Дети Ночи

Глава 1

Звезда переливчатой ртутной каплей дрожала в бледном предрассветном небе. Стоял ничейный час меж днем и ночью. В студеной тишине едва ощущалось далекое-далекое дыхание ранней весны.

Двое неподвижно стояли на холме, глядя на тлеющий край окоема.

— Птицы, — тихо-тихо сказал тот, что был чуть выше ростом. — Слышишь — небо звенит?

Второй покачал головой.

— Нет.

Первый тихо рассмеялся.

— Ты не поэт.

— Верно.

Далекие птицы стали спускаться к небольшому озеру в лощине. Теперь и второй их увидел и в молчаливом восхищении покачал головой.

— Похоже на падающую стрелу, — сказал первый и обернулся к собеседнику. Глаза его напоминали молочные опалы и чуть светились.

— Солнце встает, — сказал второй. — Нам пора, брат. Наступает время Дневных.

Первый улыбнулся.

— Как скажешь, государь.

Они неторопливо повернули коней туманной масти и стали спускаться по склону, поросшему темными, острыми, похожими на копья елями. Ехали молча, бесшумно, медленно сливаясь со снегом и деревьями, постепенно растворяясь в бледном рассвете. Только следы копыт беззвучно впечатывались в хрупкий усталый наст. Боковым зрением случайный свидетель мог бы уловить полупрозрачные силуэты всадников. И еще один краткий миг виднелись они в темноте открывшегося в холме входа, а затем черная арка проема затянулась, как затягивается под утро тонким ледком лужица накануне весны.

А потом исчезли и следы.

Они родились в Королевском холме в одну и ту же ночь, и всего минута разделяла их. И все же звезды за это краткое время сменили фигуру своего танца, и судьба у мальчиков была разная. Редко когда в семье Ночных бывает больше одного ребенка, а уж близнецы — почти неслыханный случай. Так что в Холмах сразу стали по-всякому гадать, к чему бы это — и по книгам, и по теням, и по течению воды, и по огню, и вообще на всем, на чем только можно гадать, но выходила одна сущая ерунда. Дед мальчиков, Тарья Медведь, к которому все, конечно же, приходили со своими великомудрыми предсказаньями, в конце концов сказал — знал, что дураков на свете много, но не думал, что все они собрались в Холмах. Если кто и обиделся, то промолчал, потому как с самым сильным чародеем Холмов никто ссориться не желал.

Глаза у мальчиков были похожи на молочные опалы с зеленой искрой.

По обычаю им не стали давать имен, а назвали просто Старший и Младший. Имя имеет слишком большое значение, особенно для человека Лунного рода, королевского рода Ночных. Настанет время — имя придет само.

Королевский холм подобен драгоценному камню в перстне, замыкая кольцо Холмов вокруг земель Ночного народа. А также вокруг Леса Теней и древних развалин в их сердце — Средоточия Мира. Дневной народ даже под солнцем нечасто осмеливается заходить в эти земли, потому как здесь власть и закон Ночных. Лишь тот, кто идет к Средоточию Мира, неподвластен людским законам, потому, что его ведет сама судьба. Но такие идут по старой каменной дороге, что лежит в долине между двух сторожевых холмов, а другой дороги нет. Только по ней очень-очень редко ходят.

Мало кто возвращается из Леса Теней, а если и возвращается, то изменившимся. Но королям Ночного народа приходится хотя бы раз в жизни пройти по ней, потому что не станет королем тот, кто не прошел Королевское испытание. Вот каково оно.

В Лесу Теней, в самом его сердце лежат невообразимо древние развалины. Чем они были, кто их строил и кто жил в них — этого не помнят люди. История начиналась с Грозовых Лет, и что было раньше, ведомо одним Богам. Всем казалось, что эти развалины были всегда. И есть в тех развалинах, понять назначение которых уже не может никто, остатки какого-то зала. Или не зала, но иначе не назвать. И пол в том бывшем зале выложен мозаикой. Узор уже не различить — так он разрушен временем, напоминая, скорее, случайно рассыпанную по земле груду цветных осколков. Но трава там не растет и ни единое семя не дает корней, потому и сохранилось это место.

Тот, кто хотел стать владыкой Холмов, должен был отправиться в путь и ехать и днем, и ночью, до самого Леса Теней, до развалин, чтобы принести оттуда очередной кусочек мозаики. Если вернется живым, то станет королем, а камешек будет вставлен в стену тронного зала. Никто не сможет обмануть и привезти просто цветной осколок стекла или даже драгоценный камень — добытый в Лесу осколок светится. И кажется порой, что камешки эти перекликаются, играя светом сами по себе, словно хотят что-то сказать.

Хуже всегда, если испытание выпадает на Ночь Ночей, когда Охота несется над землей. Только один владыка Холмов вернулся живым из испытания в такую пору, и было это семь поколений назад. После его внезапной смерти была смута в Холмах, и гордый род Тэриньяльтов тогда впервые посягнул на власть. Однако, тогдашний Тэриньяльт из Королевского испытания не вернулся. И прапрадед нынешнего короля отправился по дороге во славу Лунного рода, и вернулся, и восстановил порядок. И это было благо, ибо порядок — основа чародейного искусства, а Ночной народ чародейством живет.

Дед мальчиков считался могучим чародеем и разменял уже второй человеческий век. Мать тоже была женщиной не простой. Отец же чародеем не был, но после Королевского испытания он обрел странный дар случайного предвиденья, и порой в глазах его темнела такая смертная тоска, что страшно было встретиться с ним взглядом.

От отца принцы унаследовали высокий рост и темные волосы.

Младший принц был во всем прост — просто красив, просто упорен, просто тверд в решениях. Старший был похож на хищную ночную птицу, лицо его было неправильным, но удивительно привлекательным, а мысли у него в голове кружились таким вихрем, что невозможно было предугадать, что он может вытворить в следующий момент. Потому для родителей был он сущим наказанием.

Когда стена холма вдруг начала таять, Младший мертвой хваткой вцепился в руку брата как слепой в поводыря. Открылся проем в день, в слепящее сияние светила Дневных. На мгновение они ослепли, но потом зрачки перестроились, хотя все равно яркий свет был неприятен. Надо было быстрее в тень.

Старший азартно облизнул губы. Восторг совершенного им только что волшебства, ошеломление от великого открытия — все правда, и я тоже могу! — заставило кровь стучать в висках с такой силой, что стража в холме и снаружи просто не могла не слышать — но ведь не услышали!

Братья скатились к подножью холма, как крольчата.

Они остановились перевести дух у опушки, не выхода на солнечный свет. Младший с восторгом и ужасом посмотрел на Старшего, а того била крупная дрожь и слезы текли по щекам. Старший сел в траву, тяжело дыша — от бега он так не мог запыхаться, это было что-то еще.

— Ты... ты слово угадал, да?

Старший мотает головой, не в силах ответить. Потом, переведя дух, шепотом выдыхает:

— Нет... словно услышал... вот...

Младший качает головой и восхищенно смотрит на брата — улыбчивый, растрепанный, растерянный.

— А теперь что?

— А теперь мы увидим день! — Он встает, отряхивается от приставших к одежде иголок и клочьев сухого мха.

— Давай далеко не уходить? — опасливо дергает его за рукав Младший.

— Да не трусь, далеко не пойдем. Вот к озеру спустимся, посидим в кустах — и домой.

— И что, опять с волшебством? — смеется Младший. — Чтобы не заметили?

— Ага! — улыбается Старший, и оба фыркают, предвкушая, какие теперь будут у них приключения, когда им никакая дверь не преграда, да и не заметит никто!

— А сказку помнишь, про заколдованную девушку?

— Это у которой туфельки каждый день стаптывались?

— Ну, да, которая из холмов к дневному колдуну на пляски бегала.

Мальчики вдруг переглядываются с некоторым испугом.

— Так ведь, значит, все правда!

— И колдуны есть?

И сразу же становится совсем невесело и опасно. Солнце слепит непривычные к яркому свету глаза, потому мальчики прячутся в тени. Все такое непривычное под лучами дневного светила, знакомые места совершенно неузнаваемы — разве что по ощущениям тела. Мальчики стали спускаться вниз, к озерку.

— Ух ты! — громким шепотом выдыхает Младший, скользя на мшистых камнях и садясь с размаху задом на землю. Озерко, в котором по ночам так медленно и волшебно плавает луна,рябит бессчетными пламенными осколками небесного зеркала. Голова плывет, глаза блаженно слепнут, невозможно не подойти и не потрогать эту воду руками...

— На солнце не вылезай, — шипит Старший. — Веснушки высыпят, а то вообще облезешь, отец узнает, вот влетит тогда!

Младший, окончательно осмелев, смеется, морща короткий нос. Широкие темные брови смешно сходятся над переносицей.

— А ты наколдуешь, чтобы не увидел!

— Дурак, я не умею! Назад иди!

Младший, не слушая, вылезает на поляну.

— Жааарко, — ахает он.

— Ну, и что? — бурчит Старший. — Ты будто первый раз наверху. Тут всегда по-разному.

— Дааа, — восхищенно тянет Младший. — Здорово. Только ярко и жарко. Зато тварей нет.

— С чего ты взял?

— Да Дневные наверняка уже всех перебили. И все твари теперь только под землей. Или ночью вылезают. Дневных же много, как кроликов, — пренебрежительно повторяет он подслушанные у взрослых слова.

Они все же осмеливаются подойти совсем близко к озеру. Длинные черные тени касаются самой воды — такие четкие, как в самую лунную ночь в году.

— Ой, а это что? — шепчет Младший.

Шагах в двадцати дальше по берегу лежит груда валунов — больших, в человеческий рост. Тот, что сверху, покрыт не то мягким темно-серым мхом, не то оплетен толстым слоем паутины, вековой и пыльной.

— Мохнатый камень, — вздергивает брови Младший. — Смотри.

Что-то нехорошее дрожит в спокойном неподвижном полуденном воздухе.

— Не подходи! — кричит Старший, но поздно — Младший уже трогает серый пух.

Маленькая голова на длинной шее словно выстрелила вверх. На детей уставились длинные гнойно-желтые глаза в красных тонких прожилках. На дне раскрывшегося темного мутноватого зрачка плещется красноватый отблеск магии. И разум. Совершенно чужой. На плоском сером лице две длинных щели на месте ноздрей, клювообразно вытянутые вперед челюсти приоткрываются, обнажая длинные желтые зубы.

— Бежим! — дико визжит Старший, дергая Младшего за плечо.

Младший стоит, пригвожденный к месту не то ужасом, не то чем похуже.

Тварь медленно раскрывает кожистые крылья и огромным прыжком оказывается совсем рядом. И тут Младший срывается с места. Тварь снова подскакивает и летит в медленном длинном прыжке на раскинутых крыльях.

— В лес! — тащит Младшего Старший. Тварь длинными прыжками неспешно преследует, явно не опасаясь упустить. И Старший это понимает, и начинает от ужаса реветь в голос, а за ним и Младший.

Свист.

Тварь замерла, резко дернув шеей. Братья, задыхаясь, вбежали в лес и остановились, прячась за деревьями.

На поляне стоит человек. Смуглый, некрасивый, скуластый, с рыжими волосами, стянутыми в хвост на макушке. От него веет грубой силой и опасностью. Старшему подумалось, что он должен пахнуть чесноком и железом.

В руке у человека короткий лук, а у твари в основании шеи торчит стрела, из-под которой ползет красно-лиловая кровь.

— Иди сюда, — хрипло хмыкает человек.

Тварь не спешит. Она явно понимает опасность. Но уйти не получится, стрела догонит. И тогда она резким прыжком взлетает вверх и бросается на человека, выпуская из концов коротких крыльев длинные желтые когти.

Старший закрывает глаза. Только бы его, этого человека не убили! Только бы не...!

Младший стоит, заворожено распахнув глаза.

Человек не может так быстро двигаться! Просто не может!

Когда все вдруг кончается, человек встает и смотрит прямо на них. Он их видит! Видит! Но Дневные не могут видеть Ночных, если те не будут шевелиться!

— Дуйте отсюда, огольцы, — смеется он щербатым ртом. Он не просто некрасив, он уродлив — его лицо криво стянуто старым шрамом, а бесцветные брови делают его еще более отталкивающим. — Не ваше время. И место дурное — тут у инхья целый выводок. Им кормить детенышей надо, — снова ржет он. — Мальцами Ночными. Валите отсюда, засранцы!

Мальчики переглянулись и побежали к холму.

— Что делать-то будем? — шепчет Младший.

— Зады заголять, — слышится голос совсем рядом. Душа так не уходила в пятки даже там, на поляне. — За мной, — приказывает отец. Он стоит на солнце, словно совсем не замечая его ослепительного блеска и жара, за его спиной маячит бледная до обморока стража.

Привычный прохладный сумрак подземелий был бы, наверное, приятен и мил, если бы не предвкушение наказания. Даже голова кружится и в животе погано холодеет и урчит.

В малом кабинете отец садится в кресло. Братья стараются не смотреть ему в лицо. Пока шли по коридорам, кругом стояла такая необычная тишина, что понятно было — тут пронеслась страшная гроза.

— Ну, кто вас выпустил?

Спокойно так говорит. Настолько спокойно, что душа холодной змейкой уползает в пятки.

— Кого мне в Провал спускать?

Провал! У Старшего мгновенно встает перед глазами серая паутинистая тварь. Чуждый разум, бесстрастная смерть. В Провале тоже твари, может, с такими же глазами... и человек там, рыжий, некрасивый, и ничего не может сделать, и они... дальше воображение отказывалось рисовать.

— Не надо..., — еле слышно выдыхает Старший. — Никто, это я...

Широкие брови отца сходятся над переносицей.

— Ты, значит? В Провал я, конечно, тебя не спущу, ты наследник престола, но за вранье выпорю сильнее, чем задумывал.

— Но я не вру! — детское возмущение пересиливает страх — Не вру! Это правда!

— Мальчик, — отец встает и наклоняется к самому лицу Старшего. — Дверь была Запечатана. Слова ты не знал. Значит, тебе его сказали. Значит, вас кто-то выпустил. Наружу. Днем. Одних. Значит, кто-то хотел вас погубить. Кто? Отвечай!

— Но это же правда я! — уже кричит Старший.

— Это был человек Тэриньяльтов? Или кто?

— Я, я это был! Это правда! Я просто очень хотел! И стража нас не заметила, они не виноваты! И слово я услышал, это правда, да, да! Да!

— Папа, он не врет, это правда! — не выдерживает Младший.

Отец долгим взглядом смотрит в глаза Старшему.

— Я мог бы заставить тебя говорить под заклятием, — говорит он негромко, наконец. — Но не буду. Повтори, как ты это сделал.

Как повторить? Тогда был азарт, тогда мысли и слова сами выстроились в нужную цепочку. А сейчас страшно, в голове каша жуткая, как, как вспомнить?

— Я... не могу, папа! Не сейчас! Сейчас, — у него дрожат губы и слезы сами начинают катиться по щекам, — все так в голове кружится, кружится. Я ничего поймать не могу!

— Думай. Выбора у тебя нет. Вспоминай. Иначе я решу, что ты врешь, — снова садится отец.

Ну как же можно так не верить! Как! Обида заполняет горло, горча на языке.

— Я просто сделал как в сказке... из меня словно само потянулось. Ну, голова кружилась, запыхался, а так вот вышло...

Отец долго молчал. Потом хмыкнул.

— Так просто. Бывает... Хорошо же. А теперь — кто зачинщик?

Старший снова, уже зло поднимает голову.

— Я. Я старший. Мне и отвечать.

— Это хорошо. Короли всегда должны отвечать за свои поступки, даже собственной задницей.

— Нет, я, я его подбил! — спохватывается Младший. Ему очень жалко брата — и потому, что ведь и правда оба виноваты, и что отец не поверил, и вообще...

— Значит, и ты получишь. Хорошо, что не пытался братом прикрыться, но за ослушание выдеру все равно. Обоих. Получите поровну. Идите, готовьтесь. Королевским детям орать и плакать неприлично будет.

Оба неуклюже кланяются и, толкаясь в дверях, выбираются в коридор.

Мужчина остается один.

Женщина возникает словно из пустоты. При взгляде на нее сразу понятно, что Старший пошел в ее породу, хотя ее черты правильнее и мягче, чем у сына.

— Если ты хочешь упросить, чтобы я их не порол — не выйдет, — сразу говорит мужчина.

— Да нет, — невесело смеется женщина, — отодрать их как следует не помешает. Я о другом. Старшего надо учить.

Отец молча кивает, прикусив нижнюю губу.

— Надо. Надо. Чародей на престоле... Да, такого давно не было.

— Такого никогда не было.

Мужчина поднимает тревожный взгляд.

— И что из этого выйдет?

— Что выйдет — то и выйдет.

Оба долго молчат, потом женщина судорожно вздыхает.

— Я сейчас представила, что с ними могло случиться. Я не хочу об этом думать.

Мужчина обнимает женщину. Долго стоят молча.

— Они растут. Скоро мы совсем уже ничего не сможем сделать...

Глава 2

Ирвадья вернулся к месту позавчерашней охоты. Где один инхья, там ищи гнездо. Пока твари мелкие, еще ничего, а вот подрастут — выжрут все в округе, а потом, глядишь, начнут охотиться по окраинам леса.

На сей раз он уже знал, как снарядиться. Знал, что и как искать. Дело будет опасное, но прибыльное. За убитого инхья платят золотом, а что найдешь в гнезде, то твое по закону.

Он осторожно вышел на поляну. Отсюда и начнется поиск.

— Тешийя, — шепнул он сидевшему на плече ворону. Птица молча взмыла вверх, осматривая окрестности.

На камнях у воды что-то ярко блеснуло. Ирвадья сторожко приблизился и поднял с камней щиток лучника. Вещь была замечательная. Затейливый узор наверняка хранил магические заклинания. Ирвадья знал про такие вещи. Купить такое можно только очень задорого в больших городах, а сами Ночные такого никогда и нипочем не продадут. Поверье у них какое-то, говорят, есть на этот счет. Но могут подарить или обменять. Что это работа Ночных, он даже не сомневался, и почему она здесь — тоже понимал. Видать, мальцы были непростого рода. Он усмехнулся, приладил щиток на левую руку и поклонился в сторону холмов. А потом стал выискивать след твари.

В харчевне народу было много. Приближалась середина лета, стало быть, семь дней и ночей у сторожевых холмов будет Торжище. Дневные привезут зерно из Восточной четверти, вино, шелк и хлопок из Южной, сушеные и свежие фрукты из Западной, морские диковины, янтарь и жемчуг из Северной. И все это будет обмениваться на лунное зерно и целебные травы, красивые кубки и узорчатые шерстяные ткани, сотканные из тончайшего руна лунных овец, украшения и изысканное оружие. Да много что еще можно будет выменять или купить на Торжище.

Здесь, у самых Холмов, даже и не в пору Торжища приезжих хватает. Кто приезжает скупать у охотников все, что можно взять с тварей — а взять можно и шкуры, и когти, и кровь, и много что еще. Тянет этих сюда... как мух на дерьмо, думал Ирвадья.

Ирвадья в этой харчевне был завсегдатаем, причем уважаемым. Потому ни вида своего, ни запаха не стеснялся. А кровь инхья воняет преизрядно, но кому не нравится — дверь открыта, а он тут по праву. Ирвадья уселся на свободное местечко на лавке у стены, ожидая полового. Парнишка быстро подлетел, спросил — как обычно? Получил в ответ кивок и медную монетку за расторопность.

Ожидая жаркого, Ирвадья рассеянным взглядом обводил посетителей. Знакомых много. И местных, и приезжих — год от года сюда тянутся. Он уже знал, кому что надо, на ком и на чем удастся подзаработать. Усмехнулся, невольно поглаживая щиток лучника. Вещь! На этой охоте он не сделал ни одного промаха — понятно, какое заклятье было на этой замечательной штуке, хотя он и прежде был хорошим стрелком.

Парнишка поставил на стол большую кружку пива и деревянное блюдо с мясом и печеными овощами. Ирвадья расплатился и спокойно принялся за еду, выискивая взглядом возможного покупателя на тушу инхья и восемь яиц из кладки. Впрочем, тут не пристроит, отвезет в город перекупщику, он точно возьмет. Правда, перепродаст втридорога, сука... Впрочем, каждый живет как может.

— Эгм... сударь?

Ирвадья поднял взгляд. Опираясь обеими руками на стол над ним нависал крупный мужик с бегающим взглядом. Ирвадья такую породу недолюбливал — жулье, видно же.

— Могу сесть?

— Садись, не просидишь.

Мужик сел. Ирвадья перехватил его взгляд и внутренне ухмыльнулся. Тот смотрел на щиток лучника.

— Это от Ночных? — напрямую спросил мужик.

Ирвадья молча кивнул.

— Нашел или выменял?

— Купил-нашел, насилу ушел, — хмыкнул Ирвадья.

— Нет, такое так просто не бросают. Это, тебе, видать, подарили.

Ирвадья угрюмо посмотрел на мужика.

— И что?

— Да нет, ничего. Слушай, — вдруг пригнулся он к уху Ирвадья, — ты их видел? Ночных?

— Приходилось.

— Слушай, — еще теснее приблизился мужик, и Ирвадья был вынужден малость двинуть его плечом в сторонку. — Слушай, нужно добыть Ночного. Живого. Большие люди хотят! Заплачу сколько надо.

— А на кой им? — Ирвадья мгновенно насторожился. Только разборок с Ночными не хватало.

— Не спрашивай, не знаю, что-то с выродками связано, ну, я только посредник, понимаешь...

— Ну, вот и иди сам, — вернулся к еде Ирвадья. — А я не пойду. Мне с ними не с руки ссориться. А что там у вас в столицах — начхать мне.

Мужик прикусил губу.

— Ладно, пускай так, я так и думал, что ты струсишь.

Ирвадья хмыкнул. На слабо его брать — дурацкая затея. Не дождавшись ответа, мужик сердито заерзал.

— Доведешь нас до места?

— До какого?

— Где ты с ними встречался.

Ирвадья поднял глаза. Ага, вот эти трое головорезов, значит... Лес если и знают, то не здешний. И с Ночными дела не имели. Ладно, надо брать, пока дают, а то ведь не вернутся и взять будет не с кого.

— Пять сотен.

Мужик ах подпрыгнул.

— Ты спятил?

— Твое дело. Вы мне все отношения с Ночными порушите, надо же на что-то жить. Гони, у тебя есть. Вон, какой доспешек на своих справил. Я хоть и лесовик, а цену всяким магическим цацкам знаю, а уж оружию подавно. Либо пять сотен, либо иди сам как знаешь.

— Нирья, а не..., — заговорил было лениво ближайший, красивый белокурый парень в черной коже и дорогом поясе с магическим камнем.

— Не, — отрезал Ирвадья. — И не пытайся, птенчик. Завалю всех, да мне еще и помогут. Прогуляйся до ветру, а заодно глянь на мой возок — ты матерого инхья завалишь? Не завалишь? Ну, и захлопнись. Я не с тобой, а с твоим старшим говорю. — Он снова посмотрел на Нирью. — Пять сотен. И еще сто — мне инхья на ледник сунуть надо, а хозяин за так свой ледник поганить не даст. Выступаем перед рассветом.

Озерца, возле которого Ирвадья наткнулся на мальчиков, они достигли хорошо за полдень на другой день.

— Тут, — сказал он, показывая на камни. — Тут оно и лежало. Следы читать-то умеете?

— Тебя не спросили, — буркнул белокурый. Ирвадья пожал плечами, и занялся обустройством лагеря. Трое охотников, вытащили из возка какие-то сети, главный, Нирья достал из-за пазухи какой-то медальон, что-то они там делали, сгрудившись — Ирвадье было все равно. Он почти знал, чем все это кончится, и ведь справедливо кончится.

Вся компания пошла вверх по холму, куда уходил след мальчишек. За неделю он уже простыл, но у этих были какие-то свои способы искать след. Ну, да боги с ними. Вскоре Ирвадья перестал слышать их шаги.

Они не вернулись до ночи. И когда солнце зашло, Ирвадья встал и сказал — нарочито громко и четко:

— Отдайте что-нибудь с них. Какие-нибудь тряпки. Я сделаю так, чтобы все подумали, что их сожрали звери, а то и твари. Иначе найдутся желающие сквитаться, а то и просто удачи попытать, где этим не обрыбилось.

— Сами сделаем, — послышался сзади голос. — Не оборачивайся. Спасибо за мысль. Иди домой.

— А что с ними?

— Они в Провале. Не сомневайся. Деньги-то взял?

— Взял.

Тихий смех.

— Стало быть, ты и так в выгоде.

— Мне хватит, — быстро сказал Ирвадья, чтобы, не дай боги, Ночные не подумали, что он и с них готов слупить.

— Воистину. Что же, мы твоей услуги не забудем. Но... не поддавайся на большие деньги.

— Я понял.

— Тогда жди до утра. Утром найдешь место, где их... растерзали твари. А потом иди себе.

Ирвадья кивнул. В ответ ничего не последовало. Он постоял стоял, а потом пошел себе — как было велено.

Зады у братьев после порки саднили ужасно. Мало того, отец настрого запретил своему лекарю пользовать обоих магическими мазями — только самыми обычными средствами. «Чтобы запомнили, как чужими жизнями рисковать». Про собственные их жизни отец и не упоминал — оба и так страху натерпелись. От матери тоже особого утешения на сей раз не дождались. Мало того, она вместе с отцом присутствовала при порке, и потому оба брата, стиснув зубы, терпели наказание, чтобы не опозориться ни перед отцом — королем, ни перед матерью-королевой. Лица родителей были непроницаемы, и даже когда потом оба выпоротых брата становились на колени и благодарили за науку, отец был холоден, как с чужими, а мать просто молчала. И Старший вдруг понял, что сейчас это не мать и отец, а его король и его королева.

А потом, когда оба чуть ли не по стеночке шли к себе, его вдруг разобрал смех.

— Ты что? — сипло спросил Младший, хлюпнув носом. У него в глазах стояли слезы.

— По-моему, мы с тобой теперь точно знаем, что такое «вложить ума в задние ворота».

— Не смешно, — хлюпнул Младший.

Как бы то ни было, с этого дня у Старшего в речах и поведении стала проявляться та насмешливость, что позже снискала ему прозвище «Злоязычный».

Теперь перед входом в их комнаты поставили двойную стражу. Оба сразу совсем пали духом — конец вольной жизни и послаблениям. Придется вести себя как хорошие мальчики. Правда, в тот момент хотелось только добраться до постели, упасть и уснуть, чтобы этот кошмарный день и эта кошмарная ночь поскорее ушли.

Капитан стражи вдруг отсалютовал мальчикам.

— Спасибо, — сказал он, кланяясь Старшему.

— За что? — опешил он.

— Что заступились за меня и моих людей, а то быть бы мне в Провале. Ведь мы стояли на страже и не заметили вас.

И только тут до Старшего дошло все. И он разревелся и стал просить прощения, и говорить, что больше никогда, никогда так не поступит.

Если быть хорошими мальчиками — а они твердо решили быть хорошими — то надо привести себя в порядок, даже если тебя только что нещадно выпороли и все болит так, что ни о чем больше думать невозможно. Оба со стонами вымылись в горячей воде, что отводилась в мыльню из подземного горячего источника. Нянька принесла в спальную горячего напитка — сказала, жару не даст разгуляться. Жара и не было, но уснули оба очень не сразу и на животе.

Две ночи братья держались тише воды, ниже травы, так что наставники даже испугались такой перемены. Уроки были выучены назубок, ответы были почтительны, и отлавливать учеников по любимым закоулкам, дабы загнать на урок, не приходилось. Учителя не верили, что это надолго.

Но прошло еще две ночи, а потом еще две, а принцы продолжали быть хорошими мальчиками. Это становилось подозрительным и заставляло еще пристальнее присматривать за ними.

Но никто не подозревал, что им вскоре выпадет еще один урок, после которого изменится все.

Это была обычная ночь. Наставник Йальда — молодой, худощавый, суровый по молодости лет — только что начал говорить о природе сил мира, когда в дверь требовательно постучали.

— Ну, что еще, — пробурчал наставник, растворяя дверь. Там стоял капитан личной стражи отца. У мальчиков похолодело внутри. Что еще такого они натворили?

Капитан коротко поклонился.

— Следуйте за мной, ваш отец ждет вас. — Посмотрел на Йальду. — Я бы посоветовал и вам, наставник, пойти с ними.

Сначала они шли по знакомым коридорам и лестницам, но когда спустились на тот уровень, куда еще не заходили, они начали понимать, что спускаются к Провалу. Старший невольно нашарил руку Младшего, в которую тот немедля вцепился. Так они и шли — молча, слушая шаги, да звон оружия, да собственное дыхание.

Провал.

Бездна, порождающая ночных тварей, идущая под всем миром, как гигантская червоточина. Старший ярко вспомнил картинку из книги сказок, где мир изображался в виде огромного дерева. «Вот тут мы живем», — говорила нянюшка, тыкая тонким красивым пальцем в темное переплетение корней. Корни казались щупальцами какого-то чудовища из Провала, и Старшему казалось, что это чудовище присосалось к Дереву и пьет из него жизнь. Он не любил эту картинку, к тому же она была полным враньем — никакого Дерева не было, а было Средоточие Мира, вокруг него был Лес Теней, дальше лежали Холмы и земли ночных, а за ними земли Дневных — Четверти. А уж за ними, далеко-далеко, высилась стена, замыкавшая мир. Мореходы Восточной и Западной четвертей видят ее как дальний зеленый сполох. Ее свет мерцает над горами Южной четверти, в которые не ступала нога человека. Она горит над льдами Северной четверти, но никто и никогда не проникал за нее. Там спят боги после Творения.

И все же в картинке было что-то правильное. Провал казался Старшему чем-то живым, похожем на клубок черных щупалец или корней. Слепые, но разумные, они порождали тварей, видели их глазами, и его разум направлял их. Так думал Старший, но так ли это — никто сказать не мог. Кто же полезет в Провал изучать его? Дураков нет. И потому оставалось только стоять в пещерах на страже и уничтожать тварей Провала.Ночному народу, по Уговору, сражаться сними до веку.

Пожалуй, Провал был единственным запретным для мальчиков местом, к которому они не пытались проникнуть. «Срок еще не настал, — говорил отец. — И не торопите его, потом сами не обрадуетесь». Вот в это почему-то верилось и сразу — может, память многих поколений давала себя знать.

— Почему? — прошептал Младший.

Старший понял.

— Не знаю...

— Но ведь он уже нас и так выпорол...

— Нет, не это... Он не станет.

Очень хотелось сбежать, но сзади шел наставник Йальда, впереди капитан стражи.

Сколько они спускались, братья не помнили. Казалось, что очень долго.

А потом они вышли в большое пространство, свет и шум. Широкая сводчатая пещера, озаренная золотистым ровным магическим светом, обрывалась в черноту, настолько плотную, что в первое мгновение показалось, что там просто глухая черная стена. А потом пришло ощущение бездны, и Старший тихо охнул, а Младший крепко стиснул его руку.

Провал.

Как здесь вообще можно быть, как можно разговаривать, двигаться...?

Капитан подвел их к отцу. Тот сидел на деревянной скамье, опершись локтем на колено. Он поднял руку.

— Тихо! — крикнул кто-то.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь какими-то непонятными частыми, полузвериными стонами. Братья посмотрели в ту сторону — у стены, удерживаемые стражниками, извивались четверо связанных людей. Это были Дневные.

Старший застыл, оцепенев. Он понял, что сейчас будет.

— Вы нарушили Уговор, но это меньший из ваших проступков. Вы намеревались похитить моих подданных — стало быть, совершили преступление уже против меня и в моих владениях. Потому вы будете сброшены в Провал.

Он кивнул.

Копейщики стали подталкивать связанных к краю. Крики, проклятия и визг заполнили пещеру.

«Может, они разобьются, — лихорадочно думал Старший. — Может, они умрут раньше, чем их будут жрать»...

Тьма Провала была такой плотной, что крики заглохли почти сразу.

А потом из бездны поднялся дикий, нечеловеческий, полный животного ужаса и нестерпимой муки вопль, и он все звучал и никак не кончался, но ведь человек не может так долго кричать...

— Все могут идти, — сказал отец, и, не глянув на сыновей, пошел наверх.

В спальной братьев по стенам висели пестрые толстые ковры. Они любили рассматривать рисунки, особенно когда мать целовала их перед сном и оставляла одних. Конечно, они не сразу засыпали, и вот эти часы утренних разговоров, когда никто не подслушивал их тайны, они оба любили больше всего.

Вот и сейчас ровно горел золотистый светильник и глухо капала в клепсидре вода, отмечая время. Но братья молчали. На коврах над горами летели драконы, и маленькие люди стреляли в них из баллист огромными стрелами. Черный замок возвышался над лесом под луной, и огромный всадник на волке мчался по дороге, не оставляя тени. Над озером сидела и пряла белая девушка, а перед ней склонялся красный рыцарь с огромным сверкающим копьем. Могучий воин возносил меч над головой серой твари, ползущей из Провала.

— Ты не спишь, брат?

— Нет, — сдавленным голосом ответил Старший. Ему было плохо. Очень плохо.

Младший подпер голову кулаками, лежа на животе.

Старший нарочно лежал на спине.

— Ты перевернись, — робко заговорил Младший.

— Не буду. Пусть будет больно.

— А чего так?

— А чтобы из-за меня никого в Провал не спустили.

— Так этих не из-за нас же...

— Все равно.

Старший повернул к брату голову.

— Как ты думаешь, страшно умирать?

Младший сел. Охнул. Но остался сидеть.

— Ты чего про это заговорил?

Старший прикусил губу.

— Я вот представил, как та дневная тварь стала бы тебя рвать, а ты бы кричал, а я ведь ничего не мог бы сделать... как тот в Провале...

— Неправда, ты ведь сделал! Ты же меня оттащил!

— Толку-то. Если бы там не было того Дневного... А сейчас я все думаю, как бы его заживо жрали в Провале...

— Да перестань ты! — жалобно взвизгнул Младший. — Страшно же! И его туда не скинули бы, он же нас спас!

— Говорят, он этих сюда привел. Его тоже могли... с ними.

— Вот, я уже и спать совсем расхотел, — пробурчал Младший. Ему очень хотелось разреветься, но почему-то именно сейчас это казалось постыдным. Все изменилось. Простые детские решения перестали существовать.

Глава 3

Все изменилось. После вольготной жизни под опекой матери, Нежной Госпожи Диальде, братья попали под строгую мужскую власть. И еще отец предупредил, что после весеннего королевского объезда земель братьям предстоит разлучиться. Старший будет жить в холме у деда, Тарьи Медведя, а Младший останется при родителях, и его будут воспитывать как воина. И это будет надолго.

Перемена не пугала, пугала разлука. Они же никогда не расставались, с самого рождения всегда были вместе. Иногда им даже казалось, что они слышат мысли друг друга, даже предугадывают намерения. Каждый ощущал другого частью себя, которой лишиться так же болезненно и страшно, как руки или ноги. И хотя до весеннего объезда оставались еще осень, и зима, и даже часть весны, но теперь время вдруг перестало ползти, а полетело стремительно, как осенний ветер.

Это было в самом начале осени.

Отец рано поднял их и вывел из Королевского холма полюбоваться закатом. Весь день бушевала гроза, и лишь под вечер над горизонтом появилась гневная огненная полоса, а лиловая мгла над ней еще глухо рычала и сверкала молниями.

Стража незаметно рассеялась по зарослям у подножия холма

Мокрая трава казалась темно-золотой в косых лучах заходящего солнца.

Молчаливый Дайя, старший телохранитель отца, поставил на камнях раскладное кожаное кресло и ушел куда-то в тень. Братья знали, что по первому малейшему знаку отца он возникнет бесшумно и неотвратимо, как смерть.

— Сегодня я скажу вам о королевском испытании.

Мальчики в благоговейном страхе смотрели на отца. Тот поднял голову, и золотой закатный свет облил его лицо, сделав его похожим на изваяние.

— Я умру ровно через четырнадцать лет и уйду из снов богов. Как это будет — я не знаю.

Младший слушал, чуть сдвинув брови и приоткрыв рот. Он не верил. Родители в детстве всегда кажутся бессмертными, а четырнадцать лет — почти вечность. Старший вздрогнул. Он — поверил. И сразу же возмутился против этого. Но пока молчал.

— И тогда ты должен будешь пройти королевское испытание, чтобы доказать свое право. Оба помните — кроме Лунного рода есть еще Тэриньяльты. Мы оба происходим от Первого короля. И у Тэриньяльтов много сторонников. Но ты пройдешь Королевское Испытание, — сказал отец, словно приказал. — Отправишься в Лес, к развалинам. Будешь ехать и днем, и ночью. Ты будешь одет в белое, чтобы никто не посмел нарушить твой путь. Ты принесешь из древних развалин осколок светящегося камня. Ты видел такие в стене тронной залы — по числу королей.

Холодало. Солнце ушло за горизонт, небо начало расчищаться от туч, проклевывались первые звезды.

— Что там было? В лесу? — вдруг спросил Младший.

Отец покачал головой.

— Я не имею права рассказывать. Зарок.

— Зарок? — подскочил Старший. — С кем ты говорил там, в Лесу?

— Сам узнаешь, когда придет твое время. Четырнадцать лет ты можешь об этом не думать, — отрезал отец.

— Откуда ты знаешь? — стукнул кулаком по ладони Старший. — Откуда ты знаешь про четырнадцать лет?

— Там и узнал.

— Но зачем?

— Такова плата.

— За что? За что?!

— За то, чтобы на моей земле сохранялся Порядок. Ты сам знаешь, Порядок — основа бытия Холмов. Как думаешь, почему в Холмах ни разу не было войн? Почему много веков мы удерживаем свой рубеж у Провала? — Он поднял взгляд и жестко посмотрел в глаза сыну. — Никому никогда не смей рассказывать, что было в Средоточии Мира. — Он вздохнул. — Боюсь, как бы я сейчас не наговорил уже слишком много...

Старший неотрывно смотрел на отца. Глаза его блестели, губы потемнели, распухли и задрожали.

— Держи себя в руках, — хлестко сказал отец, увидев его лицо. — Ничего страшного нет. Такова жизнь, все мы ей живем.

— А что потом? — вдруг спросил Старший.

— Когда — потом? — раздраженно отозвался отец.

— Когда ты уйдешь из снов богов? — встал сын. — Что будет с тобой

Отец помолчал, затем пожал плечами.

— Не знаю. Одни говорят — покидая сны, мы становимся вольны в своей судьбе. Другие говорят — сами становимся богами. Третьи, — он чуть запнулся — говорят, что мы просто исчезаем. Четвертые верят, что мы уходим за Стену, в иной мир. Пятые еще что-нибудь говорят. Каждый верит в свое.

— Но почему ты этого знания там не спросил?! — чуть не закричал сын.

— Потому, что мне было важнее благополучие Холмов. А что там, за снами, я и так рано или поздно узнаю, — усмехнулся отец. — Лучше, конечно, позже, чем раньше.

— Я не хочу, — вдруг прошептал Старший. — Не хочу! Не хочу я знать своего срока! Не хочу я знать! Я сам хочу справляться, без всяких там зароков! Без всяких договоров неведомо с кем! И..., — он все же заплакал, — я не хочу умирать. Я хочу знать, что там, за снами!

— Даже если будешь знать, — вдруг обнял его отец, — что ты изменишь? Не ищи, просто принимай все как есть, не думай о смерти.

До последнего своего дня, который настал ровно через четырнадцать лет, он помнил несчастные глаза мальчишек, которым он сам приоткрыл дверь в бездну. Они были такие маленькие, а правда была такой огромной.

Он ничем не мог их утешить.

Старший вдруг вырвался из рук отца.

— Я узнаю. Я все узнаю. Дед меня научит, и я сделаю так, чтобы никто не умирал, и чтобы никаких зароков не было, обязательно сделаю!

Младший просто молчал, и никто не знал, о чем он думал. Но он не плакал.

— И когда будет тот самый день, — окрепшим голосом сказал Старший, — я буду с тобой рядом, и я никому не дам тебя убить! Я изменю твою судьбу!

— И я, — решительно кивнул Младший.

Отец рассмеялся, обнимая сыновей. И у Младшего стало легче на сердце — ведь еще четырнадцать лет, это целая бесконечность, и они обязательно найдут способ обмануть судьбу. Старший наверняка что-нибудь придумает, он же такой умный, он же будет великим чародеем! Все будет хорошо!

Когда отца не станет, Младший запомнит его именно таким, как в тот день — высоким, бесстрашным, сильным. Неподражаемым.

Он будет до жути похож на него.

Сон не шел. Капанье клепсидры становилось все громче и настойчивее, фигуры на коврах странным образом менялись и становились страшными, грозили спрыгнуть в комнату. Тени в углах шевелились и густели. Мальчик лежал, не в силах зажмурить глаза, перед которыми сами собой складывались жуткие картины смерти в Провале, смерти под солнцем, смерти чужих людей и знакомых, что было особенно ужасно. Смерть отца. Он замотал головой и всхлипнул.

— Не хочу...

«Твои слова услышаны, — прошелестел в голове глумливый шепот. — Я буду тебя ждать...»

— Кто это?

От этого неслышного ухом шепота холод пополз по хребту и тошнотворная слабость охватила тело.

— Кто?!

Ответа не было, странное чувство внезапно отпустило — словно уши заложило — и Старший подумал, что это просто ночные страхи.

Нет, не плакать. Он закусил губу, стараясь не думать, не думать, не думать, но перед глазами внезапно разветвляющимися трещинками предстала жизнь — вот это трещинка он, это его дети, дети детей, все трещинки бежали и бежали, пока вокруг все пространство не стало покрыто трещинками. А потом все рухнуло в бездну. В черный провал смерти.

Провал.

Смерть.

Бесконечность.

Он такой маленький, а бесконечность беспредельна...

Не добежать до конца, не увидеть — что там? Есть что-то за смертью или ничего?

Снова этот тошнотворный шепот.

«Ничего».

— Неправда. Не может быть! Ты врешь!

«Я буду ждать тебя... если хочешь узнать... и не умирать...»

И опять резкая, закладывающая уши неестественная тишина.

Младший заворочался во сне.

Старший заплакал от неведения, страха — и упрямой злости.

— Ты, я тебя не боюсь, — прошептал он, глотая слезы. — Я сделаю так, как сказал!

Ответа не было, и вскоре он заснул от усталости и слез.

И вот наступил день отъезда. Братья покинут Холм вдвоем, а после королевского объезда вернется домой один Младший. Старший останется в холме их деда, Тарьи Медведя. А холм этот самый северный, как раз напротив Королевского в Кольце холмов.

Ехать они будут долго, от холма к холму, останавливаясь в каждом из них, чтобы господин холма подтвердил свои клятвы королю, а король благословил бы и владык холмов с их чадами и домочадцами, и прочий люд, и скот, и красноухих белых псов, и лошадей туманной масти, и поля, и охотничьи угодья, и озера, и реки. Так они поедут по ходу солнца, и первым холмом будет холм гордого рода Тэриньяльтов, герб которых — ущербный месяц. Потом будет еще два холма, а за ними Пограничный холм. Он самый западный, и на расстоянии полета стрелы от границы земель Ночных там лежит Пограничный камень. От него начинается дорога в Западную четверть Дневных, в королевскую четверть. И каждый раз, как умирает король Дневных, к камню с запада подъезжает всадник с белым знаменем, на котором горит золотое солнце и на древко навязана кровавая лента в знак смерти. Он устанавливает траурное знамя у камня, и трубит в рог. Утром же черное знамя с серебряной полной луной появляется возле камня, что означает — король Ночного народа услышал. И ровно через месяц на закате, в ничейный час новый король Дневных встретится на поле Энорэг со своим Ночным собратом, чтобы подтвердить древний Уговор. Так же будет, если умрет король Холмов, король Ночного народа, только гонец приедет ночью с восхода, и с кровавой лентой будет черное знамя.

На поле Энорэг нет ничего — трава, ветер да курганы древней битвы, после которой две ветви рода человеческого разделились. На самом высоком кургане стоит каменная чаша, и птицы небесные и звери полевые пьют из нее.

Если двигаться дальше на север, будет Мертвый холм. Там никто не живет. Говорят, что его хозяин заточен ни живым, ни мертвым где-то в глубине его подземелий, но никто не знает наверняка. И король объедет его посолонь с обнаженным мечом в руке, чтобы тот, кто в глубине, так и оставался там.

Самый северный, Медвежий холм — тот, где останется Старший. А Младший поедет вместе с отцом дальше, мимо Восходного холма и двух Сторожевых холмов, где летом развернется Торжище, и откуда идет Великая Дорога к Средоточию Мира. Говорят, она идет до самой Стены , но никто наверняка не знает. по крайней мере, в Холмах.

В канун середины лета вернется король домой, тогда в Холмах будет праздник, и Дневные из ближайших селений буду видеть всю ночь на холмах костры, ветер будет доносить музыку и смех. Может, кто-то даже решится украдкой посмотреть на веселье Ночных поближе. Говорят, бывало, что Ночные приглашали таких гостями к своим кострам, да вот только вести себя надо осмотрительно. Вот раз один парень пошел в Холмы, а вернулся через сто лет, никого из своих дома не нашел, помешался и умер.

А то, может, и ничего не случится, просто проснется человек поутру, словно сон видел — вокруг ни души и ни следа. Было ли веселье, не было? Сон или явь? Такие люди потом видят многое, что другим не видно, и становятся поэтами.

А то просто можно поутру пойти туда, где ночью были костры — у Ночных обычай есть оставлять на месте пира какую-нибудь безделушку — кубок, блюдо, кувшин. Красивые вещи и дорогие. Раз один парень, что двух слов связать не мог, взял да хлебнул остатнего вина из такого кувшина. И такие заумные речи с тех пор стал заворачивать, что даже мудрецом прослыл.

Глава 4

Тарья Медведь, отец госпожи-королевы Диальде, был огромен, безмерно силен и буен нравом. Совершенно непонятно, как у такого могла родиться дочь, которую называли Нежной Госпожой. Но если кто знал близко госпожу Диальде, сразу признавал наследный суровый нрав и резкий язык Медведей. Порой с уст Нежной Госпожи слетала такая крепкая брань, что закаленный страж Провала потерял бы дар речи.

Во владениях Медведей зима задерживалась дольше, чем где-либо еще в Холмах. Северный ветер приносил дразнящий запах холодного моря. Мало кто из Ночных видел море, за последние два поколения уж точно, так что только по рассказам прадедов они знали об огромной, бескрайней воде, о приплывающих к берегам даже в середине лета зеленых ледяных горах, о морских обитателях и чудовищных тварях, живущих в темной глубине медленных вод. В детстве, слушая эти рассказы, Тарья Медведь придумал себе еще одну ветвь рода человеческого — Морских, которые живут на дне и сражаются с морскими змеями и кракенами. Но такого народа не существовало. Тарье это не нравилось, потому, что каким-то образом нарушало упорядоченность бытия, но что поделаешь.

Поселения Дневных тут были далеко, и охотники Тарьи заезжали в их земли дальше, чем жители любого другого холма. Зато и дневные твари сюда забредали куда чаще, потому как плодились и размножались свободно. Потому Тарья отправил навстречу своему зятю и внукам большую и хорошо вооруженную свиту, а когда пришла весть, что они уже вот-вот прибудут, выехал сам.

Он был огромен, и конь под ним был огромен. Старшему принцу пришло в голову, что такому лучше бы ехать на медведе, раз уж сам Медведь. Тарья прожил уже полторы сотни лет, что даже для Ночных много, а по виду ему больше шестидесяти никто не дал бы. Седины в буйной жесткой гриве почти не пробивалось, заплетенная в косу борода была черна, даже морщинки у глаз едва намечались. Пронзительный взгляд сиреневых глаз просто пригвождал к месту. Вот таким взглядом он и смотрел на детей своей единственной дочери.

Они нравились ему, особенно Старший. «Конечно, статью не в медвежью породу выйдет, но нос точно мой, а взгляд прямо как у жены моей, покойницы, чтобы ей за снами радости и блага побольше, славная была женщина».

Мальчики опасливо смотрели на деда, и их мысли откровенно читались у них на лице.

Старший боялся и хотел остаться у деда.

Младший боялся и хотел скорее домой.

«Воин будет хороший, — подумал он о Младшем. — А маг — никудышный».

Три ночи было веселье в Медвежьем холме. А потом король уехал, а Старший принц остался у деда. Он долго смотрел вслед отцу и брату, стоя рядом с дедом, и на душе у него было тоскливо. Но ни брат, ни отец не обернулись, и Старший, вздохнув, помотал головой.

— Правильно, гони тоску, — сказал дед. — Понятно, жалко, когда детство уходит, но пора уж. Я сделаю из тебя хорошего преемника отцу. Будь уверен, времени на тоску у тебя не будет.

И Тарья Медведь не солгал.

«Привет и поклон тебе, милый брат. Я очень по тебе соскучился. Правда, времени у меня скучать очень мало, но все равно скучаю. И по маме с отцом очень скучаю тоже...»

— Магия, малец, это наука, и наука точная. И простая донельзя. Берешь силу, отмериваешь, направляешь — и готово. Понял?

Старший помялся, но потом решил ответить честно.

— Нет...

Дед хмыкнул.

— Хорошо. Объясню подробнее. Для дураков. — Он откинулся в кресле, сложив лапищи на объемистом животе. Кресло заскрипело. — Ты, парень, чего сидишь как бедный родственник? Сядь как подобает, руки в коленях не зажимай. Чего меня бояться, я же твой дед, как-никак.

Старший послушно сел, как просил дед, хотя легче ему не стало. Даже сам вид дедовой библиотеки внушал благоговейное почтение. Принц никогда столько книг и свитков не видел.

