение Градовского, будто плакат уравнял евреев во всех правах с христианами, не соответствует содержанию цитируемого манифеста.

Удивительно, как князь Голицын решился заявить, что словами «по званиям своим» государыня хотела сказать «в качестве неполноправных граждан» (см.: «История русского законодательства о евреях», с. 107). Белорусские власти не извратили слов государыни, поняв их в таком смысле, что евреи будут пользоваться милостями, пока будут обращаться «в торгах и промыслах своих по принадлежащему обыкновению». При присоединении Подолии и Волыни манифест был повторен с незначительными изменениями, и в нем было сказано: «занимаясь, как до сих пор, торговлею и промыслами».

46

ППСЗ, № 16391.

47

Статус «охраняемых евреев».

48

Шугуров М.Ф. История евреев в России // Русский Архив, 1894, кн. I–V, с. 163 и след.

49

ППСЗ, № 17224. Дословно такой же указ встречается и в XXIV т. Полного Собрания Законов (№ 18015); здесь он помечен 23 июня 1797 г., то есть относится к царствованию Павла I. Но этот указ 1797 года никогда не существовал. Появление этого указа объясняется тем, что Сперанский, составляя ПСЗ, нашел среди поступившего к нему разрозненного законодательного материала копию Екатерининского указа, в которой цифра «4» 1794 года была принята за «7».

50

Право записываться в газенпотское купечество было предоставлено не только пильтенским евреям, но вообще всем, кто пожелает, но это облегчило положение лишь единичных личностей.

51

Этим разрешением вопроса курляндские евреи обязаны барону Карлу-Генриху Гейкингу (1751–1809), который одно время был очень близок к государю.

52

ППСЗ, № 17327, п. 3.

53

В других губерниях выселение евреев в это время, по-видимому, также не возобновилось. Достойно внимания, что новороссийское губернское правление само обратилось в Сенат с ходатайством о невыселении евреев из уездов, так как «нет следов заключать, чтобы те евреи составляли какое-либо для крестьян отягощение; напротив того, ежели удалить их, евреев, из селений в города, <…> то, лишив их профикта, должно лишить не только промыслов, но по времени останутся они в самом бедственном положении».

54

Бершадский С.А. Положение о евреях 1804 г. // Восход, 1895, IV, с. 107.

55

Никитин В.Н. Евреи-земледельцы. СПб., 1877, с. 16.

56

Оршанский И.Г. Русское законодательство о евреях. СПб., 1877, с. 271.

57

Как, например, запрещение давать водку в долг, под заклад скота, одежды и пр.

58

Доклад комитета напечатан в «Русском Архиве», 1903, кн. II.

59

Гессен Ю. Депутаты еврейского народа при Александре I // Еврейская старина, 1909, кн. 3, 4.

60

ППСЗ, №№ 29420 и 29443.

61

Второе Полное Собрание Законов (далее – ВПСЗ), № 3778.

62

ВПСЗ, № 6348.

63

Там же, № 6554.

64

Там же, № 7905.

65

«Справка к докладу по еврейскому вопросу С.А.Панчулидзева» (составлена канцелярией Совета Объединенных Дворянских Обществ), с. 8—10 (извлечено из архива Государственного совета).

66

Там же, с. 18–19. Закон 8 февраля 1865 г. о праве евреев на питейную торговлю на общем основании в губерниях черты оседлости оговорил, что в Витебской и Могилевской губерниях жительство евреям в селах дозволяется, но лишь временное, «по установленным билетам, без водворения в оных в качестве оседлых жителей».

67

ВПСЗ, № 13305.

68

Там же, № 16823.

69

Рукописный отдел Петербургской Публичной библиотеки.

70

Факсимиле извещения напечатано в сборнике «Пережитое», т. I.

71

Гессен Ю. Исторические заметки // Еврейский Мир, 1910, №№ 11 и 13; см. также ст. о Вильне в Еврейской энциклопедии, т. Y. В отношении евреев, владевших недвижимостью на запретных улицах, Сенат в 1838 г. установил особые правила для ликвидации этой собственности. Указом Сената 1840 г. улица Новые Амбары была объявлена «заодно с Остробрамскою», причем к последней была присоединена часть другой улицы.

72

Рукописные материалы.

73

ВПСЗ, № 6418.

74

«Справка к докладу Панчулидзева», с. 33–36.

75

Рукописные материалы.

76

Там же, № 2558 (28 декабря 1828 г.); см. также № 5224, п. 2.

