М. Зуев-Ордынец

ПО БЫСТРОЙ ВОДЕ

Эти строки писались при свете костра на ночных привалах, под могучей елью, прикрывавшей нас от дождя, в полутьме палатки, у яркой лампы в колхозной избе и просто в лодке, когда откладывались весла, чтобы взять в руки карандаш.

Дома, за письменным столом автор только слегка исправил эти строки. Не хотелось вносить в них сухую книжность и литературную надуманность. Автору хотелось бы донести до читателя в этих строках звонкий плеск чусовских струй, зеленый шум береговой тайги, треск горящих в костре сучьев и неторопливый говор чусовских колхозников, сплавщиков и лесорубов…

Первый день

Нас было четверо: автор, Кук, Раф и фото-художник, он же начальник нашей экспедиции. Пятым спутником нашим был эрдель-терьер Снукки. До Коуровки добрались в семь вечера. А когда спустились на станционный дебаркадер, поняли — вот теперь начало пути.

До базы ОПТЭ с нашим грузом, рассчитанным на двухнедельное плавание, пешком не добраться. Здесь же на станции нанимаем подводу. Возница наш оказался единоличником из Уткинской Слободы. Он недоволен всем на свете и ругает все, что можно обругать. Когда кто-то из нас спросил, много ли туристов плывет по Чусовой, он ответил раздраженно:

— Много их, лодырей, здесь шатается.

— А мы, папаша, тоже туристы, — сказал я, желая его смутить.

— Ну, значит, и вы лодыри! — не смущаясь и не меняя тона, ответил он.

Мы дружно расхохотались. Но слово это запомнили и оно впоследствии нам не раз пригодилось в нашем плавании.

Чахлая лошаденка, судорожно перебирая ногами по липкой грязи, вскарабкалась на невысокий холм. И перед нами открылся широкий вид на зачусовскую сторону, уральские хребты длинными и невысокими увалами, спокойными мягкими грядами уходили к горизонту. Такие волны, негрозные и веселые, бывают на море после шторма. Садившееся солнце светило им в лоб, и они играли всеми цветами. Самые дальние хребты стояли почти черной грозовой тучей, следующие подернулись темно-голубой и фиолетовой дымкой, ближе к нам — нежно зеленели лесами, а совсем ближние были золотыми от поспевающих яровых. Где то там, вдали между этими яркими, цветистыми хребтами, бежала наша горная красавица Чусовая. И нас охватило волнующее чувство полета, захотелось крыльев, чтобы помчаться в этот простор, в эти красочные дали.

Но подвода наша вползла в улицы Уткинской Слободы, и померкли краски далеких хребтов. Слободская улица, прихотливо извиваясь, сползла к какой-то небольшой мелкой речушке. Она струилась в отлогих берегах лениво, словно нехотя.

— Что за речушка? — спросил без интереса Кук.

— Чусова, — ответил коротко возница.

Мы переглянулись ошеломленно. Эта смирная речушка и есть та грозная Чусовая, которая в щепы разбивала огромные барки, за несколько часов топила сотни людей, про которую сложена недобрая пословица — «на Чусовой простись с родней»?

Не успели мы опомниться от первого удивления, как чахлая наша лошаденка бесстрашно вошла в воду и, бултыхая копытами по чусовским струям, поплелась к противоположному берегу. Раф поднял было ноги, но тотчас же опустил их. Вода еле-еле прикрывала копыта лошади.

Это было первое наше «плавание» по Чусовой, не вверх или вниз, а поперек нее, и не в лодке или на плоту, а в простой телеге.

За Слободой мы снова переехали Чусовую вброд. Тут Раф не выдержал, плюнул за борт телеги, сказал хмуро:

— Где же ваша хваленая Чусовая?

— Погоди, дальше лучше будет, — неуверенно пообещал Нач — начальник нашей экспедиции…

…База ОПТЭ расположилась высоко над рекой, на высокой скале. Эта скала — первый чусовской боец, который мы видим. Его название — «Собачьи Ребра». Его скалы действительно ребрами, могучими каменными ребрами встали над рекой. На вершину Собачьих Ребер, к базе ОПТЭ, вскинулась бесконечная лестница. Кук, попытавшийся одолеть ее с грузом на плечах, выдохся на половине подъема и тотчас прозвал ее «миокардитной лестницей».

Он был прав, обвиняя ОПТЭ в том, что оно заставляет туристов неоднократно подниматься с тяжелым грузом по 103-м ступенькам.

Погодка не радует, не хочется вылезать. Слева направо: Кук, автор, Раф.

Заказываем двухведерный оптэвский самовар и отправляемся в базу чаепийствовать. За самоваром знакомимся с товарищами по путешествию. Немецкие рабочие с Уралмаша едут по Чусовой по-семейному, с женами. С этой группой туристов мы за все время нашего двенадцатидневного плавания по горной части Чусовой держали тесную связь.

Вечером выхожу на улицу. С высоты Собачьих Ребер гляжу на Чусовую. Внизу дымится первыми туманами теплая, в сумерках васильковая река, лениво плещется в берег тихими, смирными волнами, не спеша перепрыгивая с камешка на камешек на ближнем переборе. Где-же пенистый вал, летящий с глухим ревом и стоном, где бушует разгул могучей стихийной силы? Неужели только в книге?

Да, грозной и страшной бывает Чусовая только весною. А сейчас лето, «межень».

Я поспешно возвращаюсь на базу. Начинает накрапывать дождь.

Второй день

Тяжелые низкие тучи обложили небо, моросит мелкий, совсем осенний дождь. Обреченно поникнув головами, расходимся по койкам. Опять появляется на столе двухведерный оптэвский самовар.

Перед обедом, выбрав минутку между двумя дождями, тренируемся в установке полученной со склада базы палатки. Она оказалась «горной» системы. Это был настоящий ребус из веревок, кольев, парусиновых полотнищ, марлевых окон. Кончилось дело тем, что Кук, окончательно спутанный веревками, запеленатый в полотнища, взмолился о пощаде. Остальные справедливо решили, что, когда это нам действительно понадобится, палатку расставить мы сумеем, и ушли, предоставив Куку одному распутывать палаточный ребус.

На обед варили на костре манную кашу. После городской пыли и духоты удивительно ароматным показался дым костра из еловых и можжевеловых ветвей.

После обеда начальник, он же фото-художник нашей экспедиции, пригласил нас вниз, на «верфь». Наша лодка, наконец, готова. Блестя свежим тесом бортов, опоясанная по пазам черными лентами смолы, она, казалось, звала нас в дальнее плавание. Мы уперлись уже в корму, чтобы спустить ее на воду, но начальник сделал запрещающий жест, затем принял торжественное лицо и вытащил из кармана роскошный лодочный вымпел. Медленно развернул его, и мы увидели: на красном поле вышит советский герб и рядом с ним любовно вышитая надпись: «Уральский Следопыт». Вымпел, одетый на специальный флагшток, водрузили на носу лодки.

Перетаскиваем лодки через «лесной двор».

Небо было беспросветным. Отплытие откладывалось на неопределенный срок…

Чем занять время?

Вынимаем из рюкзаков предусмотрительно захваченную литературу о Чусовой. Из путеводителей узнаем об интересном прошлом Уткинской Слободы, той самой, которую мы вчера проезжали и строения которой видны из окон базы.

Невзрачная эта деревушка на семьдесят лет старше Ленинграда. Она основана в 1651 году. До ее основания здесь были юрты хантэ. Вытесненные отсюда хантэ в союзе с сылвенскими татарами не раз нападали на Слободу, сжигали ее, но она снова поднималась из пепла.

Чусовая в течение нескольких столетий была ареной ожесточенной и кровавой борьбы. Исконные народы Урала — хантэ, манси, башкиры, пермяки, татары, долго сопротивлялись русским пришельцам.

Внезапные нападения, разрушения городков и деревень, увод в плен их обитателей были здесь обычным бытовым явлением.

Первые русские поселенцы на берегах Чусовой ни на минуту не расставались с оружием. С ним спали, работали, пахали, сеяли, косили, не отходя далеко от укрепленных городков и сел.

Не напоминает ли это страниц Фенимора Купера или Майн-Рида, посвященных такой же кровавой борьбе между белыми скваттерами и краснокожими индейцами? И если краснокожие племена имели своих прославленных вождей, то и у чусовских туземцев, отстаивавших свою независимость, были так же свои предводители, имена которых вошли по праву в историю — Салават Юлаев, прозванный царскими генералами «свирепым Салаватом», Батырша, Кулук Салтан, Кихек и другие.

Многие уральские села, деревни и слободы основаны беглыми из западных русских областей. Примером этому и является Уткинская Слобода — одно из первых русских поселений на Чусовой.

С развитием горнозаводского промысла, в Уткинской слободе была заложена так называемая Турчаниновская пристань. Здесь грузились на барки изделия Сысертских заводов. Ежегодно Уткинская Слобода отправляла свыше 13.000 тонн грузов.

Это была самая неудобная из чусовских пристаней. Караван Сысертских заводов насчитывал более 50 барок, а причальная линия пристани была очень незначительной. Приходилось, поэтому, барки при погрузке ставить в несколько рядов. Они перегораживали реку, и караваны, идущие сверху, налетали на них. Крушения случались почти ежегодно.