— А, — дед перехватил его взгляд. — Все никак не налюбуешься? Я вот тоже. У вас-то в холме такой нету. Я, понимаешь ли, когда был молодым, дрался за книги. Приезжал в холм, вызывал хозяина на поединок, выигрывал, конечно же, и брал как выкуп книги. Ну, я не злодей, копию-то потом присылал... Ну, не всегда дрался. Порой сами дарили. Иногда выменивал. Да и за твоей бабкой много хороших свитков взял в приданое. Ладно. Вернемся к нашим магическим штудиям. — Дед опрокинул в себя кубок густого вина, крякнул. — Слушай во все уши и внимай. В нашем мире течет сила, при помощи которой можно творить то, что называется волшебством, чародейством и прочей белибердой. Магией, в общем. Сила течет везде. Если человек научается ее брать и направлять, то будет из него маг. Это не у всех получается, как не всем дано быть стихотворцами, хотя пару строк в рифму сложить и дурак сможет. Во, хорошее сравнение. Сейчас я буду тебя учить, считай, слова рифмовать. А вот будет ли из тебя стихотворец, то есть, маг — увидим.

— А откуда эта сила?

— Что? — дед чуть нахмурившись, воззрился на внука.

— Откуда идет эта сила?

— Не знаю, — пожал плечами Медведь. — Это все равно как откуда птицы прилетают. Никто же не знает — откуда-то из-за Стены, и все. Так и сила — есть и все. Пользуйся.

«Дед учит меня сосредотачиваться, чтобы направлять силу. Это ужасно трудно, я ужасно устаю и ужасно хочу есть, у меня ужасно кружится голова. Но все-таки получается. Теперь я могу даже понять, что случилось, когда мы открыли холм. Я правильно направил силу, правда, случайно. И помнишь, я ужасно задыхался тогда? Потому, что я совсем ничего не умел и отмерил ее слишком много. Правда, я и сейчас задыхаюсь. Но я уже умею немного магию делать!...»

— Давай, — рявкнул дед. — Поджигай елку.

Принц мысленно определил цель, составил посыл. Сконцентрировался, ощутил, как вдоль позвоночника побежали мурашки, и направил силу...

— Урод! — рев деда был оглушителен, как раскат грома прямо над ухом. В голове звенело еще и от затрещины. — Тебе что было сказано? Недоносок!

Принца пошатывало от оплеухи и от слабости одновременно.

— Ты посмотри, дубина стоеросовая, что ты наделал!

Принц почти ничего не видел. Сам виноват, слишком много направил силы. Нет, никогда он не научится отмерять ее сколько надо. Временное ослабление зрения — так и совсем ослепнуть можно. Судя по крикам и запаху, загорелась не одна елочка.

— Дурак! Себя убьешь и народ гробить будешь!

Принц, наконец, стал видеть. Голова дико кружилась и подламывались колени, но он все же видел и слышал.

Горели восемь елок прямо перед ним. Ровнехонько так горели.

— Тебе сказали — одну елку! Одну! Ты должен был определить в посыле не «просто елка», а «вот эта елка»! Взял силу — нацелил — отмерил — направил! Нацелил — отмерил — направил! Что тут непонятного, что? Ублюдище!

Дед долго бушевал и орал. Затем успокоился. Хлопнул отупевшего внука по спине.

— Ну, ты даешь, парень. Поджечь восемь елок за раз и не помереть — это, знаешь ли, мало кому дано. Ничего, если зайца много бить, он научается огонь высекать. И тебя научу.

«Ты пишешь, что тебя учат воинскому делу все время, а мне только под утро несколько часов выпадает. Так и вырасту косоруким, наверное...»

— А что можно магией сделать? — заглатывая еду, спрашивал Старший после очередного урока. Вкуса еды он не замечал, настолько был голоден.

Дед немного подумал.

— Да что хочешь. Вопрос в цене. Кой на чем пупок точно развяжется.

— А можно магией сделать, чтобы никто не умирал? — робко спросил Старший.

Дед мгновение молчал, затем расхохотался — как медведище взревел.

— Никакая магия этого не сделает. Думаешь, раз я маг изрядный, таки не помру? Помру. Протяну дольше других, это можно сделать, а чтобы не помирать... Тут другое.

— Что? — жадно ждал Старший.

— Был лет сто назад в холме Иринальтов, что теперь мертвым зовут, некий Ирендья, который тоже хотел вечно жить. Хороший маг был... Мой дядька двоюродный у него учился, и сестра его тоже. Слышал про Ириланну Черный ветер? А, слышал. Она самая. Так вот, Ирендья этот тоже скоро понял, что магия может вылечить, поддержать здоровье и тем продлить жизнь, но бессмертия не дает.

Дед вздохнул, замолчал, уставившись в стену.

— Есть такие вещи, парень, которых никогда нельзя желать. Никогда. Потому, что их можно вдруг получить. Только платить придется столько, что лучше бы и не получать никогда. — Дед помолчал, сжимая в лапище серебряный кубок, который просто тонул в его огромной ладони. — Когда потом мы загнали его, Иринальта этого, уложил он восемь магов-бойцов, лучших из стражи Провала. И сама сестрица вогнала ему в сердце заговоренный клинок. Там, внизу мы его и оставили. Замуровали. Хорошо, если он и вправду помер...

— А что он такого сделал? — трепеща от предвкушения, спросил неровным голосом Старший.

— Да так, ничего особенного. Не старел. Может, и не помер бы никогда. Только холм его вымер подчистую. Мы даже трупов не нашли там, куда все делись — никто не знает. Где он нашел себе исполнителя желаний — не знаю и искать не стану. Но я умру, когда будет мой срок, и искать такого пути, как он, не буду.

Мальчик молчал, губы его чуть подрагивали.

— Значит, мы все умрем? — тихо спросил он.

— Значит, умрем, — спокойно пожал плечами дед. — Ничего, скоро свыкнешься.

— Я не хочу, — глухо сказал Старший.

— Никак, боисси? — насмешливо протянул дед. — Зря ты это. Надейся. Я лично уверен, что там — не пустота.

— Да? Правда? — с надеждой поднял глаза мальчик. — Почему ты так думаешь?

— Хрен знает почему — но верю. Чувство такое. Не может быть все вот так — и конец. Смысла нет.

— Но кое-кто говорит, что мы просто игрушки богов...

— Знаешь, — дохнул крепкими винными парами в лицо внуку Тарья Медведь, — не может быть, чтобы все это — наш мир, мы, наша стража у Провала, долг Дневных — не имело смысла. Ну не может такого быть! Потому и верю. Хотя всем нам хотелось бы знать наверняка, в том и загвоздка. Потому и помирать страшно. Не потому, что там ничего нет, а потому, что непонятно, что там ждет.

С этим было легче жить, хотя и не очень. Но все же какое-то утешение.

«Вот уже три года я не видел тебя. Попроси отца, чтобы он все же брал тебя в объезд, я так соскучился. Я посылаю тебе с отцом вот это письмо и вот это перо. Оно острое, словно заточенная бритва — это вот такие есть дневные твари, они сюда забираются. Это я ее убил, между прочим!

Отец рассказал мне, что тебя уже скоро возьмут к Провалу. Дед сказал, что и мне скоро предстоит туда пойти, потому, что я уже кое-чему научился. Но я, наверное, плохой боец, а мне страшно, что если вдруг я магией никого не смогу остановить, мне придется драться, а я толком и не умею. И вдруг кто-то из-за меня погибнет?...»

— Возьму из коней своих самого быстрого

Чтобы к милой моей поспеть до восхода луны.

На морском берегу ее дом, на морском берегу..., — басил себе под нос дед, аккуратно раскладывая на столе книги и листы серой рыхлой бумаги. Его пристрастие к порядку, по крайней мере в отношении книг, порой бесило внука, хотя уж пора было бы и привыкнуть.

Дед книги оберегал так, как злые мужья из сказок своих несчастных жен-красавиц. Даже внуку не ко всем книгам позволялось прикасаться. И почему-то одной из таких книг была та самая с детства знакомая книга сказок с картинками, где было то самое Дерево с мерзким узлом корней. Правда, эта книга была оригиналом, а не одной из многочисленных привычных копий. Старший не мог объяснить это никак кроме как безумной страстью деда к НАСТОЯЩИМ книгам. Дед говорил — начитанная поколениями книга хранит куда больше сведений, чем даже самая точная и самая новая, самая красивая копия. «Читаю такие, — говорил дед, — и вдруг нахожу решение, вижу связи, открываю смыслы. А копию смотрю — вроде и слова те же самые, все вплоть до запятой повторяется, а вот этих скрытых ниточек нет как нет. Мертво».

Нынче у деда на столе лежали самые разные бестиарии, старые и новые, о тварях больших и малых, младших и старших, дневных и ночных. Дед начал готовить внука к самому важному делу жизни каждого мужчины-воина — к страже у Провала. Даже пастухи и земледельцы знали самое важное о тварях и в случае чего могли дать отпор и защитить свои стада, поля и жилища. Но те твари, что живут в Провале — этих бить под силу только обученным воинам и магам.

Вот об этом и вещал дед. Хотя многое принц уже знал заранее, еще по рассказам стражи родного холма.

— Они все магические. До единой. У них даже глаза светятся — кстати, у тебя во время посыла тоже глаза светятся. И у меня. У всех. Я, парень, Провал даже изучал. Даже пытался лазить туда. Ты не повторяй — незачем. Все равно ничего не увидишь, а штаны погибнут позорной смертью...

Принц о Провале знал ровно столько же, что и все, и нового дед ему ничего сказал, потому, что сказать было нечего. Оттуда выходили твари Ночи, подземные твари, то зло, ради сдерживания которого Ночной народ ушел в холмы и взял себе ночь и магию. Твари были большие и меньшие. Меньшие были неразумны. Старшие, как говорили, имели либо зачатки разума, либо, как говорил дед, ими управляло нечто. Может, инстинкт, может что похуже. Провал шел под всем Миром. Говорили, что это выход в Великую Пустоту. И верхние выходы из Провала находились глубоко под Холмами. Потому у каждого такого выхода всегда стояла стража, и все мужчины Холмов с детства учились с тварями сражаться. Нижние уровни подземелий были местами опасными, некоторые были замурованы и магически запечатаны, но Провал словно проедал себе все новые и новые выходы. Он будто сам был живой, медленно ползущий и бессмертный.

— Твари эти меняются. Медленно, но меняются, — а вот этого принц еще не знал. — Новые виды, новые напасти. Тех тварей, с которыми наши деды боролись, уже, почитай, и не сыщешь. Новые появились. Прямо как будто кто-то там сидит и управляет, и новую дрянь лепит, из чего вот только... ладно. Ты вот что запомни — человеку не дело быть все время под землей. Корежит.

Старший понял, куда клонит дед. Конечно же, эти самые Тэриньяльты, вечная заноза.

Тэриньяльты уже несколько поколений почти не выходили наружу, разве что в самые безлунные ночи. Это был сильный род. Их воины были одними из лучших стражей Провала, но Тэриньяльтов недолюбливали — их уже потихоньку начинали считать особым родом людей. Не совсем нормальным. Подземным народом.

— Возьми в жены тэриньяльтиху, — сказал дед, словно читая мысли внука. — Так лучше будет...

Глава 5

Медвежий холм отвечал за четыре выхода из Провала. Один был глубоко под самим холмом, еще два лежали севернее, почти под самой границей с землями Дневных, и один восточнее, под Медвежьим озером. Поскольку этот выход был самым спокойным, на этой заставе и началась служба Старшего, когда ему сравнялось четырнадцать лет.

Странное было время. С одной стороны, стража у Провала наравне с остальными, среди которых были мальчики ненамного старше его, схватки с меньшими тварями, потому как большие и старшие сюда обычно не совались. На таких магические силы тратить было неразумно, хотя дед заставлял — исключительно ради практики. Честно говоря, Старший куда охотнее дрался бы как простой воин, и когда дед не следил, так и делал. А его товарищи держали язык за зубами. У них сложилось подобие некоего братства. Стража доверяла ему — они видели, что в случае чего Старший сумеет размазать магической силой по стенке в буквальном смысле слова хотя бы меньшую тварь. Стало быть, в этом можно на него положиться, и что же дурного в том, если человек хочет драться как воин? Ничего дурного, стремление для мужчины самое благородное!

Здесь ощущение близости Провала не так давило. Не так корежило, как говорил дед, но все равно было тяжело. Самым неприятным было, когда принц услышал то, что стража Провала именовала шепотом бездны. Жуткое, непередаваемое чувство, как будто какое-то шершавое щупальце болезненно-щекотно шарило в мозгу, и по позвоночнику шла мерзкая дрожь. Хуже всего было то, что он действительно слышал какие-то неразборчивые слова, и это было до жути похоже на ощущения того дня, когда он пытался уснуть и услышал глумливое «Я буду тебя ждать...».

Бывалые стражи говорили, что шепот бездны слышно, когда приближается какая-то из больших старших тварей. В ту стражу все были напряжены до предела, немедленно подошел дополнительный отряд, и всех молодых поставили в тыл. Но шепот постепенно затих, словно тварь проползла где-то внизу и ушла. Все выдохнули, снова пошли оживленные разговоры, послышался смех — чересчур громкий, потому как страху натерпелись все. Такое бывало, хотя и нечасто, заползали сюда большие твари. И только Старший задумался — не из-за него ли эта тварь приходила? Не его ли ищет то, что шепчет в бездне?

«Я буду тебя ждать...»

История мира была до обидного куцей. И до изумления сказочной. Принц надеялся хоть у деда найти какого-нибудь тайного знания, но его просто не имелось.

— А имелось бы — чего скрывать-то? — пожимал плечами дед. — Ну, разве что было бы там что-то донельзя позорное. Да и вообще, парень, ты не очень-то задумывайся. Главное — сохранить тот порядок вещей, который есть. Тут хлопот хватит, поверь мне.

Старший не соглашался и продолжал надоедать деду своими не то чтобы вопросами, потому как спрашивать уже было не о чем, но предположениями.

История человечества начиналась, как и говорили многочисленные предания различной степени сказочности, с Грозовых Лет. Ну, да, иногда еще говорилось о том, как боги создали мир, окружили его Стеной, отдали мир людям и погрузились в сон, в котором видят все, что в мире происходит. И конец миру придет, когда боги проснутся. Даже поговорка такая существовала — не буди богов, пока спят.

«И вот вступили люди в мир, а там откуда-то твари. Вот откуда? Боги их создали? И вот зачем? Или не боги? А людей в мир послали вырезать тварей? Или как?»

Дурацкие вопросы, говорил дед. У богов не спросишь, пока не окажешься там, за их снами. Да и что там будет, одним богам и известно.

Принц знал только одно — весь порядок этого мира держится на слове. На всех этих клятвах и уговорах. Значит, и началось все тоже с каких-то слов. Или нет?

«Как бы то ни было, враг потерпел поражение. Да, враг. Твари? Наверное. Те же самые или иные? Дед же говорит, что они меняются. Ими руководили разумные твари? Ой-ой, сколько же вопросов без ответов...

Да, врага разбили. Точнее, оттеснили, загнали в глухие углы мира. И вот тогда на поле Энорэг, на поле последнего сражения, люди разделяются на две ветви. Одни берут себе ночь, подземелья и магию. Другие день, море и песню. И вот как это вышло? Вот как? К примеру, если я сейчас скажу — клянусь, что буду я, к примеру, Морским, буду сражаться с морскими тварями, я что, сразу смогу жить в море? Ну, не верю я! Кто-то должен был услышать слово и сделать так, чтобы оно свершилось. Боги? Значит, они тогда еще не спали? Ой-ой, бедная моя голова...

И почему наши короли стали ходить в Средоточие Мира? Ведь первое упоминание о таком походе — только с девятого короля... До того-то оно было? Или как? Дурак я, надо написать брату, чтобы сосчитал, сколько камней в узоре, сколько камней, ой, дурак, почему я не считал.... А кто-нибудь когда-нибудь сравнивал, сколько камней в узоре и сколько было королей? С чего все началось-то? Ой-ой-ой...

Вот зачем у меня такие мозги? И воображение такое?

Может, кто-то и задумывался как и я, да потом сдался? Или принять все как есть, как дед говорит?»

Глупая сказка, никчемная сказка, непонятно зачем и к чему. Ни про что. И чего она сегодня попалась на глаза?

Он оперся на локоть, раскрыл книгу, натянул на плечи одеяло.

«Жили были девять братьев и девять сестер, и был у них десятый брат. Решили братья и сестры посреди великого моря сделать остров, и стали землю таскать. Но что братья и сестры ни сделают, все десятому брату не по нраву. Всему он завидует, все ему себе забрать охота, и весь остров себе он потребовал, потому как, говорит, старший я. Так и прозвали его — Жадный. Наконец, надоел он им, и прогнали они его, и решили построить себе на острове большой дом и двор. Так и сделали, и пошел у них пир да веселье.

И тут появился Жадный брат. Плакал он и жаловался, что братья и сестры ему ни уголка в доме не уделили. А ведь землю я вместе со всеми таскал, — плачется жадина. И братья с сестрами устыдились, потому, что были добрые и незлобивые.

— Чего же ты хочешь? — сказали братья и сестры.

— Вы мне хотя бы только ночь да день побыть хозяином в доме дайте, — взмолился он.

— Не так много, ночь да день, — сказали они, и согласились.

И тогда захохотал Жадный и сказал — ночь и день — это все время, и навсегда вы отдали мне власть в этом доме, и во дворе! И никогда вы сюда не вернетесь!

Так поняли братья и сестры, что обманул их Жадина, и заплакали, и ушли со двора, потому что дали слово.

Но старшая сестра сказала — хорошо же, над днем и ночью ты хозяин, только не забывай о ничейном часе, что между днем и ночью утром и вечером. В это время ты не хозяин!»

«А дальше-то что?»

— Да ничего, — послышался над ухом голос деда. — Странная сказка, ни к чему и без конца. Я в свое время тоже над ней голову ломал.

— И как?

— Сломал. Ничего не добился. Но она покою мне не дает...

Принц поджал губы, сел в постели.

— Знать бы, что думают про это Дневные...

Дед хмыкнул.

— Подожди немного.

Огромная лапища легла на плечо принцу.

— Ты только, — шепнул он на ухо ему, — деда не осуждай. Ладно?

— За что? — шепотом ответил Старший, хотя в комнате никого не было, кроме них.

— Да увидишь, — вздохнул тот. — Подожди до новолуния.

Ждать было недолго — всего двенадцать ночей. А ночи стояли светлые, луна в это время года яркая-яркая. Даже когда она истаяла до тоненькой серебряной стружечки, поляны были светлы, а тени от деревьев — черны и резки.

Забот хватало, и принц даже не заметил, как приблизился назначенный дедом срок. До того пришлось устраивать охоту на слеповолков, страшных зверюг, способных перекусить ногу коню. У них были горящие магией красные глаза без зрачков, потому и казалось, что они слепы. Они водились среди голых скал к западу от Медвежьего холма, и как стада в долине нагуляют жиру, так жди нападения. Не столько сожрут, сколько перережут. На людей они нападали всегда. Хитрые твари, логова их найти очень трудно, они куда сильнее белых красноухих псов, которые на охоте не щадят своей жизни и отважно бросаются на любого врага.

Было еще две стражи у Провала. Дед пообещал, что следующие стражи уже будут у самого глубокого выхода, где твари посерьезнее, и где сам дед порой стоит вместе с воинами — когда вдруг начинают старшие твари лезть.

Старший удивился, что никакого трепета душевного не испытывает. Привык, наверное. Жизнь как-то незаметно вошла в накатанную колею — чтение, стража у Провала, ночная охота. Наверное, в конце концов он затосковал бы от однообразности и снова его потянуло бы задавать вопросы, что-то искать, выяснять, но пока он еще не устал. Дед был доволен, ибо не дело короля что-то менять, сколь бы мучительные вопросы тебя ни терзали. Есть королевский долг, и изволь его выполнять.

Привыкнет.

Но пока парень еще может позволить себе роскошь задавать вопросы и стремиться к приключениям. Пускай его, так скорее перебесится и успокоится. А там у дочери в холме целый веночек красивых девиц, как она написала, и отвлечь мальчика от всякой зауми они сумеют.

Вот так незаметно и приблизилась ночь новолуния, и дед велел седлать самых быстрых и выносливых коней. Он отобрал десять самых доверенных своих воинов и велел всем надеть лучшие одежды, взять лучшее оружие.

— Возьму из коней своих самого быстрого..., — снова напевал дед, и был он весел.

Выехали еще засветло, когда солнце только-только зашло. Старший уже понял, что приставать к деду с вопросами бесполезно, а воины дедовой свиты в ответ только усмехались. И Старший решил набраться терпения.

Они ехали на север. Спустились в лощину между двумя холмами, и принц вдруг понял, что они едут к границе земель Ночных. Местность круто спускалась вниз, к заросшей лесом всхолмленной равнине, которую рассекала, уходя к далекому морю, неширокая река. Она брала начало из озера у подножья холмов, а в озеро стекались ручьи — одни сбегали с холмов, другие били из-под земли. Красивое было место. Недаром это озеро облюбовали лебеди. Именно здесь в свое время принц подстрелил дневную тварь с перьями, острыми как бритва, потому, что она нападала на лебедей. Слишком красивые птицы, чтобы позволять их убивать. У принца при виде лебедей всегда сладко дрожало сердце.

Они обогнули озеро и выехали на широкую тропу, тянувшуюся вдоль реки.

— Чуть дальше пойдет ровный камень, — обернулся к внуку дед. — Там поскачем во весь опор, как ветер! Чтоб успеть до рожденья луны!

— Мы так надолго?

— А кто знает? Может, надолго, может, нет. Не думай, смотри на земли Дневных! Большая ли разница? Ветер везде один, и луна везде одна! Ай, как же вольно мне, как же хорошо мне!

На широкую дорогу они выбрались перед рассветом, и остановились в глубокой лощине в лесу, в густой тени, чтобы переждать день. Двое воинов незаметно ушли держать стражу, но мимо них за весь день никто не прошел. Глухие, малонаселенные это были места. Запах моря усилился, в тугом соленом ветре слышался низкий ритмичный гул, подобный ровному дыханию.

Когда вторая ночь приблизилась к половине, они выехали из леса на каменистую равнину, поросшую жесткими пучками какой-то травы. Дед остановился, снял с пояса рог и долго, протяжно затрубил. И почти сразу же где-то вдалеке отозвался другой рог.

— Нас ждут! — захохотал дед. — Вперед! Вперед!

— Куда мы? — не выдержал Старший. — Что там?

— Усадьба, — показал дед на еле виднеющиеся вдалеке огни. — Нас ждут.

— Кто?

— Увидишь! — засмеялся дед.

«Неужто кто-то из наших живет так далеко на землях Дневных? Почему бы и нет, может, там тоже есть выход из Провала, надо же кому-то его стеречь... Но на землях Дневных... хотя тут так безлюдно...».

— Видишь? — дед показал куда-то вперед. — Там море.

Старший посмотрел вперед. Далекая черная полоса на горизонте сливалась с таким же черным небом. Где-то там, далеко-далеко за пределами зрения, зеленовато мерцает Стена.

Его вдруг неудержимо потянуло к морю. Но дозволит ли дед? И можно ли им тут задерживаться? Старший не стал спрашивать — пусть будет как будет, а потом когда-нибудь он еще приедет сюда.

— Ну, вперед! — воскликнул дед, и они помчались туда, к огням усадьбы. Лес тянулся по правую и левую руку, в неглубокой низине, а река, огибая широкий и гладкий каменный язык, уходила к морю, в черноту.

Навстречу им выехали четверо людей, зачем-то с факелами, и дедовы телохранители весело обменивались с ними приветствиями, как со старыми знакомыми. И только тут Старший понял, что это — Дневные, и потерял на некоторое время дар речи. Ощущение было такое, что его в чем-то обманули, или заманили в ловушку, короче, выставили полным дураком. С другой стороны, сердце колотилось от восторженного любопытства, и он во все глаза смотрел на Дневных.

То, что они от Ночных по виду не отличались — разве что кожа была смуглее, да зрачки в темноте расширялись почти на всю радужку — даже немного разочаровывало. Одежда другая — да мало ли как человек пожелает одеться? Ну, кони непривычной масти — в Холмах все были белые или вороные, а здесь были все больше медной окраски с темными гривами и хвостами — потом он узнал, что Дневные такую масть называют гнедой. А так — люди как люди.

Они смеялись, о чем-то говорили с дедом и телохранителями и совсем не смотрели на Старшего.

Усадьба представляла собой большой каменный дом, окруженный хозяйственными постройками и высокой крепкой стеной. У реки виднелись мостки, на берегу лежало несколько лодок, и одна, побольше, с парусом, стояла на приколе. На берегу горел костерок и сидели несколько человек с оружием. В темноте, за кругом света, молчаливо и настороженно лежали большие черные мохнатые псы. В усадьбе же поднялся собачий лай, суматоха — гости приехали!

На дворе было светло от факелов. Дед спешился, бросил поводья подбежавшему слуге и пошел к дому, навстречу высокой и крепкой женщине в темно-синем платье с большой золотой застежкой у горла. У нее были светлые волосы под синим платком с золотой вышивкой, схваченном на лбу золотой тесьмой. Скуластое лицо горело румянцем и весело блестели приподнятые к вискам небольшие светлые глаза.

— Привет и добро тебе в моем доме! — звонко крикнула женщина, протягивая руки. — Привет тебе, Тарья из Холмов!

— Привет и тебе, почтенная хозяйка Керинте. Благо твоим домочадцам, и стадам, и полям, и ладьям! Как и обещал, приехал в новолуние. Привез подарки и гостя, о котором говорил! — Дед подтолкнул Старшего вперед. Он поклонился — вышло, наверное, неуклюже. Но он все никак опомниться не мог.

Госпожа Керинте благосклонно кивнула. У нее была красивая, царственная улыбка.

— Твоя кровь, вижу. И уж почти жених! — засмеялась она. — Идемте же в дом, будьте гостями!

«Так вот за что просил не осуждать дед... У моря дом ее, у моря... Ах ты! Двух жен пережил, и вот — Дневную себе завел! Ну и дед!»

Старший не мог ничего поделать с собой — сейчас он восхищался дедом. Просто восторгался.

Глава 6

Внутри прямо посередине большой залы в каменном очаге горел огонь, по стенам в железных держателях горели масляные светильники. По меркам Ночных тут было очень светло, Дневным же было темновато. Пахло можжевеловыми ветками, смолой, жареным мясом, горелым маслом и псиной. Грубый запах — но Старшему это все почему-то нравилось. В этом запахе было что-то простое, надежное и сильное.

За длинным столом уселись гости, слуги на оловянных блюдах разносили жареное мясо, свежий хлеб, овощи и кашу, в кубки лилось вино. Хозяйка сидела рядом с дедом во главе стола, и любезничали они, словно были мужем и женой, и никому это в досаду не было. Когда же столы унесли, и все расселись на длинных лавках вдоль увешанных гобеленами и оружием стен, дед велел принести подарки. То были застежки и запястья, кольца и серьги, цепи и пряжки, и никто из сидящих в зале не остался без подарка, даже челяди перепало.

А потом госпожа что-то шепнула невысокому ничем не приметному человеку в зеленом плаще. Тот кивнул и встал, и только тогда Старший увидел, что половина его лица изуродована страшным ожогом. Он пытался прикрыть его длинными не слишком густыми волосами, но все же скрыть этого было невозможно. Он вышел куда-то во внутренние покои, а когда вернулся, в руках его был кожаный футляр. И из него он достал маленькую арфу, уселся на услужливо поставленный для него резной стул между очагом и креслами хозяйки и деда, и задумчиво стал перебирать струны, готовясь запеть.

Надо сказать, что разговоры притихли, люди поглядывали на певца уважительно, даже с некоторым благоговением. Хозяйка что-то шепнула своему домоправителю, как успел узнать Старший, и через некоторое время слуга принес большой кубок с каким-то горячим питьем и поставил на пол рядом с креслом певца. А тот сидел, закрыв глаза и прислушиваясь к чему-то недоступному для остальных, чуть кивая и сдвинув брови. А когда он открыл глаза, Старший вздрогнул — они еле заметно светились. А певец оставил арфу, отстегнул застежку у плаща, сбросил его на пол, радостно улыбнулся, от чего его обожженная половина его лица жутковато исказилась.

— Госпожа Яблок!

Приходи в мой белый сад, как взойдет звезда!

Госпожа Яблок!

Приходи, не оставляя

На росах следа!

Приходи в белом венце,

С лебедиными крыльями за спиной,

Белой рукой коснись ветвей,

Чтобы яблоки горели на них

Стаею снегирей!

Господин Ветра!

Твои синие крыла поют в небесах!

Господин Ветра!

Напои дыханьем своим

Белые паруса!

Чтоб летела ладья к родным берегам,

Где зарей горит окоем!

Где под тяжестью яблок гнутся

Ветви в саду моем!

Госпожа Моря!

Госпожа стремительных рыб и тяжелых китов!

Госпожа Моря!

Сбереги ладью

От погибели и штормов!

Пригони в крепкие сети

Трепещущего серебра!

Мне же на берег выплесни с темной волной

Солнечного янтаря!

Старший невольно поднес руку к лицу, чтобы стереть холодные соленые брызги. Он никогда не испытывал такого ощущения, слушая песни Холмов, какими бы прекрасными они ни были, как бы ни было отточено мастерство исполнителя, как бы ни брали они за душу. Никогда не было такого, чтобы он чувствовал ветер в волосах, прикосновения падающих яблоневых лепестков и брызги морской волны на щеке, и даже после того, как отзвенели струны, он некоторое время еще слышал шум волн.

— Будь благословен Нельрун, — воскликнула госпожа Керинте. — Давно не слышали эти стены настоящей песни Радости!

Нельрун вежливо склонил голову, отпил из кубка.

— Не хочу сегодня петь ни песни Плача, ни песни Сна — пусть радость будет в этом доме до самого утра, пусть будут благословенны его стены, пусть будет благо хозяйке, ее домочадцам, и скоту, и ладьям, и да пребудет со всеми, кто ныне пирует здесь, удача на долгие годы!

— Ух ты! — зашептал кто-то сзади Старшего. — Благословение барда!

А Нельрун снова запел.

Он долго пел — песни Смеха и Пляски, песни Здравия и Благословения, Спокойствия и Грусти, а за ними снова — Веселья и Добрососедства.

А когда все порядком устали, и Нельрун, получив золотое запястье от деда и дорогой кубок от хозяйки, вернулся к очагу, он вдруг посмотрел в глаза Старшему и запел — но слышал его только Старший.

Он не слышал слов, он даже и мелодию не вспомнил бы — он видел все, что рассказывал певец. А он пел и смотрел прямо в глаза Старшему.

...Живет на свете морской народ — полурыбы-полулюди. Раз вышел в море молодой рыбак и попал в бурю. Лодку его перевернуло, и стал он тонуть, но морская дева спасла его и вынесла на берег. Полюбила она молодого рыбака, и часто встречались они, и приносила она ему со дна морского разные драгоценные диковины, а ее братья отгоняли от его лодки злых морских тварей.

Но молодой рыбак недолго любил морскую деву, и однажды не пришел он на берег. Долго она ждала его, а потом рассказали ей птицы, что он женился на богатой наследнице, потому, что ей принес он диковинные дары со дна морского, которые ценятся среди людей очень дорого.

И вот тогда морская дева села на скале и запела свою горькую песню. И затихло море, и страх повис над ним, потому, что пробудила она морского змея с красными глазами. А потом запела она другую песню — песню тоски, и поднялся ночью молодой рыбак, и покинул ложе молодой жены, и пришел к берегу. И морской змей убил его и ушел на дно.

И больше никто не видел морской девы...

«Но морского народа ведь нет!»

«Нет. Но ведь красивая сказка?» — ответил в его голове голос Нельруна.

«Красивая. Но ведь это неправда».

«Неправда в песне никогда не сбывается, и это хорошо».

«А правдивая песня?»

«О, она много может. Но все равно — выдумка иногда так прекрасна!»

Старший покачал головой. В Холмах не очень одобряли выдумки. Разве что в детских сказках, да и то лучше, если они будут назидательными. А тут он ощущал выдумку как нечто настолько настоящее, что даже страшновато становилось. Это — магия Дневных?

«Я хочу говорить с тобой».

«Охотно. Но сначала пусть закончится пир и люди разойдутся отдыхать. И я буду готов говорить с тобой».

Нельрун отвел взгляд — и Старший перестал слышать его мысли.

Когда небо начало еле заметно светлеть, пир сам собой угас, и люди разошлись. Дед удалился вместе с хозяйкой. Старший и Нельрун остались в опустевшем длинном зале у очага.

— Ты маг? — жадно, торопливо начал Старший, забыв обо всяком вежестве. Он дрожал от нетерпения и желания узнать все, что только можно. — У тебя светятся глаза, и ты говоришь мыслями!

Нельрун покачал головой.

— Нет, я бард. У нас нет магов. — Нельрун протянул руки к огню, глядя в пламя неподвижным взглядом. Старший заметил, что он старается сидеть так, чтобы к Старшему была обращена необожженная половина его лица. — Сдается мне, это ты маг, как и твой дед.

Старший смутился.

— Я еще плохой маг.

Нельрун улыбнулся живой половиной лица.

— Прости за вопрос, но как это с тобой случилось? — осторожно спросил Старший.

Нельрун понял.

— Дракон. Я струсил, и песня не удалась, — ответил он.

Старший внутренне поежился. Драконы Провала не жгли огнем, но это были самые жуткие из старших тварей, которых Провал порой выблевывал в мир.

— Вы творите магию песней?

Нельрун пожал плечами.

— Если ты называешь магией то же, что и я, то да.

— Но это же долго.

— Не спорю. Зато мощно.

Старший засмеялся. Потом снова посерьезнел. — Как у тебя глаз уцелел — понять не могу.

— Он не уцелел, — просто ответил Нельрун. — Королевский дар. Король глаз мне вернул, хотя красавцем я уже не буду никогда.

— Королевский дар?

Нельрун медленно повернул голову к Старшему.

— А что?

— Что такое королевский дар?

Нельрун ответил не сразу, словно не мог понять — как же не знать, что такое дар?

— Ну, дар! Королевский дар!

Старший покачал головой.

— Не знаю. Расскажи.

Нельрун так удивился, что повернулся лицом к Старшему. Огонь плясал на его обожженной щеке, глянцевой и страшной.

— Истинный король обладает королевским даром. Это сродни чуду, потому, что его никак иначе нельзя объяснить. Этот дар передается от прежнего короля к новому — от отца к сыну или преемнику, ибо нет короля без королевского дара. Вот. Разве у вас не так?

— Нет, наши короли проходят королевское испытание. И лишь тогда король считается королем.

— У вас что, король не наследует отцу?

— Наследует, но он все равно должен пройти испытание. Так заведено. — При мысли об испытании у Старшего кольнуло в сердце. Отец умрет через семь лет. А он еще ничего не сделал, чтобы понять, почему он должен умереть и что его убьет... Когда же придет письмо от брата, он должен написать, сколько камней в королевском узоре...

Нельрун покачал головой.

— Надо же, как все странно.

Воцарилось молчание. Трещал потухающий в очаге огонь. Старший тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

— Расскажи мне о песне.

Нельрун снова отвернулся.

— Хорошо. Но было бы справедливо, если бы ты мне тоже ответил на несколько вопросов. Если, конечно, не сочтешь, что это будет во вред Холмам.

— Думаю, и ты не обо всем расскажешь мне.

— Да я и не знаю всего. Я просто бард, и не из лучших..., — он сунул в огонь щепку и смотрел, как она загорается и обугливается. — Тонкая, не удержит огня... Ну, слушай. Я младший сын в семье. У меня еще трое старших братьев и две сестры.

Старший покачал головой. Он знал, что у Дневных много детей, но чтобы так много, он и помыслить не мог!

— Из родительского имущества мне в лучшем случае собака бы досталась, — усмехнулся он. — Или кот. В общем, кормиться из милости от родных мне не хотелось. Я мог бы и не стать бардом. Я ведь даже прослужил лет пять на восточной окраине. Я был на хорошем счету, меня уже и десятником поставили, со временем я бы стал командиром заставы, а потом получил бы от короля надел на окраине, завел бы семью... Но тут наш бард обнаружил, что у меня есть способности и начал меня уговаривать учиться. Барды всегда нужны, а уж на окраине тем более. И вот тут пришлось мне помучиться с выбором. Воинская моя карьера налаживалась, а на барда пришлось бы обучаться с нуля. Зато я получил бы такие знания, каких иначе нигде не получишь. Повидал бы столицу Восточной четверти, Вирайну — там школа бардов. А потом и в королевскую столицу мог бы попасть, в Коллегию. Даже если бы я и не стал бардом — а я был уверен, что стану непременно — точно научился бы многому. Тогда мне и на окраине стражу нести было бы куда легче, и продвинулся бы я быстрее. А то стал бы пограничным бардом, а уйдя на покой сделался бы наставником бардов. Словом, сплошная выгода. — Он улыбнулся. — Будь я старшим сыном, может, и не согласился бы. Но я младший, мне и терять-то нечего.

Он снова замолчал. Огонь потухал, небо в дымовом отверстии наверху начинало светлеть.

— Я учился в школе в Вирайне. У меня был за плечами боевой опыт, так что о тварях я знал не из книжек. Когда же на второй год началось обучение стихосложению, я было подумал, что тут все и кончится. — Он с какой-то смущенной улыбкой посмотрел на Старшего и сказал чуть тише, чем прежде: — Убоялся я великих тайн стихосложения. Ну, никогда я этого не умел и думал, что это все идет не от головы, а от сердца. А какое «от сердца» у окраинного стража? Я ж не восторженный юноша, который плачет от умиления, взирая на лепестки вишни, — с легкой насмешкой проговорил он. — Да и стихов отродясь не читал и терпеть не мог. Как бы то ни было, помогли мне мое упорство да нежелание опозориться перед нашим бардом, который все же что-то увидел во мне. А еще помог наш наставник, который уроки наши превратил в игру. Мы собирали слова, как мозаику.

Старший вздрогнул, снова вспомнив об испытании и королевском узоре.

— Мы перемешивали их, а потом пытались найти смысл в полученной мешанине, играли со смыслами и образами, — он прищурился, и на живой половине его лица нарисовалась такая нежность, что Старший затаил дыхание. — Вот так я и научился складывать слова и стал рифмачом, но не поэтом и не бардом. Но меня оставили учиться дальше..., — он повернулся к Старшему всем своим полулицом. Или недолицом? — Меня учили основам музыки, и мое любопытство помогало мне. У меня всегда так было — сначала все идет с трудом. С кровью, тяжко до слез, а потом вдруг настигает какое-то откровение, в душе начинает звенеть радость и восторг, и все получается само собой. Я до сих пор не понимаю, как это произошло, но однажды я сложил свою первую песню, и была это песня Радости. Так я и стал бардом. В королевскую столицу я так и не попал, — усмехнулся он. — Мог бы, да не стал, мне скорее хотелось попробовать себя на окраине, и я вернулся на свою заставу... — А потом, — каким-то неприятным будничным голосом сказал он, — нобиль Ранфирен прислал просить помощи барда. В его землях драконы всегда были, а на сей раз его люди, видно, прозевали кладку, вовремя ее не уничтожили, и твари расплодились. Мало того, дракониха еще свой выводок не разогнала жить самостоятельно, а в таком случае имеешь дело с пятком-другим уже крупных тварюг и разъяренной мамашей...

Нельрун снова повернулся к Старшему всем своим страшным лицом.

— Меня учили облекать силу в слова и песню... Надо сосредоточиться. Нельзя трусить, нельзя отвлекаться. Нельзя смотреть в глаза дракону, — он заговорил сбивчиво, быстро, задыхаясь. — Песня, она медленная... Если бы я умел, как вы, как твой дед... Но если бы у меня все вышло, я бы уложил эту дракониху, да, я бы мог... Но я испугался. Я думал о том, как много мне теперь дано, со всем с этим всем только жить да жить, и я дрогнул... Словом, я совершил ошибку, которую бард совершает раз в жизни.

Старший взял его за руку. Нельрун словно очнулся. Он дрожал.

— Да, что-то я... сдавать начал... Я все же сумел отвлечь дракониху. Хотя бы на некоторое время, но у нее же есть такой... шепот..., — он помотал головой. — Не хочу вспоминать, не хочу! Я не должен был слушать. Я поддался и попал под ее чары. Но пока она занималась мной, ребята Ранфирена ее прикончили... мы, можно сказать, убили друг друга, — он усмехнулся. — Тварь дохнула пламенем мне в лицо. Я умирал. Барды меня вылечить не смогли, разве что не дали умереть, пока Ранфирен вез меня в столицу. Он просил короля явить дар, я остался жив, и глаз у меня видит. Но большего и король сделать не смог.

Вот я и решил уехать куда подальше от людных мест, чтоб уродство мое поменьше народу видело. И чтоб о моем позоре рассказывать не многим приходилось — я же не могу врать, я бард. Про женитьбу уже не думаю. Заработка мне на жизнь хватает с лихвой, авось, твари мне не руки-ноги отожрут, а сразу голову, и доживать в ничтожестве не придется. Вот и все. Еще хочешь о чем-нибудь спросить?

— Кто такие выродки?

— А что ты о них знаешь?

— Ничего, — честно ответил Старший. — Просто когда мы с братом были совсем маленькими, в холмы пришли не очень хорошие Дневные, — осторожно сказал он. — Они хотели похитить кого-нибудь из нашего народа, и это как-то было связано с выродками. Честно говоря, я подслушал, — потупился Старший. — Меня в эти дела, конечно же, не посвящали. — О том, как кончили эти Дневные, он говорить не стал.

Нельрун тихо выругался.

— Это все слухари клятые.

— Кто?

— Да Сайрим со своей шайкой. Они говорят, что слышат шепот богов. Это они пугают выродками.

Старший уставился на Нельруна.

— Как такое может быть, ведь боги спят?

— Вот и я так же думаю, — медленно проговорил Нельрун.

Шепот. Это слово — шепот — заставило Старшего вздрогнуть. Это бездна шепчет, но не боги! Боги же благи! Он посмотрел в глаза Нельруну — тот не отвел взгляда.

«Что ты скажешь о богах?»

Он уже позабыл о выродках. Боги были важнее.

Мысли Нельруна вспыхивали картинками перед внутренним взором Старшего.

Дерево среди пустоты, переплетенные корни. Дом на холме, окруженный стеной и бескрайней водой. Девять братьев и сестер, и десятый брат, похожий на черную тень. Женщина в вихре белых лепестков, с белыми крыльями и полным красных яблок подолом. Другая, в серебряной чешуе и с бездонными синими глазами. Синекрылый мужчина, смеющийся, раскинувший руки в небесах. Зеленоглазый юноша с волосами цвета солнца и венком на голове, шагающий по травам, не приминая их. И другие образы и лица, смутные, странные — только эти четверо были четкими. У Старшего зашевелились волосы на голове, когда он узнал ожившие рисунки из старой книги детских сказок.

«Это же просто сказки!»

«Сказки никогда не бывают «просто сказками»».

«Это... боги?»

«Барды так считают», — уклончиво ответил Нельрун, и отвел взгляд. — Барды считают, что в сказках отголоски нашей ранней истории. О том, что было до Грозовых лет и Стены, — сказал он уже вслух.

— Ты будешь учить меня?

Нельрун улыбнулся так, словно учить Ночного было его самой заветной мечтой. Может, и так.

— А ты уверен, что ты, Ночной, сумеешь овладеть наукой Дневных?

— Я хочу попробовать. Все же мы — две ветви одного народа... Я понимаю, что, возможно, и не получится, что просто не дано. Но попробовать-то можно? Да, слушай, а вот бы посмотреть, как твоя песня подействует на тварей Провала?

Нельрун рассмеялся.

— Это будет занятно...

— Ты ведь не боишься нас, верно?

— Нет, — покачал головой Нельрун. — Есть те, кто боится, я — нет. Я смотрел в глаза дракону, поверь мне, ты не так страшен. Я и выродка не испугаюсь.

— Да, кто это?

Нельрун дернул плечом

— Про слухарей я говорил уже. Бред, — хмыкнул Нельрун. — Но их слушают. Чернь тупа и падка на всякие бредни. А эти лезут всюду — и в Коллегию бардов, и ко двору, и все стращают, стращают... Понимаешь, юноша, они выискивают людей, которые как бы между Ночными и Дневными. Их и называют выродками.

— Как это?

— Вот и я не понимаю до конца. Да и будь такое, чем они могут быть опасны? Хотя мы с вами давно уж разошлись и поглядываем друг на друга с опаской, это не мешает нашим мужчинам и женщинам спать друг с другом.

Старший покраснел, поняв намек.

— И дети от таких браков всегда были. Мало есть знатных родов, в жилах которых не текла бы ночная кровь. И что? Люди как люди. Так вот, слухари говорят, что такие люди опасны, потому что не принадлежат ни Ночи, ни Дню, а чему-то еще. Чернь, как понимаешь, на всякие страшные слухи падка. И начали тут чистоту крови вычислять, пару раз погромы были. Хорошо, что государь у нас хотя и молод годами, но жить привык своим умом и нравом суров. Хватило пару раз перевешать зачинщиков, чтобы остудить дурные головы. Однако капля и камень точит, сам понимаешь.

— Ты еще и из-за этого уехал в глухомань?

— Ну, да. Я не видел выродков, не верю в них и не боюсь. Я слухарей боюсь. Есть в них какая-то гниль, а что именно — сказать не могу... Я и уехал туда, где дышать полегче. Вот, нанялся я на службу к госпоже Керинте — ее люди в море часто ходят, а там твари те еще.Я не знал, что у нее милый из Холмов, так что мне, считай, нежданно повезло, — он улыбнулся, но уже через силу, его неудержимо клонило в сон.

А Старший был настолько взволнован, что спать не хотел совсем и молча сидел у очага, воззрившись на угли. Алое перебегало по ним, словно вздох, билось в еле уловимом ритме, подобно крови в жилах. Огонь всегда казался Старшему живым.

В голове его копошились вопросы. Он ощущал почти физически смятение души Нельруна, который тоже жаждал ответов, но порой задать вопрос так трудно, так трудно сложить слова, даже барду... А говорить из разума в разум всегда сложно и от этого страшно устаешь...

Когда солнце поднялось высоко и заглянуло в дымовое окошечко, оба — бард из Дневных и наследный принц Холмов спали рядом на широкой лавке у стены, под одним плащом.

Глава 7

«Здравствуй, дорогой мой брат.

Спасибо за портрет, как понимаю, это работа одной из маменькиных девушек? Ты смотри, остерегайся! Девица явно по тебе вздыхает. А мою носатую персону, тутошним мастером увековеченную, я тебе с отцом передал.

Вот не понимаю, почему отец не желает, чтобы мы виделись? Хотя бы раз в год? Во время королевского объезда? Впрочем, он государь, ему виднее.

Спасибо тебе за королевский узор. Все оказалось, как я и предполагал. Королей у нас двадцать восемь, а камней — девятнадцать. Все началось во времена Девятого короля. С чего, зачем, почему? Вот загадка, над которой я безуспешно ломаю голову. Но у меня нет никаких иных сведений, кроме тех, что есть в Холмах, а этого явно недостаточно. Мне кажется, что тогда произошло что-то очень важное, чего мы не можем увидеть, понять... Для этого надо, как бы это сказать, подняться на холм, а мы стоим у его подножия. Только что за холм, с чего начать? Возможно, придется просмотреть хроники каждого из холмов, вдруг в них что-то будет? Я бы и в Мертвый холм полез, если бы пришлось (не приведи боги). Может, ты что-нибудь сообразишь, а? Я уже совсем запутался.

Впрочем, все равно сейчас я ничего больше дельного по этому поводу не скажу. Тебя там еще женить не задумали? А то как твои письма почитаешь, так за тобой прямо-таки охота идет.

Отец сказал при последней встрече, что на следующий год он заберет меня домой. С одной стороны, жду не дождусь, с другой стороны — привык к здешним людям и нравам. Чую, разрываться мне от печали и тоски на две части. Будет меня тянуть на север, ничего не поделаешь.

А когда вернусь, будем вместе стоять у Провала, как положено воинам. И — помнишь, всего три года осталось. А я еще так ничего и не придумал.

Ладно. Скорее бы встретиться, брат.»

Младший свернул письмо и положил его в большой ларец, к остальным своим самым дорогим вещам. По сути дела, это были те же самые мальчишеские сокровища, которые в детстве они с братом прятали от всех. Письма, странное перо дневной твари, красивые камни, горсть круглых тяжелых гладких семян, привезенных Дневными с юга и взятых на Торжище за какую-то мелочевку, ремешочки с бусинами, подаренные материными девушками, два засушенных цветка из их писем и прочий милый сердцу хлам.

Он обвел взглядом комнату. Когда-то она была их детской, хотя от прежней обстановки остались только гобелены на стенах с картинами из каких-то легенд, которых никто уж и не помнил. Он подошел к стене — теперь он был настолько высок, что мог посмотреть прямо в глаза вытканному на гобелене воину с пылающим мечом. А когда-то он смотрел на него снизу вверх.

Эти годы были полны трудов и учебы. Он понимал, что из него не выйдет ни мага, ни ученого, да он и не стремился. Долг мужчины — стоять у Провала, и к этому он готовился.

После отъезда брата он страшно тосковал, словно потерял половину себя. Хотя теперь и отец, и мать принадлежали только ему, не было того, кто родился всего на минуту раньше его — Старшего. Словно вдруг исчезла какая-то преграда, в тени которой он был не виден, и теперь все смотрели только на него и чего-то ждали — как прежде от Старшего.

Он никогда столько времени не проводил с отцом. Все то внимание, которое должно было достаться Старшему, теперь принадлежало ему. Нельзя сказать, чтобы это было всегда прекрасно и приятно.

