Дмитрий Правдин

Байки бывалого хирурга

© Правдин, Д, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Одни сутки хирурга Денисова

Негромко стукнула входная дверь во второй парадной трехэтажного дома дореволюционной постройки. То Денисов, не торопясь, вышел наружу. Он рефлекторно поежился, попав из теплого помещения на колючий мороз, и привычно задрал голову. Там, в вышине, сквозь серую пелену зимнего неба тускло блеснула одинокая луна и через мгновенье скрылась, потонув в толще огромного лохматого облака, лениво плывущего в ночной мгле. Облако вытряхнуло на Денисова не особо густой поток крупных мягких снежинок. И, не обращая на него никакого внимания, потянулось дальше на юг, увлекая за собой остальных своих собратьев, похожих с земли на огромные комки серой ваты, что пристроились к нему сзади. Стряхнув с мокрых волос пушистый снежок, Денисов отчаянно зевнул, по привычке прикрыв рот рукой, натянул на не успевшую просохнуть после утреннего душа голову капюшон и, поправив ремень черной сумки, висевшей на левом плече болоньевой куртки, нехотя вошел под широкую арку, ведущую на улицу.

До метро от его дома, если топать дворами, то минут десять прогулочным шагом. Фонари горят исправно, дорога знакома, ноги четко печатают шаг на свежем снежке. Воздух чист и прохладен. Ветра почти нет. Так, легкое колебание воздушных масс. Город еще спит. А вместе с ним спят дома, деревья, машины и люди. Коты вот чего-то не спят. Вон один такой весь из себя рыжий и упитанный котяра, воровато озираясь, вылез из-под ворот, перекрывающих арку соседнего дома, и не спеша, мягко переставляя пушистые лапки, потрусил вдоль окон первого этажа в противоположном направлении. Чего ему надо? Что заставило явно небедствующего котика путешествовать по заснеженной улице в столь ранний час? Не найдя ответа, Денисов проводил его любовным взглядом и машинально посмотрел на ручные часы: семь двадцать. Последний раз, взглянув на уже едва различимого в редеющей темноте барсика, двинул дальше.

Несмотря на ранее утро выходного дня в метро оказалось многолюдно. Хорошо, что Денисов заранее позаботился о жетонах, иначе бы сейчас потерял уйму времени. У него все распланировано по минутам. Вот он прошел турникет. Вот спустился по эскалатору вниз и успел попасть на подъехавший электропоезд. Народу битком, но по ходу движения вагон скоро освободится. От метро «Автово» до «Девяткино» ехать ровно сорок минут. Основная масса пассажиров схлынет на «Площади Восстания», и тогда можно будет спокойно сесть на освободившееся место и дочитать последний том из четырехтомника Сергея Довлатова.

Пока Денисов на автопилоте проделал весь путь от дома до электропоезда, то окончательно проснулся. Утренняя подземная суета не дает расслабляться и невольно настраивает на рабочий лад. В восемь десять он заложил закладку в книгу, убрал ее в сумку и, не торопясь, проследовал на привокзальную площадь метро «Девяткино». Оттуда отходили маршрутки до нужного места.

Так уж получилось, что Денисов влез в ипотеку. Не хотел, а пришлось. Развод с женой, после четверти века брака, – штука сложная. Поэтому, работая в хирургическом отделении питерской больницы почти не колеблясь, согласился на предложение приятеля подработать в ближайшем пригороде. Свободное время уменьшилось, зато увеличилось количество дежурств. Понятно, что всех денег не заработать. Тем более в медицине, в нашей российской медицине. Но, кроме меркантильных, были и другие интересы.

Его всегда влекла экстренная хирургия со своей непредсказуемостью и адреналином. А последние лет пять Денисов занимался исключительно планом. Где нет бессонных ночей и …подвига. Вот и решил он вспомнить молодость, да тряхнуть стариной. Подвигов, знаете, захотелось.

Больница, куда ехал на дежурство Денисов, отстояла от Питера всего на пятнадцать километров. Но относилась к сельской местности и обслуживала население близлежащих населенных пунктов. Проще говоря, сильно напоминала ту отдаленную ЦРБ, где он когда-то начинал работать сразу после окончания интернатуры.

В салоне маршрутки традиционный дубак. Из стянутого холодом рта выдыхается заметный парок. Пятой точкой начинаешь понимать, что такое настоящая российская зима. Хотя, под пассажирами, пускай и не новые, но все же кресла, обтянутые негнущимся дерматином, но холод дает о себе знать. Сиденья далеко не теплые. Все немногочисленные попутчики не снимают с себя шапок, перчаток, не расстегивают верхнюю одежду. Греются, таким образом, матеря про себя незадачливого водителя, у которого вечно сломана печка.

За промерзшими, напрочь заиндевелыми боковыми окнами ничего не видно. Денисов вытягивает шею, силится рассмотреть в водительское окно, где они сейчас проезжают. Автобус яростно трясет, качает из стороны в сторону. Тут что-то громыхает сзади. Визг тормозов, и громкая брань водителя. Перемежая узбекские слова с русским матом, шофер вываливается на улицу. Через незакрытую дверь ругань отдаляется. Вот уже слышно, как он кому-то звонит по мобильному телефону и чего-то там объясняет.

Пассажиров не так много, человек десять. Все они начинают недоуменно переглядываться между собой, кое-кто даже пытается расколупать пальцами толстый налет снега на окнах и рассмотреть уличный мрак. Один особенно нетерпеливый пассажир, средних лет мужчина в лохматой собачьей шапке, красном пуховике с черными от долгой носки локтей и с мученическим лицом неопохмелившегося слесаря-водопроводчика, выбирается наружу через переднюю дверь, впустив в салон пахнущую зимним лесом стужу. Стало слышно, как он о чем-то горячо спорит с водителем. Причем вворачивая в свою пламенную речь далеко не литературные обороты.

Народ внутри салона заметно занервничал, Денисов тоже недовольно покосился на свои ручные часы. Опаздывать на работу в его планы явно не входило. А что делать? Отвалился глушитель. Вот так просто взял, да и шлепнулся с треском и грохотом на промерзшее шоссе прямо во время движения. И еще там чего-то следом протекло. И произошло это в застывшем, засыпанном глубоким снегом, безжизненном лесу в каких-то пяти километрах от ближайшего населенного пункта.

Пассажиры, толкая друг друга, чертыхаясь, принялись спешно покидать сломавшийся транспорт. Денисов благоразумно остался внутри, подальше отодвинувшись от заледенелого окна. Справедливо решив, что стоять на пробирающем до костей холоде двадцать, а то и все тридцать минут в ожидании следующего автобуса, по крайней мере глупо. Здесь, явно на несколько градусов теплей. Ветра нет точно….

Через двадцать пять минут Денисов с трудом выдавил свое изрядно помятое тело из переполненного автобуса на долгожданную остановку, что рядом с больницей. Столкнувшись невзначай взглядом с покрытыми с ног до головы густым инеем людьми, столпившимися под дверями, чуть повеселел. Цинично отметив про себя, что не только у него не задалось это утро. Замерзшим беднягам придется поработать негнущимися конечностями, чтоб уплотнить собой напряженных пассажиров.

Хорошенечко поднажав и рванув напрямик, через дырку в заборе, вспотевший Денисов успел на работу без пяти девять. Он не позволял, чтоб его ждали отпахавшие свои непростые сутки коллеги. И сам не любил, когда задерживалась меняющая его смена.

– Иваныч, там тебя небольшой сюрприз дожидается, – невесело ухмыльнулся Сергей Фомич, ответственный хирург предыдущей смены, после традиционного обмена рукопожатиями.

– Люблю сюрпризы, – наигранно бодро ответил Денисов. – У меня почти на каждом дежурстве обязательно что-нибудь да сверхординарное приключится. Почитай, ни одна смена без сложного клинического случая или проблем с многочисленными родственниками пациентов не обходится. Что там на сей раз?

– Это точно, – устало вздохнул Сергей Фомич. – Только здесь не совсем по нашему профилю будет. Девушка двадцати трех лет словила «белочку», с характерной фамилией Наливкина.

– А мы тут причем?

– А притом. На еще предыдущем дежурстве приняли ее с алкогольным панкреатитом. Причем панкреатит такой – натянутый. Анализы спокойные, но накануне в больших количествах пила разного рода алкогольную дрянь типа «Отвертки», и после очередной баночки, то ли десятой, то ли двенадцатой, открылась рвота и животик заболел. Мы ее прокапали, прокололи – боли прошли, рвота прекратилась. Теперь вот ей черти мерещатся. Сплавил ее в реанимацию с острым алкогольным делирием.

– Да-а-а, уж, – задумчиво протянул Денисов, неторопливо застегивая пуговицы на белом форменном халате, – всего двадцать три года. Кошмар! Не иначе, здесь какая-то аномальная зона, Вермутский треугольник: столько алкогольных и наркотических психозов в одном месте сразу еще не видал. На каждом дежурстве!

– Так, а чему удивляться. – Сергей Фомич нахмурился и посмотрел в окно, где едва забрезжил рассвет, а вместе с ним стали проступать очертания поросших лесом сопок, обступивших со всех сторон больницу. – Здесь же дачное изобилие, сплошь питерские фазенды. А чего еще на даче зимой делать? Или бухать, или колоться!

– Я думал, что на дачах отдыхают.

– Ага, отдыхают они! Это раньше, в старое время, отдыхали. Так сказать, культурно и с пользой проводили время! А сейчас…. А, чего говорить. – Он устало махнул рукой и отвернулся от окна. – Как говорится: «Курить мы будем, но пить не бросим!». Ладно, давай, хорошего дежурства.

Проводив Сергея Фомича до дверей ординаторской, Денисов взял со стола истории болезни поступивших за сутки пациентов и, скоренько пролистав их, отправился на обход отделения. Собственно говоря, его должность ответственного хирурга была несколько завышена. Ведь в бригаде всего два хирурга: он, да Виталик Березов, что сейчас корпел в приемном покое, принимая поток страждущих. Один хирург в приемном покое, другой обходит отделение, реанимацию, смотрит поступивших пациентов. При необходимости оперирует. Такое вот, вкратце, разделение труда.

С одной стороны, все просто, а с другой – это как посмотреть. Больше всего не любил Денисов то время, когда на отделение начинали впускать многочисленных родственников больных и пострадавших. СУР – так про себя он именовал эти злосчастные часы: синдром участливого родственника.

С 11–00 до 19–00 в выходные и праздничные дни на отделение пропускали практически всех желающих. Достаточно лишь назваться близким того или иного больного, находящегося на тот момент в хирургии или травматологии, и тебя тут же пропустят добродушные охранники. И вот вся эта публика, прямо в верхней одежде (гардероб не работает), нацепив (и то не всегда) на ноги бахилы, с тяжелыми сумарями, под завязку забитыми едой и питьем (зачастую весьма не безобидным), с шумом поднимается на этаж. И вскоре уже начинают выискивать дежурного врача. Не важно, сколько лежит их родич – пять минут, или пять дней. Все вопросы, угрозы и пожелания немедленно адресуются дежурному хирургу, вся вина которого лишь в том, что он в данный момент один врач на отделении.

– Послушайте, – устало разводит руками Денисов, заранее зная ответ, – ну почему бы вам не поинтересоваться состоянием своей мамы (тети, дяди, брата, свата) у лечащего врача, или заведующего отделения, тем более, что она (он) лежит тут уже пять (семь) дней?

– Но их же сегодня нет, а вы есть!

– Да, но они же поступили не в мое дежурство, а в будний день, когда все врачи были на местах.

– Но, мы не могли тогда приехать! Мы, знаете ли, на работе (учебе, черт его знает, где еще)! Вам что, трудно посмотреть их историю болезни, да?

Спорить, а уж тем более ругаться в таких случаях себе дороже. На этаже расположено сразу два отделения: хирургическое на пятьдесят пять коек и травматологическое на тридцать. Всего, выходит восемьдесят пять. Зачастую отделения переполнены: вход идут приставные кровати и топчаны. Сегодня, кстати, на двух отделениях уже находится девяносто человек. Врачи-травматологи, по непонятной причине, никогда здесь не дежурят. Их роль выполняют дежурные хирурги: принимают пострадавших и наблюдают пациентов на травматологическом отделении и, если есть, то еще и в реанимации.

Всех пациентов нужно Денисову обойти и осмотреть. Простая арифметика: если, хотя бы поверхностно, заняться изучением истории болезни по диагонали и кратким опросом-осмотром ее хозяина, то придется затратить самое малое минут десять. И то, если по минимуму. Итого на все про все уйдет порядка девятисот минут, или пятнадцать часов из двадцати четырех отведенных для дежурства. И это при учете, что никто не будет отвлекать и не придется никого оперировать. Странно, но отчего-то никому из родственников такой расклад в голову никак не придет.

Разумеется, Денисову не нужно тщательно вникать во все истории болезни и скрупулезно осматривать подряд всех пациентов на трех отделениях (в реанимации, самые тяжелые). Для этого существуют лечащие врачи, у которых, к слову сказать, по нормативу определено 12 человек на ставку. Ответственный же дежурный хирург уделяет внимание тем, кого оставили под наблюдением дежурные врачи предыдущих смен, лечащие врачи, кто поступил накануне и… кто пожалуется во время обхода.

Еще одна проблема – это перевязки в выходные и праздничные дни. Послеоперационные пациенты, безусловно, нуждаются в перевязках. В будни ими занимается специально выделенная перевязочная медсестра. В остальные дни, из-за острейшего кадрового дефицита, перевязки осуществляет дежурная операционная медсестра. Которой, помимо своей основной работы в операционной, еще «навесили» перевязки на отделениях, в реанимации и приемном покое. Да, там тоже развернута малая операционная, где хирург приемного покоя творит добро. Зачастую в гордом одиночестве, так как операционная медсестра не может разорваться на несколько частей. Ставка перевязочной медсестры приемного покоя в природе существует. Однако, на столь смехотворную зарплату желающих помочь дежурному хирургу пока не нашлось.

С присущим ему энтузиазмом отправившись на утренний обход, Денисов, традиционно, начал с первой палаты. Умело лавируя между плотными рядами кроватей, заправленными хоть и с дырками, но чистым бельем, он опытным взглядом безошибочно определял, кому конкретно нужна его помощь и перевязки. Местами, чтоб осмотреть пациентов, приходилось включать прикроватные ночники. Так как дневной свет еще не вошел в полную силу, а в большинстве палат лампы дневного освещения, прикрепленные на обшарпанном потолке, просто оказывались банально перегоревшими. Всего палат на этаже тринадцать – девять хирургии, четыре травмы. Поэтому меньше, чем через час, добрался он до двенадцатой. Тут его везение и закончилось.

– Вы сегодня дежурный хирург? – недовольным тоном справилась у него средних лет гражданка с какой-то немыслимой прической «а-ля взрыв на макаронной фабрике», разметавшей кверху ее огненно-рыжие волосы, чуть только Денисов вышел из палаты номер одиннадцать.

– Я, а что вы хотели? Что-то срочное?

– Да, срочное. – Дама нарочно встала у него на пути, угрожающе выставив мощные перси. – Объясните мне, почему моя дочь до сих пор находится в реанимации?!

– Простите, сейчас закончу обход отделения и спущусь в реанимацию. Я пока там еще не был.

– Ха, странно, – подбоченилась дамочка, тряхнув эрегированными волосами, – а почему вы еще не обошли реанимацию?

– Позвольте мне самому решать, с чего начинать обход: с отделения или с реанимации, – нейтральным голосом ответил Денисов. – Я вам повторяю: мне еще две палаты нужно обойти. Как закончу, спущусь в реанимацию.

– Безобразие! – Лицо рыжеволосой особы перекосилось, словно она зажевала целый лимон. – У меня ребенок в тяжелом состоянии, а им всем наплевать! Я жаловаться буду!

– Как фамилия ребенка? – Денисов остановился и повернулся лицом к убитой горем матери.

– Наливкина! Ксюша Наливкина, мы еще вчера с панкреатитом поступили. Сказали, ничего страшного, а сейчас врач в реанимации говорит, что у нее психоз развился. Вам по смене должны были передать.

– Да, по смене мне передали. Я сам пока лично вашу дочь не видел, но по словам хирургов предыдущей смены у вашей дочери развился алкогольный психоз. Она злоупотребляет алкоголем? Раньше такое уже было?

– Что значит «злоупотребляет»? – Мамаша выпрямила голову и с негодованием полоснула собеседника испепеляющим взглядом. – Пьет, как и все!

– Пьет? – переспросил Денисов. – А, ничего, что ей всего двадцать три года?

– Это вас не касается!

– Хорошо, пускай так. Но раньше у вашей Ксюши уже случались психозы?

– Случались. Вот две недели назад мы уже лежали в наркологии. И там ее быстро из этого состояния вывели и поставили на ноги! А у вас что? Что, я спрашиваю?! Почему так долго выводят? Врачи называются!

– У нас не наркология, – сухо отрезал хирург. – И вас ни капельки не смущает, что ваша дочь всего через две недели после перенесенного алкогольного делирия, вновь в него входит?

– Чего? Какого дебирия? – нахмурила перекрашенные черным бровки мама Ксюши.

– Делирия, – поправил доктор. – Делирия, алкогольного психоза.

– Послушайте, я вам уже сказала, что это не ваше дело! Мы к вам попали с панкреатитом. Теперь у нее этот ваш дебирий. И вы не можете из него Ксюшеньку вывести. Это как называется?

– Это называется алкоголизм, – подытожил Денисов и, протиснувшись между бюстом пятого размера и стеной коридора, вошел наконец в двенадцатую палату.

Не успел он еще толком отбиться от Ксюшиной мамы, как последовала новая атака со стороны участливых родственников. Молодая стервозного вида особа нагнала его почти у самых дверей реанимации и, не давая опомниться, срывая голос, с ходу пошла в наступление:

– Вы же дежурный хирург, да? Вот и объясните, почему мой дедушка привязан к кровати? Это что за отношение к больному человеку? У вас тут гестапо или хирургическое отделение?

– Так, стоп! – Денисов поднял правую руку и жестом остановил девушку. – Вы ничего не перепутали? Как фамилия дедушки, и из какой он палаты?

– Валюшин! Александр Федотович Валюшин. Он в шестой палате лежит. У него что-то с ногами.

– Ва-а-алюшин из ше-е-естой. – Растягивая слова, чтоб затянуть время, Денисов вдруг вспомнил того неугомонного дедушку с переломом шейки бедра, что ночью пытался встать с кровати и сигануть в окно. Старческий психоз, будь он не ладен. Пришлось дедушку зафиксировать, примотать старыми простынями к кровати. Иначе бы натворил делов пенсионер. – Да, есть такой. Предыдущая смена таким образом спасла ему жизнь. Иначе бы он встал с кровати, перелом мог сместиться. И, насколько я знаю, он собирался вылезти в окно.

– Вы сейчас это вполне серьезно? – Дамочка полезла в сумочку, долго рылась и извлекла на свет божий навороченный фотоаппарат и навела объектив на Денисова. – Я сейчас вас буду снимать! Ответьте, почему вы привязали моего дедушку Александра Федотовича Валюшина к кровати своими дурацкими простынями.

– Во-первых, я уже вам все объяснил – вашего дедушку никуда не привязывал. Его уже до меня привязали. Во-вторых, это обычная практика в медицинских учреждениях: фиксировать неадекватных пациентов. У вашего дедушки, повторюсь, к сожалению, развился синильный психоз. Он, мягко говоря, не совсем критично относится к своему состоянию. И, в-третьих, если вы не перестанете меня снимать, то я прекращу с вами разговаривать.

– А-а-а, – взвилась дамочка, – вы боитесь отвечать за свои гестаповские методы?

– А вот это уже оскорбление врача при исполнении, – ответил Денисов и быстро извлек из кармана халата свой мобильный телефон довольно простенькой модели. И, хотя в нем не было камеры, он все равно направил на дамочку аппарат и сделал вид, что тоже ее с удовольствием снимает. – Так какие говорите у нас методы?

– Ладно, поговорим по-другому, – сверкнула белками глаз девица и, убрав фотоаппарат, принялась кому-то наяривать по мобильнику. – С вами хотят пообщаться, – зло протянула она трубку задумавшемуся Денисову.

– Представьтесь! – потребовала трубка грозным мужским басом.

– Дежурный хирург, – без тени смущения ответил Денисов.

– Я – сын Александра Федотовича Валюшина – Валюшин Роберт Александрович. Я живу в Москве, работаю в столичной мэрии. Представьтесь, кто вы, и что за глумление происходит с моим отцом у вас на отделении.

– Если вы чиновник, да еще такого уровня, то вам должно быть хорошо известно, что на основании федерального закона за номером 323 об основах здоровья граждан…

– Ах, вот оно что, – грубо перебил его речь срывающийся на визг голос из далекой Москвы. – Вы еще и грубите мне. Я еще раз прошу вас представиться и сообщить, что происходит с моим отцом. И учтите, весь наш разговор записывается. В противном случае это ваш последний рабочий день! Я вам устрою райскую жизнь! Слышите меня?! Я не привык, чтоб…

– Мне некогда слушать весь этот бред, – демонстративно зевнул Денисов, едва прикрыв рот ладонью, и передал мобильник назад его хозяйке. Из трубки все еще неслись откровенные угрозы и цензурная брань.

– Извините, доктор, – уже более миролюбивым тоном захлопала глазами внучка Валюшина, – вы не сердитесь на нас. Просто так получилось, что мы в Москве живем, а дедушка здесь. Скажите, пожалуйста, что с ним происходит? Я когда его видела в последний раз, он был абсолютно нормальным человеком. – Она чуть улыбнулась, и Денисов отметил про себя, что она, пожалуй, и не такая стерва, какой хочет казаться.

– Вы когда, простите, последний раз своего дедушку видели? – Денисов отпустил ручку двери, ведущей в реанимацию и повернулся к собеседнице лицом.

– Ну-у, – замялась девушка, – не помню точно. Кажется, летом. Да, в конце августа мы приезжали к нему на дачу. У него тут дача рядом. На ней он и упал.

– Сейчас декабрь. Прошло четыре месяца, многое могло за это время измениться. К сожалению, атеросклероз ни кого не щадит, в том числе и головной мозг.

– Вы думаете, что он из-за атеросклероза стал таким неадекватным?

– Мне сложно судить, я все же хирург, а не психиатр. Иногда после серьезной травмы у пожилых людей возникают такие вот психозы: они до конца не осознают серьезность своего перелома и пытаются встать и уйти из больницы. И остановить их можно только специальными уколами и, простите, за банальность, путем обычного привязывания.

– Так, а почему вы ничего ему не укололи? – В голосе собеседницы вновь послышалась угрожающая нотка.

– А потому, милая девушка, что у нас здесь не психиатрическая клиника и специальных препаратов нам не выдают. Ему укололи обычное успокоительное, но, как видите, оно на него отчего-то слабо влияет.

– И что же теперь делать? Он так и будет привязан к кровати? А нельзя его сейчас в психиатрическую больницу перевести?

– Боюсь, что ничего не выйдет. Кто же его со свежим переломом, да еще шейки бедра, туда возьмет. Завтра вашего дедушку осмотрят травматологи, психиатр и уже коллегиально решат, что делать дальше.

– Но, может, можно как-то сегодня решить? – Девица загадочно посмотрела на Денисова.

– Поверьте, жизни его ничего не угрожает. А привязывание – это вынужденная мера. Как только он начнет отдавать отчет своим поступкам, мы его сразу же и отвяжем.

– Мы вам заплатим. – Девушка чуть прищурила глаза и улыбнулась.

– Так мило, – подумал Денисов, – только что посулили уволить, а теперь мзду предлагают. – И, подумав для приличия с полминуты, ответил, – мне денег не надо. Я зарплату получаю. Лучше сиделку наймите, коли водятся лишние деньги.

– Да знаю я, какая у вас зарплата, – продолжала наседать внучка, – небось едва концы с концами сводите?

– А это, пожалуй, уже вас не касается, – спокойно парировал ее колкость Денисов и, не прощаясь, скрылся за дверью с надписью «Реанимация».

– А вы все же подумайте, – донеслось ему в след, – я отсюда не уйду, пока вы что-то с дедушкой не решите!

Поздоровавшись с коллегами из реанимации, Денисов без предисловий упросил их забрать дедушку Валюшина к себе на отделение. «Очень уж душные родственники! Проще убрать деда с их глаз, а сюда вы их просто не пустите!» Не сразу, но реаниматологи согласились и то, на том условии, что Денисов заберет на отделение кого-то из своих пациентов. Он выбрал Любушкина. Третьи сутки после резекции желудка по поводу продолжающегося желудочно-кишечного кровотечения. Он же его и оперировал в четверг вечером. Любушкин стабилен, кровопотерю возместили. Чего не забрать?

Через сорок минут дедушку Валюшина бережно перевели в палату реанимации, где умело и более надежно прикрутил к функциональной кровати уже не мягкими простынями, а специальными брезентовыми ремнями. Здесь уж не забалуешь. А больному Любушкину уже поправляли подушку под его растрепанной головой в третьей палате хирургического отделения. Денисов с удивлением посмотрел на часы и отметил, что прошло всего два часа дежурства. А такое ощущение, что уже разгрузил без роздыха полвагона угля.

В отделении реанимации помимо девочки Наливкиной и дедушки Валюшина больных, зачисленных за хирургическим и травматологическим отделениями, пока не наблюдалось. «Еще не вечер», – с тоской подумал Денисов и, плохочитаемым почерком оставив свой след в истории болезни, поднялся на хирургию. Как раз вовремя.

– Доктор, доктор, что у вас с телефоном? – Обеспокоенная операционная медсестра Галина быстрыми шагами шла навстречу Денисову.

– Хм? Отключился. Видимо, случайно нажал не на ту кнопку, когда «фотографировал» славную внучку милого дедушки Валюшина. А что произошло? Вы еще не закончили перевязки?

– Почти закончила. Вот, Сливов остался, последний. У него рана на днях воспалилась после лапаротомии по поводу спаечной кишечной непроходимости. А он еще рано ходить начал. И теперь там как-то нехорошо стало. Посмотрите, пожалуйста, сами.

– Действительно, нехорошо, – опечаленно произнес Денисов, – эвентрация.

– Чего? – наморщил лоб Сливов, пропойного вида сухой мужичонка лет сорока. – Какая еще трация?

– У вас кишки вылезли наружу. Нужно срочно брать в операционную и ликвидировать прорыв, – безрадостно сообщил Денисов.

– Как это вылезли? – приподнял голову лежащий на перевязочном столе Сливов, силясь разглядеть тусклые розоватые петли кишечника, проклюнувшиеся в срединную рану.

– А вот так, вылезли, и все тут! Доходился вот курить! – зло бросила медсестра, с ненавистью посмотрев на хлюпающего носом больного. – Сколько раз тебе говорили, чтоб без бандажа даже с кровати не вставал.

– Да нет у меня бандажа! Нет! Не принесли!

– Я же тебе простыню приспособила, в прошлый раз подвязала! Куда ты ее дел?!

– Ладно, чего уже спорить, – ровным голосом перебил их хирург, – сейчас уже нужно лечить то, что имеем. Когда вы заметили, что у вас кишки вылезли?

– Да, не знаю? – пожал плечами Сливов. – Утром ходил в туалет по-большому, все было нормуль. А потом, да что-то там треснуло и потянуло.

– Треснуло у тебя, – скривилась Галина, – лучше бы у тебя в другом месте что треснуло.

– Хватит! – прервал ее Денисов. – Идите, готовьте операционную. Я пока скажу постовой сестре, чтоб подали пациента. Похоже на то, что эвентрация произошла совсем недавно. Надеюсь, внутренние органы еще не пострадали.

Медсестра осторожно прикрыла выпавшие кишки стерильной наклейкой, и, на скорую руку убрав за собой инструменты, торопливо вышла из перевязочной. Денисов помог больному перебраться на каталку и выкатил его в коридор. Здесь он нос к носу столкнулся со странным субъектом. Желчного вида мужчина лет тридцати, плюгавый и низкорослый, плохо выбритый, одетый в застиранную форменную куртку с надписью на спине «Водоканал», размахивал перед собой перебинтованным указательным пальцем левой кисти и дико вращал глазами. Увидев Денисова, он тут же бросился к нему с пальцем наперевес, словно с примкнутым к винтовке острым штыком:

– Вы главный хирург?

– Угу, – вяло кивнул Денисов, пытаясь в одиночку пришвартовать к коридорной стене тяжелую каталку, заполненную Сливовым, прикрытым по грудь больничной простыней. – Что вам угодно?

– Мне угодно, что б мне, в конце концов, сделали перевязку! – брызгая ядовитыми слюнями, без предисловий запричитал неизвестный.

– Вы находитесь на излечении в этой больнице? – на редкость спокойно отреагировал Денисов. – На каком отделении?

– Нет! Я не лежу в вашей гребаной больнице! В минувший четверг я сильно порезал палец, когда открывал консервную банку. И мне его тут, в вашем, так называемом приемном покое, зашил один хирург, такой здоровый детина в синей робе. Три шва наложил. И сказал, чтоб я в пятницу обязательно пришел на перевязку в поликлинику по месту жительства.

– И?

– Что, и?! Я вот в пятницу не смог прийти! Занят был! Пришел вот сегодня! А поликлиника закрыта. Оказывается, она в воскресенье, видите ли, не работает. Я тогда пришел в приемный покой, а ваш доблестный хирург во всеуслышание заявляет, что ему некогда заниматься перевязками. Что, мол, он один работает, без сестры, и чтоб я шел в поликлинику. А поликлиника-то закрыта! Это как, по-вашему, называется? А? Я вас спрашиваю? Вы же тут старший.

– Странно, а почему мы, собственно говоря, должны делать вам перевязку? Мы вам оказали экстренную помощь, зашили вашу ужасную рану аж тремя швами. Так? Все, дальше будьте любезны, лечитесь в поликлинике, либо в травмпункте.

– Зашили. Тремя швами! – с шипением в голосе подтвердил скандалист. – Но меня уже третий день никто не перевязывает.

– А че, самому-то слабо свой корявый пальчик перевязать? – неожиданно обозначил себя приподнявшийся на каталке развеселившийся Сливов. – Стоит из-за такой муры врачей беспокоить!

– Я не с вами разговариваю, – нахмурился тяжелораненый, – а с врачом.

– Послушайте, вы сами себя ввели в заблуждение, – улыбнулся Денисов. – Мы оказываем экстренную помощь, и если вы не нуждаетесь в стационарном лечении, то дальше наблюдаетесь в поликлиническом звене.

– То есть мне, я так понимаю, в медицинской помощи отказывают?!

– Вам в помощи никто не отказывает, – начал выходить из себя Денисов. – Вам уже оказали квалифицированную помощь и предложили дальше лечиться амбулаторно. Вы же, почему-то, проигнорировали рекомендации зашившего ваш многострадальный палец хирурга и опять заявились в больницу. Но у нас другие цели и задачи. Вашей жизни, как я вижу, ничего не угрожает. Поэтому…

– Ясно! – грубо перебил его собеседник. – Мне отказывают в медицинской помощи. Вот так и умрешь под дверями больницы, и никто тебя не спасет.

– Ну, не нужно сгущать краски. Травматологические пункты у нас работают круглосуточно. А сейчас дайте пройти, мне нужно срочно оперировать вот этого больного.

– Да, да, рассказывайте! – Ехидно ухмыльнувшись, он отошел в сторону, давая возможность хирургу ухватиться за ручки каталки. – Придумывают тут всякие отговорки. Ничего, я вам устрою! Погодите! Я все в интернете про вас пропишу! Вы у меня еще попляшите!

– Ты, терпила недорезанный! – вновь оживился приподнявшийся на локтях Сливов. – Что ты как баба здесь нюни распустил! Пристал тут к доктору со своим пальцем. У меня вон кишки вылезли наружу, а ты с какой-то ерундой лезешь.

– Почему вы так со мной разговариваете? Кто ты такой?

– Я – больной хирургического отделения. И потяжелее тебя буду! А ты, фуфел, здесь цирк устраиваешь, потому что тебе просто лень в травпункт съездить. Вот ты и приперся куда поближе. А тут вот. – Сливов отогнул прикрывавшее его одеяло и, скрипя зубами, сорвал с живота наклейку, явив окружающим тускло поблескивавшие кишки.

– Сливов, вы чего? – ужаснулся Денисов и быстро пристроил наклейку на место. – Нельзя же так!

– Да ладно, доктор, я же вижу, как этот чудак на букву М вас достает со своим гребаным пальцем.

– Ну, погодите у меня! – давясь собственными словами, забубнил внезапно побледневший бузотер, медленно продвигаясь к выходу. – Попляшете у меня! Еще не раз вспомните мой палец.

– Давай, дерзай! Только пиши без ошибок! – громко закричал ему вслед, отчего-то повеселевший Сливов, затем, повернув лицо в сторону катившего его к лифту Денисова, добавил: – А вы, доктор, не переживайте, если выкарабкаюсь, я вам благодарственное письмо напишу и, если надо, то с вами и в прокуратуру или еще куда схожу.

– Я сейчас больше переживаю, чтоб у вас кишка не омертвела. А для этого нужно как можно быстрее начать операцию. – Зина, Валя? Вы где?

– Мы тут, – раздался сзади голос дежурных медсестер, – давайте, доктор, мы уже сами его в операционную поднимем.

– Давайте, – согласно мотнул головой Денисов и уступил каталку со Сливовым подбежавшим девушкам в белых халатах. – А то мне еще анестезиологов нужно предупредить, чтоб наркоз дали.

– Наркоз – это хорошо! – уже из кабины лифта донесся необычайно бодрый голос Сливова…

Наложив на операционную рану последний шов, Денисов машинально посмотрел на большие круглые часы, висевшие напротив операционного стола. На блестящем циферблате черные стрелки показывали десять минут второго.

– Обошлось малой кровью и всего за сорок минут! – радостно произнес ассистировавший Денисову хирург Виталий Березов. – Любо дорого посмотреть! Кишки не пострадали.

– Во время взяли, – улыбнулся в ответ Денисов, срывая с рук выпачканные кровью перчатки и кидая их в стоящий рядом таз для мусора. – Еще бы с полчаса и пришлось бы кишку резецировать.

– Да, этот Сливов такой вредный! – включилась в разговор операционная сестра Галина. – Такой беспокойный: ничего не хочет слушать. Все куда-то рвется. Он через час после первой операции с разрезанным животом уже попытался самостоятельно встать и пойти в палату.

– Нормальный мужик, – произнес стоящий у головы больного врач анестезиолог Владимир Петрович, монолитного вида дядька с огромными, как клешни, руками. – Все юморил перед наркозом. Все какую-то историю про некоего козла с пальцем рассказывал. Что там за скандал, Иваныч? – Он посмотрел на снимающего в углу операционной забрызганный кровью халат Денисова.

– Да так, ерунда, – отмахнулся хирург. – Не бери в голову.

– А-а-а, это вы про этого скандалиста с порезанным пальцем? – оживился Виталик. – Ох, он меня внизу достал. Я стою в перевязочной, разбитую в хлам голову зашиваю, под дверями еще двое сидят: один с вывихом плеча, другой с разрубленной ногой, натурально кровью истекает. И этот чудило лезет туда без очереди: пальчик ему перевяжите. Так он, выходит, вас пошел доставать?

– Пошел, – вздохнул Денисов.

– И как?

– Виталик, забей! – Денисов энергично махнул рукой. – Пускай едет в травпункт. Занимайся своим делом. Иди в приемник, уже вон наяривают. – Он повел глазами на лежащий на подоконнике мобильный телефон напарника, на экране которого требовательно высвечивалась надпись «приемник».

– Ух, ты! – присвистнул Виталик. – Шесть пропущенных звонков.

– А зачем ты звук отключил?

– А чтоб не доставали, – широко ухмыльнулся Виталик. – Ладно, раз я пока не нужен, я побежал вниз.

Денисов, из-за недостатка среднего и младшего медперсонала, помог переложить анестезиологу проснувшегося Сливова на каталку и спустился к себе на этаж. В планах было написание протокола операции. Но им не суждено было сразу осуществиться. У дверей ординаторской его ожидала целая толпа взволнованных родственников.

– Сколько же можно ждать? Ни одного врача? Безобразие! – неслось в сторону Денисова со стороны посетителей.

– Извините, я был на операции.

Два часа. (Целых два часа!) Денисов, как мог, отбивался от наседавших со всех сторон участливых родственников, отложив в сторону все свои важные дела. Самое любопытное, – думал он, – что каждый раз одно и тоже: как сделаешь обход, то у тех пациентов, что только что не предъявляли никаких жалоб, внезапно начинают выдвигать массу претензий их взволнованные родственники, что пришли проведать своего близкого в воскресный день. И, самое интересное, что львиная доля жалоб адресована именно к лечащим врачам, которые, по сложившейся уже давней традиции, выплескивают на врача дежурного.

Когда уже постовая медсестра принесла третью подряд историю вновь поступившего пациента, Денисов не выдержал и, мягко говоря, послал всех родственников с их просьбами и жалобами к лечащим врачам и заведующему отделением. Тем самым пополнив копилку жалоб на себя.

Осматривая одного из вновь поступивших, Денисов заподозрил, что хирург приемного покоя не разглядел у него острого аппендицита. Подтвердив тем самым, что это одно из самых коварных заболеваний в экстренной хирургии.

Без пяти четыре Денисов уже стоял за операционным столом и под светом бестеневой лампы отточенными движениями выделял воспаленный аппендикс. Ассистировавший ему Виталик грустно оправдывался:

– Но у него же почти нормальные анализы. Как же вы определили аппендицит?

– На клинику нужно ориентироваться, на клинику, мой юный друг, и тщательней собирать анамнез заболевания.

После удаления червеобразного отростка, почти без перерыва пришлось вскрывать запущенную флегмону руки. Едва трезвый мужчина почти неделю лечился алкоголем домашнего производства. А когда понял, что сие лекарство не очень ему помогает, вызвал «скорую помощь». Итог: почти стакан гноя из воспаленной руки и заблеванная скудной закуской гнойная перевязочная.