Я и Нач бродили под вечер по запутанным улочкам Слободы. Не верилось, что когда-то здесь бурлила, клокотала пристанская жизнь. По улицам, заросшим травою, бродят лениво козы и свиньи, а на берегу реки одинокая корова уныло позвякивает боталом.

От бурной жизни, заливавшей когда-то эти берега, не осталось никакого следа далее в памяти местных жителей. На все наши расспросы о сплаве, о бывшей когда-то здесь гавани, они ничего не смогли ответить. Не знают. Не помнят. Не на их памяти было. Лишь после долгих попыток какой-то древний старичок показал нам на левом берегу Чусовой остатки гавани. Несколько гнилых, почерневших свай — вот все, что осталось от нее.

…Вечер коротаем в беседе с немцами. Говорим о колхозах, о русской деревянной архитектуре, о китайском актере Мей-Лин-Фане, об опере, о всем, чем угодно, лишь бы не говорить о погоде.

Третий день

Едва проснулся, побежал к окну и увидел — на востоке веселый краснощекий рождался день. Разбудил товарищей, заодно и немцев. Спешно укладываются вещи, пишутся последние письма. За столом тесно. Раф пишет открытку на донышке сковородки, положив ее на колени. Затем тащим вниз по «миокардитной лестнице» рюкзаки, мешки с провизией, свертки. Все это погружено в лодку. Немцы уже отчалили. Очередь за нами…

Начальник подтянул покрепче ремнем брюки, отпихнулся от берега и сказал:

— Поехали, что ли!

Течение подхватило «Уральский следопыт» и вынесло его на середину реки, на «гребень». Поплыли назад, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее «Собачьи Ребра», «миокардитная лестница», база ОПТЭ с сиявшими на солнце огромными окнами.

Отчал произошел ровно в одиннадцать тридцать, а в одиннадцать тридцать четыре мы сели на мель на переборе. Даже база не успела скрыться из глаз.

В межень Чусовая состоит из ряда следующих друг за другом плесов с тихим и спокойным течением и переборов, на которых вода шумит, клокочет и мчится бешено. Но на тихих плесах глубина такая, что опущенное по рукоятку весло проносит, не задевая дна, а на переборах вода иногда еле доходит до щиколоток.

Мы отчаянно отпихивались веслами. Желтая речная галька хрустит под лодкой, как ореховая скорлупа под ногой. Но лодка не трогается с места, лишь вертится как прибитая гвоздем к речному дну. Начу это надоело. Он снял брюки и, поеживаясь от холодной воды, снял лодку с мели.

За перебором начались первые бойцы. Особенно хорош Георгиевский камень. Он поднимается над правым берегом длинной грядой живописных скал.

В скалах — небольшие пещеры, над ними полуразрушенная часовня. Бойцы Часовой и Бобинский ничем ни замечательны. В следующем за ними, видимом издалека, камне Левинском пласты известняка изогнулись правильной аркой. Любого геолога привела бы в восхищение эта идеальная антиклиналь.

У подножия камня Оленьего.

А за Левинским камнем увидали ушедших далеко вперед немцев. Лодка их как-то странно приткнулась к кусту. Женщины на берегу, мужчины в воде около лодки черпают из нее воду консервными банками, кастрюлями, чайниками. Определенно терпят бедствие!

Повинуясь международному правилу об оказании помощи потерпевшим, мы подлетаем к ним на полном ходу и предлагаем свою помощь. Они вежливо благодарят, потом совсем невежливо начинают ругать ОПТЭ, снабдившее их дырявой лодкой. Мы трогаемся и вскоре они, нагнав нас, идут за нами в кильватере.

Но женщины их на ходу продолжают отчерпывать воду из лодки.

На крутом повороте реки, на полном ходу, «Уральский следопыт» вздрагивает от крепкого удара в дно. Подводный камень! Прошли, но лодка подозрительно быстро начинает наполняться водой. Однако плывем дальше.

Подводными камнями, или по местному «ташами», усеяно все русло Чусовой на всем ее протяжении. Они очень опасны, но опытный рулевой легко заметит их издалека. Вода над ними кипит ключом, как в котле. А иногда покажется, что навстречу лодке вверх по течению плывет какая-то гадина, подняв чуть голову и извиваясь длинным тонким телом. А когда гадина поравняется с лодкой, видишь, что это речные струи свиваются жгутом над подводным «ташем».

За камнем Левинским снова сели на переборе. Нач уныло бродит в округ лодки по дну реки. Забавная фигура! Длинные голые ноги, галстук, очки и… перчатки. Перчатки для гребли, а не для шика. Немцы догоняют и перегоняют нас. Но у них свой способ плавания на переборах. Впереди, закатав выше колен брюки, идет «лоцман», и щупает ногами глубину. За ним двигается лодка. Медленно, но верно!

Немцы скрылись за поворотом. Начальник все еще бродит вокруг лодки. Мы сидим в лодке, меланхолично поплевываем за борт. Наконец, начальника осеняет идея:

— Вылезай из лодки! — вдохновенно командует он.

Мы делаем вид, что ничего не понимаем и начинаем усиленно любоваться береговыми пейзажами. Нач свирепеет, вспоминает словечко возницы.

— Вылезай, лодыри!

Приказание явно относится к нам. Один за другим, покряхтывая, разуваемся, засучиваем брюки и лезем в холодную, быструю воду.

Облегченная лодка всплывает и двигается по течению. На глубоком месте мы на ходу прыгаем в нее.

Чусовая делает крутой поворот на северо-запад и мы видим на высоком левом берегу деревню Каменку. Ее описал Мамин-Сибиряк в своем известном очерке чусовского сплава «Бойцы». Отсюда он и начал свое путешествие по Чусовой, спустившись на барках до самой Перми.

У деревни Каменки богатое историческое прошлое.

Во второй половине XVI века, в ответ на налет на их владения сибирского князя Махметкула, Строгановы послали из Чусовских Городков карательную экспедицию вверх по Чусовой. Строгановские казаки и «охочие люди» поднялись по Чусовой на 300 верст. Стойбища манси и хантэ, союзников Махметкула, превращались в пепел, жены и дети их избивались или забирались в плен. В сотый раз берега Чусовой озарились заревом пожаров.

Дальше устья реки Каменки Строгановская экспедиция итти не отважилась, опасаясь «многолюдства татарского и вогульского, и сибирского владения».

Здесь, при устье реки, было заложено селение Каменка, в котором Строгановы поселили своих пахотных и воинских людей.

Селение это, смело выдвинутое в самую глубь уральской и сибирской украйны, сделалось крайним пунктом русской колонизации. А основание Каменки предупредило на несколько лет знаменитый поход Ермака, облегчив ему задачу борьбы с сибирским «салтаном».

Впоследствии, во времена сплава. Каменка была известна, как место вербовки бурлаков. Каменские лихие бурлаки, «камешки», славились по всей Чусовой.

Последние строения Каменки скрылись за поворотом. Подходим к устью реки Грязнухи. Против ее устья большой живописный остров, заросший деревьями. Остров безымянный. Под троекратное «ура» и размахивание флагом называем его островом «Уральского следопыта». Чем не географическое открытие!

Немцы то перегоняют нас, то идут в кильватере, то борт о борт с нами. Мы объясняем им береговые достопримечательности. Помогаем друг другу советами при проходе трудных мест. Река нас сдружила. Решили вместе встать на первый же ночлег.

За островом «Уральского следопыта» вытянулся бесконечный перебор. Нач, уже заученно, командует:

— Аврал! Лодыри, вылезай!

Долго бьемся на ташах. Слезаем с одного — сядем на другой. Острые речные камни режут ноги. Я обращаюсь к Начу с просьбой освободить меня от аврала по болезни.

Раздаются негодующие крики всего экипажа:

— Прогульщик!.. Симулянт!..

Я снова наваливаюсь на корму. Наконец, перекат пройден. И снова мы мчимся по свободной воде, и снова развевается победно наш вымпел.

На ночлег останавливаемся у камня Сокол. В первый день пройдено 18 километров.

Лодки быстро разгружены. Налаживаются палатки. Мы свою расставили, конечно, быстро и благополучно. Даже Кук при всем своем усердии не запутался ни в одной веревке.

Через полчаса дикий берег принял жилой вид. Белеют две палатки. Дымят костры. Снуют люди.

Могучая сосна на берегу превратилась в «шаманское дерево», обвешанное жертвами верующих. На ней висят — ружье, фотоаппарат, брезентовый плащ, чьи-то выстиранные носки, брюки, кепка, ведерко с грибами, в стволе торчат два топора и охотничий нож… Снукки, славный эрдель-террьер начальника экспедиции, бродит от костра к костру, у каждого получая угощение. Сокол звонко отражает многочисленное эхо наших голосов.

Нач полез на Сокол фото-художествовать. Вскоре вернулся оттуда, запыхавшись.

— Тетерки! Целый выводок!

Раф схватил ружье и умчался. Скоро слышим выстрел с вершины Сокола, второй, третий… Славный будет ужин! Раф возвращается и бросает у костра тощего дрозда.

— Не маловато ли для трех выстрелов? — ехидно осведомляюсь я. Раф моментально обижается.

— Поохотиться не на что. Нет никаких тетерок!

Мы вежливо верим. Тощего дрозда решено положить в суп, «для навара».

В этот миг от костра раздается неистовый вопль Кука.

— Ведро течет! Пропал суп!