— Теперь тебе за двоих достается, парень, — говорил капитан Винадда, когда Младший, шатаясь от усталости, выходил из фехтовального зала. — Ты только утешайся тем, что твоему брату сейчас достается не меньше, потому как дед твой его еще и в тайной науке гоняет.

Младший пытался улыбнуться, но не очень получалось.

Он радовался утренней усталости, потому, что валился в постель и спал до заката и не думал ни о чем.

Отец теперь часто брал его в леса, чтобы охотники обучали Младшего выслеживать тварей, распознавать места их гнездовий, знать виды и повадки каждой из них. Но к Провалу он попал очень не скоро, а ему хотелось показать себя, ему хотелось подвигов. Он думал, что готов, почему же его не берут? Когда Младший спрашивал — почему, отец отвечал, что умение ждать — редкая добродетель, но необходимая для воина. И Младший ждал, и ждал, и ждал.

И ждал писем от брата, которые потом перечитывал по много раз и прятал в своем ларце для сокровищ.

Не было прекраснее ночей, чем те, когда они с отцом летели на конях лунной масти по затянутым туманом полям, а за ними молча мчались белые красноухие псы, и трубил рог, а золотая звезда Кошачий Глаз пронзала теплым мерцающим лучом туманы. А за плечом весело переговариваются отцовы охотники и телохранители и смеются его, Младшего, друзья и девы и дамы из материнской свиты.

Матушка Нежная Госпожа Диальде собрала вокруг себя Драгоценное Ожерелье, дабы в этом прекрасном и утонченном кругу Младший учился вежеству и высоким искусствам, как и подобает знатному юноше. Ценить высокие искусства он научился, но сам преуспел лишь в танце. Но любой певец или стихотворец много отдал бы, чтобы услышать похвалу принца. Он всегда был настолько искренен, и восторг его был так ярок и горяч, что это оказывало какое-то магические действие на людей, заставляя любить его без причины.

Но за девами и сыном Нежная Госпожа следила зорко — незаконных детей мужеска пола быть не должно. Это может нарушить спокойное течение жизни в Холмах. Смут не хотелось, довольно того, что эти Тэриньяльты, потомки незаконного сына первого государя, вообще существуют на свете.

Тэриньяльты... Отец много говорил про них. Он и досадовал на них, и уважал эту странную породу. И порой говорил — придется с ними породниться. Куда ни кинь, придется.

Принц не раз видел их в деле, а вот на пирах они появлялись очень редко. Очень бледнокожие, с белыми как лунный свет волосами и огромными темными глазами. Они были красивы, бесстрастны и молчаливы. По подземельям они двигались бесшумно и быстро, как тени, видели чуть ли не в полной темноте, в бою были молниеносны. Они держались друг друга, были очень дисциплинированы. Как стража Провала они были безупречны. Они знали подземелья и следили за новыми червоточинами, которые проедала в чреве земли бездна. Самым удивительным было то, что среди них было в обычае допускать к Провалу женщин. Младший сам видел нескольких лучниц и женщин — боевых магов. Это было странно, немыслимо, но таков был их обычай.

Они были иными, потому и казались опасными. «Наверное, вот так и мы кажемся чужими и опасными Дневным, да и они нам», — думал принц. Хотя о Дневных он думал мало — юноши Холмов думают о сражениях с тварями, что живут на поверхности земли, и о тварях Провала, о славе, которая будет вечно жить в песнях и хрониках Холмов, и о восхищенных взглядах прекрасных дев.

А стоять у Провала Младшему пришлось, как и полагается юноше, с четырнадцати лет. Сначала у самых безопасных выходов, а под конец уже и самой пасти Провала, куда их с братом однажды в детстве приводили по приказу отца...

Он предпочитал об этом не вспоминать. И просто нес стражу у Провала.

И ждал брата. Он приедет, и они все же сумеют вместе повернуть судьбу отца. Вдвоем — обязательно. Только бы поскорее он вернулся.

Одно беспокоило — за все эти годы они не виделись, только обменивались письмами, пусть и часто. А в письмах люди совсем не похожи на себя в обычной жизни. И Младший опасался, что встретившись с братом, он увидит незнакомого человека.

А время шло, и встреча близилась.

Стояла глубокая зима. Глубокая — с глубоким пушистым снегом, с глубокой тишиной, с глубоким покоем. Младший в такую пору ощущал в душе радостное благоговение и спокойствие. Зимние твари были опасны, но немногочисленны, ночи были чисты, холодны и прозрачны, цепочки звериных следов на снегу рисовали замысловатые узоры. Дивное, чистое время, похожее на низкий долгий торжественный аккорд. Он любил выбираться в такую пору из холма совсем один, чтобы никто не мешал слушать тишину, ощущать морозную свежесть воздуха, припахивающего разрезанным арбузом — дорогим плодом Дневных с юга, слушать нежный хруст снега под ногами и жалеть неповторимое изящество недолговечных снежинок. А в небе стояла в радужном ореоле луна — к утру на землю спустится мороз.

Озеро, у которого они с братом даным-давно, уже почти в незапамятные времена встретились с дневной тварью, было затянуто темным льдом, в котором блестящими кинжалами стояли замерзшие рыбы. Ветер сметал с него снег, и можно было смотреть в жутко-притягательное ледяное окно, ничуть не похожее на Провал, но все равно загадочное. Дно — какое слов, дно! Предел, ниже которого не опуститься. Что там? Темные водоросли, камни и рыбы или чудовища, в тупой жажде жрать и плодиться стремящиеся на живую кровь? Разум или тупое стремление жрать и жить? Нет, это уже о Провале...

Принц провел рукой по лбу.Красота ночи отдалилась, он вздохнул. Ах, кто бы сумел описать эти минуты покоя и торжественного восторга, возвышающего душу? Ничего бы для такого поэта не пожалел. Ничего бы не пожалел...

— Эй!

Младший резко обернулся, повернул коня. Очарование ночи мгновенно исчезло, он разозлился. Ну каким же надо быть бесчувственным негодяем, дураком, тупицей, чтобы нарушить этот хрупкий момент красоты?

С ветвей посыпался снег, потом в туче белой холодной пыли с радостным воплем по склону на заду скатился кто-то в белом. Конь попятился, всхрапнул. А этот, в белом, вскочил, смеясь, отбрасывая с лица длинные черные волосы.

— Привет, братец!

Младший несколько мгновений непонимающе пялился на этого высокого, насмешливого, незнакомого человека. А тот стоял под мутной зимней луной и улыбался во весь рот.

— Не узнаешь? Не узнаешь! А это я! А я твой брат!

И была эта улыбка и этот смех такими заразительными, что Младший тоже рассмеялся и спрыгнул с седла, бросившись обнимать брата. Ну, нельзя было не узнать этого смеха — как и глаз, и длинного материнского носа, и тяжелых черных материнских волос.

— А это ты! А ты мой брат! А я — вот! И я твой брат тоже!

Оба покатились по снегу, хохоча, и хлопая друг друга по спине.

— Нет, погоди, — отфыркиваясь, сказал Старший, когда они скатились совсем вниз, почти к тем самым зарослям, на опушке которых десять лет назад столкнулись с инхья и рыжим уродливым охотником. — Погоди, я хочу на тебя посмотреть.

— Ну, смотри.

Оба сели в снег, вглядываясь друг в друга. Они не были похожи друг на друга, но у обоих были глаза Лунного рода — рода королей. Опаловые, с плавающей зеленой искрой.

— Ну, как ты жил? — отдышавшись, сказал Старший. — Я письма твои читал, но ведь ты в жизни другой, люди всегда разные в письмах и в жизни! Говори, я хочу тебя слушать!

— Ты соскучился по мне? — спросил Младший.

— Страшно, — признался Старший. — Просто-таки истосковался. Изголодался! Но, понимаешь, я боюсь, что все поменялось. Я же помню тебя мальчишкой, но теперь я взрослый.

— И я тоже этого боюсь.

— И родители тоже будут другими.

— Но ведь ты видел отца и мать.

— Да, два раза в год! И письма. Но ты сам понимаешь — это только письма.

— Ты боишься.

— Как ты догадался! — круглые брови взлетели вверх.

— А я поумнел, — вздернул голову Младший.

Снова оба расхохотались.

— Давай.

— Что — давай.

— Давай позвеним мечами.

— Зачем? — удивился Младший.

— Мне надо, — с непонятным нажимом ответил брат.

— Ну, хорошо. — Младший встал, отряхиваясь. Что-то холодное, неприятное коснулось души. Неужто между ним и братом легла какая-то тень? Из-за долгой разлуки или еще чего?

Старший достал из-за пазухи черный платок и начал завязывать глаза.

— Это зачем? — Младший нахмурился. — У меня нет.

— Тебе и не надо, — Старший отвечал странно, словно совершенно отстранился от настоящего. — У человека есть три зрения... помоги с узлом... да, вот так... простое, темное и магическое. Как правило, третье неразвито. У меня развито, так что будем по-честному. Я и так, учти, буду предугадывать твои движения.

Младший пожал плечами.

— Сколько угодно.

В нем загорались непонятное раздражение и азарт, и потому ответ его был холоден.

— Я заносчив, да? — хмыкнул Старший. — Не отвечай, ты прав — я заносчив, невыносим, своенравен, себялюбив, но я не сволочь. Потому и завязываю глаза. Хотя, может, ты такой фехтовальщик, что я и при всех своих трех зрениях буду что чурбан перед тобой.

— К бою.

Старший вздохнул и пожал плечами.

— Извини, не хотел тебя обидеть. К бою.

Старший медленно пошел по кругу. Младший тут же подхватил движение, словно в медленном танце, не давая поставить себя против луны. Старший осклабился.

— Ну, ладно.

Быстрый змеиный выпад. Младший чуть отклонился, уходя с пути клинка — вот, сейчас я его достану, все и кончится. Но Старший непонятным образом успел уйти от неминуемого удара. Мгновенно разошлись. Младший снова внимательно следил за движениями брата, а тот, будто угадав его замысел, вдруг застыл, словно приглашая к нападению.

«Предугадывает! Ну, жди тогда».

Младший продолжал неторопливо двигаться из стороны в сторону, словно переступал в медленном танце, дразня и одновременно угрожая, но не теряя бдительности ни на мгновение. И потому все же успел отпарировать молниеносный выпад.

— Уж не предугадываешь ли и ты, братец?

— Я просто настороже. Ты же такой страааашный!

Смех.

— Ну, тогда нечего тянуть! А то так и замерзнуть можно!

Луна поднялась совсем высоко, и была уже не мутной, а ослепительно белой, в желтовато-радужном ореоле, похожем на маслянистые болотные пятна на воде. И схватка под луной была похожа на водоворот в холодном зимнем ручье, в котором вспыхивают мелкие льдинки.

Младший едва успевал уходить и отвечать, во рту появился железистый привкус крови, как всегда от усталости, голова начала кружиться, как вдруг Старший отскочил, вонзил узкий изогнутый клинок в снег и поднял руки.

— Хватит!

Младший, не веря глазам своим, переводил дыхание.

— Сдаешься, что ли?

— Нет. Но хватит. Мне тебя не достать, тебе меня тоже. Значит, ты лучший фехтовальщик... фффуууухх... у меня три, — он постучал себя по лбу, сдергивая на шею повязку, — три зрения, я предугадываю — а тебя не достал! Кто учил?

— Винадда, — выдохнул Младший. — И отец.

— Ага... ну, пошли? Идем, брат? — снова улыбался во весь рот Старший. — Как же я рад!

И у Младшего снова стало тепло на сердце.

— Идем. Отец с матерью, наверное, ждут — не дождутся.

— Ага, — ответил Старший, с пыхтением поднимаясь вверх по склону. — Меня ждут как наследника, тебя как любимого сына. Нет, — быстро сказал он, — не ревную, не думай. Но младшие всегда любимые. — Он вдруг повернулся к брату. — Я ревновал до нашей схватки. А теперь я ее выгнал, ревность. Брат, я же так по тебе тосковал, я тебя очень люблю, брат. И ничего мне не говори!!! — почти крикнул он неожиданно тонким голосом. — Пошли скорее.

Сквозь врата, вглубь родного Холма, мимо казарм и конюшен стражи, под невероятно высокие своды широкого городского уровня, мимо фонтанов и колодцев, мимо домов знати, над входными арками которых горделиво блестели гербы. Мимо ремесленных рядов и училищ, мимо рынка, до главной площади — до Круга, откуда самый широкий подъем уходил к королевским чертогам. Или просто Чертогам.

Холм был похож на огромный муравейник с множеством уровней, закоулков, переходов и туннелей, из которых самые нижние, незаселенные, находились почти рядом с Провалом, и кроме застав стражи там никого и не было. Некоторые туннели тянулись между холмами, а были и такие, как говорили, что тянулись под всем миром, но мало кто отваживался на такие далекие путешествия, так что толком ничего не было известно.

Они ехали по улицам, и народ высыпал из домов, чтобы увидеть вернувшегося наследника престола.

«Они ведь и правда радуются, они мне радуются! — думал Старший, улыбаясь от радости и изумления. — Ну даже пусть им просто весело посмотреть на королевский выезд, это тоже приятно. Людям радостно, и я этому причиной».

Он улыбался, и на душе постепенно теплело. Столько лет его не было дома, он боялся, что его тут забыли, и заранее ощетинился, словно еж, а тут ему были так рады. Он даже растерялся поначалу.

Все было узнаваемо, хотя и изменилось — Холм уже не казался таким огромным, а городской уровень — самым красивым местом на свете. В дедовом холме народу было меньше, да и город был невелик, но красивее и уютнее.

— А вот здесь мы с тобой кота искали, помнишь? — повернулся он к Младшему.

— А? — Младший оторвался от беседы с каким-то молодым всадником из свиты. — А, помню, помню.

Старший чуть нахмурился. Брат говорит с другими, и, похоже, с ними-то у него куда больше общего, чем с ним теперь. Они вместе росли, мужали, стояли у Провала. А его друзья остались там, в Медвежьем холме. И все-таки, все-таки это брат, с которым они писали друг другу обо всем самом сокровенном, он вернулся домой, и его тут любят.

— Это Адахья? — спросил Старший, кивнув на молодого человека, с которым только что говорил брат. — Ты мне писал о нем.

— Да, — улыбнулся брат, явно довольный. — Это мой лучший друг, надеюсь, и тебе он станет другом.

Адахья прижал руку к сердцу и поклонился. У него было веселое круглое лицо и золотисто-зеленые глаза.

— У тебя много друзей, — покачал головой Старший, странно улыбаясь. — Я буду рад, если поделишься.

Больше он не говорил с братом до самого возвращения домой. Все-таки ревность не удалось убить до конца, он был вынужден себе в этом признаться. Это было неприятно, постыдно, но он ничего не мог с собой поделать. Брат больше не принадлежал только ему.

Вот и коридоры Чертогов — вон в том углу он отломал когда-то кусок камня с хрусталем внутри. Тут повсюду эти хрустали, и зал блестит, как звездное небо. А камушек куда-то задевался, как и прочие детские сокровища.

Камушек. Словно снега сыпанули за шиворот.

Камни королевского узора. Бросить всех и побежать туда, в Узорный зал, маленький, круглый и непонятно пугающий еще с детства, когда толком ничего не знал... Да чтоб в Провал этот пир, все эти дурацкие приличия, надо бежать туда, к узору...

И все радуются, как назло! Весело им, провались...

Матушка! Матушка, Нежная Госпожа, самая красивая, самая лучшая на свете!

Вот еще только слезу пустить на глазах у всех не хватало...

— Матушка, здравствовать вам...

Младший брат преклоняет колено рядом и целует матери руку следом за старшим.

— Ты посмотри, — шепчет он громко, — какое матушка собрала вокруг себя Драгоценное Ожерелье!

— Осторожнее, брат!

И чего он такой веселый?

— А ты что такой нудный? — шепчет брат, угадывая его мысли. — Не порть другим веселье, у нас весь день впереди. Мы успеем все обговорить, брат.

— Ты что, мысли читаешь?

— На физиономию твою смотрю.

Теперь поклониться и поцеловать руку отцу. Отцу с матерью, наверное, тоже хочется с ними побыть наедине, чтобы говорить и не наговориться, смотреть и не насмотреться...

— Имей терпение, брат. Имей терпение.

Глава 8

Постепенно веселье захватило и Старшего, и мрачное выражение с его физиономии сползло. Разве не прекрасны в Холмах пиры? Разве не славны королевские пиры на все Холмы? Даже отец и мать были веселы, а уж они-то знали о неумолимо приближающейся беде не меньше его. Или они не считают все это таким ужасным? Или просто королевское достоинство не позволяет им показывать свои тревоги перед вассалами и народом? Он сидел рядом с ними, и не замечал в их лицах и поведении ни единого намека на то, что они знают и ждут неизбежного...

А вон там, в самом темном углу с черной повязкой на глазах — кто это? Маг, который не хочет смотреть обыкновенным зрением? На груди черного бархатного одеяния сверкает Ущербный Месяц. Тэриньяльт? Неужто нынче такое великое событие, что и Тэриньяльты изволили посетить Королевский холм?

«Я хочу поближе с ними познакомиться. Они необычны... Надо будет, но не в этом месте и не сейчас...

Ах ты, какие красивые девицы вокруг матери! Брат не даром так много о них писал. Отрада для глаз».

Старший невольно улыбался, глядя на танцы девушек и вспоминая куда менее пышные развлечения в Медвежьем холме. Там женщины не танцевали. Там плясали мужчины — грубовато, дико, это был танец силы, которым любовались женщины и громко подбадривали своих любимцев. Девичьи танцы были не для пиров, а для лунных лугов и белых трав, в них тоже была своя, странная, женская магия, непонятная ему. В здешних танцах не было никакой магии, если, конечно, не считать волшебством завораживающую, тонкую и мимолетную красоту движений.

Старший сидел, подперев щеку рукой, заблудившись в воспоминаниях и медленных мыслях. Нет, все же танец — одно из Искусств, а в любом Искусстве есть магия. Что же, пусть так. Пусть так...

Он вспоминал песни Нельруна — где-то он сейчас? Госпожа Керинте отпускала его только на зиму, когда в море не выходят. Дозволит ли отец пригласить его сюда? И знает ли он вообще о том, что он встречался с Дневным? Одобрит ли?

Он повернул голову. Младший, сидевший по правую руку от родителей что-то горячо обсуждал со своими друзьями, и порой вся компания взрывалась громким смехом. Мать что-то говорила двоим своим девушкам из Драгоценного Ожерелья, сидевшим напротив нее, отец улыбался, слушая воркование девиц из жениной свиты. Старший ловил на себе любопытные взгляды девушек, но предпочитал отводить глаза, словно ему дела нет.

Ему было одиноко, но не грустно, а спокойно. Потихоньку он возвращался душой в дом. Все, конечно, будет не так, как прежде, но это все же дом. Он улыбался.

— Господин, — послышался над ухом детский голос. Старший очнулся от спокойных, ленивых размышлений. Рядом стоял белокурый мальчик лет десяти, юный паж с королевским гербом на рукаве. — Ваш государь и отец просит вас поговорить с ним...

Старший поднял взгляд. Отец смотрел на него, чуть улыбаясь. Кивнул.

«Идем. Всем не до нас сейчас», — прозвучали в голове слова отца. Странно, прежде отец с ним так не говорил. Или он просто не слышал, потому, что не был обучен?

Принц встал, поклонился матери и последовал за отцом к низкой двери позади высоких сидений отца и матери, в маленький кабинет. Юный паж остался у входа.

— Здравствуй, — широко улыбнулся отец. — Здравствуй, наконец-то ты дома.

Старший молча бросился к отцу, и они крепко обнялись.

— Всего-то полгода тебя не видел, — странно мягким голосом сказал отец, — а уже стосковался. Но теперь все, теперь ты дома. Садись.

Они сели на подушки у низкого стола — по старинной традиции разговора только для двоих, дошедшей еще с Грозовых лет.

— Я еще никак не могу почувствовать, что я дома, — сказал Старший. — И...

— Я знаю, что произошло между тобой и братом, — спокойно сказал отец.

— Он рассказал?

— Нет. Вас видели. Он бы не сказал.

Старший опустил взгляд и покачал головой.

— Зачем ты не позволял нам видеться? Я... словно потерял его.

— Если ты думаешь, что сможешь как в детстве, вести его за собой на веревочке, то да, ты его потерял. Он стал другим. Теперь тебе придется завоевывать его, просто так он больше за тобой не пойдет. И это хорошо.

Старший изумленно, с какой-то обидой уставился на отца.

— Да, это хорошо, — продолжал отец. — Он всегда шел за тобой, не раздумывая. И в ту историю дурацкую вы вляпались именно потому.

— Нет. Нет, я тогда звал его от озера, но он же не послушался! Ты ошибаешься, это было не так!

— Это мелочи, главное, что он за тобой шел на совершенно безумные вылазки и всегда пытался потом взять вину на себя, хотя уж его-то вины тут было меньше всего. А ты считал, что так и надо. Теперь он сам по себе. Пойми, я хотел, чтобы он шел за тобой не слепо. И чтобы ты не был столь уверен в своей правоте и превосходстве, как раньше.

— Но все же ты мог брать его с собой, чтобы мы хотя бы раз в год виделись!

— Мог. — Отец рассмеялся. — Но я все ждал, когда же мои прекрасные сыновья условятся встретиться где-нибудь и сбегут каждый из своего холма? Но вы оказались на диво послушными!

Старший разинул рот.

— Но я тогда... после Провала... я хотел быть примерным сыном!

Король расхохотался.

— И это тоже хорошо. Ты научился смирять свое буйство. Хотя я предпочел бы, чтобы вы все же сбежали из дому. Однако, уважение брата тебе придется завоевывать. И дружбу его друзей. Ты — наследник, но пока это ничего не значит.

Старший кивнул. Ничего, скоро им придется стоять у Провала, там и скажется доблесть каждого.

— Постарайся завоевать их быстрее, Старший, — сказал отец. — Всего два года осталось. Нет. Молчи. Говорить об этом мы будем не здесь и не сейчас. Сейчас мы вернемся к гостям, и веселись. Надо думать о жизни, пока мы живем, и радоваться.

И всю ночь из холма доносились песни и смех, и музыка, и охотники Дневных, которым довелось заночевать в лесу, знали, что Ночной народ празднует по какому-то поводу. А, значит, поутру наверняка можно будет найти у пиршественных костров кубки, или кувшины, или блюда редкостной красоты, потому как знатные Ночные имеют обычай оставлять пиршественную посуду на месте пированья, если какое-то большое событие отмечают. Любопытно, что они сейчас празднуют там, в Холмах?

Теперь у каждого из братьев были свои покои, и Старшего отвели в новое его жилище. Тут были все его вещи и книги, и детские еще сокровища, на стенах висели гобелены из их общей с братом комнаты. Но все-таки это было совершенно новое, непривычное и еще не обжитое место. Это не было возвращением домой. Собственно, Старший был готов к тому, что многое изменится и будет непривычным, но уж слишком много для одного дня — брат, который уже не принадлежал только ему, новый и незнакомый, совершенно не схожий с тем, каким он был в письмах. Новые, незнакомые комнаты. Да и вообще все незаметно изменилось за эти годы. То, что казалось огромным, теперь казалось обычным, что было ярким и манящим теперь потускнело и уже не привлекало взгляд, как прежде. Да нет, просто он сам стал иным. Помнил Королевский холм мальчик, вернулся — молодой человек.

Он взял из стенной ниши книгу, сел в покрытое пестрым покрывалом кресло, пододвинул ближе ажурный медный фонарь с мягко светящимся внутри светильным камнем и раскрыл книгу.Усмехнулся.

«Жил-был один пастух. Когда вставала луна, он выгонял к озеру белых красноухих коров своего господина и пас их под луной. И был в этом стаде один бык дивной красоты и величавого облика. Господин ценил его больше всех своих коров, и быков, и даже псов и коней. И был у пастуха верный пес, который охранял стадо, пока пастух ложился поспать, а еще был у него филин, который следил, чтобы не пришел лютый волк или злой вор. А еще были у него большой острый нож и крепкий кнут, чтобы дать отпор и волкам, и ворам. Таков был этот пастух, что ни разу не потерял из стада ни телки, ни теленка, ни быка, и господин очень любил его.

И вот как-то раз заснул пастух, а когда проснулся на рассвете и стал стадо собирать — прекрасного белого быка-то и нет. Сказал тогда пастух своему псу:

— Почему не уследил ты за прекрасным белым быком? Почему не разбудил меня и не прыгнул на горло вору?

Поджал пес хвост и ничего не ответил ему, только заскулил.

Спросил тогда пастух филина:

— Где были твои острые глаза? Почему не увидел ты вора?

Закрыл глаза филин и нахохлился, но ничего не сказал.

Тогда загнал пастух стадо в хлев и отправился искать вора, хотя уже вставало солнце. Шел он по следу на росе долго или коротко, но когда солнце встало над лесом, увидел он на поляне своего белого быка, а рядом с ним рыжую корову, а у дерева стояла гнедая кобылица с белым носом. А в седле сидела девица из Дневных, румяная, как яблочко, с волосами как спелая рожь и глазами цвета осеннего неба. Пастух поклонился ей и сказал:

— Госпожа, я пришел забрать быка моего господина.

Девица засмеялась и сказала пастуху:

— Сейчас день, и власть не твоя, а моя. Я нарочно увела этого прекрасного быка, потому, что на рассвете увидела тебя спящим, и люб ты стал моей душе. Хочешь вернуть быка — должен ты будешь отслужить мне год и один день, тогда сможешь вернуться домой. А если нет — не уйдешь ты с этой поляны никогда.

— Что же, будь по-твоему, — сказал пастух, потому что знал, что от дневного народа можно ждать любого колдовства и каверзы. К тому же, девица была прекрасна, и с первого взгляда прикипел он к ней всем сердцем.

Год прожил он среди дневного народа в счастье, почете и радости, но под конец года затосковал по родным холмам. И когда пришел срок, стал он просить отпустить его. Сказала тогда госпожа:

— Грустно мне с тобой расставаться. Но раз ты выбрал, так иди. Только помни — выбираешь один раз, а расплачиваешься потом всю жизнь.

Пастух же сказал:

— Придет время, и я вернусь. Крепко мое слово.

Так вернулся домой пастух, и когда пришел в холм к своему господину, увидел, что там и дня не прошло. И никто не верил его рассказу, что год и день прожил он среди Дневных и ходил под солнцем. А когда говорил он — смотрите, моя кожа потемнела от его лучей, все только смеялись и говорили — ты же пастух, ты часто солнце на рассвете видишь. И стали над ним подсмеиваться, и прослыл он сумасшедшим.

И такая тоска обуяла пастуха, что не стало ему житься в Холмах. И тогда однажды ушел он перед зарей искать свою госпожу. Пришел он на ту поляну — а она заросла высокой травой. Пошел он к дому госпожи — а там только камни, а сквозь них проросли молодые деревца.

И понял пастух, что прошел здесь не один десяток лет, а в Холмах всего несколько месяцев. Слово было исполнено, но и расплата пришла.

Упал тогда пастух на землю и заплакал. И так лежал он, пока не стал землей. А потом на поляне выросло большое дерево, и на ветру оно шепчет и звенит, а ночью тихо смеется и поет, как пастушья свирель».

Старший вздохнул, закрыл глаза, вспоминая дедов холм, и то, как читал эту сказку Нельрун, как он ахал и то и дело перебивал его, восклицая — у нас есть такая же история! Только там пастух попал в Холмы, а когда вернулся — прошло сто лет!

Он сказки называл историями, считая, что в них есть правда, и Старший даже мог бы с ним согласиться, но вот уж в этой сказке правды не было ни на грош. Или была какая-то такая правда, которой не видно сразу. Разве что любовь между детьми Дня и Ночи была чистой правдой, если вспомнить деда и госпожу Керинте.

Шорох.

Он резко поднял голову. Дверь в спальню тихонько отворилась, и на пороге появился Младший.

— Не спишь? — шепотом спросил он и как-то мгновенно оказался рядом. — И я тоже спать не хочу и не могу. Я пришел говорить с тобой. Да убери ты эту книжку!

Старший опомнился. — Да, конечно! Садись! Я сейчас... эх, ничего еще не знаю в своих новых покоях, ни вина не найти, ни...

— Да не надо! В меня после такого пира ничего не лезет! Во, — хлопнул он себя по животу, — тугой, как налопавшийся барсук!

Старший мгновение смотрел на брата, потом расхохотался.

Младший тоже засмеялся, подтащил к столу другое кресло и уселся, опершись локтями о столешницу.

— Я честно должен тебе сказать, брат, — начал Младший, — я отвык. Отвык от тебя. Ты был только в письмах, я придумывал тебя себе, а ты вернулся — и ты совсем другой.

— И ты другой, — сказал Старший, пристально глядя в лицо брату.

— Да. Я думал — никто и никогда мне тебя не заменит. Так и есть, — поспешно добавил он, — но как ты уехал, я через некоторое время понял, что могу часть своей души отдавать и другим. И мне неловко сейчас, словно я тебя... обворовал, что ли. Обездолил...

Старший покачал головой, улыбаясь еще шире.

— Ты такой же добрый и совестливый, как был. И ты прав, и отец тоже прав. Нам надо снова привыкать друг к другу. И прости меня. Я раньше брал твою любовь, не задумываясь, и ничего не давал взамен. Теперь постараюсь быть честным.

Младший провел рукой по лбу.

— Ну... да. — Он резко поднял голову. — Я писал тебе про королевский узор. Отец — двадцать восьмой король. А камней — девятнадцать. Ты считаешь... что не всегда надо было проходить испытание?

— Да. Но больше я ничего не знаю и не могу сказать. Опасаюсь, что ответ — там, — он кивнул головой в сторону Средоточия Мира, которое ждало где-то там, далеко за стенами холма.

— И ты не знаешь, как ... защитить отца?

Старший помотал головой.

— Только быть рядом с ним в тот день. Не оставлять ни на мгновение.

— Я с тобой, — сказал Младший.

Старший только кивнул.

— Я ведь точно так же решил, — продолжил Младший, склонив голову на бок и чуть прищурившись, чтобы скрыть добрую насмешку. — Еще до того, как ты это сказал. Так что не думай, я не как баран за тобой иду. Понял?

— Понял, — рассмеялся Старший.

— И со мной будут мои друзья.

— Они знают?

— Да, я не скрывал, а они умеют молчать.

— Ценное качество... Хорошо. Может, ты и прав, рассказав им... Ничего, как говорят, человек проверяется Провалом. Вот и посмотрим.

— Поверь, они достойны доверия и дружбы.

— Постараюсь им понравиться, — буркнул Старший. Он понимал брата, но заставить себя полюбить его друзей — это заранее вызывало раздражение. Впрочем, мало ли...

— Какой матушка вокруг себя цветущий сад собрала! — ляпнул Старший, чтобы сменить неудобную тему. — И ты в нем не сорвал ни единого цветочка?

Младший поджал губы.

— Не твое дело, братец. Я на своем лугу пасусь, ты на своем.

— Ну, так я только потому спрашиваю, чтобы на твой луг не зайти и не увести какую-нибудь прекрасную красноухую телочку у такого молодого бычка!

— Попробуй! — вздернул подбородок Младший.

— И все же?

— Пасись, сколько угодно. Моя красноухая телочка на каком-нибудь другом лугу гуляет. Только не забывай — жениться тебе все равно придется на тэриньяльтихе, и не дай боги тебе наплодить бастардов.

Старший к усмехнулся.

— Я сделаю все, чтобы не жениться на тэриньяльтихе.

— А вдруг это будет красавица?

— Плевать мне. Я, брат мой, не потерплю насилия над собой, — глаза его сверкнули в полумраке опаловой искрой. — И над бедной тэриньяльтихой.

Младший покачал головой.

— Смотри, брат. Ты будешь королем, а короли не свободны.

Старший резко обернулся к нему.

— А я сделаю все, чтобы им не быть. Я не дам отцу умереть, пусть хоть боги проснутся!

Он выкрикнул это с яростью, глядя куда-то в полумрак, словно там, в тени, кто-то стоял, и брат бросал этому, незримому, вызов.

Младший обернулся, но никого не увидел.

Только в душе зашевелилось нехорошее предчувствие.

Ждать проверки Провалом долго не пришлось. Старший проснулся среди дня, внезапно, но как-то тяжело. Вставать не хотелось, хотя он сразу же понял, что больше не заснет. На душе было темно, тревожно и муторно и хотелось плакать от непонятной безнадежной тоски.

А через мгновение пришло узнавание.

Шепот бездны. Вернее, его предчувствие, предзнаменование приближения чего-то большого и страшного.

Посланец короля встретил его на полдороге, полностью готового и вооруженного. Принц только кивнул и коротко сказал:

— Веди.

В кабинете отца уже шел негромкий тревожный разговор. Судя по тому, что там были двое из командиров ветеранов, дело было серьезное. Король поднял глаза на вошедшего сына и коротко кивнул.

— Ты быстро.

— Шепот разбудил.

Все глаза повернулись к нему.

— Что-то можешь сказать?

— Я бы сказал — старшая тварь, большая тварь. Что — не знаю. Но у деда в таком случае обычно срочно ставили к Провалу опытных бойцов и звали хотя бы одного мага, — он криво усмехнулся.

— Ты и пойдешь, — кивнул отец.

— Опытные уже отправлены, — тихо, но слышно всем произнес Винадда — Старший помнил капитана еще с детских времен. — Но магов всего два, я бы предпочел троих. — Он посмотрел на принца.

За дверью, послышался торопливый топот, в кабинет влетел Младший, в дверях виднелись встревоженные, заспанные физиономии его молодой свиты. Он поклонился отцу, король жестом показал, чтобы тот даже не начинал говорить.

— Винадда, ты старший. Идем.

Глава 9

Они спускались вниз той самой дорогой, которой впервые шли к Провалу еще детьми так много лет назад. Солдаты шли молча, привычно и буднично. Поскрипывала кожа, позвякивало оружие. Старший ощущал все вокруг чуть ли не болезненно. Так с ним всегда было, когда бездна шептала. Шероховатые грубые стены были омерзительны, как скрежет железа по стеклу, капли воды на камнях вызывали брезгливость, холодный свет светильников на каждом повороте бил по глазам, и эхо шагов отдавалось болью в челюстях. И вниз, вниз, вниз, в другой, страшный мир...

Знакомая площадка. Отряд остановился, поджидая у выхода из другого коридора кого-то еще. Шаги уже слышались в темноте. Те, кто приближались, шли без света, и когда на груди первого солдата тускло блеснул Ущербный Месяц, принцы поняли, что это отряд Тэриньяльтов.

Офицеры обоих отрядов быстро обменялись тихими приветствиями, затем старший Тэриньяльт поклонился королю, и оба отряда последовали дальше, уже не вниз, а к знакомой пещере у Провала. Младший, видимо, не раз тут бывал после отъезда брата, а в ушах у Старшего послышался давний животный вопль сброшенных в Провал живьем Дневных.

Шепот бездны здесь был ощутим почти наощупь. Долго здесь быть нельзя, дед говорит, что от долгого соседства с Провалом у людей меняется сознание. Как у Тэриньяльтов. Наверное.

Молодежь оставили в широком проходе перед пещерой, в самой пещере были только ветераны Королевского холма и Тэриньяльты. Младший со своей молодой свитой оставался в тылу, а Старший прошел вперед, к двум магам. У тех уже чуть светились глаза, и принц открыл им свое сознание, чтобы не тратить время на слова, если начнется схватка.

Старший офицер подошел к королю и принцам, чтобы доложить, что и как.

— Тревожно, — говорил он. — Что-то должно произойти, новичков пока наверх не отпускаю, могут понадобиться все воины. — Король сосредоточенно кивал, поглядывая на непроницаемую, немую черноту, похожую на затаившегося убийцу.

— Тут надо быть подолгу, — шепнул незаметно подошедший Младший Старшему. — Тогда люди начинают ощущать, когда что-то меняется или назревает. Если короткое время быть — только страх да тяжесть на душе, не поймешь.

— Я знаю, — резким, лающим голосом ответил Старший. Когда он обернулся к брату, Младший вздрогнул — опаловые глаза брата светились ярче, чем у любого мага, которого ему приходилось видеть, и смотрел он сквозь брата. Младший невольно попятился.

— Ко мне, — тихо приказал отец, и Младший повиновался.

Старший остался впереди. На брата и отца он не оглядывался. Он стоял очень неподвижно и очень прямо с напряженной спиной, вслушиваясь в шепот бездны.

Старший слушал, и в голове его складывались странные образы. Там, в Медвежьем холме он по этому шепоту почти всегда угадывал, что за тварь сейчас таится там, внизу, и почти всегда знал, проползет ли тварь мимо или поднимется.

«Не проползет». Он знал это точно, потому, что шепот начал распадаться на фразы, а потом принц стал улавливать слова. Тварь почуяла его. Тварь шла сюда.

«Неужто она идет сюда из-за меня?»

По спине прошел мерзкий холод. Он резко замкнул сознание, чтобы ледяные шершавые щупальца не шарили в голове.

«Сосредоточиться. Сейчас начнется».

Из тьмы Провала вдруг плеснул серый полупрозрачный протуберанец, лизнул по стенам, и стало темнее. Все затихло. Офицеры быстро и негромко что-то говорили солдатам, четверо прикрыли короля и Тэриньяльта, остальные рассредоточились, видимо, давно принятым образом, и когда из Провала буквально потекли полупрозрачные спиральные щупальца, казавшиеся такими ненастоящими, все были наготове.

Никто не шевельнулся, только двое магов выдвинулись вперед, и Старший мгновенно понял и ощутил, что именно они делают. Сила сплеталась в сеть, перекрывая всю протяженность пещеры, и серые студенистые щупальца, задрожав, увязли в незримой преграде, и теперь рыскали, лихорадочно ища входа. На пределе слышимости послышался обиженный визг. Старший Тэриньяльт поморщился. Щупальца, сократившись, втянулись в Провал, и оттуда начало подниматься что-то более плотное и оформленное, но Старший не успел понять, что именно и какое оно, потому, что сеть Силы лопнула. Отдачей пришлось по магам — один упал на колени, другой просто зашатался, и носом у него пошла кровь. Тэриньяльт выругался, солдаты начали стрелять. Стрелы оставляли в воздухе светящийся красноватый след, и там, где они вонзались в серую плоть, она словно проваливалась, но дыры медленно — но недостаточно медленно — затягивались. Бесформенное колыхающееся нечто поднялось выше, как горб вязкой студенистой волны. И в этом, бесформенном стал медленно образовываться красный глаз. Он пока был похож на размытое пятно, но принц уже чувствовал, что это именно глаз.

— Не давай ему...! — крикнул сзади отец, которого солдаты оттесняли подальше от Провала. Принц своим магическим зрением видел сейчас и то, что было перед ним, и что было позади, и что будет через мгновение.

Младший не понял, что хотел сказать отец, но Старший сделал несколько шагов назад и медленно встал прямо перед красным глазом, который начал обретать четкие очертания. Шепот бездны на мгновение затих. По крайней мере, остальные перестали его слышать, солдаты задвигались быстрее, словно спала какая-то сеть, окутывавшая их.

А принц, побледнев до синевы, с дрожащими губами что-то быстро шептал — никто не понимал, что именно, но этот шепот сейчас был слышен так же ощутимо, как и шепот бездны. Младший не понимал, что происходит — маги Королевского холма всегда действовали молча и быстро, они никогда не говорили никаких слов, они не стали бы тянуть время, как сейчас это делал принц. Маги, придя в себя после удара, тоже стояли, напряженно выпрямившись. Они понимали? Помогали брату? Или что? Младший не понимал, он озирался, глядя то на отца, то на магов, то на Тэриньяльта — но никто не смотрел на него, а сказать хоть слово было страшно — что-то творилось сейчас, и нельзя было разрушить это, никоим образом нельзя. И в это мгновение все его смятение, растерянность и страх слились в одну беспощадно четкую и ясную мысль — «я сейчас могу потерять брата».

«Я люблю своего брата».

Красный глаз в бесформенной серой плоти начал обретать взгляд. И направлен он был на Старшего.

Младший ощущал, что сейчас счет идет на мгновения — либо взгляд обретет полную силу, и тогда — конец, или брат успеет раньше... что успеет? Он не выдержал.

— Не смотри...!

Отец резко закрыл ему рот ладонью.

— Молчи, — еле слышно прошептал король и крепко обнял сына за плечи.

В воздухе дрожала незримая пуповина, связывавшая теперь принца и глаз. А потом она вдруг лопнула, и глаз расплылся, как капля крови в воде, и серое нечто опало, теряя форму. Напряжение не просто исчезло — от него осталась огромная непривычная пустота, словно из сути Провала вырвали огромный кусок, и теперь Провала стало меньше.

Старший стоял где был, по-прежнему глядя в черноту. Младший первым подбежал к брату. Того била мелкая дрожь, он был весь в поту и криво усмехался, глядя остановившимся взглядом в Провал.

— Брат! — тряхнул его за плечи Младший. По щекам его бежали слезы, но ему было все равно.

Старший вздрогнул, резко, как птица, повернул голову.

— Никогда такого не было, — истерически подхихикивая, пробормотал Старший. — Уведи меня отсюда.

— Что? Чего не было? — дрожащим голосом спрашивал Младший.

— Оно не умерло... Оно запомнило меня... уведи меня, пожалуйста... Я плохо вижу.

Младший растерянно огляделся по сторонам. Шепот бездны умолк, люди говорили чересчур громко и возбужденно, как всегда бывает после тяжелого напряжения. Отец не подходил к ним, он стоял в полудюжине шагов и смотрел на них с каким-то непонятным лицом. А подошел к ним старший Тэриньяльт. Он постоял, глядя в Провал, затем резко опустился на колено перед Старшим.

— Я, — неожиданно громко прозвучал его спокойный голос, — Арнайя из дома Териньяльтов, приношу клятву верности на жизнь и на смерть Старшему принцу и наследнику Лунного дома. Да будет услышано богами в снах, да знают Ночные и Дневные. Я твой человек.

Король молча кивнул, руки его чуть заметно дрожали.

Уже потом, наверху, отец сказал:

— Тэриньяльты признали твое старшинство. Великая победа. Теперь я спокоен.

Приснопамятное стояние у Провала имело три последствия.

Первое многих удивило. Действительно, чему может научиться отпрыск царственного дома, проведший многие годы в Медвежьем холме, у старшего мага Королевского холма? Тем не менее, Старший, восстановив силы, сразу же отправился на уровень Школ, с поклоном к Науринье Прекрасному.

Хотя Науринья и был старшим магом, годами он был вовсе не стар. Это был молодой мужчина, очень красивый и элегантный — по сравнению с ним даже Младший казался простоватым и неуклюжим. Всегда невозмутимый, никогда не повышающий голоса, он, тем не менее, внушал невольный страх взглядом, потому, что глаза у него было ярко-желтые, как у хищного зверя.

Именно невозмутимость старшего мага и привлекла принца. У Провала ему пришлось столкнуться с тварью куда более сильной, чем попадались ему прежде. И вот тогда он понял, что ему не достает совершенства в искусстве сосредоточения. Он не умел достигать полного покоя в себе, и потому тратил сил больше, чем следовало.

Достигать совершенного сосредоточения — искусство высокое, оттачивается годами упорных занятий, даже самые знаменитые маги не всегда владели этим искусством в совершенстве.

Казалось бы, при таких способностях и силе, как у Старшего, можно и не озадачиваться сосредоточением, но Старший был жаден до знаний, и ему было совершенно безразлично, кто сможет его научить — пусть это будет даже самый низкий изгой, что скитается в тени холма или прячется в нижних жилых уровнях.

Науринья безусловно не обладал такими способностями и силой, как Старший, но тем, что ему было дано, он владел с несравненным совершенством, и добился этого сам. При невеликой своей силе он был не слишком полезен у Провала, но как мастер тонких магических плетений он был превосходен. Дед говорил — «магия не дубина, порой хватает и иголочного укола, если знать как и куда ткнуть». А Старшему хотелось овладеть и тонким искусством в совершенстве. Дед, наверное, мог бы научить, но тогда пришлось бы остаться у него в холме еще надолго.

А времени уже не было.

Науринья был и польщен, и удивлен, и сразу же согласился.

— Обучать — мое призвание, и я рад и готов, — сказал он. — Платой же буду просить, — многозначительно улыбнулся он, чуть наклонив голову, — учения от вас, принц. Ваш дед не слишком охотно делится знаниями.

Вот так у принца появился, кроме Тэриньяльта, еще один «свой человек». И Старший знал, что когда придет пора искать ответы на все вопросы, Науринья будет с ним. Они были в чем-то схожи, и принц не сомневался, что так и будет.

Второе последствие было менее приятным.

После достопамятной стражи у Провала многие стали посматривать на него как-то снизу вверх, что ли. Кланялись с преувеличенным почтением, некоторые даже не осмеливались заговаривать с ним, пока он первый не обращался к человеку, угадывая, что его хотят о чем-то просить. Он завоевал почтение, но он не этого хотел. Если это и была любовь, то не такая, какой он хотел бы от людей. Это начинало тяготить и злить, и совсем допекло после очередной охоты на зимнего червя.

Зимний червь — здоровенная безглазая бело-серая тварь, покрытая жесткими ядовитыми иглами, с зубастой пастью и широкой глоткой, откуда выстреливает черный ядовитый колючий язык.Зимние черви откладывают яйца поздней осенью в ямы под корнями деревьев, забрасывают их сверху листьями, после чего червь сворачивается сверху и умирает, а его туша становится потом пищей личинкам. К концу зимы выжившие молодые черви выходили на охоту. Летом они меняли окрас, набирали жиру, чтобы дать жизнь очередному поколению.

Как раз в ту пору настало время выполза молодых голодных тварей. Их истребляют и Ночные, и Дневные — тварям этим все равно, день или ночь, их жизнью распоряжается только голод и жажда размножения. Но вглубь Холмов охотники Дневных нечасто заходят, все больше по окраинам. А сейчас зима, время тьмы, время охоты Ночных, тем более в Холмах.

Выехали на раннем зимнем закате, по свежему мягкому снегу. Младший со своей молодой свитой, при них Старший и пятеро охотников, так называемой верхней стражи. Эти люди лучше других знали земли, лежащие в кольце Холмов, и даже вполне сносно чувствовали себя на поверхности днем.

Днем шел небольшой снег, но пятна оленьей крови все равно проступали из-под тонкого белого слоя, да и след червя слишком глубок и широк. Красноухие белые гончие быстро подняли лай, обнаружив лежку червя, и следом за Нарэйей, главой охоты, все углубились в лес.

— Они не одного червя подняли, — сказал Нарэйя, понимавший лай своей своры чуть ли не лучше человеческого языка. — Там большая лежка, штуки три будет, не менее.

— О как! — вскинул круглые брови Старший. — Непросто будет. — Он достал из налуча лук. Он любил этот лук, он прикипел к нему душой еще с Медвежьего холма, с первых страж у Провала, когда им, «молодняку», позволяли только стоять позади всех и бить по тварям заговоренными стрелами. Лук был первым настоящим, взрослым подарком деда, Старший ощущал его почти как часть себя, от одного прикосновения к этому верному и любимому оружию чувствуя радостный трепет.

Вот и сейчас приятная дрожь прошла по телу. Лук был теплым. Тот, кто изготовил его, был хорошим мастером. Недаром говорят, что высокое мастерство становится искусством, а разве магия тоже не Искусство? Все черпают из одного источника, магия есть во всем.

Тварей они окружили на большой поляне. Лежка у червей была в яме под вывороченным деревом. Корни, словно скрюченные пальцы застывшей мертвой руки, торчали из-под снега. Червей было действительно три. Псы прыгали вокруг, отскакивая от разворачивающихся в атаке подобно пружине тварей. Черви мгновенно скручивались и распрямлялись, растопыривая смертоносные иглы. Утоптанный снег под корнями был почти ровно устлан гладкими голыми костями животных — Старший припомнил, КАК именно жрут добычу черви — выворачивая желудок наружу — и его затошнило.

Нарэйя не торопился. Псы не могли ничего сделать червям, разве что вцепиться в стреляющий из пасти красный язык или в брюхо, если тварь вдруг перевернется, но червей они не выпустят и не упустят. Черви тупые, они будут бросаться и бросаться на псов, вместо того, чтобы срочно уползать. Слепые, чувствующие окружающее при помощи «рога», вернее, выпирающего над пастью уродливого бугра. Вот туда и надо бить, в этот крошечный тупой мозг. Нарэйя со своими охотниками быстро осмотрел округу, других червей не обнаружил. Свита Младшего нетерпеливо шушукалась, но Нарэйе было плевать. Лучше перебдеть, говаривал он, живее будешь.

«Дневные прозвали бы его Рассудительным. Они любят прозвища», — ни к селу, ни к городу подумал Старший и наложил стрелу на тетиву. Он был спокоен. Дело привычное, ничего особенного эта охота не сулила. Так, собственно, и вышло. Нарэйя, как старший охоты, поделил добычу — жесткие шкуры с иглами и «хребетную струну» с мешочками ядовитых желез. Туши они оставили на месте — земля по весне свое возьмет, звери же такое есть не станут.

На дневку они остановились у заброшенного дальнего входа в Королевский холм. Когда-то здесь был выход из Провала, затем его затянуло, и пост стал не нужен. Зажгли костер под старыми сводами, стало хорошо и тепло.

— Может, пойдем в холм по старому туннелю? — предложил Старший.

— Там хламу много, — отмахнулся Нарэйя. — Впрочем, как решите. Моя бы воля, я бы не пошел, чего ради мараться?

— Как господин скажет! — вдруг запальчиво воскликнул Адахья, возмущенно глядя на Нарэйю. Затем он глянул на ошеломленного и злого Старшего и поклонился со смесью страха и обожания в глазах.