В 18–10 Денисова срочно пригласили в приемный покой. Напарник Виталик зашел в тупик. Спустившись на первый этаж, ответственный хирург чуть не наступил на отдыхавшую прямо на затоптанном полу еще не старую женщину в застиранном домашнем халате. Первый этаж находился в стадии вялотекущего ремонта. Его центральный проход был заставлен разного рода составляющими. Там и сям покоились мешки с цементом, возвышались голубыми холмиками стопки кафельной плитки, мотки скрученного в бухты электрического провода, какие-то непонятные доски и листы толстостенной фанеры. А над всем этим рабочим беспорядком царили грубо сколоченные строительные леса, кое-как приткнутые к стенам, но все равно частично загородившие проход. Рабочие – молодые парни восточной наружности явно никуда не спешили, и весьма умело, с завидным постоянством, переставляли строительные декорации с места на место, имитируя кипучую деятельность.

Утомившаяся посетительница, как оказалось, доставленная в приемник «скорой помощью» с ушибами мягких тканей лица недельной давности, умудрилась, пока ждала рентген-снимки черепа, употребить сорокаградусное лекарство. Спряталась за строительными лесами и в одиночку опорожнила пол-литровую пластиковую бутылку какой-то дряни, остро пахнувшей токсичной сивухой. Да не рассчитала дозу и прямо здесь рухнула на мешки с цементом, заботливо выложенные кем-то вдоль стенки в виде своеобразного лежака. После, потеряв контроль, тихо скатилась на замызганный пол, крепко зажав в левой руке пустую тару.

Добродушный Денисов попытался хоть как-то растормошить сраженную суррогатным алкоголем и тяжелым сном брошенную тетеньку. Но осознав, что это довольно неблагодарное занятие, по-отечески взял и пристроил ее обратно на цементное ложе, подперев размякшее тело одним из мешков. В коридоре в воздухе витал специфический запах отделочных работ с долей выдыхаемого алкоголя и засохшей краски. Вдоль наполовину отремонтированной стены, под закрытыми дверями малой операционной сидели, стояли или просто прохаживались семенящими шажками неопределенного возраста люди обоего пола. Часть из них уже замотана в бинты, другим это еще предстояло пройти. Но объединяло их всех одно: они ждали, когда же доктор Березов освободится и, наконец, зашьет их полученные в боях с алкоголем повреждения, и выдаст справку о спасении жизни. Причем, почти у всех физиономии были еще те: без слез не взглянешь.

– Иваныч, – тут небольшая проблемка нарисовалась, выглянул из-за двери перевязочной одетый в окровавленный белый клеенчатый фартук Виталик. – Если вам не трудно, то гляньте там, в смотровой, ребенка – девочка с болями в животе. Там мама ее уже откровенно скандалит. Я просто зашиваюсь. – Он обвел взглядом томящуюся под дверями толпу и затем кивнул в сторону перевязочной. Где, на забрызганном кровью операционном столе, лежа на животе, ожидал своей участи заплаканный очень расстроенный дяденька, белевший оголенными рыхлыми ягодицами. Насколько мог судить Денисов, одна из них была развалена острым предметом чуть ли не напополам. – Жена постаралась, – устало вздохнул Виталик, перехватив профессиональный взгляд старшего хирурга, – кухонным ножом.

– Бывает, – понимающе согласился Денисов. – Так, где говоришь ребенок?

Осмотрев хмурую, неразговорчивую девочку лет семи, он пожал плечами и сообщил не спускавшей с него внимательного взгляда матери, что ничего страшного нет. Что ее дочь не нуждается в хирургическом лечении.

– А вы уверены, доктор? – с немалой долей сомнения в голосе громко переспросила молодая женщина, годившаяся Денисову в дочери.

– Вполне, у нее даже жалобы на боли в животе отсутствуют. И живот при осмотре абсолютно мягкий, и сданные анализы спокойные. Не нужно так волноваться.

– Да, но вы даже УЗИ живота ей не сделали?! Один рентген. Как же так? Как можно без УЗИ поставить правильный диагноз?

– Очень даже можно, – улыбнулся Денисов, – ведь когда еще УЗИ и прочих дополнительных методов обследования не было и в помине, мы уже успешно ставили правильные диагнозы и грамотно лечили. И поверьте, неплохо справлялись и до сих пор справляемся. Согласен, УЗИ иногда помогает развеять сомнения при постановке диагноза. Однако, целиком и полностью на него уповать не стоит.

– Безобразие! – расширила она узкие ноздри. – Как вы тут работает?

– Что такое? – как черт из табакерки нарисовался длинный субъект с розовыми прыщами на впалых сероватых щеках и с жидкой косичкой пшеничных волос на голове, туго перетянутых обычным белым шнурком от кроссовок. – Что с моей дочерью?

– Ничего страшного, – повторил Денисов, смерив новоявленного отца быстрым взглядом. На вид так, типичный любитель зеленых излишеств. – Вашей дочери хирург не нужен. Сейчас передадим ее педиатру.

– Леопольд, представляешь, они Катюше даже УЗИ не сделали. И говорят, что без УЗИ можно исключить аппендицит.

– А че? Мне без всякого УЗИ аппендицит поставили и прооперировали, – обнажил щербатые зубы обдолбанный Леопольд и весело посмотрел на жену.

– Ты что такое говоришь? – замахала она на мужа руками.

– Да нормально все! Док, – он развязано посмотрел на задумавшегося хирурга, – так че, нет у Кати аппендицита?

– Нет, – сухо отрезал Денисов, – похоже на детскую инфекцию. Сейчас приглашу педиатра.

– Послушайте, – неожиданно окрысилась Катина мама, преграждая ему путь, – если с моей дочерью не дай бог что-то случится, то вам здесь всем не поздоровится! А вам в первую очередь! Так и знайте!

– Послушайте, – Денисов отогнал от себя мрачные мысли и в упор посмотрел на собеседницу, – что у вас за странная манера общения с врачом? Чуть что, сразу пугать? Вы, к примеру, знаете, что у нас в больнице нет ни детского хирурга, ни отделения деткой хирургии? И УЗИ никто в выходные дни не делает.

– Как так? – опешила девушка. – А зачем же нас тогда к вам привезли? Нам на «скорой» сказали, что нас посмотрит и хирург, и педиатр, и УЗИ выполнят.

– Педиатр вас посмотрит (Денисов не стал ей объяснять, что детский врач дежурит только два раза в неделю: в понедельник и четверг, а в остальные дни детей принимает обычный терапевт приемного покоя). Хирург в моем лице вас уже осмотрел. Только я, официально, не являюсь детским хирургом.

– Так зачем же нас сюда привезли? – повторила она свой вопрос.

– Вас привез не я, а «скорая помощь». В больнице, да, есть лицензия по детской хирургии. А всего остального нет. На мой взгляд, у вашей девочки острой хирургической патологии не наблюдается. Если вам что-то не нравится, то вы вольны ехать в специализированное учреждение. Тем более что до ближайшего отделения детской хирургии всего каких-то километров двадцать. В Питере полно детских больниц. Мы же, в конце концов, с вами не на необитаемом острове.

– Хорошо, отправьте нас туда! Выделите машину!

– Да, – кивнул волосатый, тряхнув своей зашнурованной косичкой, – дайте нам машину, и мы поедем в детскую больницу, раз такое дело.

– Я, простите, машинами не распоряжаюсь, а своей у меня нет. И переводим мы в детскую хирургию только по строгим показаниям и по предварительному согласованию. Если вы сами желаете, то, пожалуйста, пользуйтесь своим транспортом. А так ничего не выйдет.

– Что у вас за больница! Что за отношение к людям! Теперь нам что, по-вашему, умирать нужно?!

– Я же вам русским языком сказал: не вижу у девочки острой хирургической патологии. Зачем же сразу умирать. Мы вам в помощи не отказываем. Сейчас пригласим педиатра.

– Ага, не видит он, осмотрели без УЗИ, да еще и не являясь детским хирургом.

– Острую хирургическую патологию увидит любой хирург, – еле сдерживая себя, четко произнес Денисов и, не прощаясь, вышел из смотровой, привлеченный подающим ему из-за приоткрытой двери какие-то знаки Виталиком.

– Федор Иваныч, опять ваша помощь нужна! Вывих нижней челюсти. Не знаю, чего делать? Вы когда-нибудь вправляли?

– Доводилось. Иди, позови к ребенку терапевта, а я пока вправлю. Где пациент, в смотровой?

– В смотровой. Так нашей патологии у девочки нет?

– Виталий, разумеется, нет! Абсолютно мягкий живот. Неужели ты не видел?

– Да, видел, только там мамаша такая стерва. Все с УЗИ доставала.

– Да-а-а, уж, – протянул Денисов. – Что есть, то есть. Ладно, не бери в голову. Пускай ими теперь терапевт, он же педиатр, занимается.

Посередине перевязочной, на обтянутом потрескавшимся бордовым дерматином стуле сидела молодая полная девушка с неестественно приоткрытым ртом. В уголках ее грустных глаз скопились прозрачные слезы. Денисов приоткрыл окно, разбавив спертый удушливый воздух, пахнущий уже въевшимся перегаром и еще чем-то кислым, свежей струей морозного вечера. И встал напротив зажмурившей глаза девушки.

– Не волнуйтесь, – как можно мягче попросил ее Денисов, обматывая кончики больших пальцев рук марлевыми салфетками. – Расслабляйтесь. И постарайтесь меня не укусить.

– Угу, – с трудом выдавила из себя пациентка и еще больше зажалась.

– Так, спокойно, не волнуйтесь. – хирург ловко завел в рот обмотанные тканью большие пальцы и, зафиксировав их на коренных зубах нижней челюсти, остальными ухватил выступающие костные углы. Хоп. Раздался характерный щелчок, и челюсть быстро встала на место. – Черт!

– Ой, доктор! – расцвела девушка, потрогав свою вновь открывающуюся челюсть. – Извините, я не нарочно.

– Ничего страшного, – поморщился Денисов, снимая салфетки с укушенных пальцев.

– Вам сильно больно?

– Нормально. – Он через силу улыбнулся и осмотрел кожу. Вроде не прокусила. В другой раз нужно будет побольше салфеток намотать.

– А у меня это второй раз уже. И все время при зевании. Сегодня вот тоже зевнула, а она раз и выскочила.

– Осторожней надо зевать.

– Так вы не сердитесь на меня? Как-то само собой получилось!

– Все хорошо. Идите в кабинет к хирургу, он вам справку напишет.

Не успел Денисов подняться на хирургию, как в кармане халата зазвонил мобильный телефон. В реанимацию поступил сорокалетний мужичина с тяжелым желудочно-кишечным кровотечением. У него из заднего прохода буквально ручьем вытекала теплая кровь, а при постановке зонда в желудок вишневый поток хлынул и оттуда. Срочно в операционную!

Виталик на операцию пойти не смог: зашился в приемнике. Время всего 19–10, а там яблоку негде упасть. И в основном везут одну травму. Медсестры в перевязочной нет. По штату положена, а по факту нет желающих за копейки заниматься тяжелой, нескончаемой работой. Вот ему приходится и гипсовать, и поправлять сдвинутые кости одному. Да и ведение документации никто не отменял. Если ответственный хирург не занят, что бывает очень редко, то приходит на помощь. А так хирургу приемного покоя, в основном, приходится рассчитывать только на себя.

Пришлось Денисову пригласить к себе в помощь дежурного гинеколога. Им не привыкать. Так как по, сложившейся уже давно традиции, именно гинеколог и участвует в операциях хирургов в ночное время в качестве ассистента. Якобы у гинеколога меньше всех работы. А к ним иногда и на самом деле не так много больных поступает.

Случай оказался непростым. Огромная язва двенадцатиперстной кишки буквально разъела питающие ее стенку сосуды, и из них продолжалось серьезное кровотечение. Только удаление части органа могло в данном случае спасти человеку жизнь. Денисов отважился на резекцию, несмотря на крайне тяжелое состояние оперируемого пациента.

Четкая и слаженная работа в операционной: хирурги, молчаливо склонились над узким колодцем срединной раны, уверено оперируют. Анестезиолог стоит рядом – поддерживает наркоз и одновременно переливает кровь, операционная сестра внимательно следит за работой врачей, готовая в любую секунду прийти им на помощь. В покрытом от пола до потолка бирюзовым кафелем зале царит умиротворяющая тишина, разбиваемая только мерной работой дыхательного аппарата и короткими фразами хирурга. Все присутствующие сейчас – единая команда. Они сосредоточены и подчинены одной цели – спасти человеку жизнь.

Вот давление быстро скачет вниз, пульс частит, анестезиолог скользит пристальным взглядом по цветным цифрам на экране монитора, затем, встав на цыпочки, заглядывает через широкую, чуть ссутулившуюся спину Денисова в операционную рану. Она еще сравнительно молодая девушка, три года как вышла из университетских стен, но уже успела поднатореть в профессии. Ничего не ускользнет от ее зорких девичьих глаз.

– У вас кровит?

– Да, – в полголоса сокрушается Денисов, – сполз зажим с правой желудочной артерии. Прилично плюхнуло. Что давление, сильно упало?

– Упало. Чем помочь?

– Спасибо, Антонина Петровна, кровотечение уже остановили. Заканчиваем мобилизовать двенадцатиперстную кишку. Было бы неплохо восполнить кровопотерю.

– Уже, – коротко бросает Антонина Петровна и отходит от стола, чтоб зарядить в капельницу очередные пакеты с размороженной плазмой и теплыми эритроцитами.

И вот вновь наступает умиротворенная тишина, колеблемая только искусственными легкими. Операционная сестра втайне любуется четкой работой врачей: ни одного лишнего движения. Все строго по делу. Ни каких тебе истеричных воплей и отвязной ругани. Только одни четкие команды: зажим, салфетку, шить. Анестезиолог тоже умница: молодая, а уже отлично справляется с непростым наркозом. Причем одна, без медсестры. Сестры – анестезистки здесь тоже в цене. Не на каждом дежурстве присутствуют и помогают врачам. Проблема с кадрами – здесь весьма насущный вопрос. Бедным анестезиологам приходится все делать самим, включая и переливания крови. Хотя, это против всех современных правил ведения наркоза. Врача – трансфузиолога так и не заманили в больницу коротким рублем.

Незаметным движением выбросив удаленный орган в стоящий рядом алюминиевый тазик, Денисов скользнул взглядом на висевшие напротив него на сияющей безукоризненной чистотой кафельной стене круглые часы: 21–03, и громко нарушил тишину:

– Коллеги, поздравляю, мы пересекли экватор.

– Какой экватор? – нахмурилась Галина, операционная медсестра, не спускавшая глаз с операционного поля.

– Экватор дежурства, – весело отозвался хирург, разминая затекшую спину, поворотами вправо – влево. – Половину вахты уже отстояли.

– Вы все шутите, – улыбнулась она в ответ.

– Так, а что, плакать что ли? Все замечательно: кровотечение остановили, кровопотеря восполняется, больной орган удалили. Сейчас сошьем между собой, что осталось, и полный порядок.

– А там еще кого-нибудь подвезут, – обреченно вздохнула операционная медсестра.

– Привезут, так спасем! Мы же врачи, мы на это учились.

– Да, Федор Иваныч, с вами не соскучишься.

– И без работы не останешься, – улыбнулся ассистировавший Денисову гинеколог Лев Семенович.

– По мне, лучше в операционной жизнь кому спасти, чем свою собственную портить в общении с неадекватными родственниками.

Через час Денисов закрыл стерильной наклейкой операционную рану, разогнул спину и оторвался от стола. Тут только почувствовал, как помимо спины, затекли еще простоявшие два часа без движения, ставшие сразу чужими ноги. Скинув окровавленные халат и полиэтиленовый фартук в кучу грязного белья, он плюхнулся на пустующий стул анестезиолога и в блаженстве вытянул негнущиеся конечности. Да, что-то стал сдавать в последнее время. Лет двадцать назад даже бы и не заметил, какое-то там двухчасовое стояние у операционного стола. А сейчас все прямо гудит и ноет. И что обидно, ну никак вот не ожидал от себя такого подвоха. Думал, что здоровья надолго хватит. Недаром утверждают, что хирурги живут меньше других представителей различных специальностей.

– Что, уже все закончили? – Денисов услышал рядом с собой энергичный голос Виталика, прервавшего его философские рассуждения. – А я только-только вот всех внизу раскидал. Сорок человек уже обратилось в приемный покой. Пятерых госпитализировал, не считая этого. – Березов кивнул на лежащего на операционном столе просыпающегося пациента с белой наклейкой на коричневатом от обработки йодантом животе.

– Сорок? – вздрогнул Денисов и с нескрываемым уважением, снизу вверх, посмотрел на напарника.

– Доктора! Доктора, там ножевое ранение к нам в приемный покой только что привезли! – прямо с порога трагичным голосом закричала запыхавшаяся медсестра приемника, полная женщина постпенсионного возраста, утирая пот с покрасневшего лица сложенным вчетверо носовым платком. – В живот! Очень тяжелый! Нужно срочно идти к нам. До вас, как всегда, не дозвониться.

– Федор Иванович, ну, вы пока отдохните чуток, а я пойду, гляну. У них всегда так: наговорят с три короба, а, по сути, окажется какой-нибудь обычной ерундой. Вот на прошлом дежурстве привезли одного алкаша. «Скорики» уже по рации застращали, что ранение в сердце, что весь кровью забрызган – с ног до головы. А оказалось, что он просто красным вином весь облился и…

– Виталик, иди уже глянь, – усталым голосом перебил молодого хирурга Денисов. – Я сейчас напишу направление на гистологию, и присоединюсь.

Слегка уязвленный Березов бросил недовольный взгляд на ответственного хирурга и торопливо вышел из операционной. Денисов, кряхтя, встал со стула и тяжелой поступью отправился писать бумажки. Не успел он заполнить первый экземпляр бланка направления на гистологию, как в кармане недовольно затрясся поставленный на вибрацию мобильный телефон.

– Иваныч, что-то здесь не совсем понятно. – Березов заметно нервничал. – Ножевое ранение в живот. Рана слева от пупка. Входное отверстие маленькое, крови на одежде и вокруг раны почти нет, но общее состояние крайне тяжелое: бледный, давление низкое, тахикардия, кожа холодная на ощупь. Странно как-то.

– Ничего странного, – Денисов отложил в сторону недописанные листы, стремительно поднялся со стула и, продолжая разговор, быстрыми шагами двинулся из операционной в приемный покой, – как ты рассказываешь, так это очень напоминает внутрибрюшное кровотечение. Возможно, задеты сосуды брыжейки. Я уже близко. Закатывай пока его в перевязочную.

Молодой киргиз – мигрант, двадцати двух лет от роду, худющий, словно скелет, подрабатывал таксистом. Вез полчаса назад трех, приличных с виду, парней от метро в элитный коттеджный поселок. Вдруг ни с того ни с сего те отказались платить. Удар узким и длинным ножом в живот. Удрали, бросив раненого водителя в машине на произвол судьбы. Подобрали и привезли его в больницу проезжавшие мимо добрые люди. Цена человеческой жизни… триста рублей!

Рана на самом деле небольшая и при осмотре на первый взгляд не вызывает опасения. Похожа на узкую щель для монет в советских телефон-автоматах. Чуть левее пупка, не кровоточит. Однако раненый похож на белую простыню, которую скрутили жгутом, стонет, закатывает глаза, скрипит зубами. По-русски говорит хорошо, просит не говорить о случившемся матери. Денисов надел стерильную резиновую перчатку и аккуратно мягким зажимом пощупал раневой канал. Не встречая препятствия, инструмент свободно проваливается в брюшную полость.

– Виталий, подавай его срочно в операционную!

– А рентген груди, живота, ЭКГ делать, анализы?

– Думаю, не нужно терять время. У него продолжается кровотечение. Скорей всего, брыжейка повреждена. По дороге завезите в рентген, щелкните грудь, а ЭКГ и анализы уже на столе. Не мешкай ни минуты.

– А меня с собой на операцию возьмете? – как-то весь сразу напрягся Виталик. – Я в приемнике всех раскидал. Вот он последний.

– Возьму, только давай шевелись. А я пойду, предупрежу анестезиологов.

Операцию начали еще быстрей, чем предполагал Денисов. В 23–05 он уже входил в живот раненого. Кровопотеря критическая. В брюшной полости огромное количество жидкой крови и сгустков. Что повреждено, не видно, так как все внутренние органы буквально залиты липкой красной жижей, в которой плавают синеватые кишки и вишневые комки уже свернувшейся крови.

– Дайте стерильную банку или металлический черпак, – тоном, не терпящим возражений, потребовал Денисов, натянув руками стенки живота вверх, чтоб плескавшаяся внутри кровь не проливалась наружу.

– Что вы хотите? – испуганно поинтересовалась операционная сестра.

– Я хочу собрать и перелить кровь. Не тяните резину. Давайте банку, черпак! Все, что есть сейчас под рукой!

– Вы что, реинфузию решили сделать? – У Виталика от удивления вытянулось лицо. – Нам же ее вроде бы как запретили? Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься – громко сказано! Покажите мне хоть один документ, запрещающий переливание собственной излитой крови пациента? Ты его видел?

– Нет, – замялся Березов, – но уже давно все используют консервированную кровь. Даже не кровь, а ее компоненты: эрмассу, плазму, тромбоциты и прочее.

– Все это здорово, – пробурчал себе под нос Денисов, зачерпывая пол-литровой стеклянной банкой, поданной операционной сестрой, красную жижу, – но хватит рассусоливать! Займись делом! Держи стенки живота, чтоб кровь не выливалась. Вот когда мне покажут приказ, где черным по белому будет сказано, что переливать собственную кровь человека категорически запретить. Тогда я подумаю. Галя, а что меньше-то банки нет? Парень худющий, таким калибром не совсем сподручно в его узком животе разворачиваться. Где специальный черпак для реинфузии? – Он повернул свое сосредоточенное лицо к сестре, которая в этот момент накрывала на своем столике другую такую же стерильную банку восемью слоями марли.

– Нет, – пожала она плечами, – уже года два, как велели их убрать. – Хоть банки есть стерильные для разных растворов и то спасибо.

– Спасибо, – кивнул Денисов и передал ей полную банку с теплой кровью, – смотри не разлей.

Галина поспешно перелила собранную из живота кровь во вторую банку с марлей, стоящую перед ней на стерильном столике. А потом, старясь не пролить ни капли, заполнила уже профильтрованной кровью стерильный пол-литровый флакон из-под физраствора, который держала в своих руках девушка-анестезиолог.

– Открывайте флаконов шесть. Весь физраствор не сливайте, оставьте чуть меньше половины, – четко подавал команды Денисов, делая второй заход банкой в живот.

– А гепарин разве не нужен? – покосилась на него Антонина Петровна.

– Это лишнее. Смешанная с физраствором кровь тоже не сворачивается. Эх, как много крови излилось, а таким макаром мы еще долго будем колупаться.

– Я сейчас позову Нину Григорьевну, второго анестезиолога. Она сегодня на палате. Пускай с кровью поможет. Владимир Петрович, наш третий доктор заверил, что продержится на палате один. Прикроет реанимацию.

Через десять минут в операционной наладили четкую работу кровевосполняющего конвейера. Денисов собирал из живота в банку кровь, передавал ее Галине, та фильтровала и переливала ее в открытый стерильный флакон с физиологическим раствором. Нина Григорьевна, пришедшая на помощь второй доктор-анестезиолог, средних лет симпатичная женщина, довольно умело и без потерь заполняла и запечатывала флаконы с собранной кровью. Антонина Петровна в это время ставила второй подключичный катетер – слева. Начали переливать кровь в две центральные вены.

Наконец показалось дно живота и сухие кишки. Денисов быстро пробежался руками по ним и нашел маленькую дырочку в брыжейке тощей кишки, идущую в забрюшинное пространство левее позвоночного столба. Из нее пульсирующими толчками поступала алая кровь. Неужели аорта задета? – мелькнуло у него в голове, и кончики пальцев рук предательски завибрировали.

– Нашли источник кровотечения? – устало спросила Нина Григорьевна, ставя последний набранный флакон с профильтрованной кровью на свой анестезиологический стол.

– Пока нет! Боюсь, как бы ни аорта оказалась задета.

– Не может быть! – Нина Григорьевна заглянула в живот через правое плечо Денисова. – Наверное, если бы аорту задели, то мальчик бы давно умер. Хотя, не исключено: мы вон, сколько собрали: почти три литра жидкой крови, и, – она покосилась на тазик рядом с хирургом, где покоились куски свернувшейся крови, – вы выкинули около литра в сгустках. Чудовищная кровопотеря. Особенно для такого худого юноши. Можно сказать – у него вся кровь вылилась. Хорошо, вовремя начали переливание.

– А вот не умер, – поморщился Денисов, пытаясь длинным зажимом определить ход раневого канала в брыжейке кишки. – Да, идет в забрюшинное пространство. Виталик, оттяни тут крючком, я осмотрю аорту.

Привычно мобилизовав органы живота, и отодвинув их в сторону, Денисов обнажил левое забрюшинное пространство, где проходит у человека аорта – самый крупный кровеносный сосуд, выносящий кровь напрямую из сердца и дающий ветви ко всем органам человека. Его повреждение тождественно ранению сердца.

Мышцы спины изнутри обильно пропитаны кровью. Все органы вокруг окрашены одним темно-вишневым цветом, сливающимся в зыбкое бордовое болото. Трудно понять, где что находится. Деликатно раздвинув разбухшие от крови ткани зажимом, Денисов, ориентируясь по костям позвоночника, вышел на аорту. Она слева от него. Да, вот и она. Пульсирующими толчками из зияющей в ней дырки в живот поступает горячая алая кровь, растекается вокруг, образуя кровавую лужу. Обычно в таких случаях бьет фонтаном, но сейчас напор ослаб из-за тяжелой кровопотери.

– Галя, у нас есть зажим на аорту? – хладнокровно обращается к сестре Денисов, стремительно затыкая отверстие в аорте указательным пальцем правой руки, чувствуя при этом, как бьет кровь по перчатке.

– Да откуда, Федор Иванович? Мы же на все подобные ранения сосудистых хирургов всегда вызываем. А они уже со своими инструментами приезжают. У нас ничего нет: ни инструментов, ни ниток сосудистых.

– Плохо, а хоть какой мало-мальский сосудистый зажим у нас, может, где и завалялся? Или ты мне предлагаешь сосудистого хирурга вызвать?

– Не успеет, Иваныч, – подал голос опешивший Виталик. Он явно не ожидал такого коварного сюрприза. – Пока дозвонимся, пока объясним все, пока…

– Не продолжай, ясно, что самим нужно оперировать, – нетерпеливо перебил его Денисов. – И так время потеряли, пока кровь собирали. Галя, так что с зажимом?

– Вот только такие? – показала она ему зажимы на кишку.

– Нет, не пойдет. Виталик, тогда держи руками.

– А обычными нельзя?

– Нельзя. Интиму внутри отслоишь, и затем в этом месте тромбы начнут налипать. Забьется аорта. Специальные нужны, для аорты. Раз их нет, держи тогда ее руками. Ничего, дырка небольшая, ушьем. Нина Григорьевна, там у меня в халате, что на вешалке в предоперационной висит, специальные сосудистые нитки лежат в боковом кармане. Принесите, мне их, пожалуйста.

– А откуда они у вас?

– Привычка, я без них ни на одно дежурство не хожу. Приходится ведь иногда и сосуды шить.

– Без зажима?

– Без. Существуют кое-какие приемы, но они вряд ли сейчас тут сработают. Слишком большой диаметр.

– Покажите потом.

– Покажу. Давай, я убираю свой палец, а ты пережимай аорту руками выше и ниже места повреждения. Я выделю ее на протяжении, чтоб удобней было ушивать.

Все, кто был в операционной, столпились за спиной Денисова и, вытянув шеи, принялись с интересом смотреть, как он там колдует. Хирург осторожно выделил аорту из окружающих, пропитанных кровью тканей и неприметную дырку в ней. Парень худой – аорта узкая, чуть больше сантиметра в диаметре, не больше. И дырка на ее передней поверхности почти таких же размеров. Идет, как назло, вдоль оси органа. При ушивании получается некоторое сужение ее просвета. Да еще жутко неудобно ушивать: глубоко, все в крови, пальцы Виталика, пережавшие аорту совсем рядом. Того и гляди кольнешь его иглой. Ничего, собравшись с духом, Денисов начинает скрупулезно и аккуратно ушивать рану аорты.

– Сколько у нас времени? – почему-то шепотом спросил Виталик.

– Самое оптимальное время для полного пережатия аорты – полчаса, – так же шепотом ответил Денисов, накладывая последний виток шва на рану. – Мы уложились, – он скосил глаза на часы, – меньше чем за пять минут. Теперь медленно расслабляй пальцы. Резко нельзя. Там пузырек воздуха. Выпустим его и завяжем узел. Готово.

– Ура! – разом закричали стоявшие за его спиной воодушевленные анестезиологи. – Здорово! У вас все получилось!

– Иваныч, что это? – в ужасе закричал Виталик, указывая пальцем на аорту.

– Дело дрянь, – уныло ответил Денисов, видя как из-под ушитой вроде бы аорты, вновь зажурчала ярко-алая кровь. Да, сочится не сквозь швы, а откуда-то снизу. – Похоже, сквозное ранение органа. Зажимай пальцами вот здесь и здесь. Будем заднюю стенку аорты осматривать, – сказал, а сам почувствовал, как между лопаток заструился липкий холодный пот, и кончики пальцев чуть дрогнули. Ситуация оказалась куда сложней, чем он предполагал еще минуту назад. Без специальных инструментов, имея под руками всего лишь сосудистые нитки, он едва ушил переднюю стенку. А тут… Хирург живо взял себя в руки, постарался унять не проходящую дрожь, и, стараясь не выдать своего волнения, твердо произнес:

– А чем плохо? Спокойно, работаем дальше!

– Иваныч, вон вторая дырка, – обрадовался Виталик, когда Денисов вывернул аорту так, что стала доступна обзору и задняя стенка пробитого насквозь сосуда.

– Вижу, ты так не елозь руками, а то швы на передней стенке прорежутся. Плохо, что рана идет вдоль.

– Просвет можем запросто сузить, – пробурчал Денисов, ушивая заднюю стенку аорты.

Отточенными, выверенными до миллиметра движениями, хирург умело ушил и эту дырку. При этом просвет аорты резко сузился, и сосуд стал похожим на песочные часы. Виталик разжал руки, пустив кровоток. Но чуда не произошло. Кровь, толкаемая сердцем, не желала протискиваться через ушитое место. Ниже швов аорта оставалась спавшей и не пульсировала. Зато, и через наложенные швы не просачивалась. Хороший герметизм налицо.

– И что будем делать? – Виталик без слов оценил создавшееся положение и с надеждой посмотрел на Денисова.

– Придется резецировать, – задумчиво произнес Денисов. – Другого выхода не вижу.

– Это что, вы хотите полностью пересечь аорту? – с изумлением переспросила хирурга Нина Григорьевна. – У вас же нет специальных зажимов?

– Зато у нас есть Виталик, – улыбнулся Денисов и взялся за скальпель, – давай, коллега, зажимай аорту.

Как ни старался Денисов, как ни пытался задействовать все свое мастерство и опыт, а план его с треском провалился. Отрезав суженое место, он намеревался сшить зияющие части аорты конец в конец. Теперь нужно было лишь сблизить и соединить разобщенный орган, ушивая его по всему периметру. Он никогда раньше не шил сосуды такого большого диаметра. Приходилось, конечно, за долгие годы работы в экстренной хирургии, и не раз, ушивать поврежденные артерии и вены. Но все они были куда меньше самого крупного сосуда в организме человека. Ушивал, и довольно успешно, и раны сердца. Однако, все это было не то. Аортой занимаются исключительно сосудистые хирурги и со специальными инструментами. Сейчас же нужно было сшить между собой два разобщенных конца аорты, которые вместо спецзажимов держал в своих напряженных руках боящийся пошевелиться Виталик. И должен это был сделать обычный общий хирург, то есть он, Денисов.

Не выказывая окружающим своего непростого состояния, Денисов сделал первый стежок и понял, что между частями аорты образовалось натяжение. Небольшое, но все же натяжение. А это означает, что все швы прорежутся, и даже уже сшитая аорта просто развалится от давления циркулирующей в ней крови. Все – это провал!

Он выпрямился и посмотрел на часы. Прошло всего две минуты с того момента, как он резецировал и начал сшивать между собой концы обрезанной аорты. Теоретически еще есть двадцать восемь минут. Но натяжение! Как его ликвидировать? Липкий пот продолжал застилать глаза и, струясь по спине, стекать на негнущиеся уже ноги. Надетый под халат клеенчатый фартук не способствовал улучшению вентиляции его тела. Денисов ничего этого не замечал. В его голове лихорадочно мелькали все известные ему варианты операций на аорте. Никто в целом мире не сможет в данную минуту, кроме него, спасти этого паренька. Никто! Все сейчас зависит от него, от Денисова. От того, найдет он выход или… Денисов даже не хотел думать про «или».

– Доктор, вы чего? – улыбнулась Нина Григорьевна, утирая марлевой салфеткой у него с лица крупные капли пота, невольно прервав его рассуждения.

– Галя, у нас сосудистые протезы есть? – Вместо ответа анестезиологу он внимательно посмотрел на операционную сестру, стоявшую со своим столиком в ногах пациента. – Может, хоть нашего производства, типа «Север», отыщешь?

– Откуда, Федор Иванович?! Сроду никаких таких протезов не держали! Ни севера, ни юга!

– Иваныч, может еще аорту мобилизнуть? – Виталик с надеждой посмотрел на потускневшего Денисова. – Может, еще подтянем и так уберем натяжение?

– Бесполезно, пациент после операции не будет шевелиться? Хоть один шов прорежется, все – труба! Это же аорта. Там кровь под таким давлением течет.

– И что же делать?

– Ребята, ой, а у него пальцы стоп совсем холодные! – перебила их диалог Антонина Петровна, отогнувшая на ногах у пациента простыню и проведя по конечностям рукой.

– Разумеется, – бросил на циферблат часов уничтожающий взгляд Денисов, – у него же все, что ниже поясницы, грубо говоря, отключено от кровоснабжения. Хорошо, еще ниже почечных артерий рана. А так бы еще и почки встали.

– Федор Иванович, чем мы вам можем помочь? – Девушки-анестезиологи разом посмотрели на смурного хирурга.

– Освободите правую ногу! Отогните простыню и живо заголите правое бедро!

– Зачем вам бедро?

– Вы хотите помочь? Помогайте! Я возьму у него большую подкожную вену и вошью в аорту вместо протеза. Раз нет искусственного протеза – вошьем его собственный венозный шунт.

– Иваныч, так вена, наверное, по диаметру гораздо тоньше аорты? Как вы ее сошьете? – широко раскрыл глаза Виталик, чувствуя, как немеют его пальцы, зажимающие концы аорты.

– Он худой. Аорта узкая. Вену возьмем крупную. Обрежем ее концы под углом сорок пять градусов, тем самым увеличим диаметр, – короткими фразами объяснил Денисов, рассекая скальпелем кожу на правом бедре и выискивая глазами нужную вену, – надеюсь, что подойдет.

Не подошла. Большая подкожная вена, на которую Денисов возлагал столько надежд, оказалась настолько узкой, что первичный его план моментально потерпел оглушительное фиаско. Чуть поколебавшись, хирург решил забрать более крупную вену – бедренную.

– А как он без бедренной вены будет дальше жить? – изумилась операционная сестра.

– Венозная сеть на ноге довольно густая. Тем более мы оставим глубокую вену бедра. Если и будет в дальнейшем незначительный отек конечности, то это не так уж страшно. Поверь, без аорты ему уже никакие вены не нужны будут. Главное, чтоб теперь и бедренная вена не подкачала: оказалась приемлемого диаметра.

Отыскав нужную вену, Денисов с радостью отметил, что она крупная и не намного меньше диаметра аорты. Вспомнив виденные им на сосудистых операциях специфические приемы, он как мог, выделил сантиметров десять намеченной для пересадки вены. Перевязал ее ниже и выше мест разрезов и отсек от основного ствола. Все. Теперь ровно срезать под углом сорок пять градусов края, перевернуть шунт вверх тормашками, чтоб венные клапаны не мешали кровотоку, и вперед! К аорте!

Денисов уложился в отведенные им же самим минуты. Несмотря на то что проделывал он подобную операцию первый раз в жизни, получилось вшить кусок вены между концами аорты за двадцать минут. Тщательно осмотрев наложенные швы, он с явным волнением в голосе тихо скомандовал Виталику: отпускай аорту! Ну?!

– Иваныч, не могу, – ассистент, виновато улыбаясь, посмотрел на оперирующего хирурга, – пальцы не разгибаются. Затекли. Стали как не мои.

– Не торопись. Спокойно. Давай помогу. – Он не спеша развел сжатые пальцы Виталика, лежащие на аорте, и облегченно вздохнул, когда увидел, что кровь свободно пронеслась мимо ушитых мест, не просочившись между стежками. – Нина Григорьевна, будьте добры, гляньте, что там с ногами происходит?

– Они теплые! Даже пульсация на стопах появилась! – просияла анестезиолог. – У вас там не кровит?

– Сухо, – не скрывая радости, улыбнулся Денисов. – Последний штрих остался. Введите ему гепарин в вену. Надо было перед завязыванием последнего шва в аорту ввести, да что-то тормознул я. Ничего, можно и в вену.

– А гепарин тут причем? – покосился на него Виталик.

– Притом, что на периферии уже мелкие тромбы могли начать организовываться. Мы же полностью кровоток выключили. А свертывающая система у пациента работает. А там, в мелких сосудах, кровь как-никак еще оставалась. Мы же ее не сливали. Да и к швам могут тромбы изнутри налипнуть.

– Сколько ввести? – спросила Нина Григорьевна.

– Двадцать пять тысяч единиц введите.

– А не многовато ли будет? Он все же худой, да и кровопотеря чудовищная, как бы чего не вышло?