Бросаемся к месту катастрофы. Действительно маленькое ведерко, полученное в базе ОПТЭ, в котором мы решили по первоначалу варить суп, течет как решето. Хорошо, что мы догадались захватить еще котелок военного образца.

Темнеет. С реки тянет ровным, ласковым вечерним холодком. Лагерь затихает, а с первой звездой и засыпает. Лишь двое немцев, отъехав на ближайшую отмель, плескаются в воде кастрюлей и сковородкой. Пытались мыть золото. Вернее играли в «экзотику», воображая себя джек-лондоновскими персонажами.

Четвертый день

Первым просыпается Кук. Просыпается раньше солнца.

— Что-то есть охота. Вахта, вставай завтрак готовить! — И завертывается поуютнее в одеяло. А я сбрасываю одеяло, бужу Рафа, моего парного по кухонной вахте. Оба неистово грозимся:

— Ладно, сготовим! А завтра мы из вас кровь будем пить!

Над рекой висит еще туман. Но немцы уже встали. Пылает их костер. Занимаю у них огня на розжиг и одновременно осведомляюсь о причинах такого раннего подъема. Оказывается, ночью был дождь, а их палатка, полученная в ОПТЭ, течет. Дырявая лодка, дырявое ведерко, дырявая палатка! Не сорганизовать ли из этих экспонатов музей туристского снаряжения имени свердловского ОПТЭ?

За пять минут набрано ведерко ядреных маслят. Закипает грибная похлебка. Бужу Нач и Кука, завтракаем, грузимся, отплываем. Проходим камень Высокий. Он состоит из трех больших групп утесов, поднявшихся над водой на высоту 20–25 метров. На вершине — дремучий сосновый бор. Оттуда тянет вниз смолистым ароматом. Грудь жадно дышит.

За камнем Корчаги раскинулась деревня Трека. Здесь, на деревенских улицах, впервые на Чусовой видим столбы электропроводки.

В лодке у нас идет беспрерывный разговор о червях для рыбной ловли.

Решили нарыть их в Треке, но, увлекшись спором, деревню незаметно проплыли. Снова заспорили, возвращаться или нет? Я рассудил:

— «После Треки кулаками не машут!»

На этом и порешили.

Проходим камень Гребешки. Один из его утесов имеет причудливую форму — будто искусственно и очень искусно вырублена из камня голова Пушкина. Ясно видишь плоский пушкинский нос, его негритянски-пухлые губы, бакенбарды, курчавые волосы и характерный подбородок.

За Гребешкам и запутались. Оба путеводителя врали немилосердно. По путеводителю должно быть устье реки — реки не видно. По путеводителю камень слева, а по местности камень справа. Мы были окончательно дезориентированы. Спасли нас ребятишки-грибники, случайно вышедшие к реке. От них мы узнали, где плывет наш «Уральский следопыт».

Он проходил устье речки Сибирки. Эту речку известный сибирский историк П. Словцов считает западной границей древнего царства Сибири.

Под камнем Курочка пережили острую минуту. Нас подхватил особенной силы «тягун». Так называют здесь быстрое течение перед перебором. Течение, колебля тяжелые прозрачные складки, подхватило лодку и понесло ее так, что захватывало дух. Полное впечатление полета с американских гор. Посредине перебора зловеще чернел разбитый, разметанный волнами плот из неохватных бревен. Лодку несло прямо на плот. Мы перебрасывались короткими, тревожными фразами: — «Чуть левее!.. Справа камень!.. Теперь вправо!..» — Лодка царапнула бортом о берег (прибрежные кусты хлестнули нас больно ветвями), скребнула днищем о подводные камни, вильнула судорожно носом перед разбитым плотом и стрелой, спущенной с лука, вылетела на чистый и тихий плес.

Невольно вспомнились строки Мамина-Сибиряка:

«Душой овладевает, неудержимый страх, когда барка сделает судорожное движение и птицей полетит прямо на скалу… На барке мертвая тишина, бурлаки прильнули к поносным[1], боец точно бежит навстречу, еще один момент — и наше суденышко разлетится вдребезги».

Остановка у камня Оленьего.

…И какой резкий контраст между клокочущим перебором и спокойным плесом! Течения здесь почти незаметно. В тихие эти воды смотрятся с берега ласковые березки, плакучий тальник, темные метелки осоки, бархатные банники куги и восковой глянец желтой кувшинки. И вдруг покажется, что плывешь не по бурной горной речке, а по сонным прудам Павловска или Детского Села.

И только здесь начинаешь понимать тишину. Эту тишину можно слышать. Это не тяжелая каменная тишина подвала, это тонкая, одухотворенная тишь затаившейся жизни. Лишь всплески наших весел и журчание воды под носом лодки нарушают ее. Но едва мы проплываем, тишина снова смыкается за нами, как и вода за кормой нашей лодки.

Нам, горожанам, становится не по себе в этом беззвучии, и мы начинаем орать хором песню.

…Курочка — каменная стена, стесанная ровно и гладко, словно по ней прошлись гигантским рубанком. Непонятно, откуда же такое название?

Зато камень Заплотный полностью оправдывает свою кличку. Сплошным заплотом (стеной) вытянулся он вдоль левого берега Чусовой метров на двести. Впечатление такое, что мы плывем по крепостному рву под исполинской, мрачной крепостной стеной.

Плывешь-плывешь и вдруг видишь — река уперлась в хребет, поросший лесом. Тупик! Но Чусовая делает замысловатую петлю, изогнувшись, как змея, скользнет в какую-нибудь каменную щель и, победив, идет тихая, спокойная, удовлетворенная победой.

Под камнем Заплотным подходим к стану золотоискателей. Из широких полотнищ бересты слажен на берегу шалашик. Причаливаем и карабкаемся на высокий, крутой берег, к шалашу. Мы готовы окунуться в юконскую и калифорнийскую романтику Джека Лондона и Брет-Гарта.

— Как золотишко?

— Незарно. А газетку привезли?

— Газету?.. A-а, для раскурки?

— Зачем для раскурки. Почитать! Пять ден газеты в глаза не видали. Не знаем, чо и на белом свете деется.

Что-то мало похожи эти старатели на молодцов из «Ревущего Стана». Однако, не теряя надежды, просим показать нам их «производство».

У берега — гора речной гальки и песку. Это «эфеля», перемытые золотоносные слои. Золота в них не найдешь и порошинки, все взято. Эта гора родила, на первый взгляд, мышь — 25 грамм золота.

Но это результат 15-дневной работы двоих старателей. А «незарно!», которым нас встретили, это обычная старательская и охотничья отговорка, чтобы не сглазили, а то «фартить» не будет.

Впрочем, на все наши вопросы о «фарте», о заветном фарте, который искали отцы, о котором рассказывали деды, наши старатели лишь улыбались вежливо. Здесь не может быть «дикого золота», богатой россыпи, а тем более крупного самородка. Здесь золото идет ровно, не жирно, но и не бедно. Это обыденная разработка земных недр, подобная добыче железа, меди, угля. И наши новые знакомцы-старатели отнюдь не брет-гартовские герои, а те же промышленные рабочие. Так произошло на наших глазах крушение пресловутой золотой романтики.

А когда мы отчаливали, старатели крикнули:

— Может, книжечка какая найдется почитать?

Раф поднялся и бросил им на берег «Токио — город безработных»…

Под камнем Лебяжьим «пофартило» Куку. Он, освободившись от гребли, запустил «дорожку». Вдруг быстро повел и дернул. На дно лодки смачно шлепнулся полновесный красноперый красавец окунь.

На переборах под дер. Курья пробились минут сорок. Слезем, сядем, опять слезем. Лодка похожа была на телегу на тяжелой дороге, когда пассажиры то слезут, то вскочат на ходу. В особо трудные моменты наш молодой рослый Нач хватался за носовую веревку и волочил за собой лодку. В такие минуты он похож был на Гулливера, волочащего за собой неприятельский флот.

Под камнем Красненьким налетели с полного хода на бревно-топляк. Лодка повалилась на левый борт и едва не опрокинулась. Такие полузатонувшие бревна опаснее ташей.

Это было первое предупреждение. Вскоре мы увидели под камнем Богатырь ушедшую вперед лодку немцев. Она была окружена, заперта могучими сплавными бревнами, и не было ей хода ни взад, ни вперед.

— Как «Красин» во льдах! — острит ехидно Кук. Он не знал, бедный, что это «красинское» приключение горше всех будет именно для него.

Вскоре и мы входим в сплошное бревенчатое поле. От немцев узнаем, что у подножья Богатыря Чусовую перегородил «лесной двор» Старо-Уткинского завода. «Двор» — это загородь поперек реки из толстых бревен, остановленных перекинутым через реку стальным тросом. «Двор» ловит бревна, идущие сверху молевым сплавом. Он поймал и нас, как в капкан.

Объединив силы с немцами, попробовали пропихнуть лодки под бревна и трос «двора». Не тут то было! Что же делать? Прекратить плавание в самом начале? Вернуться в Свердловск по железной дороге и поговорить по душам с ОПТЭ? Ведь оно должно было предупредить туристов о том, что река перегорожена, или организовать свободный проход для лодок. Отдохнули и снова принялись пропихивать лодку под изгородь «двора». Но с таким же успехом можно было пропихнуть верблюда в форточку.

Нам помогал самоотверженно, проваливаясь между бревен в воду, показывая чудеса эквилибристики, смирный мужичок с буйной бородой. Через пяток минут мы знали его имя — Иван Матвеевич, рабочий заводской лесной биржи.