Нарэйя только хмыкнул, а Старший посмотрел на Адахью и сказал:

— А вот если я тебе сейчас голым по снегу бегать велю — побежишь? Я же господин, а? — Он медленно встал. Адахья попятился. Младший вскочил, загораживая своего человека.

— Брат!

Старший остановился. Гнев прошел, и ему вдруг стало и досадно, и смешно.

— Адахья, мир, — сказал он, махнув рукой. — Прости.

Адахья смотрел на него взглядом обиженного, но по-прежнему обожающего хозяина щенка.

Старший вернулся домой с тяжелым сердцем.

Младшему тоже было неприятно и стыдно перед братом.

Глава 10

А уж третье последствие было совершенно абсурдным.

Чуть ли не на другой день после стражи у Провала стол кабинете Старшего уже был завален записками, письмами, стихами, милыми пустячными подарочками с намеком и без, и прочей ароматной чепухой. И все было написано изящнейшим куртуазнейшим слогом, полным символов и аллегорий.

Поначалу это было забавно, но после десятого письма Старшему хотелось рыдать и выть. Младший, заставший брата за этим занятием, покатился со смеху. Старший даже не ответил.

— Сильно, видать, ты удручен, брат, — сказал Младший, отдышавшись.

Старший посмотрел на него страдальческим взглядом.

— Я не знаю, как поступить. Со мной никогда такого не бывало. Я не красавец как ты, я не так давно вернулся и мало бываю при матушкином дворе, да, я знаю, что меня там считают угрюмым и заносчивым. И вот теперь — это? — Он вскрыл очередное послание. — «Сохнущий от любви цветок жаждет росы юного месяца»... Нет чтобы напрямую — принц, я желаю с вами переспать.

— Грубо.

— Как будто нас кто-то слышит, — буркнул Старший.

— Будто в Медвежьем холме ты женщин не знал.

— Там проще, — покачал головой Старший. — И честнее. Там женщина если хочет мужчину или мужчина женщину, так и говорят — не возлечь ли нам? И если оба согласны, то между ними будет уговор по слову чести. Или не будет. А тут — излей, понимаешь ли, росу, — едко протянул он.

— Что за уговор? — Младший сел рядом, с любопытством глядя в лицо брата.

— Если им только переспать хочется, — резко и досадливо ответил Старший, — то так и возлягут — без уговора. Чтобы потом никто ни от кого ничего не требовал и прав не предъявлял.

— Вольно же там живется! — рассмеялся Младший. — Но тут, братец, Королевский холм, тут попросту никак нельзя. Добро пожаловать домой, братец!

— Да на кой я им сдался? — стенал Старший, злобно комкая надушенный листок. — На кой? Я некрасив, я зол, я... Я, в конце концов, не хочу жениться и не собираюсь... изливать росу... где ни попадя.

— Ты, милый мой, теперь герой и красная добыча, — хихикнул Младший. — Теперь они за тебя возьмутся!

— А от тебя отстанут, стало быть. Ну, брат, спасибо.

— А я тут причем? — вскидывал брови Младший. — Это же не я их на тебя натравил, это ты сам отличился. О твоих деяниях у Провала уже песен насочиняли. Ты наша надежда, понимаешь ли, защита и опора. Вот матушкины цветочки и повернули к тебе головки.

— Понятно, — досадливо отозвался Старший. — Охота им в королевы. Ну, так знаешь, — поднял он злой опаловый взгляд, — не дождутся. Отец будет жить, и будет жить долго.

Младший вздрогнул.

— Я не хочу думать, — начал было он, затем махнул рукой. — Сделай, если можешь. Я с тобой.

Старший криво улыбнулся и кивнул.

— А цветочки подождут. Не до них.

Братья несколько мгновений сидели молча, и каждый понимал, о чем думает другой.

— Брат, я к тебе пришел с просьбой, — заговорил, наконец, Младший.

— Что за просьба? — поднял взгляд Старший. — Все исполню.

— Забери к себе в свиту Адахью. Он после Провала словно спятил. Все речи только о тебе. Не знай я его как себя, сказал бы, что парень воспылал к тебе противоестественной страстью и сам бы его убил, — ответил Младший. — Но он обожает тебя как солдат великого вождя. Он просил, чтобы я отпустил его из свиты — я согласен. Возьми его к себе. Он не будет тебе другом. Но он будет до мозга костей твоим человеком, как Тэриньяльт. Возьми его к себе ради меня, иначе богам ведомо, что может случиться с ним. Может, все исправится, если он будет служить тебе.

— Я же пообещал тебе. Пусть приходит и дает слово. И хватит о нем.

Он встал, сгреб все послания и сунул в очаг. Затем вытряхнул из лампы светильный камень прямо на груду рыхлой бумаги, дорогой, купленной у Дневных на Торжище и надушенной покупными же ароматами. Бумаги начали медленно тлеть, черный круг с красными искорками по кайме быстро расходился, поглощая любезные слова и завуалированные признания.

— Нам надо подумать о королевском узоре. И о том, как нам не дать отцу погибнуть.

— Тогда моя свита в этом деле будет со мной, — решительно сказал Младший. — Они все знают.

Старший кивнул.

— Хорошо. — Он невесело рассмеялся. — Может, если у них будет настоящее дело, они перестанут обожать меня. Из обожания дружбы не вырастет.

Младший молча кивнул.

Лучше бы Старший все же не жег писем, а прочел их, потому как избежал бы того самого третьего последствия. Неприятность подстерегала его в лице одной молодой вдовы. Утратив у Провала супруга два года назад, но не утратив интереса к радостям жизни, дама в Ночь Ночей гадала — считалось, что гадание в эту ночь самое верное. И гадание сказало ей, что ее возлюбленный умрет у нее на глазах. Поскольку дама пока не имела возлюбленного, ее прекрасным глазам ничто не угрожало. А жуткое предсказание (о котором сразу же стало известно всему холму) придавало ее хрупкой скорбной красоте еще и интересности. Мало кто из молодых мужчин двора не попадал в сеть куртуазной игры с этим предсказанием. И мало кто так умел привлекать внимание к себе и вызывать жалость, как прекрасная вдова. Многие женщины за это ее тихо ненавидели, а другие не то подпав под ее влияние, не то желая хотя бы быть причастными к ее обаянию, составляли ее добровольную свиту. Свиту, в которой процветал культ томной утонченности и возвышенного страдания. И в этом кругу царила — она.

Так вот, теперь сеть была раскинула для Старшего. Если бы он не сжег письмо, он прочел бы рассказ об ужасном предсказании, узнал бы срок и место свидания (о котором уже знала половина двора). Но принц не читал письма. И дама долго ждала в условленном месте, и о ее неудаче опять же мгновенно узнал чуть ли не весь двор. Хуже того — об этом уже болтали на ремесленных уровнях и в рыночных кварталах!

И тогда дама, оскорбленная и возмущенная до глубины души, растерянная и обозленная — никто ведь прежде не отвечал на ее слова безразличием — решилась на отчаянный поступок, дабы спасти свою честь и снова возвысится в глазах обитателей холма.

Собрав ближайших подруг, дама предстала пред ними как само олицетворение оскорбленного и раненого сердца. Бледная, с распущенными волосами, прекрасная даже и в слезах, она с тихой кротостью поведала им о своем горе, и, надо сказать, товарки ее мгновенно прониклись к ней полным сочувствием, и покои огласились рыданиями и сетованиями. А потом дама изрекла:

— О, горе мне, ибо этот злодей — мой возлюбленный, и не могу я не дрожать за его судьбу. И если предсказание сулит ему умереть у меня на глазах — прочь мои очи! Ради любви прощаюсь со светом, ибо без возлюбленного моего все равно мир для меня не существует!

И с такими словами дама омыла себе глаза ядовитым настоем и, закричав от боли, упала в обморок. А когда она очнулась, она уже была слепа. И брат дамы принес жалобу Нежной Госпоже, требуя виры за обиду сестры.

История разошлась со скоростью бегущих по воде кругов. Мать вызвала к себе сыновей. Младший бегал по ковру и ругался, не зная, что делать.

А Старший долго молчал, потом сказал:

— Ну, что же, матушка, пусть это дело будет решено при всех. Я отвечу и даме, и ее брату.

Дама явилась на половину Нежной Госпожи со свитой скорбящих подруг, под руку ее вел брат, а глаза дамы закрывала тонкая повязка из черного кружева. Как пишут в романах Дневных, «один вид ее пронзал самые суровые сердца, и они кровоточили от жалости».

Даму усадили перед Нежной Госпожой, и она слабым голосом, подобным тихому стону, изложила свою историю.

— Я не знаю, зачем брат привел меня сюда, — стенала она, — я не прошу ничего, для меня одна отрада — знать, что наша надежда, наш Старший принц отныне в безопасности!

Но тут заговорил ее брат, юноша буйного нрава, прозванный Огненной Головой не только из-за ярко-рыжих, почти красных волос. Он требовал, чтобы принц загладил обиду и тотчас же поклялся жениться на его сестре, ибо из-за него она содеяла с собой такое. Старший сидел с еле заметной улыбкой, слушая их, и Младший вдруг снова, как в детстве, если не прочел, так почувствовал мысли брата, и сердце его часто забилось.

Старший встал, поклонился матери, поклонился даме (впрочем, она этого не могла видеть, зато весь двор видел куртуазность Старшего принца).

— Многие из вас помнят мое рождение, — начал он. — Помнят и то, как бросились многие гадать о моем будущем. Помнят и то, что сказал о гаданьях мой дед, Тарья Медведь.

Он не повторил слов деда — их и без того помнили все. «Знал я, что дураков на свете много, но не думал, что все они собрались в Холмах», — так сказал Медведь.

Среди собравшихся прошел тихий смешок.

«Брат отыграл очко», — подумал Младший, слегка успокаиваясь.

— Прекрасная госпожа, — обратился он к даме. — Ничем не могу доказать своих слов, но вам придется положиться на честность наследника Лунного Рода. Моя вина в том, что я не прочел вашего прекрасного письма, ибо сжег его, не читая, вместе с ворохом таких же прекрасных писем. Так уж распорядилась судьба, что оно было одним из многих. Более десятка прочел я, — он уже обращался ко всем присутствующим, и многие девицы прятали взгляд и краснели, — и везде речь шла об одном и том же, и я, будучи мужчиной, а нам далеко до женской утонченности, счел, что и в прочих было о том же.

Смешки послышались громче.

— Да и прочти я его — чем я мог бы помочь вашему горю? Я глубоко польщен, что вы именно меня почтили своей приязнью, но разве в предсказании вашем говорилось, что ваш возлюбленный тоже полюбит вас? Разве там говорилось, что он на вас женится?

Дама тихо вскрикнула, и тут же с ревом взбешенного быка сорвался с места ее брат. Остановить его никто не успел, Старший едва успел подставить руку и так остался жив, клинок Огненной Головы вошел ему в предплечье и наткнулся на кость. Адахья, опоздав на какую-то долю секунды, прыгнул как кот на неудачливого убийцу, и оба покатились по полу.

— Не трогай его! — заорал Старший. — Отпусти его, мы в расчете — обида за обиду! Путь уходит!

Огненная Голова убежал прочь, злой как зимний слеповолк.

Адахья спешно перетягивал руку господина шалью Нежной Госпожи, пока бегали за королевским лекарем. Старший сумел сосредоточиться и отстраниться от боли. На некоторое время хватит.

— Негодяй! — взвизгнула дама, утратив всю утонченность. — Ты отнял у меня зрение, а теперь перед всеми позоришь! Ты...!

— О, дама! — не дал ей закончить принц, — вот вы уже и возненавидели меня! И я уже не ваш возлюбленный! И, стало быть, мне грозит теперь неминуемая смерть. Впрочем, как и всем смертным, — закончил он уже обычным голосом. — И пустой оказалась ваша жертва.

«Перегибаешь, брат, — подумал Младший. — Пусть она самовлюбленная дура, но она же слепая теперь...»

Дама сидела, скорчившись и закрыв лицо руками, и плакала. Просто плакала от унижения, и ее было по-настоящему жаль. Даже никто из завистниц вряд ли позлорадствовал бы сейчас.

Старший подошел к даме, участливо взял ее за руку и поднял.

— Я готов загладить свою невольную вину перед вами. Я знаю, чем вы себя ослепили, и, могу вам сказать, это обратимо, если не прошло еще четырех ночей — а прошло всего две ночи. Я приготовил снадобье, сам заговорил его с почтением и сочувствием (снова кое-кто засмеялся, но принц сердито обвел зал взглядом и смех оборвался). Ступайте же с миром, вы исцелитесь, и вас несомненно полюбит за ваше благородное сердце достойный человек...

Он повел ее к ее скорбной свите, а по пути, наклонившись прямо к ее уху, прошептал:

— Мы-то с вами знаем, что ваша слепота и так бы прошла, верно? Не считайте меня наивным чувствительным дураком. Не пытайтесь охотиться на меня и не считайте себя средоточием мира. Не гоже такой утонченной скорбной даме выставлять себя перед всеми дурой, это ведь так... печально. Дружбы вам не предлагаю и видеть вас не хочу.

— Вот ты и нажил себе врага в собственном холме, — сказала мать, когда они остались наедине, и лекарь занялся раной принца.

— Зато Тэриньяльты у меня в друзьях.

— Верно. Но я вот что скажу тебе, сын — женись как можно скорее. Времени мало осталось.

Старший понял, о чем она. Лицо матери было спокойно и печально — она все знала, понимала, что это неизбежно и покорно ждала, когда судьба придет и возьмет свое.

— Я прошу тебя, сын.

Старший опустил голову.

По крайней мере, она не говорила о тэриньяльтихе. Но сейчас он уже начинал думать, что это не самая плохая идея, и что надо бы получше узнать род Ущербного Месяца.

Но прежде надо, надо решить, что же делать, когда придет тот самый проклятый день. Старший перебирал в уме имена.

«Науринья, это несомненно. Брат, тут и вопросов нет. Ну, ладно, пусть будут те из его свиты, кому он доверяет. Тэриньяльт... нет. Может, я и не прав, но не доверяю. Странные они. Я их плохо знаю. Может, я и не прав...»

ЮЖНАЯ ЧЕТВЕРТЬ, ЗЕМЛИ ДНЕВНЫХ

Вирранд Тианальт, осклабившись и прикрывая ладонью от жара глаза, всматривался в оранжевое марево, в котором передвигались какие-то размытые темно-красные пятна. Воздух дрожал, искажая окружающее, и понять, что там творится, было невозможно. И ближе не подойдешь. Это хьяшта. Стена раскаленного воздуха, возникавшая здесь, на пограничье, непонятно почему, могла держаться несколько часов, а потом исчезала так же, как и возникла. Но эта стояла уже сутки. Слишком долго. И за ней что-то двигалось. Обычно пустынные твари лезли не так. Потому-то сам Вирранд Тианальт, наследный правитель Южной четверти, примчался разобраться на месте.

Он оказался в Дарде случайно — а, может, и не случайно. Вирранд из Тианы был, как все знали, человеком хозяйственным, не смотря на свои молодые года. И Южную четверть держал жестко. На беду многим чиновникам, был он грамотен и считал в уме быстро и споро, хуже того — умел разбираться в документах и вести учет, чем и был страшен. Даже его тяжелый нрав не так пугал — ну, даст по морде, ну, наорет, не убьет же. А вот если где углядит воровство, то повесит без раздумий. Всюду лезет, все сам должен видеть. Потому и сюда поехал сразу же, как в Дарду прибыл гонец.

Барды, как и все здесь, носили холщовые маски с узкими прорезями для глаз, чтобы не слепнуть от солнца. Их было двое — высокий жилистый мужчина неопределенного возраста и женщина лет сорока, очень подвижная, не смотря на заметную полноту. Оба барда стояли к хьяште ближе всех, словно бы не чувствуя чудовищного жара. «Как на них одежда не тлеет?» — не понимал Вирранд. Кони были далеко позади, за невысоким каменистым холмом, поросшим редкой колючей травой. Животных сюда никакими силами затащить было невозможно. Случалось, что пограничной страже приходилось действовать пешими — что поделать, здесь пустыня и огонь.

— Ну, что там? — бросил капитану Вирранд. — Что?

Капитан покачал головой.

— Ждем, что скажут барды. Я прежде такого не видел.

Вирранд посмотрел на его черное от солнца острое лицо, клочковатую рыжую бороденку. Пустыня жестоко прожарила его, словно выплавив все лишнее, всю пустую породу, чтобы осталась только твердость.

Хьяшта дрожала и колыхалась.

— Странная штука, — пробормотал Вирранд. — Здесь вполне сносно, а всего пару шагов к хьяште — и дышать нечем.

— Хьяшта, — пожал плечами капитан.

— А они как же? — шепнул Вирранд, показывая на бардов, которые стояли теперь шагах в десяти впереди, почти у самой хьяшты.

— Барды, — пожал плечами капитан.

Вирранд ругнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Он понимал, что эти люди знают, что делают. Правитель ты или нет — изволь ждать, тут твоя власть ничего не стоит.

Женщина вышла из жара хьяшты как поднятое пустынным ветром облачко песка. Подошла к капитану и правителю. От нее тянуло еще не выветрившимся жаром и каким-то металлическим запахом. Она стянула с красного потного лица маску, помотала головой.

— Плохо чуется, — сказала она. — Ближе подойти не можем, сил не достает. Но так вроде дракон. — Она вздохнула. — Воды бы, капитан.

Вирранд быстро снял с пояса флягу, протянул женщине.

— Ну?

Женщина кивнула, жадно приникла к фляге. Вирранд заметил, что она не пролила ни капли, хотя жажда сжигала ее. Пустыня вышколила.

— Нам с Лейтаром сдается, что там дракон. Но не обычный, а какой-то другой. Словно весь из огня, словно и плоти-то у него нет... Сила гудит, он скоро попрет на нас. Надо еще бардов. Мы вдвоем не знаю, справимся ли.

Капитан кивнул и свистом подозвал к себе одного из солдат. Отдал короткий приказ. Парень сорвался с места и побежал к холму, к лошадям.

— Такого прежде не было, — досадливо помотала головой женщина. — Пойду прилягу, пока не началось.

Она пошла к холму, в небольшое пятно тени с левой, обрывистой стороны.

— Элейсе тетка надежная, — проследив взгляд Вирранда, сказал капитан. — Пошла плести заклятья, видать. Когда надо, выпустит силу, вы уж тогда в сторонку, ладно?

Вирранд кивнул, нахмурившись.

Глава 11

ХОЛМЫ

«Что было девятнадцать правлений назад?» — думал Старший, глядя на узор, мерцавший на стене маленького круглого зала.

— Смута была в холмах, — негромко сказал Науринья Прекрасный.

— Ты думаешь, что тогдашний король поехал в Средоточие из-за смуты?

— Возможно. Тогда много пролилось крови. А после этого не было ни смут, ни голода, ни мора. Все, кто мог стать противником королям, либо примирялись, либо сами собой гибли. Судьба служит королям, вы же сами знаете эту поговорку, принц.

Старший молча кивнул. Поговорку он знал. Но сейчас она начала обретать странный, пугающий смысл.

Науринья продолжал.

— Принц, я был у вас в покоях. Я бывал и в других местах, где стены украшены «старыми гобеленами»...

— Ну, да, — опустил голову Старший, глядя на руки. — Меня все занимало, почему они везде одинаковые и расположены в одном и том же порядке. Ты об этом?

— Да, да! Мой наставник, да будет ему благо за снами богов, знал, как и все мы, что это картины нашей древней истории и пытался связать эти изображения с определенными моментами. Хороший труд написал, вам бы следовало с ним ознакомиться. Ох, сколько же копий в Школе сломано было по этому поводу, да и до сих пор споры идут! — он негромко засмеялся, вспоминая драки ученых мужей. — Но смысл нескольких гобеленов непонятен.

— Разрушенный дом на холме... всадник в черном, — припоминал принц, — и половинчатый человек?

— Это который на границе черного и белого?

— Да, у него еще лицо такое, словно разрезанное тенью.

Науринья Прекрасный склонил голову к плечу, задумчиво глядя на принца. Он сидели на полу на ковре, по древнему обычаю.

— Да. Смысла этих изображений я не знаю. Но если гобелены всегда шли в одном и том же порядке, то всадник в черном как раз начало истории королевского испытания.

— Девятый король?

— Возможно. Возможно, и нет. — Он помолчал. — А вот что еще меня озадачивает... Почему именно сейчас, именно вы, именно я вдруг стали задаваться этими вопросами? Что сейчас за время? Предсказано это или нет? Судьба это — или... нет?

Принц не знал ответа.

— Господин, ваша сестра вернулась.

Арнайя Тэриньяльт открыл глаза. Не сразу понял, что лежит на подушках в своей спальне — последние две недели приходилось спать где попало в подземных проходах. Он поднялся на локте, взял из ниши светильник. Тускло замерцал светильный камень. Тэриньяльту хватало этого света.

— Все ли вернулись, кто ушел с ней?

— Потерь нет.

Арнайя сел, помотал головой, с трудом отходя от сна.

— Сестра желает видеть меня?

— Да, она ждет внизу, в красной комнате.

— Не отдохнула?

— Нет.

Глава дома Тэриньяльтов вздохнул. Значит, что-то срочное. Как он не любил таких вестей. Они никогда не бывали добрыми, они всегда меняли устоявшийся порядок жизни.

— Скажи госпоже, что я сейчас буду. И принеси в кабинет питья и еды. И чтобы было тепло.

— Все уже сделано.

Арнайя усмехнулся и помотал головой.

— И о чем ты еще успел распорядиться вместо меня?

— Обо всем, что недостойно вашего времени и внимания, но необходимо для вашего удобства, — спокойно ответил слуга. — Ваша сестра ожидает вас. Вода и одежда готовы, — кивнул он на альков справа.

— Ступай, — вздохнул Тэриньяльт.

Красная комната называлась так по цвету ковров, увешивавших стены и устилавших пол. Эта было уютное место для тихих неторопливых разговоров, не предназначенных для чужих ушей. Посередине круглой комнаты в красной низкой каменной чаше переливались алым раскаленные угли, жар уходил в черное отверстие наверху, обрамленное небольшими светильными камнями. В нишах вокруг стен стояли вазы и кувшины, лежали книги — словом, все для непринужденного и необременительного времяпровождения. В каждом более-менее зажиточном доме была такая, и все они строились одинаково, и все обставлялись одинаково — это была традиция, оставшаяся еще с Грозовых лет.

На красных подушках у противоположной от входа стены сидела женщина в черном коротком дорожном платье. Сапоги стояли по левую сторону у входа, бледный тонкий чуть изогнутый меч с черной рукоятью — так похожий на саму госпожу Альдьенне — покоился в центральной нише. Госпожа Альдьенне сидела, опустив голову — похоже, спала. Тэриньяльт разулся и тихонько подошел к сестре. Арнайя вздохнул от нежности, увидев склоненную голову с длинными льняными волосами. Альдьенне проснулась, подняла лицо навстречу брату, хотела встать.

— Сиди, сиди, — шепотом сказал Арнайя. — Ты устала, а я выспался.

Альдьенне считалась сокровищем дома Тэриньяльтов. Ее называли «асиль» — ледяной цветок. Иногда в холодных подземных пещерах крохотные ледяные кристаллики по какой-то прихоти богов складывались в хрупкое кружево, мгновенно гибнущее от человеческого дыхания и даже от дуновения воздуха при самом тихом и осторожном шаге. Но эти мгновения красоты перед гибелью навеки впечатывались в память тех, кто успевал увидеть это чудо. Но асиль Териньяльтов лишь внешне казалась хрупкой. Как и у всех, привыкших жить в темноте, у нее была бледная, почти снежно-белая кожа, и на белом-белом лице словно кистью художника были начертаны черные круглые брови, большие, приподнятые к вискам темные глаза, прямой короткий нос и маленькие крепко сжатые темно-красные губы.

Асиль.

— Говори. Доброго не жду.

— Я не знаю, доброе это или нет. Но странное, — чистым звонким голосом ответила Альдьенне.

— Рассказывай, — кивнул Арнайя.

— Мы прошли внизу по западной и северной границе земель нашего Холма, — сказала она. — Холм Иринальтов мы обошли стороной, как ты и приказал. Но даже если бы мы и хотели туда попасть, ничего не вышло бы. Чары по-прежнему держатся, проходы путаются и выводят снова на обходной коридор. Туда так просто не попасть, нужны сильные маги.

— Но я запретил, — мягко сказал Арнайя.

— Ты запретил, — подтвердила Асиль, — и мы не пошли. Я только велела испытать прочность тамошней магии. И она сильна и надежна. Наверное.

Арнайя встрепенулся.

— Что ты хочешь сказать?

Асиль неопределенно повела плечом.

— Не могу ничего доказать, но мне показалось, что там кто-то или что-то есть и движется. Это только ощущения. Но я им доверяю.

Арнайя кивнул, сосредоточенно глядя на угли. Чутью сестры он не просто доверял — он был уверен в ее ощущениях.

— Но слушай дальше. Мы направились к Средоточию Мира. Как ты и велел, мы были осторожны. За самыми старыми постами карты бесполезны, брат. Все изменилось. На расстоянии ночи пути начинается мрак. Такой же, как в Провале. Мы не пошли туда. Я рискнула зайти недалеко, привязав к поясу веревку. — Арнайя смотрел на сестру. Она говорила так буднично и сухо, что он почти почувствовал тот страх, который она испытала тогда и который сейчас пыталась убить бесстрастностью слов. — Немного прошла на ощупь, вдоль стен. Они как везде. Но тьма такая, что дышать трудно. Меняется слух. Там не шепот бездны, я не могу это разъяснить словами. Мне кажется, что я, как любой человек, испугалась непонятных ощущений и непривычного окружения, возможно, ничего страшного там и не было. Там совершенно не так, как мы привыкли. Я попыталась идти, полагаясь на нашу родовую «зрячую слепоту», чтобы не мешали остальные ощущения. И вот по этому ощущению мне кажется, брат, что там Провал.

Арнайя ничего не ответил, нервно кусая ноготь. Карты показывали, что два поколения назад там были обычные проходы. Еще прежде, говорили, под Средоточием можно было пройти. В старинных книгах даже изображалась круглая пещера, подобная чаше, на дне которой бил источник. Подойти к ней было невозможно — пути путались, расстояние искажалось, как если бы там стояла мощная магическая стена. Но Провал...

— Что это может значить? — прошептал он. — Чем это может грозить? Или ничем? С кем посоветоваться?

— Ты не должен об этом молчать.

— Кто поверит Тэриньяльту? — еле слышно пробормотал он.

— Твой принц, — сказала сестра. — Ты его человек, он обязан выслушать тебя.

— Он тоже не очень доверяет мне.

— Почему ты так решил?

— Доверял бы — послал бы за мной. На его тайном совете сегодня его брат чуть ли не со всей своей свитой и Науринья Прекрасный. А я здесь.

Асиль склонила голову набок.

— А ты знаешь о тайном совете? — лукаво посмотрела на него она. — Не такой уж и тайный. Впрочем, от тебя мало что возможно скрыть, брат.

Арнайя вскинул голову, ничего не ответив.

— Ты слишком горд. И, брат, скажи уж честно — другое тебя останавливает.

Арнайя молча кивнул.

— Да, так. Я нарушил запрет государя, осмелившись пойти туда. Тэриньяльту за это достанется сильнее, чем кому бы то ни было.

— Это глупый запрет.

— Глупый — не глупый, это запрет короля. Вся наша жизнь состоит из запретов, зароков, клятв и обещаний. Если мы будем их нарушать, то на что в этом мире можно будет положиться?

Асиль чуть заметно пожала плечами.

— Хочешь ли, чтобы я говорила с государем?

Арнайя посмотрел на сестру.

— Да, хочу, — наконец, сказал он. — Но не с ним. С Нежной Госпожой.

— Ты мудр, — коротко ответила Асиль.

Асиль молчала. Потом положила на руку брата белую узкую ладонь.

— Я пойду к Нежной Госпоже, брат.

Арнайя благодарно посмотрел на сестру.

— Я прошу тебя об этом. А сейчас иди к себе, пей, ешь и отдыхай. А я пошлю людей на старые посты. Надо наблюдать.

— Ты опять хочешь нарушить запрет?

— Они не пойдут дальше постов. И кто мне сказал только что, что этот запрет — глупость?

Альдьенне Асиль Тэриньяль тихонько рассмеялась, а потом сказала, что слишком устала и уснет прямо здесь. Арнайя Тэриньяльт укутал сестру потеплее покрывалами, она зажмурилась от удовольствия, как ребенок, и почти сразу же уснула. Арнайя еще немного посидел рядом с ней. Ему было хорошо и больно. Если это предчувствие — то предчувствие чего?

Королевские сады по сути дела садами не были — не растут деревья под Холмами. Деревья в Королевских садах были выкованы из железа и бронзы или искусно вырезаны из камня. Из покоев Нежной Госпожи вдоль стен большой круглой пещеры спускалась лестница на верхний ярус садов.

Подземная река Нин растекалась на верхнем ярусе широким мелким озером, в котором плавали слепые разноцветные рыбы, затем вода по террасам спадала вниз, где река снова исчезала под стеной пещеры, уходя не то в другие подземные реки, не то прямо в Провал. На террасах в озерах плавали деревянные чаши со светильными камнями, светильные камни мерцали на дне и на ветвях неживых деревьев.

Настоящее дерево тут было только одно, да и то давным-давно мертвое. Когда-то его принес сюда двадцатый король. Он быстро погибло без света, но его ствол сохранили здесь, и если подойти поближе, оно все еще источало слабый дразнящий древесный аромат.

Нежная Госпожа уселась на подушки у самого края воды и поплотнее завернулась в теплое мягкое покрывало. До заката было еще довольно долго, и нижние террасы Королевских садов были пусты и тихи.

Сверху, с большого гладкого сталактита мерно капала вода, и по поверхности озера разбегались круги. На островке посередине светился железный фонарь, наполненный мерцающими светильными камнями.

Тишина. Только журчит вода и падают капли.

«И все же мы считаем время по закатам и рассветам, хотя под Холмами нету разницы. И нету разницы между зимой и летом. И нас тянет наверх, туда, где деревья настоящие, и льет дождь, и зимой холодно, а летом жарко, и дует ветер... И нас манит рассвет и закат. Все же мы больше дети Ночи, чем дети Холмов. Разве что Тэриньяльты...»

Нежная Госпожа вздохнула, положив книгу на колени. Не читалось. Даже несерьезная книга, книга без толку, книга о выдуманных приключениях и страстях не читалась. Это было развлечение для простонародья, но редко какая дама втайне не читала этих несерьезных и ненужных книжек.

Тэриньяльты. Сестра главы рода просила о встрече. Нежная Госпожа никогда не видела ее, только слышала не то о ее невероятной красоте, не то о невозможном уродстве. Что же, отказывать ей повода не было. Наоборот. Нежная Госпожа поморщилась — этот сильный и странный род надо было приручить. Привязать к себе. И лучше брака узды не найдешь. Об этом так или иначе придется думать. Чем скорее, тем лучше, ибо время близится.

Она закусила губу. Неужели и прежняя королева переживала такое же? Или ее муж ничего ей не сказал? Вряд ли. Иначе свекровь не плакала бы так, когда никто не видел — Диальде случайно подсмотрела.

Нежная Госпожа готовила себя к неизбежному. Надо было свыкнуться с мыслью, что когда-то его не будет. Она представляла себе жизнь без него. Заставляла себя привыкать. Заставляла думать об этом. Сознание словно покрывалось твердой коркой, но потом сердце бунтовало, и нежелание мириться с судьбой прорывалось как кровь из запекшейся раны.

Но она ничего, ничего не могла сделать.

Ничего.

И потому она пыталась отвлечься, не думать — но это средство действовало недолго. И никто не поможет. К отцу она не пыталась обращаться. При всем своем бунтарстве, Тарья Медведь верил в незыблемость традиций. Раз так заведено, значит, король пойдет в Средоточие Мира. И раз уж ты стала супругой короля, так будь готова к тому, что он будет знать свой срок.

Снизу, по лесенке поднималась одна из ее девушек — Диальде даже не сразу вспомнила ее имя.

Девушка была хороша собой — неудивительно, других в свиту не брали. Синее переливчатое платье открывает белые точены плечи. Диальде улыбнулась. Все они охотницы за ее сыновьями.

Девушка присела в поклоне.

— Как тебя зовут? — устало спросила госпожа.

— Саинте, — ответила девушка. — Саинте из дома Рентиальтов.

— Саинте Рентиаль... Что ты хочешь сказать мне?

— Там к вам женщина. Тэриньяль.

Это имя она произнесла громким испуганным шепотом.

Нежная Госпожа Диальде улыбнулась.

— Проводи ее ко мне. Я жду ее.

«Какая же она белая», — невольно подумала Нежная Госпожа, увидев гостью. «Какая же она красивая» — была вторая ее мысль. Возможно, сладить женитьбу будет легче, чем она думала. Тэриньяль низко поклонилась госпоже Холмов. Диальде жестом показала на подушки. Гостья села.

— Приятно видеть вас, — начала разговор Нежная Госпожа. — Простите, если покажусь невежливой, но у вас ведь ко мне дело, не так ли? Так не станем прятаться за слова, говорите. — Она позвонила в маленький колокольчик, и когда снизу поднялась девушка в синем переливчатом платье, попросила ее прислать слуг с угощением. Саинте Рентиаль с любопытством и опаской посмотрела на гостью и убежала выполнять поручение Нежной Госпожи.

— Говорите же.

Белая гостья сидела, опустив глаза. Наверное, тут для нее свет был слишком ярок.

— Накройте голову капюшоном. Меня это не оскорбит, — усмехнулась Нежная Госпожа.

Белая гостья благодарно кивнула и накрыла голову. Она некоторое время молчала, подбирая слова.

— Я прошу защиты и снисхождения для моего брата. Мы нарушили запрет государя.

— Да? — вскинула брови Нежная Госпожа. — И какой запрет?

— Когда государь стал королем, — начала Асиль, — после того, как был у Средоточия..., — она мельком глянула на Нежную Госпожу — лицо той окаменело. — Он приказал тогда патрулям не заходить дальше старых постов в проходах, идущих к Средоточию Мира. А мы нарушили запрет.

— Так... говори..., — Нежная Госпожа подалась вперед. — Что там?

— Там Провал, госпожа.

Диальде вскочила. Ей стало жарко. Что-то огромное, страшное вставало на грани сознания, какая-то жуткая истина, ускользавшая из рук.

— Что же ты наделал, — пробормотала она. — Что же там было...? — Она помотала головой. — Говори дальше.

Асиль с испугом смотрела на нее. Или с жалостью?

— Мой брат сказал, что это должен узнать господин Старший принц. Но он не доверяет моему брату.

— Почему же не король? — Диальде наклонилась, вглядываясь в лицо гостьи.

— Я опасаюсь, что он... знает.

Нежная Госпожа резко отвернулась. Затем снова позвала свою девушку.

— Найди моих сыновей. Обоих. И сюда, немедленно.

Никогда еще Альдьенне не переживала таких мучительных минут. Они тянулись и тянулись, и казалось, что проходят часы. Ей было страшно, и холодно, и хотелось плакать и убежать отсюда. Она чувствовала себя попавшим в ловушку зверьком, который покорно ждет своей участи, потому, что бежать некуда. Госпожа Диальде сидела молча и ничего не говорила. Это было тяжко. Асиль спрятала ладони под мышками и опустила голову, замыкаясь в себе. Вдруг горячая рука госпожи Диальде легла ей на колено.

— Не бойся, девочка. Не бойся меня, — она говорила тихо, быстро, сбивчиво, глаза у нее были яркие и безумные. — Это мне надо бояться того, что я скоро узнаю. Я верю тебе. Потому, что это слишком похоже на то, что я подозревала. Я тоже думаю, что он знает... Выпей, вот горячее вино. Тебе будет лучше...

Она вдруг рассмеялась — или всхлипнула?

Альдьенне украдкой глянула на нее снизу вверх — лицо Нежной Госпожи вновь было спокойно.

В присутствии этой женщины Асиль почувствовала себя слабой и маленькой-маленькой, и ей стало стыдно. Тэриньяльтов недолюбливают — и что? Велика беда. А тут... она даже не могла сказать словами, что за беда нависала над Лунным домом, она только ощущала ее огромность. И обида Тэриньяльтов была по сравнению с этим чем-то из разряда мелочей жизни.

— Хорошо, что ты со мной рядом, — уже совсем спокойно проговорила Нежная Госпожа. — Иначе я опять думать начну.

Снизу послышались голоса. Нежная Госпожа резко встала.

— Идут мои сыновья. Расскажешь им все, и без утайки. А потом... потом мы будем думать.

Глава 12

«Они ведь родились почти в одну минуту, — думала Альдьенне, глядя на братьев. — А такие разные».

Младший принц был красив, и лицо у него было открытое, и все его мысли и чувства читались на нем как по книге. Старший немного пугал. Он был слишком похож на свою мать, и в нем чувствовалась такая же скрытая непонятная сила. Он чуть ли не с раздражением отвечал матери, словно она оторвала его от великого дела. Он не понравился Асиль. Ее брату нечего было ждать сердечности от Старшего принца. Это было печально.

— Помолчи! — прикрикнула на старшего сына Нежная Госпожа. — Твои великие дела — детские игрушки, и твои тайные советы ни для кого не тайна.

Старший принц внезапно присмирел, лицо его стало растерянным и беззащитным, как у ребенка.

— Простите, матушка, — сказал он, порывисто целуя руку матери. — Я и правда дурак.

— И самонадеянный дурак. Сядьте оба.

Принцы сели на подушки.

«Странно откуда этот обычай, — вдруг подумала Асиль. — Словно до Грозовых лет у нас не было стульев, и дома наши были круглыми, с очагом посередине...»

Она держалась тихо-тихо, чтобы на нее не смотрели. Это ей всегда было неприятно, она не любила чужого внимания. Иногда ей хотелось уметь превращаться в тень или как в сказках, отводить чужой взгляд.

— Это госпожа Альдьенне Териньяль, Старший, — веско сказала Нежная Госпожа. — И сейчас вы оба выслушаете ее.

«Сейчас будут смотреть». Альдьенне Асиль вдруг ощутила прилив злости, и сразу стало легче. Она успокоилась. Сняла капюшон с головы и, глядя поверх голов обоих принцев, спокойно и подробно рассказала обо всем, что было, и что она видела сама. А под конец она посмотрела прямо в лицо Старшему принцу и сказала:

— Брат мой просит у тебя заступничества, господин. Отправившись за старые посты, мы нарушили запрет твоего отца. Может, другому это и сошло бы с рук, но мы — Тэриньяльты, — с какой-то странной гордостью произнесла она. — Мне не хотелось бы, чтобы брата изгнали из Холмов.

Изгнали из Холмов. Старший никогда не задумывался о том, что это может означать. Ну, изгнали. Не убили же. А сейчас представился одинокий человек, глаза и кожа которого не выдерживают солнечного света, который бродит, прячась днями, как зверь, от чужого народа с чужими обычаями, за которым охотятся по ночам, как за тварью...

Ему стало не по себе. Тэриньяльт стал его человеком сам, по своей воле. Ты принял клятву — теперь отвечай.

— Я не дам его изгнать, — выпалил он. — Я даю слово. Это мой человек.

— Хорошо, что ты так уверен в себе, — вздохнула Нежная Госпожа.

Младший принц сидел молча и смотрел на Асиль, отводя глаза, когда встречался с ней взглядом.

— Надо немедленно рассказать отцу, — сказал после короткого молчания Старший.

— Нет, — резко ответила Нежная Госпожа. Асиль даже вздрогнула, настолько хлестко это прозвучало. Младший в недоумении смотрел на мать. — Нет. Я опасаюсь, что он... знает.

Воцарилось гнетущее молчание. Журчала подземная река Нин. Мерно капала со сталактита вода. Где-то внизу, в садах слышались голоса.

Нежная Госпожа заговорила.

— Не думайте, дети, что я не пыталась узнать, что было там. — Она не сказала, где «там», но все и так понимали. — Вот что сказал ваш отец — наш мир держится на слове. И я дал слово. Я спросила — что за слово, кому, зачем? Он ответил — этого я тоже не могу тебе сказать, иначе нарушу зарок, и не спрашивай больше. Тогда я спросила — но скажи, разве то, что ты получил, стоит вот этого страшного знания своей судьбы? И он ответил — в Холмах не будет ни смут, ни голода, ни нашествия тварей, ни неурожая, ни мора, и наш род будет благоденствовать и править. Я больше не спрашивала его. И потому мне кажется, что он знает о Провале. С кем-то он заключил договор. Что-то за это пообещал.

— А если бы он отрекся? Или не давал слова? — тихо проговорил Старший.

— Не знаю, — еле слышно ответила Нежная Госпожа. — Возможно, дело зашло уже так далеко, что не дать слова нельзя. И отречься тоже. — Она подняла взгляд. — Не вздумай идти с этим к отцу. Дай ему дожить достойно свои дни. Недолго ждать осталось. А там... там тебе решать.

Асиль закрыла глаза. Провал внизу. Провал в самом средоточии Холмов, в Средоточии Мира. И Холмы — лишь островок среди пустоты Провала, островок, который держится лишь на ниточке королевского слова.

Ей стало холодно и страшно.

Они спускались вниз, к звонким женским голосам и смеху. К обычной жизни с ее простыми радостями, такой недостижимой для них теперь.

— Ты, помнится, дал зарок, что никогда не женишься на тэриньяльтихе? — вдруг спросил Младший, словно ни в чем не бывало.

Старший исподлобья глянул на него.

— Тебе, что ли, я давал зарок? Себе. Сам себя от этого зарока и освобождаю.

— Вот как? Значит, ты решил пастись на моем лугу?

— Это ничейный луг. Пока что, — вздернул голову Старший. — И красноухая телочка гуляет как пожелает.

— Вот как, — усмехнулся Младший. — Тогда, брат, не взыщи, если она пойдет на мой луг.

— И ты тоже не взыщи.

Младший вдруг расхохотался.

— Какие же мы все-таки дураки! Тут мир того гляди рухнет, отца спасать надо, а мы — про тэриньяльтиху!

Старший лишь улыбнулся в ответ.

— Сдается мне, что если не думать о красивых женщинах, то мир точно рухнет... Кого бы она ни выбрала — без обиды?

— Без обиды и по чести, — ответил Младший.

А жизнь в Холмах шла своим чередом, и никаких перемен в ней не виделось. Как всегда, стража стояла у Провала, а охотники стерегли границы. По-прежнему люди влюблялись и рождали детей, и день и ночь сменяли друг друга. Привычные спокойствие и благоденствие царили в Холмах, и если Провал брал свою дань, так ведь не больше обычного.

И потому если случалось что-то чуть необычнее обыденного, так все Холмы судачили об этом. А из необычного вот что случилось.

Жил в Королевском холме высокородный Инда Ханерильт, знатный вассал самого короля, и была у него супруга Наэринте, женщина могучая, властная и, как говорили, славная чревом. Ибо родила она уже троих здоровых отпрысков своему мужу и ходила тяжелая четвертым. Такая плодовитость была присуща, скорее Дневному народу, но в каком из знатных родов Ночи не течет Дневной крови? Видимо, в госпоже Наэринте она сказалась через много поколений особенно сильно.

Нрав у госпожи был мужской, и не было для нее лучшего развлечения, чем славная охота. Она и у Провала встала бы, если бы это уж совсем не противоречило обычаю Королевского холма. И вот, даже будучи в тягости, она выехала со своим мужем на ночную охоту. А, надо сказать, земли, которые блюли Ханерильты, лежали к западу от Королевского холма, и там, у Молочного озера, были лучшие пастбища в окрестностях. Пастухи с недавних пор стали жаловаться на пропажу скота, и могучий Винда со своей не менее могучей супругой выехал посмотреть, что там за напасть завелась.

Как и подозревали пастухи и охотники, напастью оказались слеповолки. В середине леса, среди каменистых гряд в логове вывелось потомство, и голодный жадный молодняк теперь резал скот, причем по мерзкому обычаю волчьему не столько съедают, сколько режут зазря. Слеповолки нападают всегда стаей. Зачатки разума делают их страшными противниками, и порой стычка со стаей слеповолков становится настоящим сражением.

Случилось так, что конь госпожи Наэринте испугался слеповолков и понес, и когда она сумела остановить его, небо уже светлело от рассвета, а обезумевший конь упал от усталости и издох. Госпожа огляделась по сторонам и поняла, что конь занес ее к самой границе земель Холмов, куда часто заходят Дневные. Места были ей плохо знакомы, и надеялась она только на то, что охотники супруга ее найдут. Однако, никто не пришел за ней, и весь день женщина пряталась. Нашла ее стража границы, измученную и перепуганную — Дневные несколько раз проходили так близко, что лишь полная неподвижность спасала ее. Ведь когда Ночной не движется, Дневной его нипочем не увидит.

И вот от них она и узнала, что супруг ее вовсе и не искал, а с рассветом, как и положено по уговору, ушел в Холм.

И тогда госпожа Наэринте разъярилась так, что даже слеповолк на месте умер бы от страха. Вот так заявилась она к Нежной Госпоже — крепкая, могучая, громогласная, горделиво неся свое знаменитое разбухшее чрево, и стала требовать справедливости.

— Что же будет в Холмах, если мужья бросают жен на произвол судьбы? — гремела она. — Пусть король рассудит нас по справедливости, как и пристало королю!

Король и рассудил. И Инда Ханерильт рано утром остался на границе земель Дневных, где и предстояло ему провести день, не прячась от солнца. А охотники скрывшись в тени, следили за ним — прежде всего, чтобы не дать ему претерпеть от рук Дневных, если вдруг что случится.

А когда Инда Ханерильт на закате вернулся, с ним была женщина. Дневная женщина.

— Дивное дело, государь, — говорил Инда. — Как ты велел, я провел весь день на открытом месте, чему свидетельством моя покрасневшая от солнца кожа. И тут я увидел эту женщину. И хотя я не шевелился и не говорил ничего, эта женщина заметила меня, как если бы была из нашего народа. Она упала к моим ногам и обняла мои колени, не говоря ни слова. Я подумал, что она просит об убежище, что странно. Дневные ведь боятся нас. Я не знаю, что за угроза заставила ее искать защиты у меня. А потом я услышал псов и увидел тех, что шли за ней. Мне пришлось сражаться с ними, ведь она была под моей защитой, да к тому же они вступили в Холмы!

Старший отряда пограничной стражи выступил вперед и сказал:

— Свидетельствую, он правду говорит. Мы вынуждены были вступиться.

— Многих положили? — спросил король.

— Нет, только двоих. И одного пса.

Король скривился. Неприятно, но — сами виноваты. Здесь закон Холмов.

Все кругом зашушукались, ибо и правда дело было неслыханное. Дневная увидела Ночного!

— Боги там ничего, не проснулись? — украдкой наклонился Старший к брату. — Нет? Ну, тогда это еще не конец света.

— Травить женщину собаками — дурное дело! — продолжал Инда.

— А, может, она совершила какое-то преступление? — взьярилась в ответ его жена. — Ты как за какую-то дневную бабу заступаться — так сразу, а когда...

— Умолкни, женщина! — прикрикнул муж, ибо были они перед королем.

— Вот здесь твой муж прав, — кивнул король. — Инда Ханерильт, ты оправдан в глазах Ночного народа и Лунного дома. Но простит ли тебя твоя супруга — это уже ваше дело.

— Я не хочу прощать его! — воскликнула госпожа Наэринте, но король ответил:

— Ваши семейные распри приберегите для иных ушей и покоев. Это уже не мне разбирать.

Старший принц был готов поклясться, что отец про себя вознес хвалу богам.

Здоровяк Ханерильт неловко переминался с ноги на ногу, явно собираясь что-то еще сказать.

— Ну? — подбодрил его король.

— Государь, — промычал он, — эта женщина пришла в Холмы, не ко мне ведь... Так что...

Король кивнул.

— Я понял тебя. Ступай же, Нежная Госпожа возьмет ее под свое покровительство.

Инда шумно выдохнул и с благодарностью глянул на царственную чету.

После этого супруги удалились, а гневная ругань госпожи Ханериль еще долго была слышна из коридора.

Король, склонив голову набок, смотрел на Дневную.

— Так говори, женщина, — сказал он. — Что случилось с тобой, и кто тебя преследовал, и за что? И нет ли на тебе преступления против брата моего Дневного короля?

Но женщина не говорила ни слова.

— Она онемела от страха, — догадался Старший. — Сейчас мы ничего не узнаем.

Глаза его блестели, как бывало всегда, когда он сталкивался с любопытной загадкой или брался за трудную задачу. И Младшему вдруг стало жаль чужую женщину, которая была здесь совсем одинока, и одни смотрели на нее с презрением, другие с недоверием и опаской, а третьи — как на диковинное животное, которое надо изучать.

И он ушел незаметно, потому, что ему вдруг стало неприятно среди людей своего Холма.

— Вели всем уйти, — шепнула Нежная Госпожа супругу, увидев, как ушел ее младший сын. — Она так напугана, что ей бы на ногах устоять.

— Хорошо же, — сказал король и велел уйти всем. В огромном тронном зале остались только они двое и Дневная. — Уведи ее к себе. Опекай ее. Я хочу знать, что случилось, и почему она здесь. И постарайся поскорее!

Нежная Госпожа заметила, что ее супруг страшно встревожен. Он был почти в панике, а в глазах его стояло непонимание.

— Что с тобой? — шепнула она.

— Ничего особенного не должно было приключиться, — прошептал он, словно бы про себя. — Почему так? — он нервно тер руки.

— Ты о чем?

— А? — встрепенулся он. — Ничего. Ничего! Успокой ее быстрее, я хочу знать! — крикнул он и быстро вышел.