– Хуже не будет, – устало махнул рукой Денисов, втайне любуясь своим детищем: вшитый в аорту венозный шунт чуть подрагивал от бежавшей по его просвету крови. А наложенные им швы не пропускали наружу ни одной капли. Хорошая герметичность! Его переполняли радость и восторг – он все же сделал ЭТО! Сделал!

– Так я ввожу, Федор Иванович? – вновь оторвала Денисова от уже позитивных мыслей Нина Григорьевна.

– Конечно, вот только пять минут еще посмотрю, как шунт работает. Ставим дренаж и уходим. Все, а там зашиваем рану.

– Отлично, меньше чем за час справились, – похвалила хирургов Галина. – Можно лишние инструменты в таз сбрасывать?

– Погоди. Начнем зашивать – сбросишь. Не торопись.

– Вы же сказали, что все: уже зашиваетесь.

– Зашиваемся, но… – тут Денисов пристальней вгляделся в операционную рану, – что-то тут возле позвоночника сопливит. Виталик – промокни.

– Ого, Иваныч, да тут не сопливит, тут ручьем течет. Глядите, как кровь-то хлещет.

Хирург проворно схватил со столика операционной медсестры марлевую салфетку и зажал ею подозрительное место левее позвоночника, откуда начала интенсивно поступать темная кровь. Просушив, он с ужасом догадался, что помимо аорты не ведающий жалости нож преступников повредил и мелкое венозное сплетение, оплетающее со всех сторон позвонки. Сама кость не пострадала, а вот эти мельчайшие сосудики, большинство которых без лупы и толком не разглядишь, оказались пересеченными. После введения гепарина произошло растворение мелких сгустков крови, образовавшихся в их просвете. И теперь через них, переставшая на время сворачиваться кровь, вытекает наружу.

– Плохи наши дела, – обреченно вздохнул Денисов и поведал коллегам о своих умозаключениях.

– Переборщили с дозой, – покачала головой Нина Григорьевна.

– Дело не в дозе, – ответил Денисов, зажимая очередной салфеткой кровоточащее место. – При инфаркте больше вводят. Просто не заметили сразу ранение мелких вен. Возможно, и не стал бы вводить гепарин. Да где ж в таком месиве чего разглядишь!

– Иваныч, смотрите как сильно кровит! – заволновался Виталик, пытаясь помочь Денисову остановить кровотечение. – Может, попробовать прижечь?

– Вряд ли, но другого выбора у нас нет.

Прижигание электрокаутером, прошивание и тампонада не принесли желаемых результатов. Кровотечение из мелких вен позвоночника продолжалось и приняло угрожающий характер. Кровь поступала так быстро, что они не успевали менять салфетки. Только заткнешь то место, откуда кровит, как вся салфетка моментально пропитывалась кровью, сочившейся наружу через марлевую ткань.

– Мы поставили свежезамороженную плазму и консервированные эритроциты. Правда, их мало. Всего две дозы. Антонина Петровна побежала заказывать еще на станцию переливания крови, – обнадежила хирургов Нина Григорьевна.

– Это все хорошо, – заиграл желваками Денисов, меняя уже десятый по счету тампон. – Только вот изливающаяся у нас тут кровь не образует сгустков. Ни единого! Получается, что гепарин работает на «отлично». И пока его действие не закончится, а это порядка четырех – шести часов, мы кровотечение не остановим.

– Вы хотите сказать, что нам еще шесть часов здесь стоять? – изумилась Галина. – И ничего нельзя предпринять?

– Можно, доставайте банки. Начнем реинфузию. Опыт уже есть, – вяло улыбнулся Денисов, но из-за маски на лице никто этого не заметил.

– Во, влипли! – не сдержал нахлынувших эмоций Виталик.

– Ничего, зато есть и хорошие новости, – уже бодрым голосом сообщил Денисов. – Во-первых, до конца нашей смены осталось всего девять часов, сейчас полночь. А во-вторых, вдруг именно этот гепарин будет действовать меньше шести часов.

– Ох, утешили! – кисло улыбнулась Галина. Однако повисшее в операционной напряжение как-то само собой улетучилось. И все активно включились в работу.

Уже по отработанной схеме Денисов с Виталиком заполняли стерильную банку, льющейся в живот кровью. Передавали Галине, та фильтровала и переливала во флакон анестезиологов. А те, в свою очередь, запечатывали и подключали к капельнице.

– Нина Григорьевна, только ничего в кровь не добавляйте, – весело напутствовал ее Денисов. – Тут в крови столько гепарина, что она точно не свернется.

– Да, я уж поняла, – улыбалась в ответ доктор.

Несмотря на весь трагизм ситуации, в операционной царила спокойная и благодушная атмосфера. Даже включили магнитофон, и под песни звезд эстрады продолжили свой сизифов труд. Получалось примерно так: хирурги собирали кровь в животе. Анестезиологи ее переливали в вены. Кровь тут же выливалась из поврежденных сосудов в живот, где ее уже поджидали хирурги с банкой в руках. Замкнутый круг.

Несколько раз в операционную вбегала взъерошенная Лидия Потаповна – дежурный терапевт по приемному покою, и срывающимся голосом интересовалась, когда же завершится затянувшаяся операция.

– Там, в приемном покое, уже три острых живота сидят и два перелома! Ругаются, между прочим, почему хирург не идет их смотреть, – жаловалась она.

– Ничего, сейчас закончим, и Виталий Анатольевич незамедлительно спустится к вам вниз и переведет острые животы в тупые, – подмигнул напарнику Денисов. – А вы пока анализы возьмите. Капельницу поставьте! Укольчик организуйте.

– Ох, так, а что же я им поставлю? – охала терапевт. – Какой диагноз выставлю?

– Разберитесь, вы ж врач, в конце концов. Сориентируетесь на месте. Вы с больными-то поговорите, пощупайте животики, язык гляньте.

– Может, гинеколога себе в ассистенты возьмете? – не сдавалась Лидия Потаповна, а Виталия Анатольевича уже отпустите?

– Ну, что вы, Лидия Потаповна, – наморщил лоб Виталик, – как я могу уйти в такой ответственный момент? Это равносильно тому, что я бы сбежал с поля боя. Поставьте, в самом деле, капельницу. Уколите спазмолитик. Есть же у нас там несколько коек дневного пребывания. Они сейчас пустуют. Пускай больные на них полежат. А мы как только закончим, я сразу же к вам спущусь.

– И когда же это произойдет? – обреченно вздыхала терапевт, и несолоно хлебавши, шла назад в приемный покой.

К четырем часам утра собиравший кровь, уже буквально на автопилоте, Денисов заметил, что возле кровоточащего места стали образовываться маленькие, но самые настоящие кровяные сгустки. Еще через десять минут их стало больше и они стали крупнее. А еще через полчаса кровотечение и вовсе прекратилось. Он макнул тампоном в заколдованное место и, когда нашел марлю сухой, тяжело вздохнул и осиплым голосом произнес:

– Кажется, все!

– Что все? – встрепенулась Нина Григорьевна.

– Гепарин перестал работать. Кровь стала нормально сворачиваться.

– Иваныч, а разве нельзя было антагонист гепарина ввести? – неожиданно ошарашил Денисова осунувшийся Виталик.

– А ты знаешь, как он называется? – хитро прищурился хирург.

– Не помню. Но точно знаю, что он есть.

– Есть. Имя ему – протамина сульфат. Только его днем с огнем не сыщешь. Я за четверть века работы хирургом так ни разу его живьем и не видел. Все только по данным литературы.

– Странно, а почему так?

– Виталик, я смотрю, ты совсем не устал. Раз начал какие-то странные вопросы задавать. Иди, мой юный друг, в приемный покой. Я тут один дальше.

– Иваныч, – начал канючить Виталик, давайте я вам помогу.

– Да чего тут уже помогать. Иди, вон опять Лидия Потаповна к тебе подкрадывается. – Денисов кивнул в сторону возникшей позади Виталика терапевта.

– Ну, ребята, – взмолилась она, сложа руки лодочкой под самым подбородком, – ну сколько можно? Там полный приемник ваших больных! К этим еще троих привезли.

– Иду, Лидия Потаповна! Иду! – сквозь зубы процедил Виталик, снимая перчатки и развязывая завязки на рукавах халата.

Денисов проводил его сочувствующим взглядом и, установив дренажную трубку в полость живота, последний раз осмотрел сшитую им аорту. Пульсация отменная. Кровотечения нет. Можно зашивать операционные раны живота и правого бедра, откуда позаимствовал венозный шунт. Только сейчас он осознал, как затекли его ноги, спина и шея, как намокла от соленого, едкого пота одежда, как он хочет, прямо дико и нестерпимо хочет пить, как смертельно устал и вообще уже пять часов утра, а он за весь день так ни разу и не поел.

– Всего около восьми литров крови перелили, – негромко известила Антонина Петровна, заряжая в капельницу последний флакон собранной крови.

– Два его объема циркулирующей крови, – удивленно вскинул брови Денисов. – Кошмар! Два раза у одного и того же человека вытекла вся кровь, а мы ее обратно залили. Да, иногда медицина творит чудеса.

– Не два, а три! – поправила его анестезиолог. – Вы забыли, что еще в самом начале операции вы первый раз реинфузию произвели.

– Забыл, – честно признался Денисов, накладывая последний шов на кожу. – Пять часов утра, как-никак! Голова толком уже не работает. Всем спасибо! Операция завершена!

Хирург, с трудом передвигая ставшие чужими, словно налитые свинцом ноги, медленно отошел от операционного стола и, размяв руками затекшую шею, немигающим взглядом посмотрел в окно. За ним, за его толстым стеклом, безразмерной бездной чернело зимнее небо. Тускло поблескивали холодные далекие звезды, где-то справа лился приглушенный лунный свет. На подоконнике высоким пушистым холмиком лежал свежевыпавший белый снег. Он и не заметил, как всю ночь с неба падала холодная хрустящая пыль, покрыв мягким молочным ковром подоконник и обнаженные деревья за окном. Как уплыли вдаль опустошенные серые тучи, как прояснилось мрачное небо. Все пропустил. Ничего, кроме крови и крови за последние шесть часов он не видел. Только красное и бордовое.

– Мы его к себе в реанимацию забираем, – оторвала от созерцания зимнего ночного неба Денисова Антонина Петровна. – Нина Григорьевна пошла место ему в палате готовить. Ноги у него теплые. Пульсация определяется.

– Я вижу, – широко улыбнулся Денисов и, отвернувшись от окна, своими усталыми пальцами нащупал артерии на стопах только что спасенного им человека. – Пульсация не просто определяется, она шикарная. Парень должен обязательно поправиться. Теперь многое зависит от вас. Главное, чтоб теперь вшитый шунт не затромбировался. Нужно подобрать менее агрессивный аналог гепарина.

– Подберем. Второго такого аврала я точно не переживу, – устало вздохнула Антонина Петровна. – Надеюсь, до конца смены ничего экстраординарного не случится?

– Ничего не могу обещать, – с сожалением пожал плечами Денисов. – В хирургии, особенно в экстренной, возможно все. Но я, по крайней мере, пока точно не планирую никаких операций.

– А что значит «пока»? – насторожилась операционная сестра, оторвавшись от своей работы.

– Это значит, что я не видел еще поступивших на отделение больных. Вот когда гляну их, тогда и поговорим.

– Доктор, вы нам сразу отзвонитесь, как только посмотрите! – крикнула Галина в спину плетущемуся по коридору на выход Денисову.

– Хорошо, – кивнул он в ответ. – Если что-то наметится, я вам сразу же дам знать.

Не наметилось. Обойдя еще погруженное в сон отделение и осмотрев недавно поступивших пациентов, Денисов новых кандидатов на операционный стол не выявил. Места в палатах закончились еще вчера поздним вечером. Поэтому всех вновь прибывших больных стали укладывать на дополнительные кровати и обычные, покрытые коричневой клеенкой топчаны прямо в открытом всем ветрам и взглядам коридоре. Там они и лежали, несчастные, на ржавых кроватях и низеньких скрипучих топчанах, расставленных вдоль обшарпанных, холодных стен в тусклом и узком коридоре, друг за другом цепочкой. Правда, застелили им, хоть и заштопанное, но чистое, вкусно пахнущее белье. Был и своеобразный плюс для врача. Осматривать больных в коридоре довольно удобно: просто переходишь от одного к другому.

Из приоткрытых дверей душных палат доносился мощный храп тех счастливчиков, кому повезло госпитализироваться на настоящую койку. А вокруг густо пахло едкой мочой, давно немытым человеческим телом и еще чем-то неинтересным и затхлым. Денисов обогнал неспешно бредущего на тощих волосатых ножонках в конец коридора к расположенному там туалету пациента Гусарова. Он был облачен в одни лишь заскорузлые, «стоячие» темно-синие семейные трусы и разноцветные тапочки: на правой ноге красовался синий, типа шлепки, а на левой ярко-оранжевый, со стоптанным задником. Хирург открыл было рот, чтоб приструнить чересчур вольного пациента, но он так устал, что только махнул рукой и молча прошел мимо. Из первой палаты, что располагалась рядом с ординаторской, через открытую дверь доносился тихий монотонный бубнеж больного Овсянникова. Ему недавно ампутировали пораженную гангреной ногу, и после этого он стал немного, как бы сказать, не в себе и постоянно жаловался кому-то невидимому на жестоких врачей.

Добравшись до ординаторской, Денисов залпом, прямо с горла выпил половину чайника, наполненного кипяченой водой, сел на расшатанный стул перед стареньким компьютером и попытался собраться с мыслями, чтоб грамотно написать протокол операции. Как назло, все умные фразы куда-то запропастились. Сказывалась бессонная ночь и тяжелое напряжение у операционного стола.

Набрав на экране монитора заглавие и обозначив дату и время операции, Денисов почувствовал, как в кармане халата требовательно и настойчиво завибрировал мобильный телефон. Опять он забыл включить звук. Поднеся аппарат к уху, услышал, как из него трагичный сиплый голос Виталика сообщил об экстренном поступлении:

– Иваныч, тут, похоже, прободную язву «скорики» привезли.

– Слышу, – устало ответил Денисов.

– В смысле?

– Он у тебя, где-то совсем рядом так кричит, аж здесь штукатурка сыплется, – в телефоне параллельно голосу Виталика прорывались дичайшие вопли доставленного пациента. – Сделай ему обзорный рентген-снимок брюшной полости, а я пока спущусь в рентген-кабинет. Там его и осмотрю, и примем решение.

Осмотр показал, что у больного действительно имеет место прободная язва желудка. Рентген только подтвердил диагноз. Надо срочно оперировать. Время – семь часов утра. До долгожданной пересменки осталось каких-то два часа. Ладно, всю писанину в сторону. Нужно подавать больного в операционную. Срочно!

В 7-30 Денисов начал операцию. Виталика с собой на сей раз не взял, пошел с гинекологом. В приемный покой снова привезли очередных пациентов, которые требовали внимания хирурга. Доковыляв до операционного стола, Денисов на глазах преобразился: тотчас куда-то улетучилась слабость, пропала сонливость, голова прояснилась, появилась твердость в руках. Бережно ушив дырку в язве, Денисов отпустил торопящегося на сдачу дежурства гинеколога. А сам, вдвоем с операционной сестрой, зашил живот и наложил наклейку на рану.

– Еще сорок минут нам вместе с вами дежурить, может, еще чего найдете? – пошутила Галина, развязывая завязки халата на спине Денисова.

– Не исключено, – многозначительно хмыкнул хирург, чувствуя, как непроходящие сонливость и слабость во всех членах от него окончательно улетучились, а вместо них появился повышенный энтузиазм, и хотелось ему в тот момент свернуть целые горы или на худой конец спасти еще чью-нибудь находящуюся в опасности жизнь.

Денисов знал, что сей эффект весьма кратковременный. Как он сам называл его: «Патологическая эйфория». Длительное физическое напряжение вкупе с бессонной ночью и продолжительным голоданием оборачивались для него вот таким резким скачком отчаянной работоспособности. Но спустя какое-то непродолжительное время, она таяла и подменялась крепчайшим сном. Мог проспать хоть сутки кряду. Вот пока эта эйфория функционирует, и надо ею воспользоваться и успеть написать кучу разной медицинской документации. Виталик наверняка догадается вместо него сходить на отчет по сдаче дежурства к начмеду в кабинет.

Пискнул мобильный телефон. Денисов покосился и прочел довольно тревожную эсэмэску, пришедшую от напарника: «Срочно придите в кабинет к начмеду! Засада при сдаче дежурства!!!» Что там стряслось?

Начмед Эдуард Аристархович Толь, из военных врачей, сухой и мрачный, деловито пожал Денисову руку и, поморщив высокий лоб, металлическим голосом произнес:

– Жалоба на вас. Я все понимаю, что вы много оперировали, что вы устали. Я в курсе ваших ночных операций. Преклоняюсь перед вашим хирургическим подвигом, но вам все равно надлежит написать объяснительную.

– По поводу? – Денисов удивленно расширил глаза и сел на свободный стул у заваленного бумагами стола начмеда, рядом с притихшим Виталиком, понуро сидевшим на соседнем стуле.

– Да, то чудило с порезанным пальцем жалобу накатал, – быстро затараторил осунувшийся Виталик. – Помните, требовал перевязку на свою страшную рану, ушитую тремя швами?

– Жалобу? – не поверил своим ушам Денисов. – За что?!

– Да, жалобу, – кивнул Толь. – И не просто накатал, как выразился тут ваш коллега. А выложил ее в открытом доступе в интернете на сайте нашей больницы. Вот полюбуйтесь. – Он широчайшим жестом пригласил Денисова к экрану монитора компьютера, что стоял прямо перед ним.

– «Слышал поговорку: хочешь умереть – ложись в эту больницу. Приехал на простейшую процедуру – перевязку пальца после резаной раны, – начал вслух читать с экрана Денисов, тут он остановился, и, пробежав глазами добрую страницу убористого текста, финишировал на последних предложениях. – В итоге плюнул и уехал из этой богадельни. Самое смешное, нужна была всего лишь ПЕРЕВЯЗКА! Что же там происходит с людьми, у которых более серьезные проблемы?!»

– Прочитал, понятно, – коротко резюмировал Денисов, закончив чтение и кивнув в сторону текста жалобы.

– Нет, вы весь текст прочтите! – раздул ноздри начмед. – Что-то вы уж слишком скоренько так пробежались.

– Эдуард Аристархович, мне и так все ясно, – спокойно парировал Денисов. – Зачем я буду себе голову забивать всякой ерундой?

– Ерундой? Вы считаете жалобу пациента необоснованной? Вы можете объясниться? – надулся Толь.

– Я вобще считаю, что не стоит на такую, с позволения сказать, жалобу тратить свое драгоценное время и рассыпаться в объяснениях. Вы вот лучше объясните, почему хирург в приемном покое должен делать перевязки амбулаторным пациентам? Ладно, если б там на самом деле что-то горело, а то так, с улицы приперся чудило: перевяжите меня.

– Вы обязаны оказать ему помощь, – скривился Толь.

– Помощь ему уже была оказана в свое время за несколько дней до того. Он пришел на плановую перевязку. Причем ему популярно объяснили, что перевязки, после оказания помощи осуществляют дальше в травмпункте или поликлинике. Мы же в выходные дни оказываем исключительно экстренную помощь. Если, простите, начнем еще и перевязки всем желающим осуществлять, то у нас просто совсем времени не останется. Документацию некогда будет заполнить.

– Главный врач очень недоволен, – не сдавался начмед. – Я не понимаю, почему вы его не перевязали? Это же дело двух минут.

– А вы не спросили у главного врача, почему врач-хирург должен принимать травматологических пациентов, если у него нет ни специальной подготовки, ни соответствующего сертификата? Почему мы работаем без медсестры? Почему мы сами перевязываем, гипсуем, вправляем вывихи, ставим на место смещенные кости, убираем после перевязочную и прочее? Для чего нас еще загружать плановыми перевязками? Да, хирург может сам, без сестры сделать эту чертову перевязку. Но это только так на первый взгляд кажется, что на это уйдет пара минут. Вы же прекрасно знаете, что нужно не только обработать рану и сменить бинт, но еще помыть за собой инструменты, убрать всю грязь вокруг и сделать запись в амбулаторной карточке и внести его данные в компьютер. Даже при грубом раскладе на все про все уйдет, самое малое минут двадцать. Когда же, позвольте, заниматься своим непосредственным делом: оказывать экстренную помощь? – не давая, опомниться начмеду, скороговоркой выпалил Денисов.

– Что за тон, доктор?! Я, понимаю, вы здорово устали, но нужно держать себя в руках.

– Обычный тон. Это хорошо, что пока еще никто жалобу не накатал, почему пострадавших с переломами пользует малосведущий в этой специальности хирург. Мы же не в глухой тайге находимся, где просто нет других специалистов, а в каких-то пятнадцати километрах от Питера.

– Мы работаем в этом направлении, – замялся начмед, утирая носовым платком со лба выступивший мелкий бисерный пот, заливающий глаза, – мало, знаете ли желающих идти к нам на такую зарплату.

– Увеличьте зарплату и к вам сразу же потянутся люди. И еще, чтоб обязательно взяли перевязочную медсестру и выделяли побольше перевязочного материала на входные дни, тогда, возможно, и перевяжут таких вот деятелей, – демонстративно глянул на часы на мобильном телефоне Денисов. – Если у вас все, то могу уже идти? Десятый час. Смена закончилась. А мне еще писать много.

– Нет, погодите. Вы так и не ответили на мой вопрос – почему не перевязали жалобщика?

– Элементарно! У нас не было времени!

– Допускаю, но нужно было как-то разрулить ситуацию. Поговорить с ним. Объяснить как-то.

– Эдуард Аристархович, мы с доктором, – Денисов кивнул на Виталика, – ночью сделали уникальную операцию: без специальных инструментов, без должной подготовки зашунтировали аорту. Спасли человека. А вы нас сейчас мурыжите из-за какого-то козла, которому было просто лень прийти вовремя в поликлинику или сходить в круглосуточный травпункт. Где она справедливость?

– Хорошо, идите, – чуть покраснел Толь, – я скажу главному, что вы объяснительные позже напишите.

– Дурдом! – громко воскликнул Виталик, когда они вышли из просторного кабинета начмеда, пахнущего свежим ремонтом, в широкий просторный коридор административного здания, выложенный голубым кафелем, и отправились в хирургический корпус, возвышающийся на пригорке серой, неуютной громадой. – Мы с вами такие операции за дежурство сделали. Одно шунтирование аорты чего стоит. Столько народу за сутки приняли, а тут из-за какого-то одного козла столько шума.

– Виталик, – Денисов делая отчаянные взмахи руками, поскользнувшись на крыльце входа в стационар, стараясь сохранить равновесие, – запомни, мой юный друг, какую бы ты ни выполнил большую, уникальную операцию, а ругать тебя всегда станут не за нее, а за такие вот страшные раны на пальце, ушитые в три шва, а то и в два.

– Но, почему?!

– Это жизнь, – тяжело вздохнул Денисов и с силой дернул на себя входную дверь, – у нас же больной всегда прав.

Через два часа полуживой доктор Денисов выполз из тусклого больничного корпуса на залитый ярким солнечным светом двор. Как-то по-весеннему теплое солнце отражалось мириадами слепящих вспышек от той снежной целины, что заполонила все пространство вокруг. Он сощурился, пытаясь слезящимися глазами отыскать протоптанную среди высоких сугробов тропинку. И отыскав ее, поглубже надвинул на брови капюшон куртки, пытаясь по-своему защититься от бьющих в лицо слепящих лучей.

Приминая уставшими ногами снежную вату, хирург побрел по направлению к автобусной остановке. Если ускориться, то можно успеть на двенадцатичасовую маршрутку. Срезать путь не удастся. За ночь столько снега навалило, что можно легко застрять в наметенных сугробах. Насколько это было возможно, он прибавил шаг, постоянно глядя себе под ноги. Навстречу шли люди, кто-то здоровался, кто-то пытался с ним заговорить, но Денисов никого не замечал, а словно сомнамбула брел и брел к остановке.

На едущую до метро маршрутку Денисов все же успел. Ему еще и повезло: нашлось и свободное место. Он заплатил за проезд, прислонился к заледенелому окну и моментально отрубился. Разбудила его уже кондуктор на конечной остановке. Чертыхаясь, он медленно спустился в подземку и, плюхнувшись на угловое кресло в электричке, опять уплыл в царство Морфея. Денисов еще не знал, что проспит свое «Автово», что его разбудят сотрудники метро на последней станции. И что ему придется возвращаться назад, на свою пропущенную станцию метро. Одно он знал точно, что через три дня ему вновь надо будет ехать на суточное дежурство – спасать людей.

Дочка хирурга

Дотлевала узкая розовая полоса над теряющимся вдали горизонтом. Это все, что осталось на потемневшем небе от скатившегося вниз солнца. Сгущающиеся сумерки плотной черной вуалью накрыли изнемогающий от немилосердного зноя полусонный городок. Вместе с закатом и надвигающейся ночью опускалась на опустевшие улицы и покрытые сухой пылью сады и дома долгожданная прохлада. Почти две недели в округе стояла испепеляющая жара. Дородные тучи обходили отчего-то те места стороной, лишь дразня издали своими свинцовыми наполненными живительной влагой тушами изнывающих от липкой духоты жителей. Только ночь на время и приглушала надоевшее всем пекло. От него слабо помогали вентиляторы и распахнутые настежь окна и двери. Пожухли трава и листья на деревьях, цветы поникли, опустив красивые головы. Все живое пряталось днем в скудную тень. Лишь только ночная мгла и освежала истосковавшийся по дождю город.

Василий Яковлевич Орлов привычно вытер казенным белым вафельным полотенцем с черным штампом больницы катившийся со лба крупным градом соленый пот и еще шире распахнул горячие половинки неостывших толком оконных рам.

– Еще пару дней такая жарища продержится, сгорит напрочь вся растительность, – кивнул он в сторону потемневшей от сгустившихся сумерек улицы, что пролегла прямо под окнами второго этажа ординаторской хирургического отделения. Завершив восьмую по счету операцию за последние трое суток, хирург Орлов едва держался на ногах. Трое суток Василий Яковлевич не отходил от операционного стола. Трое суток он не был дома. А тут еще эта жуткая жара. – Хоть бы, какую поливочную машину выделили. Куда только городская администрация смотрит?

– Да-а, тут поливай – не поливай, а если приличного и продолжительного дождя не будет, то картошка точно засохнет, – вторил ему Сергей Геннадьевич Платов, второй хирург, работавший в отделении, – не говорю уже про помидоры и огурцы, и прочую съедобную и несъедобную зелень. Что все тучи-то дождевые упорно обходят нас стороной?

– Кто его знает? – пожал уставшими плечами Василий Яковлевич. – Когда дождь льет как из ведра – плохо. Жара не спадет – еще хуже. И причем тут картошка?

– Тебе, Василий Яковлевич, хорошо, у тебя огорода нет. Не знаешь, что это такое. А мне вот каждый день приходится воду от колонки до дома таскать и поливать посевы. Иначе погибнет урожай на корню. А это без малого почти два квартала пешочком бак с водой трелевать. Чтоб бочку залить – пять ходок нужно сделать.

– Почему, не знаю. Я же из деревни родом. У родителей такая плантация была – мама не горюй. Да еще и теща в деревне живет. И ей приходится помогать. У нее тоже делянка не подарок: встанешь в начало и конца не видать.

– Вот, – ухмыльнулся Платов, – скажи, пожалуйста, ты это когда последний раз к родителям или к теще ездил? Ты же уже года три, как в отпуске не был.

– Четыре, – поправил его Василий Яковлевич. – Четыре года, как в отпуск не ходил. Ну и что? Раньше-то, когда в институте учился, часто гонял. Всю крестьянскую работу прекрасно знаю.

– Нет, ты, даже не спорь. Ты, вон, сейчас живешь в пятиэтажке. Квартира со всеми удобствами: открыл кран – вода течет. А у меня что: троеборье и огород.

– Что за троеборье?

– Вода, дрова, помои, – устало ухмыльнулся приятель. – Сейчас, правда, летом печь топить не нужно, зато полив никто не отменял. До жары каждый вечер водовозка приезжала и воду по бочкам разливала. А сейчас речка наша, переплюйка, почти высохла. Не возят воду. На колонку приходится гонять на соседнюю улицу. В такую жару полная двухсотлитровая бочка за один день уходит.

– Серега, да иди уже, поливай свой огород. – Орлов устало махнул рукой и присел за письменный стол, стоящий возле самого окна. Здесь образовался спасительный сквозняк, соединяющий распахнутое настежь окно с открытой входной дверью. И он, зажмурившись, стал наслаждаться прохладным ветерком. – Мог бы так издалека не начинать. Сказал бы прямо: нужно идти поливать огород. Хотя, давно бы уже какой-нибудь мотор поставил, чтоб воду самому не таскать.

– Василий, ты не обижайся, но на самом деле надо идти огород полить. Уже стемнело. Жена с тещей воды в бочку натаскала и на дежурство пошла. Она у меня сегодня в ночь. А у тещи спина болит, еще от таскания отойти не может. Валя, супруга, вот две минуты назад забежала, попросила полить. А чтоб мотор поставить, вначале нужно скважину пробурить. А это все время и деньги. Денег, сам знаешь, нам уже полгода зарплату не платят. Да и со временем напряженка – все в больнице безвылазно торчу.

– Ну, разбухтелся, одному тебе не платят. Полстраны так живет. Все, иди уже! – Орлов открыл воспаленные от хронического недосыпания глаза и в упор посмотрел на напарника. У доктора Платова видок был не лучше. Они вдвоем уже трое суток не покидали территорию больницы.

– А ты?

– А я что? У меня огорода и тещи здесь нет! Давай, не тормози, а то совсем стемнеет, как поливать станешь?

– Так у меня там фонарь висит прямо над домом. Весь огород освещает, – обрадовался Сергей Геннадьевич.

– Фонарь? – переспросил Орлов и тряхнул головой, пытаясь прогнать преследовавший его уже третий день сон. Нормально выспаться так и не удалось. Так, несколько часиков притопил на диванчике в ординаторской. Да разве это отдых?

– Ага, фонарь, – радостно подтвердил Сергей, проворно скидывая робу и надевая на себя заждавшуюся его в шкафу рубашку с коротким рукавом, – с тестем в начале лета повесили. Два года собирались. Зато теперь вся усадьба как на ладони. Ой, а ты как? – Платов вдруг остановился и с жалостью посмотрел на сидящего перед кипой незаполненных историй болезни приятеля.

– Справлюсь, – коротко бросил Василий Яковлевич, и, превозмогая отчаянное желание зашвырнуть все эти бумаги куда подальше, взял самую верхнюю историю.

– Вася, тут же работы до самого утра. И то, с учетом того, что ни куда не дернут. Я сейчас полью и вернусь. Помогу.

– Не надо, – улыбнулся Орлов, – справлюсь. Напишу только назначения и протоколы операций, пока не забыл, кому чего удалили. А осмотры уже завтра вместе напишем. Голова уже почти не работает. Все, топай уже до дому, до хаты. Чего замер?

Наплыв больных в эти дни шел просто катастрофический. Не понятно, с чем это связано. То ли потому, что три дня назад в стране объявили дефолт, и доллар с шести рублей резко пополз в гору, и среди населения, особенно сельского, сразу началась легкая паника, выражающаяся отчаянным усугублением горячительных напитков. То ли потому, что из шести хирургов, работающих в больнице, отчего-то сразу трое ушли в отпуск: лето же. И один еще просто взял и запил, причем заведующий отделением. И они вдвоем теперь отдуваются за себя и за тех парней. То ли потому, что необыкновенная жара так на людей и животных действует: повысился бытовой травматизм. Из восьмерых прооперированных за эти три дня – пятеро с травмами. В основном повреждение внутренних органов, полученных при падении. Вот только десять минут назад закончили спасать молодого еще парня, упавшего с разгоряченной лошади: разрыв печени и отрыв селезенки, обширная кровопотеря.

Василий Орлов и Сергей Платов – почти ровесники. Первому двадцать девять и шесть лет стажа, второму – двадцать восемь и пять лет, как он стоит у операционного стола. В один лишь год у них разница. Но из-за этого года сейчас исполняет обязанности заведующего отделением именно Василий Яковлевич. Как же, он больше на целый год проработал в хирургии. Ему, стало быть, и карты в руки.

Доктор Орлов – крепкий высокий парень с неизменно гладко выбритым лицом, всегда аккуратно подстрижен и при модном галстуке, что в их глубоко периферийном городишке экзотическая невидаль наподобие говорящей лошади. Все хирурги в больнице облачены в пропитанные потом и кровью медицинские костюмы, один доктор Орлов всегда в свежей рубашке, отутюженных брюках и тщательно завязанном галстуке, причем каждый день новом. Наверное, он и сам толком не знает, сколько их у него всего. Красивые галстуки – его маленькая слабость. Как только появляется возможность, обязательно пополняет гардероб. Коллеги за глаза называют его между собой: галстучный король. «Я же с людьми работаю, – оправдывается хирург перед коллегами, – нельзя перед ними в непотребном виде представать». Робу надевает только на операции и на перевязки. Его русые волосы на голове спрятаны под ослепительной белизны накрахмаленным колпаком. Он спокойный и вдумчивый хирург, во все вникает.

Сергей Платов – прямая ему противоположность. Весь в движении, словно ртуть. Хирургический костюм измят, покрыт пятнами крови, йода, и бог знает, чем еще, с чем приходится сталкиваться в своей работе врачу хирургу. Роста он среднего, пухленький, на упитанной мордашке постоянно чернеет недельная щетина, голова обрита наголо. Вечно торопится спасти кому-то жизнь. Орлову постоянно приходится его одергивать, и откровенно тормозить его гипертрофированную хирургическую активность. Иначе вспышка ненужных операций отделению обеспечена…

– Яковлевич, да здесь же сто пудово аппендицит, – недовольно морщится Платов, отходя от больного – неопрятного, плохо одетого мужчины преклонных лет, которого беспокоят боли в животе. – Диагноз ясен. Надо оперировать, – делает он знаки глазами и руками исполняющему обязанности заведующего хирургическим отделением.

– А мне вот не совсем все ясно, – задумчиво произносит Орлов, не обращая внимания на мимику и жестикуляцию своего напарника, тщательно пальпируя живот испуганного пациента. – У вас все боли сразу внизу живота начались? – уточняет он у больного.

– Да, да, все внизу и слева заболело, – кивает побледневший дяденька, переводя испуганный взгляд то на одного, то на другого хирурга, – все внизу! А теперь вот справа как бы болит, а может, и слева. Уже и не пойму толком. Так намяли живот.

– Вася, мы только время тянем, – недовольно шипит в самое ухо Орлову приятель, – анализы скверные: лейкоцитоз, сдвиг влево, температура, чего еще надо?

– Серега, угомонись! Ручонки зачесались? Оперировать не терпится? Пока поставим капельницу, понаблюдаем. Не тянет что-то на аппендикс.

– Ладно, – обреченно вздыхает Платов и отходит от больного. В душе он понимает, что Орлов прав – не укладывается в классическую клиническую картину острого аппендицита болезнь у осматриваемого ими мужичонки. Ну и что? Ведь всем известно, что острый аппендицит самое коварное заболевание. Может под любой маской протекать. Вот во всем Вася сомневается, во всем перестраховывается. А чего тут сомневаться: разрежем – посмотрим. Не аппендицит, ну и ладно. Главное, не пропустить заболевание, а то вон, сколько осложнений после него происходит.

– Что, дружище, пригорюнился, о чем задумался? – не сильно хлопает его по плечу Василий, когда они, закончив осмотр больного в палате, вышли в коридор.

– Думаю, что мы лишь время затягиваем своим наблюдением. Оперировать надо.

– Тебе бы лишь только оперировать, – ухмыляется Василий Яковлевич, – а то, что у мужика живот урчит как трактор «Белорусь» и уже два раза жидкий стул был, ты в расчет не берешь? Кишечная инфекция у него!

– Какая инфекция? С чего ты взял?

– Анамнез лучше нужно собирать и смотреть лучше животик. Вот ты для себя сразу определил, что у больного аппендицит, и ничего другого видеть не хочешь. Я, понимаю, что пока Борисыч в запое, нужно наверстать упущенное. А то, как отойдет, снова на одних крючках висеть станешь.

– А сколько можно уже в вечных ассистентах ходить?! – вдруг, словно порох, вспыхивает Платов, и его лицо становится похожим на перезревший помидор. – Я, между прочим, всего на год меньше тебя работаю, а ты уже и ранение сердца сам ушил и несколько резекций желудка сделал. А я только – пойди, подай, подержи! Этот алкаш ничего не дает мне самому делать. Эх, не был бы он заведующим хирургией, давно бы уже послал его куда подальше!

– Возможно, Лев Борисыч и злоупотребляет алкоголем. Это, безусловно, его огромный минус. Однако, он хороший, а главное, думающий хирург и неплохо разбирается в людях. Он же видит, что ты все время куда-то летишь, сломя голову. Все торопишься, все норовишь наскоряк, да, абы как сделать. А в нашем деле торопись не спеша. И…

– Да ясно все! – грубо перебивает коллегу недовольный собеседник. – Ты у него в любимчиках ходишь, он тебе все и позволяет делать. Ты, когда Греков не в запое, на отделении, почти всегда самостоятельно оперируешь, а я исключительно с ним. У меня только сейчас появилась возможность самому оперировать. А ты меня сдерживаешь.

– Серега, не завидуй, а делай выводы. Ты только что собрался мужика с поносом на стол брать. Представляешь, что будет, если ты больного с дизентерией прооперируешь? Это же ЧП! Хочешь, чтоб отделение закрыли?

– Ну, сразу и закрыли? – Сергей с недоверием посмотрел на Орлова, но тот оставался серьезным и несколько даже суровым.

– Сергей, инфекционные больные должны находиться в инфекционном отделении, в закрытых боксах, чтоб других не заразить. Да что я тебе говорю, ты и сам все знаешь не хуже меня. – Орлов внимательно посмотрел на подрастерявшегося хирурга и, поправив на своей голове накрахмаленный колпачок, пошел в ординаторскую.