По его совету решили перетащить лодки через изгородь «двора» волоком, по способу Ермака.

Перед этим, для облегчения лодок, часть груза выкладываем здесь же на бревна. Женщин и седовласого Кука решено отправить на берег.

До берега им надо пройти по бревнам метров двести. Мокрые скользкие бревна вертятся под ногами, а иногда дыбятся и звонко шлепают по воде, как гигантские клавиши. Женщины охают и повизгивают. Кук покорно идет по бревну, как гусь по проволоке, не без страха, но и не теряя достоинства.

Тяжелые и без груза лодки переволокли усилиями двух команд, но со дна их была содрана вся смола. Когда снова спустили их на воду, днища стали фонтанировать не хуже знаменитых петергофских фонтанов в миниатюре. Мчимся стремительно к берегу. Выкидываем на берег вещи. Выскакиваем сами, перемокшие, усталые, как потерпевшие крушение мореплаватели.

Кто-то радуется: — Могло бы кончиться хуже! А теперь все это позади.

— Нет еще. Впереди дровяная гавань завода, — утешает нас Иван Матвеевич. — Там вам ни волоком, никак не пройти!

Убитые этим известием, мы раздражаемся хором возмущенных восклицаний.

— Да вы не беспокойтесь! — тут же успокаивает нас Иван Матвеевич, — лодки на телеге перевезем по берегу. Я это вам завтра на своей лошади оборудую.

Не знаем, хохотать или ругаться. Напряжение разряжает Раф:

— Лодка на телеге? Во второй раз на телеге по Чусовой? Курам на смех!..

Пятый день

Уральские купцы — горнопромышленники некогда хвастались:

«Двести лет вся Россия пахала и жала, ковала, копала, рубила изделиями уральских заводов. Она ездила на уральских осях, стреляла из ружей уральской стали, пекла блины на уральских сковородках, бренчала уральскими пятаками в кармане…»

А в очерке Мамина-Сибиряка, член-учредитель транспортного акционерного общества «Нептун», ораторствует:

«Урал — золотое дно для России, но ахиллесова пята его — пути сообщения. Не будь Чусовой, пришлось бы очень плохо всем заводчикам и крупным торговым фирмам. Пятьдесят горных заводов сплавляют по Чусовой пять миллионов пудов металла, да купеческий караван поднимает миллиона три пудов. Получается очень почтенная цифра в восемь миллионов пудов груза.

Для нас даже будущая железная дорога не представляет ни малейшей опасности, потому что конкурировать с Чусовой — немыслимая вещь!»

Для выполнения этой гигантской задачи — отправки восьми миллионов пудов груза — требовалась целая бурлацкая армия в 25 тысяч человек. Местных бурлаков нехватало. На Чусовую шли чердынцы, кунгурцы, соликамцы, даже казанцы, даже уфимские башкиры, верхотурские манси, вологодские зыряне, лаишенские татары. Большинство из этих бурлаков нанималось через волостные правления целыми артелями, в подневольном порядке, специально для уплаты недоимок. Деньги, причитающиеся им за работу, забирало вперед волостное правление.

От дому до пристани бурлаку приходилось шагать километров 700, а то и всю тысячу. Сколько одной обуви, одежды истреплет он за это время! А не пришел на пристань в указанное контрактом время — штраф.

Бурлак работал на барке, а мысли его были дома, около земли. Сплав нередко затягивался и продолжался до 10 и даже 15 мая по старому стилю. А между тем, 23 апреля наступал уже «Егора Вешний», затем 1 мая проходил «Еремей Запрягальник» — самое горячее время весенних полевых работ. После «Еремея Запрягальника» только ленивая соха не выезжала в поле. Бурлаки хорошо помнили, что упустить несколько пахотных дней, это значит на целый год остаться без хлеба. И тогда на чусовских пристанях происходили такие сцены:

«— Оно точно, что оно по контракту, Осип Иванович… Только вот сегодня Егорий, а через неделю Еремей Запрягальник. Сумлеваюсь насчет артели, Осип Иванович, как бы со сплаву не выворотилась…

— Я вот вам, подлецам, такого Запрягальника пропишу, что до будущего сплава будете меня помнить! — горячился Осип Иванович. — Мошенники!.. Ты — первый зажигатель и бунтовщик… понимаешь? Сейчас позову казаков, руки к лопаткам и всю шкуру выворочу наизнанку!

— Река-то когда еще пройдет, а пашня не ждет, — словно вслух думал бурлак.

— А ты все свое долбишь, а? — грозно зарычал Осип Иванович, бросаясь с кулаками на „бунтовщика“. — Если ты мне еще раз покажешь свою рожу… да я…»

Но ни кулаки Осипов Ивановичей, ни контракты акционерных обществ, ни нагайки казаков не могли остановить бурлаков. Артели «выворачивались», бежали домой, зная, что там ждет их порка в волостном правлении, штрафы и новые недоимки…

Лагерь туристов у камня Высокого.

…На рассвете проснулись от панических криков Нача:

— Тревога! Кук сбежал!

Со спичкой осматриваем палатку. Место Кука у стенки палатки пусто. Его вещей тоже нет. Выбегаем ловить дезертира. Но и река и берег в густом, как сметана, тумане. Упираемся в него, как в подушку. Наверное именно такой туман англичане называют «четвертой стихией».

— Сбежал! — говорит решительно начальник.

— Выворотился! — поправляю я.

— Видно и у него «Еремей Запрягальник» наступил, — пытается защитить Раф беглеца.

Поднявшееся солнце съело туман. Ровно в восемь, как обещал, прибыл с телегой Иван Матвеевич. Спрашиваем у него про Кука. Отнекивается: ничего, мол, не знаю, но прячет в бороду лукавую улыбку. Сначала лодку немцев, потом нашу грузим на телегу и под шутки, остроты, улюлюканье старо-уткинцев тащимся километра два берегом. За поселком снова спускаем их в Чусовую. Начинается молниеносная погрузка под аккомпанемент скупых и быстрых фраз:

— Где мои ботинки?

— В мешке с картошкой!

— Где масло?

— В моем сапоге!

И когда отплываем, провожаемые благими пожеланиями пришедшего проведать нас Ивана Матвеевича, на берегу, рядом с ним появляется неожиданно Кук.

Он грациозно раскланивается и кричит:

— Адью! До свиданья в Свердловске!.. Пока!.. Пока!..

Затем начинает плясать танец краснокожих. В руке его, заменяя томагавк, блестят золотые очки…

Мы все поняли. Кук действительно «выворотился», ибо от Старой Утки до железнодорожной станции всего семь километров. Кук сговорился с Иваном Матвеевичем, чтобы тот подвез его. Оба они нас предали… Мы молча, презрительно поворачиваемся к ним спиною и наваливаемся на весла.

За камнем Висячим опять влетели в тягун. Лодку подхватило, понесло и с размаху посадило на таш. Волны, яростно зачесывая вихрастые гребни пены, били в лодку, грозя перевернуть ее. Раф выпрыгнул в реку, пытаясь удержать судорожно дергающуюся лодку. Но она неожиданно вильнула кормой, ударила Рафа по ногам и едва не сбила его в воду. Только общими усилиями мы вывели лодку на чистое течение.

Подошли к камню Сокол. Это второй боец с таким же названием, и мы именуем его Сокол № 2. Остановились у его подножия. Каменная громада жутко нависла над головой. Оборвется — до дна выплеснет Чусовую из берегов. И обрывались с бойцов не раз такие каменные громады. Потому и торчат со дна Чусовой жадными клыками подводные таши.

За камнем Пестерьковым встала над рекой угрюмая, но в своей величавой дикости прекрасная Сташкова Гора. Краснобурые, словно окровавленные ее склоны поросли хмурым сосновым лесом.

На таких наверное вершинах ставили древние насельники Чусовой капища своих грозных, кровавых богов.

Отмахали без передышки более 15 километров. Хочется есть. Достаем, что ближе лежит — сухари. Макаем их через борт в реку. Заедаем зеленым луком. Запиваем водою из пригоршни. Удивительно вкусное блюдо это называем «тюрей по-чусовскому».

Подходим к деревне Родина. Деревни на Чусовой узнаешь издалека, по звуку ботал, железных звонков, подвязываемых к шее коров, лошадей, чтобы легче было найти их в прибрежных зарослях. Плывешь мимо диких, заросших тайгой берегов, и вдруг слышишь перезвон на разные тона и полутоны — ботл!.. ботл!.. ботл!.. Настоящая симфония!

Догоняем лодку немцев. Оттуда кричат:

— «Уралишен пфадфиндер»[2], давай ночлег! Дождь!

И в это время, действительно, начинается дождь. На левом берегу видим уютную одинокую избушку — Митин хутор. Н а общем совете с немцами решаем остановиться здесь не только на обед, но и на ночлег. Надо высушить промокшие вещи и продукты.

Итого за день пройдено всего лишь 24 километра.

…До поздней ночи беседуем с хозяином хутора — Федором Тимофеевичем Пантелеевым.

На столе выкатила изумленно желтки яичница-глазунья. Запиваем ее крепчайшим красно-вишневым чаем с лесной душистой малиной.

Голосу Федора Тимофеевича тихий, шуршащий, как песок — грудь отбита прикладами колчаковцев.