— Что же мне делать с тобой? — тихо говорила Нежная Госпожа, глядя на незваную гостью. С одной стороны, ей было ее жаль. С другой стороны, она раздражала. Ее не ждали. За ней стояла какая-то явно дурная история, а дурных вестей Нежной Госпоже сейчас вовсе не хотелось — впереди ждала самая дурная на свете весть, и весть эта была неотвратима.

И все же — если сейчас заняться этой пришелицей, то, может, она не будет думать о самом страшном. Хотя бы отвлечется.

Дневная была молода. Возможно, даже моложе, чем казалась. Она была очень худой — наверняка уже много дней не ела досыта. Грязная, растрепанная, исцарапанная — но ее лохмотья когда-то были не просто добротной, а дорогой цветной одеждой с искусной золотой вышивкой. Похоже, что ей пришлось бежать внезапно и в чем была, ибо в дальний путь в таких платьях не отправляются.

Нежная Госпожа приказала ее отмыть, переодеть и накормить, чтобы хоть вид приличный был. И вид оказался весьма приличный. Да, она была худа и измучена, но это была несомненно красивая женщина. Более смуглая, чем ночные, с бронзового цвета волосами и зелеными глазами. Нежная Госпожа была смутно встревожена — она предчувствовала, что эта женщина вызовет какие-то перемены, какой-то перелом, а этого в Холмах не было очень давно, и как раз вот этого-то и не хотелось.

Женщина словно бы не имела собственной воли. Или ей было все равно. Ее вели — она шла. Ей говорили — она делала. Оставшись одна, сидела неподвижно, глядя в темноту. Служанки хихикали и крутили пальцем у виска. Она словно бы спряталась внутрь себя, как прячется в раковину улитка. И Нежная Госпожа, не отличавшаяся великим терпением, на вторые сутки пребывания немой Дневной в Холмах вызвала своего сына, Старшего принца.

Нежная Госпожа приняла его в своих покоях, выгнав всех служанок и девушек Ожерелья.

Поцеловав сына, она сразу приступила к делу.

— Я хочу, чтобы ты помог мне. Ты знаешь Дневных.

— Матушка, с чего вы ...

— Да не надо мне-то врать! — поморщилась Нежная Госпожа. — Я что, своего батюшку не знаю? Знаю все, и про твои поездки знаю, и про твоего... как его... Нельруна? Он сейчас у отца в Холме. Ладно, — она хлопнула ладонью по столику. — Дело не в этом. Я не знаю, что делать. Или, может, и знаю, но пока я буду ее обхаживать, пройдет слишком много времени...

Старший понял. Он сидел в низком кресле, сцепив руки, и глядел в лицо матери. Она умела держаться. Но сейчас она с трудом справлялась со смертной тоской, снедавшей ее долгими бессонными днями. Горестно сдвинув брови, прикусив длинную прядь черных волос и подперев рукой голову, она смотрела на мерцавший на полу фонарик со светильным камнем.

— Мама... я сделаю, что могу, — тихо сказал он, на мгновение подумал о госпоже Асиль и о том, что пока он будет заниматься Дневной, брат будет обхаживать снежное сокровище дома Тэриньяльтов. Досадливо отогнал эту мысль — о чем он только думает? Нет, такому человеку, как он, нельзя в короли...

Глава 13

В верхних ярусах Холмов коридоры широки и высоки, чтобы по ним можно было проехать верхом четверым в ряд. В стенах горят белые светильники, сами стены украшены фресками и мозаиками, а пол выложен разноцветным камнем. Там, где пересекаются коридоры, журчат фонтаны, а порой коридоры выводят в огромные подземные залы, где с потолка спускаются сталактиты, и капли падают в мелкие ледяные озерца, в которых плавают безглазые рыбы. В королевских садах эти рыбы цветные, в огромном, забранном в золотистый песчаник фонтане на главной площади Холма плавают золотые и серебряные рыбы. Их охотно кормят и радуются их блеску и стремительному скольжению в мелкой воде.

Принц шел нескорым шагом, ведя Дневную за руку и тихо говоря ничего не значащие простые слова, чтобы успокоить ее. Или себя. Слишком много мыслей, тревог, слишком много смятения.

— Ты неплохо видишь в темноте. Не знаю, может, все Дневные так видят. Или ты одна такая?

Женщина молчала, дыша тихо-тихо.

— Посмотри, какие следы оставила в древние времена вода на стенах. Какой узор. Бесконечный. Неуловимый, переменчивый. Я в детстве любил выискивать в этих потеках изображения лиц, зверей...

Женщина дышала уже не так часто, похоже, ей стало легче. Старший кивнул.

— Тебе не холодно? Здесь всегда так — ни жарче, ни холоднее, мы привыкли. Тебе не холодно?

Женщина покачала головой.

— Ты ничего не хочешь, чего тебе не предложи — ничего тебе не надо, устало вздохнул принц. — Зачем ты тогда вообще здесь?

Дневная ничего не сказала.

— Тут не бывает ветра. Но там, в нижних проходах, ветер бывает. Темный, холодный, страшный. Ветер подземного мира. Там ходят твари.

Женщина чуть вздрогнула, но если бы он не держал ее за руку, то и не заметил бы.

— Я не поведу тебя вниз, ты не бойся. Мы идем в Королевские сады. Там спокойно и уютно. Хочешь, я прикажу, чтобы тебе там постелили? В Садах хорошо спать.

Дневная не ответила.

— Тогда я покажу тебе нижние коридоры. Не бойся, не самые нижние, где шепот бездны и твари, туда мы не пойдем. Наши коридоры повыше. Там малолюдно, но очень красиво. — Он засмеялся. — Там любят бывать влюбленные и поединщики. Никто не потревожит.

Они шли по коридорам, проточенным водой в древние времена под землей, уходящим то вниз, то вверх. Ночные выровняли пол, проложили лестницы и построили мостики над подземными реками и озерами, вделали светильники в сталактиты и сталагмиты так, чтобы в них проступали лица, фигуры, образы зверей, замки и другие образы, прекрасные и затейливые. Мелкие кристаллы искрились на отглаженной до фарфоровой гладкости поверхности, капли падали в металлические чаши, а те звенели разными голосами, и под сводами пещер звучала непрерывная, странная, манящая мелодия. И бесконечные коридоры отходили от залов в разные стороны, уводя в другие места подземелий и Холмов. И женщина вцепилась в руку принца, явно испугавшись отстать и потеряться в этом лабиринте без неба и ветра. Принц тоже крепко сжал ее руку.

— Не бойся. Мы не заблудимся. Это же мой дом.

Женщина шумно вздохнула.

Принц украдкой смотрел на женщину, а та озиралась по сторонам, и страх уступал место любопытству, любопытство — восхищению.

Наверное, долгий путь то вверх, то вниз, по коридорам и залам показался ей бесконечным, но вот пол стал совсем ровным. Они входили на нижние террасы Королевских садов.

Из озера высовывали морды слепые цветные рыбы, ожидая подачки. Принц взял из широкой каменной чаши пригоршню корма и бросил в воду. Та забурлила. Колокольчики из полудрагоценных камней на металлических деревьях вокруг скамей зазвенели от тихого смеха Старшего.

Дневная женщина еле заметно улыбнулась.

— Что она делает? — спросил принц у служанки, которая принесла ему горячего вина. Принц сидел в своем кабинете и читал книгу о первых владыках, которые основали королевский Холм и еще несколько старых Холмов вскоре после Разделения. Дневную он приказал поселить в своей комнате и прислуживать ей как госпоже. Сегодня она была в Холме четвертую ночь.

— Она сидит и боится, господин, — чуть презрительно улыбнулась служанка.

— То есть? — Принц тряхнул мокрыми после бани волосами, запахнул потуже тяжелый узорчатый длинный халат.

— Сидит на постели как каменная. Боится, от каждого шороха вздрагивает.

— Откуда ты знаешь? Ведь она видит нас, ты не могла к ней зайти незаметно.

Девушка засмеялась.

— Так можно и в дырочку посмотреть!

— Так, значит, дырочка есть? И где же?

— Не скажу, господин! — засмеялась девушка.

— Значит, и за мной подсматриваешь?

— А как же, господин! Уж есть на что посмотреть! — девушка попыталась было сесть на подлокотник кресла, но принц мягко, но решительно отстранил ее. Девушка фыркнула.

— Мне рассказывали девушки Нежной Госпожи, что она была такая грязная, эта Дневная. Как только они живут в такой грязи?

— Если бы тебя преследовали, ты тоже была бы не слишком чистой, — хмыкнул принц, беря кубок и снова обращаясь к книге. — Хорошо сварено. Как я люблю.

— Я знаю, как вы любите, господин, — улыбнулась девушка.

— Как я люблю, я и сам не знаю, — принц перевернул страницу. — Она что-нибудь ела? Пила?

— Да. А вот мне рассказывали, что в покоях Нежной Госпожи она боялась прикоснуться к еде и питью, словно боялась отравы. Сидела, смотрела, а затем вдруг набросилась на еду, как голодный пес. Никакого в них нет изящества!

— Посмотрел бы я на тебя после нескольких дней голодовки, — пожал плечами принц. — И ей, наверное, действительно нечего терять. Ведь Дневные считают, что если выпить нашего питья или отведать нашей еды, то тогда забудешь все и не сможешь никогда покинуть Холмы...

— И откуда вы все знаете? — промурлыкала девушка.

— Умных книжек много читал и с умными людьми говорил, — ответил принц. И еще подумал, что служанки наверняка все рассказывают матери. Ну, и ладно. Скрывать нечего. А про действительно важные дела он с женщинами не говорит.

— Так что ты говоришь, она сейчас делает?

— Она сидит на постели и словно чего-то ждет.

Принц усмехнулся, перелистнул страницу, отпил еще вина. Вздохнул.

— Она думает, что ей придется спать со мной. Очень этого боится, но деваться ей некуда. Сидит и ждет.

— А вы разве не придете к ней?

Принц поднял взгляд, покрутил бокал в тонких пальцах. Отпил, глядя на девушку поверх края бокала.

— Не приду. Я был с ней ласков, чтобы она успокоилась. А ты — да и она, видимо, как и все женщины, истолковала все навыворот.

Служанка фыркнула.

— Так она там будет сидеть невесть сколько!

— Устанет и уснет. Вот тогда меня и позовешь.

— Так вы ее сонную хотите...?

— Такого даже враги обо мне никогда не говорили, — нехорошо посмотрел на девушку принц, и служанка закрыла лицо руками от страха, поняв, что переступила черту. — Не твое дело, зачем мне это нужно. Но когда она уснет, ты скажешь. И прикажи послать за Науриньей. Если он сейчас свободен — пусть пожалует ко мне, я очень жду его. Ступай.

Когда служанка ушла, принц отложил книгу и откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову. Сказал слово, и одна из стен стала прозрачной. Но никто снаружи этого не увидел бы. Разве что этот человек знал бы, как отпереть Холм, но из Дневных этого никто не знает, а из Ночных — не посмеет. Разве что сам принц пожелает, чтобы его увидели. Такое бывало. Дневные тогда говорят, что Холм открывается, и случайный наблюдатель может даже попасть внутрь. Правда, вряд ли его там приветят.

Снаружи угасал день. Только что прошел дождь, и лохматую тучу уносило к югу. Дневные сейчас отгоняют свой скот в загоны, запирают дома, покидают леса. Или, если ночь застала не под крышей, рисуют вокруг себя круг защиты и до утра трясутся, опасаясь Ночных. Лучше бы опасались ночных тварей.

А ночью пастухи выгонят на росу из Холмов и глубоких лощин белых красноухих коров, и выбегут на охрану белые псы, с ушами и глазами, горящими словно угли. Трава богата вокруг озер. А скот Ночных тоже не виден, если только не обратит на себя внимание случайно. И покажется тогда Дневному, что вот, не было никого вокруг озера, а теперь внезапно появились возле него и белые красноухие коровы, и кони лунной масти. И решит Дневной, что вышли они из озера. Так они, Дневные, и говорят, что Ночные ездят на водяных конях, и что коровы их живут на дне озера или реки. Любопытный народ эти Дневные. Слишком много столетий прошло после Завета на поле Энорэг, и братья-народы слишком разошлись, и уже боятся друг друга. Хотя короли каждый раз подтверждают Завет, когда восходят на престол. Он поморщился. В груди кольнуло.

«Зачем только я об этом подумал? Так мало осталось, так мало...»

В дверь тихо поскреблись.

— Да? — откликнулся принц.

В дверь сунулась служанка. На сей раз она была вся робость.

— Она спит, господин.

— А Науринья Прекрасный?

— Увы, господин. Он ушел к Провалу, повел своих учеников.

— Понял. Что же, попробую сам.

Принц кивнул, и отпустил девушку. Встал, стянул длинные волосы в хвост. Сбросил халат и оделся в домашние свободные длинные одежды. А потом сказал слово, и стена снова стала непрозрачной, а в другой стене открылся небольшой темный проем. Принц вошел туда, и стена за ним закрылась.

Женщина спала глубоким сном, свернувшись клубком под меховым одеялом. Принц сел рядом, склонил голову набок, разглядывая ее. Наверное, ей сейчас ничего не снилось или снилось что-то хорошее, потому, что лицо ее было спокойным.

— Милое лицо, — пробормотал под нос принц, как бывало всегда, когда он обдумывал какую-то задачу. — Даже по нашим меркам. Хотя ты смугловата, немая. Интересно, станет ли твоя кожа бледнее, если ты останешься здесь? — Он склонил голову в другую сторону. — Не помню цвета твоих глаз. Светлые, да, помню. Но какие именно... Волосы такие и у нас встречаются. Словом, будь ты побледнее, ничем бы не отличалась от нас, что лишь подтверждает, что мы одного корня... Впрочем, это сомнению и не подлежит.

Принц встал. Немного постоял, собираясь с мыслями.

— И что мне с тобой делать? — пробормотал он. — Вот зачем ты здесь? Чувствую не то чтобы беду, но какую-то перемену, а в Холмах перемена — считай, что беда... Жаль мне тебя.

Старший сел, задумался, закрыл глаза. И вдруг услышал голос. Дневная говорила во сне.

Сначала пробормотала что-то неразборчиво, а потом просто заорала:

— Не надо! Не надо! Убью! Уйдите — убью!!!

Старший заозирался — на такие вопли сейчас все сбегутся.

Женщина взвизгнула и проснулась.

Старший выдохнул, вытер мгновенно вспотевший лоб рукавом.

— Ну, ты и кричишь...Небось, служанка уже в дырочку смотрит, вдруг что интересненькое творится...

Женщина захлопала глазами, завертела головой.

— Да не ищи, я уже эту дырочку заткнул.

— Дырочку, — хрипловатым, непроснувшимся голосом проговорила женщина и вдруг расхохоталась. — Дырочку! Служанка! Ой, мама моя!

Старший оторопело смотрел на нее. Затем ему тоже стало смешно.

— Да вот. Подсматривала в дырочку, — он развел рукам. — Извини.

Она улыбалась, кутаясь в цветное одеяло. Старшему вдруг стало неловко — нехорошо вообще-то врываться в спальню к незнакомой женщине да еще и смущать ее своим присутствием, когда она не умыта и не одета.

— Прости, я не хотел тебя смущать, — пробормотал он и быстро ретировался. Женщина засмеялась ему вслед.

Принц выскочил, злой на себя, и на Дневную, и на родителей, и на брата, который сейчас наверняка обхаживает Асиль.

«Вот если кто-нибудь сейчас в дырочку подсмотрел, так весь Холм завтра хихикать надо мной будет...»

На слуг он тоже был зол. Заранее зол — а вдруг кто и правда в дырочку подсмотрел?

Встретились они с Дневной уже за столом, куда женщина вышла прибранная и одетая достойно, ибо Нежная Госпожа еще вчера прислала платья, украшения и всякие притирания и краски. Негоже Дневной, взятой под покровительство Лунным родом ходить оборванной побродяжкой, чтобы не было через это позора королевскому роду и Холмам.

Видимо, долгий сон и смех в конце концов приглушили ее страхи. По крайней мере, вела гостья себя куда свободнее и живее. Даже выглядела она сейчас куда моложе и свежее, чем в тот день, когда попала в Холмы. Скорее всего, она была ровесницей принцам или, может, чуть старше. Мать была права — рода она была не простого, потому, что манеры ее были изящны, и в платьях и украшениях она толк понимала. Она знала, что хороша собой и умела свою привлекательность показать лучшим образом. Старший даже заробел от такой перемены. Одно дело — испуганная затравленная беглянка, другое — женщина, знающая себе цену.

Прислуживавшие девушки смотрели на гостью искоса, потому что над такой гостьей насмехаться теперь уже никак не получится. А Старший никак не знал, с чего начать разговор. И потому начал как придется.

— Быстро же вы избавились от страха, госпожа. Три дня назад вы даже глоток воды боялись в Холмах выпить.

Женщина кивнула.

— Поначалу я и правда боялась. Говорят, что если выпьешь или съешь что-нибудь в Холмах, навсегда окажешься во власти Ночных. А потом, когда я успокоилась, я подумала — а что я теряю? Я и так отдалась во власть Ночных, сама. Меня не убили, не превратили в зверя...

— И такое говорят? — брови принца взлетели вверх.

Женщина чуть поджала губы.

— Мне кажется, господин, что и вы о нас много всякого говорите.

— Что есть, то есть. Должен сказать, что теперь вы, госпожа, и правда отсюда не сможете выйти по своей воле. Не потому, что пили и ели здесь. Просто вы не знаете нужного слова, чтобы покинуть даже эти покои. Думаю, пока вам лучше побыть здесь. Не думайте о Ночном народе дурно. И обо мне тоже. Да, вы привлекательная женщина, но здесь много и более красивых, и более доступных, и не этого я ищу. Мне интересна тайна, которая заставила вас искать спасения у Ночных. Не бойтесь.

Гостья помолчала.

— Я боюсь только одного — что вы отправите меня назад.

— Такое может быть, — кивнул принц. — Если на вас преступление, и если король Дневного народа потребует, то наш государь обязан будет это сделать, ибо таков Уговор.

— Даже если я скажу, что сама захотела уйти в Холмы?

— Если на вас преступление, — повторил принц.

Она опустила глаза, сосредоточенно глядя в свой кубок.

— Расскажите мне, что случилось, — мягко сказал принц. — Кто вы, почему вас преследовали с собаками.

Она отодвинулась от слота, сложила руки на коленях.

— Хорошо. Хорошо... Что же, благо вам. Вы поили и кормили меня под своим кровом. Вы не покушаетесь и на мою честь. Правда...

— Действительно, — перебил принц. — Что мне мешает спустить вас в Провал, превратить в камень, отправить в подземные коридоры, откуда выхода нет. Я же Ночной, чего доброго от меня ждать. Такое мы уже слышали. Так что не пытайтесь из меня вытянуть какие-то обещания, а просто говорите. А что не пойму, про то спрошу.

— Хорошо, — кивнула гостья. — Зовут меня Сэйдире из дома Шаньельт. Я выродок.

Принц выжидательно смотрел на нее. Женщина вроде бы даже удивилась — неужто в Холмах не знают, кто такие выродки?

— Выродками у нас называют тех, кто будучи Дневным по рождению, видит Ночных даже тогда, когда они не хотят, чтобы их видели.

— И что с того?

— То есть?

— Почему вас преследуют? Что Дневным-то от этого? От этого нам хуже, не Дневным.

Он уж и не знал, называть ли это женщину Дневной, раз такие дела.

Сэйдире болезненно поморщилась.

— Говорят, что мы порченые кровью Ночных.

— О-хо! — выдохнул принц, — слышали мы сказки про подменышей и оборотней. У нас у самих такие байки есть. Но ведь в жилах почти всех знатных родов течет Ночная кровь. Да и у нас многие ведут свой род от Дневных. И что?

— Не знаю. Ты сам знаешь, господин, что нет вражды между нашими народами, хотя и большой любви нет. Давно мы разошлись.

— Давно, — задумчиво кивнул принц. — Но Завет короли подтверждают на великом поле Энорэг... Не понимаю.

— Чего же?

— Не понимаю, почему раньше не было таких, как вы, раз мешалась Ночная и Дневная кровь. А если и были — почему вас никто не замечал? И почему среди нас таких нет? Или есть? И почему вдруг на вас так ополчились сейчас? Кто, кстати?

Сэйдире помрачнела.

— Есть такой человек Сайрим.

— Кто таков?

— Боговниматель.

— Кто-кто?

— Они говорят, что слышат шепот богов.

Принц даже и не знал, что спросить. И осознать-то такое было непросто.

— И давно?

— Что — давно?

— Давно они стали слышать этот шепот? И как, как? Боги же спят!

Слово «шепот» вызывало у него дрожь — единственный не людской шепот, который он знал, был шепотом бездны, и уж хорошего нашептать она не могла.

— Не так давно, но и не первый день.

— Послушай, но откуда им знать, что вы — выродки? Ведь мы не бродим по вашим городам! Как проверить, что выродки нас видят?

— Не знаю. Они как-то умеют это видеть. Я не знала, что я выродок. Просто пришли и сказали.

— И что? Ваш король такое... одобряет?

— Нет, — помотала головой Сэйдире. — Но Айрим обрел влияние в Южной четверти, даже сам Вирранд Тианальт мало что с ним сделать может. Хотя когда ему удается, он преследований не допускает и погромщиков вешает, но у Айрима много последователей. Особенно с тех пор, как в пустыне стоит и не уходит хьяшта. И огненные драконы ... Барды еле справляются...

— Погоди, закончу — Айрим как-то умеет это... останавливать? И он не бард, да?

— Ты догадлив, господин.

— Чудное дело! — прошептал принц. Загадка. Загадки он любил. Но эта загадка пахла чем-то жутковатым. Тем более есть смысл найти ответ. — Благо мне, что ты пришла сюда, смелая женщина. Теперь мне есть о чем подумать.

Он помолчал.

— Но, стало быть, нам не придется тебя возвращать, преступления на тебе нет. Ты под моей защитой. Я дам тебе землю, у тебя будет имя в Холмах.

— Прости, господин, ты, видимо, высокого рода?

— Куда уж выше, — вздохнул Старший. — Но это неважно. Важно, что творится какая-то большая дрянь, и я ничего не могу ни понять, ни сделать.

Сэйдире склонила голову набок.

— Мне тебя жаль, господин.

— Зови меня Старший.

— Даже имени-то у тебя человеческого нет, — покачала она головой.

— Хотел бы я быть рыбаком в Северной четверти, — сказал он. — Ходил бы в море, темное, холодное, видел бы морских чудовищ... Может, увидел бы янтарный замок Морской госпожи. Если она на самом деле есть. И увидел бы деву-чайку. И воина-нарвала. И плевать бы мне было и на богов, и на шепот, и на Провал, и...

— Ты и там нашел бы свои тайны и беды, господин.

— Ты права, права, госпожа Сэйдире...

Он помолчал, мучительно морща лоб и ероша волосы. Что-то маячило на грани сознания. В голове кружились осколки, и самой малости не хватало, чтобы сложить их в картинку.

Картинка. Взгляд его скользнул на гобеленам на стене.

— Возможно, — тихо сказала вдруг Сэйдире, проследив его взгляд, — мы как раз такие, какими люди были до Разделения. Может, мы возвращаемся к началу... Но кому же это так помешало, кому? — она сцепила руки и помотала опущенной головой.

— Может, у тебя какие-то способности, а ты и сама не знаешь?

— Не знаю. Но ведь эти, слухачи, тоже не говорят, чем мы опасны, они просто хватают таких, как я, и потом их никто уже не видит.

Принц посмотрел на гостью.

— Ты кричала — убью. Что с тобой было?

Она неопределенно покачала головой.

— Я не хотела идти с ними. Я защищалась и действительно убила одного из них.

— Мне никогда еще не приходилось убивать людей. Только тварей, — проговорил принц. — Не знаю, смог бы я убить человека.

— Я тоже не знала. Теперь знаю.

— А что с твоей родней?

— Не знаю, — отрезала женщина, и принц не стал спрашивать, потому, что она явно знала, но говорить не желала.

— Послушай меня, госпожа. — Он наклонился к ней через стол. — Ты ведь сама не знаешь, что ты такое. Верно? — Она кивнула. — Верно. Так не сочти за невежливость, но я хочу знать, что ты принесла нам. Мне придется это выяснять, уж не взыщи.

— Я понимаю, — вздохнула Сэйдире. — Я сама бы хотела это узнать.

— Ты понимаешь, что все может случиться?

Госпожа Сэйдире посмотрела ему в глаза.

— А у меня есть выбор?

Принц покачал головой.

— Ты достойна уважения, госпожа.

Глава 14

Младший медленно ехал вдоль реки. Свита держалась поодаль — принц хотел побыть наедине с собой. Он слышал их тихие разговоры и смех, кто-то запел, затем быстро замолк. Ночь была спокойной и тихой. Лето шло к концу, от озер и рек расползались туманы и втекали в низины, медленно затопляли их, и вершины елей на каменистых гребнях казались острыми хребтами уснувших в тумане драконов.

В такую ночь умиротворение и теплое спокойствие нисходят в душу, и принц улыбался, глядя на туман, в котором островами стояли Холмы. Звезд в такую пору в небе много-много, и они влажно мерцают. И шепчут.

Он повернул коня вниз по склону, к скрытой полупрозрачным туманом речке. Теперь звуки стали глуше, туман начал распадаться на слои, волокна, пряди, и если поднять голову, то звезды мерцают словно в паутине. Или как вотканные в вуаль крохотные хрустальные бусины.

Снизу послышался мерный плеск и глухие медленные удары — по камням на дне мелкой речки неторопливо ступала лошадь. Он спустился вниз и выехал на лунный свет. Луна стояла прямо над лощиной, пронизывая ярким светом туман, и в нем навстречу принцу по реке двигались две тени. Луна светила им в спину. Женщина шла босиком по воде и вела в поводу лошадь. От их движения туман завивался и дрожал, тянулся за ними тонким покрывалом.

У Младшего защемило в груди от нежной и торжественной красоты зрелища, и он стоял неподвижно, чтобы не спугнуть мгновения.

Они поравнялись с ним. Молочно-белая кобылица и девушка с льняными волосами дома Тэриньяльтов. Она прошла мимо, а потом обернулась и посмотрела на Младшего.

— У тебя, господин, так колотится сердце, что невозможно не услышать, — спокойно сказала она.

— Ты хорошо слышишь, — с трудом проговорил принц.

— Мы Тэриньяльты. Мы много ходим в темноте.

— Сейчас светло.

— Да, — ответила Асиль. — Я думала, глазам будет ярко. Но сегодня слишком красиво, я и не думаю о глазах.

— Позволишь проводить тебя? Ты далеко от своего холма.

— Я сейчас в гостях у Нежной Госпожи. Так что возвращаться нам в твой холм, господин.

— Я не знал.

— Не обязана же Нежная Госпожа всем обо всем рассказывать.

Он прислушался. Голоса свиты почти не слышались.

— Если идти по реке, мы придем к озеру. Мы с братом когда-то удрали туда днем и чуть не погибли.

Она не ответила. И они некоторое время шли рядом молча.

— Мой брат... он много думает о тебе, госпожа. И я тоже.

Асиль ничего не ответила.

Они снова некоторое время шли молча рядом.

— Я знаю, что твой отец, господин, хочет, чтобы ваш дом породнился с Тэриньяльтами. Мой брат тоже этого хочет.

— А ты?

Асиль снова долго молчала.

— Если меня спросят сейчас, то я скажу — я не хочу ни твоего брата, ни тебя. Но я не знаю, что я скажу потом. — Асиль подняла голову, еле заметно улыбнулась. — Только спросят ли меня?

В тишине был слышан только плеск воды, стук копыт по камням, далекий крик ночной птицы. А потом они вдруг замерли оба, охваченные непонятным тревожным чувством. Асиль напряглась, мгновенно выхватив из-за спины длинный чуть изогнутый острый клинок. Она чуть поводила головой из стороны в сторону, ноздри ее расширились. Сейчас она была смертоносна и прекрасна.

«Не будь она такой, она не выжила бы в подземельях, — подумал Младший, осматриваясь по сторонам. — Я с ума сойду от ее красоты».

И тут он увидел эту тень. Тихо поднял руку и показал.

В дальнем конце лощины, над крутым склоном стоял всадник. Снизу, сквозь туман его нельзя было рассмотреть четко. Темный размытый образ, большего не скажешь. Но от него волнами шло тошнотворное, холодное, лишавшее мужества ощущение, которому не было определения. Того, которое исходило из Провала, когда бездна начинала шептать.

А потом всадник исчез. Асиль медленно вложила клинок в ножны, укрепленные за спиной. Она хорошо держалась, но по щекам ее текли слезы ужаса.

— Стой здесь, — приказал Младший и, взлетев в седло, помчался туда, где был всадник.

Ночь была светлой, туман еще не поднялся к этому месту. Младший хорошо видел в темноте, как и все Ночные, да еще и луна была яркой.

Но следов на влажном дерне не было. Он вернулся вниз.

— Вернемся в холм, госпожа, — сказал он. Госпожа Асиль кивнула. Ночь была прекрасна, как и прежде, но теперь она пугала.

Науринья Прекрасный возвращался домой кружным путем — от Провала по боковым проходам и лестницам мимо ничейного Нижнего уровня, где бродили одни изгои, мимо шахт, мимо великого Торгового туннеля, проходившего под всеми Холмами. По нему перевозили не только товары и грузы, но и путешествовали с караванами от холма к холму люди.

Поднявшись на шумный и людный уровень Ремесленников, Науринья совсем повеселел. Ученики достойно отстояли свою стражу у Провала, хотя ничего особенного и не произошло. Но побыть там, вблизи бездны, уже полезно. Любимая ученица, маленькая тонкогубая Тиеле, выпучив глаза, рассказывала ему потом всю дорогу до главной лестницы как ей было страшно и здорово. Науринья улыбался — девочка еще успеет насмотреться настоящих ужасов, пусть привыкает пока к малому страху.

Науринья был родом с Ремесленного уровня. Сейчас в доме его родителей жила сестра с мужем и двумя детьми. Деверь был, как и их отец, кузнецом, и над дверью красовался вырезанный в желтом камне цеховой знак и герб самого почтенного Ультайи. Ночь кончалась, трудовой день затихал, зато начиналась самая жизнь в трактирах и городских садах.

Науринье нравилось бывать здесь. Сразу забывались все заботы, на сердце становилось теплее — дом родной, как-никак. Отец тоже хотел бы, чтобы Науринья стал кузнецом, но не сложилось.

Он поднялся на крыльцо и постучал в дверь бронзовым кольцом.

Вскоре дверь открылась, и сестра с визгом обняла своего знаменитого брата.

— Ультайя, брат пришел! — крикнула Далие. Выскочили двое мальчишек-погодков, затем вышел сам кузнец. Высокий, как Науринья, но широченный, с могучими руками и бычьим загривком.

— Добро пожаловать, брат! — проревел он, обнимая его так, что у мага аж кости хрустнули.

Они сидели за семейным ужином и говорили о том, о сем.

— А вот правда, братец, что король взял себе любовницу из Дневных, а Нежную Госпожу отправляет в Медвежий холм?

У Науриньи глаза на лоб полезли.

— Да откуда слухи-то?

Сестра заулыбалась.

— На рынок и сверху и снизу народ ходит.

Старший маг холма покачал головой.

— Да нет, король дал ей защиту, а Нежная Госпожа взяла к своему двору.

— Она красивая?

— Да я ее только мельком видел.

— А на нас похожа?

— С чего же не быть похожей? Только посмуглее, а так совсем как мы.

— Надо же..., — протянула Далие.

Здесь были его родные места. Науринья знал их до самых дальних закоулков, куда они всей своей мальчишеской бандой забирались не смотря на запрет родителей. Вечно драный зад — непременное воспоминание детства. Далие всегда защищала младшенького и прикрывала его проделки, хотя и ей порой доставалось. Лежа в родительском доме на такой знакомой жесткой постели он, улыбаясь, думал о том, как же все хорошо! Как хорошо, что у него удачные ученики, и что у Провала им не сильно досталось — ровно столько сколько надо, чтобы не задирали нос. Хорошо, что у него такая добрая сестра и такой славный деверь, и такие замечательные племянники. И хорошо, что он дома.

Он славно проспал этот день, а рано вечером ушел, оставив подарки родным. Сестра тихонько проводила его и расцеловала. Скоро ремесленные кварталы начнут просыпаться. Оживет рынок на Круглой площади. Науринья отправился наверх, к Школам. В свой нынешний дом.

Ему было слишком хорошо, и он был слишком спокоен. Он ничего не боялся в родном холме и потому не услышал тихих быстрых шагов за спиной. А потом изумленно ощутил боль, солено-железистый вкус зажимающий рот руки, едва успевшую зародиться обиду на вопиющую несправедливость произошедшего.

Дальше ничего не было.

Старший мгновенно забыл о госпоже Сэйдире, когда слуга прошептал, что Младший хочет войти, и немедленно, и что дело срочное. Дневная села в самом темном углу.

Младший буквально влетел в комнату, таща за собой за руку госпожу Асиль. Вот это было неожиданно. Почему-то Старшему стало неловко и захотелось все объяснить и брату, и ей, что же они подумают, ведь ничего дурного не было...

Младший остановился, уставившись на Дневную. Госпожа Асиль тоже смотрела на нее, но что она подумала по ее лицу невозможно было понять.

Дневная, раз уж ее все равно заметили, встала и поклонилась. Госпожа Асиль, чуть помедлив, тоже ответила поклоном — на диво неловко по сравнению с Дневной.

Младший посмотрел на брата, что-то хотел сказать, затем тряхнул головой, словно отгоняя неуместные мысли и слова, и выпалил:

— Брат, выслушай. Я не говорил еще отцу. Мы никому не говорили.

— И никто мне не сказал, — пробормотал под нос Старший, — что госпожа Тэриньяль здесь.

Младший поморщился.

— Это ли главное сейчас?

— Нет, ты прав. Рассказывай.

Пока Младший, постепенно успокаиваясь, говорил о случившемся, Сэйдире подошла поближе и встала рядом, внимательно слушая.

Асиль почему-то чувствовала себя в присутствии этой женщины маленькой и ничтожно, сама не понимая, почему. Она, Альдьенне Тэриньяль, краса и гордость своего холма, бесстрашная, за которой беспрекословно идут чуть ли не в Провал воины, терялась в присутствии какой-то Дневной, без рода и семьи, чуть лучше изгоя!

Сэйдире же вообще словно не замечала ее. Она слушала, сжав губы и расширив ноздри, внимательно глядя на братьев.

— Вот таков мой рассказ, брат, — выдохнул Младший. — Я не знаю, кто это и что нам делать.

Старший сидел, глядя куда-то перед собой и медленно покачивая головой.

— Не знаю, — наконец, вымолвил он. — А ты знаешь, госпожа? — вдруг поднял он голову и посмотрел на Сэйдире.

— Нет, — коротко ответила она, переводя взгляд на гобелен на стене, где всадник в черном стоял перед человеком в пестрых одеждах и короне. Старший не упустил этого.

— Вот о чем ты подумала...

— Это только сказки.

— Что за сказки? — почти угрожающе спросил Старший.

— Просто сказка, — испугалась женщина. — Пришел к королю Эншаю некто и стал предлагать ему — ну, как обычно. Сундук, в котором не иссякает золото, непобедимый меч, скатерть-самобранку, воду вечной молодости...

— И он отказался.

— Да, вот и все. Мораль сказки простая — не бери незаслуженного.

— Короля звали Эншай? — вдруг повторил Старший. — У нас его никак не зовут.

— Ну, да, — коротко хохтнула Сэйдире. — Просто он был великий король, потому в сказках часто так и говорится — «во времена короля Эншая». У нас даже потом короли этого имени никогда не брали, чтобы великий остался только один.

— Когда он правил?

Сэйдире пожала плечами.

— Давно.

Старший стиснул кулак, снова разжал ладонь.

— При нашем девятом короле это было. Я уверен.

Младший чуть приоткрыл рот, распахнув глаза. Женщины ничего не поняли. Старший вскочил, но ничего не сумел сказать — в комнату торопливо вошел явно встревоженный Адахья, за ним как всегда спокойный слуга.

— Ну? — поднял взгляд Старший.

Адахья показал, что не хочет говорить при женщинах.

— Госпожа Тэриньяль, госпожа Сэйдире, не оставите ли вы нас на время? — сказал Старший. — Проводи дам в круглую комнату, — сказал он слуге, и тот, чуть усмехнувшись, поклонился. Женщины последовали за ним.

— Что он улыбается-то? — удивился Младший.

— Дырочка, — ответил Старший. — Всюду дырочки.

Младший ничего не понял.

Женщины долго сидели молча, глядя друг на друга. Молчание становилось невыносимым. Огонь в очаге горел ровно, светильные камни в нишах бросали круглые пятна рассеянного света на зеленые и голубые подушки и толстые серые циновки. На низком столике стояли накрытые серебряными крышками блюда с угощением, в кувшинах ждало вино, из курильниц тихо поднимался ароматный дым.

Внезапно Сэйдире взяла со столика кувшин, налила вина в чашу — медленно, демонстративно, не сводя взгляда с Асиль, и выпила.

«Я не боюсь пить и есть в Холмах».

Асиль продолжала смотреть на нее. Эта женщина вызывала зависть. Она не была красавицей, но притягивала к себе взгляд. В ней была неукротимая жизнь. Цветущая, бронзоволосая, зеленоглазая, она напоминала спелую виноградину, готовую брызнуть соком. Она была — женщина. Настоящая женщина.

Асиль ощущала себя в ее присутствии жалкой. Она знала, что о ней говорят — ледышка. Прекрасная и холодная. Раньше она даже не задумывалась, почему ее ровесницы уже давно замужем, а ее до сих пор никто не посватал. Ей было все равно. У нее был брат, честь рода. Она гордилась тем, что водит отряды мужчин подземельями, в которые никто по доброй воле не совался.

А теперь она чувствовала себя униженной перед этой Дневной — и все потому, что Сэйдире была настоящей женщиной. Она видела, как смотрят на нее братья — с восхищением и робостью.

«Но ведь и на меня... Но не так. Они восхищаются не мной самой, а моей славой...»

Она вскинула голову, поджав губы.

«Я — дитя Холмов. Я — Тэриньяль. Ты — никто».

Полная чаша вдруг оказалась прямо перед Тэриньяль. Женщина держала ее в руках, и ее зеленые глаза были полны любопытства. Живые, как играющие огнем угли.

Асиль растерялась от неожиданности, и опять ощутила себя ничтожеством.

— Вы боитесь пить из рук Дневной? — звонко и весело сказал чужая женщина. — А я не боюсь есть и пить в Холмах.

— Я ничего не боюсь, — с вызовом сказала Альдьенне Тэриньяль.

— Так пейте, — Дневная опустилась на подушки лениво и грациозно, как золотая кошка.

Асиль, не сводя жесткого взгляда с гостьи, отпила из чаши. Женщина тихонько рассмеялась.

— Не бойтесь, вы красивая. Но вы так боитесь своей красоты, что ощетинились иглами. Мало какой мужчина готов пробираться к сердцу женщины сквозь иглы. Они ленивы.

Асиль прикусила губу.

Дневная вдруг резко выпрямилась. Ее зеленый взгляд поймал и не отпускал глаз Асиль.

— Слушай меня, девочка. Я пришла сюда не для того, чтобы сдохнуть — это я могла бы и там сделать. Не затем, чтобы меня держали как ручную собачку — помрет хозяин, и воет, бедняжка, никому не нужная, авось, приютит кто. Ваши короли и королевы тоже смертны, и я не хочу остаться хламом, который выбросят потом с глаз долой наследники. Нет, я не для того спасалась, чтобы жить в унижении. Чтобы во мне видели только предмет для исследования. Да, я не знаю, кто я, я хочу это знать. Я не знаю, зло я или благо. Но я хочу жить, жить как все. — Она подалась вперед. — Я хочу жить, а не прозябать. И потому я возьму одного из них так или иначе, — она указал рукой туда, где в кабинете Старшего остались принцы. — Я должна смешать свою кровь с кровью Холмов, если я хочу жить как человек и стать тут своей. И потому я возьму оного из них — или обоих. Борись, если хочешь. Это будет честная борьба, девочка.

Асиль криво улыбалась.Откровенность за откровенность. Честный бой — что же, это хорошо.

— Я не думаю, что ты намного старше меня, — госпожа, — сказала она, наконец.

— Возможно, даже ровесница, — буднично отозвалась госпожа Сэйдире. — Вы дольше живете и позже взрослеете. Но разум взрослеет у всех одинаково.

— Благо тебе, госпожа, за честные слова. Я не знаю, мил ли мне кто из двоих, но теперь не отступлю.

Сэйдире усмехнулась, потом показала на игральную доску, лежавшую в нише. Восьмиугольник был сделан из дорогого дерева, инкрустированного перламутром.

— А то желаешь — сыграем в «Восемь граней». Или в «Четыре провинции». И кто победит, выберет себе мужчину? Хочешь?

— Нет, госпожа, — спокойно ответила Асиль. — Не желаю.

— Не желаешь, — тихо рассмеялась Дневная. — Да, это, скорее, мужская забава — ставить на женщин, — тихо проговорила она. Асиль почему-то побоялась переспрашивать. — Хорошо же.Буду с тобой честной. Мне все равно, кто из них. И если ты поймешь, кто из них нужен тебе — скажи скорее. Потом может оказаться поздно.

— Спасибо, я запомню, — кивнула Асиль.

— Уговор?

— Уговор.

— Ну, так за это следует выпить, — Дневная улыбнулась. У нее были красивые ровные зубы и красивая улыбка.

— Согласна, — Асиль улыбалась, не раскрывая рта.

Женщины выпили из одной чаши, как ближайшие подруги. И рассмеялись, глядя друг на друга ревнивыми глазами.

Глава 15

— Где вы его видели? — спрашивал Старший, нервно расхаживая по комнате. Адахья явно что-то хотел сказать, но Старший не смотрел в его сторону.

Младший развалился в кресле. Нервное напряжение спало, страшно хотелось спать и есть.

— Там, где Оруна выходит к Лунной скале. Он, собственно, на ней и стоял.

Старший закусил губу, остановился, задумавшись.

— Далеко от старых постов... Слишком далеко.

— Что?

— Слишком далеко от старых постов, — пр обормотал Старший себе под нос. — Где Науринья?

Маявшийся у входа Адахья встрепенулся, как пес.

— Пропал, господин.

Младший мгновенно проснулся.

— Как пропал? Он что, не вернулся от Провала?

— Вернулся, он ночевал у сестры, на уровне Ремесленников, но ушел задолго до заката, и после его никто не видел.

Воцарилось нехорошее молчание. У Старшего зазвенело в голове, и снова, как в детстве, странно задрожали и зашептали тени в углах.

— Адахья, — хриплым шепотом проговорил он. — Найди его.

Адахья быстро опустился на колено и прижал кулак к груди. Молча вышел. Лицо его горело от возбуждения — ему впервые господин поручил дело, и дело важнейшее.

— Он найдет, — тихо проговорил Младший. — Он любит тебя больше жизни.

Старший резко обернулся к нему. Губы его шевельнулись, но Младший не услышал ни слова — но понял.

Науринья. Провал. Мертвый Холм. Асиль. Всадник. Дневная. Отец. Все это представлялось в виде каких-то разноцветных струн, полос, линий, которые дрожали, колебались, и никак не могли сложиться в узор, а звуки — в аккорд. И все же что-то вот-вот должно было сложиться... Младший не был магом, и такое взаимопроникновение бывало только в момент невероятного всплеска чувств. И сейчас, наверное, у Старшего в голове возникла та же картина, что представилась его брату — хрупкая белая фигурка во тьме, идущая по тонкому мостику над Провалом. Старший, не сводя взгляда с лица брата, ударил в маленький гонг. Снова возник спокойный слуга.

— Женщины беседуют?

— Нет, господин, — бесстрастно ответил слуга. — Госпожа Асиль удалилась. Госпожа Сэйдире поет одна.

— Ступай, — ответил Старший, садясь. Плечи его поникли.

— Нам стоит рассказать отцу, — не то спросил, не то предложил Младший.

— Нет, — резко ответил Старший. — Я ему не доверяю.

— Ты в своем уме?

— Как никогда, брат. Поверь мне.

— Почему я должен верить тебе, а не отцу?

— Выбирай сам, — Старший помотал головой. — Но сейчас ради его самого лучше ничего ему не говорить.

Здесь было не просто холодно, к холоду Ночные были привычны. Здесь тянуло Провалом. Нижние уровни не принадлежали никому, здесь ходили только патрули да порой твари.

И еще изгои. И не только Ночные. Проходы-червоточины тянулись под всем миром, иногда выходя к шахтам Дневных, иногда срываясь в Провал.

Нормальные люди тут не живут. Им незачем.

Отряд шел вторую ночь.

Тиеле, сжав губы, шла впереди, следом за двумя слепыми красноухими псами, гончими Подземелий. Этих зверей разводили в холме Тэриньяльтов, и в темноте они чуяли лучше любого мага. Тиеле вел гнев. С учителем что-то случилось, что-то злое, и это сделали не твари — это она могла сказать точно. И еще она знала, что учитель по крайней мере недавно еще был жив. Она это чувствовала. Адахья с воинами шли чуть позади. Госпожа Асиль послала с ними пятерых человек из своего сопровождения, двое из них шли впереди, ведя собак, трое позади всех.

Недра земли были полны кажущейся тишины. Любой шорох, падение камня, звук капель казались здесь пугающими и незнакомыми. Тишина сдавливала голову.

Адахья уже потерял счет времени, ему казалось, они идут бесконечно, и постепенно в его душе начал зарождаться страх. Это было постыдно, отвратительно, и он, стиснув зубы, шел и шел, опасаясь только одного — как бы кто из его людей не понял, что он смертельно боится. У него даже слезы накатили на глаза, и потому он не сразу понял, что маленький огонек, который светился в руке Тиеле, уже не движется. Он вздрогнул, побежал вперед. Псы, жарко дыша, кружили, обнюхивая землю. Воины Тэриньяльтов стояли впереди, на грани тьмы. Тиеле стояла, прислонившись к стене, и смотрела вниз.

— Я нашла его, — всхлипнула девушка.

Сэйдире пела. Негромко, почти про себя, хрипловатым голосом, ни высоким, ни низким. Самым обычным.

Седлайте коней,

Седлайте коней,

Вострите копья,

Готовьте стрелы.

Седлайте коней,

Седлайте коней,

Скачите все

За оленем белым

Ради наследницы королей.

Ради ее золотых кудрей,

Ради оленьих ее очей —

Седлайте коней

Седлайте коней,

Седлайте коней,

Седлайте коней.

Младший остановился. Он искал Асиль, но она ушла. С братом ему говорить сейчас не хотелось. Ему было тягостно и муторно, он не понимал, что творится. А Дневная пела, и он стоял возле входа в Круглую комнату и слушал. Язык Дневных почти не отличался от его собственного, разве что произношением слов. Это мешало, но не слишком. Сейчас она была одна и не старалась говорить отчетливо, а пела так, как привыкла.

Младший слушал.

Охота летела по следам белого оленя, садилось солнце.

Белый олень,

Белый олень,

Белый олень с золотыми рогами

Белый олень,

Белый олень,

Ты любим дневными богами,

Белый олень,

Белый олень,

Для возлюбленной государя

Белый олень,

Белый олень,

Станет невесте свадебным даром

Ради наследницы королей.

Ради ее золотых кудрей,

Ради оленьих ее очей —

Седлайте коней

Седлайте коней,

Седлайте коней,

Седлайте коней.

Младший не захотел дослушивать песню. Он почти знал, чем кончится охота. Он почти знал, что то, о чем поется в песне — не выдумка. Откуда знал, почему?

И еще — он принял решение. И пусть брат думает что хочет. Отец должен знать.

Он зашагал по коридору в направлении широкой лестницы к покоям королей Холмов.

Мать полулежала на подушках в своей круглой комнате, и девушка в голубом платье — красавица, конечно, из ее Драгоценного Ожерелья, расчесывала ее роскошные волосы костяным гребнем. На низеньком столике рядом с девушкой лежали другие гребни — разной величины, с разной частотой зубцов, из разных материалов. На другом столике в шкатулках из резного камня, серебра и дерева переливались украшения. Другая девушка, в зеленом, улыбнулась ему, зажав в жемчужных зубках сверкающие драгоценными камнями шпильки в виде ящерок, рыбок, бабочек, а в руках у нее была драгоценная сетка, которой они потом накроют косы госпожи после вечернего туалета.

Третья, в красном, наигрывала на маленькой арфе какую-то песенку. Еще одна сидела в углу с раскрытой книгой на коленях.

Нежная Госпожа в широком платье изумрудного цвета, расшитого замысловатым золотым и бирюзовым узором, пребывала в сладостной полудреме. Но как только сын вошел, она сразу очнулась, устремив на сына внимательный опаловый взгляд. Младший опустился на колено, поцеловал матери руку. Та знаком отослала девушек, и они, хихикая и перешептываясь, выпорхнули из комнаты.

— Матушка...

— Садись, сын.

Он сел рядом, обхватив коленки, как в детстве.

— Мне нужно поговорить с отцом.

— Тогда зачем ты пришел ко мне? — Нежная Госпожа протянула руку и погладила Младшего по голове, вглядываясь в его лицо.

— Я не знаю, правильно ли поступаю.

— То есть?

— Брат не хочет, чтобы я рассказал отцу о том, что произошло.

Нежная Госпожа выпрямилась. Отвела взгляд.

— Тогда расскажи мне.

Младший кивнул.

— Да. Так будет лучше.

И Младший рассказал обо всем, что случилось с ним и госпожой Асиль прошлой ночью.

— Брат не хочет, чтобы я рассказывал отцу. А я не могу. Он король, он должен знать.