– Поглядим, поглядим, что там за дизентерия вылезет, – тихо произнес Сергей. Затем, постояв с минуту в пустом коридоре, развернулся и вернулся в палату, чтоб еще раз осмотреть горемычного пациента. Через час мужичка перевели в инфекционное отделение…..

Сумерки сгустились, перейдя в непроницаемую ночную темень. Только ярко мерцающие в вышине холодные звезды да тонкий, словно нарисованный, желтоватый месяц остались на лишенном облаков небосклоне и подсвечивали путь одиноким припозднившимся прохожим. В городке существовала небольшая проблема – проблема с ночными фонарями: они просто не работали почти все. Дневная жара уменьшилась, вялое колебание воздушных масс лишь слегка взбодрила смертельно уставшего доктора. Сидя на импровизированном сквозняке, Василий Яковлевич продолжал упорно корпеть над ненавистными бумагами. Так уж устроены хирурги: оперировать могут, не покладая рук, без сна и отдыха. А вот как возиться с бумажками, возникают вопросы. Хотя без грамотно заполненной документации сейчас никуда. И с этим фактом приходится мириться.

Добивая последнюю историю болезни, хирург Орлов уже предвкушал свое возвращение домой. Трое суток, проведенных в больнице, давали о себе знать. Василий мечтал скорее добраться до квартиры, принять душ и завалиться спать. Похоже, его желание совсем недалеко от реализации. Боже, как же это здорово чисто вымытому бухнуться на свежевыстиранные простыни. А то от этого продавленного дивана в ординаторской с его хиленькой больничной подушкой уже болят и бока, и шея.

Все! Поставив последнюю точку, Орлов машинально взглянул на часы: 21–30. Еще не так поздно, если не вызовут на работу, а он сегодня еще дежурный хирург на дому, то можно осуществить программу минимум: выспаться.

В больнице, где работал Василий Яковлевич, ночью дежурил всего один врач. Один врач на все отделения. Это мог быть кто угодно, так как дежурили все доктора, работающие в ней. Кроме, разумеется, главного врача и начмеда. Пару раз в месяц дежурил и Орлов. Сегодня службу тащил Борис Михайлович Вяземский – опытный невролог, причем неплохо разбирающийся и в остальных смежных дисциплинах. Он очень редко вызывал хирургов из дома. Справлялся сам. Мог и небольшую рану зашить, и гипс наложить, в случае чего. Как известно, в хирургии экстренная оперативная активность идет полосой: то густо, то пусто. Видимо, черная полоса завершилась. По крайней мере, пока Орлов возился с историями болезни, его ни разу никто не дернул в приемный покой.

Выключив свет в ординаторской, Василий Яковлевич закрыл за собой дверь, негромко позвал постовую дежурную сестру:

– Наталья Петровна, возьмите, пожалуйста, истории болезней.

– Вы все никак не можете уйти домой, – посетовала дежурная сестра, пожилая приятная женщина в тщательно выглаженном халате и колпаке, – трое суток в больнице. Как вы выдерживаете?

– Кому-то надо, – улыбнулся хирург, передавая ей увесистую бумажную пачку. – Как там послеоперационные?

– Василий Яковлевич, вы же десять минут назад их лично осматривали, – расширила от удивления глаза медсестра, принимая от едва державшегося на ногах доктора документы.

– Ой, точно, – хлопнул себя по лбу Орлов и еще раз улыбнулся, – забыл с недосыпу.

– Забыл, – буркнула себе под нос Наталья Петровна, – вы каждые двадцать минут их ходили смотреть.

– Забыл, ой, забыл. Надо идти спать. Все, я зайду прямо сейчас на «скорую» – пускай везут до дома, а то сам, чувствую, не дойду.

– Зайдите, Василий Яковлевич, Конечно, они вас отвезут…

– Ты где шлялся?! – с порога обрушилась на Орлова супруга. По ее разгневанному виду он понял, что назревает скандал. На ее симпатичном, но злом лице блуждала целая гамма противоречивых чувств.

– Я не шлялся, как ты выразилась, а работал, – почти не сопротивляясь, ответил Василий Яковлевич.

– Трое суток работал?! – не унималась жена. – По бабам, поди, шлялся?

– Виля, по каким бабам? Окстись! Не знаешь, кем твой муж работает?

– Я-то знаю, кем мой муж работает, а вот ты знаешь, что дома происходит?

– Послушай, Виолетта, твое это сидение дома явно не идет на пользу. Вышла бы уже поработала, а то от скуки у тебя скоро галлюцинации начнутся.

– Ты считаешь, что я бездельница, да? – поджала бескровные губы Виолетта. – Ты у нас один только работаешь, а я на твоей шее сижу, да?

– Виля, не начинай, я смертельно устал и хочу спать.

– Устал он. Все ясно: нагулялся на стороне, а семья по боку.

– Виля! Перестань! Пожалуйста! Ну как ты можешь так про меня говорить?!

– Могу, – сжала губы жена, и на ее глазах навернулись невольные слезы.

– В конце концов, ты могла бы позвонить, – растерялся Василий Яковлевич, он абсолютно не выносил женских слез, особенно своей супруги.

– Вася, ты забыл, что у нас телефон уже вторую неделю как отключили за неуплату.

– Да, да, – закивал он в ответ, пытаясь, стоя на одной ноге, в глубине прихожей, снять с другой прилипший к ноге туфель.

– На табуретку сядь уже, – тяжко так вздохнула Виолетта, незаметно смахнув слезы кончиком носового платка, и быстро принесла мужу с кухни табурет.

– Зачем она так на меня? – устало подумал Орлов, бухнувшись на табурет. – Ведь она на самом деле добрая.

Тут он вспомнил как в позапрошлые выходные они всем семейством отправились в гости к Платовым. Как по дороге возле городского рынка, гудевшего словно растревоженный улей из-за обилия желающих что-то купить и тех, кто пытался им что-то продать, они встретили необычайно некрасивую девушку. Можно сказать, страшненькую: молодая девчонка имела длинный острый нос, нависавший над верхней губой, маленькую, скошенную нижнюю челюсть. Когда она смеялась, обнажая крупные, как у лошади зубы, они плотным частоколом нависали над нижней губой. А ее большие, сильно оттопыренные уши не могли скрыть жидкие русые волосики на голове, наверное, специально давно не стриженые. Девушка шла рядом с приятной наружности парнем, который ей что-то взахлеб рассказывал, а она в ответ смеялась громким, озорным смехом. Причем проделывала она это настолько естественно, что вылезшие из-под верхней губы зубы ничуть не портили ее в этот момент.

Девушке было так хорошо, и она так искренне выражала свое веселье, что сразу привлекла внимание маленькой дочери Орловых – Машеньки. Девочке через месяц должно было исполниться четыре годика и поэтому она, как и все дети в этом возрасте, отличалась повышенной впечатлительностью и любознательностью.

– Мама! Папа! – тоненьким голоском закричала Машенька, попеременно дергая родителей, которые в этот момент вели ее между собой, держа за ручки. – Смотрите, смотрите, какая страшная тетя идет! Фу-у! Она на Буратино похожа! Только у нее нос еще длиньше, до самой нижней губы достает!

– Маша, ты что такое говоришь? – смутился Василий Яковлевич, осознав, что некрасивая девушка тоже слышала дочкину фразу, обращенную к ней, стараясь поскорее отвести Машеньку подальше от густо покрасневшей тети.

– А что я такого сказала? – растерялась Машенька, с удивлением посмотрев на недовольного отца. – Если она, правда, похожа на Буратино. Но Буратино мальчик, ему можно иметь длинный нос. А тут тетенька. Фу-у.

– Понимаешь, Машенька, нельзя так о людях вслух говорить, – попытался объяснить ей отец, когда они отошли на приличное расстояние от обиженной девушки и остановились под развесистой липой, скрывшей их от посторонних глаз своей шелестящей на ветру изумрудной кроной, – ты этим самым очень обижаешь людей. Да, у человека может быть какой-то дефект внешности, которого он очень стесняется. И обсуждать это при всех, а уж тем более, кричать на всю улицу, является верхом неприличия. Ты уже большая девочка и должна все прекрасно понимать.

– Папа, – девочка вырвала свою руку из руки отца, – ты называешь это дефектом?! Но она же на самом деле похожа на Буратино. Мы же с тобой вместе недавно мультик про него смотрели.

– Машенька, – снова попытался объяснить, что она не права, Василий Яковлевич, но тут его прервала Виолетта.

– Маша, если я еще раз такое услышу, то дам тебе по губам, – грозно сказала мама и приосанилась. – Папа абсолютно прав: так нельзя говорить.

– Буратино! Буратино! Буратино! – с вызовом закричала девочка, вырвав и из маминой руки свою ладошку и недовольно топнув ножкой по пыльной дороге, подняв кверху небольшое серое облако. Жидковатые русые косички с вплетенными огромной величины розовыми бантами потешно запрыгали на ее маленькой головке, как бы дополняя детское недовольство.

Виолетта схватила ее за плечо, развернула к себе и не сильно шлепнула ее двумя пальцами по губам. Девочка вначале заплакала, затем зарыдала, а после и вовсе пустилась в откровенный трагический плач с потрясыванием головки и струящимися ручьями горькими слезами, неудержимым потоком, хлынувшим из обоих глазиков на раскрасневшиеся пухленькие щечки. Ошарашенный и потерявший дар речи Орлов ринулся успокаивать девочку, бросая в сторону жены строгий взгляд. Виолетта, не глядя на них, насупилась и отошла в сторону. Настроение у всех оказалось безнадежно испорченным, и Орловы молча вернулись домой. Отец нес хныкающую и брыкающуюся Машеньку на руках. После пришлось долго извиняться перед гостеприимными Платовыми…

– Мама, ты зачем меня по губкам ударила? – уже дома спросила у Виолетты Машенька, когда высохли слезики, закончились силы, и пропало желание дальше продолжать истерику.

– Чтоб ты крепче запомнила, что нельзя говорить про людей гадости.

– Это детей бить нельзя! – нахмурилась Машенька. – Это непедагогично.

– Иногда надо, – усмехнулась мама, посмотрев сверху вниз на нахохлившуюся дочь. – Тебе папа популярно все объяснил, а ты все равно продолжала себя вести очень гадко. И я тебя не била, а лишь слегка шлепнула по твоим губам, из которых мерзкие слова слетали. Ладно, иди поцелую обиженные губки. – Она наклонилась, погладила Машеньку по головке и мягко прикоснулась к ее губам своими нежными материнскими устами.

– Мама, но она же, эта тетя с длинным носом, в самом деле, очень похожа на Буратино, согласись? – вновь вернулась к зацепившей ее теме Машенька, когда мир был восстановлен и они, прижавшись, друг к другу лежали на диване и смотрели телевизор.

– Понимаешь, Машенька, – Виолетта с любовью посмотрела на дочь, – человек не виноват, что таким родился. Это от него, увы, не зависит. Он может быть некрасивым снаружи, но красивым внутри.

– Как это? – открыла от удивления рот девочка.

– Очень просто. Снаружи он страшилка, а внутри прекрасный и добрый человек. Вот эта девушка, например, которую ты утром обидела. Ты же слышала, как она весело и по-настоящему смеялась. Плохой человек так смеяться не станет. У нее оболочка непривлекательна, а зато душа у нее прекрасная, чистая. Она даже забыла про свою внешность, пока ты ей об этом не напомнила. Помнишь, мы мультик смотрели про Щелкунчика?

– А-а, помню. Им еще орехи вначале кололи. У него был такой большой рот, а потом он оказался принцем. Да?

– Вроде того. Внешность не главное. Главное – внутреннее содержание.

– Так эта девушка, тоже станет прекрасной принцессой?

– Все может быть, – улыбнулась мама. – Ты поняла, что ты была не права?

– Да, мамочка, поняла, прости меня. – Машенька крепко обняла маму за шею и прижалась к ее груди. Затем неожиданно отпрянула и строго добавила: – а детей бить все равно непедагогично.

– Ну и ты, меня прости, погорячилась! – улыбнувшись, ответила мама. – Ты права, детей бить нельзя. Так я тебя и не била. Чуть шлепнула.

Машенька снова прильнула к маме.

– Мама, а ты папу за внутреннюю красоту полюбила? – неожиданно спросила девочка, продолжая обнимать маму.

– А почему ты так решила, разве папа у нас некрасивый?

– Нет, конечно! Глянь, у него нос картошкой и еще присмотрись, какой он волосатый! У него и руки волосатые, и ноги, и грудь, и даже в ушах и носу растут волосы, – перешла она на шепот. – А так он добрый и очень хороший.

Орлов, наблюдавший эту сцену со стороны, чуть не подавился вареником с картошкой, что он, смакуя, в этот момент уплетал, сидя рядом в кресле, положив тарелку с едой на свой оголенный волосатый живот…

Все эта трагикомичная сцена, словно в ускоренной киносъемке промелькнула у Василия Яковлевича перед глазами, пока он, сидя на табурете, стаскивал с себя обувь и краем воспаленного от усталости глаза, наблюдал за женой.

– Вася, – всхлипнула стоящая у входа в зал Виолетта, – а у нас Маша заболела.

– Давно, – напрягся Орлов и с неподдельным испугом посмотрел на жену.

– Что, давно?

– Давно болеет? И что болит?

– Животик у нее болит, температура высокая до 39. С самого утра, часов с шести. Проснулась от болей. Мама моя через Яковлевых передала нам садовой малины. Машка вчера на радостях ее целых три тарелки с горкой стрескала. Болело вначале вверху, теперь все вниз и вправо перешло.

– Что ж ты сразу не сказала, – в сердцах бросил Орлов и, сбросив на пол последнюю туфлю, так босиком, не надевая тапочек, отправился в комнату, где стояла дочкина кроватка.

– Ты руки помой, – уже ему в спину тихо произнесла Виолетта.

Машенька лежала на правом боку, прижав к себе любимого плюшевого зайку размером едва меньше хозяйки, и тихо постанывала. Одеяло было отброшено в сторону, от девочки исходил пылающий жар.

– Папа, ты почему так долго не шел ко мне? У меня животик сильно болит.

– Машенька, я на работе был, – стараясь быть как можно спокойней, ответил Орлов, хотя его всего трясло от навалившегося страха за дочку. – Дай, я посмотрю твой животик.

– Не надо, папа, он так болит, а ты хирург, ты больно будешь смотреть. – Машенька замотала головой и еще сильней прижала к себе игрушку, и вжалась в кровать.

– Ладно, – улыбнулся Орлов, – давай тогда Филю попросим осмотреть Машеньку.

– Филю? А как? Он же зайчик.

– А ты дай его мне, – он протянул руку, – я сейчас пошепчу ему на ушко и расскажу, чего нужно сделать, как правильно осмотреть у тебя животик. Пожалуйста, дай мне Филю. Ты же не будешь возражать, чтоб он осмотрел?

– Нет, не буду возражать, – согласилась девочка и протянула ему теплого, нагретого ее телом зайчика.

– Так, расстегни пижамку, ляг на спинку, покажи мне Машенька животик, – попросил Филя папиным голосом, вставая рядом с больной, слегка потрясывая своими длинными плюшевыми ушами. – Здесь болит? А здесь? – участливо спрашивал зайчик, аккуратно водя своей плюшевой лапкой по детскому животику, удерживаемый ловкой и чувствительной рукой хирурга.

Осмотрев при помощи плюшевого Фили девочку, Орлова самого бросило в жар: очень похоже на острый аппендицит.

Нужно немедленно везти дочку в больницу. Ей необходима срочная операция.

– Вася, а ты не ошибаешься? – сквозь душившие ее слезы с трудом выдавила из себя жена.

– К сожалению, вряд ли, – тяжело вздохнул Орлов и отвернулся, лихорадочно соображая, кто, будет оперировать Машеньку. – Кому можно доверить свою кровиночку?

– Ты даже анализы не сделал, рентген, не знаю, что там еще надо в таких случаях? И сразу оперировать, – стала раздраженным голосом выговаривать ему Виолетта, хотя сама прекрасно понимала, что муж прав.

Она считала его умным и фартовым хирургом. Ей не раз доводилось выслушивать лестные отзывы о Василии не только от знакомых, но и от больных и их родственников, когда она приходила к нему в больницу. Городок у них небольшой, все на виду, все друг про друга всё знают. Народ хвалил хирурга Орлова, несмотря на его молодость. Ей было приятно слышать лестные слова о муже, и она видела, сколько времени он отдавал своей хирургии. Но сейчас, когда болезнь коснулась ее ребенка, ее маленькой Машеньки, она растерялась. Да, она гордилась мужем, его специальностью, тем, что он делал успешные операции людям. Но одно дело, когда он рассекал острой сталью мягкие животы чужим детям, и совсем другое дело, когда хирургический нож занесен над ее собственным ребенком.

– Вася, ты точно не ошибся? – не скрывая текущих по ее красивому лицу горьких слез, еще раз спросила у мужа Виолетта. – Может, все же вначале надо сдать анализы? Пройти рентген? Или еще кому показать?

– Виля, анализы сдадим, обязательно сдадим, и рентген сделаем, – как можно спокойней ответил ей муж, а вот на счет «кому-то еще показать», то… – Он выдержал небольшую паузу: – Тут закавыка выходит. Некому. Ты же не хочешь, чтоб я Платова из дома для осмотра выдернул?

– А Греков? Как же Лев Борисович, ваш заведующий? Он же у вас самый опытный хирург, ты всегда его хвалил.

– Лев Борисович, самый опытный хирург, в данное время пребывает в приличном запое.

– Опять?! Я же, кажется, его позавчера видела на рынке, он был как огурец, мы еще с ним поговорили. Помню, я о тебе спрашивала. Он сказал….

– Виля, ты путаешь, – стараясь быть тактичным, перебил ее Орлов, – это было две недели назад, когда мы в гости к Платовым ходили, он нам по дороге попался. А сейчас Лев Борисович уже неделю как в отпуске и… В общем, он не вариант.

– Да? Разве две недели уже прошло? – Остекленевшими глазами, полными слез, Виолетта посмотрела на мужа. – Скажи, кто, если надо будет резать нашу девочку? Кто ЭТО сделает?

– Виля, – словно от зубной боли поморщился Василий Яковлевич, – сколько раз тебе можно говорить, что свиней режут, а людей оперируют.

– Оперируют, да?! Не режут?! – Ее лицо густо покраснело, а слезы потекли еще сильнее.

– Все, прекрати, пожалуйста, истерику, я иду к соседям, от них позвоню и вызову «скорую». Ты пока сама собирайся и Машеньку одень и обуй.

– Вася, ты обещаешь, что вначале сделают анализы и рентген, – встретила его в дверях наполовину одетая жена, когда он вернулся от соседей.

– Обязательно, Виля. Обязательно все сделаем. Может, я и в самом деле ошибаюсь и у Машеньки ничего серьезного, – попытался улыбнуться Орлов. Но у него как-то неискренне получилось, и жена это сразу заметила. Слезы у нее продолжали капать прямо на пол…

– Все же у нее аппендицит, – покачала она головой, – просто ты меня сейчас пытаешься успокоить.

– Виолетта, прекрати нагнетать тоску, – Василий Яковлевич прижал ее мокрым от слез лицом к своей груди и нежно погладил по растрепанным волосам, – даже если и аппендицит, то все обойдется. Мы как-никак в конце двадцатого века живем. Научились оперировать. Приведи себя в порядок, «скорая» уже выехала. Минут через десять – пятнадцать уже будут у нас.

– Папа, папа! А мы Филю с собой возьмем? А то мне страшно без него? – разорвал наступившую тишину тоненький голосок Машеньки.

– Конечно, возьмем, – Орлов деликатно оторвался от жены, незаметно смахнул рукой выступившую в уголках своих глаз влагу и отправился в комнату к дочери, – кто же будет Машеньку в больнице смотреть?

– А там разве других врачей нет? Только ты один? – растерянно спросила девочка, сидя на мятой кровати и силясь застегнуть платьишко ослабевшими ручками.

– Нет, там много других врачей, но просто Филя уже знает, где у Машеньки животик болит, и подскажет им, – ободряюще подмигнул дочке Орлов, помогая застегнуть вредную пуговку.

«Скорая» подъехала вовремя. Скрипнув тормозами возле самого подъезда и подняв тучу густой пыли, машина замерла в ожидании. Молодая фельдшер Валя со скрипом открыла дверь в кабине со своей стороны и, выглянув наружу, выжидательно посмотрела на окна квартиры Орлова, выходящие к подъезду. Замерший возле окна Василий Яковлевич без удовольствия помахал ей в ответ и, бережно подхватив на руки по-старушечьи сгорбившуюся на кровати и уже полностью одетую и обутую Машеньку, торопливо направился к выходу.

Всю дорогу девочка насупленной букой сидела у папы на коленях, крепко прижимая к себе плюшевого Филю. Она молчала и безучастно смотрела в запыленное окно, думая о чем-то своем, о детском. Мама замерла рядом, устроившись на откидном стуле, и не сводила с дочери покрасневших глаз, нервно теребя в руках мокрый от слез скомканный в тряпочный клубок носовой платок. Один Василий Яковлевич внешне оставался спокойным и безмятежным. Он бережно держал Машеньку обеими руками и, склонив голову к ее прикрытым простым ситцевым платком распущенным волосам, вдыхал запах, исходящий от нее. Сладкий запах парного молока, которым в основном пахнут маленькие дети. Только играющие на скулах желваки и выдавали его душевное волнение.

Орлов вдруг явственно припомнил, как почти четыре года назад, он вот так же ехал в подпрыгивающей на ухабах пропыленной машине и неумело держал на своих затекших руках маленький, наполненный новой жизнью кулек из тонкого шерстяного одеяла в розовом пододеяльнике. А жизнь эта безмятежно спала, прикрыв маленькие глазки тонкими, лишенными ресниц веками и забавно причмокивала мокрыми губками, выделяя клейкую слюну, стекавшую на пухлый почти игрушечный подбородок. Вес 3500, рост 52 – всплыли в памяти, навечно засевшие в головном мозге цифры.

Василий Яковлевич в тот день был и счастлив и растерян одновременно. Счастлив оттого, что наконец оно свершилось: он впервые стал отцом. А растерян, так как понятия не имел, что дальше делать с этим увесисто-мягким кульком. Так и держал он всю неблизкую дорогу от роддома до дома родителей Виолетты в деревне, не меняя положения рук, дорогую ношу. И когда не скрывавшая своей радости теща попросила передать Машеньку ей, пока он выбирался из машины наружу, то не смог этого сделать, так затекли руки. Еле приняли от него сверток с малюткой, и он после долго разминал ставшие чужими конечности.

Теперь малютка подросла, уже сидит, а не лежит. И везет он ее под острый нож. Ух! Сердце у Василия Яковлевича вновь сжалось, и он еще сильней прижал к себе девочку.

– Папа, ты чего так меня сжал, – пропищала Машенька, – как медведь. Вон и Филю тоже сдавил, у него аж ушко одно набок свернулось.

– Извини, доченька, – заморгал он, пытаясь стряхнуть с век предательские капли, – это чтоб вы не упали.

– Не упадем! Не переживай! – на редкость спокойным голосом ответила Машенька. – Долго еще ехать?

– Скоро уже приедем.

По дороге заехали и забрали из дома лаборантку – шумную веселую девушку Надю. Она только второй год работала в больнице и поэтому еще не успела растерять весь запас энергии, заложенный в ней природой.

– Доброй ночи, Василий Яковлевич, – бойко затараторила Надя, щурясь от яркого света электрической лампочки, горевшей в салоне «скорой». Впорхнув вовнутрь из кромешной ночной темноты, она не сразу сообразила, что хирург здесь не один, – что случилось, не знаете? Чего нас дернули?

Орлов вяло поздоровался с заспанной лаборанткой и как мог, в двух словах, объяснил ей, что произошло. Надя опешила, окончательно проснулась, и, разглядев замершую на руках у папы Машеньку с прижатым плюшевым зайчиком, и окаменевшую Виолетту, с сочувствием покачала головой.

Виолетта неплохо знала Надю. До рождения дочери, до декретного отпуска, она работала в той же больнице фельдшером-лаборантом вместе с Надиной мамой – Александрой Поликарповой. И еще будучи школьницей Надя часто забегала к матери и вникала в тонкости профессии лаборанта. После окончания школы совершенно без нажима со стороны родителей, она пошла по маминым стопам.

Виолетта не торопилась выходить на работу в больницу, справедливо считая, что задаром не стоит так рвать себя. На то муж имеется. А занималась исключительно дочерью. Однако, ее часто приглашали обратно в лабораторию, так как Виолетта Орлова слыла грамотным, а главное, добросовестным лаборантом. Ее анализам всегда можно было доверять. Все сложные рутинные методики она выполняла на совесть, не позволяя себе писать результаты на глаз.

– Ой, Надюшка, как хорошо, что ты сегодня дежуришь на дому? – вдруг встрепенулась она, когда машина продолжила свой путь. – Дай, я сама Машеньке анализы сделаю.

– Не доверяете? – Улыбка чуть тронула пухлые губы девушки.

– Нет, не в том дело. Ты пойми, это же наша доча.

– Что вы, Виолетта Сергеевна, – зарделась Надя, – я все понимаю. Это я так, сдуру сболтнула. Извините. Конечно, делайте. Я вам помогу. Вы сами кровь у нее возьмете?

– Сама, – кивнула Виолетта.

– Кровь?! Это у кого кровь будут брать? – насторожилась девочка. – У меня?

– У тебя, – мягко погладил ее по головке папа. – Не бойся, это не больно.

– Пальчик надо колоть? – проявила осведомленность Машенька. – Скажи, надо?!

– Маленькая, надо, – подключилась к разговору мама. – Но больно, правда, не будет, только, как комарик в пальчик укусит. Тебя же кусали комарики? Помнишь?

– Кусали, – поморщилась девочка, – больно было. – А можно, Филя за меня анализ сдаст?

– Филя? – Мама растерянно посмотрела на мужа.

– Можно, – улыбнувшись, нашелся Орлов. – Филю в лапку уколем, если ему больно не будет, то и ты дашь. Договорились?

– Да, хитренький какой, – стала серьезной Машенька, – я и так знаю, что Филе больно не будет, он же игрушечный.

– Добро, тогда я дам! – отважно заявил Василий Яковлевич. – И если не закричу, то ты следующая. Идет?

Договорить не успели, так как автомобиль затормозил у дверей здания «скорой помощи», выполняющей в ночное время функции приемного покоя. Одинокая, но очень яркая лампочка над входом в «скорую» отлично освещала прилегающую территорию. «Скорая» стояла отдельным двухэтажным зданием в самом начале больницы, почти у самого въезда и соединялась с остальными отделениями узкими одноэтажными коридорами из белого кирпича с окнами.

Орлов открыл дверь машины и первым, не торопясь, вылез наружу с Машенькой на руках. У входа в здание стоял дежурный врач-невролог Вяземский и нервно теребил свою «академическую» с проседью бородку. Прищурившись, он увидел идущего к нему Орлова и сделал шаг навстречу:

– Иваныч, что там у тебя стряслось? Мне сказали, что ты срочно запросил «скорую»?

– Да, вот, Машенька приболела. – Он повернулся чуть влево, и Вяземский смог разглядеть лицо девочки.

– Привет, Машунька, что с тобой? – Девочка не ответила, а лишь сильней прижалась к папе, продолжая держать Филю руками.

– Похоже, аппендицит, – тихо произнес Орлов, стараясь не глядеть на подошедшую сзади жену.

– Вот те на-а-а, – протянул Борис Михайлович, – чем помочь?

– Да чем ты поможешь? Сейчас сдадим анализы, а там дальше видно будет, – слукавил Орлов. Он и без анализов понимал, что у девочки приступ острого аппендицита и ее необходимо срочно оперировать. Это лишь затягивание времени, больше для успокоения жены. Ей нужно дать какое-то время, чтоб понять, что операция неизбежна.

Зашли на «скорую», никто из дежуривших в ту ночь сотрудников не спал. Все вывалили в коридор посочувствовать.

– Василий Яковлевич, может, еще все образуется? – попыталась его утешить старший фельдшер смены Маргарита Петровна, добрая полная женщина, сама бабушка двух таких вот Машенек.

– Посмотрим, – не глядя ни на кого, процедил хирург.

Он отнес Машеньку на второй этаж, где располагалась лаборатория, и бережно усадил на стул, поданный Надей. Девушки скрылись в кабинетных недрах, а папа с дочкой остались наедине.

– Папа, ладно, не сдавай кровь, – серьезным голосом попросила девочка. – Я сама сдам.

– А не испугаешься?

– Нет, справлюсь. Ты только Филю подержишь, когда мама станет пальчик мне колоть.

– Ну, папа, покажи, какой ты смелый, – наигранно бодрым голосом попросила подошедшая Виолетта, неся перед собой деревянный штатив с пробирками и длинными узкими трубочками с нанесенными на них делениями. – Давай свой пальчик.

– Мама, не нужно папу колоть! – вскрикнула Машенька, приподнявшись со стула. – Коли сразу меня!

– Да? – заметно растерялась мама.

– Не нужно колебаться. Если боишься, попроси Надю, – шепнул ей на ухо папа.

– Зачем же Надю, – побледнела девушка, – сама справлюсь. Машенька, дай маме левую ручку.

В воздухе запахло спиртом, быстро мелькнула рука Виолетты. Девочка ойкнула и тут же замолчала. Виолетта принялась грушей через градуированную трубочку набирать из кожного прокола кровь. Василий Яковлевич отвернулся, продолжая держать в руках немого Филю.

Пока жена делала анализы (сдали еще и мочу), Орлов отнес девочку в смотровую комнату на первый этаж. И на кушетке еще раз при помощи незаменимого Фили осмотрел живот дочери. Картина складывалась безрадостная: аппендицит.

– Вася, можно тебя, – в комнату, где на покрытой красным дерматином кушетке сидели и о чем-то тихо разговаривали отец с дочкой, заглянула Виолетта. – Анализ крови просто ужасный: лейкоцитоз до восемнадцати и пятнадцать палочкоядерных. Вася, что же делать? Может, еще рентгенлаборанта вызвать? Давай рентген еще сделаем?

– Виля, какой рентген? Рентген чего? У Маши аппендицит! Ты понимаешь? Надо срочно оперировать, – спокойно ответил муж и посмотрел на красное, зареванное лицо супруги. – Иди, умойся, негоже перед Машей с таким лицом дефилировать.

– Я понимаю, что надо. А кто будет?

– Я!

– Ты?! – Виолетта подняла на него полные слез глаза. – Сам?

– А есть варианты? Платову я не доверю, ему еще учиться и учиться. Лева в полном ауте. Остальные все в отпуске, и их нет в городе. Кто, Виля?

– Но это же наша Машенька. – Слезы снова градом покатились из ее набухших ресниц.

– Вот поэтому и буду сам оперировать, – твердо произнес Василий Яковлевич. – Возьми себя в руки. Умойся и иди к дочери. Сейчас вас в палату определим, а я пойду пока оперблок собирать. Не корми и не пои ее.

– Вася, а ты не боишься? – Она взяла его за руку, и Орлов почувствовал, как ее всю потряхивает.

– Ты же не боялась ей пальчик колоть?

– Сравнил – пальчик и живот резать.

– Виля, опять ты с этим «резать»?!

– Вася, но она же такая маленькая. – Всхлипывая и трясясь всем телом, Виолетта прижалась к мужу.

– Виля, успокойся. Все будет хорошо, – Орлов погладил жену по голове и спине, – пожалуйста, возьми себя в руки и иди к Машеньке. Она там одна сидит.

Скажи мне честно, – жена чуть отстранилась от него и посмотрела в лицо заплаканными глазами, – ты не боишься оперировать собственную дочь?

– Боюсь! Очень боюсь! Не меньше тебя! Но другого выхода нет.

– Иваныч, что определился? – участливо поинтересовался доктор Вяземский, когда Орлов зашел в диспетчерскую «скорой» и попросил собрать операционную бригаду.

– Определился, буду оперировать.

– Буду?! – Вяземский даже соскочил с дивана, где до этого так удобно сидел, читая какую-то пухлую книгу в потертом переплете. – Ты хочешь сказать, что ты сам будешь оперировать свою Машу?

– Да, Михалыч, буду сам оперировать.

– Погоди, ты же знаешь нашу медицинскую присказку: «Бойся рыжих и своих».

– Знаю, но у меня нет выбора. Те из хирургов, кому бы я мог доверить свою дочу, к огромному сожалению, в отпуске.

– А как же Греков? Он же тут, в городе. Давай его привезем?

– Ни в коем случае! Лева сейчас кривой как турецкая сабля.

– А, может, и не кривой?

– Тогда безнадежно больной. Он вчера прилично поддал. Все, Михалыч, вопрос решен. Я иду в хирургию.

– Что от меня надо?

– Проконтролируй, пожалуйста, чтоб как можно скорей доставили операционную бригаду: анестезиолога, анестезистку, операционную сестру и операционную санитарку.

– А тебе кого в ассистенты-то привести?

– Никого не нужно. Вдвоем с сестрой прооперирую.

– Иваныч, давай хоть Платова из кровати выдернем. Тут такое дело, а он дрыхнет.

– Пускай дрыхнет. Это моя дочь, а он трое суток нормально не спал. Пускай хорошенько выспится, завтра, – тут Орлов поднял глаза на часы, висевшие на стене диспетчерской, показывавшие две минуты первого, и поправился, – вернее, уже сегодня, нам потребуется его свежая голова.

– Так ты тоже трое суток оперировал? Как же ты?

– Ну, значит, мне не повезло, – устало развел руками Василий Яковлевич. – Пускай хоть один из нас сегодня на работе будет огурцом.

Работники «скорой помощи», отвечавшие за сбор операционной бригады в ночное время сработали на «отлично»: через двадцать минут все были на месте. Машеньку с мамой поместили в отдельную двухместную палату. Но Виолетта категорически отказалась занимать вторую койку. Так и осталась лежать рядом с дочкой, прижав ее к себе. Машенька не проявляла видимого беспокойства, принимая все происходящее как должное..

– Мама, а папа тут работает?

– Тут, – еле выдавила из себя Виолетта.

– Он тут людей оперирует?

– Оперирует.

– И меня тоже сейчас прооперирует?

Мама не смогла ответить – соленые слезы душили и текли по щекам, и лились на футболку. В палате царил полумрак, и Машенька не сразу заметила мамино состояние. Несколько горячих слезинок упало на лицо девочки, и она удивленно произнесла:

– Ты что, плачешь?

– Нет.

– Но оно соленое! Это слезы! Мама, по-моему, ты плачешь?

– Тебе показалось. Мне тут в глаз что-то попало.

– Мама, не плачь, папа хороший хирург. Он сделает все замечательно. – Девочка взяла висевшее в изголовье на дужке кровати полотенце и стала вытирать им мамино лицо.

– Да, папа хороший хирург, – вздохнула Виолетта и с благодарностью посмотрела на свою мужественную дочь.

Минут через пять двери в палату широко распахнулись. И Машенька увидела, как ее папа, уже в синей медицинской робе и в синем колпаке толкает перед собой каталку, накрытую белой, пахнущей чем-то вкусным, большущей простыней.

– Ну, что, девочки, не заскучали? – наигранно бодрым голосом спросил папа.

– Папа, папа, ты, где был?

– Я переодевался, готовился.

– Уже пора? Может, еще посидим? – упавшим голосом спросила Виолетта, с надеждой посмотрев на решительно настроенного мужа.

– Девчонки, привет! Все будет хорошо! Раньше сядешь – раньше выйдешь! – громко сказал из-за спины грубоватый мужской голос.

Виолетта узнала Семена Игоревича Топоркова – анестезиолога. Он был лет на пять старше ее мужа, но они дружили семьями, и Виолетта даже приятельствовала с его женой Ниной. А их младшая дочка Вера ходила в садик в одну группу с Машенькой.

– О-о, дядя Семен! И вы здесь? – улыбнулась девочка, приподнимаясь на кровати. – Смотрю, папа всех собрал.

– Разумеется, кто же тебе еще, кроме меня, даст наркоз? – Семен Игоревич оттеснил Орлова в сторону, подошел к кровати и сел возле нее на корточки. – Ты давно ела, пила?

– Да ничего она не ела и не пила, – усталым голосом за дочь ответила мама.

– Тогда дайте, я ее осмотрю, послушаю. После пускай сходит посикать. – Анестезиолог склонился над девочкой. – Ты в туалет хочешь?

– Не знаю, – пожала плечами Виолетта и посмотрела на маму.

– Ты не на маму смотри, а сама подумай. Сейчас я тебя усыплю, а ты описаешься, что твой Степашка скажет? – Топорков кивнул в сторону зажатого между мамой и дочкой плюшевого зайку.

– Он не Степашка! Он – Филя!

– Ах, извини! Филя! Ты хочешь, чтоб твой Филя смеялся над Машенькой, говорил: ой, она описалась.

– Ладно, я схожу в туалет. Где он тут у вас?

Анестезиолог осмотрел Машеньку, выслушал фонендоскопом грудную клетку, ощупал горло и попросил высунуть язык. Закончив осмотр, посторонился, дал пройти маме и дочке в дамскую комнату. Когда они вышли из палаты, повернулся к стоящему у каталки Орлову:

– Иваныч, ты как?

– Нормально, – грустно ответил Орлов.

– Не боишься?

– Есть маленько?

– Да-а-а, дела. Ничего, я буду рядом. Дам наркоз в лучшем виде.

Когда женская половина семьи Орловых вернулась в палату, Машеньку раздели до трусиков, и она сама, с кряхтением, поддерживая животик, залезла на каталку. Василий Яковлевич накрыл ее простыней, подложил под голову подушку и начал выруливать в коридор.

– Подождите! Филю забыли! – закричала девочка, присев на каталке.