Федор Тимофеевич — красный партизан-подпольщик. Он работал среди белых солдат, агитировал за переход к красным. Сагитированных сам вел потаенными тропами через горную тайгу и переправлял через Чусовую к красным. Работал он умело и осторожно, но был выдан кулаками. Узнав об этом, бежал к себе на Митин хутор. Но белые каратели шли следом и застали его врасплох. Он успел лишь скрыться в сарай. Жена задвинула за ним снаружи засов. Выдал его собственный сын, ребенок. Увидав въезжавших во двор карателей, бросился с криком к сараю: «Тятя, вылезай! Колчаки пришли, опять грабить будут!» Мальчишка-подпоручик собственноручно порол Федора Тимофеевича нагайкой. Били ногами и прикладами в грудь и поясницу. До сих пор кашляет кровью. Хотели прикончить штыками, но отложили расправу на завтра. А ночью колчаковцы поспешно ушли, чем-то напуганные.

Федор Тимофеевич, взволнованный, пьет чай. А я думаю о том, что новые люди не изготовляются в ретортах химических лабораторий. Надо пройти сквозь боль, ужас и предсмертную тоску, чтобы по-настоящему, всем сердцем понять и оценить нашу радостную новь.

И мне не кажется смешным, когда Федор Тимофеевич с трогательной наивной гордостью называет себя «завоевателем новой жизни». Сейчас он член колхоза «Новая жизнь», председателем которого — его старший сын.

Мы меняем тему разговора. Еще днем я заметил, что против хутора, на противоположном берегу, гора обросла странными буйными рыжими космами. Это — мертвый горелый лес с опаленной красно-рыжей хвоей.

Федор Тимофеевич рассказывает о лесном пожаре, о том, как с двумя мальчонками-сыновьями три дня отстаивал хутор от огненной стихии. Загорелся лес и на этом берегу, сзади хутора, но хутор они спасли.

Расходимся перед светом. На дворе надрывается петух.

Спать идем на сеновал. Хорошо слушать мокрый шорох дождя, лежа на сухом теплом сене. А каково сейчас в лесу?

Шестой день

Сеновал подвел. Проспали. Выехали лишь в одиннадцать.

Через полчаса видим за бойцом Мосиным строения Старо-Шайтанского завода.

Старо-Шайтанский — один из старейших заводов на Урале. Основан он Никитой Демидовым в 1727 году. Еще до революции завод был разобран на кирпичи.

Старо-Шайтанский завод вошел в историю рабочего движения на Урале. Одновременно с восстанием декабристов, в 1825 году, здесь возникли серьезные волнения. Для подавления их была направлена воинская команда в 100 штыков. Тридцать крепостных, работавших на заводе, были арестованы и подвергнуты жестокой расправе.

…С удивлением гляжу на бурелом. Деревья в обхват выдраны из земли с комлем и, как спички, сброшены вниз, в реку. Какой же силы ветер должен быть, чтобы производить такие разрушения?

Нотихинский перебор мы проходим легко, а немцы напоролись на таш. Пробили дно. Остановились чинить.

В деревне Мартьяновой причалили купить молока. О Мартьяновой сохранилась недобрая слава в истории чусовского сплава. В 1877 году весь чусовской караван судов, из-за высокой воды, плавание по которой особенно опасно, остановился в Мартьянове. Наступил «Еремей Запрягальник». Бурлаки сбежали, и караван дальше Мартьяновой не ушел.

Здесь же видим впервые чусовское судно — одномачтовую полу барку метров пяти длиной. Грузоподъемность ее не выше трех тонн. Пришла она снизу конной тягой: привезли на мельницу зерно для помола.

У камня Палатка Чусовая делает огромную петлю километров в пять, концы которой почти сходятся. Расстояние между концами петли не больше 60–70 метров. Идем пешком, берегом. На лодках самый необходимый экипаж — гребец и рулевой. На нашей лодке рулю я, Раф — на веслах.

Подходим к страшному Глухому перебору. Оба растерялись — где итти? Всюду мели. И вдруг с берега звонкий детский голосок:

— Правее держите, бороздою!

Удивленно оглядываемся. На берегу — хутор. В воротах стоит девчурка лет пяти, машет ручонкой показывая нам фарватер. Покорно следуем ее указаниям и нигде не зацепили дно. Долго кричали ей благодарности. Она звонко, радостно смеется в ответ.

Вид на Чусовую с камня Высокого.

— Сирена! — умиляется Раф. — Настоящая маленькая Чусовская сирена!

— Легендарные сирены проделывали совершенно обратные вещи, — говорю я. — Они песнями подманивали моряков к берегу, и корабли их разбивались о скалы.

…Огромный Перевалочный камень, на наш взгляд, самый красивый из чусовских бойцов. Совершенно отвесно, метров на полтораста, поднялась над рекой стена средневекового города. Глаз без всякого напряжения различает карнизы, арки башни. Вот массивные ворота, бойница, зубцы, между которыми, так и ждешь, появятся сейчас закованные в латы воины. Надо самому увидать Перевалочный камень, чтобы понять, как прихотлива бывает природа в своем стихийном творчестве!

А ниже камня Перевалочного, на правом берегу, желтеют крепкие новенькие строения. Кричим с лодки:

— Чьи постройки?

Кто-то, в щегольской городской кепке, сложив руки рупором, отвечает, вспугнув эхо у Перевалочного:

— Фирма-а![3]

— Чья?.. Какая?.. — орем мы.

— Матафе-е! — надрывается кепка.

Мы удивленно переглядываемся. Матафе? Негритянское что-то. Наконец, Раф, как агроном, догадывается: — Эмтеэф, — молочно-товарная ферма.

Причаливаем. На берегу доярки тщательно моют подойники. Разговорились. Доярки — веселый, общительный народ. Узнаем от них, что МТФ колхоза имени Сталина имеет 80 коров, 4 быка-тагильца.

Отчаливаем, провожаемые бисерным звоном молока о дно подойников. А два года назад, судя по воробьевскому путеводителю, здесь были кулацкие хуторы: Крутой и Нижний Мыс. Жизнь внесла поправки. И мы учитываем их. Зачеркиваем в путеводителе хутора и пишем на полях: МТФ колхоза имени Сталина.

И снова глухомань, чащоба, тайга. Ни следа, ни голоса человеческого. Лишь изредка мелькнет высоко на дереве примитивный улей-колода. Такие ставились еще при Строгановых. Да это и есть те самые «места пустые» и «леса черные», о которых писали московским царям в своих грамотах «именитые люди» Строгановы.

На столетней сосне, на корявом суку сидит столетний ворон. Он не каркает, он хрипит от старости. О чем его зловещая песня? Похвала былому? Почему бы не выйти сейчас к реке медведю, не посмотреть взглядом удивленным и напуганным вслед нашему «Уральскому следопыту»?

Выстрел!.. Он звонко катится по затихшей реке и замирает где-то в таежных трущобах. Два следующих выстрела следуют один за другим. Стреляют рядом, за поворотом реки. Кого бьют? Медведя? Может быть, сохатого?

Река круто свернула влево. И навстречу нам медленно движется огромное колхозное стадо. Был ленив и сыт шаг откормленных коров, были стремительны скачки телят-подсосов, ревнивый гнев и вызов слышался в глухом, утробном реве быков-производителей. Пастух взмахнул длинным извивающимся кнутом и… новый звонкий выстрел прокатился по реке, замирая где-то в таежных трущобах. Вот она, чусовская новь, которая пришла в «места пустые и леса черные!»

А километром ниже снова тишина, снова непролазная тайга по берегам. Дрожат над водой радужные стрекозы, взметнулась вверх серебряным комом и звонко шлепнулась вновь в реку крупная щука. Согнув дугой узкие крылья, почти касаясь воды, проносятся кулики и в неподвижном горячем воздухе отчетливо звучит их нежный свист. Но река снова делает поворот, и мы видим палатки, много палаток и дым многочисленных костров.

Геолого-разведочная партия. Раф узнает среди них своего бывшего преподавателя.

Разведчики недр тоже делают многое для того, чтобы превратить чусовскую глухомань в радостный счастливый край. Едва ли в каком-нибудь другом месте найдет геолог такое необозримое поле для своих исследований, как на Чусовой. Она с геологическим поистине терпением ждет разведчиков недр, чтобы раскрыть перед их глазами свои сокровища. А их, этих сокровищ, великое множество на чусовских берегах. Тут и ценнейшие породы известняков, гипса, алебастра, мрамора, тут и платина с золотом, и серебро с свинцом, и драгоценные камни, хромистые, медистые, бурые железняки, медный и серный колчедан, кобальт, никель, каменный уголь и, наконец, нефть.

Подходим к камню Волегову. Из-за страшной быстроты течения, крутизны поворота и узости реки, Волегов считался очень опасным для барок бойцом.

В 1858 году под ним разбились четыре барки, в 1861 году — пять барок. Камень острым, безжалостным клыком выдается в реку навстречу течению.

Быстро темнеет. Из-за дальнего зубчатого леса показывается смугло-золотая ущербная луна. На небо высыпали звезды, крупные, красные, теплые. В робком свете мы снова видим на берегу новые, из свежих бревен постройки. Оттуда тянет на реку тонким ароматом свежескошенного сена и сладким запахом парного молока. Там, в густой теплой полутьме, звонко и счастливо смеются невидимые парни и девушки. Жизнь крепкая, уверенная и радостная расцветает на древних чусовских берегах!