Мать прикрыла ему рот ладонью.

— Я боюсь, он знает. Иначе бы он не уехал бы утром втайне из холма.

— Что? — Младший вскочил. — Зачем? Куда?

Мать покачала головой.

— Он был в страшном смятении. Он ничего мне не сказал. Он уехал один. Я стояла и смотрела вслед, тоже одна.

— Он поехал...к Средоточию? — опасаясь угадать, спросил Младший.

— В ту сторону, — уклончиво ответила мать. — Я не могу сказать. — Она обняла сына за плечи. — Он вернется. До весны с ним ничего не случится.

Младший поднял глаза. Лицо матери было жутко спокойно и голос ровен.

— Так что ты все равно ничего не сможешь ему сейчас рассказать. Дождись его возвращения, а там... там решим.

Они помолчали.

— Как Дневная?

— Она поет в одиночестве, — сказал он.

— В одиночестве, — повторила Нежная Госпожа. — В одиночестве.

Она вздохнула, поцеловала сына в лоб.

— Иди, мальчик. Мне надо одеться — пока отца нет, я управляю холмом. Хорошо, что ты мне сказал. Есть над чем подумать. Приходи ко мне перед рассветом в и синюю гостиную.

— До рассвета, матушка. Ты позовешь брата?

— Позже. До рассвета, сын.

Старший издали смотрел на серое лицо Науриньи. Он не осмеливался подойти ближе, чтобы не мешать лекарям и этой девочке, Тиеле. По ней было видно, что она до безумия влюблена в своего учителя и сейчас слепо будет оберегать его от всех, как преданная маленькая собачка. Она и на принца поглядывала с подозрением.

— Как он? — тихо спросил Старший у пожилого лекаря-мага. Тот неопределенно пожал плечами.

— Пока жив. Выживет ли — не знаю.

— Что с ним?

— Сильный удар по голове, восемь ударов ножом. — Лекарь скривился. — Бред какой-то. Как будто на него напал сумасшедший. Так не убивают. И зачем уволокли?

Старший только покачал головой. Еще вопрос, и как некстати. Будто и без того мало вопросов. Нет, этот мир устроен неправильно и подло. Науринья умирает, отец скоро умрет, а люди по-прежнему живут себе и не замечают ничего. Почему Холмы не в трауре и рыданьях? Почему?

Лекарь вернулся к работе.

— Девушка, подойди, — подозвал Старший.

Тиеле непонимающе посмотрела на принца, хотела было что-то сказать, но взгляд у Старшего был таким горьким и сочувственным, что она хоть с неохотой, да подошла.

— Что скажешь? Ты лучше других знаешь его.

Девушка помотала головой, не отводя взгляда.

— Я сейчас думать даже не могу.

— Понимаю, — кивнул принц.— Он меня учил, и он мне друг. Если что-то будет нужно — обращайся прямо ко мне, без церемоний.

Девушка благодарно кивнула, губы ее дрогнули и она всхлипнула было, но быстро справилась с собой.

Старший обернулся к Адахье.

— Где вы его нашли — знаю. Кто нашел?

Адахья заговорил быстро и тихо, чтобы не нарушать негромкого деловитого молчания трудившихся лекарей.

— Близко к старым постам. Нашли Тэриньяльты...

— Что?

Адахья замолк с открытым ртом.

— Кто нашел?

— Т... Тэриньяльты.

Старший схватил его за плечи и тряхнул.

— Кто именно?

Адахья понял, наконец.

— Госпожи Асиль с нами не было. Она послала своих воинов.

Старший выдохнул. Помолчал.

— Я хочу знать, кто это сделал. Иди и узнай. Иди, если понадобится, до старых постов и дальше. Ищи след.

— Но государь не велел...

— Ты мой человек, я тебе приказываю. Возьми Тэриньяльтов. А перед отцом я отвечу. — Он повернулся к девушке, показывая Адахье, что разговор окончен. — Если он очнется — сразу ко мне, поняла?

Девушка молча кивнула. Похоже, она оттаяла и была готова расплакаться.

Младший шел по верхним галереям королевского удела.

Внизу тянулся широкий Верхний уровень — уровень, где располагались жилища знати, широкие площади и фонтаны, каменные сады и гроты, перекрытые арками входы в пещеры с озерами и выходы наружу. Отсюда поднимались широкие лестницы и пандусы к королевскому уделу, казармам, конюшням и вратам холма.

Внизу горели светильники, слышалась музыка. Ближе к главному подъему королевского удела располагались Школы и жилища ученых людей. Там всегда было шумно, стража часто разнимала дерущихся школяров.

Младший усмехнулся. Когда-то и он дрался как они. Давно это было. Тогда он был счастлив и не думал о бедах. И всегда любил сидеть здесь, над аркой, ведущей к Кристальному озеру. Там по поверью нельзя было ничего говорить — только слушать капанье воды.

Отец уехал. А Холм и не знает. И Холму все равно. Холм спокоен, потому, что есть король, и король обеспечивает покой Холмов. А что тревожиться? Объезд земель совершается как и положено, два раза в год, уговор с Дневными соблюдается, и боги спят и видят во снах покой Холмов.

Ниже горит золотыми огнями и звенит Ремесленный уровень. Отсюда его не видно, только с галереи в западном конце.

Не покидали мысли об Асиль. Почему-то было обидно за то, что брат столько времени проводит с этой непонятного рода Дневной. Асиль наверняка обижена. Но она гордая, она ничего не скажет и не покажет...

— Значит, нажаловался отцу? — послушалось над ухом. Младший резко поднял голову.

Старший сел рядом, прислонившись спиной к камню и глядя на далекое мерцание огоньков у главного фонтана, перед подъемом к королевскому уделу.

— Можешь не спрашивать, я знаю, где твое любимое место.

Младший пожал плечами.

— С чего ты взял, что я рассказал отцу?

— Дырочки, братец. Везде дырочки. И розовые ушки, готовые подслушивать.

— Если бы ты больше думал об отце, то знал бы, что его нет в Холме.

Старший мгновенно забыл обо всем, схватил Младшего за плечо, уставился ему прямо в глаза.

— Что ты сказал?

Младший стряхнул руку брата.

— Отец уехал из Холма вчера. Тайно. Мать сказала, что он места себе не находил после появления Дневной. Сказал, вернется через пару ночей. Куда уехал — не знаю. Он никого с собой не взял.

Помолчал.

— Как же розовые ушки не услышали? Дырочки ведь.

Старший грыз губу. Похоже, он уже не слушал брата.

— Сначала приходит Сэйдире, потом отец просит все о ней узнать, узнать о выродках, он страшно встревожен, потом вы видите всадника, и потом отец уезжает. — Старший замолчал, затем вдруг вскочил и быстро пошел, почти побежал по галерее к центральной части королевских покоев. К комнате Узора. Младший еле поспевал за ним, они бежали, толкая дам и господ, пугая стражу. Остановились в комнате, тяжело дыша.

— Смотри, — негромко сказал Старший. — Камень отца потускнел.

— Он...?

— Нет. Остальные короли мертвы, а камни светятся. Тут другое...

Братья переглянулись.

— Перемены, — вдруг сказал Младший.

Старший молча воззрился на него, затем в его глазах промелькнуло понимание. Он кивнул.

— Может, лучше было, чтобы все осталось как есть, — выдохнул Младший. — Я трус? Ты меня презираешь?

Старший ничего не ответил. Он не знал, что ответить.

— Я не отступлю, — в конце концов, проговорил он. — Не отступлю.

— Твое право, твой выбор, — пожал плечами Младший. — А я сделаю свой.

— И какой же? — в голосе Старшего слышалась и насмешка, и горечь, и сочувствие.

— Пока не знаю. Я знаю только, что завтра наша очередь стоять у Провала.

— Я и забыл, — рассмеялся Старший.

— А я — нет, — отрезал Младший и встал, чтобы уйти.

Через край перехлестнуло что-то студенисто-серое, полупрозрачное.

— Ссссука, — прошипел Дальринт. — Лезут и лезут...

Невысокий паренек, бледный как смерть, зажмурился, резко вздохнул и резко выдвинул обе ладони вперед, прошептав какое-то слово. Серое хлюпнуло, пошло рябью, плюхнулось назад. Парнишка упал на бок, конвульсивно дергая руками и ногами.

Двое воинов отволокли его к выходу из пещеры, где уже лежали несколько неподвижных тел.

Возникло короткое затишье.

Винадда быстро подошел к Дальринту.

— Что там?

— Да обычная дрянь. Но что-то много сегодня. Лезут и лезут, как сбесились. Люди устали, но потерь нет. — Он кивнул на две груды серой плоти. — Вот, уложили, все как всегда.

Он хотел что-то еще добавить, но застыл с открытым ртом, как и остальные. Знакомое, пока еще еле уловимое ощущение словно тоненьким язычком осторожно тронуло разум.

Бездна зашептала.

Старший медленно шагнул к провалу. Двое вконец замученных магов, сидевших на корточках у стены, переглянувшись, поднялись на ноги. Еще двое, пришедшие с Винаддой и принцами, быстро подошли к ним.

Воцарилось неподвижное, выжидательное молчание, во время которого было слышно какое-то липкое шлепанье, словно кто-то взбирался наверх на клейких лапах, отдирая их при каждом шаге.

Винадда приказал было воинам выдвинуться поближе, но Старший поднял руку.

— Нет. Дайте ему высунуться, чтобы я увидел.

— Ты с ума сошел? — прошипел Младший.

— Может, и сошел. Может, не сошел. Ты же меня прикроешь, а? — посмотрел он на брата ненормально веселыми глазами, в глубине которых уже плавала красная точка.

И тут Младшего впервые охватила злость.

«Ты ведь знаешь, что мне некуда деваться. Что я буду тебя прикрывать, потому, что я твой брат, потому, что я не маг, а воин. Хотя бы потому, что магов у нас немного, а Науринья не понятно выживет ли. Нам некуда деваться».

«Ну, да пользуюсь. Такая вот я дрянь».

Винадда, разумеется, ни о чем не подозревал. Старшего он отговаривать заглядывать в Провал не стал, уже зная его способности. Хотя ему это и не нравилось. Старший подошел поближе к Провалу, по дороге глядя на слизистые мазки на полу. Младший последовал за ним. Старший осторожно заглянул во мрак, замер, всматриваясь и прислушиваясь. Затем резко отпрянул, обернулся и нервно хихикнул. В глазах его плеснуло красным, и все поняли, что принц смотрел чародейским зрением.

— Не дракон, но тоже здоровая дрянь.

Младший понял, быстро отошел и, даже не переговариваясь, понимая друг друга без слов, они с Винаддой быстро расставили магов и воинов.

«Науриньи не хватает», — с дикой тоской подумал Старший, отходя к стене и занимая свое место среди магов.

Тварь, липко всползавшая по стене, резко вытянула вперед длинную шею, на которой болталась узкая голова с огромной пастью и острыми зубами. Ее тело то вытягивалось, то сокращалось. Острая голова застыла над краем Провала, окинув пещеру длинными белыми глазами с красной горящей точкой зрачка.

Красной горящей точкой.

Чары.

Серая лапа с красными когтями скребанула по полу, вытянулась, как густая капля, подтягивая за собой все тело.

По пещере прокатился не то вздох, не то шепот. Холод пробрал всех до самых костей. Знакомо, а потому не страшно. Все делали свое дело.

Засвистели стрелы, заметались по стенам тени.

Старший стоял неподвижно, с широко открытыми глазами.

Один из воинов подскочил к твари и всадил в ее плечо копье, налегши на древко всем телом. Тварь застонала, у воина хлынула кровь носом. Гибкая шея метнулась к нему, как хлыст. Другой воин, рванувшийся на помощь, едва успел подставить щит. Это спасло обоих хотя бы на мгновение, хотя щитовика отшвырнуло прочь и бросило на стену. Что-то мерзко хрустнуло. Воин с копьем заорал, упираясь из последних сил. Тварь медленно, рывками, раздирая плоть, отползала в сторону.

Голова снова метнулась к воину. Младший со своими людьми уже были рядом. Молодой воин с маленьким круглым щитом успел всадить его в разинутую пасть. Копейщики, по примеру товарища, пытались хоть немного удержать тварь копьями. Первый, ступивший в кровь, упал, уже рыдая от боли, его оттащили. Щит хрустнул в пасти.

И тут тварь вдруг застыла на месте, словно опутанная невидимой сетью или пригвожденная огромным копьем. Она почуяла, откуда опасность — но было поздно. Остальные четверо магов действовали согласованно, добивая тварь короткими, концентрированными ударами, пока тщательно сплетенное заклятие Старшего удерживало ее.

Когда красный свет в белых глазах погас, воины быстро расправились с лишившимся разума телом. Но это уже не было дело магов. Когда Младший, закончив работу, подошел к ним, сидевшим рядком у стены, Старший что-то объяснял им.

— Новая тактика, — поднял он взгляд на брата. — Правда ведь, легче, когда тварь не трепыхается? Отвлечь на вас, воинов, обездвижить и добить.

— Надо попробовать еще и магию связать, — сказал один из дальринтовских, тот самый паренек, которого свалило от усталости еще до боя.

— Надо бы. Будь с нами Науринья, он уже завтра учебную схему разработал бы...

Повисло молчание. Науриньи страшно не хватало.

— Как тебя зовут?

— Оньида, — недоуменно пробормотал парнишка.

— Попробуй записать выкладки. Надо, чтобы остальные тоже знали. Знаешь Тиеле?

— Да...

— Пойди к ней и скажи, что если она любит учителя, пусть поможет тебе это обдумать и разработать. Скажи, что я так приказал.

Они стояли у Провала до начала следующей ночи. Все было спокойно. Братья не разговаривали.

Когда их сменила новая стража, вместе с ней пришел и приказ Старшему немедленно явиться к государю.

— Вернулся, — облегченно выдохнул Младший

— Радуйся, — хмыкнул Старший. — Ты у нас примерный, тебе выволочка не грозит.

Он хлопнул Младшего по плечу, снисходительно усмехнувшись, и пошел наверх. Младший внешне оставался совершенно спокойным, хотя на душе было темно и обидно. Он не считал себя неправым. Но разве Старший станет слушать? Обсмеет, как всегда. Оставалось молчать и ждать, чем все закончится.

Глава 16

Старший явился в королевскую половину в чем был у Провала и как был — грязный, усталый и полный яда. Сейчас он просто хотел хоть какого-то повода поскандалить. Все было непонятно, плохо, концы не сходились с концами (или сходились так, что лучше бы не надо). Что-то было страшно неправильно — но что именно? То, что делает отец (а что он делает?) Или то, что делает он? Нет, в себе он был уверен. Он не мог быть не прав. Значит, не прав отец.

И Младший.

Вот уж от кого он не ожидал предательства. Нет, конечно Младший давно уже сам принимал решения, но все же они были слишком близки, чтобы безболезненно перенести такой выбор.

Отец ждал его в комнате Узора. И вид у него был такой, что у Старшего мигом улетучилась вся злость и решимость. Сутулый, в дорожной одежде, весь какой-то помятый, он смотрел на Узор, и Старший даже не стразу осмелился показать, что он уже здесь.

Камень в Узоре горел как прежде, только Старшему сейчас это свечение казалось зловещим, как красный огонек в глазах твари.

— Я... пришел, — сказал он, наконец.

— А... Хорошо.

Отец обернулся.

Старший вздрогнул. Лицо отца осунулось, весь он как-то выцвел. Потускневшие глаза были полны бесконечной и безнадежной усталости.

— Дневная у тебя? — без церемоний спросил сухим, надтреснутым голосом отец.

— Да.

— Увези ее из Холмов.

Старший онемел на мгновение и поднял брови.

— Она под моим покровительством!

— Увези ее прочь!

Вся злость вернулась.

— Ради чего?

— Я сказал.

Старший медленно покачал головой и сжал левую руку в кулак, спрятав ее за спину.

— Нет. Я обещал ей покровительство. Я дал слово.

— Моего приказа недостаточно?

— В этом случае — нет. Пока не объяснишь, я ничего не сделаю.

Отец шагнул к Старшему. Ноздри его раздувались от гнева, левое веко дергалось.

— Мальчик. Я тебе не только отец.

Старший развел руками.

— А моя честь только моя. И если мой король нанесет урон моей чести, в Холмах будет смута, потому, что рухнет королевская правда.

— Ты мне угрожаешь? — тихо проговорил отец.

— Нет, — вызывающе усмехнулся Старший. — Предостерегаю.

Отец отсел взгляд и вдруг не то вдохнул, не то всхлипнул, и отвернулся. Плечи его поникли.

— Это надо сделать, — глухо сказал он. — В Холмах не должно быть перемен. Ее приход — перемена. Я думал, это из-за того, что я что-то сделал не так. И всадник этот, которого видел Младший.

— Откуда ты знаешь?

Отец пожал плечами и промолчал.

— Чем грозят перемены?

— Это нарушение уговора.

— С кем?

Отец медленно повернулся к нему.

— Настанет время — сам узнаешь. А мне позволь, пока я еще жив, сохранить спокойствие в Холмах. Недолго жать осталось. Молчать! — прикрикнул он на сына. — Я знаю, что ты скажешь. Да, я не знаю, как лучше — оставить все как есть или изменить. Но я всю жизнь положил на то, чтобы был покой без перемен. Думаешь, если ты все изменишь, это будет благом? Думаешь, ты справишься, когда все вокруг будет рушиться? Когда ты не будешь знать, что и как делать? А? Даже если вдруг все выйдет по-твоему, и даже если я не умру в предсказанный срок, я не думаю, что смогу жить. Я слишком устал. Я все отдал. Я всю жизнь отдал за то, чтобы был покой. Я не смогу.

— Покой над Провалом? — тихо-тихо проговорил сын. — Что ты отдал за этот покой?

Отец не отвечал.

— Ты запретил выходить за старые посты...

— А Тэриньяльт не послушал. Вообще-то я должен казнить его.

— Это мой человек, я не позволю. Но, отец... это потому, что ты знал, ты знал, что там — Провал? Это ты допустил? В обмен на покой?

Отец молча смотрел ему в глаза.

— Я ничего тебе не буду говорить. Увези женщину.

— Ты подвесил нас на ниточке над Провалом. И теперь, если мы дернемся — окажемся там. Спасибо тебе, отец. Спасибо тебе, государь.

От неожиданной оплеухи потемнело в глазах и зазвенело в ушах.

— Увези женщину, — глухо отрезал отец. — Придумай, как не нарушить мой приказ и не повредить твоей чести. Иначе я прикажу ее убить.

— А меня спустишь в Провал?

— Нет. Всего лишь посажу в нижнюю тюрьму. Там как раз сейчас пусто. Вся к твоим услугам. И пока я буду жив, ты оттуда не выйдешь.

— Я маг.

— Да ну? — усмехнулся отец. — Пока я истинный король, мое слово будет тебя держать крепче любых цепей и чар. Ступай. Увези ее, придумай что-нибудь, у тебя мозгов хватит. Да, — бросил он вслед, — твой брат не говорил со мной. Мне рассказали... другие.

Он почти ворвался в покои Дневной. Женщина растерянно подняла голову от шитья — откуда только взяла ткань, нитки и бисер? Он ничего не приносил ей — а, наверное, надо было позаботиться. Человеку нужно все же побольше, чем кров, еда и одежда. Он поморщился, сжал кулак. Ладно, сейчас не время.

— Собирайся, госпожа.

Дневная вздрогнула. Потом медленно и очень аккуратно воткнула иглу в ткань.

— Если меня приказано вернуть, — неожиданно низким голосом сказала она, — то лучше бы ты сам убил меня, господин.

— Нет, мы уезжаем туда, где тебе ничто не будет угрожать. Не спрашивай, собирайся. Бери что хочешь — наряды, золото, все, что пожелаешь.

— Мне не надо нарядов и золота, — Сэйдире встала. — Дай мне в дорогу то, что взял бы сам. Одежду я возьму мужскую. Тебя это не смутит?

— Меня уже ничто не смутит, — ответил он, даже не глядя на нее. Его занимали совсем другие мысли.

— Почему меня приказано убить?

— Не приказано. Тебя велено убрать из Холмов. Не задавай вопросов. Собирайся.

Женщина помолчала. Затем попросила:

— Дай мне хороший лук, я умею стрелять. Не слишком хорошо, но и не плохо.

Она не спросила, куда они едут, и Старший сказал сам.

— Я увезу тебя в холм моего деда, в дом моей матери. Я там воспитывался, там меня знают и любят, и дед мой...знаком с Дневными. Тебя там не обидят.

Сэйдире ничего не сказала. Только внимательно смотрела на Старшего исподлобья.

Они выехали рано вечером. Принц был гневен и потому безрассуден. Он уехал, сказав одному Адахье.

— Я увожу госпожу в Медвежий холм. Но ты не скажешь отцу. Никому не скажешь.

— Господин, возьми с собой свиту, пути стали опасны..., — умолял верный Адахья.

— Я маг и сын короля. Этого достаточно. Весть к деду я послал — не спрашивай, как, не поймешь. Жди, я пришлю к тебе гонца.

Адахья что-то еще хотел сказать, но принц поднял руку.

— Друг, тебе придется испытать на себе гнев отца. Он наверняка догадается, куда я увез госпожу. Но не будет уверен. Ты будешь молчать, каким путем я поехал — а поеду я напрямик, по краю Леса Теней.

— Господин...!

— Я маг и сын короля. Жди меня и молчи. Раз он со мной так — пусть ничего не знает. Пусть помучается.

Время было теплое и тихое, и ночи стояли ясные. Они ехали ночами, днем скрываясь в тени, в заброшенных сторожках или в лесах и скалах. Ехали мимо лугов и пастбищ, мимо полей лунного зерна и виноградных зарослей, мимо яблочных садов и делянок целебных трав. Сэйдире поражалась тому, как расположены были угодья Ночных — пока совсем рядом не окажешься, не поймешь, что это сад, а не круглая роща, что виноград вьется вовсе не как хочет, а по нарочно поставленным жердинкам, и что он ухожен и взлелеян.

Пока дорога была знакома, но еще через пару ночей они попадут в совсем дикие места, куда мало кто захаживал кроме стражей. Дальше поедут по приметам. Зато окажутся у деда быстро — если ничего не случится.

Когда они останавливались на дневку, принц обводил их магическим кругом и спокойно спал, уверенный в том, что никто их не потревожит. Ночных тварей он не боялся — он часто охотился на них и знал их слабые места. К тому же, он был маг.

Женщина мало спала днем — все же она была Дневной, и когда они оказались под солнцем, прежняя привычка вернулась к ней. Ночью ей приходилось бороться со сном, да и видела она не так хорошо, как принц, а днем сон к ней не шел.

Раз они остановились у холодного ручья, под старой ивой, висячие ветви которой создавали живой шатер, под которым не росло ничего, даже травы. Здесь было прохладно и темно.

Они не стали готовить горячей пищи и поели хлеба и вяленого мяса, запивая водой. Потом принц обошел иву и поляну, на которой паслись лошади, и замкнул магический круг. Можно было спать.

— Как ты это делаешь? — спросила Сэйдире.

— Что? — поднял тяжелую голову принц.

— Как это — магия?

Принц приподнялся на локте. Сэйдире сидела, скрестив ноги, раздвинув ветви ивы и глядя на текущую воду.

— А ты не знаешь?

— Мало знаю. Барды умеют плести слова, накапливать и направлять силу, я видела. Но это никогда не бывает быстро.

— Мы умеем быстро, — ответил принц. Да. Дед научил управляться с силой, что текла через него полным потоком. Нельрун научил плести слова и составлять заклинания, которые срабатывали не сразу, но уж если срабатывали, то держись. Науринья научил изумительному сосредоточению — все же какой он великий мастер! Ведь даже иглой можно убить, если знать, куда и с какой силой вонзить ее! А теперь Науринья умирает... Кто и зачем? А что, если Нельрун погиб? И дед? Да нет, он узнал бы. Однако, сон ушел.

Он поднялся на локте, глядя на Сэйдире. Женщина сидела, ее красивый профиль рисовался черным на фоне слишком яркого для него света. Сидела неподвижно и смотрела на ручей.

— Ты бы легла, госпожа.

— Не могу. Солнце не дает нам спать. А тут дикие места, ту наверняка есть дневные твари.

— Они не проникнут сквозь мой круг.

— Наверное. Но я все равно не усну. Мы дети дня. Хотя я и родилась на рассвете, в Ничейный час. Нас знаешь как называют? — улыбнулась она — он почувствовал это по ее голосу.

— Как?

— Божьими детьми, — засмеялась она. — Словно боги нас особенно любят почему-то. Пока не вижу, — голос ее снова стал мрачен.

— Божьи дети, — сонно повторил принц, улыбаясь. Становилось тепло, клонило в сон. — Божьи дети, — повторил он, засыпая. — Ты спи, госпожа. Иначе к концу пути от тебя одна тень останется...

— Я боюсь теней, — коротко ответила госпожа Сэйдире, и больше ничего не говорила.

А принц уснул.

На пятую ночь пути местность начала заметно понижаться, и принц сказал, что они приближаются к Лесу Теней.

— Холмы — как край большой чаши. А Лес Теней на самом ее дне. Если я верно помню приметы, то мы сможем издали увидеть Лес.

Женщина молчала. Луна уже пошла на ущерб, тонкие вуали облаков порой скользили по небу.

— Я боюсь теней. Иногда они... странно себя ведут. Уже двое суток.

Принц насторожился.

— Как это? Говори.

— Они живут сами по себе. Некоторые. Не близко, на расстоянии выстрела из лука. Они и днем, и ночью бегут за нами, с правой стороны. Не приближаются. Они не могут пока.

— То есть? — Он остановил коня, пристально глядя ей в глаза. — Говори.

— Там, — она показал рукой на восток, в сторону Леса. — Там ... плохо. Я чувствую. И где тени ходят, там тоже.

Принц задумался.

— Где-то здесь граница старых постов, — задумчиво проговорил он.

Почти тотчас вдалеке раздался протяжный вой, непохожий на вой волка, да и вообще ни на что не похожий. Словно какой-то плач, почти человеческий и страшный этим самым «почти».

— Тени! — хрипло выкрикнула Сэйдире. — Они не смогут сюда... не подходи к ним...

Он увидел — но не тени. Сплошную тень, в которой прыгали красные точки, как глаза мчащихся псов. Она тянулась, дергалась, корчилась вдоль какой-то незримой границы, и над ночной землей звучал долгий, протяжный вопль, слишком похожий на человеческий.

— Долго ли нам еще ехать? — хрипло спросила Сэйдире.

— Еще восемь ночей, — таким же, внезапно охрипшим голосом, ответил принц.

Сэйдире не спала. Совсем. Старшему было совестно за то, что он днем, даже вопреки себе, падал хотя бы на четыре-пять часов. Но он ничего не мог с собой поделать. Еще дед говорил, что женщины способны дольше терпеть. Они были похожи на бардов, которые долго собираются с силами и плетут заклинания великой мощи и долгого действия. Мужчины были похожи на магов — их удары были сильны, но кратки, и силы уходили быстро.

Он уже сто раз выругал себя за гнев и гордыню, из-за которых они уехали одни. «Вот умру, и пусть им всем плохо будет!» Дурацкое, безответственно ребячество. Или он еще слишком молод, чтобы стать настоящим предводителем?

Сердце сжалось. Отцу осталось слишком мало. Слишком мало. А потом ведь ему придется блюсти Холмы. И идти в Лес, к Средоточию Мира.

Лес.

Он снова посмотрел туда. Какая ужасная штука — любопытство. Его тянуло туда.

Когда на седьмую ночь Сэйдире уснула прямо в седле и упала — по счастью, ехали они по мягкой и сырой почве, поросшей высокой травой — принц понял, что надо остановиться на ночлег, а потом срезать путь. Пусть они проедут в опасной близости от Леса, но надо скорее доставить ее в Медвежий холм.

И все же двое суток им пришлось простоять на месте. Никто их не тревожил, и даже вой не слышался ни ночью, ни днем. Место было удобное — с запада их прикрывал крутой скалистый обрыв, на юге — глубокий ручей, или, скорее, уже мелкая стремительная речушка, с севера густые заросли, а на восток местность понижалась, и все было видно как на ладони.

Ночью туман затягивал чашу огромной круглой низины, словно наполняя ее молоком. Туман колыхался, поднимаясь почти до того пятачка, где укрылись двое путников, и начинал отступать только с зарей. И тогда на горизонте становилась видна темная полоса Леса. И порой оттуда и днем, и ночью доносился далекий вопль. А иногда, будто с порывом ветра, волной накрывал шепот бездны — и так же быстро отступал, даже трудно было сказать — было ли это или только показалось?

Сэйдире проспала двое суток, и лишь потом они снова двинулись в путь, поднявшись через ручей вверх, на обрыв.

Гнетущее ощущение грядущей беды не отпускало обоих, и они ехали молча, сторожко оглядываясь по сторонам. Сэйдире не пыталась отговаривать принца ехать вблизи Леса, просто молча повиновалась. Наверное, понимала, что это бесполезно, что лучше поскорее миновать эти нехорошие места и выехать к владениям Медвежьего холма.

Это случилось на десятые сутки, когда они ближе всего были к Лесу. Ночь кончалась, и небосвод уже повернулся вокруг Небесного Копья, а Крылатая Кошка держала нос к восходу.

Они шли по течению мелкого широкого ручья, хрустя галькой.

Тени вынырнули из предрассветного тумана настолько внезапно, что принц ничего не успел сделать. Он слышал, как закричала Сэйдире, и как дико завизжала ее кобыла. Его конь встал на дыбы, небо и земля мгновенно крутанулись вокруг какой-то точки на горизонте, и он упал, сильно ударившись правым плечом. В глазах на мгновение потемнело.

«Вот и все, — успел подумать он, лежа ничком на сырой земле. — Вот тебе и магия».

Он приподнял голову. Тени скользили стремительно, по пути обжигая как сталь на морозе. Трава за ними оставалась черной, убитой не то жаром, не то холодом. От шепота бездны невыносимо мутило. Он понял, что сейчас ничего не сможет сделать.

«Конец».

Но тени скользнули мимо него — он не был им нужен. Им была нужна женщина. Ее кобыла ржала и в ужасе пятилась, Сэйдире соскочила зачем-то на землю, а потом побежала прочь, через ручей, затем наверх по склону и остановилась, повернувшись к нему лицом. Принц поднялся на колени, беспомощно глядя на то, как тени окружают Сэйдире. Науринье сейчас было бы стыдно за него — он не мог овладеть собой и спокойно, с холодной головой за секунды направить силу и покончить со всем. Но он просто не мог. Если бы дело было только в руке, он бы мог сосредоточиться — разве не бывал он ранен? Разве брат слепой дамы не всадил ему в плечо нож так, что тот воткнулся в кость? А он тогда даже сознание не потерял. Теперь же он почти ослеп и еле держался на ногах, а ведь боль еще не пришла, она всегда не сразу приходит. Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, побрел туда, где погибала Дневная. Быстрее просто не мог. Он выл от бессилия.

Он боялся — не за себя. И ничем не мог помочь.

Он мог только смотреть. По его щекам текли слезы.

А госпожа Сэйдире стояла, стиснув кулаки, и глаза ее были широко открыты. Они как будто светились — или ему просто показалось сквозь белесую мглу в глазах. Губы ее шевелились, и тени почему-то не смели напасть, они струились, дергались, извивались — но не могли переступить какую-то незримую границу, какой-то круг.

Небо внезапно посветлело, пошло перламутровыми переливами — приближался рассвет.

— Ничейный час! — вдруг закричала Сэйдире высоким, звонким, голосом, и казалось, что вместе с ней так же звонко кричит еще какой-то голос, радостный и юный. — Ничейный час!

И тут принц внезапно успокоился — словно кто-то встряхнул его, а потом ласково провел рукой по голове. В глазах прояснилось. Он осклабился, мрачно складывая в голове заклинание и чувствуя, как по жилам холодным огнем бежит сила. А потом выпустил ее.

Он почти ожидал, что услышит этот жалобный, тягучий, почти человеческий вопль–вой, и когда услышал, довольно кивнул.

— Ничейный час, — всхлипывая, повторила Сэйдире уже своим голосом, поскуливая и дрожа от усталости и страха. На земле расплывались и таяли дрожащие, словно студень, тени.

Принц сел на землю, борясь с обмороком. Вот теперь он ощутил боль. Посмотрел на руку. Она была сломана в кисти, а жгуче-ледяное прикосновение теней вытянуло слишком много сил, и ощущение собственного тела было противно, словно эти тени осквернили его. Хотелось отмыться.

Глава 17

Очнулся он днем, в тени под деревьями, и тут же пожалел, что проснулся — рука болела так, словно ее сунули в горячие угли. Он еле удержался от слез. Боль то накатывала, то отпускала. Дневная спала рядом, свернувшись калачиком. Лицо ее было закрыто спутанными бронзовыми волосами. Однако, она все же позаботилась закрепить его сломанную руку между ножнами их кинжалов и замотать полосой ткани, отхваченной от рубахи.

Он тихо перевернулся на спину, закрыл глаза, сосредоточился. Хотя бы унять боль, а когда они доберутся до дедова холма, там быстро залечат перелом.

Под закрытыми веками вспыхивали, расширялись и таяли оранжевые круги, в них вращалась зеленая спираль. Когда боль утихла, он открыл глаза и огляделся.

Они лежали под деревьями, там, где ручей уходил в заросли. На траве паслись его конь и белая кобылица Сэйдире, расседланные и стреноженные. Седло лежало у него под головой. Ужасно хотелось пить. Он приподнялся и снова торопливо лег, потому как тело явно не желало слушаться.

Дневная проснулась.

— Извини. Я не хотел тебя будить, — прошептал он.

— Что тебе, господин?

— Я хотел пить, — чуть ли не извиняясь, проговорил он.

— А. — Она пошарила в вещах и протянула ему флягу, вынув пробку. — Пей, господин.

— Что это было? — спросил он, напившись и отирая рот здоровой рукой.

— Что?

— Почему они не напали? Что за ничейный час? Что за голос был?

— Видел бы ты себя, — покачала головой женщина. — Словно всю кровь из тебя выпустили. И говоришь еле-еле.

— Ты все же ответь на вопрос, а то вдруг я прямо сейчас умру? И так ничего и не узнаю?

— Не умрешь, господин. А ответить я и не могу. Я даже не знаю, что и почему произошло. Я очень испугалась, я так не хотела погибнуть, я боялась за тебя, господин. — Взгляд ее стал вдруг жестким и насмешливым. — Если бы ты погиб, я не нашла бы дороги к холму твоего деда, так что мне надо было, чтобы ты выжил.

— Я понимаю, — усмехнулся принц. — Но ты, видать, сильно за меня боялась.

— За себя больше, — отрезала она и отвернулась. — Я так хотела жить, что закричала к тем, кто не слышит. К тем, кто спит.

— Ты хочешь сказать, что боги тебе ответили? — он чуть не вскочил.

— А кто ж еще? — устало отозвалась она. — Больше некому. Я поняла, что можно остановиться, что там, где я стою, они меня не тронут. Я помню радость такую, которую трудно пережить и еще труднее утратить... Голоса говорили — не бойся, они говорили — только не бойся, эти голоса говорили — не бойся, дитя ничейного часа, потом кто-то закричал — ничейный час! — и все кончилось. Я страшно устала... А ты был тяжел, но я постаралась оттащить тебя подальше, там плохое место и трава умерла.

Старший молчал, чувствуя себя виноватым. Он говорил — я маг, я сын короля. И чем это помогло? Когда настал час действовать, он даже не смог справиться со своими чувствами, не сумел привести в порядок мысли. В Провале и на охоте он знал все и был готов ко всему. Но вот случилось то, чего он не знал — и где вся его выучка? Что-то надо делать собой, иначе с магией придется распрощаться. Либо научиться убивать чувства, либо они убьют тебя.

Он не знал, что сказать, а Сэйдире и не спрашивала. Вид у нее был усталый и безразличный.

— Если ты слышишь богов, — медленно заговорил он, — и если боги откликаются тебе... таким как ты, то кого слышат те, как их? Слухари? — вспомнил он словечко, которым припечатал их Нельрун.

— Ничего я не знаю, — покачала головой Дневная.

Он молча уставился на сверкавшую на солнце воду.

— Мне придется пойти туда, — прошептал он. — Все ответы там... Но боги с нами. Все-таки с нами.

— Что ты говоришь, господин? — не расслышала Сэйдире.

— Я обязан тебе, — сказал он, поднимая взгляд. — Я выполню любое твое желание.

Сэйдире некоторое время молчала. Потом заговорила. Голос ее был чересчур тих и спокоен.

— Я хочу жить, и жить спокойно. Я хочу иметь здесь права и не быть чужой. Я много натерпелась у тебя в Холме. Слуги повиновались мне со смешком, почти в лицо говоря, что я здесь никто, и что меня слушаются только потому, что ты приказал. А если бы тебя сейчас убили? Я осталась бы одна, никто и ничто. Я выпрашивала бы кость, как бездомная собака. Да мне лучше сдохнуть.

— Так чего ты хочешь? — перебил ее Старший. Ему было слишком неприятно это слушать, потому, что она говорила правду.

— Я хочу уговора с тобой. Я хочу от тебя ребенка, и хочу, чтобы ты признал его. Тогда меня будут почитать хотя бы как мать твоих детей. Пусть они будут незаконными, но признанными тобой. Вот таково мое желание.

Старший медленно кивнул.

— Уговор, — сказал он. — Клянусь честью. И — да услышат боги.

Он не лгал. Он клялся от чистого сердца и теперь был уверен, что боги могут услышать их. От этого было светло на душе.

«Невыносимая радость» — вспомнил он слова Сэйдире. Он хотел этой радости.

Сэйдире кивнула.

— Да, так и будет — сказал принц, и мысль об уговоре не была ему неприятна.

На третью ночь их встретил отряд Медвежьего холма, в котором был Нельрун. Бард сказал, что точно знал куда ехать, потому, что ему был сон. Старший не стал ничего спрашивать. Он еще успеет поговорить и с ним, и с дедом.

А им есть о чем поговорить.

Сэйдире спала, когда он ушел. Она лежала на животе, обхватив круглую подушку, чуть приоткрыв рот. Во сне она казалась намного моложе, ее припухшее лицо было почти детским. Принц немного постоял, прислушиваясь к себе. Ему было даже немного стыдно. Наверное, она достойна большего, чем то спокойное, теплое чувство, которое он испытывал. Он поджал губы. Что же, он хотя бы сможет дать ей уважение, почет и богатство. Пашня вспахана и засеяна, уговор выполнен.

Он почти сразу же перестал думать о ней, как только затворил дверь.

Он подумал об Асиль — и испугался. Что-то произошло с ним. «Но я ведь люблю ее!» — сказал он себе. «Люблю, иначе и быть не может!»

И все же это было не так. А как — он не мог понять. Это раздражало, мучило, но он ничего не мог с собой сделать. Надо вернуться домой. Как можно скорее домой.

Да о чем он думает, о чем?

Отцу остались какие-то месяцы.

— Покажи-ка руку, — первое, что сказал дед, когда он спустился в круглый зал, по старинке обустроенный в сердце холма. — Хорошо срослась, славная работа.

Только и всего. Так знакомо.

Принц улыбнулся. Дед никогда не цацкался с ним.

Нельрун сидел спиной к ним, у очага.

— Теперь, внучек ненаглядный мой, давай-ка поговорим о том, что ты, нутром чую, желаешь мне рассказать. Мне и Нельруну. Я не ошибся, ась?

Нельрун мгновенно повернулся к ним. Он молча смотрел на них, повернувшись искалеченной половиной лица к очагу — привычка не пугать собеседников слишком въелась в кровь.

Принц кивнул, уставившись на пляску огня.

— Я и не знаю, с чего начать.

— А с чего хочешь. Надо будет, мы с Нельруном спросим, — дед откинулся в кресле — на севере не любили сидеть на циновках и подушках — и погладил себя по солидному брюху. Он был с виду спокоен, как сытый матерый медведь. Черные его волосы сильно поседели — вот и все перемены с тех пор, как принц покинул дедов холм. Не стареет Медведь. Не стареет. Возможно, и он, Старший, благодаря материнской крови проживет долго... если только с ним не случится то же, что и с отцом.

«С ним еще ничего не случилось. Я не позволю».

Он еще не успел додумать эту мысль, как с отчаянием осознал, что ничего не сможет. Он видел тени. Они ничего не смог сделать — он, маг, герой Королевского Холма.

— Так ты говори, малышок, говори.

Принц провел рукой по лбу, оперся локтями на колени, и рассказал всю историю. Нельрун с дедом выслушали молча. Нельрун был похож на застывшего на солнце ящера — такой же темный, неподвижный и настороженный.

— Вот что я скажу. Ты, Нельрун, говорил о выродках и этих, слухачах. Так вот, не богов они слышат. А вот выродки как раз и слышат богов. И боги через них говорят. И им отвечают. Только они, выродки, не понимают себя. Они не умеют ничего делать со своим даром.

— Что она крикнула?

— Что-то вроде «настал ничейный час».

Нельрун вскочил. Молча стал расхаживать взад-вперед, размахивая руками и что-то бормоча себе под нос.

Дед молча отхлебнул из своего здоровенного кубка из черного камня.

— Либо идти в Средоточие, либо не идти. Пойдешь — вот как с твоим отцом будет. Не пойдешь — нарушишь обычай.

— Так что ж не нарушить? — вызверился Старший. — Кто-то когда-то этот обычай установил, до него ведь не было такого! До девятого короля!

— Было — не было, а сейчас есть, и мир на этом стоит.

Старший не мог не согласиться — тем более, что, насколько он знал, мир не стоит, а висит уже над Провалом на тоненькой ниточке королевского слова. И чего-то еще.

— Я хочу рассказать вам одну из легенд, которые называют пустыми. Они непонятно про что. Но мне кажется, что я начинаю понимать.

— А я бы сначала пожрал чего, — спокойно сказал дед. Старший было возмутился, а потом понял — дед просто хочет малость пригасить буйство мыслей и у него, и у Нельруна. Пока жуют, неважное, смятенное, отсеется, и останется только важное.

В Медвежьем холме толк в еде понимали и насладжаться ей умели. Имильде, которую Старший помнил с детства, заправляла всеми делами, раз хозяйки в Холме не было. Она и Медведь состояли в дальнем родстве по женской линии, и потому называли ее Медведихой. Она тоже была ширококостной, могучей и внушала Старшему невольную робость даже сейчас. И нарушить священнодействие трапезы было бы страшным для нее оскорблением. Потому Старший покорился и предался удовольствиям простого и обильного пиршества.

Он думал, что Медведиха не оставит без заботы и Дневную. Будет ее опекать, как его в свое время — ей было это необходимо, потому, как свои дети и внуки уже выросли. А правнуков еще не нарожали. Медведи — крепкая и долговечная порода. Он улыбнулся, подумав, что и в нем эта живучая кровь. И непокорная.

Дед опорожнил последний кубок, вытер руки о повязанное вокруг стола полотно.

— А вот теперь можно и побеседовать. Ты хотел говорить, Нельрун? Так говори.

Нельрун отер ладонью рот, оперся локтями на стол.

— Легенда есть. О девяти братьях и девяти сестра, и о доме...

— И о жадном брате, — кивнул Старший. — Знаю.

— Да-да! И лишь над часом между днем и ночью, ничейным часом, он не властен! — Старший непонимающе смотрел на Нельруна. В груди закружился странноватый холодок предчувствия, но не хватало какой-то малости, чтобы доводящая до безумия пелена развеялась. Хоть немного. Хоть на миг.

— Дальше! — чуть не крикнул он. — Дальше!

Нельрун возбужденно рассмеялся.

— Ты говорил, принц, о старых постах. Тени напали на вас как раз на границе старых постов. Госпожа стояла там, где граница кончалась. И час, ничейный. Понимаешь? В ничейный час нет власти Жадного, ты понял? И эти люди, они дети ничейного часа... Они видят и слышат как есть.

— Нет, нет, подожди. Ты хочешь сказать, что мы, все остальные — во власти Жадного?

— Да, именно это я и хочу сказать.

— Ты... с ума сошел! — вскочил принц, роняя стул. — Я сам себе хозяин!

Дед, подперев подбородок кулаками, молча смотрел на обоих, сдвинув густые брови.

— Меня никто никогда не заставит...! — задыхался Старший.

— Отца-то твоего заставил, однако, — вдруг сказал дед.

— Что заставил? Кто?

— Почем я знаю? Он ходил в Средоточие. Ехал гордый-радостный, вернулся весь черный. Отмалчивался все. Сказал мне одно — я, отец, выбрал. И еще сказал — там место игры, которую не выиграть.

— Ты хочешь сказать, он играл там? С кем? Зачем? На что?

— А хрен его знает, внук. Не знаю. Я не знаю, с чего девятый король поехал туда. Но все знают, что после этого правил только Лунный род, и все соперники короля так или иначе... перестали быть ему соперниками. И только раз Тэриньяльты пытались оспорить этот порядок, и тогдашний Тэриньяльт из Средоточия не вернулся. — Дед посмотрел на внука. — Ты бы спросил, что ли. Небось, у Тэриньяльтов есть что тебе рассказать, а?

Старший прикусил губу. Да. Ему есть повод пойти к его человеку, Арнайе Териньяльту. Потом поймал себя на мысли: «Я не подумал об Асиль. Я должен думать об Асиль. Я ее люблю».

— У нас есть сказка, — каким-то измученным, усталым голосом проговорил Нельрун. Старшему показалось, что он сейчас заплачет. — Есть сказка.

Он вдруг встал, словно встрепенулся, выпрямился, и стал рассказывать. И оба — и дед, и внук — увидели и почувствовали картину...

Жил-был король. Раз поехал он в лес на охоту, и заехал в места незнакомые, глухие. И вдруг среди леса выехал он к усадьбе, краше которой не видывал в жизни. А дело было к ночи, солнце уже за край леса зашло. И словно услышал он голос — если войдешь в усадьбу, не пей и не ешь там ничего, не бери ничего и первым не заговаривай. Будут спрашивать — не лги, но и правды не говори. Слово давай и не давай. И не садись играть...

Тени были живыми. На самой границе зрения они шевелились и двигались самостоятельно, и на рани слышимости шептали, и речь их была почти различима, вот-вот еще усилие — и поймешь...

Доска. «Восемь ветров». Лицо противника неуловимо. Его невозможно запомнить.

Нет. Я не буду играть с тобой. Уговори меня, попробуй.

Протянуть время до рассвета. Почему-то это важно — до рассвета....

Все оборвалось, как струна. Больно, звонко.

Принц помотал головой. Дед сидел с непроницаемым лицом.

— Я сделаю так, как ты сказал, Нельрун, когда придет моя пора. Я все узнаю и сделаю как надо, — глухо прошептал он.

— Наш король сумел.

— А девятый — нет, — ответил дед. — Но я, извини друг мой, не вижу, чем это плохо. Холмы процветают, в Холмах покой.

Нельрун не сказал ничего. Принц тоже.

Ветер, полный мелкого дождя, дул в лицо. Луна иногда выныривала из несущихся по небу облаков, но свет ее был тусклым и болезненным. Волосы, отяжелевшие от влаги, хлестали по плечам от бешеной скачки.

Мрачный и решительный, он спешил домой, в Королевский Холм. Отряд мчался по самой границе недобрых земель, под которыми, как озеро под льдом, таился Провал. Но тени не приходили. Им было плевать. Они не за ним охотились.

Он ехал домой, при всем параде, в черных одеждах с вышитым на груди серебряным растущим полумесяцем королевского рода, и его сопровождали могучие и молчаливые воины деда с красным медведем на каждом плече.

Он ехал домой и думал о том, что сделает так, как решил. Как считает нужным и правильным. И плевать, что думают другие. Даже если это отец, мать, брат, госпожа Асиль, Адахья. Каждый должен действовать так, как считает правильным. Никогда не будет так, чтобы всем было хорошо. Кому-то да будет больно. Самым близким будет больно.

И пусть.

Он понимал, что как бы ни повернулось дело, перед кем-то он да будет виноват — так зачем думать об этом? Решил — иди, так сказал дед. На каждый чох не наздравствуешься.

Тот, кто решил, должен взять на себя и то, что случится потом.

«Я готов.

Будь что будет.

И не смотри на меня больше такими глазами, отец. Я все равно сделаю так, как сделаю.

Не укоряй меня, мать. Я еще много боли тебе причиню.

Я дрянь, наверное. Но я не стану вас слушать. Я и себя-то не слушаю. Иначе оставил бы Асиль в покое.

Я люблю Асиль. Я ее люблю, Провал меня побери!

Я должен ее любить. И я отниму ее у брата.

И сделаю ему плохо. Но я ее заберу. Я старший. Я буду королем. Я ее не могу не любить, ведь правда?

Я вообще кому-нибудь сделал хорошее?

Да пошло все в Провал. Никто и ничто меня не переубедит, я прав».

Глава 18

— Господин.

Арнайя Тэриньяльт оторвался от родовой книги. Последний раз он брался за эту древнюю рукопись лет двадцать назад. Почему его вдруг потянуло перелистать темные страницы — он сам не знал. Снов он не видел, как и все в Холмах. Это Дневные любят разгадывать сны, а Ночные разве что в детстве видят яркие, странные образы, а потом воспитание и выучка изгоняют сны. Или они просто не запоминаются, как неважное, потому, что у Арнайи часто при пробуждении бывало ощущение, что он только что слышал или видел что-то, но упустил, и тоска охватывала его — но ненадолго.

Арнайя уставился на слугу.

— К вам Младший принц.

У Тэриньяльта брови поползли вверх. Вот уж чего не ожидал. Он был человеком Старшего. Он уважал Младшего принца, но они никогда не были близки. Они даже и не разговаривали никогда.