Доктора переглянулись между собой, и папа передал Машеньке точно в руки забытого на кровати плюшевого зайку. Девочка крепко прижала к себе Филю, тяжело вздохнула и закрыла глаза. Взявшись за ручки каталки почти одновременно они, молча, медленно покатили девочку прямо по коридору к дверям, ведущим в операционную. Виолетта тихо сползала по стене на пол и, не глядя, плюхнувшись прямо на покрытый серым линолеумом пол, зашлась в беззвучном плаче.

– Ну, будет, будет, – погладила ее по плечу дежурная медсестра Наталья Петровна, что вы так убиваетесь. – Ваш муж отличный хирург. Сколько он уже этих самых операций сделал, сколько деток спас. И все без осложнений, слава богу. Он и мою внучку в прошлом году оперировал, все замечательно. Дай Бог ему здоровья! Встаньте с пола, простудитесь! Пойдемте лучше в палату, сядете на кровать.

– Но она же еще такая маленькая, – всхлипнула Виолетта, усаживаясь на кровать, поддерживаемая с боков отзывчивой медсестрой.

Когда Машеньку вкатили в операционную, и каталка остановилась перед операционным столом, тут девочка и открыла глаза и сразу же зажмурилась вновь. Так ярко и ослепительно показалось ей внутри этой загадочной и пугающей комнаты. Чистый холодный свет, отражаясь от многочисленных кубиков белого кафеля, которым были обложены стены операционной, заставлял цепенеть и приводил в трепет. Девочка впервые за этот долгий вечер по-настоящему растерялась.

– Не бойся, Машенька, – пришел ей на помощь приятный женский голос.

Она медленно открыла глаза, свет уже не так сильно бил в лицо, и девочка увидела склонившуюся над собой незнакомую женщину в белом колпаке и медицинской маске. Были видны только ее добрые серые глаза и пушистые брови.

– А где папа? – растерянно, спросила девочка, продолжая сжимать зайку и боязливо оглядываясь по сторонам.

Но папы нигде не было видно. Только эта добрая тетя возле нее, дядя Семен, колдовавший возле какого-то аппарата и еще одна тетя в белом и в маске, что-то перебиравшая на небольшом столике возле огромного, в рост человека окна.

– А папа моет руки, он сейчас придет. А ты пока перелазь вот на этот стол. – Только сейчас девочка заметила длинный и блестящий стол, похожий на каталку без ручек.

– А что, папа руки запачкал, чего он их моет? – поинтересовалась Машенька, укладываясь спиной на операционный стол.

– Запачкал, поросенок, – подмигнул ей подошедший дядя Семен.

– Мой папа не поросенок, – надула губки девочка.

– Хорошо, хорошо, не поросенок, – согласился дядя Семен. – Сейчас он придет. А ты пока отдай Филю тете Марине, – он кивнул на добрую медсестру в маске, и подыши вот в эту масочку. Там сейчас вкусным запахнет.

Анестезиолог поднес к лицу Машеньки некую штуку, похожую на виденный ею раньше респиратор, в котором рабочие красили забор возле их детского садика. От штуки шел толстый ребристый шланг куда-то в сторону дяди Семена. Машенька приподнялась на локтях, чтоб проследить весь путь странного шланга, но дядя Семен положил ей на грудь свою большую волосатую руку и тихо сказал:

– Все, Машуля, дыши маской.

Девочка легла обратно на стол, похожая на респиратор маска плотно облегала ее лицо, и сладковатый незнакомый запах стал наполнять ее носик. Кто-то аккуратно вытащил Филю из ее слабеющих рук. Машенька попыталась воспротивиться этому. Попыталась приподняться и открыть глазки. Но руки уже не слушали ее, а глазки не захотели открываться. Она погрузилась в глубокий и ровный сон.

– Василий Яковлевич, пациент спит, – ровным голосом сообщил вошедшему в операционную хирургу анестезиолог. – Можете оперировать.

– Да, да, – закивал Орлов, всовывая намытые руки в просторные рукава стерильного хирургического халата, – спасибо.

– Даю обработать. Спирт, – сообщила операционная сестра, привычно дав в руки хирурга корнцанг с зажатым на конце влажным тампоном.

– Спасибо, – дрогнувшим голосом ответил доктор, берясь за инструмент.

Негнущейся рукой он тщательно трижды обработал спиртом до боли знакомый и такой беззащитный животик, пухленьким комочком возвышающийся над стальной громадой операционного стола.

– Какая же она маленькая? – мелькнуло у него в голове. – Еще столько места остается, еще одну такую Машеньку можно поместить.

– Доктор, с вами все хорошо? – услышал он где-то совсем рядом чуть взволнованный голос.

– Да, не беспокойтесь, я в полном порядке, – машинально ответил Орлов и посмотрел, кто говорит: операционная сестра Ольга внимательно следила за его действиями. – Оля, накрываемся!

Сестра подала стерильные простыни, и хирург ловко отгородил операционное поле, оставив неприкрытым только небольшой квадратик кожи в правой подвздошной области. Ольга подала блеснувший серебром под светом бестеневой лампы острейший скальпель.

– Можно? – Василий Яковлевич взял скальпель и вопросительно посмотрел на анестезиолога.

– Начинайте!

Сколько раз он проделывал это за свою жизнь? Сколько раз он вот так вот острым металлом рассекал беззащитную чужую плоть? Десятки, сотни, тысячи раз? Нет, пожалуй, тысячи еще рано говорить. Наверное, придет когда-то время, когда он вправе будет сказать и тысячи операций. А пока… А пока нужно рассечь плоть собственной дочери, маленькой Машеньки.

Орлов еще учась в институте, читал о хирурге из Питера Рогозове, который в 1961 году сам себе удалил аппендикс. У того не было выбора. Он находился в Антарктиде на длительной зимовке и других врачей за многие километры просто не было. Человек хотел жить и выполнил себе аппендектомию.

Василий Яковлевич с ребятами тогда спорили до хрипоты: трудно это или нет. И есть ли что трудней? Теперь он твердо уверен, что есть. Если б была возможность поменяться с Машенькой местами, то он, не задумываясь, сделал бы это. Да, он сам себя бы прооперировал, лишь бы не касаться дочери. Как ее оперировать? Как?!

– Девочка пять минут как в наркозе, – тихим вкрадчивым голосом вывел хирурга из оцепенения анестезиолог, – приступай. Дышать фторотаном не совсем полезно для здоровья.

– Начинаю, – выдохнул Василий Яковлевич и поднес лезвие скальпеля к маленькому квадратику кожи, белевшему между голубой тканью стерильных простыней.

Отточенными, выверенными годами движениями он ровно в намеченном месте рассек ножом мягкую на ощупь кожу, быстро погружаясь в такую податливую детскую плоть. Отец почувствовал, как с каждым нажимом на нож в его сердце отдается острейшая боль. Он знал, что его девочки сейчас не больно. Она тихо и мирно спала, но боль за его грудиной была другого рода.

Собрав всю свою волю в кулак, сжав до слышимого скрипа зубы, он продолжил операцию. Не встретив сопротивления, он уверено проник в брюшную полость. Мутный выпот, рыхлые сгустки фибрина встретили его внутри. Черт! Начался перитонит. Руки чуть завибрировали, но он снова заставил себя успокоиться и живо отыскал купол слепой кишки, где располагался червеобразный отросток. Облаченными в тонкие перчатки пальцами привычно нашел воспаленный орган. Вот он, собака! Дальше дело техники. Через минуту аппендикс – толстый, длинный, неестественно багрового цвета рудимент слепой кишки, покрытый гноем и фибрином, полетел в тазик.

– Пока в формалин не замачивайте, после гляну, что в нем, – сопроводил каким-то чужим голосом свои действия Василий Яковлевич.

– Ух ты, какой красавец! – удивленно покачал головой Семен Игоревич. – Флегмона?

– Флегмона. Натуральная. Местный перитонит. Придется поставить дренажную трубку.

– Ну, что делать, – с пониманием отозвался Топорков.

Хирург удалил отсосом выпот, помыл ложе отростка антисептиком и через отдельный небольшой прокол в коже, ниже операционной раны, установил в полость живота специальную силиконовую трубочку, подшив ее узловым швом.

– Все, зашиваемся, – уже с радостью сообщил коллегам Орлов, ощущая, как холодный пот непрекращающимся ручьем течет между лопаток. – На кожу викрил.

– Вы что, хотите зашить косметическим швом? – удивилась операционная сестра.

– Хочу. Дайте атравматику и с режущей иглой, да, желательно, самую тонкую.

– Василий Яковлевич, – замялась сестра, – но вы же сами всегда говорите, что при перитонитах не нужно никакой косметики накладывать. Рана же может нагноиться.

– Может, – согласно кивнул Орлов, аккуратно зашивая брюшину, не отрывая напряженного взгляда от операционной раны, – а я все же рискну. Из всякого правила есть исключения.

– Василий, ты не горячись, – подал голос анестезиолог, внимательно следивший через его правое плечо, за ходом операции. Выпот-то в животе и в самом деле нехороший. Негоже от канонов отступать.

– А гоже свою собственную дочь оперировать в полночь, не спав нормально четвертые сутки подряд? – еле сдерживая себя, процедил сквозь зубы Орлов.

– Ладно, не нервничай, – Топорков почесал переносицу и отошел от операционного стола в сторону, – твоя же дочь. Мы же все как лучше хотим.

– Вот именно, что моя, – уже примирительным тоном ответил Орлов, приступая к наложению внутрикожного косметического шва. – Поэтому и рискну. В случае чего распустить швы недолго. К тому же, я все хорошо помыл и после операции назначу Машеньке антибиотики.

– Все равно, рисковый ты мужик, Орлов, – покачал головой Семен Игоревич.

– Самый риск был, когда я операцию начал, – вздохнул Василий Яковлевич.

– Дай-то бог! Дай-то бог!

– Все! Конец операции! Всем спасибо! – громко объявил хирург, закончив с шитьем кожи и обрезая оставшуюся нить ножницами.

Сестра помогла закрыть послеоперационную рану наклейкой, и Василий Яковлевич, стянув с уставших рук мокрые от пота перчатки, первый раз оторвал глаза от живота Машеньки, поднял голову. Присмотревшись к циферблату висевших напротив часов, Орлов убедился, что они не стоят, вон секундная стрелка равномерно отмеряет свой ход. Двадцать минут прошло с того момента, как сделал первый разрез. Он оперировал всего двадцать минут, а показалось, что прошла целая вечность.

Анестезиолог убрал от лица девочки наркозную маску. Вот дернулись прикрытые белой простынею ножки, вот она заелозила залепленным наклейкой животиком и потянула правую ручку к ушитой ране.

Пока будили девочку, Орлов вышел в предоперационную и, держа препарат пинцетом, ножницами разрезал удаленный аппендикс вдоль. Весь его просвет был плотно забит крупными косточками от малины. Угостили девочку малинкой, – криво ухмыльнулся он и вернулся в операционную.

– М-мм, больно, – не открывая глаз, произнесла Машенька, стараясь нащупать больное место.

– Сейчас мы тебе укольчик сделаем, – улыбнулась сестра-анестезист и медленно ввела в установленную в левый локтевой сгиб девочки капельницу лекарство.

– А где мама? – открыла глаза Машенька.

– Мама в палате, – поспешил к ней Орлов. – Сейчас я отвезу тебя к ней.

– А что уже сделали мне операцию?

– Да, Машенька, уже сделали, все хорошо. Едем к маме. – Василий Яковлевич поцеловал дочку в наморщенный лобик и помог Топоркову подкатить к операционному столу каталку.

– Папа, а я ничего не почувствовала. Я спала?

– Спала, спала, держи меня крепко за шею, а я тебя сейчас переложу на каталку.

– Я сама. Ой, больно. Тут операцию сделали? – Девочка указала на наклейку в правой подвздошной области.

– Тут, – выдохнул Орлов и, подхватив девочку обеими руками, аккуратно перенес ее со стола на каталку, – потерпи, маленькая, потерпи.

– А где Филя? Филя? – капризным голосом спросила Машенька.

Ей отдали Филю, девочка тут же прижала игрушку к себе и что-то тихо-тихо зашептала плюшевому зайчику на его длинное свесившееся на бок ушко. Хирург и анестезиолог дружно взялись за ручки каталки и, не торопясь, покатили ее на выход.

Стоит ли говорить, что когда они завезли Машеньку в палату, на Виолетте к тому моменту не было лица. Она так и продолжала сидеть на краю кровати, словно каменное изваяние, крепко сжав кулаки и шепча про себя молитвы. Когда двери в палату распахнулись, и каталка с девочкой въехала во внутрь, на ее заплаканном лице промелькнула тень тревоги и ужаса.

– Виля, все хорошо, – с ходу предупредил ее муж, стараясь придать своему уставшему лицу подобающий вид. – Операция прошла нормально.

– Мама, я спала, и ничего не было страшного, – улыбнулась Машенька, увидав вскочившую с кровати маму. – А ты что, все это время плакала? – нахмурилась девочка.

– Нет, что ты. Это мне просто соринка в глаз попала.

Орлов бережно перегрузил дочку на кровать вместе с неразлучным Филей, поправив подушку, приложил к ране резиновую грелку со льдом:

– Пускай минут сорок полежит, если сильно холодно станет, убери.

– А зачем лед? – вытянула шею Машенька, рассматривая грелку со льдом на своем животе.

– Чтоб кровь не шла, и животик не болел.

– А он и так не болит.

Побыв с семьей еще минут десять и убедившись, что с его девушками все полном порядке, Орлов отправился в ординаторскую писать историю болезни. Семен Игоревич стоял у распахнутого настежь окна и нервно курил, выпуская едкий серый дым на спящую улицу. Яркий лунный свет от широкого месяца освещал его попыхивающее сигареткой лицо.

– Ты чего без света стоишь? – спросил Василий Яковлевич, щелкнув выключателем.

– А чтоб комары не летели. Они, кровососы, на свет знаешь как летят?

– Ты бы шел курить в другое место, а то здесь и так дышать нечем.

– Извини, Иваныч, нервы, – виноватым голосом ответил Топорков, гася окурок. – Не каждый день, знаешь, приходится давать наркоз отцу, оперирующему своего собственного ребенка. Я вот тут думал, и никак не смог вспомнить, чтоб кто-то из великих так поступил. Да и просто из известных мне лично хирургов. А ты слышал?

– Я тоже думал над этим, – оторвался от бумаг Орлов, – мне не известны хирурги, оперировавшие своих собственных детей. Знаю только, что Бильрот оперировал свою маму.

– Это какой Бильрот? Тот, что резекцию желудка предложил?

– Ну, предложил не он. До него уже пытались выполнить эту операцию Пеан и Редигер. Однако, больные у них умерли. А Теодор Бильрот первым выполнил удачную резекцию желудка, включая свою мать.

– О как?! Это за что же он так старушку-то невзлюбил?

– У нее был рак выходного отдела желудка со стенозом. Не могла есть. Он сделал ей операцию у себя дома ночью под хлороформным наркозом и тем самым продлил жизнь почти на год.

– Круто? А что его ночью да еще дома приспичило оперировать? В больницу-то слабо было отвезти? Он же там какой-то крутой профессор был.

– Крутой. У него своя клиника в Вене имелась, много учеников. Сложно сказать, что его сподвигло на такой, скажем прямо, категорический шаг.

– А может, это все байки? Ты откуда такую информацию почерпнул?

– Возможно, и байки. Читал где-то. А где точно читал – сейчас вот не вспомню. Он и Пирогова консультировал, когда тот раком заболел, и Некрасова лечил, когда тот от опухолевой непроходимости погибал. Специально приехал для этого из Вены на поезде в Санкт-Петербург.

– То же ночью прооперировал?

– Об этом история умалчивает. Известно, что у Некрасова была стенозирующая опухоль прямой кишки. Кал почти уже не отходил, опухоль перекрыла просвет органа, проросла в крестец. Поэт жестоко страдал: мало пил, почти ничего не ел, живот раздуло как барабан. Лечившие его доктора как-то умудрялись заводить эластичный зонд в кишку выше опухоли, опорожняли ее и на время приносили облегчение больному. Николай Алексеевич долгое время отказывался от операции. Когда совсем стало невмоготу, пригласили Бильрота.

– Странно, – анестезиолог с недоверием посмотрел на Орлова, – а как же его удалось уговорить приехать из Вены в Питер? Он был поклонником творчества Некрасова?

– Он был поклонником творчества композитора Брамса, а насчет Некрасова не знаю. Его сестра заплатила Бильроту 15 тысяч прусских марок за приезд – огромные деньги по тем временам. Наверное, поэтому и приехал.

– И что он сделал, раз опухоль была неоперабельная?

– Ну, по нашим современным представлениям, ничего сверхъестественного: вывел колостому. Кал стал отходить в мешок. Некрасов после операции еще почти восемь месяцев протянул.

– Да, Василий, какие ты интересные вещи читал. – Топорков с еще большим уважением посмотрел на Орлова. – Извини, я тебя отвлекаю?

Ответить хирург не успел, так как на столе неожиданно зазвонил телефон, чуть наморщив лоб, Василий Яковлевич двумя пальцами снял трубку и поднес ее к уху. Внимательно выслушав говорившего, он ответил, что через пять минут подойдет.

– Что там случилось? – встрепенулся анестезиолог. – Со «скорой» звонили?

– Со «скорой», – кивнул в ответ Василий Яковлевич, – привезли ребенка с подозрением на острый аппендицит. Пойду сейчас, посмотрю. Ты пока домой не уезжай, вдруг понадобишься.

– Так, а чего? Пошли вместе сходим и глянем. Если есть что, – останусь, а нет – домой рвану. Уже почти два часа ночи.

Ребенок оказался на голову выше мамы – желчной, очень дерганой женщины, лет тридцати шести. Она сразу же обрушилась на вошедших в смотровую комнату приятелей с кучей упреков: у ребенка сутки болит живот, они уже сорок минут как здесь, на «скорой» сидят, а кроме как осмотра дежурного врача-невролога и сдачи анализов, их ничем не утешили.

Хирург Орлов не стал спорить, а вежливо попросил маму выйти в коридор и тщательно опросил и осмотрел малыша: шестнадцатилетнего рослого парня под метр девяносто ростом и с черной густой щетиной на розовых щеках.

– Нужно оперировать. Аппендицит, – кратко изрек Орлов, вставая с кушетки, где только что закончил осмотр парня. – Ты согласен?

– Надо, так оперируйте, – пробасил акселерат, заправляя рубаху в штаны.

– А вы меня спросили?! – словно фурия ворвалась в кабинет мать мальчонки. Она стояла за дверью и через щель контролировала процесс общения с ее дитятком.

– Только собирался с вами поговорить, – повернулся к ней лицом Орлов, – вы меня опередили.

– Вы считаете, что непременно нужна операция? – расширила ноздри мама мальчика, кидая недовольный взгляд то на стоящего перед ней хирурга, то на облокотившегося о стеклянный шкаф с лекарствами анестезиолога, то на своего спокойно поднимающегося с кушетки сына.

– При лечении острого аппендицита только одно средство хорошо: срочное оперативное вмешательство.

– А вы уверены, что у него именно аппендицит?!

– Уверен.

– А что с анализами? Вы анализы хоть смотрели? – не унималась мама.

– Послушайте, у вашего ребенка острый аппендицит, анализы я смотрел, они плохие, надо оперировать, – с трудом ворочая от нечеловеческой усталости языком, выдавил из себя Василий Яковлевич. – Он несовершеннолетний, поэтому формально нам нужно ваше согласие.

– А кто его будет оперировать?

– Я, если согласитесь.

– Подождите, как вы? – Мама приблизилась к Орлову и втянула в себя припудренным носиком воздух. – А мне кажется, что вы пьяны. У вас вон глаза красные и вы тут еле на ногах стоите. Я не позволю вам оперировать моего сына.

– Мам, ты чего такое несешь? – зарделся парень, которому явно импонировал Орлов. – Ничего он не пьяный.

– А ты, помолчи. Не лезь, когда взрослые разговаривают. – Она махнула в сторону сына маленьким кулачком.

– Гражданка, как вас там? – оторвался от шкафа Топорков и надвинулся над женщиной.

– Ирина Николаевна.

– Так вот, Ирина Николаевна, кто вам дал право оскорблять доктора?

– Я его не оскорбляла. Вы разве сами не видите, что у него глаза красные и…

– Он не спал нормально уже четыре дня. Все никак не может уйти домой, спасает жизни, – грубо перебил ее анестезиолог.

– Семен, – прекрати, – я сам могу за себя постоять.

– Мама, мне стыдно за тебя! – подключился к диалогу акселерат.

– Андрюша, но я же ради тебя стараюсь, – растерялась Ирина Николаевна.

– Мама, у меня сильно болит живот. Доктор поставил диагноз, я с ним согласен. Зачем ломать комедию. Я уже не мальчик. Доктор, куда мне идти?

– Увы, дружок, по закону, ты еще пока не совершеннолетний. Хоть ты и бреешься и вымахал под потолок, но нужно согласие мамы, – вздохнул Орлов. – Здесь ничего не попишешь.

– Так дай им это чертово согласие, – повысил голос Андрей. – Чего мы ждем? Ты согласна?!

– Да, – тихо ответила Ирина Николаевна, утирая капельки слез, выступивших в уголках глаз, тылом трясущейся ладошки. – Доктора, вы меня извините. Андрюша у меня единственный сын. Вы не представляете себе как это тяжело, когда собираются оперировать твоего единственного ребенка.

– Вы знаете, Ирина Николаевна, – заскрежетал зубами доктор Топорков, – вот этот самый доктор, – он кивнул в сторону Орлова, – не далее как час назад, прооперировал свою единственную дочь. Сам! И, представьте себе, тоже с аппендицитом. Причем ей нет еще и четырех лет! Поэтому я вам настоятельно рекомендую не говорить при нем таких вещей.

– Семен, ну зачем? – Василий Яковлевич развел руки в стороны и с укоризной посмотрел на приятеля.

– Доктор, это правда? Вы оперировали свою маленькую дочь? – вскинул кверху густые черные брови Андрей. – Мама, я полностью доверяю ему!

– Я, я… Я не знала, простите, как глупо, – залепетала мама Андрея, с видом побитой собаки глядя на хирурга. – Как глупо все вышло. Конечно, я согласна на операцию.

Операция у Андрея прошла успешно. В четыре часа ночи или утра? Совершенно обессиленный Орлов, не раздеваясь, рухнул на диван в ординаторской и моментально погрузился в сон. Шедший следом за ним из операционной доктор Топорков отметил про себя, что прежде чем погрузиться в царство Морфея, Василий Яковлевич, проведал своих спящих девочек и заглянул к только что прооперированному им Андрею. Мама сидела возле сына на стуле, и выгнать ее из палаты никто так и не решился…

За окном громыхнуло и из просвинцованного, затянутого грозными облаками неба полился дождь. Несколько капель через распахнутое окно попало на лицо доктора Орлова. Он инстинктивно провел по нему рукой и проснулся. Взглянул на часы и тут же вскочил с дивана. Проспал! Полчаса, как начался рабочий день. Оглядевшись, Орлов увидел стоящие в углу туфли Платова. В шкафу висела его одежда. Ох, он присел на стул.

– Доброе утро, – в дверь просунулась бритая наголо голова Сергея Геннадьевича, – проснулся? Наслышан о твоих ночных подвигах. Молоток. А чего меня не позвал?

– Кто-то из нас должен был нормально выспаться, – прикрывая рот ладонью, широко зевнул Василий Яковлевич.

– А-а-а, я думал, не доверяешь.

– Прекрати говорить глупости. А где народ? Пора планерку проводить.

– А я уже ее провел, – хитро улыбнулся напарник. – На отделении в столовой. Мне еще по дороге о твоих геройствах рассказали.

– Кто?

– Не важно. Важно, что теперь вся больница гудит, что ты свою Машеньку спас. Ну вот, я и решил тебя не будить. Собрал народ наверху.

И как обстановка? – поинтересовался Орлов, выуживая из ящика своего стола дежурную зубную щетку и тюбик с зубной пастой.

– Твои – Машенька и верзила этот – ничего, а Демидов и Штольц из десятой температурят, под тридцать девять к вечеру набежало и утром «свечку» выдали.

– Надо им швы на коже распустить – воспалились. Намеревался же еще вчера, но руки не дошли. Ладно, я сейчас себя быстро в порядок приведу, и рванем на обход….

– Папа, папа, ты куда запропастился? – обрадовалась Машенька, как только Орлов вошел к ней в палату. – Я уже с утра не сплю. Там дождик за окном тарабанит, не дает спать.

– Я работал, доченька, – улыбнулся Василий Яковлевич. – Как твой животик? Болит? Дай я его посмотрю.

– Не-а, – замотала головой девочка, задирая ночую рубашку, – уже почти и не болит. Если только самую капельку, когда поворачиваешься.

– Так работал, что вмятина на подушке еще не прошла, – недовольно пробурчала Виолетта, глядя на склонившегося над кроватью мужа. Ей сегодня неудобно было спать вдвоем с дочерью на узкой кровати, а перейти на соседнюю наотрез отказалась. Так и промучилась до утра.

– И тебе доброе утро, любимая! – кивнул жене Василий Яковлевич, стараясь не замечать ее явное брюзжание. – Как вам спалось на новом месте?

– Что за идиотский вопрос, Орлов? – Виолетта вылезла из-под одеяла и откинула назад свои взъерошенные волосы. – Как можно спать на таких узких кроватях? Машенька тоже всю ночь проворочалась. Здесь, наверное, одному Филе было спать хорошо. Как тут у вас больные спят?

– Виля, поверь, это лучшая палата. В других и вовсе по шесть – восемь человек лежат.

– Ты мне зубы не заговаривай, а скажи, сколько нас здесь еще продержат?

– Да, папа, сколько нас еще здесь продержат?

– Посмотрю на перевязке, если настораживающих моментов не будет, то дня три.

– Три дня?! – вскинула на него глаза жена.

– Виля, это не обсуждается! – жестко прервал жену Василий Яковлевич. – Будет лежать столько, сколько потребуется. И не нужно возражать, – затем посмотрел на надувшиеся губки Машеньки, смягчился и добавил: – ей нужно антибиотики покапать в вену. Ты же не собираешься этим дома заниматься?

– Папа, а капать не больно?

– Нет, маленькая, не больно. У тебя вон в ручке специальная штучка стоит – называется периферический катетер, через него станут лекарство капать.

– Эхе-хе, – вздохнула Машенька. – Надо, так побудем.

– Ладно, девчонки, я пойду, а то меня народ заждался. На обход ждут.

– Папа, а народ это один дядя Сережа, – состроила плутоватую рожицу Машенька.

– Нет, там еще тетя Таня, наша старшая сестра, с нами пойдет.

Орлов подмигнул дочери, развернул лежащего возле нее почему-то вниз головой Филю, и, не глядя на жену, направился к выходу. Взявшись за ручку, он спиной ощутил легкое касание женской руки.

– Вася, ты сердишься? – Виолетта прижалась к его спине и губами коснулась шеи.

– Немножко. – Орлов повернулся к жене и нежно прижал ее к груди.

– Браво, браво, родители, – зааплодировалла им Машенька. – Не нужно ссориться.

– А мы и не ссорились, – улыбнулась Виолетта, – правда, Орлов?

– Абсолютная правда! – поддержал жену Василий Яковлевич и подмигнул дочери.

– Ты меня извини, – тихо сказала Виолетта, я вела себя, как дура. Ты измотанный, не выспавшийся, а я еще на тебя бочку гоню. Просто я так перенервничала вся. Да еще эта дурацкая кровать. Не сердись, пожалуйста. И спасибо тебе за дочку! Спасибо, Орлов!

– Я не сержусь, что ты, – Василий Яковлевич посмотрел ей в глаза и провел пальцем по спутанным волосам, – я все понимаю. А кровать посмотрим пошире. И вообще, если рана не воспалится, и Машенька не будет температурить, то послезавтра отпущу вас домой. В конце концов, там такие швы наложены, которые не нужно снимать.

– Как не нужно? – вскинула брови кверху жена.

– Они из рассасывающегося материала, сами рассосутся.

– Ой, еще и швы нужно будет снимать? – вытянула шейку Машенька.

– Нет, папа говорит, что не нужно, – посмотрела на дочку Виолетта, а после с укоризной добавила: – И подслушивать нехорошо, особенно когда, взрослые разговаривают.

– Я не подслушивала, вы так громко разговаривали, – оттопырила нижнюю губу девочка.

– Все, я побежал, – Он чмокнул жену в щеку.

– Вася, так ты нас выпишешь, если все нормально будет?

– Обещаю! Если все будет протекать без воспаления, я выпишу послезавтра!

Доктор Орлов сдержал данное им жене слово и выписал Машеньку ровно через три дня.

Ильич

Официально, по паспорту, он значился как Игнат Ильич Багров. Однако все знакомые и родные, включая домашних, к нему обращались уважительно: «Ильич». Никто уже толком и не помнит, когда повелось, что официальный Игнат Ильич стал для всех людей просто Ильичем. Он ничуть не обижался, привык. Да и чего обижаться, когда тебе уже чуть за семьдесят лет, и ты уже трижды дедушка и пока один раз прадедушка.

У сына Николая трое своих детей: двое отвязных сорванцов – пока еще школьников Вадик и Славик, и старшая внучка Верочка, двадцати трех лет, подарившая папе Николаю внучку, а стало быть, Игнату Ильичу правнучку Сонечку. Ей недавно три годика исполнилось. Чудная непоседливая девочка с небесно-голубыми глазами и мягкими льняными волосами, заплетенными заботливой маминой рукой в две смешные тонкие косички, топорщившиеся в разные стороны от ее милой головки и увенчанные большими розовыми бантами. Когда Сонечка бежала или быстро шла, ее банты забавно подпрыгивали в такт ее энергичным движениям. Ильич очень любил наблюдать, как оживают правнучкины банты. Любил он свою семью, а правнучку Сонечку любил больше всех. Чего тут греха таить. Да и как ее не любить, если она самая младшенькая в их большой и дружной семье.

А после своей семьи и внучки Сонечки доктор Багров любил свою тяжелую и сложную работу хирурга, в которую пришел без малого пятьдесят лет назад. Как пришел молоденьким несмышленым пареньком в эту профессию, так в ней и остался навсегда, отдав ей всего себя без остатка. И о чем ничуть не пожалел за все эти годы, превратившись из робкого доктора в зрелого, матерого зубра хирургии. Ох, как давно это было. Но своего первого самостоятельно вылеченного больного и первую свою самостоятельно выполненную операцию хирург Багров не забыл и по сей день.

Далекий шестьдесят девятый год, Игнат Багров – молодой, статный парень, выпускник Первого меда из города Ленинграда прибыл для дальнейшей работы в один из отдаленных районов Дальнего Востока. Он сам напросился туда, где потрудней, где посуровей. А кому в двадцать три года не хотелось романтики. Коренной ленинградец, всю жизнь провел он в городе на Неве. Дальше Ленобласти почти и не выбирался.

Один лишь раз в розовом своем детстве съездил в развивающийся только «Артек», как отличник учебы после окончания седьмого класса. Накупался он тогда в Черном море чуть не до одури, загорел до черноты. И там же заразился раз и навсегда романтической тягой к дальним странствиям и неизведанным местам. Ведь в «Артеке», всесоюзном пионерском лагере, на южном берегу Крыма, собирались тогда ребята со всего необъятного Советского Союза и не только. Приезжали в него и ребята из других дружественных нам стран.

Там, в «Артеке», Игнат подружился с серьезным и задумчивым парнем Драго Бойчевым. Болгарский мальчик оказался всего на три месяца старше Игната, но уже отличался от сверстников необычайной смышленостью и проницательностью. Болгарский и русский языки довольно похожи. От того ребята быстро стали вначале просто общаться, а потом сблизились, сдружились.

– Нет, – улыбаясь, отвечал Драго новому русскому другу на предложение пойти выкупаться в теплом ласковом море.

– Отлично! – хлопал по спине болгарского мальчика Игнат, и они вприпрыжку бежали к Черному морю. Ведь по-болгарски «нет» означало наше «да».

Уже после Игнат узнал, что отец Драго известный далеко за пределами Болгарии врач, автор нескольких книг по травматологии и хирургии. Новый друг показал мальчику из Ленинграда книгу отца. И как мог, поведал о тех операциях, что тот придумал. Игнат буквально загорелся тогда медициной, решив, во что бы то ни стало стать настоящим профессиональным хирургом.

Вот и пролетела смена в «Артеке». Разъехались и ребята по своим странам и городам. Драго уплыл на теплоходе в Болгарию, Игнат улетел в Ленинград. Какое-то время они переписывались, строили по-детски наивные планы. А жизнь внесла свои коррективы, и русский мальчик потерял связь со своим болгарским другом. Остались на память лишь несколько совместных фотографий и фанатичная преданность к хирургии.

Будучи школьником Игнат серьезно начал изучать анатомию, физиологию, латинский язык. Он штудировал всю доступную литературу по хирургии и травматологии. Многое, конечно, было ему непонятно. И не мудрено: книги-то написаны уже для настоящих, хорошо разбирающихся в медицине врачей. Однако, ко дню окончания школы у Багрова вопрос: «кем быть?» не стоял. Он твердо решил поступать в медицинский.

Поступил в Первый мед с первого раза. Учился легко, не мучился и на лету ловил всю необходимую информацию. Почти с первых дней посещал кружок по факультетской хирургии, и последние три года учебы являлся его бессменным старостой.

Шесть лет института пролетели как один день. Игнат чувствовал, что ему явно не хватает опыта и самостоятельности. Да, знания в ВУЗе давали отличные, фундаментальные: но это все теория. А он мечтал о практике. Как отличнику и кружковцу ему было уготовано место на одном из хирургических отделений города. А он выбрал один из райцентров Амурской области.

Многие знакомые тогда крутили пальцем у виска: вот Багров выкинул номер. Ведь вполне бы мог остаться в Ленинграде, работать в отличной клинике. Защитил бы кандидатскую, а там, глядишь, и о докторской диссертации можно подумать. Нет, понесло его в Тмутаракань. Даже родители оказались не готовы к такому его решению. Игнат до последнего тянул с распределением.

Мама плакала, узнав, куда собрался ехать ее сынок. Отец только вздыхал. Он сам фронтовик, не раз ранен, с уважением относился к докторам, поэтому, наверное, и не стал отговаривать сына. Понимал, что тот легких путей не ищет и желает овладеть профессией по-настоящему, поехав туда, где трудней всего.

Возможно, останься тогда Ильич в Ленинграде, он и на самом деле защитил бы и кандидатскую, и докторскую диссертации. Но он решил тогда для себя, что вначале станет хорошим хирургом-практиком, начав работать в ЦРБ. Многие знаменитые хирурги начинали свой путь именно на периферии. А он чем хуже? Поработает несколько лет, наберется опыта и вернется. План был хорош. Только не знал доктор Багров, что уедет на Дальний Восток навсегда. Полюбит этот суровый край и его людей и уже не сможет бросить их и предать, вернувшись назад.

Повезло Игнату Багрову и с учителями. В институте его учили больше теории. Он, разумеется, много ходил на операции. Как лучшему кружковцу доверяли стоять вначале вторым, а затем и первым ассистентом. А как-то на одном из последних своих вузовских дежурств он сам (!) прооперировал больного с острым аппендицитом. Заведующий отделением, который тогда дежурил, разрешил ему выполнить самостоятельную операцию.

Как горд был тогда Игнат! Как светилось его лицо: он впервые сам прооперировал человека. Это сейчас, спустя много лет, с высоты своего возраста и опыта, он прекрасно понимает, что если бы не тот заведующий, стоящий напротив, то вряд ли тогда что путного вышло из той, первой его операции.

Оперировали, как тогда было принято, под местной анестезией. Червеобразный отросток оказался расположенным атипично. В рану не выводился. Заведующий – умный и грамотный врач, довольно тактично и умело вывел аппендикс наружу. Игнату только оставалось его убрать. Причем сделал это так ненавязчиво и красиво, что юный доктор Багров подумал, что он все этапы операции проделал сам.

А вот сорвись тогда эта первая его операция. Зашел бы в тупик. А такое фиаско могло нанести серьезную психологическую травму будущему хирургу и его самолюбию. И еще неизвестно, как бы он тогда отреагировал на свой явный провал. Кто из нас по молодости не честолюбив и не амбициозен?

Зато после, когда он уже стал опытным Ильичом, и сам обучал молодых врачей тонкостям профессии, он, помня тот давний случай, никогда не позволял себе едких замечаний в адрес начинающих хирургов.

Везло Игнату и дальше. Первый его заведующий отделением в ЦРБ Иван Мефодьевич Любомиров – немолодой, проницательный доктор, прошедший дорогами Отечественной войны в качестве хирурга медсанбата, сразу показал как нужно работать.

– Вы чем, батенька, там занимались? – остановил Иван Мефодьевич молодого хирурга, только что вышедшего из сельского морга, буквально через пару недель после начала его трудовой деятельности в ЦРБ.

– Отрабатывал резекцию желудка на трупе, – весь сияя, словно надраенный медный самовар, гордо сообщил Игнат. – Мне Григорий Федорович, наш патологоанатом, любезно разрешил позаниматься.

– Это хорошо, что вы совершенствуете свою мануальною технику. Ведь хирургия – это именно мастерство. И как летчик должен летать, так и хирург должен постоянно оперировать. Но, прошу вас, не пытайтесь больше оперировать мертвых людей.

– Как?! – буквально опешил юный Игнат. – А Николай Иванович Пирогов постоянно призывал совершенствовать свое мастерство именно в анатомичке, а…

– Да, правильно, призывал, – улыбнулся в свои пышные с проседью чуть рыжеватые усы заведующий, мягко перебивая не в меру ретивого доктора, – но вы одного не учитываете: что тогда время было совсем другое. – Пройдемте ко мне в кабинет и продолжим разговор там.

– Да какое бы оно ни было время, организм-то у человека не меняется, – чуть не с вызовом парировал замечание старого хирурга молодой врач, когда они вошли в кабинет заведующего и уселись по разные стороны письменного стола, стоявшего возле окна. – Третья рука или нога у него не появилась.