Плывем в полной темноте. Маяком служит яркий костер на правом берегу. Это немцы сигнализируют нам, что они остановились на ночлег под камнем Высоким.

Седьмой день

Мы обрастаем попутчиками. Кроме немцев, с нами идет еще одна лодка — два брата и сестра, студенты Московского и Свердловского университетов. Итак, целая флотилия из трех лодок.

Видимо, ночью где-то в верховьях прошли большие дожди, и Чусовая, подпертая шальной водой из бесчисленных своих притоков, взыграла по-настоящему. Плывут сорванные где-то бревна, доски, целые плоты. На рассвете пришли в наш лагерь старатели, мывшие золото немного выше нас, и сообщили, что ими перехвачены две беспризорных лодки. Немного спустя примчались перепуганные геологи, у которых взыгравшая Чусовая унесла эти лодки. Они были возвращены им при общем смехе и шутках.

Вышли ровно в девять. Плыть легко. Еще не жарко. Непередаваемо бодрит свежий речной воздух, пахнущий рыбой и сосной. Все переборы под водой. Кончились наши муки. Река вздулась, как обожравшаяся змея. Но половодье наделало немало бед. Затоплены не только «слюзки» старателей, залиты даже их шалаши. Мы видим, как старатели, прекратив работу, перебираются на высокие места.

Проходим камень Ершик. По виду совсем безобидный камешек, а слава у него плохая. В 1877 году, обходя его, пять барок разбились о подводные камни и затонули.

…Помнит Чусовая многие жуткие катастрофы. Случалось, что барка захлебывалась только одним бортом. Находившиеся в ней чугун или железо с грохотом скатывалось к одному борту, и барка опрокидывалась вверх дном, покрывая бурлаков своим днищем. Когда вода спадала, дно прорубали и из-под него вытаскивали изуродованные, раздавленные чугуном человеческие трупы.

Точных данных о том, сколько погибло на Чусовой барок, нет. Особенно крепко запомнили чусовляне годы — 1873, когда погибло 64 барки и обмелело 37 барок, и страшный 1877 год, когда за несколько часов разбилось 47 барок и в Чусовой утонуло свыше ста человек.

…Камень Бревенник сложен из очень непрочного известняка, наполовину разрушенного. Отвалившиеся глыбы образовали у его подножия груду подводных камней. Эти камни несколько раз убирались, но Бревенник насыпал на их место новые. Мы проходим это место особенно осторожно. Рулевой не садится ни на минуту. И все же частые удары то в борта, то в дно заставляют лодку зловеще потрескивать.

В деревне Сулем останавливаемся купить провизии. Разговариваем с продавшей нам молоко древней старухой.

В шутку спрашиваем:

— А медведи, бабушка, у вас водятся?

Она ответила спокойно, словно говорила о деле совсем обычном:

— Как не быть. У нас здесь лес верст на семьдесят без перехвата. Года не проходит, чтобы медведь скотину не задрал. Около самой деревни. Мой-от старик охотник, айда, гляньте, чо приволок вчера! — не без тайной гордости заканчивает она и ведет нас в избу. С печи, на длинном колу, свешивалась сушившаяся медвежья шкура с темно-сизыми кусками мяса на мездре…

Под Усть-Уткой попробовал свое охотничье счастье Раф. Из кустов, под самым носом лодки, начали выпархивать кряквы. Раф вертелся на корме, как на горячей сковороде:

— Утки… ах, чорт, утки!

А ружье его было запрятано от возможных дождей в чехол. Вытащил, собрал, зарядил. Утки исчезли.

Крайне интересен в геологическом отношении камень Романов, на вид невзрачный. Он сложен из известняков двух возрастов, при чем известняки более старые (девонские) лежат поверх известняков более позднего происхождения (каменноугольных). Камень Романов напомнил мне ватрушку, но перевернутую творогом вниз.

У камня Могильного есть замечательное место. Видишь, как река идет под уклон. Словно с горы катится. Кажется, что там, дальше, — обрыв, водопад, страшный, как Ниагара.

Нос «Уральского следопыта» врезается в мутные воды реки-притока Межевой Утки. На протяжении нескольких километров ниже своего устья мутная Межевая Утка идет, не смешиваясь с чистыми струями Чусовой. Так переболтали ее воду мощные электрические драги.

Межевая Утка — поистине платиновая река. В ее верховьях и по ее притокам открыто свыше 150 коренных месторождений платины. Здесь, в разное время, был найден ряд крупных самородков платины. Так, на реке Мартьяне были найдены самородки весом в 2, 3 1/2, 5, 6 и 8 килограммов.

На ночевку останавливаемся под камнем Желтым. В этот день пройдено 43 километра.

Восьмой день

Вчера, когда ложились спать, начало накрапывать. А когда проснулись, все еще моросил унылый, уставший за ночь дождь. Около двенадцати отошли уже километров пять от устья Межевой Утки, а ее мутная глинистая вода все еще не смешивается с чусовской.

Погода хмурится. Гадаем — будет дождь или нет? В это время проходим деревню Харенки. Раф, поглядывая на берег, говорит серьезно:

— Бабы с веревок белье снимают, значит, дождь будет. Верная примета!

И дождь, действительно, начинает накрапывать.

Устье реки Поныш, заваленное сплавным лесом.

Под камнем Кривушей настораживаемся. В необычайной горной и речной тишине раздался вдруг шум мотора. Едва слышный, он порою как будто порывал невидимые заграждения и тогда трещал оглушительно и зловеще. И вдруг над хмурой, дикой Кривушей взмыла мощная стальная птица. Долго провожаем ее глазами.

Проходим знаменитый Кашинский перебор. Такого стремительного течения мы еще не видели. Здесь падение Чусовой на протяжении 420 метров — около трех метров.

Из пройденных за день камней, самый интересный, безусловно, Дыроватый. Эта каменная громада сложена из наклонно поставленных пластов известняка. В камне три пещеры, которые служили прежде жилищем для чуди. В одной из пещер найдены были костяные наконечники для стрел.

Останавливаемся на ночевку в дер. Пермяково. Пройдено всего лишь 28 километров.

Девятый день

Дождь, дождь и дождь без конца. Видимо, придется здесь сделать вынужденную дневку.

Брожу по деревне. Ничего интересного, ничего примечательного. А между тем, во времена сплава, Пермяково слыло среди бурлаков опасным местом. Самое имя селения произошло от разбойника Пермякова.

Никаких разбойников сейчас, конечно, в Пермякове нет. Но кержаки есть. Мы остановились у кержаков. Правда, это не прежние, кондовые кержаки. И чаишко зудят, и табачным зельем грешат, и земляной горох едят[4]. Они непрочь попользоваться даже благами грешной, «антихристовой» цивилизации. Не говорю уже о часах, керосиновой лампе, сепараторе, — у них даже рукомойник с краном. Но в избу нас не пустили. Там целый угол занят старинными иконами. Угодники смотрят друг на друга враждебно, словно они передрались от скуки в своем тесном углу. А хозяйка, глядя на нас, поджимает в ниточку бледные злые губы и холодно сверкает исступленными глазами фанатика. Когда же она смотрит на немцев, даже уши ее прижимаются к черепу, как у озлившейся кошки. Но хозяин «стреляет» у тех же немцев табаку на закурку, и, в украдку от жены, тащит нам крынку молока. Конец приходит пресловутому «древлему благочестию»!..

Камень Писаный обманул наши ожидания. Никакой надписи, выбитой на камне, мы не нашли по той простой причине, что она, как узнали позже, давным давно выветрилась. Но крест на противоположном берегу отыскали, надпись на нем прочитали легко. Я ее списал полностью:

«1724 года сентября 8 дня на сем месте родился статского действительного советника Акинфия Никитича Демидова (что тогда был дворянином), сын Никита, статский советник и кавалер святого Станислава. Поставлен оный крест на сем месте по желанию ево 1779 года майя 31 числа».

А на другой стороне креста высечена неизвестной рукой вторая надпись, которая по-иному оценивает это событие и которой тоже суждено пережить поколения. Вторая надпись сообщает коротко и ясно:

«Здесь родился эксплоататор трудового народа».

Очень эффектен камень Столбы. Над рекой поднялись два почти совершенно круглых известковых столба, высотою метров на 40. На одном из столбов — камень, напоминающий издали сгорбившуюся над книгой старуху. Камень этот так и зовут — Старушкой.

Проходим устье исторической реки Серебрянки. Правый, горный берег Чусовой точно раздался здесь широкими воротами, из которых выбегает бойкая речонка. По ней, поздней осенью 1581 года, свернул на Сибирь Ермак.

Василий Тимофеевич Оленин-Повальский, исполнявший когда-то на волжских стругах обязанности артельного кашевара и прозванный за это Ермаком, что значит — артельный котел — имел под своим началом отряд всего лишь в 840 человек. Кроме казаков, в отряде были немцы, литовцы и татары.

Дисциплина в отряде была железная. За отказ выполнить приказание начальника сажали в мешок с камнями и бросали в реку. Одним из главных способов укрепления дисциплины в отряде была хорошо налаженная «агит-проп-работа» — при отряде была подвижная церковь, в которой попы часто отправляли церковную службу. На Серебрянке Ермак зазимовал, а весной 1582 года тронулся дальше, на Сибирь. В русле реки копошатся старатели.

В русле реки копошатся старатели.