— Проси. В круглую комнату, и пусть принесут угощение. И света побольше, он не Тэриньяльт. И мне — гербовую накидку.

Арнайя встал. Встряхнулся. Его начало разъедать любопытство. Глава дома Ущербной луны быстро зашагал в круглую комнату.

На груди у Младшего на черном бархате был вышит растущий месяц Лунного дома. Значит, он не по личному делу.

Арнайя встал, приветствуя гостя.

По обычаю, оба сели на подушки, хозяин наполнил две чаши, отпил из одной, показывая, что вино не отравлено, и передал гостю.

Младший принял, отпил, и также по старинному обычаю осведомился, здоровы ли домашние, хорошо ли плодятся стада, хороша ли охота.

Арнайя ответил на каждый вопрос, что все, хвала богам, прекрасно.

А потом гость спросил — в добром ли здравии госпожа Альдьенне Асиль, краса Тэриньяльтов.

И Арнайя резко повернулся и посмотрел в лицо гостю.

И Младший не отвел взгляда.

— Я пошлю за ней... позову ее, — сказал Тэриньяльт, и собственный голос звучал для него странно.

И Младший приложил руку к груди и склонил голову.

Он недолго сидел один — а показалось, много часов. Время тянулось мучительно, как бессонные дни болезни. Тишина и одиночество обволакивали, приводя его в странное состояние подобное сну или оцепенению. Он сидел, неподвижно глядя вниз, на переплетенные пальцы своих рук. Мысли ползли медленно, как пузыри воздуха подо льдом в зимнем ручье.

Он не заметил, как брат и сестра пришли и остановились у входа, глядя на него. Он. скорее, почувствовал их и медленно поднял голову.

Оба беловолосые, красивые особой, снежной, кружевной и хрупкой красотой Тэриньяльтов. Оба тонкие — и прочные, как гибкие смертоносные клинки.

Младший поклонился госпоже. На миг прикрыл глаза, вспоминая, как яркая луна наполняла ее белые волосы светом и как светилась белая галька в ручье у нее под ногами.

Когда Младший поднял голову, Арнайя Тэриньяльт ушел, и осталась одна Асиль — белая в белом платье. Она сбросила туфли и мелкими шажками пошла по коврам к середине круглой комнаты, к очагу и столику с угощением. Села на пятки, сложив руки на коленях и молча подняла на Младшего вопросительный взгляд. Какие же у нее огромные, непроглядные черные глаза.

— Госпожа Асиль, — начал Младший, боясь, что голос его предаст. — Госпожа Асиль. Я помню, как ты светилась от луны. Я помню, как ты вышла из белого тумана по ручью, ведя в поводу свою белую кобылицу. В ту ночь, когда мы увидели всадника. — Он помолчал. Асиль продолжала смотреть на него, и это странным образом вдруг успокоило Младшего. — С той ночи я не могу не думать о тебе. Я не могу не опасаться за тебя. Я знаю, что у тебя отважный брат. И что ваш род достаточно могуч, чтобы защитить тебя. Но я лишь тогда буду спокоен, когда буду защищать тебя сам. — Он снова замолчал. — Я не знаю, что с кажет тебе мой брат, когда вернется, а он будет говорить с тобой. А я скажу тебе сейчас. Я не могу быть вдали от тебя, госпожа Асиль. Я прошу тебя стать моей женой.

Асиль чуть опустила взгляд и легонько кивнула, словно говоря — вот оно как.

— Мне нагадали, что я буду королевой в Холмах.

Младший криво дернул ртом в подобии улыбки.

— Тогда прости.

Он еще не успел ощутить горечи отказа, как Асиль продолжила:

— В свое время, говорят, твой дед, Тарья Медведь, хорошо сказал про гадания, — улыбнулась она.

Младший вспомнил, о чем речь, и у него камень свалился с души.

— И я не обязана следовать предсказаниям, разве не так?

— Так ты выйдешь за меня?

— Я дождусь твоего брата и выслушаю его. А потом дам ответ.

— Но ты не отказываешь?

Асиль улыбнулась.

— Не отказываю.

Он приехал в Холм в бурную дождливую ночь во главе отряда Медведей, словно завоеватель. Ему открыли главный вход в Холм, и он вдруг подумал, что легко мог бы со своим верным угрюмым отрядом перебить стражу. Эта мысль поразила его, и потянула за собой целую стаю других, подобных быстрым красноухим белым псам.

Они знают его, они доверяют ему. А если бы он был как те, из старинных баллад, что вырезали врагов после свадебного пира или выпив мировую? Сейчас такое никому и в голову не приходит... Может, все-таки нерушимой покой Холмов стоил того уговора? Да какого уговора? Он ничего не знал в точности. Он только предполагал. Но была в этом зыбком предположении какая-то неуловимая правда, заставлявшая твердо верить в собственную догадку.

А мысли мчались в голове. Вот сейчас вырезал бы стражу — они бы и не поняли ничего. Потом перекрыть выходы с нижних уровней — большая часть воинов там, у Провала. Тем временем уничтожить всех в казармах и, главное, на уровне Школ — магов. И все. Дальше резня. Настоящего сопротивления никто не окажет. Главное, чтобы отряд был достаточно большим, и чтобы напасть внезапно. И заранее сказать, кто куда направляется и кого убивает.

Представилось, как он убивает отца.

Он тряхнул головой. Поразительно — с каким спокойствием и отстраненностью он об этом думает. Наверное, потому, что такого никогда не случится. Он ведь никогда этого не сделает.А невероятное всегда далеко. Его просто нет.

И все же мысль тревожила. А вдруг, если нарушить этот треклятый уговор, невероятное начнет свершаться? И кто-нибудь вот так придет в ничего не подозревающий холм? И вот сейчас они впустили его радостно и с почетом, потому, что знают его, а вдруг, как в сказке, какая-то дрянь примет его облик? А сказкам он в последнее время стал доверять все сильнее.

Еще раз помотал головой. Нельзя столько думать. Слишком много страхов — а вдруг то, а вдруг это, он так совсем с ума сойдет...

К отцу он явился как был — мокрый, забрызганный грязью по самые уши, угрюмый и все еще оскорбленный. Хотя обида уже притупилась, но все же где-то еще дергало.

Отец был не один. С Младшим. Оба просмотрели на вошедшего принца так, словно он застал их за каким-то тайным разговором, который они не желали продолжать при нем.

«Ладно же».

— Государь, — жестко и холодно проговорил Старший. — Я исполнил твое поручение.

— Я благодарен тебе, сын, — отец неожиданно тепло улыбнулся. — Садись с нами.

— Я грязен. — «Не сяду я с вами. Не желаю».

— А я прошу тебя.

«Ну, и ладно. Думаешь, сейчас слезу пущу от благодарности?»

— Науринья пришел в себя.

Старший сразу забыл обо всем?

— И что он говорит?

— Ничего. Но мне сдается, это либо изгои, либо... как бы это сказать..., — он обернулся к Младшему.

— Ты помнишь шепот Бездны?

— Дурацкий вопрос, — отрезал Старший.

— Наверное, — Младший дернул плечом. — Ну, да, глупо. Но мы с тобой все время забываем, — «Мы с тобой. Однако, братец». — Забываем, что это иногда сводит людей с ума и они делают странные вещи. Арнайя Тариньяльт говорил, что некоторые, которые попадались им в нижних проходах, орали как резаные, когда рядом оказывались какие-нибудь люди или предметы. Причем, не поймешь, от чего или кого их так корежит.

— Тэриньяльт? Ты был у него или он приезжал?

— Это не тот разговор, — вмешался отец.

— А какой же тот?

Отец встал, откинул со лба начавшие седеть волосы.

— А такой, что близится Объезд земель. И на сей раз ты поедешь со мной.

Это было похоже на удар. Все остальные мысли вылетели из головы.

Это будет последний Объезд.

Он повернулся к отцу и посмотрел на него, и взгляд у Старшего был как у того мальчика, который на закате летнего дня много лет назад узнал, что отец смертен.

— У меня... есть вопросы.

Отец поджал губы и вздохнул.

— Не сейчас. Но я обещаю, что отвечу.

— Когда?

— Отдохни с дороги. Позаботься о Медведях. Поговори с братом — закончите ваш разговор, — как-то многозначительно сказал отец, и Младший ответил таким же странным взглядом. — Навести Науринью. И... я пришлю за тобой.

«Он укротил меня», — думал Старший, покидая покои отца. Младший молча, сосредоточенно глядя себе под ноги, шагал рядом.

— Так что же ты делал в холме Тэриньяльтов? А, брат?

Младший поднял голову.

— Говорил с Арнайей, твоим личным вассалом, о том, кто напал на Науринью.

— Ты не все сказал.

— Не все.

Они вышли на лестницу, ведущую к их комнатам.

— Так что еще? — остановился Старший. Младший тоже. Они стояли, глядя друг на друга с каким-то потаенным вызовом. Один — черный, грязный, насмешливо-злой, второй — красивый, красно-золотой и тоже ощетнившийся.

— А еще я говорил с госпожой Асиль и просил ее стать моей женой, — с вызовом сказал он.

— О? И согласилась?

Младший усмехнулся.

— Она мне не отказала.

— Я не так спросил.

— Я ответил как ответил.

— Понятно, — покачал головой Старший. — Что же, тебе никто не запрещал ее спросить.

— Тебе тоже.

— Не премину.

На том они расстались.

«Я буду говорить с отцом, когда вернусь от нее. От Асиль».

Почему-то важно было спросить именно сейчас, получить оба ответа — и от нее, и от отца до того, как они выступят в Объезд, и черта будет пройдена. Он мчался под хмурым ночным небом, ничего не боясь, потому, что не нужен он был никому. Охота шла не на него — на Науринью, на Сэйдире, на отца. А он пока не опасен, видать. С ним был только Адахья, и он молчал, боясь нарушить гневную сосредоточенность своего господина. Они мчались в Холм, где хозяином был человек, отдавший господину верность точно так же, как и Адахья, и юноша ощущал странную ревность.

Знал бы он, что господин тоже ощущал ревность, и не менее странную. Он думал не о госпоже Асиль, а о том, что брат наезжает в холм Тэриньяльтов вот так запросто, и его человек, Арнайя, говорит с ним о важных вещах — с Младшим, а не со своим господином. И они ищут убийцу Науриньи и вместе гадают над этим преступлением — но не с ним, не со старшим.

Он не доверяет своему господину? Тому, кому принес клятву?

А, может, дело в самом господине?

Патрули Тэриньяльтов встретили их еще до Холма и с почетом сопроводили в дом хозяев. Коней приняли слуги и увели в стойла.

«И нас сейчас в наши стойла поведут», — принцу вдруг стало смешно, и гнев немного поутих.

А мысли о том, как уязвимы холмы для предательства, опять вернулись... Его передернуло, и он погасил эти мысли, как гасят водой костер.

В круглой комнате было тепло и спокойно, и белый Тэриньяльт явился быстро и неслышно, словно ночной кот. Настоящий кот тоже появился чуть позже — правда, не ночной, а обычный кот, наглый домашний любимчик, черно-белый холмовой кот. Уселся на подушки, словно важная персона, и уставился своими круглыми желтыми глазами. Он все хотел видеть.Принц заметил, что и Адахья не может отвести взгляда от кота.

— Словно он не то, чем кажется, — прошептал юноша.

— Возможно, — покачал головой принц, невольно вспоминая сказку про кота, который спас дурака-героя.Герои всегда дураки, но дуракам везет...

«...и голод его был настолько нестерпим, что Айнерья взял одну ягоду с красного блюда. И когда он положил ее в рот, она запела, и спящий хозяин поднял голову со стола. И Айнерья увидел, что он слеп. Хозяин взял со стола нож и вырезал себе на лбу глаз, и увидел Айнерью, и увидел, что у того в руке горящий камень. «Ох, горе мне, — подумал Айнерья. — Не послушал я совета женщины и не удержался»!

А Хозяин близится, не говорит ни слова, а кровавый глаз горит, и не может Айнерья с места двинуться, а ягода поет у него во рту.

И тут зашевелился мешок у него на плече, который дала ему в ничейный час женщина в доме на холме, и оттуда вдруг выскочил маленький котик и перебежал дорогу Хозяину, и тот заревел, словно ослеп, и стал тыкаться словно в стену там, где перебежал котик. И ягода перестала петь и выпала у Айнерьи изо рта. А котик оглянулся, словно позвал за собой, и Айнерья пошел за ним, не смотря по сторонам и не слушая песен теней, и не оборачиваясь на их зов, как велела женщина, и так вышел он из дома теней с камнем в руке. И была ночь, и вернулся он к тому дому, но дом был пуст, словно в нем и не жил никто...»

«Кто из богов был этим котом»? — вдруг подумал он, а потом только сообразил, какая странная мысль пришла ему в голову. Может, все эти странные помощники в сказках — боги? Или их посланцы? Ведь сами боги проиграли Жадному. Они лишь в ничейное время могут появляться здесь...

Да и вообще они спят.

Или не спят?

Арнайя Тэриньяльт был как всегда безупречно учтив. Это был его человек, он сам дал клятву — но как же он далек... Похоже, Младший завоевал его сердце, хотя верность принадлежит Старшему.

Старший принял чашу из рук хозяина, но не стал, следуя старинному вежеству вести окольные разговоры, а сразу сказал:

— Я здесь ради твоей сестры, господин холма.

— Я пошлю за ней, — сказал Арнайя и послал слугу, ждавшего приказа за расшитой тяжелой занавесью, отгораживавшей вход в круглую комнату.

Пока слуга искал госпожу, Арнайя задавал вопросы о путешествии. Принц не желал отвечать, но вежливость обязывала хотя бы «да-нет» сказать. И так ловко Арнайя ставил вопросы, что потихоньку начал разматывать ниточку того, что принц хотел бы срыть. И хорошо, что пришла госпожа Ледяной Цветок.

Адахья, впервые увидевший ее так близко, застыл с идиотским лицом. На морде кота промелькнуло нечто похожее на усмешку — если коты умеют усмехаться.

Госпожа стояла на пороге в многослойных одеждах из красного струящегося тонкого шелка, и лицо ее было спокойно и отстраненно-покорно.

Арнайя бесшумно встал, твердо повел за собой Адахью, и то повиновался, все оборачиваясь на госпожу.

А кот остался.

Асиль гибко села за столик и вопросительно уставилась на принца. А тот молча смотрел на нее и в ужасе думал — я же должен любить ее. Она же прекрасна. Но я не хочу ее. Совсем. Она как ледяной цветок — а я убью ее. Я не сумею.

И он заговорил:

— Госпожа Асиль. Мы с моим братом спорим о тебе. Я знаю, что он приходил и просил твоей руки. Я пришел спросить тебя — хочешь ли ты в мужья кого из нас? Если хочешь — то кого?

Асиль молчала, все так же глядя на него.

— Если станешь моей женой, то будешь когда-нибудь королевой. Я дам тебе все, что у меня есть, а попросишь — дам и больше.

«Зачем я это делаю?»

Асиль вдруг тихо засмеялась.

— Прости меня, господин. Я не хочу тебя. Я сейчас это поняла. Прости. И скажи своему брату — я согласна.

Она поднялась и вышла, и кот вышел следом за ней. Остались досада и — облегчение. Досадно было, что вот так отказала. Но, наверное, так было правильно.

«Ради чего я хотел ее в жены? Брату досадить? Доказать, что я всегда буду старшим и лучшим? Или что Тэриньяльты — мои?»

Он покинул холм Тэриньяльтов на другую ночь, отоспавшись и поговорив с Арнайей о Науринье, изгоях и обезумевших от Шепота людях. А еще попросил его сопровождать его в Объезде. Как будущего родича. Пусть все знают и видят.

А когда он вернулся домой и, ворвавшись в покои к брату, просто бросился к нему на шею, прося прощения, Младший даже испугался.

— Асиль передает тебе, что согласна. И хорошо, я не для нее и она не для меня. Глупо было бы. Брат, я рад за тебя. Все правильно, все так и должно быть!

А потом он сложил песню. Первую в своей жизни песню — о своем брате и ледяной красавице, и в первый раз в жизни он ощутил в своей душе не то чтобы спокойствие, но удивительную правильность и поразился. Он еще не понял, что произошло и как это толковать, и что делать дальше, но ему хотелось плакать, как плачешь от чего-то изумительно простого и важного в момент взросления.

И в те дни он снова стал настолько любезен и остроумен и обходителен с дамами, что многие думали — ах, почему же госпожа Асиль выбрала не его? Но те же самые думали — хорошо, что госпожа Асиль отказала ему, потому, что теперь он может стать моим! Это были веселые дни как всегда перед Объездом, а тут еще и свадьба намечается, да какая! Два рода-соперника породнятся, и уж теперь в Холмах точно будет невиданное благополучие!

Глава 19

Как просто оказалось изображать из себя изящного шута, шута-угодника, галантного и остроумно-забавного. Маска оказалась настолько удобной, что порой он изумлялся — маска ли это, или он и правда таков?

Он теперь почти постоянно был при матери, среди ее Драгоценного Ожерелья. Это была острая и приятная игра, когда надо было удержаться в легком танце на грани, не дать повода, не оскорбить, Это было сродни фехтованию, это нравилось.

Он был таким с девами Драгоценного Ожерелья, с Нежной Госпожой — может, боялся сейчас говорить с ней, как с матерью. Он был таким с госпожой Асиль, которую с великим торжеством привез в Королевский холм ее брат, такой же белый и ледяной, как она.

Он был таким и с отцом, когда, наконец, решился просить у него разговора наедине. С открытым лицом говорить он бы не смог. Нужна была маска. Под маской можно было быть наглым. И отец, похоже, принял игру. Может, и ему было так легче?

— Ах, государь мой и отец! — чуть посмеиваясь, говорил принц, шут-любезник. — Я запомнил, что ты дал слово никому не рассказывать о том, что было с тобой в Королевском испытании. Так позволь, я тебе расскажу, что думаю, а ты скажешь да или нет. Об этом ведь уговора не было?

Отец, улыбаясь — но без улыбки в глазах — смотрел на него. Кивнул — говори, мол.

Принц отвел глаза, тихо засмеялся, крутя в пальцах бокал.

— Сдается мне, господин мой, что там, в Средоточии Мира, стоит тот самый дом, где когда-то жили девять братьев и сестер, а теперь там лишь их Жадный брат?

Отец молча, выжидательно смотрел на него.

— Что же... когда-то наши короли — а именно, девятый король, заключил с ним уговор — вот уж какой, я не знаю, но, видимо придется узнать, когда я туда пойду.

Отец уже не улыбался и смотрел куда-то в пространство, словно вспоминал себя в ту пору, когда и он задавался такими же вопросами.

— А вот Дневной король сумел отказаться... как бы то ни было, ты заключил уговор. Из страха? Из привычки? Или ты проиграл какую-то игру?

Отец молчал.

— Отец, там Жадный? Он не властен в ничейный час? Он не может выйти из Холмов? Не может выйти пока из Чаши? Я прав?

Он внимательно смотрел на отца. Тот медленно кивнул.

— И взамен ты получил покой Холмов. Отец, я не буду осуждать тебя, — почти умоляюще вдруг сказал он. — Я сам не знаю, что со мной будет там, но я хочу быть вооруженным. Мене ведь трудно будет выбирать? Да? Там все уже так, что легче поступить как ты? Да? А выиграть я не смогу никак, он ведь бог, а я — просто человек?

Лицо отца стало отчаянно напряженным.

— Отец, но ведь он не властен над ничейным часом, верно? Верно? Ведь боги не спят?!

— Я ничего не знаю, — ответил отец, быстро встал и вышел.

Принц медленно кивнул, так же медленно выпил вино из бокала. Маска сошла с лица, как омертвелая кожа. Уже не нужна. Шут-любезник превратился в усталого, угрюмого и испуганного человека. Он узнал, что хотел. Но он не знал, что ему делать.

Над миром все так же царило небо. Днем цвета его то спокойно, то бурно перетекали один в другой, чтобы ночью слиться в единую бездонную черноту. Все так же воины день за днем спускались к Провалу, а охотники травили злых тварей в сумерках леса днем — и ночами в полях. Пограничная стража как всегда хранила внешние пределы Холмов. И мирно паслись в полях белые красноухие коровы, и охраняли их белые красноухие псы, созревало лунное зерно, и молочно-белые кони бродили в высокой траве.

Науринья выздоровел, но стал молчалив и мрачен. Что-то в нем изменилось, и не в лучшую сторону. Когда однажды Старший во время очередной стычки у Провала увидел на его лице холодную, жестокую улыбку, он содрогнулся.

Близилась осень, время урождая, время плясок и празднеств. Время Объезда.

Когда охотники прислали первый желтый лист, начались сборы. В нынешний Объезд государь собирался вместе с супругой и сыновьями. И в начале очередной луны, темной-темной ночью из королевского Холма посолонь вокруг всех Холмов выехал пышный поезд.

Редко кому из Дневных приходится увидеть выезд Ночных. Это диво — когда вдруг открывается Холм, и оттуда выезжают кавалькада в струящихся шелках, ярких, блестящих даже в темную ночь, когда нет луны и звезд. А уж как сверкают камни в диадемах и серьгах, ожерельях и перстнях! Как звенят браслеты и подвески на поясах, колокольчики на сбруях белых и вороных коней! На рукавах у мужчин ночные серебристые соколы, у стремени бегут белые красноухие псы, стремительные и гибкие. Они едут с веселым смехом и музыкой, какой слаще нет на свете. На воинах блещут тонкие кольчуги — светлые и черненые, а иногда и позолоченные, и глухо позвякивает изукрашенное оружие.

Кто-то видит их вдалеке, окруженных призрачным сиянием холодных белых фонарей, похожих на большие граненые хрустали, кому-то повезет увидеть, как открывается Холм, а кто-то вдруг увидит, как всадники бесшумно появляются на поляне, словно возникают из воздуха, и так же бесшумно мчатся мимо...

Здесь холмы были округлыми, пологими, зелеными и казались издали пушистыми, как шкурка спящего кота. Кони шли цепочкой вдоль склонов, и казалось, что темные бока дремлющего зверя медленно опоясывает ожерелье из белых бусин.

На третий день они подъехали к границе владений холма Тэриньяльтов. Старший ехал молча, думая о чем-то своем, и взгляд его был устремлен в нездешние дали. Дамы Драгоценного Ожерелья смеялись, шутили и пели, и Нежная Госпожа была ласкова и общительна, и никто не знал и не видел ее тоски и предощущения потери. И никто не знал, что это последний Объезд государя, потому, что был он как всегда спокоен и доброжелателен. Никто не замечал перемены и ничего не знал — кроме сыновей.

Холм Тэриньяльтов, рода Ущербной Луны, был вторым по величине в кольце Холмов. Здесь тоже были четыре уровня, и народу там жило много. Холм был темнее — Тэриньяльты и их вассалы были известны тем, что редко выходили на поверхность и видели в темноте лучше многих. Старшему казалось, что большая часть людей живет на самом нижнем уровне, у Провала, и ... если разворошить его как муравейник, это холм, то внутри, в каких-нибудь потаенных камерах окажутся личинки этих тэриняльтов, полулудей-полумуравьев. «Асиль — царица муравьев. Черных большеглазых молчаливых бледных муравьев с Ущербной Луной на груди», — усмехнулся он своей дурацкой мысли, и снова посерьезнел.

На третью ночь, когда они приехали в холм, облака ушли и появилась пронзительная осенняя луна. И под луной все пировали на белом, затянутом туманом лугу, прославляли короля, и Нежную Госпожу. Хозяина холма, беловолосого молчаливого Арнайю и его сестру, Ледяной Цветок, Асиль, невесту Младшего принца, еще не имевшего имени.Все радовались, ибо давно предсказанное единение Ущербной и Полной Лун знаменовали времена благие, спокойные и тучные.

На третий день они отправились дальше. Свита короля прибавилась — теперь с ними ехал отряд молчаливых Тэриньяльтов с беловолосым Арнайей. А к свите Нежной Госпожи присоединилась прекрасная Асиль, и теперь Младший ехал вместе с девушками матери, среди веселых насмешек и песен.

А Старший по-прежнему молчал. И Арнайя, его человек по клятве, ехал с ним рядом и молчал.

Следующий был Мертвый холм.

— Если бы мы были внизу, — шептала Асиль, — если бы мы были внизу, я могла бы провести подземными тропами вокруг Мертвого холма, а здесь я дорог не знаю.

Младший слушал ее. Очень хотелось ее обнять и прижать к себе, но она была еще лишь невестой.

— Там не пусто. Холм мертв, но там ходят. Я была там с отрядом. Там бывают люди, но они какие-то... пустые внутри. Их надо убивать. — Она повернулась к нему, и лицо ее было полным страха и мольбы. — Мне кажется, именно такие хотели убить Науринью. Им страшно, им больно почему-то. Они боятся магии. Почему, ты не знаешь?

— Не знаю, — тихо ответил принц. Боги, боги, как же хочется прижать ее к себе и защитить от всего!

— Они там, внутри. А в них — Бездна. Она шепчет...

— Брат мой умеет укрощать Бездну. Он велик...

— Мне кажется, мой брат погибнет за твоего...

Младший не отвечал.Возле Мертвого холма ему было так же тревожно как в ту ночь, когда они увидели всадника. Когда на глазах Асиль были слезы страха.

Белый всадник на белом коне объехал холм посолонь. И страх улегся, как укрощенный зверь, сверкая злыми белыми глазами, но не смея поднять головы. Старший следовал за отцом. Когда они вернулись, лицо старшего принца было белым и осунувшимся, словно он тяжело трудился много часов.

— Я вернусь сюда, — говорил он Младшему и Арнайе Тэриньяльту, своему человеку по клятве. Я вернусь...

Он упал от усталости на руки брата — у него не было королевской силы отца, он был всего лишь принц, потому земля высасывала его досуха, но не делилась с ним. Когда он станет королем, земля будет милостивей к нему. Арнайя и Младший уложили его спать, и Асиль расчесывала волосы брата своего жениха. Она слушала его сны, а во сне он повторял имя Дневной, хотя, проснувшись, не вспоминал о ней.

Никто не присоединился к поезду после Мертвого холма — хотя Старший мог поклясться, что слишком много теней теперь следовали за ними.

Следующий холм был Пограничный. Тот, кто был ближе всего к Пограничному камню, у которого заплещется черное знамя в день смерти короля. Отсюда Старшему придется отправиться на поле Энорэг для подтверждения древнего уговора.

Здесь жил народ суровый и деловой. Их шахты были слишком близко к шахтам Дневных, и рудокопы порой встречались друг с другом и обменивались товарами. Они, пожалуй, больше всего знали о Дневных.

Глава рода Серебряной Звезды, мужчина средних лет с короткими седыми волосами и одним глазом зрячим, а другим, выточенным из обсидиана, потому прозванный Каменный Глаз или Руминайя, принял короля радушно — и деловито, и они уединились и вместе долго говорили. Старший был там, но рассказывать о беседе не хотел, потому, что отец спокойно и сухо рассуждал о том, что будет, когда он уйдет из снов богов. Руминайя слушал и так же сухо и деловито обсуждал с королем страшное грядущее, словно так и надо. Он рассказывал принцу об обычае установки знамени в час смерти короля, о том, как ехать к полю Энорэг со свитой Пограничного холма, о словах клятвы. О том, что происходит в землях Дневных, и о рудокопах в шахтах. Руминайя нравился принцу, но о смерти отца он думать не хотел настолько, что злой крик трепетал на пороге горла.

Свита пополнилась десятком всадников на серых в яблоках конях.

Дальше был холм Эйяндалей. Холм Певцов. Холм потомков Речной девы. На их знамени была женщина с рыбьим хвостом. Старший вспоминал сказку Нельруна.

Владычица моря. Госпожа стремительных рыб и тяжелых китов...

Возлюбленная моряка.

Бессмертная, нежная и грозная, не прощающая предательства и обмана.

Но почему здесь? В Холмах, вдалеке от моря?

Внезапно перед его взором предстало суровое и прекрасное лицо, белее морской пены, с глазами цвета зимнего моря и зелеными, словно водоросли, волосами, переплетенными нитями радужного жемчуга и солнечного янтаря.

Ему стало страшно — лицо было живым. Настоящим. Она — есть. Он почти слышал ее слова.

Почти.

«Надо поговорить с Сэйдире. Она должна знать, каково это — слышать богов. Она должна знать их голоса».

Вспомнившееся имя потянуло за собой образ, лицо, воспоминания о той безумной ночи теней. О другой ночи — ночи выплаты долга. Почему-то захотелось закрыть лицо руками от внезапного стыда. Надо поговорить с ней. Надо показать, что он не такая скотина.

В холме Певцов понимали тонкости искусства. Танец был рассказом, каждый жест — словом или знаком, слова песен были полны двойного или тройного смысла, и каждое слово раскрывалось подобно бутону. И свита короля пополнилась шестью юношами и шестью девушками в плащах цвета рассветного тумана, расшитых хрустальными бусинами и украшенных серебряными колокольчиками. Старший счел бы их утонченными неженками, если бы не видел, как девы-певуньи бьют из лука, и как ловки с копьем юноши-танцоры.

А луна возникала из ничего, полнела и шла на ущерб, исчезала и возрождалась в материнском чреве иссиня-черной ночи, рябой от тысяч звезд.

Леса к северу становились светлее из-за серебристого мха и темнее из-за елей. Земля горбилась каменистыми гривками, подобными хребтам окаменевших ящеров. Их моховые бока были усыпаны красными бусинами брусники и золотистыми бляшками маслят, а невысокие елки торчали костистым драконьим гребнем.

Здесь, в диких пустынных местах, непригодных для посевов, водилось много тварей, и холм Дайраннальтов славился охотниками. Не зря на их знамени заносил копье всадник на вздыбленном коне. Три длинных косы змеями вились за его спиной, и он был красен, как пламя.

И снова в голове Старшего промелькнуло лицо — но он его не запомнил. Он запомнил гулкий радостный смех и алое имя — Силлата. Огненное копье Силлаты.

Холмом правила женщина — вдова прежнего владыки холма и мать его троих сыновей, беспрекословно повиновавшихся матери. Три суровых, похожих на скалы бородатых мужика — старший уже седеть начал — слушались мать как малые дети. Хотя старший из братьев и был наследным главной холма, но правила тут мать. Таков был их обычай.

Пять дней длилось празднество. Пять дней много пили и много ели, возглашали здравицы и охотились. Мужчины боролись под луной, пыхтели и хрипели, и их полуобнаженные тела блестели от пота. Знаменитые охотники и рудознатцы Дайраннальтов подносили королю в дар шкуры, клыки и ядовитые железы тварей, слитки редких металлов с оттиском печати с всадником. Женщины дарили редкие травы и готовые мощные зелья в флаконах из зачарованной бронзы — в этом искусны были маги холма и знаменитые их целители.

И опять король объехал земли Дайраннальтов посолонь, чтобы благость и изобилие от правды короля снизошли на эти земли.

И свиту короля пополнили десять охотников и пять женщин-целительниц.

Следующий холм был — Медвежий.

Нельрун пел — не возвращайся в места детства, не возвращайся туда, где был счастлив, ты не найдешь прежней радости. Не потому, что мир изменился — изменился ты сам.

Старший возвращался в Медвежий холм не раз, так что не боялся, что его накроет тоска по прошлому — он не ради поисков былого сюда приезжал.

Но уже третий день он не спал, глядя в купол шатра, над которым медленно стекала по небу янтарная капля неяркого осеннего солнца. Смятение сердца, и так не утихавшее в нем, теперь сделалось почти нестерпимым. Он не знал, что делать с собой. Он приближался к месту, которое было ближе его душе, чем место, где он родился. В Медвежьем холме он стал самим собой. Там были его «люди извне» — все, кого он знал в родном холме, были «люди изнутри». Разве что Тэриньяльты были извне. Тэриньяльты понимали Холмы с их обратной, изнаночной стороны. Нельрун и Сэйдире, и даже дед, Тарья Медведь, смотрели на Холмы, наверное, снаружи. А все остальные были — внутри.

И тени следовали за королевским поездом, и видел их один Старший.

Здесь холмы становились высокими, крутыми и обрывистыми, ручьи и реки бежали бурно, путь становился трудным. Они ехали близко к краю Холмов, далеко-далеко от Средоточия. Но Старший помнил и свой путь с Сэйдире, он знал то, чего не знали прочие. Это была тайна его, ее и отца.

Долина постепенно расширялась, открываясь к северу, к Медвежьему холму, который будет виден, наверное, еще через ночь. Луна будет тогда почти полной. Справа спускался в долину черной полосой прозрачный мертвый лес — семьдесят лет назад здесь прошел пожар, но черные стволы лиственниц по-прежнему стояли прямо, словно в них еще теплилась жизнь и они, упорно цепляясь за землю, не желали падать. По склону среди черных стволов по камням бежал быстрый ручей — таких был много здесь. Каменная осыпь перегораживала ему путь, и он разливался небольшим озерцом, а потом, перехлестывая через каменный барьер, снова мчался вниз. Кобылка госпожи Асиль потянулась к воде. Младший подъехал к ней.

— Я только в детстве был в этом холме, но это место помню хорошо, — сказал он.

— Страшный этот лес, — сказала Асиль.

— Да нет, я не лес запомнил. Просто когда мы ехали, отцов дружинник, Винайя, говорил нам, что там за гребнем, в соседней долине, валяется много костей. Какие-то непонятные звери, небывалые, древние в незапамятные времена там не то умерли, не то были перебиты, не то сами друг друга перебили в схватке. Мы туда так и не ездили, но мне потом всю ночь снились странные звери. Потому я и запомнил это место.

— Я там был, — послышался сзади голос. Оба обернулись. Старший. Его конь тоже пристроился пить воду. — Потом мы можем туда поехать. Там и правда всюду кости. Звери туда не ходят, твари туда не ходят. Там даже пыль кости не засыпает. Унылое место. Тоскливое. Я там дольше часа не выдержал — выть захотелось. Но, сдается, я туда еще поеду. — Он помолчал, затем посмотрел на брата и Асиль. — Мне тревожно. Слишком тихо. Ни единой твари всю дорогу, ни капли дождя, ни ветра по ночам, все слишком, слишком тихо... Ни шепота Бездны, одни тени, тени...

Он тронул повод и поехал вперед. Младший с Асиль переглянулись и тревожно посмотрели ему вслед. Отряд воинов Медвежьего холма молча проследовали за ним. Они возвращались домой из Королевского холма.

Глава 20

Прошло еще две ночи, и каменистые гребни широко разошлись в обе стороны, открывая вид на суровый, покрытый лиственницами и кедрами Медвежий холм. Они углубились в лес по каменистой, хорошо наезженной дороге как раз в тот момент, как оторвавшись от плеча холма серебристым пузырьком всплыла в небо луна, и стало видно, что врата холма отворены, и оттуда вереницей спускаются, сверкая парадным оружием, воины. Они встретят их на выходе их леса.

...И дед поклонился зятю-королю, прижал к широченной груди по очереди обоих внуков, ласково встретил Асиль и расцеловал дочь. И в этот момент Старший понял, что именно сюда вернется мать, когда все кончится. Перед своим отцом она казалась маленькой девочкой, несчастной, растерянной девочкой. Да, она вернется сюда.

Большой зал был убран в старинном духе — так поколения два назад было принято, и молодежь их других холмов, особенно Королевского, с усмешкой посматривала по сторонам. Но пир был великолепен и весел, а на другую ночь старый Медведь еще обещал охоту, а еще на третью — воинские забавы.

Старшему эти все развлечения были ни к чему. Он искал Нельруна и Сэйдире. Но их не было.

— Их тут и нету, — наклонился к внуку дед. Наследник сидел по левую руку хозяина. — Твой папаша велел же всех дневных выставить из Холмов.

— Они у госпожи Керинте? — быстро спросил он.

— Нет, твоя женщина к Дневным отказалась ехать.

Старший резко повернулся к деду.

— Так где она?

— А тебе ж вроде было все равно?

— Дед!

Тарья рассмеялся, опрокинул в себя еще кубок вина.

— Да ладно, ладно, я не понимаю, что ли? Поезжай к ней, разберись в себе, щенок.

— Дед!

— Не ори. Смотрят. Выедешь по проходам к границе, к озеру. Оно уже вроде как не в Холмах, — засмеялся он. — А стражу я там всегда держу. Они там вместе с Нельруном, место хорошее. Поезжай завтра.

— Нет, сегодня. Сейчас.

— Ну, как хочешь, — махнул рукой дед. — А зря, еще кабана не подавали... Сам завалил.

Он гнал коня по гулким высоким коридорам. Он редко бывал здесь, пока жил у деда, и не ходил к озеру этим путем — были места и дела куда интереснее. А теперь он словно гнался за чем-то, он не мог этого упустить, надо было догнать и поймать это, неуловимое, и посмотреть ему в лицо.

Стража остановила его неподалеку от выхода. Он отдал поводья и поднялся по каменным ступеням в жилые коридоры. Пошел по открытой галерее. С севера задувал ветер с еле уловимым привкусом моря, от которого трепетала тонкая струнка в душе. Днем галерею прикрывали отворотные заклинания, врезанные в камень. А сейчас можно было спуститься по ступеням вниз, к озеру, полному луны. Ее в небе не было столько, сколько света плескалось в черных берегах. Уже отсюда он увидел Сэйдире и Нельруна. Усмехнулся. Не спят. Пытаются жить как Ночные. Вряд ли получится, вряд ли...

Он спустился вниз по внутренней лестнице и вышел на каменную тропу, идущую вдоль берега. Огромный сонный лебедь что-то ворчливо крикнул, когда Старший прошел мимо птичьей лежки. Скоро с севера, от моря, потянутся на юг птицы, и лебеди встанут на крыло и улетят следом за ними.

Куда улетают птицы?

Старший тряхнул головой, прерывая нить цеплявшихся друг за друга мыслей. Если их отпустить на волю, то конца им не будет.

— Но почему именно сейчас? Что особенного именно в нашем времени?

— Может, просто...

— Да ничего не просто. Все случается не просто так, даже то, что случается внезапно.

Старший замер.

— Ну, так скажи, госпожа, с чего ты вдруг стала задаваться такими вопросами? Не просто так?

Сэйдире ответила не сразу.

— Я хочу, чтобы мой ребенок жил в спокойные времена. В надежном и спокойном месте, чтобы у него была хорошая жизнь без приключений, без перемен.

«Без перемен».

— И ты бы тоже пошла туда, — наверное, Нельрун показал в сторону Средоточия, — договариваться?

— Нет, — тихо вздохнула Сэйдире. — Но я понимаю теперь их, Ночных королей.

Старший немного постоял, затем двинулся дальше. Он умел ходить почти бесшумно, его учили.

— Надо идти, уже поздно и холодно.

— Никогда я не смогу жить как Ночные, — вздохнула Сэйдире. — А хотела бы. Хотя бы ради господина Тарьи.

— Да, он славный человек. И его люди Дневных не чураются.

— Я тоже не чураюсь, — Старший вышел на лунный пятачок, к каменной скамье у воды. — Привет тебе, Нельрун. Привет тебе, госпожа.

Сэйдире встала, глядя на него немного настороженно. Рука ее невольно легла на уже заметный живот. Она запахнула поплотнее теплый плащ, словно спряталась от Старшего.

— Ты так спешил сюда, господин, что на пиру не задержался? — усмехнулась она краешком рта.

— Я там ни куска не съел и ни глотка не выпил, — ответил Старший. — И, по чести говоря, умираю от голода.

Взгляд Сэйдире стал мягче.

— Тогда идем, господин, гостя надо накормить.

Они вернулись в скалу на границе Холмов и земель Дневных, на ничейной полосе.

Пока Старший ел, женщина сидела у стены и смотрела на него. Над ее головой на гобелене летели, раскинув крылья, лебеди. Стаю вела женщина в белом платье, с белыми крыльями и золотыми волосами, летящими по ветру. Нельрун незаметно вышел, оставив их вдвоем.

Мысли опять начали цепляться друг за друга, снова потянулась нить.

— Скажи, госпожа, ты видела море?

— Нет.

— А я видел.

— И что?

— Я совсем не об этом, — он налил себе сладкого горячего варева из осенних яблок, приправленного душистыми специями. — Я вообще-то хотел спросить — ты не знаешь, Стена стоит и там, в море? Ваши мореходы ничего про это не рассказывали?

— Говорят, что вроде бы и там Стена.

— А птицы улетают за Стену.

— Так говорят, но я не знаю никого, кто видел бы это своими глазами.

— Был такой человек в Холмах, Сьанта Кот, который исходил все подземные коридоры и вышел к самой Стене. Он видел птиц на рассвете, которые уходили сквозь Стены. А он не мог. Он написал стихи...

— А он точно был, этот Сьянта?

— В наших хрониках нет лжи.

— В вас самих есть ложь.

Это прозвучало настолько горько и зло, что Старший резко встал, и руки сами собой сжались в кулаки.

— Женщина... Объяснись.

Сэйдире встала, выпятив живот.

— Объясню. В чем правда твоего отца, если Холмы дали мне защиту, а потом меня вышвырнули из Холмов? И меня, и Нельруна? Обещание нарушено! Не будет мира твоему отцу! Хвала твоему деду, что он нашел нам убежище. — Она вдруг всплеснула руками и почти завыла. — Я думала, что здесь буду в безопасности! Негде мне спрятаться! Ох, ребеночек мой! Не спастись твоей матери!

Старший не знал, что сказать. Лицо его горело от стыда и обиды, но Сэйдире сейчас не будет слушать его, ничего она не видит и не слышит кроме своей беды. В нем вдруг мягко поднялась та жалость, которая почти неотличима от нежности. Он крепко схватил ее за плечи и встряхнул. Раз, другой. У Сэйдире лязгнули зубы, она ошеломленно уставилась на Старшего.

— Ты не выходишь у меня из мыслей. Ты заноза, заноза, которую я и вынуть уже не могу, потому как вросла в мясо. Ты мне жена, хочешь ты того или нет, я так сказал, так и будет.

Сэйдире шумно вздохнула, тяжело села и закрыла лицо руками. Сидела так, покачиваясь, потом уронила руки.

— Я наврала тебе. Ты мне был нужен.

— И я наврал тебе. Ты мне нужна. — Он помолчал. То, что он сейчас собирался сказать, было кощунственно, но он должен был это сказать.

— Когда я стану королем...

«То есть, когда мой отец умрет. Боги, неужели я наконец признаюсь себе, что бессилен?»

— …ты станешь королевой Холмов.

Сэйдире кивала головой, глядя куда-то в пространство.

— Не надо. Они не потерпят.

— Мне плевать чего они там не потерпят.

— А мне не плевать, — она подняла зеленый взгляд. — Я не хочу, чтобы меня ненавидели... Ты ведь не поедешь в Средоточие за камнем? Ты ведь за другим туда поедешь?

— Откуда ты знаешь?

— Я догадалась, — пожала плечами Сэйдире. — Нельрун давно тебя знает. Мы говорили. В здешнем холме тебя тоже знают с детства. Я догадалась. Ты не будешь играть в безнадежную игру и заключать сделку. А, значит, он, — она подчеркнула это слово, — не будет тебя защищать. — Ты останешься сам по себе, и не надо, чтобы тебя ненавидели. — Она опять помолчала. — А он ведь может захотеть моей смерти. Ведь уже потребовал, чтобы твой отец меня выгнал из Холмов...

В дверь постучали.

— Кто? — досадливо бросил принц.

Вошел Нельрун с большим блюдом.

— Господин Тарья велел доставить, — засмеялся он. — С пиршественного стола. Сейчас принесли.

— Так будем пировать! — воскликнул принц, и Сэйдире засмеялась.

— Так ты считаешь, что детьми ничейного часа руководят боги?

Нельрун успел только рот открыть.

— Нет, — вмешалась Сэйдире. — Иначе боги не отличались бы от Жадного. Это как... подсказка, что ли... Просто ощущение, что вот тут как бы... тропинка... ну, не знаю. Можно идти, можно не идти. Решаешь сам.

— А тогда, когда на нас напали?

— Это было сродни озарению.Вот! Именно это слово! Такие тихие озарения, или очень яркие, но никогда нет указания или приказа.

— Боги действуют через нас. Жадный тоже. У них что, власти здесь нет? Почему?

Нельрун склонил к плечу голову, и кожа на изуродованной половине лица заблестела, как чешуя, сделав его похожим на ящера.

— Ничего не могу тебе сказать, принц. Мы знаем только Грозовые годы. И еще вот эти сказки, — он кивнул на гобелен.

— И камень королевского испытания. И Всадник. И игра, в которую нельзя выиграть... Есть что-то выше богов.

Сэйдире в изумлении уставилась на него.

— Есть что-то выше. Я не знаю, что это. Судьба, слово... есть какие-то правила неведомой нам игры, которых они не смеют нарушить...

— Тебя постигло озарение?

— А? Нет, меня постигли размышления и выводы. И Жадный, и боги вынуждены действовать через нас. Разница только в том, что боги не заставляют. — Он хмыкнул. — Это мне нравится больше. Ты права, жена — я поеду в Средоточие не ради игры с... тем, кто там засел.

Той ночью они еще много говорили с Сэйдире вовсе не о великом, а о вещах простых и простейших, и не только говорили. А поутру легли в одну постель, как и подобает супругам, и уснули, словно оба были Ночными, и проспали весь день.

А в Медвежьем холме, в одной из верхних комнат, сидели двое других, и говорили, хотя день уже был в разгаре, и пора было спать.

— Когда это случится, я бы хотела вернуться.

— Да с чего ты, дочь, взяла, что такое будет?

— Я слушала и смотрела.

Тарья крякнул и встал с широкого кресла. Кресло тоже крякнуло.

— Дурак. Не мог жену поберечь.

— Он берег. Я догадалась, папа. Я слушала его сны, я следила за его словами и поступками, и все сложилось. Он сказал, что выиграл какую-то игру... Я знаю, какую. Он думает, что выиграл... В эту игру нельзя выиграть.Он не вернется из этого Объезда. Я чувствую. И никто, никто не задумается.

— Да? — обернулся Медведь.

— Ты что хочешь сказать?

— А вот догадайся! — зло рявкнул он. — Да не говори ничего. Я буду говорить. Когда это случится, возвращайся. У тебя есть твой малый холм, наследный. И будешь со мной управлять большим, Медвежьим. Потом станет твоим. Молчать! Я не хочу ничего больше про это слышать. Поняла? Я все знаю! Молчать!

Королева вскочила, бросилась к отцу на грудь и заплакала.

— Дурочка ты моя, бедная моя. Ты плачь. Мать-то твоя померла, а я вот все живу, кто ж тебя еще утешит-то? Возвращайся, дочка. Возвращайся. И не подумай чего с собой сделать. Прокляну! Покоя за снами богов тебе не будет! Поняла?

А утром настал последний день тихой осени. И прошел он, как и полагается, тихо. Вечером выступили в путь и ехали всю ночь, и снова белые кони шли один за другим, как жемчужины на длинном-длинном ожерелье. Утро застало их уже в малом холме, у владельца многих стад, вассала Ветрового холма, герб которого Крылатая стрела. Тучи укрыли небо еще в ничейный час, а потом пришел ветер и начался серый дождь. Но это уже не беспокоило королевский поезд. Хозяин был богат и гостеприимен, и всем нашелся кров, и постель, и угощение. Гонцы были отправлены в Ветровой холм.

Старший не мог уснуть долго — думал о Сэйдире, о деде, о птицах, что прилетают весной и куда-то улетают осенью — за Стену.

«Мы не можем уйти за Стену. Птицы могут. Зачем-то боги заперли нас здесь. Выродки слышат богов. Боги не спят. А те, которые слухачи, слышат кого-то иного — иначе зачем им убивать выродков? Тот, кто сидит в Средоточии — наверняка тот самый Жадный. Ему нужна клятва короля. Зачем? Что он такого мне предложит, чтобы я согласился? Или чем меня запугает? Почему он гонит Дневных из холмов? Нет, я понимаю — Сэйдире, но Нельрун не выродок... Почему я подумал о том, что Жадный предложит мне? Я смирился с тем, что отец погибнет? А ведь смирился... А ведь я и правда не знаю, чем помочь...»

Дверь тихо отворилась. Вошел Младший. Молча сел на угол кровати, как-то странно глядя на брата.

— Ты что? — наконец, спросил он.

— Ты помнишь, какая нынче была ночь?

Старший настороженно покачал головой.

— Отец должен был сегодня умереть, — почти беззвучно проговорил Младший.

Старший резко сел. Его охватил жар — он забыл, забыл все это, затерявшись в своих мыслях! Мыслитель... Боги, стыд... Но отец жив! И брат вовсе не с укоризной смотрел на него. В его глазах был страх — такой же, что сейчас разворачивал кольца в душе Старшего. Что-то случилось, чего они не знали, и почему-то казалось, что это не к добру. Младший искал у старшего, мудрого брата помощи и защиты, как в детстве.

— Он что-то сделал. Как-то вырвался, — неуверенно проговорил Старший.

— Всадник, помнишь? Он потом уезжал...

— Да. И потом приказал выгнать Сэйдире из Холмов... Это была цена?

Младший почти испуганно посмотрел на него.

— Он, — явно не об отце, — он так боится выродков?

— Не знаю. Но отец выиграл игру? Заключил новый уговор? Что он попросил и за что?

Оба молча смотрели друг на друга.

— Я ни на минуту больше его не оставлю.

— И я.

Они долго еще сидели, не говоря ни слова. Просто надо было быть рядом друг с другом, как в детстве, чтобы страхи, которые притаились в засаде там, за дверью, не вошли.

Время тихой осени кончилось. Пришел ветер, пришли дожди и осенняя тьма. Остался за спиной Ветровой холм — герб Крылатая стрела. Рассветный холм, с которого были видны уходящие к горизонту волнами взгорки и перелески Восточной четверти Дневных. Красивый, мирный край пастухов и охотников, край рек и озер, осененный гербом Красного цветка.