– Совершенно справедливое замечание, Игнат Ильич, – ничуть не обидевшись, продолжал улыбаться фронтовой хирург, – по третьей конечности у человека не добавилось. Но и спектр выполняемых операций стал значительно шире. Сколько, по-вашему, Николай Иванович выполнил за свою жизнь резекций желудка? А резекций кишки?

– Ну-у-у, – замялся Игнат, я так навскидку сейчас не могу сразу ответить.

– И не трудитесь, – перестал улыбаться Любомиров, – ни одной. А вы знаете его выражение: «Я не подам руки тому хирургу, который осмелился бы ушить рану сердца!»

– Нет, – замотал головой, ошеломленный услышанной фразой Багров. – Первый раз слышу. Нам такого в институте не рассказывали.

– И естественно, не расскажут, чтоб не подорвать авторитет великого. Николай Иванович Пирогов на самом деле великий и непревзойденный хирург. Но вы не задумывались, почему он так говорил?

– А вы уверены, что это именно он говорил? – Игнат с недоверием покосился на своего заведующего.

– Не сомневайтесь, он это не только говорил, но еще и писал. Если вам на самом деле интересно, то я вам дам почитать его мнение на этот счет. Но вначале ответьте на мой вопрос.

– Сложно сказать, – снова замялся Игнат, лихорадочно роясь в своей голове, подыскивая нужный ответ, чтоб не ударить лицом в грязь перед старым хирургом. Но, как назло, ничего путного в тот момент не приходило.

– Не ломайте голову, коллега, – чуть ухмыльнулся Любомиров, – ни одной. Обезболивание той поры, а еще больше страх перед постоянно преследовавшей их операции хирургическими инфекциями, заставляли отказываться от развития абдоминальной и торакальной хирургии. В лучшем случае могли ушить рану на выпавшей из живота наружу кишке.

– Вы сейчас серьезно? – Молодой хирург с недоверием покосился на убеленного сединами ветерана. – Хирурги тогда не занимались операциями на брюшной и грудной полости? А как же Бильрот и его резекции желудка? Ведь они жили с Пироговым в одно время. Тот, насколько я знаю, даже консультировал Николая Ивановича. А как же работы Вельфлера, Брауна, Бальфура, в конце концов, наших отечественных хирургов. Мне посчастливилось во время учебы в Ленинграде побывать в той самой операционной, где Нестор Монастырский наложил свое знаменитое соустье между желчным пузырем и тонкой кишкой при механической желтухе. И это все пресловутый девятнадцатый век. А все основные наши операции были разработаны и внедрены именно тогда.

– Браво, молодой человек, что вы интересуетесь историей хирургии и уважаете хирургов прошлого. Только вы одного не учли, что это был штучный товар. Широко их нигде не применяли. Только в прогрессивных клиниках. И даже не спорьте.

– Иван Мефодьевич, я не собираюсь с вами спорить, – густо покраснел юный доктор. – Кто вы, и кто я? Но мне непонятно, какое отношение имеет этот экскурс в историю развития хирургии на наш с вами разговор о том, как совершенствовать мастерство?

– Самое непосредственное. – Любомиров стал серьезным и привычным движением расправил и без того идеально расчесанные усы. – Хирурги тех лет, отцы-основатели, так сказать, не имели у себя того мощного и надежного обезболивания, которое есть у нас с вами сейчас. У них, да еще и у нас в Отечественную войну его эффективность оставалась желать лучшего. То, что используется в арсенале современной хирургии сегодня, мы в свое время могли только об этом мечтать. Поэтому на заре зарождения полостной хирургии появилось и множество разных доступов к различным органам – они шли напрямую. Старались произвести разрез над патологическим очагом. Каждый маститый хирург считал своим долгом оставить после себя свой собственный доступ. Только к печени их существует около сорока. Может, уже и еще какие разработали. А знаете, как развивалась торакальная хирургия?

– Что-то так краем уха слышал. А что конкретно вы хотите услышать?

– То, что прежде чем оперировать на грудной полости, например, вскрыть абсцесс легкого, то вначале в плевральную полость вводили лекарство, чаще всего спирт, вызывающее асептическое воспаление и легкое припаивалось к париетальной плевре. Чтоб, когда вскрыть грудную полость, оно не спадалось. Ведь эндотрахеального наркоза, позволяющего с легкостью избежать нежелательных моментов, тогда еще не изобрели. И работали, заметьте, почти вслепую, без рентгена, изобретая новые доступы, позволявшие сразу выйти на гнойник.

– Вы хотите сказать, что сейчас эти доступы потеряли свою актуальность?

– Не все, но многие. Вы поймите: с внедрением в повседневную практику хирурга миорелаксантов мы можем беспрепятственно со срединного доступа прооперировать практически любой орган. А выполнив стандартную торакотомию в пятом-шестом межреберье, прооперировать почти все отделы легкого и основные зоны сердца. Хирургия, а вместе с ней и анестезиология не стоят на месте, они развиваются семимильными шагами. То, что было невозможно раньше, и о чем хирурги девятнадцатого века могли только мечтать, у нас теперь простая обыденность. А про хирургическую инфекцию? С появлением антибиотиков она значительно снизилась.

– То есть, вы хотите сказать, что теперь нет нужды тщательно мыть руки, обкладывать рану стерильным бельем, – скривился Игнат, – проводить разделение на чистых и гнойных больных…

– Ну, зачем же так грубо? – покачал головой Любомиров. – Нет, разумеется! Асептику и антисептику никто не отменял и, полагаю, никогда не отменит. Опыт, накопленный предыдущими поколениями хирургов нужно не только беречь, но и приумножать. Раньше хирурги не могли в силу разных причин, мы уже их с вами частично оговорили, нормально подойти к тому или иному органу. Приходилось отрабатывать все нюансы операции на неживом человеческом организме.

– На трупах, – с победным видом подсказал Игнат.

– Да, на трупах, – кивнул старый хирург. – Но отрабатывали они относительно простые и несложные операции. Сейчас все по-другому. Для того чтобы выполнять более сложные операции, нужно хорошо чувствовать ткани, живые ткани. Только так у вас разовьется безупречное чувство тканей, и вы сможете выполнять архисложные оперативные вмешательства. И к тому же трупы не кровоточат.

– А это здесь причем?

– А притом: что вы, оперируя на трупах, просто механически выполняете сам ход операции. Не задумываясь, что маленькая артерия или вена может вызвать мощное, профузное кровотечение. В неживом организме они спавшиеся, ведь остановившееся навсегда сердце больше не нагнетает в них кровь.

– То есть вы хотите сказать, что отработка хирургических навыков на трупах уже потеряла свою актуальность? – прищурился доктор Багров. – Зачем же тогда мы этим занимаемся в медицинском институте?

– В институте вы занимаетесь, чтоб у вас сформировалось общее представление о самих операциях, как способах лечения больных. Кто же вам так сразу даст оперировать на живых людях, если вы еще не просто «сырые», а, простите, совсем никакие врачи. Да, новые, придуманные операции, наверное, и имеет смысл вначале попробовать применить на трупном материале. Только здесь одно но. Эти операции выполняют люди уже ставшие маститыми хирургами. У них чувство тканей и хирургическая интуиция уже развиты достаточно высоко.

– Вы мне запрещаете ходить в морг? – чуть обиженным тоном спросил Игнат, стараясь поскорее прекратить, с его точки зрения, неприятный разговор, и проницательно так посмотрел на своего заведующего.

– Что вы, юноша, – улыбнулся в усы Любомиров, – как я вам могу запретить становиться мастером своего дела. Нет, конечно. Я вам просто даю дружеский совет: основные наиболее часто выполняемые операции выполнять не на трупах.

– Но как же так, ведь я еще толком не умею оперировать и сразу буду браться за живых пациентов?!

– Игнат, я в твои годы тоже так думал: вначале нужно научиться оперировать на трупах, а после уже и за живых людей браться. Если бы не война. Я же на фронт попал почти сразу после института. Тогда пять лет учились. Я же тоже Первый мед заканчивал, только в Москве. Сколько великих людей нам преподавало, – с чувством глубокого уважения произнес Иван Мефодьевич. К примеру, заведующий кафедрой факультетской хирургии у нас был сам Бурденко.

– Тот самый?! – не скрывая своего волнения, спросил молодой хирург.

– Да, тот самый, – согласно кивнул Любомиров, – Николай Нилович. Я ему лично экзамен сдавал. Почти весь наш курс после выпуска сразу отправился на фронт. Как говорится, с корабля на бал. В августе сорок первого я уже был под Киевом в составе медсанбата пятой кавалерийской дивизии. Что там творилось, в двух словах не расскажешь, да и ни к чему об этом сейчас.

– Так вы и в окружении были?

– Довелось, чудом тогда вышли к своим. Там такая мясорубка была… – Старый хирург сглотнул предательски подступивший комок к горлу и на несколько минут задумался.

– Иван Мефодьевич, с вами все в порядке?

– Да-да, не обращай внимание. Война, будь она не ладна. Но я не про войну хотел сейчас рассказать, вернее про нее, подлую, но с медицинской точки зрения. Там был просто колоссальный опыт хирургической работы. Раненых было так много, шел такой огромный поток, что мы не спали по несколько суток. Кряду. Работали на пределе человеческих возможностей и все это под обстрелами артиллерии и бомбежками с самолетов.

– Вот досталось вам.

– Досталось, но мы были молоды и полны неугасаемой энергии. Я тогда для себя сразу сделал важный вывод, что если бы я практиковался на трупах, то вряд ли из меня вышел бы хороший хирург. Живая плоть – материя совсем иного рода. Бывало, видишь, у раненого из щеки торчит маленький осколочек. У трупа что? Раз и вытянул. А у живого? Только пошевелил, а тут такое профузное кровотечение начинается. Повреждена веточка лицевой артерии. А на мертвом теле она спавшаяся, можно и не заметить.

– Так можно же предугадать, что артерия повреждена, если осколок в ее проекции сидит, – с видом знатока анатомии заметил Игнат.

– Так-то оно так, – согласно кивнул Любомиров, – только когда идет такой гигантский поток раненых, причем беспрерывный, то начинаешь делать все на автомате. На уровне рефлексов, хирургических рефлексов. А они у меня, увы, были выработаны на трупах. Все приходит с опытом, а на это нужно время. Поэтому лучше учиться на чужих ошибках, нежели исправлять свои.

Багров внимательно посмотрел на своего заведующего. Он работал с ним бок о бок почти месяц, а вот хорошенько рассмотрел только сейчас. Игнат почему-то считал Любомирова уже глубоким стариком. Хотя это естественно: когда тебе только двадцать три, то все люди, кто старше тебя в два раза, уже кажутся пожилыми, а уж кому за пятьдесят, так и просто почтенные старцы.

Вот сейчас он пристально разглядывал своего заведующего. Ему, вероятно, немногим чуть за пятьдесят. Невысокого, ниже среднего роста, крепкий, подвижный, с простым, открытым лицом с живыми проницательными глазами цвета ясного неба, он невольно вызывал уважение. Хотя явно проигрывал в росте своему собеседнику.

Доктор Багров – высокий широкоплечий брюнет с волевым подбородком с глубокой ямочкой посередине и медальным профилем всегда приковывал женский взор. А его карие глаза с длинными ресницами просто зачаровывали женскую половину отделения.

Коротко стриженные пшеничного цвета волосы заведующего, сильно посеребренные у висков и знаменитые густые усы, конечно, старили его, но не настолько, чтоб записать в совсем уже пожилого человека. Иван Мефодьевич, при ближайшем рассмотрении, еще ух какой!

Игнат быстро скользнул глазами по рукам хирурга. Небольшие, с ровно подстриженными ногтями на красивых сильных пальцах, они лежали на крышке стола, за которым они тогда сидели, и время от времени их владелец постукивал подушечками. С виду обычные руки, но Игнат уже успел наблюдать их в работе. Ни одного лишнего движения. Все ловко и по делу. Любомиров оперировал так виртуозно, словно профессиональный музыкант водил смычком по скрипке, взывая к жизни чарующие звуки. Выходит, он достиг таких высот не в секционном зале.

Помнится, они еще тогда долго разговаривали с заведующим. Тот успел поведать о своих не простых случаях на фронте. И еще бы, наверное, проговорили, но привезли тяжелого больного с желудочным кровотечением, и они вдвоем спустились в приемный покой.

Разумеется, потом было еще немало бесед и рассказов. Но вот этот самый первый день их, так сказать, более тесного знакомства Ильич запомнил на всю жизнь.

Не сразу, но Игнату Ильичу удалось убедиться в правоте слов своего старшего товарища. Он еще пару месяцев после их разговора продолжал тайком бегать после основной работы в морг и отрабатывал резекцию кишки. Так хотелось ему блеснуть мастерством перед заведующим, что продолжил терзать холодную плоть втайне от шефа. Вернее, он думал, что его отлучки в морг останутся незамеченными. Мудрый Иван Мефодьевич все знал, но делал вид, что не догадывается. Настоящий заведующий всегда в курсе, что происходит у него в отделении и чем занимаются его сотрудники, даже если он в отпуске или в командировке.

Недели через две после их этого памятного разговора Любомиров доверил молодому хирургу самостоятельно удалить ущемленный в паховой грыже участок кишки, признанный нежизнеспособным. Весьма довольный Игнат уверенно начал операцию. Ловко мобилизовал намеченный к удалению фрагмент кишки. Ведь сколько раз в морге он уже проделывал данный этап, доведя свои действия едва ли не до автоматизма. Окрыленный успехом он не сразу заметил, как в брыжейке кишки начала надуваться гематома. Еще не успел до конца осознать полученное осложнение, как Любомиров тактично перехватил инициативу в свои руки.

Теперь оставалось только со стороны смотреть, как ловко он исправляет его, Игната Багрова, ошибку. Через двадцать минут операция благополучно завершилась. И все облегченно вздохнули.

– Не понимаю, как такое могло получиться? – начал оправдываться Игнат, когда они вместе с Любомировым вышли из операционной. – Я же все делал правильно. Как появилась эта гематома? Ума не приложу?

– Да, мой юный друг, вы все сделали верно, – чуть ухмыльнулся в усы Иван Мефодьевич. – За исключением одного: вы не учли, что это живая кишка. Живая. А она, как известно, отлично кровоснабжается. Вы привыкли к неживой ткани. Там сосуды не несут кровь. Поэтому небольшой прокол иглой остается и не заметным, и безнаказанным. А тут чуть ткнул иглой не туда и попал прямиком в артерию. Вот тебе и гематома со спичечный коробок, вот и…

– Я все понял, – Игнат остановил Любомирова, подняв правую руку и опустив глаза в пол, – пожалуйста, не продолжайте.

Заведующий чуть улыбнулся и не стал читать нотации, а провел по своим усам рукой и пошел дальше по своим важным делам. С той поры Ильич больше в морг для отработки оперативных навыков не ходил.

Уже давно нет Ивана Мефодьевича, он умер от второго инфаркта, не дожив трех дней до своего шестидесятилетия. Уже давно сам Игнат Ильич заведующий отделением и обучил не одного молодого хирурга. Но тот урок, преподанный ему тактично и ненавязчиво, он запомнил на всю жизнь. Запомнил и всю дальнейшую жизнь следовал заветам фронтового хирурга.

Интересное дело: оставив работу в морге и начав оперировать живых людей, естественно, под чутким руководством Любомирова, он в кратчайшие сроки значительно повысил и преумножил свое мастерство. Уже через полгода заведующий доверял ему самостоятельно выполнять несложные операции без своего присутствия в операционной.

Причем первый раз Игнат чуть не обиделся. Шла операция по удалению аппендицита. Багров оперировал, а приехавший на год позже него хирург Миша Дягилев, ассистировал. Любомиров стоял сзади и молча взирал на происходящее, глядя в операционную рану через плечо Игната. В какой-то момент Багрову показалось, что он не сможет вывести отросток в рану до того тот был весь замурован в спайках. Он все ждал мудрого совета от заведующего, но, не дождавшись, догадался продлить операционный разрез к низу. После чего аппендикс легко выделился из спаек и был благополучно удален.

Закончив, Игнат облегченно вздохнул и обернулся, чтоб выслушать замечания. К своему удивлению, за спиной никто не стоял.

– А он еще в самом начале ушел, – подтвердила страшную догадку операционная сестра, увидав растерянное лицо молодого хирурга.

– Еще в самом начале ушел, – мысленно повторил Игнат ее слова, и внутри все оборвалось.

Выходит, он полчаса оперировал без всякого присмотра. Все, что он делал, делал совсем, совсем самостоятельно. Вскоре неприятный холодок сменился растекающейся по лицу красной краской недовольства. Багров был не на шутку возмущен: Любомиров взял и просто бросил его одного в операционной, оставив наедине с больным. А если бы что-то да произошло?

Однако, поостыв, он устыдился собственных мыслей. Ведь и ребенка когда-то отрывают от мамкиной груди. А сколько можно с ним нянчиться? Вскоре Иван Мефодьевич и вовсе перестал стоять за спиной и заходить в операционную, когда шла обычная, рядовая операция в исполнении Игната Багрова.

– Нужно учиться самому принимать важные решения, а не надеяться на дядю! – говорил ему Любомиров. – В клиниках, где работают профессора и доценты клиническое мышление врача сильно страдает. Он зажат их авторитетом. Ему, бедному, некогда самому подумать. Да, и не дают ему думать и шагу ступить не дозволяют. Чуть зашел в тупик, сразу собирают консилиум. И как старшие решат, так доктор и поступит.

– А разве это плохо? – вяло пытался спорить Игнат.

– Возможно, что и не так плохо, когда ты работаешь в большой многопрофильной клинике, и у тебя есть возможность проконсультироваться. Один ум хорошо, а два лучше. Это так, но мы, батенька, с вами в отдаленном районе. Кроме нас, здесь никого из хирургов нет.

– А вы?

– А я не вечный, поэтому учитесь думать, принимать решения самостоятельно. В том числе и у операционного стола. Главное, не растеряться в трудную минуту и не потерять голову.

Только с теплотой и добрым словом вспоминал Игнат Ильич своего старшего наставника. Столько лет, как его нет рядом, а в ушах все стоит его мягкий и вкрадчивый голос: «Учитесь уже принимать самостоятельные решения! Пора становиться Хирургом именно с большой буквы». Таких людей сейчас уже почти и не встретишь. Эхе-хе, такой человечище!

В конце девяностых годов прошлого уже века, когда страну охватила рыночная экономика, у Ильича проходили практику по хирургии два парня. Оба, кстати, потом стали неплохими операторами и уехали то ли в Москву, то ли в Питер. Один из них, Семен Школьник, веселый, надо сказать малый, рассказал, как он сдавал экзамен по факультетской хирургии профессору, заведующему кафедрой.

Сдавали еще в те времена экзамены, как и положено, по билетам. И Семену попался билет, где стоял вопрос о физиологии толстой кишки. Он возьми да и брякни, что у пожилых людей там к концу жизни до 20 кг разных шлаков накапливается.

– Что за бред? – удивился экзаменатор. – Вы что несете? Вы же были со мной на операциях на толстой кишке, какие там шлаки скапливаются? Кто вам такую ересь сказал?

– Вы, – не моргнув глазом, ответил студент.

– Я?!

– Вы, вы! Я сам лично слышал!

– Что-то вы путаете, юноша, я такую глупость никак не мог сказать.

– Да, сам по телевизору слышал, как вы там выступали в рекламе частной клиники «Вера» и обещали избавить всех желающих «от накопившихся шлаков в 20 кг в толстой кишке», при помощи чудо-клизмы. Всего за 10 уе., – не моргнув глазом, ответил находчивый студент.

– Семену поставили четверку, с условием, что он больше не станет нигде трепаться по этому поводу и отправили на практику в районную больницу к Ильичу на отделение.

Оказывается, профессор подвивался в частном медцентре в качестве проктолога и ставил лечебные клизмы. Желающих находилось много. Не каждый день, знаете, профессор, доктор наук, заведующий кафедрой, тебе лично клизму поставит.

Ильич к повествованию студента отнесся скептически, но рекламу ту он действительно по телевизору видел, и не раз. Где правда, а где ложь в том рассказе, уточнять не стал. Так как сам любил хорошую шутку и ценил тонкий студенческий юмор.

Припомнил Ильич, как еще на заре своей туманной хирургической юности он попал в довольно забавную ситуацию. После первого своего врачебного отпуска он вышел на работу и сразу на суточное дежурство, да еще и в воскресенье. Больных он почти не знал. Предыдущий хирург, дежуривший в субботу, бегло пробежался по тяжелым и по тем, на кого стоит обратить внимание. Таких оказалось не так много. И Ильич, верный врачебному долгу и привитому Иваном Мефодьевичем чувству ответственности, решил обойти всех больных на отделении и лично познакомиться с каждым пациентом. В небольшой палате находилась одна средних лет полная женщина.

Яркое солнце беспрепятственно пробивало своими жаркими лучами сквозь толстые чистые оконные стекла, быстро нагревая остывшие за ночь палаты. На дворе стоял поздний сентябрь, но на улице еще по-летнему тепло и зелено от буйства красок. Только местами шелестящая от освежающего ветерка листва чуть тронулась легким багрянцем. Через открытую форточку доносилось веселое щебетание вездесущих воробьев. Отличная погода передалась и на настроение Игната Ильича. В отличном расположении духа он энергичным движением открыл дверь:

– Доброе утро, я дежурный хирург, – представился Багров. – У вас есть ко мне жалобы?

– Жалоб нет, все нормально, – улыбнулась собеседница.

– А вы, простите, с чем лежите?

– А у меня камни. Доктор, скажите, а они лекарствами разве совсем не лечатся?

– Да, – радостно кивнул Ильич, – разумеется, лечатся. – Это, пожалуй, одна из немногих хирургических патологий, которая великолепно подается консервативной терапии.

– И народными средствами тоже? – насторожилась тетенька.

– Конечно, – прямо-таки расцвел дежурный хирург. – Вам надо не в кроватке лежать, а двигаться. Больше двигаться. Погода прямо шепчет: встань и иди, не залеживайся!

– Прямо так и ходить? А как же камни? Ничего со мной не случится?

– Ничего страшного! Еще надо пить много воды, не меньше трех-четырех литров, и ходить, ходить. Лучше всего по лестнице: верх-вниз, верх-вниз, с первого этажа и до последнего. Старые врачи в свое время рекомендовали для этих целей применять пиво. Я, как бы, не могу так официально вам его советовать, но попробовать все же можно.

– Ой, – побледнела женщина, – а мне на завтра уже операцию назначили. Что ж мне Любомиров про пиво-то ничего не сказал? Он-то наверняка про него должен знать. Как-никак давно работает. Так нет, наоборот, лежи, говорит, настраивайся, надо операцию делать. И не волнуйся, все пройдет нормально. Может, правда, вначале стоит попробовать народные средства, а с операцией пока погодить, а? Как вы, доктор, думаете?

– Любомиров? Это он вас завтра собрался оперировать? – насторожился Ильич, при упоминании фамилии заведующего.

– Ну да, он – Иван Мефодьевич, – согласно кивнула женщина. Еще велел клизму на ночь и утром сделать, чтоб во время наркоза на операционном столе чего не вышло.

– Клизму? Клизму это хорошо, – задумчиво повторил Ильич. – А где у вас, простите, камень? – вдруг встрепенулся хирург, от блеснувшей в голове смутной догадки. До этого он делал обход в большой многоместной палате, где лежали шесть человек и все с камнями в почках. И просто не успел «переключиться», решив, что и у этой больной мочекаменная болезнь.

– Как где? В желчном пузыре? Так что, доктор, простите, не знаю вашего имени-отчества, может, попробовать пиво? Какое лучше, как считаете?

«Лопух мое имя», – подумал Багров, а вслух добавил: – Нет, не надо вам тогда никакое пить пиво и ходить по лестнице не нужно. Только операция избавит вас от страданий. В желчном пузыре, увы, камни не растворяются.

– Как же так? – приоткрыла от удивления рот собеседница. – Ведь вы только что, пару минут назад, так горячо уверяли меня, что существуют народные средства. Что камни при их применении хорошо растворяются. Что это как раз одно из тех заболеваний, что хорошо поддается консервативной терапии. Это же ваши слова?

– Да, слова мои, но они относятся к камням в почках. В них камни, зачастую, можно растворить. А в желчном пузыре – увы, нет. Извините, я думал вы лежите с мочекаменной болезнью.

– Эхе-хе, ясно, – грустно вздохнула тетенька, – я, дура, уже обрадовалась. А может, все же стоит попробовать? – оживилась она.

– Нет, – упрямо мотнул головой Ильич, – даже и не нужно пытаться. Этот вопрос наукой давно изучен и решен окончательно и бесповоротно. Когда только зарождалась хирургия желчного пузыря, то хирурги, да, пытались их и растворять, назначая разные средства и прибегая к оперативному лечению, удаляли лишь камни, оставляя орган. И камни вновь в нем образовывались.

– Неужели все дело в пузыре?

– Похоже, что так.

– А когда уберут желчный пузырь, как же человек дальше без него станет жить?

– А разве вам Иван Мефодьевич не объяснял? На сколько я знаю, он всегда все подробно рассказывает своим больным перед операцией о всех последствиях и возможных осложнениях.

– Да, говорил, – разочарованно протянула больная, понимая, что не удастся подольше поболтать с приятным доктором.

– Тогда еще раз извините, у меня там дальше, в других палатах, остались неохваченные пациенты.

Когда Багров в красках наутро поделился о маленьком своем приключении на дежурстве с заведующим, тот только улыбнулся и посоветовал впредь быть внимательным. Даже не стал сильно журить.

– Следи за языком, а то не ровен час, нарвешься на чересчур впечатлительного пациента, так потом греха не оберешься.

Да, как ему не хватало потом Любомирова. Даже сейчас, когда он уже сам стал маститым хирургом, Ильич часто себя ловил на мысли, что, принимая какое-нибудь трудное, непростое решение, всегда думал, а как бы поступил в данной ситуации Иван Мефодьевич. Что бы он сделал? Тень первого настоящего Учителя всегда стояла за спиной доктора Багрова.

Шли годы, росло мастерство и опыт Ильича. Пришли на помощь новые методы диагностики. Одно УЗИ чего стоит. Раньше, к примеру, чтоб подтвердить наличие камня в желчном пузыре пациенту давали выпить специальные таблетки, всасывающиеся в желчь и прокрашивающие его, на рентгеновском исследовании, помогая выявить тень от камней. Причем, чтоб усилить выброс желчи предлагали за тридцать минут до исследования позавтракать сырым яйцом. Метод неплох, но трудоемкий, да и не все соглашались пить сырые яйца. Сейчас другое дело: несколько минут поводят датчиком по животу и готово – диагноз практически ясен.

А эндоскопия? Раньше, когда широко использовали эндоскопы отечественного производства ленинградского завода «Красногвардеец», от одного вида этих, так называемых приборов, у больного поджилки тряслись, и пропадало всякое желание обследоваться. Странно, что вообще как-то умудрялись производить ими полноценные исследования. Жесткости, с позволения сказать, этих аппаратов позавидовал бы грубый кнут погонщика быков. Только наши, советские врачи, и могли ими работать, обследуя наших же, советских людей, неизбалованных разными изысками и комфортом.

Теперь, когда почти повсеместно получили распространение импортные, чаще японские, аппараты с фиброволоконной оптикой, причем необычайно гибкие и эластичные, эндоскопия, как метод диагностики, выросла в глазах населения. Теперь ими возможно не только осматривать пищевод, желудок и другие полые органы, но и выполнять самые настоящие операции. Причем те, на которые в свое время тратили немало времени и сил, и которые так тяжело переносились и пациентами, и нелегко давались оперирующему хирургу.

Наука не стоит на месте, особенно медицина. Чего стоит чудо новой хирургической мысли – лапароскопические операции. Те, что выполняются почти без разреза, через проколы. После них и не сразу разберешь, оперировали человека или нет.

Живи, как говорится, да радуйся. Багров и радовался, как мог: освоил и лапароскопию, и сам выполнял и УЗИ внутренних органов и эндоскопию. Стал специалистом самого широкого профиля. Все бы ничего, но годы стали брать свое. Все трудней ему стало стоять у операционного стола. Сказывался возраст. Наступил такой час, что он с удивлением обнаружил, что у него после многочасовых операций стала болеть спина, «гудеть» ноги. Появилась необходимость полежать на диване и расслабиться. Иначе боли в спине и в ногах не давали спокойно трудиться дальше.

Пять лет назад он перенес инфаркт миокарда. Перенес на ногах, горстями глотая таблетки, пока жена не вызвала «скорую», и Ильичу не сделали ЭКГ. Его друг Николай Макарович Власов, заведующий терапией, здорово тогда ругал Ильича.

– А если б ты на самом деле умер?! – кипятился Власов. – Зачем такую боль терпеть? Ты же одной ногой почти в могиле стоял! Ты подумал о жене, детях, если себя не жаль?

– Брось, Коля, ну никак не мог я тогда умереть!

– Смерть она, знаешь, не выбирает: косит всех без разбору и врачей, и больных. Или ты думаешь, что если ты отличный хирург, то она, костлявая, пощадит тебя?

– Я думаю, что сейчас январь месяц, и земля больно мерзлая, – отшутился тогда Ильич, – негоже в такую пору смерти подчиняться. Я предпочитаю покинуть этот бренный мир исключительно в теплое время года.

Все: и родные, и коллеги, и многие жители района, узнав про тяжелую болезнь Ильича, тогда не на шутку перепугались. Любили и ценили его очень. Пообещал Ильич себя тогда беречь и избегать нагрузок. Но, как их избежишь, если вокруг столько людей нуждалось в его помощи? Отлежался месяц дома, а потом сбежал на работу, попросив закрыть больничный. И отказался от предложенного курортного лечения. Как его ни уговаривали остался непреклонен – не поеду.

Где-то Ильич читал, что в среднем хирурги живут до 54 лет: потихоньку умирают с каждым своим пациентом. Когда он перешагнул заветный рубеж, то облегченно вздохнул. Подлый инфаркт на какое-то мгновение заставил усомниться в прогнозе, но вскоре Багров позабыл и о нем. Когда жена настойчиво приставала с приемом таблеток, то отшучивался и если и пил их, то делал это нерегулярно, неохотно и не зацикливался на своем здоровье. Да и шибанул его инфаркт в 67 лет, когда он давно перешагнул роковую отметку.

В общем, к 72 годам Ильич чувствовал себя относительно неплохо. Для своих лет тяжелым грузом, давившим на его плечи, мужчиной он оставался крепким и вполне работоспособным. При всем сумел сохранить ясный ум и не растерять свою великолепную эрудицию. По-прежнему продолжал много оперировать и заниматься отделением.

Ильич, как говорится, был и хирургом от Бога, и заведующим отделением от Бога. Недаром в свое время ныне уже покойный Иван Мефодьевич из четверых молодых хирургов, работавших в те годы с ним бок о бок, пророчил свое кресло именно Багрову. Хотя Паша Кузьмин оперировал лучше его, а Боря Ермолин спал и видел себя на руководящей должности. Но Любомиров считал, что хороший заведующий должен сочетать в себе оба этих качества. Кузьмин вскоре уехал куда-то на Волгу и там стал пересаживать почки, занялся трансплантологией. А Боря, теперь уже Борис Степанович, возглавил министерство здравоохранения в одной из областей в европейской части России.

Поначалу у Ильича не совсем получалось как надо. Ударится в работу отделения, начинает страдать хирургия. Примется за лечебный процесс – хромает отделенческий быт. Это только так кажется, что заведующий хозяин у себя на хирургии. Для того чтоб стать настоящим рачительным Хозяином нужно многое уметь и знать. А когда тебе 31 год, и ты только и умеешь, что оперировать, это только половина дела.

Ильичу и тут повезло. После смерти Любомирова выбор главного врача пал на него неспроста. Любомиров давно подбирал себе замену, словно заранее предчувствовал свой неожиданный уход. Главврач – Пал Палыч Братухин тоже пришел к ним из фронтовых врачей, только на фронт он попал вначале простым терапевтом, а потом, как случается на войне, стал организатором здравоохранения, командуя медицинским эшелоном, что доставлял раненых с передовой в тыловой госпиталь. Да так удачно, что после войны остался профессиональным организатором медицины. Сейчас вот руководил той ЦРБ, где трудился доктор Багров.

– Да ну, Пал Палыч, – начал отнекиваться Ильич от предложения занять место Ивана Мефодьевича, – какой из меня заведующий? У нас больше половины сестер мне в матери годятся. Пятеро Отечественную войну прошли. Нет, не могу.

– Ты думаешь, мне сколько лет было, когда я свой первый эшелон принял? – нахмурился Братухин, гипнотизируя взглядом несговорчивого хирурга. – Двадцать семь! А тебе тридцать один! У меня знаешь, кто и сколько людей в подчинении было?!

– Пал Палыч, тогда время было другое.

– Да, время тогда было другое, шла война. Многому приходилось учиться буквально на ходу. Но люди, люди-то все те же: наши, советские. У меня в эшелоне тоже, знаешь, персонал не подарок оказался: два профессора, три доцента, многие сестры еще империалистическую войну помнили. Или как ее называют теперь – Первая мировая.

– Да не нужно, Пал Палыч, меня за советскую власть агитировать, я все понимаю.

– Так чего тогда смущает?

– А вдруг не справлюсь?

– Не справишься – снимем. За тебя сам Иван Мефодьевич просил. Понимать должен, что не просто так я тебя выдвигаю.

Упоминание Любомирова, перевесило чашу весов, и Ильич согласился возглавить хирургическое отделение. Так в июле 1977 года он стал заведующим хирургического отделения на 65 коек. Дело это непростое, мало того что ответственное, так еще и хлопотное больно. Когда он работал в качестве ординатора отделения, то отвечал только за своих больных и за те палаты, что они занимали. Теперь он в ответе за все отделение в целом и за все то, что в нем происходит.

Ильич до мелочей запомнил свой первый рабочий день в качестве заведующего. Как у него предательски от волнения дрожал голос, как потели ладони, как не знал, куда и на кого смотреть, когда он принимал утреннюю конференцию. Нет, он и раньше замещал Любомирова, когда тот иногда отсутствовал по тем или иным причинам. Но тогда выполнял его обязанности формально, зная, что настоящий заведующий всегда где-то рядом.

А сегодня смотрят на тебя и врачи, и медсестры, и санитарки, теперь не как на формального человека, выслушивающего дежурившую смену, а именно на хозяина отделения, человека, который здесь за все отвечает.

Он помнил, как пытался напустить на себя строгий вид, и как постучал карандашом по столу, когда какая-то молоденькая санитарочка чего-то там хихикнула, прячась за спины подружек. Как покраснел при этом, чувствуя на себе десятки пар озорных, внимательно изучающих его глаз.

– Игнатий Ильич, да расслабьтесь вы уже, – услыхал он вкрадчивый и мягкий голос старшей медсестры Любови Павловны Елагиной, когда конференция закончилась, и все сотрудники вышли из теперь его кабинета, где она традиционно проходила.

– Да я в принципе расслаблен, – вяло улыбнулся Ильич, утирая свежим носовым платком, струившийся по лицу пот.

– А то я не вижу, – хитро подмигнула Любовь Павловна. Ее, прошедшую почти всю Отечественную войну в качестве операционной медсестры медсанбата и повидавшей многих людей на своем пути, трудно провести.

Когда Багров пришел на отделение, Елагина еще оставалась операционной медсестрой. Она прекрасно знала, какой он хирург, чего стоил. Ведь старшей сестрой она стала лет пять назад, когда ушла на пенсию Инна Карповна Доронина, отработавшая в отделении почти полвека. Та начинала трудиться еще до войны, когда только организовали ЦРБ. Стояла у самых ее истоков.

– Ничего от вас не утаишь, – кивнул новый заведующий хирургическим отделением.

– Игнат Ильич, не нужно так напрягаться. Вы весь какой-то зажатый. Оставайтесь самим собой и всего делов. Мы же вас прекрасно знаем: вы отличный хирург и хороший человек. К чему эта напускная строгость. Тем более Майя, что хихикнула на конференции, еще молодая и глупая. И кстати, не над вами хихикала. Вам не идет быть грозным.

– Да, но мне показалось, – замялся Ильич, – что заведующий должен быть строгим.

– Да, распускать народ не стоит. Им только дай послабление, они тебе тут же мигом на шею сядут.

– Но вы слышали, чтоб Любомиров, царствие ему небесное, хоть раз на кого-то голос повысил. Хоть раз наорал на кого?

– Нет, не слыхал. Он, если чего набедокуришь, позовет к себе в кабинет и там выскажет все, что о тебе думает.

– Вот, – многозначительно подняла вверх указательный палец старшая сестра, – поговорит. Причем поговорит так, что иногда кажется – лучше бы наорал. Вот такой он был человек – строгий, но справедливый. И все его уважали. Чего я вам рассказываю, вы и без меня отлично все знаете.

– Знать-то, знаю, но ведь первый раз в новом качестве выступаю.

– Не нужно переживать, Игнат Ильич, народ вас ценит, а главное, любит. Поэтому ненужно из себя изображать свирепого монстра. Будьте самим собой, а я и остальные девочки вам помогут.

– Да, девочкам почти всем за пятьдесят, – хмыкнул Багров, понимая, что снова начал краснеть.

– Ну, кто скажет, что они мальчики? – улыбнулась Любовь Павловна. – Конечно, для вас уже тетеньки, но таких медсестер больше нигде не найдете. Все за вас горой стоят.

– Спасибо, Любовь Павловна, – едва выдавил из себя вконец смутившийся Багров.

– Ничего, Ильич, прорвемся!

После разговора со старшей медсестрой Игнат Ильич посидел, подумал, а затем махнул рукой и отправился на обход. Там его уже заждались.

– Что, Ильич, рванули? – совершенно серьезно спросил Геннадий Антонович Онищук, хирург отделения лет на пять старше Багрова, только недавно переехавший к ним из Украины.