Теперь мы плывем теми же местами, лишь в обратном направлении, которыми плыл этот полулегендарный герой российской истории.

Вдруг у носа лодки что-то шумно бултыхнуло. Налетели на подводный таш, на бревно-топляк? И тотчас Раф взревел:

— Снукки за бортом!

Испуганная мордочка Снукки пронеслась мимо борта лодки. Бедный пес отчаянно шлепал всеми четырьмя лапами в воде. Нач, сидевший на корме, успел схватить его за шиворот и, дрожащего, перепуганного, втащил снова в лодку. Тотчас была создана комиссия для выяснения этого необыкновенного случая. Комиссия выяснила, что Снукки заснул на своем обычном месте на носу лодки, и во сне упал за борт.

Метров за двести до камня Кирпичного, тоже на правом берегу, видим безымянный камень, похожий на пьющего ихтиозавра. Гигантское тело зверя полускрыто деревьями, а маленькая злобная голова припала жадно к воде. Называем его — камень Пьющий Ящер.

Камень Печка со своим гротом до смешного похож на открытую русскую печку.

Долго не кончается мрачный камень Высокий, третий по счету с этим названием. Но этот самый высокий и самый мощный камень на Чусовой. Сплошной стеной поднимается он прямо из воды на стометровую высоту и тянется по берегу Чусовой километров на десять. Много барок в разное время разбилось об этот мрачный, безотрадный утес.

Подходим к Кыну. Угрюмые, даже жуткие места. Недаром Кын, по-пермяцки — злой, студеный. Мы плывем словно по реке мертвых, Стиксу. Река мчится вниз, в какую-то мрачную дыру. Темный, без красок, притихший лес. Облака спустились так низко, что, кажется, их можно достать веслом. И все же есть во всем этом величавая, мощная, хотя и щемящая сердце тоскою, красота.

Не здесь ли был главный пермяцкий храм, посвященный Иомале, высшему существу? Не в эту ли мрачную долину стремились корыстолюбивые скандинавы, не раз пытавшиеся ограбить храм Иомалы. Даже снаружи храм был обложен золотом и алмазами, которые сиянием своим освещали всю окрестность. На идоле Иомалы, внутри храма, было золотое, тяжелое ожерелье. Венец на голове идола был осыпан драгоценными камнями, а на коленях его стояла золотая чаша такой величины, что четверо богатырей могли бы утолить из нее жажду. А одежда Иомалы, по цене, превышала богатейший груз трех кораблей, плавающих по морю Греческому. Так скандинавские саги воспевали богов древних чусовлян…

На ночевку останавливаемся в Кыну. Сегодняшним переходом можно гордиться. Без обеденного привала прошли 40 километров.

Десятый день

Делаю сразу два дела: записываю эти строки и варю суп для нашей компании. Бегаю от стола к печке, хватаю то карандаш, то ложку.

А записать надо бы многое…

Наш хозяин — потомственный чусовлянин. На заводе работал, на барках бурлачил, лесорубничал. Он хорошо помнит караванный сплав и охотно о нем рассказывает. Он помнит, как гремели на Кыновской пристани пушки, салютуя проходящим караванам и получая ответные салюты с барок. От этой канонады можно было оглохнуть. Он помнит, как расцветала весенним лугом Чусовая, когда проходили мимо караваны, ибо каждая барка несла свой особый флаг цвета, присвоенного ее заводу. Он помнит, как в диком, отчаянном загуле пьянствовали бурлаки, пропивая с горя последние гроши, и как страшно они голодали, питаясь падалью, ибо бурлацкая армия, как саранча, объедала все встречные селения. Он помнит, наконец, как мимо окон его дома плыли бурлаки-утопленники с разбившихся барок.

Мой собеседник был не рядовым бурлаком, он был сплавщиком. А хороших сплавщиков на всей Чусовой насчитывалась сотня-другая, не больше. Сплавщик — это нечто вроде речного штурмана или лоцмана. Чтобы быть заправским сплавщиком, нужно было иметь огромную память, быстроту соображения, нужно было обладать истинной, то-есть холодной, рассудочной храбростью.

Сплавщик обязан был знать все капризы течения Чусовой на протяжении 300–400 километров, со всеми ее мелями, подводными ташами, переборами, бойцами. А при подъеме воды хотя бы на полметра, в корне изменялись все условия плавания по Чусовой.

Сплавщик должен был изучить законы движения воды при разных уровнях, законы образования струй, водоворотов и суводей, то-есть обратных течений. Он должен был учитывать различные сочетания различных скоростей течения воды и хода барки.

А в страшных боевых местах, под бойцом, при «хватке», то-есть остановке барки с полного хода, при обходе подводных камней сплавщик должен быть примером хладнокровия, выдержки и смелости. От одного его слова, движения руки зависела жизнь и смерть многих людей, не говоря уже о ценном грузе. И понятно, что тип чусовского сплавщика вырабатывался сотнями лет, в течение многих поколений, в борьбе с бешеной горной рекой. И ремесло сплавщика передавалось от отца к сыну. О чусовских сплавщиках вполне можно было сказать поговоркою — «ремесло у них в крови сидит».

…После обеда осматриваем Кыновской завод, вернее лишь его поселок, так как завод закрыт еще в 1911 году, а здания его проданы на слом. Причина закрытия — низкое качество чугуна — фосфористого и сернистого. Железо из него получалось хотя и мягкое, но низкосортное.

Мы прыгаем через дыры деревянных тротуаров, пересекаем в брод чудовищные лужи. Поселок тих и малолюден. После закрытия завода все местные рабочие ушли в Лысьву. Кын долго не может оправиться после этой потери свежей здоровой «крови» и едва ли оправится. От шумного трудового прошлого остались — шлак на улицах, сиротливая мачта на месте былой пристани и руины древних, еще строгановских заводских корпусов.

Единственная достопримечательность Кына, и нешуточная, это мемориальная доска в лавке № 1 Кыновского общества потребителей.

Первому организатору кооперативного движения в России — Кыновскому обществу потребителей, в день 70-летнего юбилея (1864–1934 гг.)

Лысьвенский горком ВКП(б)

Именно здесь, в Кыну, в 1864 году, по инициативе заводских служащих, зародилось первое не только на Урале, но и в России общество потребителей. А потому Кын заслуженно может быть назван «дедушкой русской кооперации».

Наконец-то расстались с Кыном. Погода на реке хорошая, но плыть мешает сильный встречный ветер.

Тотчас же за последними строениями поселка поднимается камень Становой. У сплавщиков он слыл добрым камнем — сорвет с барки, как соломинку, бревно-другое, только и всего.

Под деревней Бабенки видим интересный «туземный» способ передвижения. Человек оседлал бревно и помахивает себе веслом. Чусовая здесь зачастую — единственный способ сообщения между деревнями. Берегом, через тайгу только на танке проберешься. А на реке — поймал бревно, садись и поезжай, правда только по течению.

Деревня Бабенки, равно как и расположенная ниже деревня Копчик, населены обрусевшим и манси. В 1773 году Бабенки посетил ученый путешественник Георги. Тогда жители ее были еще идолопоклонниками, хотя носили уже русскую одежду. В Бабенках Георги насчитал 12 дворов. Я насчитал в Бабенках 35 дворов. За 160 с лишним лет прирост в 23 двора.

Здесь мы увидели старинные уральские костюмы: на женщинах — пестрые сарафаны и повойники, на мужчинах — старинные войлочные шляпы и неуклюжий повиток, длинный пиджак без отворотов из домоткани.

За Копчиком долго наблюдаем работу лесорубов и сплавщиков. С вершины горы до воды выложена из бревен же ровная дорожка, спуск. Бревно катится по спуску, подпрыгивая, перевертывается и бултыхается в реку, вздымая фонтаны воды. И долго еще летит, скользит по реке, как глиссер.

Сброшенные бревна образовали у подножия горы бесформенный ворох. Издали он похож на кучу спичек, высыпавшихся из коробки. Рабочие растаскивают ворох баграми. И вдруг бревна с глухим, зловещим рокотом поползли вниз. Рабочие бросились врассыпную, кто на берег, кто вплавь по реке. Лавина из бревен рухнула в реку. Вода запенилась. Огромная волна ударила в борт нашей лодки, едва не опрокинув ее.

За последние годы неизмеримо выросла роль чусовских лесов, как поставщиков топлива и строевой древесины для уральских индустриальных гигантов. И ожили лесные трущобы. Выросли по берегам новенькие бараки лесорубов. Гулким эхом несется по Чусовой треск лесных великанов. Сотни тысяч кубометров древесины плывут сейчас под чусовскими бойцами, там где разбивались барки и гибли бурлаки.

Ермак-камень укрыл нас от очередного дождя. Двое из нас пробовали вскарабкаться по веревке в пещеру, в которой Ермак по преданию спрятал награбленную на Волге казну. Пещера расположена посредине камня, на высоте 20 метров над рекой, и из попыток наших ничего не получилось.

Достоверно известно, что около устья реки Ермаковки, километрах в двух от камня, Ермак сделал первую остановку. Отсюда главные силы под его начальством поплыли к устью Серебрянки, а разведочный отряд пошел выше по Чусовой, до реки Межевой Утки, «разведать о вогульских силах».

Во времена сплава и бурлачества существовал у бурлаков суеверный обычай окликнуть Ермака по имени. И когда звонкое эхо отвечало, они верили, что это откликается сам Ермак.