77

Положение 1835 года признало право проживания в Риге и Шлоке за теми евреями, которые там водворились до издания этого положения; закон 1841 года распространил это право на поселившихся в Риге до 17 декабря 1841 года. ВПСЗ, № 15126.

78

Там же, № 2884.

79

Там же, № 4591.

80

Гелейт-цолль // Еврейская Старина, 1910, вып. 1.

81

Гессен Ю. В эфемерном государстве. Евреи в герцогстве Варшавском. СПб., 1910. См. также статью о Варшаве в Еврейской энциклопедии, т. V, с. 318–322.

82

«Право не терпеть у себя евреев» {лат.).

83

Справка к докладу Панчулидзева», с. 33–36.

84

Положение о евреях 1835 г., § 111.

85

ВПСЗ, № 21858.

86

Там же, № 22057.

87

Там же, № 25106.

88

Гессен Ю. Московское гетто // Пережитое, т. I.

89

ВПСЗ, № 8481.

90

Там же, №№ 9843 и 10242.

91

Евреи, находившиеся там до 15 мая 1837 года, и их дети мужского пола – как родившиеся в Сибири, так и отправленные туда вместе с родителями по распоряжению правительства. ВГТСЗ, № 21701.

92

Там же, № 5016.

93

Гессен Ю. Попытка эмансипации евреев в России // Пережитое, 1910, т. I. См. также ст. об Александре II в Еврейской энциклопедии, т. I.

94

ВПСЗ, № 34248.

95

Фактически этим правом евреи недолго пользовались, так как в 1844 году конфиденциально последовало высочайшее повеление, запретившее принимать евреев на государственную службу. Этот запрет был отменен Александром II.

96

Гессен Ю. Из прошлого. О фанатизме евреев // Восход, 1904, № 3.

97

Рукописные материалы.

98

Запрещение солдатам водворяться вне черты было установлено законом 1838 года ВПСЗ, № 11386.

99

ВПСЗ, № 44745.

100

Законом 30 января 1867 года было разрешено принимать врачей, хотя бы они и не имели высшей ученой степени, на службу по ведомству министерства внутренних дел повсеместно, кроме С.-Петербурга и Москвы с их губерниями. ВПСЗ, № 44195.

101

Сборник узаконений и распоряжений правительства, 1872 г. № 176.

102

ВПСЗ, № 32921. Любопытно дело о выселении евреев из города Книшина Гродненской губернии (там же, № 32721).

ВПСЗ, № 38215.

103

Даревский И.А. К истории евреев в Клеве от половины VIII в. до конца XIX в. Киев, 1907. См. также: Гессен Ю. Многострадальная община // Еврейский Мир, 1910, № 22.

104

Позже, с общим смягчением законодательства о жительстве, доступ в Клев был предоставлен новым группам евреев, причем те категории, которые приобрели право повсеместного жительства, были освобождены от необходимости жить в гетто, единственном ныне в России.

105

ВПСЗ, № 34691.

106

Там же, № 36029.

107

там же^ jvjg 36264.

****** Там же, № 37080.

108

Мыш М.И. Руководство к русским законам о евреях. 3-е изд., СПб., 1904, с. 238.

Рукописные материалы.

109

Приписываться к здешним еврейским обществам могли те, кто проживает в империи с давнего времени; раввины, выписываемые правительством из Царства Польского; гильдейские купцы и некоторые другие; в 1860 году купцы первой гильдии получили право приписываться к купечеству первой же гильдии по всем городам империи при соблюдении правил, установленных для прочих евреев-купцов; впрочем, в каждом отдельном случае требовалось разрешение правительственной комиссии внутренних дел Царства Польского и министерства внутренних дел. ВПСЗ, № 35317.

110

Там же, № 46038.

111

Там же, № 32513.

112

Там же, № 33659.

113

Там же, № 35922. См. также: Белковский Г.А. Русское законодательство о евреях в Сибири. СПб., 1905.

114

Мыш, Руководство, с. 143.

115

См. предисловие к брошюре, изданной на средства барона Г.О.Гинцбурга, «О равноправии евреев. Записка Н.А.Неклюдова и В.Д.Карпова». СПб., 1907. Записка напечатана по копии, хранившейся в архиве барона Гинцбурга.

116

Запрет не был распространен также на назначаемых на службу по определению правительства, на владеющих в области недвижимыми имуществами на праве собственности или содержащих их в найме или аренде, причем первые сохраняют право жительства до отчуждения имущества, а последние – до прекращения арендных договоров; отставные нижние чины, отбывшие службу по рекрутскому уставу, подлежат общему ограничению.