– Рванули, – поправил на голове накрахмаленную белую шапочку новоявленный заведующий. Так он для всех и стал Ильичем…

Не сказать, что дела сразу же пошли в гору. Поначалу трудности часто встречались. Еще Любомиров в свое время говорил, что работу вначале нужно организовать, а дальше пойдет все как по маслу. Сказать легко, да трудно сделать. Все, что бы он ни говорил, какие распоряжения ни отдавал, его действия поначалу сравнивали с предыдущим заведующим.

– А Иван Мефодьевич так бы не поступил! Вот Любомиров бы сделал по-другому, – неслось зачастую из уст сотрудников, волей или неволей вспоминавших предыдущего заведующего хирургией.

– Знаете, а Иван Мефодьевич всегда из дома ненужные старые тряпки приносил на работу, – кривится сестра-хозяйка, когда доложила, что на отделении заканчивается ветошь, а услышала в ответ, мол, сами организуйте запас. – Вы же заведующий! Вы и решайте!

– Решу, – кивнул Ильич.

– В этом вопросе Иван Мефодьевич палку перегибал, – хмурится старшая сестра, – все из дома на работу тащил. Другие наоборот, а он из другого теста человек сделанный.

– Так, а что в этом плохого? – недоумевает Ильич. – Дома всегда скапливается ненужное тряпье. Не выбрасывать же его?

– Так-то оно так, только в больнице есть такая статья расходов. Любомиров ни разу к Пал Палычу с этим вопросом не подходил. Стеснялся, что ли? Говорил, чего с такой мелочевкой к главному врачу соваться. И нес из дома. А Катька – сестра-хозяйка, хорошая девка, работящая, исполнительная. Поддает, конечно, но тут многие не без греха. И вот Иван Мефодьевич ее приучил, не специально, но так получилось, что если чего не хватает, идти прямо к нему. Не хотел, видишь, других обременять.

– Других – это главного врача?

– Его, а кого еще. Вам нужно сразу ее на место поставить, а то так и будет к вам за каждой тряпкой обращаться.

– Так я тоже считаю, что идти за ветошью к главному врачу не стоит.

– Так существует такая статья больничных расходов.

– Я знаю, что существует. А еще у нас в поселке имеется директор швейной фабрики, где трусы, да майки шьют. Я его весной с того света вытащил, когда он от желудочного кровотечения помирал.

– Помню такого. Но негоже ходить, да своими заслугами козырять, – наморщила недовольно лоб Любовь Павловна. – Тем более у бывших больных клянчить.

– Во-первых, я не клянчу, а предложу помочь нам, нашему отделению. Все равно они обрезки материи и брак выбрасывают, сам видел. А во-вторых, не для себя прошу, а для дела.

К всеобщему удивлению, и к своему собственному, у Ильича открылся талант превосходного организатора. В самое короткое время он обзавелся приличными связями и стал их использовать исключительно в интересах хирургии. Ведь все начальники – обычные люди и имеют свойство болеть, не они сами, так их родные, близкие, друзья, друзья друзей. Злые языки (а как без них?) поговаривали, что новый заведующий хирургией пользуется покровительством сильных мира всего в своих корыстных целях. Однако, негласное наблюдение со стороны вездесущей общественности показало, что Багров для себя ничего не делал.

Для кого угодно выбивал место в детском саду, квартиру, садовый участок, бесплатную путевку в санаторий в Гагры, а для себя даже не удосужился потребовать новую квартиру. Ему полагалась трехкомнатная, а он взял и отдал ее медсестре Любавиной Вале, у той трое детей, больная мама и муж ушел к другой. Супруга Ильича две недели с ним не разговаривала. А он, похоже, и не заметил сего прискорбного факта. Так как почти все свое время проводил на отделении.

Через год хирургию стало не узнать. СМУ – 9 сделало на отделении ремонт (его начальника Ильич удачно избавил от «любимой» паховой грыжи, размером с детскую голову, за которую не брались и в областной больнице). Директор мебельной фабрики в благодарность за лишение полного камней желчного пузыря, оснастил отделение новой мебелью. А директор лесхоза, в чьем ведении был цех по обработке древесины, в память о спасении сына, пострадавшем в ужасном ДТП, изготовил и подарил хирургии эмблему отделения и десятка два транспаранта с членами Политбюро и разного рода патриотичными лозунгами.

В те годы еще оставались незыблемыми советские традиции: коллективные субботники и выходы на демонстрации. Последних в году было три: на Первое и Девятое мая, да Седьмого ноября. С субботниками сложнее. Основной – на день рождения В.И. Ленина, то есть 22 апреля, а остальные по мере необходимости. Если 22 апреля в году выпадало не на субботу, то субботник «подгоняли» под ближайший нужный день недели.

Существовала и еще одна трудовая повинность советского врача на периферии: помощь подшефному совхозу. Расположившийся в их районе совхоз «Гигант» свое название не оправдывал. А еле-еле сводил концы с концами. Выращивали картофель, морковь и прочие овощи, растущие в суровых Дальневосточных условиях, и держали стадо тощих буренок, пытаясь сдавать молоко и мясо государству. Вот для них большинство крупных организаций района заготавливало корма. А какие корма в строгом дальневосточном климате? Сено.

Самое крупное предприятие поселка – локомотивное депо, имело у себя и пару тракторов «Беларусь», и механическую косилку, прицепляемую к тракторам, и пресс-подборщик – прессующий сено в рулоны. У больницы из техники имелись лишь косы, грабли и вилы. Ильичу, как руководителю отделения, пришлось возглавить рабочий десант от хирургии, высаженный на таежные делянки.

Человек сугубо городской, доктор Багров как косят траву литовкой наблюдал разве что в кино. А уж как метают копны и из них потом складывают в стога и в самом своем сказочном сне не видел. Как человек творческий, пытливый, он освоил и эту науку. Не сразу, через кровавые мозоли на руках и боли в спине и конечностях, но освоил.

А преподал урок, как ни странно, сам Пал Палыч – главный врач. Он первым открыл сенокосный сезон, начав косьбу. Никто не мог за ним угнаться, когда он, поплевав на руки, поправив горевшее на солнце лезвие косы наждачным бруском, натянув на лысеющую голову соломенную шляпу, начинал новый ряд.

– Ты пяткой, пяткой веди! – кричал Пал Палыч запыхавшемуся с непривычки Багрову, прижимай ее к низу, куда отодвигаешь?! Не отрывай от земли! Плавно веди, плавно! Ты же не рубишь траву, а косишь!

– Да, я стараюсь, а она куда-то не туда идет, – оправдывался Ильич, с трудом вытаскивая носок литовки, залезший чуть не до середины в землю.

– Вот как надо! – учил Пал Палыч. – Правую ногу вперед, правая рука на ручке, левая вот здесь. Стой, а где у тебя ручка установлена?

– Посередине.

– Посередине, – сердито передразнивал его главный врач, беря в свои руки косу Багрова. – Вот куда нужно ручку продвинуть, на уровне пупка. Своего пупка. Ставь косу на землю и отмеряй.

– Я же не знал, – виновато улыбался Ильич, – я же коренной ленинградец, для кого мне было траву косить, а главное, где?

– И что ж из того? – демонстративно хныкал Пал Палыч. – Я – коренной москвич. У меня еще прадедушка лавку на Немецком рынке держал. Слыхал про Немецкий рынок в Москве?

– Нет, первый раз слышу, – изумлялся Багров.

– Ладно, об этом как-нибудь в другой раз потолкуем, а сейчас переделывай ручку и догоняй нас.

Славное тогда было время. Запах свежескошенной травы приятно кружил голову. Теплый лесной ветерок доносил из лесной чащи сочный аромат летней тайги. Траву скашивали по таежным лугам, разбросанным среди высоких деревьев. Таких широких и ровных лугов, как в европейской части страны нет. Приходится выискивать зеленые относительно ровные пятачки травы между исполинским стволами и прокашивать вручную. Те участки, на которых мог развернуться трактор, отдавали под механическую косилку. Сотрудникам больницы приходилось довольствоваться зажатыми тайгой небольшими по размерам и неровными из-за кочек участками.

Дело в том, что зачастую травяной поляной становятся высохшие болотца. Вода из них уходит, а поросшие высокой и сочной травой кочки остаются. Трактор здесь точно не пройдет. А скосить вручную можно попробовать. Без определенного опыта и сноровки дело кажется необычайно трудным. Ильич, как только попал в такие места, одним сильным ударом косы сносил сразу по две кочки.

– Не махай так, чай, не в чистом поле, аккуратненько, легонечко, вот так, вот так, – поучал Пал Палыч, весьма ловко обривая косой упрямые кочки. Это же высохшая марь, тут особые приемы нужны.

– Может, ну ее, эту марь, – злился Ильич, правя наждачным бруском инструмент после обезглавливания очередного бугорка.

– Смеешься, что ли? Мы так план по сену не выполним. Нам, между прочим, десять тон дадено. Это пять-шесть хороших стогов. Мы, как на Западе, где стога по 800–900 килограмм мечут, не заморачиваемся. У нас под две тонны стог вытягивает. Поэтому прикинь, сколько травы нужно скосить. Хорошие угодья под трактор отдали, нам вот кочки да полянки малые остались. Ты не робей! Приноровишься! Тут все местные мужики испокон веку на кочках косят. Мы чем хуже?

Ильич и здесь живо освоился, «приноровился», как говорил главный врач. Изначально затея с покосом его, мягко сказать, совсем не вдохновляла. Разумеется, и в прошлые года, еще при Любомирове, хирургическое отделение выезжало на две недели на заготовку сена. Иногда и дольше, как погода. Ведь ночевали прямо в лесу, в палатках, здесь и готовили пищу, варили ее на костре. До поселка километров тридцать, поэтому чтоб зря не распыляться, жили в тайге.

Багров каждый раз оставался за старшего врача на отделении и «прикрывал тылы». В случае форс-мажора посылал «скорую» за заведующим и анестезиологом, который тоже отправлялся на покос. Мужчин отправляли в добровольно-принудительном порядке, так как им доставалась самая тяжелая работа: косьба и метание стогов. А женщин по желанию. Те переворачивали скошенную траву, а после сушки собирали в копны. Желающих всегда было больше, чем того требовалось.

И вот странное дело: как только начинался покосный период, на отделении наступало относительное хирургическое затишье. Словно болезни знали и отступали от населения поселка и района на время заготовки сена и давали возможность сотрудникам больницы насладиться долгожданной передышкой от ратных дел. За все эти годы Ильич выдернул из тайги заведующего, оторвав от сельского труда, раза три, не больше. С той мелочевкой, что оставалась на хирургии, он прекрасно справлялся и сам.

Только попав первый раз на таежную делянку, Ильич с удивлением осознал, почему его коллеги с таким нетерпением ждали этих замечательных золотых денечков. Какой там, оказывается, в лесу удивительный воздух! Ах, какой чистый, свежий и необычайно лечебный аромат летней тайги. Какое амбре исходит от трав, цветов, деревьев. Словами сложно передать все его огромное изобилие. Дышится там легко и свободно. Даже когда ты весь в мыле и утомился от тяжелой работы, он вызывает в организме легкую эйфорию и усталость снимает как рукой. И на смену приходят бодрость и отличное настроение.

А когда скошенная трава начинает сохнуть, обращаясь в сено, и вовсе можно сойти с ума от источаемого природой букета. Что может быть лучше ничем несравнимого запаха свежего сена. Хочется зарыться в него с головой и дышать, дышать, наслаждаясь благоуханием увядающих лесных трав и соцветий. А вечерком нырнуть с головой и поплавать в теплом, чуть отдающей тиной, лесном озере с теплой, словно в городской ванне, водой. Зачем ехать за тридевять земель на курорты и дома отдыха, когда у тебя под боком уже готовый лесной санаторий?

Общее впечатление слегка портили вездесущие комары, так, а где их нет? Погода, правда, иногда подводила, насылая дожди. Но тогда покос слегка передвигался. Жизнь на природе в палатках, прием пищи, приготовленной на костре, да на свежем воздухе, купание в таежных озерах, вот чего не хватает обремененному практически круглосуточной, безвылазной работой хирургу. И по-крестьянски тяжелая, непривычная для городского жителя работа в таких условиях превращается в своеобразный спорт. После окончания покосной страды загорелый до черноты, с окрепшими мускулами Ильич чувствовал себя словно заново родившимся. Он был полон творческих сил и неуемной энергии продолжать свое дело по спасению человеческих жизней.

Когда рухнул советский строй, развалились совхозы, колхозы, в том числе уже ставший родным «Гигант», и надобность в помощи ему отпала, Ильич с тоской вспоминал о таежных командировках. Ведь такие мероприятия сплачивают коллектив, укрепляют отношения между людьми. В той или иной мере через покос проходят почти все отделения больницы. От начала и до конца, правда, работали только самые крепкие врачи и заведующий, остальные по графику. В те времена как-то не принято было отлынивать от общественных нагрузок. Никому бы и в голову не пришло прикрываться детьми и больной мамой. Надо – значит надо!

Многие сейчас осуждают эти «обязаловки», особенно субботники и парады. Но хирургическое отделение, возглавляемое Игнатом Ильичом Багровым жило и работало, как одна дружная и большая семья. Те, кто оказывался не ко двору, быстро отсеивались. Многие сотрудники с ностальгией вспоминают те годы.

Пару лет назад, на отделение пришел молодой, но уже довольно ленивый хирург Петя Орлов. Он в отличие от своих однокурсников умудрился после окончания ВУЗа закончить не годичную интернатуру, а двухгодичную ординатуру. Этим фактом весьма гордился и при случае любил козырнуть, особенно перед молоденькими медсестрами, поначалу заглядывавшим в рот восходящей «звезде» хирургии.

Специалистом он был сереньким, ручонками владел слабенько, а вот порассуждать о глобальных проблемах в мировом масштабе любил. Ильич стал невольным участником спора Пети и теперешней старшей медсестры Ирины Петровны Гладилиной, пришедшей на отделение постовой медсестрой лишь на пару лет позже Багрова, но с лихвой, захватившей и покосы, и субботники, и демонстрации. С чего начался разговор он не знал, так как зашел в буфет, когда они уже разговаривали. Когда дискуссия была в самом разгаре.

– Я вот не понимаю, почему я, врач, оперирующий хирург, (при этих словах Ильич невольно улыбнулся), должен собирать мусор на территории больницы и мести дорожки, если на это дворники есть? Все эти субботники – пережиток прошлого. Ленин раз надувное бревно пронес, и началось, – раздувая ноздри, громко говорил Орлов, держа в правой руке дымящуюся кружку с кофе.

– А разве привести свою больницу в надлежавший вид – это, по-вашему, пережиток? – прищурилась сидевшая за столом напротив него старшая сестра.

– А я, между прочим, сюда хирургом устроился, чтоб операции людям делать, а не улицы метлой мести. Я восемь лет не для того учился, чтоб руки свои драгоценные вот так вот, за здорово живешь, гробить. Мне, как оперирующему хирургу, их беречь надо, холить и лелеять, а не грязь на улице собирать. И вообще, почему мы должны этим заниматься, да еще и бесплатно? Есть дворники, они за это зарплату получают, пускай и гребут мусор. Каждый должен заниматься своим делом.

– А вот Игнат Ильич в свое время не только во всех субботниках и демонстрациях участвовал, – заметив вошедшего заведующего, произнесла Ирина Петровна, – но и на покосе работал наравне с остальными и не думал о своих руках.

– Это его личное дело, – хмыкнул сидящий спиной к Ильичу «высококлассный специалист», – если ему нравится руки гробить.

– А я в верхонках работал, – улыбнулся Ильич, присаживаясь рядом с Орловым на свободный стул. – Чтоб руки не повредить.

– Ой, извините, Игнат Ильич, не знал, что вы тут, – густо покраснел борец за справедливость.

– Ничего, ничего, продолжай. У нас сейчас демократия – можно болтать, что душе угодно, не привлекут.

– А что такое «верхонки»? – неожиданно дрогнувшим голосом поинтересовался Орлов.

– Верхонки, Петя, это такие рукавицы специальные, сшитые из грубой ткани, для работы на улице. Сейчас повсеместно вытесняются перчатками китайского производства. Такие, знаешь, с пупырышками по ладонной поверхности. А эти верхонки могли надевать и зимой сверху на обычные меховые рукавицы, чтоб не испачкались. Поэтому так и назвали – верхонки. Усек?

– Угу, – кивнул толком еще непришедший в себя от появления заведующего молодой врач.

– Продолжай, что ты там говорил на счет субботников?

– Да, я… я…

– Не менжуйся, расслабься, у нас же демократия.

– Да я, Игнат Ильич, не понимаю, почему мы должны работу дворников выполнять. Ведь им за уборку деньги платят, а мы даром должны ишачить. Я же хирург, а не дворник.

– Я слышал: что ты хирург. За два года ординатуры аж два аппендицита прооперировал, и у нас за три месяца одну пупочную грыжу вымучил. Да и та нагноилась. Хирург, оперирующий.

– Так у меня опыта маловато. Где ж его набрать, если вы ничего не даете толком делать.

– Петя, ты узлы-то толком вязать не можешь, все время распускаются. Как тебе серьезную операцию доверить. Закончи с узлами вначале и валяй. Я препятствовать не стану. Непонятно только, чем ты там два года в своей ординатуре занимался?

– Чем, чем, крючки держал. Думал, что хоть здесь чему-то научусь, а на деле – то же самое.

– Узлы дома нужно учиться вязать, а не в операционной. Возьми катушку ниток и тренируйся, развивай навыки.

– Да сколько я уже этих ниток перевязал, – зло сквозь зубы процедил Орлов.

– А сколько? – хитро прищурился заведующий.

– Много.

– Лени в тебе много, лени и спеси. Вот не ленился бы да гонор свой уменьшил, тогда дело и пошло, и стало бы у тебя все выходить. Возможно, где-то ты и прав, на счет субботников: есть профессиональные дворники и это их прерогатива убирать территорию. Однако, и в субботнике есть свой плюс.

– Какой там плюс? – поморщился доктор Петя. – Одна морока.

– Субботники сближают людей, делают их сплоченней. Мы же в коллективе живем. У нас хирургия, как одна семья, а больница – наш дом. И негоже, когда в нем непорядок.

– Семья, дом… Ладно, с этими может и соглашусь. А как же с демонстрациями. Чего вы себя так рвали, когда на них ходили?

– А ты что, помнишь демонстрации? – улыбнулся Ильич.

– Нет, я, слава богу, их не застал. Я родился в 1987 году, маленьким был, когда их упразднили. Но мне родители рассказывали, знакомые.

– Не знаю, что и кто тебе рассказывал, но для нас это был действительно Праздник. Мы искренне радовались и Седьмому ноября, и Первому мая и, разумеется, Дню победы. Сейчас как праздники празднуют: напились, подрались, попали к нам или в полицию. Никакой духовной подоплеки. Лишь бы повод был усугубить.

– А тогда, что, хотите сказать, не пили?

– Почему не пили, пили. И хорошо пили. Только пили-то в основном по праздникам, а сейчас пьют так, без всякого повода: лишь бы было что.

– Вы поощряете пьянство? – криво ухмыльнулся доктор Петя.

– Игнат Ильич сроду никогда спиртного не пил. Я столько лет с ним поработала, даже не помню, чтоб он хоть глоток алкоголя сделал, – с возмущением произнесла молчавшая до этого Ирина Петровна. – Как у вас язык-то поворачивается такое говорить?

– Вы что совсем совсем не пьете? – опешил Орлов.

– Почему же, – улыбнулся Ильич, – пью: чай, квас, лимонад. Раньше любил кофе. Сейчас врачи запрещают – давление. А спиртное действительно не употребляю. Как-то с юности не пристрастился. А после, когда начал хирургом работать, насмотрелся, что водка вытворяет с людьми, так и вовсе отвращение появилось. Я понимаю, что виновата не водка, а глотка. Но у нашего человека нет культуры пития. Демонстрации хоть как-то сдерживали пагубную привычку: не дай бог пьяным прийти или выпившим.

– Все равно же дубасили, – не сдавался оппонент Илыча, – сами же говорите: нет у нас культуры пития. После демонстрации и отрывались по полной.

– Да, были и такие, что отрывались, как ты выражаешься. Они, наверное, всегда были, есть и будут. Но не они правят балом. В те годы народ искренне радовался нашим советским праздникам, с огромным воодушевлением, не побоюсь этого слова, шел на демонстрацию. В воздухе прямо витал дух патриотизма. Из репродукторов неслась музыка, дома и улицы украшены транспарантами, флагами, народ закупал шарики, маленькие флажки. Когда мы шли в общей колонне мы на самом деле ощущали народное единство. Нам и без водки было хорошо. Да, оставались любители погудеть под это дело. Но это не носило массовый характер. Вот тебе такой факт: алкогольных панкреатитов тридцать – сорок лет назад было в три, если не в четыре раза меньше, чем сейчас. Люди не ставили себе цель накачаться спиртным. Они собирались на квартирах, дачах, выезжали на природу: ели, чуть выпивали, велись задушевные разговоры.

– Ностальгируете по советскому времени, – с нескрываемой ехидцей в голосе поинтересовался хирург Петя.

– А ты знаешь – ностальгирую. И по времени, и по людям. Ведь многие уже умерли. Тогда еще участники Отечественной войны были крепкими мужиками, еще работали.

– Понятно, сейчас будете говорить, что мы сейчас не такие, что раньше, народ был крепче, жили веселее, и вода была чище, и трава зеленее, и воздух свежее.

– Так чего говорить, ты и так все без меня знаешь, – спокойно ответил Ильич.

– Вообще-то, молодой человек, вы с заведующим отделением разговариваете, – нахмурилась старшая сестра, а не с ровесником в курилке.

– Я не курю, – смутился Орлов, – а Игнат Ильич сам попросил высказаться. Сказал, что у нас демократия.

– В самом деле, Ирина Петровна, я так говорил. И мне интересно выслушать точку зрения нашей подрастающей смены.

Ирина Петровна ничего не ответила, а лишь тяжело вздохнув, молча вышла из буфета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Доктор Петя не стал продолжать дискуссию, а бочком-бочком тоже ретировался в коридор. Игнат Ильич остался один.

Нелегко ему давались перемены в стране и медицине. Переход на обязательное медицинское страхование, которое ничего пока, кроме лишней писанины и головной боли не давало. Резкий всплеск высококачественного оборудования и расходников к ним, с одной стороны, и нехватка самых простых, но так необходимых медикаментов, с другой. Дело дошло до того, что теперь обычный копеечный аспирин стали списывать в особых тетрадях, не говоря о других более дорогостоящих препаратах, что приходилось с боем отвоевывать у больничной аптеки для своего отделения и операционной.

Очень понравились Ильичу сшивающие аппараты, наперебой предлагаемые многочисленными «коробейниками» – представителями фирм поставщиков. Имея эти замечательные инструменты – чудо инженерной мысли, можно сокращать сроки проведения операций в разы. Раньше, чтобы сшить между собой кишки, нужно было потратить минут двадцать, теперь, имея сшивающий аппарат, можно легко выполнять этот этап за несколько секунд.

А шовный материал. Ведь в советское время, кроме шелка, капрона, да кетгута, ничего путного не достанешь, приходилось работать тем, что имели. Причем шовный материал вручную надо заготавливать и стерилизовать сложным и громоздким способом в несколько этапов. Помнится, когда стало совсем туго, то он достал у знакомых военных парашютные стропы. Сестры вручную распустили их, постирали, очистили эфиром, а после хранили во флаконах желтого стекла, залитых чистым спиртом.

Тогда произошел курьезный случай. Приняли в оперблок в качестве операционного медбрата некоего Митю. Парень молодой, шустрый, пару лет как выпустился из медицинского училища. Ильичу тогда показалось подозрительным, что парень идет на должность операционной сестры. До этого момента он с таким не сталкивался. Но главная сестра больницы Вера Антоновна уверила его, что Митя не подведет. К тому же он ее двоюродный племянник и его нужно пристроить.

Ильич для порядка вяло посопротивлялся, но взял парня. Тем более что как раз в тот год сразу две операционные сестры ушли в декрет, а Митя точно в этом вопросе не подкузьмит. Да и внешне новоиспеченный операционный медбрат показался благопристойным: высокий, худой, молчаливый, исполнительный, не задает лишних вопросов. Бросались в глаза его длинные сальные волосы, кои он на женский манер скреплял на затылке специальной резиночной. Ну, тут у каждых своих недостатков. В работе к нему нареканий не поступало.

Проработал у них Митя около полугода. Дело свое изучил досконально, мог даже проассистировать хирургу на несложной операции. На рабочем месте всегда порядок, уходит – приходит вовремя, на ночных дежурствах не халявит. Все бы ничего, но заметил Ильич за ним две странности: в начале рабочего дня ходит Митя смурной и погасший, а к обеду уже веселый и работа горит в его руках. Только вот перегарчиком от него тянет, даже не перегарчиком, а свежачком.

Переодевается медбрат у всех на виду, шкафчик на замок не закрывает. Явно демонстрирует, что «горючего» у него при себе нет. В магазин не бегает, да и вообще, из операционной почти никуда не отлучается. Ильич пару раз заводил с ним разговор на эту скользкую тему. Но всякий раз получал ставший уже стандартным ответ, что это, мол, со вчерашнего, перебрал слегка накануне с друзьями. А сейчас он, зато как огурец, а что запах? Ну, что ж запах? Выветрится. На операциях его хобби не отражалось, Ильич и не стал копать в глубину.

Вторая странность: Митя всегда лично ездил получать спирт к главной сестре. Ее кабинет находился в помещении поликлиники, располагавшейся довольно далеко от больничного корпуса, почти в центре поселка, а больница на окраине. И раз в неделю туда шла больничная машина, получали медикаменты и разные расходники, в том числе и спирт, на всю неделю. Его наливали в специальную полиэтиленовую канистру. Ильич и этому факту не придал особого значения. Решил, что раз Вера Антоновна Митина тетя, хоть и двоюродная, то недостачи не будет.

Однако, как говорится, сколько веревочки ни виться, а конец будет. Старшая сестра хирургического отделения Ирина Петровна достала где-то спиртометр. И загорелось у нее проверить все спиртсодержащие растворы на отделении: в перевязочной, на посту. Оказалось, что в хирургии все в полном порядке: где положено 70 градусному спирту, там залит 70-градусный. Где 95, там 95. Предложила Ильичу испытать оперблок. Тот поначалу обиделся, а после, чуть подумав, согласился.

Взяли спиртометр и зашли в операционную. Начали с банки, где хранился кетгут, под завязку залитый 95 градусным спиртом. Сунули в нее спиртометр – 20 градусов. Перешли к банкам с шелком: в одной 25, в другой 30, в остальных 35. Подбежали к банке с капроном, а там и вовсе семь градусов. Оно и понятно: капрон реже всего используют.

Ильича тогда чуть удар не хватил, так он расстроился. Как?! Как такое могло произойти в его операционной? Ирина Петровна быстро смекнула, откуда ноги растут. Как раз и Митя подъехал с полной канистрой спирта.

– Митя, при тебе спирт наливали? – сходу взяла быка за рога старшая сестра.

– А то, – лыбится взмокший от быстрой ходьбы с тяжелым грузом жулик, – Вера Антонова из нераспечатанной бутыли наливала. При мне печать сорвала. Девяносто пять градусов – чистяк! – И рот разъезжается до ушей, обнажая молодые крепкие зубы.

– Ставь на стол! – командует она.

– А чего? – растерянно смотрит на нее Митя, уменьшая улыбку.

– А вот сейчас проверим, чего! – строгим голосом произносит Ирина Петровна, и ловко свинтив с канистры крышку, погружает в него спиртометр. – Шестьдесят пять градусов! – торжествует она и с видом победителя смотрит на ничего непонимающего операционного медбрата.

– А что это у вас за штука в руках? – тихим голосом вопрошает внезапно побледневший Митя.

– А это, дружок, спиртометр! Не слыхал о таком приборе?

Дальше оказалось делом техники: и кнутом, и пряником Митю удалось расколоть. Не сразу, конечно, нет: полчаса он покочевряжился, мол, я тут не причем, ничего не знаю, ничего не видел. Но, а затем выдал все на-гора. Оказалось, что спирт он ворует, причем давно. Собственно говоря, он из-за этого спирта и пошел в операционную работать.

А надо сказать, что времена тогда наступили тяжелые: после знаменитого горбачевского указа от 1985 года, со спиртным стало туговато. А когда Митя объявился в больнице, так и вовсе стало не достать его в свободной продаже. Выдавали на руки раз в месяц специальные талоны: один на водку, другой на вино и то, только тем, кому исполнился 21 год. Итого – две бутылки в месяц. Без талонов спиртное только в тридорога в ресторанах, да у спекулянтов, в основном ушлых таксистов. Иногда виде бонуса, обычно перед праздниками, выбрасывали коньяк, импортное винишко или шампанское. Тогда в вино-водочных магазинах разворачивались натуральные батальные сцены: народ штурмом брал обожаемую торговую точку. И чтоб приобрести горячительные напитки нужно обладать отменным здоровьем. Некоторые в тех схватках и теряли его.

Ильич спиртным не интересовался, даже не знал, сколько стоит бутылка водки. Благодарные больные одаривали его хорошим коньяком или вином, но он отдавал его знакомым или выставлял на общеотделенческие мероприятия. Сам при этом не пил. Само собой, расцвело самогоноварение. А вот рано пристрастившийся к зеленому змию Митя по-своему решил создавшуюся проблему: нашел, как ему казалось, отличный выход.

Все бы ничего, возможно, добрый по природе Ильич и простил бы Митю. Но тут всплыла одна щекотливая подробность. Сливая спирт, операционный медбрат разбавлял его… водой из радиатора машины. Умней, увы, ничего не придумал. Брать с собой дистиллированную воду опасался – вдруг кто заметит, пойдут ненужные вопросы. А так – получил спирт, заехали на пустырь. Спирта слили, а недостачу восполнили радиаторной водой. Шофер в доле.

Митю уволили тихо, без скандала. Написал заявление по собственному желанию и отбыл восвояси. Тете сказал, что надоело в деревне торчать, опыта набрался. Теперь поедет в город лучшей доли искать. Что с ним потом стало, Ильич не выяснял. Очень он обиделся, узнав, что вместо спирта шовный материал был замочен в воде из машинного радиатора с небольшой долей спирта. Пришлось всю обработку проводить заново.

Сегодня такие художества уже не прошли бы. Нет больше нужды заготавливать шовный материал и хранить его в спирте. Теперь все поступает готовое, в основном одноразовое, на атравматической игле, и шовный материал уже другой, более современный. Да и спирт какой-то стал не такой: вроде пахнет им, а не горит. Какую-то дрянь добавляют.

Вместе с новым оборудованием пришли и новые веяния. А в жизнь их стали претворять новые руководители. После отправки на заслуженную пенсию Пал Палыча случилась чехарда с руководством. За неполных три года сменилось пять главных врачей. Больницу лихорадило, как при землетрясении. Ведь каждый новый главврач пытался привести за собой и свою команду. Но, что-то там не срасталось, и они живенько выбывали из игры.

Хирургию, к счастью, верхушечные катаклизмы почти не коснулись. Как Ильич возглавлял отделение, так и продолжил им руководить. То ли руки у начальства не дошли, то ли, времени не хватило. Но хирургическое отделение продолжало исправно нести свою пользу людям.

Беда пришла внезапно, но ее ждали. С приходом нового, шестого по счету главного врача: молодого, с бультерьеровской хваткой варяга, стала закатываться счастливая звезда Ильича. Вмести с ним пришла целая команда таких же молодых и нахрапистых руководителей меньшего звена. Новый главврач в течение месяца сменил всех заведующих отделениями, кроме хирургии, своих заместителей, бухгалтерию. Даже завхоза попер со своего места под благовидным предлогом.

Теперь эта должность именовалась как «заместитель главного врача по административно-хозяйственной части» с соответствующей заместителю зарплатой, и ее представитель обязан иметь высшее образование. У предыдущего завхоза Петровича за плечами восемь классов образования да строительный техникум, законченный с горем пополам заочно. Тот факт, что все больничное хозяйство держалось на нем, нового главного врача не интересовал. Образование дороже.

Замом по АХЧ стал отставной подполковник, служивший замполитом в полку связи где-то под Москвой. Какое отношение он имел к хозяйственной работе, никто не понимал, но по слухам он являлся тестем главного врача. Так это или не так, Ильич не утончал. Но вот его имя и отчество нового главного бухгалтера, по совместительству жены Игоря Альбертовича, так величали свежеиспеченного руководителя ЦРБ, совпадали.

Какой подполковник был замполитом, уже никто никогда не узнает, а вот какой он зам по АХЧ, видели все. Поместив свой праворукий джип «Лэнд краузер» в больничный гараж, потеснив в нем машины «скорой помощи», он создал мешающую свободному маневру тесноту. Через месяц его «заведования» уволилась половина слесарей и водителей, а вторая половина уже писала заявления на увольнения. Если предыдущий завхоз Петрович умел найти подход к каждому рабочему человеку, не гнушаясь поставить и бутылку за ликвидацию протечки трубы в пищеблоке или прорыв канализации в терапии. То подполковник только орал и грозил скорейшим увольнением. А чего грозить? Сами уволимся. Нынче сантехники на вес золота. Молодежь не особо желает возиться с канализацией.

Только прямое вмешательство Ильича остановило окончательный развал хозяйственного аппарата ЦРБ. Он пошел к главному врачу и после двух часов разговора на повышенных тонах Петровича воротили назад. Должность ему не отдали – по бумагам устроили мастером в гараж, но, по сути, выполнял свои прежние функции. Дело пошло, часть слесарей вернулась в больницу, и теперь водопровод и канализация стали под надежным присмотром.

Замполита поместили в кабинет с солидной надписью на двери золотыми буквами на красном фоне: «Заместитель главного врача по АХЧ». Сидел он теперь исключительно там, получал соответствующую зарплату и общался в «Одноклассниках» с такими же друзьями замполитами. Мир и спокойствие в подразделениях, обеспечивающих жизнедеятельность учреждения были восстановлены.

Раз в месяц у замполита случались обострения, он вызывал к себе в кабинет Петровича. Подробно спрашивал о состоянии дел. Бывший завхоз в красках повествовал о настоящем положении в вверенном хозяйстве, изобилуя речь специфическими терминами. В коих зам по АХЧ был ни в зуб ногой. На том и успокаивался. Пару раз, правда, сам порывался лицезреть, как устраняется прорыв канализации в инфекционном отделении и как меняют протекающие батареи в терапии. Но упоминание о жуткой вони и грязи, царившей на месте аврала живо остудили его героический порыв.

Если в административно-хозяйственной части и большинстве клинических отделениях больницы все худо-бедно устаканилось, то в хирургическом отделении прогресс только начинался.

Когда незаметно, но методично сместили всех заведующих отделениями, кроме хирургии. Новые руководители поступили мудро: предыдущих завов оставили работать на отделениях простыми врачами. Одна только заведующая лабораторией написала заявление по собственному желанию и отбыла в областной центр, где у нее давно проживала дочь в новой купленной квартире. Хорошие врачи лаборанты всегда в цене. И она не стала исключением, внедрившись в частный диагностический центр.

Новые заведующие гинекологией, терапией, детским отделением, инфекционным и неврологией живенько закрутили гайки, установив свои порядки, начав работать под лозунгом страховой медицины, пытаясь вытравить из сотрудников старые советские замашки. Теперь надлежало лечить по принятым стандартам.

Лечится больной от пневмонии, все – пусть лечится только от этого заболевания. Жалуется на плохое зрение, капелек просит выписать. Ну что ж, ради бога: пригласим окулиста. Только лечить глаза теперь придется уже после выписки. Два заболевания на одной койке лечить не рекомендуется. Страховая компания оплатит только один случай. Пневмонию по стандартам лечат до трех недель. Уже четыре прошло. Непорядок, пора выписывать. Еще плохо себя чувствуете? Извините, у нас стандарты. Больше держать не можем – не оплатят. Вы попали с давлением, а у вас обострилась язва, надо сделать ФГДС? Сочувствуем, но либо платите деньги, либо приходите в другой раз. В протоколах стандартов лечения гипертонической болезни ФГДС не входит. Страховая компания наложит на больницу штраф за перерасход методов диагностики.

Ильич с ужасом взирал на происходящее. В его голове никак не укладывались новые порядки. Больному с варикозом нижних конечностей он решил сделать УЗИ живота – отказали. И близко его не подпустили к аппарату. Наличие камней в желчном пузыре по новым правилам – не показание к дополнительному обследованию. Он у вас с чем лежит? С венами. А живот не болит, а вы просто решили его дообследовать – посмотреть увеличились камни в размерах или нет. Ничего не выйдет: в стандарт варикозной болезни УЗИ желчного пузыря не входит.

Новые заведующие отделениями подобрались, как на подбор: умные, деловые, энергичные. Все современные стандарты они знают досконально и работают строго по ним. Ни на йоту не отступят. Весьма прогрессивные молодые люди. Новый зав терапии, вон, даже пишет кандидатскую диссертацию по применению нового препарата у больных бронхиальной астмой: науку двигает. А то, что старикам, доставленным по «скорой» и с таким трудом, добравшимся из глубинки в больницу, обычным гражданам, не пройти лечения и обследования сопутствующих заболеваний, ему все равно. Ну, не входят они в стандарты. Не он же их разрабатывал.

Ильич сколько мог, держался: работал по старинке. Если попадет к нему больной, то обследует с ног до головы, насколько это возможно, сам и сам же назначит лечение. Так к терапевтам теперь и к остальным специалистам на драной козе не подъедешь просто так, как раньше, не позовешь – нужно обосновать с какой целью приглашаешь, все толково и доходчиво объяснить, записать в истории. Коль острая ситуация возникла, инфаркт, там или инсульт, то, разумеется, придут. А чтоб на несчастного хроника глянуть, приходится чуть ли не в ножки кланяться.

Главный врач Игорь Альбертович уже не раз Ильичу внушение делал:

– Игнат Ильич, на вас терапевты и кардиологи жалуются, что вы их часто на консультацию дергаете.

– Да, как часто? По мере необходимости, – разводит руками Багров.