Ночевать предполагали на правом берегу, на мельнице, у устья реки Свадебной. Но не нашли ни устья, ни мельницы. Привалили к левому берегу, где наткнулись на полуразрушенное здание. Рамы сняты, крыша полуразобрана. Не то брошенный лесной кордон, не то бараки лесорубов. Спать придется на голом полу.

Глухая лесная трущоба! Я отошел от порога постройки на два шага и не смог пробраться через чащобу. Какая-то стена из живых и павших деревьев. Порою кажется, что леса больше лежит на земле, чем стоит. Под ногами сухая, пружинящая, как матрац, настилка из векового слоя пожелтевшей хвои, обросшие плюшевым мхом павшие деревья, в лицо колют, норовя попасть в глаза, сухие острые сучья. Как продраться через эту чащобу?

В бараке, при свече, изучаю карту-десятиверстку. В какую глушь мы забрались! В обе стороны от реки, километров на сто, ни одного жилья. Девственная тайга, безымянные речки, горы. Если угонят наши лодки речные воры или поднявшаяся от дождей река сорвет их, нам не выбраться отсюда.

Перед сном снова выхожу на волю. Горы попрежнему курятся облаками. Их белесые полотнища спускаются так низко, что почти закрывают крышу барака. Они свиваются в кошмарных сплетениях, плывут и клубятся бредовыми чудовищами, а в редкие разрывы мутно проступают темные горы с гребнями, поросшими лесом.

Ночь лисой притаилась в тайге. Река плещет звонкой крутой волной, плачуще кричит неведомая птица или зверь, трещит под чьими-то крадущимися шагами валежник, бесшумно, пушисто пролетел над головой филин и утонул в тумане. Высокие травы и кусты стеною обступили кордон. Не видно, что делается в двух шагах. Лишь встревоженным ухом ловишь таинственную ночную жизнь тайги…

Одиннадцатый день

Где плывем — неизвестно. Ни деревень, ни бойцов. Я тщетно пытаюсь ориентироваться по карте. Ничего не понимаю!.. Наконец-то определились. Прошли Москву. Да, да, Москва, а в ней три жилых двора.

— Это Москва? — кричали мы, не веря надписи на карте.

— Она самая! — отвечают с берега.

— Метрополитен есть?

— Нету еще! — смеются москвичи и машут приветливо руками. — Заезжайте! Расскажите про этот самый метро… политен, какой он?

Но мы спешим. За следующей деревней Кумыш начинается самое интересное, самое страшное место на Чусовой. Подходя к нему, молились и готовились к смерти бурлаки. Здесь встали самые страшные бойцы — Молоков и Разбойник. Они щелкали барки, как спелые орехи.

«Бойцы, расположенные за деревней Кумыш, — пишет Мамин, — представляют последнюю преграду, с которой борется Чусовая. Старик Урал собирает здесь последние силы, чтобы загородить дорогу убегающей от него горной красавице…».

Подходим к Молокову. У подножия его ласково, нестрашно плещется река. От воды на камне дрожат зеркальные арабески. Вид у камня добродушный, мирный. Мне показалось, что грозный Молоков скучает, дремлет по-стариковски под жаркими солнечными лучами. Но грозный боец бывает и другим.

Трудность прохода под Молоковом заключается в том, что косую струю течения надо пересечь под самым камнем, почти вплотную к нему.

Чусовая под Разбойником была поистине кладбищем барок, братской водяной могилой сотен людей. В одном только 1877 году о Разбойник за несколько часов разбилось 23 барки и утонуло свыше ста человек. А сколько барок разбил Разбойник за все время сплава и сколько людей погубил он, подсчитать невозможно!

А мы подошли к Разбойнику вплотную, причалили лодку к горячим от солнца каменным его бокам и занялись своими домашними делами: начальник перезаряжал кассеты, я и Раф чистили на ужин грибы.

На ночевку остановились в удивительно красивом месте — в устье реки Поныш. Река эта прорыла себе ложе в почти отвесных скалах и выходит к Чусовой, как из огромных каменных ворот. Поныш, кроме этого открытого устья, имеет еще один подводный выход в Чусовую несколькими километрами выше.

Когда на высоком береговом мысу загорелись наши костры, с противоположного берега приплыли к нам гости — колхозники и колхозницы. Раф угостил их, по их желанию, лекцией о силосных ямах. Они отблагодарили нас за лекцию сообщением, что до Чусовского завода, до конечного пункта нашего путешествия, нам не добраться. Река перед заводом километров на шесть забита сплавными дровами.

Двенадцатый день

Идем фордевиндом (на попутном ветре) в корму. К обеду будем в Чусовском заводе. Но как дрова, дрова?

Прошли густо поросшую лесом гору Журавлик. Она широко известна на Урале тем, что на склонах ее залегает алюминиевая руда — бокситы. Мнения геологов об этой руде различны. Одни считают, что журавлинские месторождения алюминия представляют только «теоретический интерес», другие ставят вопрос об организации здесь промышленной добычи руды. А повидимому, месторождение, как следует, еще не исследовано.

За Журавликом мы прощаемся с дикой горной и таежной Чусовой. Сначала по берегу робко заструился между редкими столбами телефонный провод. Вытесняемый тайгой и скалами, он испуганно метался с одного берега на другой. Но вскоре победил, укрепился на правом берегу. Затем потянулись бесконечные штабеля сплавного леса, аккуратно сложенного по берегам. Это тот самый лес, который плыл без конца вместе с нами по Чусовой. А здесь был конец его пути.

За камнем Шайтан частые удары в тугой звенящий бубен. Это на берегу работает мотор. Звенит дисковая пила. В ноздри ударил полузабытый запах бензинного дыма. Здесь сплавной лес идет в распиловку. А на противоположном берегу, под последним из бойцов, легко вознеслась буровая вышка. Отвалы шлака, раздробленной и растертой буровой коронкой породы, усеяли берег. По этим отвалам видно, что бурение идет очень оживленно.

И неожиданно опять Чусовская «экзотика». Перегоняем плот, из трех бревен связанный лыком. На плоту — две женщины, свертки с провизией, одеяла, подушки…

— Куда путь держите?

— В Чусовской завод сплыть думаем.

— Когда там будете?

— Сегодня к вечеру!..

Но все же культура властно захватывает оба берега и самое реку. Вот на крыше лесного кордона вскинулись мачты антенны. Навстречу идет лодка с двумя пассажирами явно городского типа. Оказывается, рабочие Чусовского завода выехали на рыбалку и на охоту.

И лодка тыкается с разбегу в бревенчатые торосы…

Неудачная попытка подъема на камень Ермак.

Колхозники не обманули. Вот он, наш последний, самый трудный барьер. Мы мечемся, как мышь в мышеловке. Лодки наши суют носы во все щели. Нет хода!

Дровяная гавань Чусовского завода вытянулась километров на шесть вниз по Чусовой. Это похуже Старо-Уткинского «двора».

Высылаем глубокую разведку на оба берега. Левобережная разведка вскоре доносит, со слов какого-то рыбака, что под левым берегом есть проход. Мы стоим под правым берегом и путь нал загораживает запань — чудовищные бревна, свинченные в три ряда болтами, сцепленные пудовыми крюками, вроде вагонных стяжек. Надо перетащить лодки через запань.

Начинается напряженный аврал. Стоя на скользких, уходящих под воду бревнах запани, тащим через них лодки. А в каждой, с грузом, не меньше полутонны. Мало того, в самые опасные моменты Нач кричит:

— Примите трудовые позы. Спокойно!.. Снимаю!

Позировать с полутонновой тяжестью на руках — дело не легкое. Тащим второю лодку, третью. А на уровне наших ног мчится Чусовая, крутит ошалелыми водоворотами. Здесь, в четыреста с лишним километрах от истока, вздувшаяся от дождей Чусовая поистине страшна. Если сорвешься с запани — засосет под бревна, будет молотить о них и выкинет на берег изуродованным трупом.

Наконец, лодки перетащены. Сели. Несколько взмахов весел. Начинаются приземистые домишки городского предместья.

Проплыла справа невысокая гора. Она безжалостно оскальпирована Лес содран вместе с кожей, с дерном Ее каменное брюхо вспорото разработками — городская каменоломня. Ударили в уши городские звуки — свисток паровоза, шипенье отработанного пара, визг терзаемого железа.

И неожиданно, сразу во всю ширь развернулась мощная панорама Чусовского завода — высокие трубы, длинные корпуса, ажурные переплеты железнодорожного моста и над всем этим — дымное, дымное небо.

Здесь кончается «чусва — быстрая вода» кончается горная Чусовая. Oт Чусовского завода она поворачивает резко на запад, уходя от уральских хребтов, и течет в отлогих сравнительно берегах.

Мы проплыли по горной Чусовой 355 километров.

Немцы сигнализируют руками и веслами. Указывают место причала — последнего причала.

Прощай, Чусовая!..

Примечания

1

Название потесей — рулей из бревен на носу и корме барки.

2

По-немецки — «Уральский следопыт».

3

Ферма.

4

Земляной горох — картофель.

Content

М. Зуев-Ордынец
ПО БЫСТРОЙ ВОДЕ

Первый день

Второй день

Третий день

Четвертый день

Пятый день

Шестой день

Седьмой день

Восьмой день

Девятый день

Десятый день

Одиннадцатый день

Двенадцатый день

Примечания