Именно здесь отец заговорил сам. Это было, когда они ехали по хрустким замерзшим под утро листьям. Ночь выдалась ясная и морозная. Воздух под утро тоже был хрустким и чуть горчил. Свита уже заезжала в путевой холм, где издавна останавливались короли во время Объезда. Отец остановился на небольшом взгорке поблизости, глядя на блестящую процессию. Братья, конечно же, остались при нем.

— Нет смысла меня так опекать, — сказал король. — Тот день уже прошел.

— Твой язык опять связан клятвой, государь? — спросил Старший.

— Не язви.

— Я почтителен. Отец, что было?

Король обернулся к нему. Он был спокоен.

— Он хотел, чтобы я изгнал Дневных. Ты ведь уже догадался, кто он, да?

— Да. Я не спрошу тебя ни о чем сверх того, что ты решишь нам с братом рассказать.

— Слово?

— Слово.

— А ты? — он обратился к Младшему.

— Слово, — кивнул тот.

— Хорошо.

Мужчины помогали спешиться дамам, госпожа Адиэ из Рассветного холма, звеня тонкой кольчугой, гордо отвергла помощь и спешилась сама. Ее дочери-невесты и девичья свита были более благосклонны к ухаживаниям. Король хмыкнул.

— Когда появился всадник, я был в страшной растерянности и испуге. Он не должен был появляться. Даже... на границе.

«Старые посты. Значит, я прав».

— Это было нарушение уговора. И тогда я тоже нарушил. Я поехал в Средоточие. Он сказал, что появление Дневных — это изменение существующего порядка. И что он не может этого допустить, потому, что по уговору он сохраняет порядок неизменным. Он сказал — отдай мне женщину, или уговор рухнет. Я сказал — возьми. Он ответил — ты дал ей защиту.

«Значит, этот все же не смеет нарушить уговора! Не смеет! Значит, Слово воистину велико и всесильно!»

— И тут я понял, что могу торговаться. Что есть все же какие-то лазейки, что он не может предусмотреть всего! — Он обернулся к сыновьям. — Он не может видеть будущего, иначе знал бы. Запомните.

— Что ты выторговал, отец? — выдохнул младший.

— Жизнь. Он был разгневан тем, что так попался. Но моей вины не было, и он не мог сказать — ты виноват. Не было в уговоре того, чтобы я не давал приюта Дневным. Есть уговор выше нашего — Уговор древний, уговор между Дневными и Ночными. И я могу дать защиту тому, кто ее ищет. А ты, сын, сумел найти выход, чтобы я не нарушил ни единой своей клятвы! — он улыбался Старшему.

«Я же не знал... я совсем по иной причине... Боги, вы сыграли мной против Жадного, а? Так?»

— И потому я выиграл. Я мог ставить условие. И я сказал — пусть между нами все остается как прежде, но я не умру в этот день. Он ответил — добро же. Ты не будешь знать дня своей смерти. Но она будет идти по твоему следу, как охотничий пес. Я спустил ее с поводка. — Король покачал головой. — Вот и все. Я не знаю, когда она придет. И, может, мне удастся и эту игру выиграть.

«У него нельзя выиграть», — вспомнил Старший слова деда и Нельруна. Но все же — вдруг? Отец не выиграет — но ведь в игре они с братом, и Нельрун, и дед, и мать, и сестра и брать Тэриньяльты. Они не связаны уговором. У них есть в этой игре надежда.

Старший схватил руку отца и поцеловал ее.

— Благодарю, государь, — он почти всхлипнул. — Может, мы и выиграем.

Младший горячо обнял отца. В детстве он всегда бросался к нему навстречу и обезьянкой повисал на нем. Сейчас он был уже даже чуть выше отца, на руках не удержишь. Наверное, эта мысль пришла ко всем троим сразу, потому, что они все одновременно расхохотались. Так они въехали в путевой холм.

Глава 21

Близилась Ночь Ночей. Эту ночь лучше всего проводить за крепкими стенами и под надежной крышей. Холмы-близнецы были прекрасным приютом на такую жуткую ночь. Старший впервые подумал, что здесь, наверное, тоже с Дневными знакомы неплохо — ярмарка ведь как раз здесь.

И дорога.

Но теперь по ней не скоро ехать. Старший посмотрел в ту сторону и дразнясь, показал язык.

— Что, не дождался?

— Ты не дразни судьбу, брат, — нахмурился Младший.

— Что-то ты как стал женихом, сделался опаслив. Дурно на тебя влияют Тэриньяльты, — засмеялся Старший и двинулся в левый холм следом за отцом.

А наутро настал канун Ночи Ночей. День выдался тихим-тихим, как бывает глубокой осенью, на пороге предзимья. И вечер был тих, словно прислушивался к далекому скоку Погони. Кого затравит она на сей раз?

А чтобы заглушить страхи и вой ветра, в котором слышались нездешние голоса бешеных всадников, хозяева холмов-близнецов задали шумный пир. Они сидели во главе стола вместе с гостями — брат и сестра, гордые и красивые. Приехавший накануне Науринья сидел по правую руку от государя и внимательно смотрел за всеми — он никому после выздоровления не доверял. Разве что тем, кого знал слишком хорошо. Скверно изменился его нрав.

Пир был в самом разгаре, когда в залу вошел один из людей хозяина и что-то сказал ему. Тот склонил темноволосую голову, выслушал, потом обратился к сестре. Та кивнула.

— Негоже оставлять странников под небом в такую ночь, кто бы то ни был. — Затем она повернулась к государю.

— Велишь ли позвать к столу гостя?

— Любезная госпожа Вайденире, ты здесь хозяйка, я — гость. В эту ночь все мы равны за столом, а гостей нам боги посылают.

— Веди сюда, — кивнула слуге хозяйка, и румяная от удовольствия и гордости, снова села, сложив унизанные перстнями руки на коленях.

— Завидная невеста, — шепнул на ухо брату Младший.

— Я уже женат, — отрезал Старший.

— Вот как? Все же Дневная?

— Да, брат. И мне не надо другой.

— Почему ты не сказал мне там, у деда? Я бы пришел к ней как родич, я бы подарок ей... а теперь я невежа в ее глазах!

— Успеешь, — улыбнулся Старший брату. Ему было приятно.

Никто не обратил особого внимания на женщину, которую привел слуга. Внешность у нее была самая заурядная, одета она была в простую одежду. Наверное, из местных пастухов. Только вот ноги у нее были босые и кровоточили, но этого тоже никто не заметил. Ее усадили в нижнем конце стола.

И лишь по лицам Науриньи и Асиль он понял, что что-то не так. Он резко повернулся туда, куда смотрели оба. Женщина сидела вместе со слугами. Она не ела. Она сидела неподвижно и смотрела на короля. Можно было подумать, что она просто ошеломлена роскошью пира или еще не отогрелась и поверить не может, что сейчас сидит в тепле, за богатым столом. Наверное, все так и думали, но не Науринья.

Старший вскочил и подался к нему.

— Что?

Науринья повернул к нему красивую голову.

— Когда меня убивали, от них веяло тем же.

— В Мертвом холме так же холодно, — прошелестела Асиль. Науринья посмотрел на нее.

— Я подойду к ней.

Но женщина уже смотрела на них. У нее были неподвижные глаза с огромной радужкой. Почти без белков. А потом она улыбнулась, не открывая темных, потрескавшихся губ.

— Благодарю за хлеб и вино, — проговорила она, и ее негромкий голос почему-то был слышен всем.

— Она гостья, — прошипел Науринья.

Старший понял.

— Чего ты хочешь? — поняв, что здесь творится что-то не то, крикнул хозяин.

— Благородный Одирья, — прошептала она, словно по свежезажившей ране провела плашмя холодным лезвием. — Я пришла поклониться владыке Холмов и передать ему весть от моего господина.

Король, внешне невозмутимый, кивнул.

— Говори.

— Мне при всех говорить?

Король поджал губы.

— Подойди.

Женщина подошла близко-близко. От нее пахло прелой листвой и сырой землей.

И тут Старший осознал, что так странно в этой женщине. Движения ее губ не совпадали со словами. Словно кто-то говорил изнутри ее, надев ее тело, словно платье.

— Зачем ты здесь? Счеты с твоим господином у меня покончены.

— Сегодня ночь игры, — проговорила женщина.

— Наша игра окончена.

— Игра не кончается никогда.

— Я не буду играть с ним.

— Мой господин великодушен. Он готов вернуть тебе то, что ты ему проиграл, и что тебе не принадлежало.

И тут король побледнел.

— Твоя ставка?

— Либо ты победишь и вернешь все, либо потеряешь жизнь. — Лицо женщины вдруг словно натянулось на череп.

— Не ходи, отец! — попытался крикнуть Младший, но король поднял руку.

— Я проиграл то, что не принадлежало мне. Я хочу это вернуть. Когда?

— Сейчас. Иди один. Остальные, — она посмотрела на братьев, Науринью и обоих беловолосых Тэриньяльтов, — не вмешиваются. Это игра только королей.

— Разве твой хозяин — король? — брезгливо произнес Старший. Мысль его лихорадочно работала, он пытался затянуть дело, чтобы придумать какой-то выход, какое-то решение.

Женщина уперлась в него взглядом, и его пробрала дрожь.

— И ты тоже не король. Здесь нет места твоему слову. — Она снова обернулась к королю. — Он ждет тебя.

Она вышла — казалось, никто не заметил ее, словно она была тень.

— В этой игре нельзя победить..., — сказала Нежная Госпожа, прежде молчавшая. Лицо ее было спокойным-спокойным

— Займи их, — не глядя на нее, сказал король. — Им не надо знать. Со мной только сыновья. Идемте.

Они молча помогали отцу надевать кольчугу. Поможет ли она в этом поединке и нужна ли — братья не знали. Нужен ли будет длинный меч и копье, защитит ли щит и шлем, и пойдет ли под отцом боевой конь. Ничего не знали, просто делали свое дело и боялись того, что будет.

«В чем щит твой, отец?»

«В моей Правде короля», — услышал он у себя в голове.

А потом все трое вышли в страшную ночь через длинный туннель. Стражи не видели их, и Старший чувствовал, что женщина проходила здесь. Они верно идут.

Холодно.

Холодный ветер швырнул в лицо снежную крошку. Погоня выла и хохотала где-то в небесах, и лишь внизу, на Белой дороге было странно спокойно. Темная фигурка женщины шла от границы холмов по дороге, и на ее белизне оставались темные кровавые следы ее ног.

Они шли по следам, долго шли — или недолго? Казалось, что прошло уже несколько часов, хотя, может, это лишь казалось. Ветер сек лицо, рвал с тела одежду.

Они поняли, что пришли, когда увидели женщину, лежавшую на дороге. Старший еще издали ощутил, что она мертва. Совсем. Кукла сделала свое дело. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь. Зрение и ощущения изменились. Он схватил брата за руку, когда тот тронулся было вперед. Младший резко обернулся и увидел красноватую искру в глаза брата. Понял и остановился.

Отец ехал вперед. Ехал, будто он кого-то видел

Но Старший не видел никого своим магическим зрением. Там было пусто.

Он ждал чего-то огромного, мощного, страшного — но там не было ничего. Это настораживало. Внутри зашевелилось нехорошее предчувствие, что-то брезжило на грани сознания, но он никак не мог ухватиться.

«Отец, остановись, это обман!», — хотел крикнуть он.

Обман. Да, вот оно слово, вот она, суть, лишающая сил своей чудовищной простотой.

Он не успел ничего крикнуть, потому, что был удар. Он не был готов, иначе успел бы поставить щит. Вспышка словно бы внутри черепа, мгновенная слепота и глухота, дикая боль.

«Но ведь не меня же...», — мелькнула в голове мысль прежде, чем он упал с седла и задергался как насекомое, наколотое на шип сорокопутом. Он не мог вздохнуть, грудь раздирало болью.

Не мысль — какая-то тень мысли: что-то происходит сейчас, пока я пытаюсь не умереть.

Рвется от напряжения какая-то жила, с хлюпом, с кровью, и теперь он видит — громадную зубастую голову на длинной шее и когтистые лапы. Изящная, прекрасная и кошмарная тварь, словно отлитая из серебра. Снежный дракон.

— Отееееец! — это кто кричит? Младший?

Старший с трудом приподнялся на дрожащих руках, глотая кровавые сопли.

«Я сейчас... я успею...»

Он ударил как раз в тот момент, когда среди снежной круговерти мелькнули алмазной остроты когти. Король закричал и покатился вместе с конем по земле. Дракон наклонил голову вбок, словно любуясь совершенным, и тут грудь твари лопнула. В тот же момент в серебряный глаз вошло копье. Младший. Тварь медленно повалилась назад, брюхо ее дрожало. Отец лежал неподвижно. Широкая красно-черная полоса наискось рассекала его тело. Снег под ним быстро темнел.

Брат рванул его за плечо.

— Вставай! Пожалуйста, вставай! Может, мы еще что-нибудь сумеем сделать, — у него дрожали губы и слезы текли по лицу, но он держался.

Старший поднялся. Упал.

— У него нельзя выиграть. Он лучший из обманщиков..., — одними губами проговорил он.

Погоня в небесах хохотала. Снег заносил труп мертвой женщины.

Когда они вернулись в холм, весть о гибели короля обрушилась на Ночных как гром с ясного неба. Никто ничего не понимал, все были в страхе.

И тогда Младший сказал:

— Король закончит Объезд. Круг должен быть замкнут.

И вопли дам сразу прекратились, а мужчины стали смотреть на Младшего, как на того, кто сейчас все решит и всех спасет. Младший заговорил с хозяевами холма, успокаивая их и убеждая, что их честь не пострадала, и вины не них нет. Асиль увела Нежную Госпожу.

Это Младший распоряжался и приказывал. И все смотрели на него с надеждой и искали у него руководства.

А Старший сидел, глядя в пол, и ни с кем не говорил, и все с опаской обходили его и смотрели со страхом на него и молчаливого, застывшего как изваяние рядом страшного беловолосого Арнайю.

Король завершил Объезд и вернулся в свой Холм.

Его положили в Узорном чертоге, убрав и нарядив, чтобы никто не видел страшной раны.

Вместо пира конца Объезда была тризна. Король ушел из снов богов. Круг завершился.

Это Младший распоряжался в Холме. Мало кто видел Нежную Госпожу, но это никого не удивляло. Велико было ее горе, и девы Драгоценного Ожерелья делали все, чтобы утешить госпожу.

Но Старшего тоже почти никто не видел. Но люди знали, что он необычный человек, и судьба его не такая как у других. Наверное, так надо.

Они открыли дверь, которая открывалась лишь в час погребения государя.

Они спустились в молчании по лестнице.

Они положили его в нишу, вырубленную в полу, и задвинули каменную плиту.

Они поднялись наверх и закрыли дверь.

И все кончилось.

— Ты ведь не пойдешь туда? — спросил Младший, когда они с братом вернулись в Узорный чертог.

— Пойду, — ответил Старший. На его лице была холодная усмешка. — Теперь — непременно.

Младший только кивнул. Он понимал брата. Враг обманул отца. Он не пришел на поединок, он натравил на отца свою тварь. Он чуть не убил брата, чтобы тот, маг, не понял, что здесь нет противника — всего лишь тварь, послушная его приказу. Это был лживый поединок. Это было убийство. Жадный нарушил Слово. А Слово — выше богов, это закон, который дает богам существовать. И теперь закон против Жадного.

Братья ехали не победить — они ехали нанести удар. Они были оружием.

Прошло сорок и один день со смерти короля, и оба брата отправились в путь. Когда мудрые стали говорить, что ехать должен только один, Старший ответил — мы близнецы. Мы — две части единого. И потому мы едем вместе.

И они выступили в ночь поворота зимы. Они отправились в путь подземными коридорами до холмов-близнецов, чтобы потом их вела уже под небом белая дорога к Средоточию мира.

Брат и сестра благородные Одирья и Вайденире, хозяева холмов-близнецов, не могли отпустить гостей без пира, потому как это было бы нарушением обычая, и честь их пострадала бы. Но пир этот был невесел, и было там всего четыре человека — хозяева и гости.

— Мы с сестрой понимаем друг друга порой без слов, — говорил благородный Одирья. — Хотя мы не близнецы, а погодки.

— Я бы тоже пошла с братом, — сказала пылкая Вайденире. — Добро вам, что вы идете вместе.

Старший только кивал головой. Он был благодарен хозяевам. Но пройдет всего несколько часов, и они выйдут навстречу зимней ночи и своей судьбе. И их не спасут ни добрые мысли, ни добрые чувства, ни добрые слова других. Они будут одни против грядущего.

Они выехали, когда Кошачий глаз замерцал желтым над вершинами леса. Они были на белых конях, одеты в белое. Высокие сапоги из белого войлока и кожи, подбитые мехом, закрывали ноги до середины бедра, белые кафтаны на меху защищали от стужи тело, а белые меховые плащи закрывали их до самых пят, и холод не был им страшен.

Они поехали по дороге прочь, не оборачиваясь. А брат и сестра смотрели им вслед от врат холма, пока те не скрылись из виду. И тогда холм закрылся.

Вьюга летела над дорогой, но каким-то чудом снег не засыпал ее, и ветер летел где-то над головой и по сторонам, а на самой дороге было тихо.

Братья не говорили ничего. Они и без слов понимали мысли друг друга. Они ехали в неизвестность. Они ехали играть в игру, в которую выиграть нельзя — но они должны были выиграть. Они должны были заставить того, кто ждал их, играть в свою игру. Как — никто не знал.

Они спешили, потому, что ждать было невыносимо. На десятый день они увидели Лес Теней. Если бы они ехали летом, то Чаша была бы полна красных цветов, и кони шли бы как по крови. Но была зима.

На закате показалось им, что видели они белую женщину на белой лошади. Она остановилась и долго смотрела на них странными нечеловеческими глазами — скорее, это были глаза кобылицы. Она была белая, а волосы ее были черны. Всего мгновение они оба видели ее, а потом она исчезла.

Последняя дневка была совсем близко к лесу, и братья видели деревья, переплетающиеся стволами, ветвями и кронами в нечто единое, и казалось им, что ударь по одному дереву, так все остальные закричат, почувствовав этот удар.

— И стал он рубить мечом яблоню, и закричала она, и брызнула кровь..., — полушепотом проговорил Младший.

Старший угрюмо кивнул. Сказки, воплощаясь наяву, становились жуткой реальностью. Как же не чувствовалось этого ужаса, когда им читали их на ночь? Или они просто не верили в то, что это было и, что страшнее, есть на самом деле?

— Если это правда, то и спасаться от опасности можно, как в сказке?

Младший нервно засмеялся.

— Стоит держать это на уме.

Старший, разведя костер, сидел, задумчиво чертя что-то в снегу палочкой.

— Я кричал, что спасу отца — и не спас. Я надеялся на свою магическую силу, на свой ум — и что? Я — пустое место. Я грязь от грязи.

— Ты хочешь сказать, что мы уже проиграли?

Старший помотал головой.

— Я хочу сказать, что я ничего не знаю. Я не знаю даже, на что надеяться.

— А я надеюсь на то, что боги все же не спят, — тихо проговорил Младший. — И не понимаю твоего уныния. Разве не ты был тогда с госпожой Сэйдире? Разве не ты испытал силу ничейного часа?

Старший кивнул.

— Да. И мне не стало легче. А потому, даже если мы и сыграем в нашу игру и даже выиграем — я не достоин взять выигрыш. Давай больше не будем говорить, ладно? — быстро добавил он, видя, что Младший хочет что-то сказать.

Младший и не стал ничего говорить.

Они почти не спали в тот день. Солнце было бледным, в воздухе висела снежная дымка, стирая цвета с картины мира. А когда настала ночь, пришел мороз, небо прояснилось, и над лесом снова встала звезда Кошачий глаз. И братья вступили в Лес.

Тени струились между стволов, текли вдоль дороги, еле заметные, полупрозрачные. Они двигались украдкой, но все равно эту текучесть можно было уловить краем глаза. Они шептались, и шепот их был печален и угнетал душу. Он был непонятен и гнетущ, как шепот Бездны, хотя и был иным. Это было странно. В них не было угрозы — лишь тяжкая, непереносимая тоска. Хотелось бежать прочь.

— Если обернешься — не вернешься, — опять прошептал Младший слова из сказки.

И, словно в ответ, сзади раздались мягкие, быстрые звериные шаги. Чье-то частое, смрадное холодное дыхание. Скрежет не то зубов, не то когтей.

— Не оборачивайся, — прошептал сквозь стиснутые зубы Младший, и Старший, усмехнувшись недобро, кивнул. Сзади долго еще доносились всякие звуки — то крик, то плач ребенка, то стоны, то вой. Братья не оборачивались. И звуки затихли.

Глава 22

Дорога постепенно поднималась, и вскоре братья поняли, что восходят на довольно высокий, поросший елями, холм, обходя его противусолонь.

— Ничего, зато вернемся по солнцу, — пробурчал Старший.

Луны не было. Но от снега было светло, и звезды тихо переливались в небесах.

— Шуршат, — прошептал Старший, глядя вверх. В глазах его стояли слезы, и он улыбался. — Шепот звезд — это тебе не Бездна...

Младший не умел красиво говорить, потому лишь кивнул, восторгаясь братом.

Вскоре они поднялись наверх.

И увидели среди елей развалины. Неимоверно древние, огромные и прекрасные.

Когда-то это была усадьба. С каменной круглой стеной, в которой до сих пор виднелись двенадцать ворот. Арки рухнули давным-давно, но белокаменные стены, гладкие и светящиеся, как снег, устояли. Посреди мощеного двора стоял дом, давно лишившийся кровли. Длинный зал вмещал, наверное, множество гостей. У дома было двенадцать пристроек.

Братья подъехали ближе. Они стояли у стены, не зная, в какие ворота войти — почему-то обоим это казалось важно. Затем Старший закрыл глаза и тронул коня. Голова на мгновение закружилась, и он снова увидел румяную женщину с белыми крыльями и в белом венке. Пахнуло яблоками. Он стоял во дворе. Младший въехал в западные ворота, и Старший почему-то вздрогнул. Тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Ну, что же. Идем, брат.

Они спешились и вошли, ступая по остаткам радужной и золотой черепицы рухнувшей крыши. Они вошли и увидели погасший очаг и стоявший на тагане большой серебряный котел, почерневший от времени. По краю котла шел узор из двенадцати повторяющихся фигур. Знакомых фигур, слишком знакомых...

А за котлом сидел, склонив голову, тот, кто их ждал. Они еще не видели его лица. Они видели переливающуюся разными цветами мозаику на полу — светящиеся камни. Те самые. Узор кольцом охватывал очаг. Двенадцать фигур, уже неразличимых, разрушенных временем. Старший шагнул вперед и провел рукой по краю котла — котел еле слышно, глухо запел низкую тугую ноту.

«...И был у них в Доме котел Истины. Если наливали в него воды, то от слова правды, произнесенного над ним, вода закипала, и пел котел. И вода становилась напитком бессмертия...»

Старший тряхнул головой. Сказки обступали его со всех сторон. Было страшно.

И тот, кто ждал их, поднял лицо.

Странное это было лицо. Оно было красивым — но совершенно не запоминающимся. Казалось даже, что черты его лица все время незаметно меняются, текут, как вода.

Точно также нельзя было сказать, какова его одежда — она тоже струилась и менялась.

Он смотрел на Старшего, словно чего-то ждал. Чего? Надо что-то сказать? Что-то сделать? Он уже готов был заговорить, как вдруг в голове прозвучали слова из сказки, словно кто-то нарочно прочел их звонко и четко.

«... — А когда ты окажешься там, — сказала старуха, — не говори ни с кем, пока с тобой не заговорят первым».

Старший вздрогнул и сжал губы. Глянул на Младшего. Тот молчал, видимо, полагаясь на брата.

Молчание тянулось и тянулось, и тот, что ждал их, наконец, дернув ртом и зло посмотрев на принцев, протянул:

— Входите и будьте гостями.

И они вошли.

— Назови же себя, гость, — сказал хозяин.

«... — И не называй никому своего имени...»

Старший помолчал, улыбнулся. Он вошел через самые западные врата.

— Зови меня Закатным гостем.

Хозяин засмеялся. Смех его был похож на резкое скольжение грубой ткани по свежезатянувшейся ране.

— Закатные врата — врата владыки смерти.

— Кто знает, к кому она придет в гости? — ответил Старший.

Хозяин снова замолчал — теперь он обдумывал все слова гостя, словно искал в них скрытый смысл.

— Что же, начнем игру, — сказал хозяин.

— Я не ради игры пришел.

Казалось, этот ответ даже несколько ошеломил хозяина. Несколько мгновений он молчал, не сводя взгляда с принца. Старший опасался, что сейчас с ним что-то сделают — но нет. Или здесь были какие-то свои правила и законы?

— Тогда зачем ты здесь?

— На то у меня есть свои причины.

Кошачий глаз стоял прямо над холмом. Полночь.

Хозяин все больше недоумевал и тревожился.

— Ты должен играть со мной.

— Почему я должен?

— Таков обычай.

— Он не от начала времен был таким.

Хозяин снова замолчал, сверля взглядом Старшего.

— Чего ты хочешь?

— Зачем тебе знать?

— Ко мне не приходят просто так. Ко мне приходят просить.

— Мне ничего от тебя не нужно.

— Тогда зачем ты здесь?!

Старший понимал, что идет по грани.

— Чтобы сыграть с тобой в мою игру.

— Здесь только моя игра, — рассмеялся хозяин.

— Как хочешь. Тогда не будет между нами уговора.

— Тогда ты не будешь королем.

— Буду.

— Ты не выйдешь отсюда.

— Я гость.

Хозяин зашипел.

«Видать, тебе очень нужно, чтобы я заключил с тобой уговор. Очень. И быстро».

— Добро. Сыграем в твою игру. Ставки?

— Кто проиграл — тот исполнит три желания выигравшего.

— Идет, — засмеялся гость.

«...У него нельзя выиграть...»

«Ты не умеешь играть честно. В этом твоя сила и твоя слабость».

— Слышал я, что есть на свете котел, который закипает от слова правды, сказанного над ним.

Хозяин усмехнулся.

— И что?

— Это — тот самый котел, — сказал Старший, и на мгновение зажмурился от ужаса, а когда осмелился открыть глаза, вода в котле бурлила.

— Ты умеееен, — протянул хозяин. — Я знал. Добро, что ты пришел. С тобой мы многого достигнем...

Старший промолчал.

— Игра наша будет такова — мы будем задавать друг другу вопросы над котлом. И если кто из нас скажет неправду — он проиграл.

— Идет, — рассмеялся гость, и глаза его сверкнули алым. — Кто начинает?

— Я гость, — сказал Старший.

— Что же, право гостя ненарушимо! — снова расхохотался хозяин. — Но если ты проиграешь, то вы оба будете в моей власти!

— Играем.

Младший стоял за кругом — снова за кругом. Но на сей раз и он странным образом был в игре. Он стоял и смотрел на восход, на темный горизонт. Время тянулось невыносимо медленно. Котел кипел без огня — оба говорили правду, обходя истину.

Брат тянул время. Младший понимал это и молил звезды кружиться быстрее, чтобы скорее настал рассвет. А с ним — ничейный час, когда этот, сидящий напротив брата, будет бессилен. «И играли они в загадки, и так заигрался чародей, что не заметил, как наступил рассвет, и обратился в камень...»

Нет, этот камнем не станет. Но что-то будет, что-то будет.

Дотянуть до рассвета.

А игра становилась все азартнее, все быстрее и опаснее были вопросы.

— Назови себя!

— Буря зовут меня, зимняя ночь зовут меня, тоскливый ветер зовут меня, тьма зовут меня!

— Жадный зовут тебя!

Вода чуть не выплеснулась из котла, когда хозяин застыл с открытым ртом. Он попался. Он слишком увлекся.

— И это истина, — проговорил Старший почти шепотом.

— Задавай же свой вопрос, — сквозь зубы проговорил Жадный.

«Солнце, приди. Приди скорее», — молил Младший.

— Ты не можешь покинуть этот дом без уговора, — даже не задал вопрос, а просто сказал Старший, и снова плеснула вода. — Ты заперт здесь? Отвечай!

— Не смей приказывать мне! Ты знаешь, что я могу сделать с тобой?

— Ничего. Я здесь гость. Ты сам пригласил меня.

Вода забурлила.

— Ты не навсегда здесь.

— Верно. А ты — навсегда.

Вода бурлила, начиная наливаться пронзительно-голубым. Старший вдруг засмеялся. Младший посмотрел на небо. Светлеет или кажется?

— Я сейчас не буду задавать вопросы. Я буду просто говорить, — вдруг сказал Старший. Голос его был властным, холодным, звенящим, как металл. — Этой ночью игры мы равны. Не так ли?

Вода плеснула.

— Вот что я скажу. Ты — Жадный. Ты обманщик. Ты не пришел на поединок против моего отца потому, что ты — не король. Ты проиграл бы поединок королей. Здесь ты тоже не хозяин — ты обманом отнял это место у своих братьев и сестер. Ты заперт здесь — и в этом мире, и в этом месте. Ты не всесилен. Иначе..., — он засмеялся, — иначе ты давно все бы сделал так, как тебе хочется!

Вода плясала в котле, и котел начал потихоньку гудеть, словно пел.

Младший смотрел в небо. Моргнул — правда ли окоем оторочила еле заметная серая полоска? Или морок?

— Твое время кончилось. Я не буду заключать с тобой уговор. Я не дам тебе клятвы. В этой земле будет течь моя власть и сила!

Котел пел. Вода в нем теперь была радужной, и от нее шел запах свежей травы и цветов.

Старший рассмеялся — и осекся. Жадный тоже смеялся.

— Ты говорил чистую правду, о почти король! — послед нее слово он произнес с непередаваемой издевкой. — Но ты не сказал истины. А истина в том, что сейчас — только сейчас — ты, скажем так, чуточку победил. Совсем чуть-чуть. Да, прости, ты же смертный, для тебя это огрооооомная победа! — он развел руками, показывая огромность, и снова рассмеялся. — Да, ты прав, я не могу выйти из этого дома, из этого мира, я не всесилен. Но ты не знаешь, насколько я силен. И я бессмертен, маленький ты человечек. На моей стороне время. Не ты — так другой. Человечки как рыбки — ловятся на разное. Но ловятся. Даже если ты замкнешь меня здесь, даже если ты запретишь ходить сюда — рано или поздно найдется тот, кто скажет, что ты сделал эти ради какой-то своей корысти, и придет. Даже если ты всем своим подданным откровенно расскажешь всю правду, и даже истину, — он снова насмешливо протянул это слово, — то кто-нибудь да не поверит. Люди умеют не верить очевидному и любят придумывать те объяснения, которые нравятся лично им. И кто-нибудь придет — как тот, девятый король. И попросит. И дастся ему. Я умею ждать, человечек. Все время — мое. И знай — пока ты будешь королем в Холмах, не будет твоей земле покоя. Нет между нами уговора — что же, не жди от меня милости. И я не стану защищать тебя от Провала. А ты ведь еще даже и не король, человечек, — осклабился он. — И не...

— Ничейный час настал! — вдруг закричал Младший. — Ничейный час!

Жадный встал — словно дым поднялся. Старший увидел сквозь него светлую полосу над горизонтом. Тень мелькнула перед глазами и исчезла.

— Помни..., — раздался из ниоткуда глумливый шепот.

Старший помотал головой, стряхивая наваждение.

Котел бурлил.

— И вода его становилась напитком бессмертия..., — пробормотал Младший, завороженно глядя на радужную жидкость.

— Ничего не ешь и не пей, когда будешь там..., — пробормотал Старший и толкнул котел. Он был ледяным, как смерть. Радужный напиток ушел в камень, как в мягкую землю.

— Идем, — проговорил он брату. Только сейчас он почувствовал, как устал. Он протянул руку и взял с земли два кусочка мозаики.

И они пошли прочь, спускаясь по дороге, идущей вокруг холма посолонь. Солнце поднималось над горизонтом.

— Брат, время Дневных, — тронул его за плечо Младший.

— Не здесь, — помотал головой Старший. — Здесь просто время. Я должен.

Они объехали холм посолонь, замыкая внутри Жадного. И Старший вдруг улыбнулся, обернувшись к брату.

— Все. Земля не высасывает меня. Она меня признала. Я король.

Братья вернулись в Королевский холм, когда луна снова стала полной. Наступало время самых морозных ночей и колючих, блеклых от холода звезд. Это было время зимних пиров, охот, долгих рассказов у очага и свадеб.

Братьев уже ждали в холме главы родов. Весть о гибели короля разнеслась быстро — и магической вестью, и с коршунами-вестниками, и с гонцами, что скакали и по верхним дорогам, и по дорогам под Холмами.

Провал молчал. Верхние твари затаились. Как будто все чего-то ждали.

Братья въехали в холм об руку, точно так же вступили в Узорный чертог, и каждый вставил в Узор свой камень, и оба камня светились. И это стало первым беспокойством Холмов, потому, что непонятно было, кто же прошел испытание и кто теперь король. А братья ничего не говорили, но отправились к своей матушке, Нежной Госпоже, королеве-вдове, которая правила Холмами до возвращения сыновей.

Она приняла их в круглом зале, отпустив все свое Драгоценное Ожерелье.

Когда другие оставляли ее, она сдавалась своей великой тоске. Вот и сейчас она позволила своим плечам поникнуть, а векам — опуститься.

— Что вы мне скажете? — прошелестела она.

Старший почтительно коснулся лбом ковра и рассказал ей все.

А Младший молчал.

— Вот как, — блекло промолвила мать. Потом подняла взгляд. — Значит, земля признала тебя?

— Да, матушка, — ответил Старший.

— Хоть ты и не коронован еще, но ты уже король.

— Это так.

— И не будешь коронован.

— И это тоже верно. Он сказал — пока я буду править, он будет мстить Холмам. Стало быть, я не буду править.

Оба посмотрели на Младшего.

— Я знаю, — ответил Младший.

— Ты будешь хорошим королем, — сказала Нежная Госпожа. — Лучшим, чем стал бы твой брат.

Старший только руками развел и улыбнулся.

— Этого никто не знает, матушка, — сказал Младший, которому вдруг захотелось заплакать. — Но я постараюсь блюсти правду королей.

— Сделай же то, что должен, — сказала Нежная Госпожа.

И тогда Старший взял руки Младшего в свои и сказал:

— Да слышат боги в своих снах — ныне я отдаю брату моему, моему близнецу, половине души моей свою королевскую власть и свою королевскую силу. Да признает его земля, как ныне признаю я.

И камень Старшего в Узоре медленно угас.

— Смотрите! — вдруг воскликнула матушка. Оба брата обернулись и увидели, что Узор стал похож на знак вечности — на стене мерцала почти совершенная спираль, заворачивающаяся в благом направлении. Еще один камень — и Узор проявится окончательно.

— Кто придет за нами? — хрипло проговорил Младший.

Хотя в Холмах решение Старшего многих удивило, но никто не стал оспаривать его. Тем более, что многие помнили, как именно Младший не дал оборваться Объезду. Именно благодаря Младшему сохранялся порядок в Холмах, пока Старший проводил ночи в уединении, готовясь к походу. Из него выйдет хороший король — говорили многие. И разве он не был в Испытании вместе с братом? Разве он не вставил свой камень в Узор?

А тем, кто сомневался, Старший сказал — мой брат отважнее и мудрее меня. Ему надлежит править, и так будет, а кто усомнится — я готов выйти на поединок от имени Лунного рода.

Дураков не нашлось.

И Младший принес клятвы народу и земле. По весне теперь он отправится в Объезд.

Так Младший брат стал королем. И всадник из Закатного холма отправился к Пограничному камню с черным знаменем.

Глава 23

ЗЕМЛИ ДНЯ. КОРОЛЕВСКАЯ ЧЕТВЕРТЬ

Госпожа Энальде, старшая сестра государя, была хороша собой и приятно полна, хотя пройдет еще пара лет, и полнота ее станет неприятной. Было ей уже тридцать и четыре года. Первый раз она овдовела двадцать девять лет назад, когда ее первый супруг погиб на южной границе. Был он князем Восточной четверти, так что теперь госпожа Энальде по праву вдовы владела еще и этими землями. После этого отец придирчиво искал ей мужей, угодных себе. Но как только муж начинал проявлять своеволие, с ним непременно случалось какая-нибудь неприятность. Наконец от лестного жребия стать очередным супругом принцессы все стали шарахаться как тварь от барда в боевом безумии. Потом отец ушел из снов богов. Наступила принцессе воля, да только к браку она испытывала уже такое отвращение и подспудный ужас, что решила провести свои дни безмужней. А всю свою неизрасходованную супружескую и материнскую любовь обрушила она на младшего брата.

И это был тяжкий груз.

Но это была его единственная сестра. Государь очень жалел ее, потому терпел.

Вот почему, когда поутру как всегда вошел верный Тьянда, государь ожидал, что первыми словами его будут «ваша сестрица ожидает вас к себе, и завтрак уже приказано накрыть у нее в покоях». А где сестрица, там и Айрим — в последнее время сестрица уж очень стала прислушиваться к этому крайне неприятному типу. Надо подумать, что можно с ним сделать, не нарушая правды короля.

— Государь, у Пограничного камня — черное знамя, — сказал Тьянда.

Оно было огромное, поле Энорэг. Зимой, когда и небо, и земля одинаково белы, оно казалось просто бескрайним. И бесконечно, до самого горизонта кругами расходились белые курганы — от самого высокого, с большой каменной чашей на вершине. Она была черной. Почему-то снег никогда не засыпал ее. Весной, летом и осенью в ней стояла дождевая вода и ее пили небесные птицы, прилетавшие из-за Стены.

«Как прощался брат с любимым братом

На широком поле на кровавом.

Как навек прощались-расставались,

Как давали клятвы-обещанья.

Брат мой, брат, не свидимся мы боле.

Не сойдется день с ночною тьмою.

Стану белой птицей я дневною,

Станешь ты ночною черной птицей.»

...Оно было огромным, это поле. Ветер пах железом, кровью и гарью. Воздух был тяжел и густ от криков, стонов и плача. Насколько хватало взгляда — мертвые, мертвые, мертвые. Где-то медленно, опустошенно сбредались к знаменам уцелевшие. Разум понимал — все, страшное кончилось. Душа еще не была способна понять.

— Надо похоронить мертвых, — сказал один брат-близнец.

— Мне кажется, что мы тоже мертвы, — ответил второй...

Оно было огромным, поле Энорэг. Близился вечер, снежные облака уходили на восток, и на западе над белым краем мира протянулась золотисто-розовая закатная полоса.

Государь спешился. Тьянда подхватил повод. Свита осталась у края поля. Дальше государь пойдет один. Пешим.

Наверное, Ночные уже здесь, но их, говорят, не увидеть, если они сами не захотят. А Айрим, вроде может видеть их всегда... Или врет?

Он шел по глубокому снегу. Ему не было холодно, хотя сильный ветер рвал теплый плащ с плеч и хлестал редкой, но колючей снежной крошкой по лицу.

Ему было страшновато точно так же, как в тот день, когда он встал на Королевский камень, и тот вскрикнул под ним. Он тогда подумал — неужели я достоин? Я же совсем не ощущаю себя королем, все короли должны быть могучи, отважны, высоки мудростью, а я-то совершенный мальчишка, я же ни к чему не готов...

Это было семь лет назад. И все равно — он до сих пор удивлялся тому, что он король и старался оправдать свою власть.

Снег набился в сапоги. Небо расчистилось. Ветер потихоньку начал стихать. Такая тишина после ветра...

Тишина на поле Энорэг. На поле древней битвы Грозовых лет. На поле Уговора.

Он поднялся на курган, где давным-давно истлели кости предков Дневных и Ночных, которые еще не были ни Дневными, ни Ночными.

А какими они были?

«Выродками, что ли? А почему нет? Тьфу, опять Айрим. В такую минуту — и этот тощий злобный сучок в мысли лезет...»

Он помотал головой, злясь на самого себя за неторжественность размышлений.

Он стоял на вершине кургана, над чашей. Ночных не было видно. Последний кусочек солнца скрылся за далеким лесом. Ничейный час. Где-то в вышине крикнула птица. Он поднял голову, и на миг показалось, что это не птица, а крылатая женщина в белом платье, с золотыми, бьющимися на ветру волосами.

Что же...

Он протянул руки над чашей, ладонями вверх.

— Я, Дневная птица, пришел подтвердить древний Уговор...

Ощущение прикосновения чужих рук. Он опустил взгляд, изумленно глядя, как появляется, словно выступает из тумана Ночной — сначала руки, потом лицо, потом весь. Король вздрогнул — он словно смотрелся в зеркало. Только глаза были другими — не черными, а опаловыми, с зеленой искрой.

— Я, Ночная птица, пришел подтвердить древний Уговор...

Они стояли, стиснув руки и жадно вглядываясь друг в друга.

— Брат мой.

— Брат мой.

— Я приду в час беды, только позови.

— Я приду в час беды, только позови.

Здесь эти слова звучали слишком весомо, чтобы считать их простой формулой обряда. Интересно, все ли короли чувствовали здесь такое?

Они не сразу смогли разжать руки. Странное чувство. Их тянуло друг к другу. Любопытство ли это или что-то более сильное? Ощущение древнего родства, зов крови?

Но кончился Ничейный час, и они расстались. Дневной долго смотрел вслед Ночному и глядел, как исчезают на снегу оставленные им следы.

Он вернулся к свите, задумчив и молчалив. Он никогда раньше не думал о Ночных как о чем-то настолько близком. Ощутимом. На душе было одновременно тревожно и приятно — как в детстве, когда слушал сказки. И вот — он держал руку Ночного, такую же теплую, живую, сухую и горячую как у обычного человека.

Он невольно улыбнулся, удивляясь самому себе.

«Может, еще встретимся. Ах, друг мой, незачем врать себе, я теперь буду искать этой встречи. И пусть Айрим подавится от злости».

— Да, пусть подавится, — с мстительным наслаждением, почти нежно повторил он вслух.

ХОЛМЫ

Нежная Госпожа ждала в Королевском холме лишь свадьбы сына. Она уже изнемогала здесь, она держалась из последних сил, ожидая того дня, когда она сможет отправиться домой, в холм ее детства.

Тревожное молчание царило в Холмах — Провал был нем. Не было шепота бездны. Не было ничего. Как говорил Науринья, ощущение такое, словно это самое «ничто» стало таким ощутимым, что превратилось в «нечто».

И это отсутствие привычной, знакомой угрозы угнетало людей хуже самого мощного шепота бездны. За отсутствием этим грезилось что-то иное. Неизвестное и непонятное, а потому страшное.

Старший с Науриньей не спали уже вторые сутки, сменяя друг друга у Провала как старшие маги. Отдыхать почти не удавалось, но то, что сказал ему Науринья, когда принц менял его на посту, поразило Старшего.

— Есть предел, — как всегда теперь, холодно усмехаясь и глядя томно-безумными глазами куда-то сквозь принца, говорил Науринья. — Тот, с кем ты играл, не всесилен, мой принц, — он засмеялся, сухо и колюче. — Есть предел. Есть. Но я другого боюсь.

— Чего? — выдохнул принц, готовый идти к пещере, к Провалу, где молчало Нечто.

— Я боюсь, — каким-то полушепотом, тягучим полушепотом проговорил Науринья, — что есть сила посильнее его. Она и его сожрет... Я чувствую это. Она сейчас там. Это она.

Науринья снова усмехнулся и, махнув рукой и побрел в караулку, где уже вповалку лежали стражи и четверо его магов. В караулку втащили котел с мясной похлебкой, но мало у кого были силы есть. Науринья пинками стал поднимать всех.

— Ешьте, надо есть! — почти орал он. — Иначе мы все передохнем. Надо есть, вставайте, дураки!

Когда бездна снова зашептала, все облегченно выдохнули — это было привычно. Науринья лег спать и проспал почти пять дней и ночей, и когда проснулся, Тиеле увидела, что нет покоя в нем. Он уже увидел то Ничто-Нечто, непонятное и неведомое, а потому куда более страшное, чем знакомая бездна и ее твари. И она тихо плакала, а Науринья не пытался ее утешить. Он стал жесток к остальным — и к себе.

Король вернулся в Холмы как раз когда Бездна снова начала шептать. Провал выплеснул тварей роскошно — по всем Холмам одновременно — в день королевской свадьбы. Младший, Старший, брат королевской невесты Арнайя Тэриньяльт, Науринья — все они прямо со свадебного пира сорвались к Провалу со странным облегчением в душе. Все вернулось на круги своя. Может, потому столько песен было сложено об этой свадьбе.

Когда запел над Провалом рог,

Звенели на свадьбе чаши.

— Настало время иных пиров,

Промолвил Младшему Старший.

— Нас битва славная ныне ждет,

Не каждый на пир вернется.

Кто смел, за нами пускай идет,

Кто робок — пусть остается.

Разом встали из-за стола,

И стар, и млад — все вместе.

Был счастлив каждый славу стяжать

В честь прекрасной невесты.

Осталось на долю прекрасных дам

За бойцов возносить молитвы.

Но тот, кто отважен — мил богам

И все вернулись из битвы.

И вновь зашумел веселый пир,

И чаша пошла круговая,

И славу воздали всем гостям,

Их имена возглашая.

И Младший сказал: — Мой брат мне щит -

Так имя твое возглашаю!

И Старший сказал: — Опора моя,

Так я тебя нарекаю.

Славной награда моя была!

Не зазря похваляюсь -

Ушел я без имени от стола,

Но с именем возвращаюсь!

Так и случилось, что Младший нарек старшего старинным именем Ринтэ — щит мой.

А Старший засмеялся и назвал Младшего «оборотным» именем — Эринт, опора моя.

Это были древние имена и потому звучали они не так, как сейчас.

А госпожа Асиль произнесла имя каждого из гостей и спела каждому хвалу, и все полюбили ее, хотя она и была из Тэриньяльтов. И брат ее опустил голову, скрывая слезы, потому, что ему было слишком хорошо, чтобы не плакать, и слишком стыдно было показывать свои слезы.

Все радовались — кроме Науриньи. Он смеялся, но в глазах его было безумие и предвиденье. Адахья, ревнивый к своему господину, стоял за его креслом и услышал, как Науринья, слишком громко смеясь, сказало странные слова:

— Господин мой, разве ты не видишь? Если Провал снова проснулся, значит, либо Правда короля не властна над Жадным, либо Жадный не властен над тем, что лезет из Провала. Есть что-то еще, более страшное. Страшнее богов.

А принц Ринтэ ответил:

— Если так, то есть и что-то более сильное, чем то, что сидит в Провале. Я это чувствую и знаю, и в это верю. Я найду.

— Ты мудр и страшен, господин.

— Я глуп и слеп. Но я прозрею. Не покидай меня.

— Я твой, господин.

Адахья был ревнив. И после пира он бросился на колени перед господином и сказал:

— Был ли я отважен сегодня в бою, господин мой?

— Воистину, был.

— Я прошу награды.

— Чего ты желаешь?

— Пусть я всегда буду при тебе, господин!

— Да будет так, — сказал принц Ринтэ.

И Адахья ушел, довольный.

А потом подошел к Ринтэ Арнайя Тэриньяльт и сказал:

— Господин мой, теперь я родич тебе. Теперь я родич королю, и мир между нашими родами. Но я всегда твой человек, знай это.

И Ринтэ обнял брата королевы.

Свадебный пир закончился, и госпожа Асиль стала королевой, как ей и было предсказано. А госпожа Диальде, Нежная Госпожа, стала собираться к отъезду — как и ее старший сын Ринтэ.

Звезда переливчатой ртутной каплей дрожала в бледном предрассветном небе. Стоял ничейный час меж днем и ночью. В студеной тишине едва ощущалось далекое-далекое дыхание ранней весны.

Двое неподвижно стояли на холме, глядя на тлеющий край окоема.

— Птицы, — тихо-тихо сказал тот, что был чуть выше ростом. — Слышишь — небо звенит?

Второй покачал головой.

— Нет.

Первый тихо рассмеялся.

— Ты не поэт.

— Верно.

Далекие птицы устали, и стали спускаться к небольшому озеру в лощине. Теперь и второй их увидел и в молчаливом восхищении покачал головой.

— Похоже на падающую стрелу, — сказал первый и обернулся к собеседнику. Глаза его напоминали молочные опалы и чуть светились.

— Солнце встает, — сказал второй. — Нам пора, брат. Наступает время Дневных.

Первый улыбнулся.

— Как скажешь, государь.

Они неторопливо повернули коней туманной масти и стали спускаться по склону, поросшему темными, острыми, похожими на копья елями. Ехали молча, бесшумно, медленно сливаясь со снегом и деревьями, постепенно растворяясь в бледном рассвете. Только следы копыт беззвучно впечатывались в хрупкий усталый наст. Боковым зрением случайный свидетель мог бы уловить полупрозрачные силуэты всадников. И еще один краткий миг виднелись они в темноте открывшегося в холме входа, а затем черная арка проема затянулась, как затягивается под утро тонким ледком лужица накануне весны.

А потом исчезли и следы.

А на закате король Эринт стоял у врат Холма и смотрел вслед уходившему на север отряду. Мать, брат, Арнайя Тэриньяльт, глупый преданный Адахья. Ему было горько и страшно, он не хотел их отпускать, он не хотел оставаться один.

Но он не мог повернуть время вспять.

Сзади послышались тихие шаги. Он даже не обернулся, зная, что это она, Ледяной цветок, Асиль Альдьенне.

— Скоро мы отправимся в Объезд, — сказала она. — Ты всех увидишь, господин мой.

— Да.

— Я прикажу приготовить богатые дары сестре моей, невесте твоего брата.

— Да.

— И моему брату...

— Да.

Следы исчезали на снегу.

Content

Дети Ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23