117

«Рассвет», 1881, № 20.

118

Гессен Ю. Граф Н.П.Игнатьев и «Временные правила» о евреях 3 мая 1882 г. // Право, 1908, №№ 30, 31.

119

Под этим заключительным заявлением подписались: граф К.И.Пален, Н.Герард, Н.Колошин, А.Георгиевский, А.Мицкевич, Ф.Мартенс, В.Лозино-Лозинский, князь Н.Н.Голицын. Четыре члена комиссии остались при особом мнении.

120

Обзор постановлений Высшей комиссии, с. XCIV.

121

Опубликован 28 марта.

122

Высочайше утвержденное 18 июня 1892 года мнение Государственного совета. Закон не был распространен и на лиц, владеющих недвижимым имуществом по срок соответствующих актов.

123

Ст. 30 уст. о паспорт, по ирод. 1886 г.; ст. 23 уст. о паспорт, изд. 1890 г. В основание статьи лег, между прочим, закон 5 февраля 1859 г. ВПСЗ № 34128, и. 3.

124

«К столетию Комитета министров», стр. 183–184. Это мнение приписывается Бунге, однако оно извлечено из записки, авторство которой, быть может, принадлежит не Бунге, а другому неизвестному лицу.

125

Высочайшее повеление 21 июля 1893 года; внесло облегчения в особенности в Лифляндской и Курляндской губерниях.

17 февраля 1892 г. Третье Полное Собрание Законов, ак. № 8346.

126

Ныне число местностей, изъятых из действия «Временных правил», достигает 300. См.: Еврейская энциклопедия, ст. Александр II, Александр III, Временные правила, Жительство, Жительство на льготном основании.

127

Новый закон, отменивший стеснение в деревнях и селах, был распространен на евреев, 1) окончивших курс в высших учебных заведениях, их жен и детей: сыновей до совершеннолетия или до окончания курса в высших учебных заведениях (но не долее 25-летнего возраста), а дочерей до замужества; 2) на купцов первой гильдии и членов их семейств, включенных в их сословное купеческое свидетельство, а также на бывших купцов первой гильдии, в течение 15 лет состоявших в сей гильдии, и членов их семейств (обе эти группы могут иметь при себе домашних слуг и приказчиков евреев же); 3) на аптекарских помощников, дантистов, фельдшеров и повивальных бабок; 4) на ремесленников (упомянутых в ст. 17 прил. к ст. 68 Устава о паспортах, изд. 1903 года), а также каменщиков, плотников и др., пока они занимаются своими ремеслами и мастерствами; 5) на отставных нижних чинов, поступивших на службу по рекрутскому уставу. (Именной Высочайший указ 11 августа 1904 г.)

128

Высочайше утвержденное 7 июня 1904 года мнение Государственного совета.

129

Именной Высочайший указ 11 августа 1904 г.

130

Циркуляр министерства внутренних дел 26 июля 1903 г., № 12972, поставил вопрос о водворении в Сибири даже правоспособных евреев в зависимости от усмотрения местной власти. См. Белковский, указ, соч., с. 14.

131

См.: Еврейская энциклопедия, ст. Иностранные евреи.

Content

Юлий Гессен
Жизнь евреев в России

От автора

О жизни евреев России

Введение

Право жительства и передвижения

Черта оседлости

Ограничения в черте

Деревни и села

Города

Пятидесятиверстная пограничная полоса

Вне черты

Право занятии

Торгово-промышленные и ремесленные права

Винный промысел и аренды

Земледелие

Право приобретения собственности

В городских поселениях

Вне городских поселений

Трудящиеся классы

Ремесленники

Рабочие

Налоги

Подати

Сборы

Воинская повинность и военная служба

Государственно-общественная служба

По назначению

По выборам

Свободные профессии

Образование

Внутренним быт

Итоги

Закон и жизнь

Вступление

Рост ограничительного законодательства

Период до перехода в русское подданство

Возникновение черты оседлости

Деревни и села

I

II

Города и местечки

Параллельные «черты оседлости»

Вне черты оседлости

Эпоха облегчении

Перелом в политике по отношению к евреям

Борьба за право повсеместного жительства

I

II

Местные облегчения

На рубеже

К старым заветам

Граф Игнатьев и «Временные правила» 1882 года

Торжество реакции

Последние годы

Примечания