– Не знаю, не знаю, вот Елена Владленовна, заведующая кардиологией, говорит, что вы ее чуть не на каждую старушку с гипертонией зовете. У нее же и своих больных хватает, а еще и вашими бабушками приходится заниматься. Скажите, зачем больной с пупочной грыжей консультация кардиолога? Вам записи терапевта мало?

– Терапевт терапевтом, а кардиолог более узкий специалист, может, чего лучше посоветует, у старушки в прошлом году инфаркт был. Теперь кардиосклероз развился, надо скорректировать лечение, а то, назначенное раньше, уже без должного эффекта.

– Дорогой Игнат Ильич, мы с вами уже давно работаем в страховой медицине. Нужно уметь считать деньги. Надо учиться быть не только врачом, но и менеджером. Вылечите бабушку от грыжи, прооперируйте. А как все заживет, пускай обращается в свою поликлинику. Там ей дадут направление в кардиологию. Вот тогда Елена Владленовна ей займется вплотную.

– Да бабка живет у черта на куличках, с их деревни автобус к нам раз в две недели ходит. Всегда битком забит. Вряд ли она отважится к нам ехать второй раз.

– Это ее личные проблемы. У нее есть дети, внуки, пускай организуют транспорт.

– А не лучше сейчас ее обследовать кардиологу и назначить качественное лечение?

– Не лучше, нам страховая компания второе заболевание не оплатит. И прекратите назначать анализы, не входящие в стандарты. На вас зав лабораторией жаловалась. Что вы всем подряд назначаете холестерин и другие дорогостоящие показатели крови. Я не понимаю, для чего при пупочной грыже нужен холестерин?

– Я назначаю пожилым людям. У них…

– Довольно демагогии, – сердится Игорь Альбертович, – если вы станете и дальше продолжать в том же духе: назначать анализы не по заболеванию, от которого у вас лечится пациент, а по сопутствующим, я прикажу их стоимость вычесть из вашей зарплаты. Будем бить вас по карману. Надо учиться работать как на Западе. Там если назначил лишний анализ, не входящий в утвержденный стандарт, высчитывают с того врача, кто проявил излишнее усердие.

– Мы не на Западе, – тускнеет Ильич, играя желваками.

– Вот и плохо, что не на Западе, там бы вас быстро спровадили на заслуженный отдых.

– А вам так не терпится это сделать?

– Честно? Не терпится, вы у меня уже вот где сидите! – Главврач проводит ребром ладони по собственному горлу и тяжело вздыхает. – Жаль, заменить вас пока не кем. Пока.

Ильичу и самому вся эта свистопляска с новым главным врачом, его командой и страховой медициной уже порядком надоела. Он даже несколько раз порывался написать заявление по собственному желанию. А чего? Пенсия у него заработана, крыша над головой имеется. Занятие себе найдет. Хотя чего его искать, надо с внуками да правнуками нянчиться. А то на детей как-то все времени не хватало, пускай внукам больше повезет.

И каждый раз рвал на части написанное заявление. На кого он тут все оставит? Это же все его родное. Он на отделении своими руками все созидал. И оперировать кто будет? Те, кто чему-то от него научился уже давно уехали. Двое в Москву, трое в Питер. Остались одни неумехи желторотые. Их еще учить и учить надо. Нет, решено, пока себе достойную замену не подготовит, ни о какой пенсии речь идти не может. Вот только вопрос, из кого ее готовить? Может, еще пришлют толкового парня. А пока не прислали, придется все самому делать.

Парня вскоре и прислали. Чересчур толкового: кандидат медицинских наук, прошел ординатуру, аспирантуру. Блестяще владеет лапароскопией. Желчный пузырь за 25 минут убирает. А главное, очень близкий друг главного врача: с ним на «ты» и жены их, по слухам, родные сестры. Ильич понял, что его время безвозвратно прошло. Что этот Марк Борисович здесь не зря появился

– И как вам ваш новый сотрудник? – с милой улыбкой на участливом лице поинтересовался главный врач, вызвав Багрова к себе в кабинет через неделю после начала работы Марка Борисовича.

– Это вы про кого? – попытался закосить под простака Ильич.

– Вы прекрасно все понимаете, я про Марка Борисовича спрашиваю.

– А-а-а, – протянул заведующий хирургией, – а думал вы про нашу новую постовую медсестру Полину. Она вместо ушедшей в декрет Клавы Поповой вышла.

– Игнат Ильич, вы себя хорошо чувствуете?

– С утра прекрасно, пока в вам в кабинет не попал. Как только переступаю его порог, у меня хорошее настроение моментально улетучивается. Игорь Альбертович, я же не мальчик, все прекрасно понимаю, для чего вы меня к себе пригласили. Не нужно ходить вокруг да около. Давайте сразу к делу. Вы хотите, чтоб я написал заявление на увольнение по собственному желанию?

– Зачем же так сразу мрачно? Разумеется, не хочу. Вы наша гордость! Как вы вообще могли так подумать. Нет, Игнат Ильич, я просто предложил вам сходить в отпуск. Вы уже сколько в отпуске не были?

– Не готов ответить, – нахмурился Ильич. – Полагаю, что давно.

– Вот и замечательно, – прямо-таки расцвел главный врач. – Идите спокойно в отпуск, а Марк Борисович вас временно, подчеркиваю, временно заменит.

– Да, я, собственно, пока и не собирался, – замялся Ильич, чувствуя подвох в предложении главврача. – Чего он вдруг такой добренький? Полгода назад, когда просился, не отпустил – не кем, видишь ли, заменить. А теперь сам предлагает.

– Ну, чего тут думать? Идите, послезавтра первое июля, сегодня напишите заявление на отпуск и завтра сдадите дела и смело идите на отдых. Пишите сразу на два месяца, у вас там много неотгулянных дней накопилось. Чего приуныли? Полагаете, Марк Борисович без вас не справится? Поверьте мне, я его не первый день знаю, он опытный врач и отличный хирург.

– Разрешите, с женой посоветуюсь? – неуверенно произнес Ильич, вспомнив, что он уже полтора года как не был в отпуске, и супруга уже запилила его по этому поводу…

В отпуске, Ильич постоянно думал о работе. Сидит он с удочкой на берегу реки. Кругом красота: прохладная вода тихо плещет у ног, шелковистая трава колышется от речного бриза, покрытые густой зеленью ветви прибрежных деревьев заботливо укрывают от восходящих лучей жаркого солнца. Комаров почти нет. Вот ярко красный поплавок заиграл на серой ребристой глади. Вот нырнул, оставив после себя расходящиеся в стороны круги. Не всплывает, леса натянулась, удилище согнулось и вибрирует, пытается вырваться из рук задумавшегося хирурга.

– Ильич, клюет! Не спи! – кричат взволнованные рыбаки, что удят рыбу по соседству. – Уйдет.

Ильич рассеянно смотрит на натянутую леску и начинает медленно тянуть на себя, не успев оторваться от мрачных дум о своем отделении.

– Резче надо, резче! Подсекай! – машут руками наэлектризованные соседи. – Эх, опять упустил.

Не идет у Ильича рыбалка. Придет на берег, удочку забросит, сядет на раскладной стул и погружается в тяжкие раздумья о работе? Что там и как без него. За что ни возьмется, все время, все время мысленно возвращается в хирургическое отделение. Только когда с правнучкой Сонечкой играет, то на время и отвлекается. Забавная, озорная девочка растет. Все норовит покататься на Ильиче, как на лошадке. А он ни в чем ей не отказывает. Но Сонечка днем ходит в садик, и «лошадка» тогда грустит.

Нехорошие слухи доходят до Ильича. Врио заведующего слишком круто взялся за дело. Ввел новые порядки. Теперь за малейшую провинность наказывает рублем. Как Ильич ушел в отпуск главный врач ввел новшество: стал выделять деньги на премии. Их отделение всегда заполнено больными до отказа и план по лечению перевыполняет. Если в разумных пределах, то страховые компании на оплату не скупятся. Помимо этого, Марк Борисович составил список платных услуг и организовал на хирургии платные сервисные палаты. Главный врач все утвердил. Теперь предстала новая, доселе неведомая фраза – «зарабатывание денег». Хирургическое отделение стало зарабатывать деньги. Словно оно не часть лечебного учреждения, финансированное государством, а какое-то предприятие по обработке человеческих тел. Так, по крайней мере, про себя определил Ильич развернувшуюся компанию.

Две его попытки выйти на работу раньше положенного срока не увенчались успехом. Главный врач, мягко, но настойчиво рекомендовал продолжить отпуск. Вам отпускные уже выплачены – отдыхайте. Без вас пока справляются.

К концу отпуска Ильич весь извелся: тревожное предчувствие не давало нормально отдохнуть. И как оказалось, он был прав: в первый же рабочий день после отпуска ему объявили, что с сегодняшнего дня он не является заведующим отделением.

– Можете остаться рядовым ординатором, – милостиво разрешил главный врач. – Марк Борисович, который теперь встал у руля не возражает.

– Как же так? – только и выдавил из себя старый хирург, опираясь на стол в кабинете главврача, чтоб не упасть.

– Игнат Ильич, кроме хирургической работы нужно еще и деньги зарабатывать. Я вам сколько раз предлагал изменить свое отношение к делу, – твердым голосом произнес Игорь Альбертович, помогая усесться пожилому человеку в мягкое кресло. – Вы, простите, за весь период, что я у вас главным врачом заработали в десять раз меньше, чем Марк Борисович за два месяца, что вы в отпуске прохлаждались.

– Но вы же сами меня туда отправили.

– Отправил, да отправил, у вас был очень уставший вид. Поймите, у нас теперь не советская медицина, когда налево и направо тратились народные денежки. Сейчас мы сами вынуждены зарабатывать себе на кусок хлеба. Я долго вам пытался это внушить, но вы меня игнорировали. Не надо спорить. – Главврач вытянул вперед руку, делая знак, чтоб открывший рот Ильич выслушал его до конца. – Однако, это не может тянуться вечно. Пришел молодой энергичный хирург, кандидат медицинских наук, который способен и деньги заработать, и подтянуть отделение до необходимых современных, подчеркиваю – современных, стандартов.

– Вы хотите сказать, что при мне плохо оперировали? – ухмыльнулся Ильич.

– Нет, замечательно. Но вы мало использовали лапароскопические стойки. Я вам их целых две штуки купил. А вы, сколько на них операций сделали? Семь?

– Десять, – тяжело вздохнул Ильич.

– Прекрасно! Десять лапароскопических операций за год на двух стойках.

– Вы же знаете, что у меня еще мало опыта таких операций. Я, в основном, традиционно оперирую – открыто.

– Вот! Мало опыта. А откуда же ему взяться, если вы с них только пыль вытираете? Марк Борисович, к вашему сведению только за два месяца их сделал тридцать. Тридцать! И это далеко не предел.

Так из заведующего хирургии Ильич превратился в ординатора отделения. Спокойно освободил кабинет и под равнодушный взгляд нового начальника, перенес свои пожитки в ординаторскую. А еще через месяц он был благополучно переправлен в поликлинику.

– Два медведя в одной берлоге не уживутся, – растянув тонкие губы на красивом лице, цинично заявил Марк Борисович, пригласив Ильича в теперь уже свой кабинет. – Вы негативно влияете на персонал. Я отдаю распоряжения, а они оглядываются назад. Я – здесь заведующий, а вы всего лишь ординатор.

– Я помню. Что я могу сделать, если люди еще не привыкли, что вы теперь у нас начальник. Ничего, пройдет время и все устаканится.

– А мне не нужно время. Я и так месяц прождал, и все напрасно. Пока вы здесь… В общем, вы меня поняли.

– Да, я вас понял. И что вы предлагаете?

– Перейти в поликлинику. Буквально на днях открывают новое здание, оно, как вы знаете, стоит через дорогу от нас. И оставлю вам одну палату, будете на четверть ставки вести больных. Оперировать плановых пациентов.

– Какой вы, право, великодушный! – не сдержался Ильич.

– Послушайте, Игнатий Ильич, я давно за вами наблюдаю. У вас болит спина. Вы уже просто физически не в состоянии больше делать больших операций. К тому же, вы не дежурите по стационару.

– Да, но мне 72 года, – попытался разогнуть согбенную спину постаревший Ильич и почувствовал пронзившую его боль где-то в пояснице, – но я еще ого-го какой! Эх, если бы не спина, проклятая.

– Вот поэтому и идите в поликлинику. Я и так из уважения к вашим заслугам отдал вам палату. Будете грыжи и остальную мелочевку оперировать. А если не нравится, то…

– Премного благодарен, – через силу улыбнулся Ильич, не дав Марку Борисовичу закончить фразу. Ее окончание было понятым, и слушать ее он не желал…

Мотанув головой, Ильич стряхнул с себя все те образы, что проплыли перед глазами. Пора вставать с дивана и идти на прием. Туда, куда его определил новый заведующий – молодой, но довольно наглый тип. Хорошо еще эндоскописты позволяют ему поваляться у себя в ординаторской на диване. А то бы совсем труба пришла.

Прооперировал сегодня с утра две бедренные грыжи. Чуть больше часа, в общей сложности, простоял у операционного стола, а спину так прихватило, как в молодости не прихватывало, когда он только осваивал покосное искусство. Хорошо, ребята из эндоскопического отделения то ли из жалости, то ли из уважения позволяют старику примять их диван. Дожился – в родной хирургии уже голову негде приткнуть.

Эх, спина, спина! Знает же, что там три грыжи в позвоночнике, но все не досуг ими заняться. Советую плавание освоить. Может, стоит попробовать? Сейчас в мае еще холодно, а как потеплеет, надо на озеро походить. Вдруг и, правда, поможет.

Ильич, кряхтя, присел на диван. Поморщившись, положил под язык таблетку валидола. Что-то с утра побаливало за грудиной. Видать, опять сердчишко расшалилось. Надо бы ЭКГ снять. Да, ладно, потом. До приема осталось двадцать минут, надо идти в поликлинику. Тем более что утром, когда грыжи оперировал, принял валидол и отпустило. Может, и сейчас отпустит. А нет, пойду ЭКГ все же сниму. От невеселых мыслей отвлек тревожный стук в дверь, Ильич разрешил войти.

– Игнатий Ильич, я знала, что вы всегда тут перед приемом отдыхаете, – пытаясь отдышаться, затараторила вошедшая медсестра Валя, с первого поста хирургического отделения.

– А я и не скрывал, – кивнул Ильич, ощущая, как приятный холодок от таблетки заполняет собой рот.

– Вас срочно в операционную! Там Марк Борисович с доктором Протасовым оперируют больного с ранением сердца, и что-то у них пошло не так. Требуют вас.

– Бегу, – вскочил с дивана Ильич, на ходу надевая висевший рядом на спинке халат и устремляясь к входной двери…

– Игнатий Ильич, сложный случай, – торопливо стал объяснять ему склонившийся над операционным столом заведующий. – Тут ножевое ранение, проникающее в полость левого желудочка сердца. Рана сразу у коронарной артерии, никак не ушить ее, чтоб артерия в шов не попала. Сами понимаете: прошьем коронарную артерию – наступит гибель миокарда, как при обширном инфаркте. А парень молодой – всего восемнадцать лет. Сегодня в армию провожали.

– Не отпускайте палец с раны сердца, – громко приказал Ильич, заглянув в распахнутую перед ним грудную клетку.

– Стараюсь, – тусклым голосом ответил заведующий, – чуть ослабишь, и струя крови сразу прямо в потолок бьет.

– Все – ясно, живо дайте мне стерильный халат и перчатки! – коротко бросил Ильич. И уже всовывая руки в рукава операционного халата, ловко накинутого на него операционной сестрой, почувствовал, как боль в его сердце усилилась и из сжимающей стала острой, словно тысячи иголок одновременно ткнули его в левый бок и за грудину. – Не помог валидол, не помог, – мелькнуло у него в голове, – надо нитроглицерин принять. – Ладно, ушью сердце и приму, сейчас некогда.

– Вставайте на мое место, – отстранился заведующий, пропуская Ильича к операционной ране.

– Шить! Нерассасывающую нить, лучше на атравматической игле, – превозмогая боль в сердце, тихо приказал Ильич.

– Лавсан подойдет? – испуганно покосилась на него операционная сестра, видя серо-землистый вид старого хирурга.

– Пойдет, только не очень толстый, давай.

– А что вы собираетесь сделать? – Марк Борисович еле держал палец на подпрыгивающим сердце. – Сердце так колотит. Не представляю, как можно что-то ушить на таком прыгающем органе. Я, признаюсь, никогда еще ран сердца не ушивал. Первый раз, и тут такое!

– Попытаюсь наложить швы под артерией, – почти одними обескровленными губами ответил Ильич. – Как поднесу иглу с иглодержателем, сразу отпускайте палец.

Никто из присутствовавших не успел уловить как Ильич аккуратно и быстро провел изогнутую сталь иглы под коронарной артерией и в считаные секунды ушил дефект в стенке сердца. Кровотечение остановлено, жизнь человека спасена.

– Однако, – совалось с губ Марка Борисовича, и он уважительно посмотрел на ровные белые швы, завязанные на ране миокарда. Сердце по-прежнему стучало и подпрыгивало, но наложенные Ильичом нити надежно соединяли разобщенную ножом плоть.

– Все, дальше без меня, – уже почти неслышно просипел Ильич. – Не забудьте: перикард ушейте редкими швами, чтоб отток для жидкости оставался, – напряг он голосовые связки и, покачиваясь, отошел от стола.

– Вам плохо?! – вздрогнул Марк Борисович, впервые оторвав глаза от сердца пострадавшего и посмотрел на Ильича.

– Пустяки, сейчас таблетку выпью и все пройдет.

– Вас проводить? – бросились к нему санитарка и анестезиолог.

– Не нужно, спасибо! У меня там, в предоперационной, халат висит, в нем в кармане нитроглицерин.

– Давайте я вам принесу, – заволновался анестезиолог.

– Не нужно, тут пять шагов, следите за наркозом и больным, – попытался улыбнуться Ильич и на негнущихся ногах вышел из операционной.

Операция продолжалась. Теперь не составило особого труда ушить рану грудной клетки. Шаг за шагом, слой за слоем, рана закрывалась. Лишь минут через сорок Марк Борисович, молчавший всю дорогу, вслух произнес:

– Да, Ильич – один из величайших хирургов, кого я встречал. Так ювелирно и быстро ушить такую непростую рану и при этом ничего лишнего не зацепить.

– А, кстати, где он? – встрепенулся анестезиолог. – Ира, – обратился он к санитарке, – глянь Ильича. Пошел за таблеткой и пропал. Вид у него что-то неважнецкий был.

– Павел Николаевич, скорее сюда! – раздался вопль санитарки из предоперационной.

Все, кто мог, рванули на крик. На полу, прижавшись спиной к голубому кафелю стены, сидел Ильич. Его лицо излучало покой и умиротворение. Зрачки оказались максимально расширенными.

– Что?! – Члены операционной бригады с надеждой посмотрели на склонившегося над Ильичом анестезиолога.

– Все, – покачал головой выпрямившийся Павел Николаевич, незаметно смахивая выступившую в уголках глаз скупую мужскую слезу, – он уже холодный. – Не успел. – Он кивнул в зажатый в левой руке закрытый флакончик с нитроглицерином.

Никто из них и не догадывался, что, когда Ильич понял: что открыть флакончик у него уже нет сил, он прислонился к стене, закрыл глаза и улыбнулся. Он хотел, чтоб его нашли именно таким – улыбающимся. Ведь исполнилось его пожелание – умереть не зимой. Когда на дворе мороз – тяжело копать могилу.

Подстава

День сегодня явно не задался. Хоть за окном и стоит отличная погода: на безоблачном сине-бирюзовом небе неспешно набирает высоту жаркий солнечный диск. Озорник-ветер играет густой изумрудной листвой. То чуть пошевелит кончики веток на деревьях, то вдруг начнет их с силой раскачивать, пытаясь сорвать сочные листья. Зеленая мурава на заднем дворе больницы, раскрашенная уже раскрывшимися сочными бутонами полевых цветов так и манит в свои объятия: иди ко мне, дружок, поваляйся, вздохни такой редкий в черте города аромат живой природы, не задушенной городскими миазмами. Щебечут вездесущие воробьи, курлычут сытые голуби, где-то там, в голубой дали, ближе к Балтике, кричат неугомонные чайки. Так и подмывает бросить все и отправиться куда-нибудь туда, в лесную чащу, на пустынный морской берег подальше от людей.

Вот, кроме погоды, похоже, больше ничего хорошего и не предвиделось. В выходные никому не хочется дежурить. Ладно, еще в субботу. Там оттянул лямку, упарился, уморился, зато впереди, как приз, еще целое воскресенье, почти сутки отдыха. Те, кто дежурит в воскресенье, тоже не обижены выходным: он у них в субботу. Но это совсем не то. Потому, как и вставать нужно рано в воскресенье, и еще в понедельник оставаться для дневной работы. Получается, что у тех врачей, кто дежурит в воскресенье, рабочая неделя удлиняется на один день. И даже не на день, а на сутки: а это уже как три рабочих дня по восемь часов каждый.

Доктор Егоров последнее время откровенно не любил воскресные дежурства. А кто их любит? Но кому-то надо выходить и по выходным дням. По графику сегодня не повезло ему. Ему и еще двум хирургам: Толе Морковину и Гене Заболотному, двум молодым, лет по двадцать шесть – двадцать семь, парням.

Толя и Гена – однокурсники, три года назад закончили ВМА. Прошли интернатуру по хирургии и послужили в войсках на командных должностях, занимаясь в основном перебиранием бумажек. С хирургией сталкивались лишь только в виде вросших ногтей, потертостей да фурункулов. О большой хирургической работе могли только грезить. Да и откуда ей взяться, если все мало-мальски интересное отправляли в госпиталь. А на местах, в медпунктах, под местной анестезией, не очень-то и развернешься. Тем паче, что этой анестезией толком никто из них и не владел. Плюнули парни на карьеру в погонах, да и живо уволились из вооруженных сил, чтоб стать настоящими хирургами.

Устроились вот сюда в пригородную больницу, что расположена в подбрюшье у Питера. Вроде бы местность сельская, но работы в больнице хватает, особенно хирургам. Здесь кругом дачные места: и многие городские жители переселяются на время за город. А сейчас конец мая – самый дачный сезон.

Выпускникам ВМА все интересно, все им в диковинку. Набираются опыта. Принимают больных в приемном покое и помогают на операциях старшему хирургу. Крепкие, подвижные, спортивного телосложения, не ведают усталости. Могут целые сутки напролет принимать больных и стоять у операционного стола. Главное, чтоб хватало времени на перекус. Молодой организм требует много калорий. Анатолий Морковин – блондин, а Геннадий Заболотный – брюнет. А так, как близнецы. Семьей пока не обзавелись, вот и хватают дежурства, включая воскресные: формируются как хирурги.

Ответственный же хирург сегодня он – Александр Федорович Егоров. Доктор уже немолод: ему чуть за пятьдесят. Он низкоросл, кряжист, обременен небольшим брюшком, тремя детьми и двумя внуками. Регулярно принимает от давления таблетки, страдает болями в спине от нажитых грыж позвоночника, вызванных длительным стоянием у операционного стола. Александр Федорович – асс в хирургии, для него белых пятен в профессии практически не осталось. Диапазон его оперативной деятельности чрезвычайно высок и многогранен. Виртуозно владеет лапароскопической техникой. Многие молодые хирурги мечтают с ним подежурить или хотя бы просто постоять на операциях, которые он выполняет. Там на самом деле есть на что посмотреть.

Сам же Егоров дежурить желанием не горит. Если бы ни его большая семья, обремененная многочисленными кредитами, то давно бы завязал с оперативной хирургией. Пенсию он давно заработал. Но тут женился самый младший сын, и пришлось снова влезть в очередную ипотеку. Два месяца, как погасили предпоследнюю. Александр Федорович для себя уже решил, что как с ней рассчитаются, то все – баста! Для внуков пусть их родители ишачат. В общем, тяжело ему по воскресеньям дежурить.

А день для Егорова не задался: на предыдущую смену, под самый занавес, перед пересменкой, привезли сразу троих пациентов, которых нужно немедленно оперировать. Друг за другом, с интервалом в десять минут. Первым «скорая» доставила пьяненького неухоженного дедушку восьмидесяти пяти лет отроду. У деда ущемилась паховая грыжа и, судя по фиолетовому окрасу кожи над мошонкой и «доскообразному» животу, произошло это не сегодня.

Дед и не скрывает, только путается в днях: то ли три, то ли четыре дня болеет. А почему сразу не приехал? Так известное дело: думал, что пройдет. Тем более что на даче, где его оставили заботливые дети, имелся изрядный запас спиртного. Хоть дед и живет в самом центре Петербурга – на Литейном проспекте, почти напротив Мариинской больницы, но оперировать его придется здесь.

Следующим номером в сопровождении многочисленных, крайне взволнованных родственников, прибыла постанывающая бабушка восьмидесяти лет. Она моложе деда, так и грыжа у нее пупочная, и ущемилась всего пять часов назад. А третьей внесли на носилках десятилетнюю девочку с суточным аппендицитом. Судя по всему, у нее начал развиваться перитонит.

Внимательно, но без проволочек, Егоров осмотрел всех троих. И принял решение: первым на операционный стол пойдет девочка.

– А я? – закрутил по сторонам головой дед, ища поддержки у других людей в белых халатах. И картинно застонал на весь приемный покой.

– А вы пока подготовитесь к операции. Сейчас у вас возьмут анализы, снимут ЭКГ, сделают рентген груди и брюшной полости, поставят капельницу, побреют живот.

– Интересное дело, – перестал стонать мухомор, – меня первым привезли, а ее последней. А на операцию берут первой.

– Но она же ребенок, – удивился Егоров. – Дети – это святое, они наше будущее.

– А мне, что же, помирать, да?! Я уже свое отжил, так получается?

– Странно вы рассуждаете, папаша, – нахмурился хирург, – когда на даче у себя сидели четыре дня, вы не думали, что вам в больницу нужно.

– Не важно, что я думал, а важно, что меня уже привезли к вам, а вы отказываетесь мне операцию делать.

– Минуточку, вы тут факты не перевирайте. Вам в помощи никто не отказывает. К сожалению, у нас в настоящий момент готов всего один операционный стол и один оперирующий хирург. Поэтому я принял решение вначале прооперировать ребенка. А вас буду готовить следующим номером.

– Я понял: умирай Иннокентий Петрович, ты свое уже отжил.

– Толя, угомонись! – Егоров преградил путь рванувшему к лежащему на кушетке старику молодому хирургу. – Не надо ни с кем спорить и устраивать никаких сцен. Вызови реаниматологов, пускай оценят состояние поступивших пациентов и, если могут, то пускай заберут их к себе в реанимацию – подготовят для операции. Они оба сильно обезвожены. Особенно старик.

– Хорошо, Александр Федорович, я схожу, но это возмутительно: ругаться, что первым берут на операцию ребенка, – скрипя зубами, ответил хирург Морковин. – Ведь у него наверняка тоже внуки есть. Он бы с ними, интересно, так же поступил?

– Все, хватит разглагольствовать, иди в реанимацию. Дед, видишь, не в себе: долго пил, плюс интоксикация выраженная. Явно кишка ущемилась.

Толя ушел, и Егоров повернулся к родителям девочки. В их глазах он прочитал не прикрытую благодарность. Быстро обрисовав им ситуацию и получив согласие на операцию, он дал команду поднимать девочку в операционную. Лежавший неподалеку старик извлек из карманов мятых и не первой свежести штанов дорогой сотовый телефон и уже кому-то наяривал.

– Да не хотят оперировать, – плакался он в трубку, – говорят, ты уже старый, пора помирать. Чего на тебя наркоз тратить.

– Так, вы чего это здесь наговариваете на нас! – возмутился Александр Федорович, как только старик закончил разговор. – Что за бред сивой кобылы тут несете? Вам не стыдно? Пожилой человек, а такие гадости передаете по телефону.

– А что, разве не так? Вы же не меня первым на операцию взяли, хотя я давно болею и первым приехал.

Егоров не стал отвечать старику, а повернулся и, увидев шедшего навстречу ему анестезиолога-реаниматолога Петрухина, подошел к нему. Петрухин сообщил, что мест в реанимации временно нет, и пускай они готовят больных на хирургии. Капельницы он им распишет. А как только места освободятся – готовятся переводы на профильные отделения, они и деда, и бабушку заберут к себе. На том и порешили.

Операция у девочки оказалась не такой уж и простой. У нее развился гнойный перитонит. Пришлось после удаления сгнившего аппендикса мыть живот растворами антисептика и вставлять дренажные трубки. Когда он уже зашивал операционную рану, к ним заглянула Вера Михайловна – дежурный терапевт из приемного покоя.

– Александр Федорович, вы скоро освободитесь?

– Уже апоневроз зашиваем, – бойко ответил за Егорова ассистировавший ему Толя.

– А что там случилось, – оторвался от раны Егоров и посмотрел на взволнованную Веру Михайловну. Ему показалось, что она тряслась. И тряслась, по всей видимости, от страха.

– Да там такое, такое!

– Можно покороче, телеграфным стилем?

– У вашего деда зять оказался депутатом Госдумы! Тот примчался в больницу, рвет и мечет, почему не оперируют его тестя?!

– Вы объяснили почему? – снова посмотрел на нее Егоров.

– Я пыталась, но он и слышать ничего не желает. Орет, кричит, что у него друг губернатор. Что мы все тут последний день работаем. Кошмар! Идите сами с ним разговаривайте! Он машет своими депутатскими корочками и… – Тут Вера Михайловна замолчала и полезла в карман за носовым платком. Льющийся с лица в три ручья пот начал застилать глаза.

– Вот они, слуги народа, – сам себе под нос пробормотал Егоров, а потом выпрямился и громко произнес, – идите, скажите, через полчаса выйду.

– Через каких полчаса? – испуганным голосом затараторила терапевт. – Он уже там всю больницу на уши поднял. Даже главному врачу домой позвонил. Требует вас немедленно появиться на отделении.

– Хорошо, тогда передайте ему, что через час буду точно. Все, не мешайте, пожалуйста, работать!

Депутат Государственной думы оказался наглым и напористым мужиком лет под пятьдесят. Крепкий, подтянутый, среднего роста без брюха, но с испитым лицом и с красным в синих прожилках носом. Одет в ярко-красную модную болоньевую жилетку на молнии, напяленную прямо на мышиного цвета толстовку с небрежно откинутым капюшоном, застиранные джинсы, синие кроссовки, заляпанные старой грязью.

– Вы старший хирург? Я – депутат Госдумы, вот мое удостоверение, – с ходу атаковал он появившегося на отделении Егорова. – Потрудитесь объяснить, почему больной Засс Иннокентий Петрович до сих пор не прооперирован?

– Он еще и Засс, – мелькнуло у Егорова в голове, но небрежным движением отстранив от себя направленное ему в лицо удостоверение, ответил, – он готовится к операции.

– А-а-а, – протянул тесть Засса, – он у вас только готовится. А ничего, что он уже два часа как находится в вашей больнице.

– Ничего, больной сильно обезвожен и поэтому ему восполняются его физиологические потери. Нельзя сразу в таком состоянии оперировать.

– А в операционной нельзя его готовить?

– Нельзя, операционная занята. Я оперировал другого больного, ваш Засс пока готовился к операции на отделении.

– Так-так, а насколько я знаю, Иннокентий Петрович был доставлен вперед всех.

– Да, – согласно кивнул дежурный хирург, – совершенно верно, из троих больных, что почти одновременно доставили к нам в стационар, всех троих нужно срочно оперировать. Но среди них был ребенок – девочка десяти лет с осложненным аппендицитом. Вы же не станете утверждать, что ребенка надо было оперировать позже, а не в первую очередь? Кому, как не вам, депутату Госдумы, не знать, что дети – наше будущее.

– Ребенок?! – изумился депутат и растерянно посмотрел на лежащего на кровати под капельницей тестя.

– Да, ребенок. А вон ее родители. – Егоров кивнул в сторону стоявших неподалеку в коридоре с встревоженным видом молодых мужчину и женщину. – А вон еще родственники бабушки с ущемленной грыжей, они тоже очень желают знать, когда я возьмусь за нее.

– Хорошо, – несколько смягчился депутат. – Раз такое дело, я заберу больного Засса в другую больницу, более навороченную, где не одна операционная и не один хирург, вертолет уже на подлете. – В подтверждение его слов Егоров услышал вдали шум работы лопастей винтокрылой машины. И через не зашторенное окно стало видно, как небольшой геликоптер плавно подлетел и стал медленно садиться напротив больничного корпуса прямо на заросший высокой травой просторный двор. – Пишите выписку или что там у вас полагается.

– Я никакой выписки писать не буду, – четко произнес Егоров и без страха посмотрел в глаза крайне удивленного депутата. – Больной не транспортабельный, и его нужно оперировать на месте.

– Это еще почему? – Зрачки у народного избранника сузились, а ноздри на красном носу слегка расширились, натянув сосудистую сеть, словно паутину.

– У него ущемилась кишка, она в любой момент может лопнуть. Тогда разовьется перитонит. Его в операционную-то нужно вести с величайшей предосторожностью. А тут вертолет.

– И что вы мне предлагаете?

– Я же вам уже объяснил: будем оперировать у себя.

– Да, но вертолет уже прилетел и в сопровождении бригады медиков.

– Пускай летит обратно, я его не вызывал.

В эту самую минуту на отделение деловитой походкой, толкая перед собой специальную складную каталку, проникли два бородатых субъекта в форме сотрудников «скорой помощи». Они уверенно подошли к депутату и четко доложили о своей готовности.

– Где больной, где выписка? – весело спросил самый лохматый из бородачей, по-видимому, старший.

– Больной вон там, в пятой палате, на кровати, под капельницей, – нахмурился депутат, – а выписку доктор, как я понял, давать нам не собирается.

– Что, значит, не собирается? – Лохматый с удивлением посмотрел на Егорова. – Не дурите, коллега, мы торопимся. Знаете, сколько стоит один час полета вертолета?

– А я его не заказывал, – пожал плечами хирург, – так как считаю, что больного нужно оперировать здесь.

– Да-а, а живот-то и в самом деле нехороший, – протянул второй врач санавиации, вернувшись из палаты злополучного Засса.

– Вы специально все усложняете? – Лохматый вновь с грозным видом приступил к Егорову.

– Еще раз объясняю для особо одаренных, – Егоров повернул голову в сторону лохматого, – я считаю, больного Засса нельзя никуда транспортировать, тем более на вертолете. Поэтому своего согласия, а, следовательно, никакой выписки я вам не дам. Возьмете ответственность на себя – забирайте. Я напишу в истории болезни, что больной самовольно покинул отделение.

Бородачи растерянно переглянулись и вопросительно посмотрели на молчавшего в стороне задумчивого депутата. Неожиданно в коридор ворвалась интересная женщина в самом начале своего физиологического увядания. И без предисловия набросилась на депутата:

– Сережа, что происходит? Почему папу до сих пор не грузят в вертолет?

– Доктор, – депутат показал глазами в сторону наблюдавшего за ними Егорова, – считает, что его нельзя трогать с места.

– Доктор, а почему? – Женщина тут же переключилась на дежурного хирурга.

Егоров как можно спокойней еще раз объяснил ей свою точку зрения. Еще раз он напомнил об опасности транспортировки, особенно вертолетом. Родственники Засса и врачи санитарной авиации сбились в кружок и начали с жаром что-то обсуждать. Егоров тем временем отправился к больному Зассу в палату и убедился, что имевшееся до этого обезвоживание значительно уменьшилось и больного можно подавать в операционную. Теперь только дело за согласием.

– Вас к телефону, – через губу процедил депутат, протягивая Егорову дорогой смартфон.

На том конце провода заметно нервничал главный хирург области. Для начала он узнал обстановку, а получив четкий и грамотный ответ от Егорова, согласился, что больного Засса следует оперировать на месте. В конце разговора он объявил, что в помощь выслал хирурга из областной больницы.

– А зачем нам помощь? Мы что, сами не справимся? – изумился Александр Федорович. – Чай, не первый год в хирургии.

– Вам и мне так будет спокойней, – закончил диалог главный хирург. – После операции отзвонитесь и доложите мне лично, как все у вас там прошло.

Депутат с видом победителя покинул отделение, не забыв напоследок предупредить Егорова, что он этот инцидент не оставит без внимания. Бородатые эскулапы со своей чудо-каталкой ретировались следом. Через несколько минут их миниатюрный вертолет плавно взмыл в бирюзовое небо, раскачав напоследок потоком воздуха, идущего от лопастей пару чахлых березок, росших неподалеку. Вскоре шум вращающихся винтов стих, и Александр Федорович остался один на один с дочкой дедушки Засса.

– Доктор, так чего ждем?! – первой нарушила затянувшуюся паузу жена депутата. – Вы собираетесь начинать операцию?

– Ничего, а кого, – задумчиво ответил Александр Федорович, – после всех ваших вмешательств в лечебный процесс, мне в помощь выслали хирурга из областной больницы.

– А вы сами не в состоянии моего отца прооперировать? – прищурилась дочка Засса.

– Полагаю, что справился бы. Но вот ваш муж считает иначе. Он поднял на ноги все областное здравоохранение, и мне приказано оперировать совместно.

– Доктор, я, лично, вам доверяю, – с мольбой в голосе обратилась к нему собеседница, – прошу вас, начните уже поскорее его оперировать.

– Хорошо, – не задумываясь, ответил хирург, – только вы бы такое рвение проявили, когда у него грыжа ущемилась. Ведь не один же день ваш папа, простите, болеет.

– Вы знаете, мой отец такой упрямый. Грыжей этой уже лет десять мается. Ему давно предлагали операцию. Даже в Германию собирались вести.

– В Германию?

– Да, а что тут такого? Муж у меня человек влиятельный, и возможностей много.

– Я заметил.

– Что? Я не расслышала.

– Ничего. Я уже дал команду, чтоб папу вашего подавали в операционную

– Спасибо, доктор, как вас звать?

Егоров представился, женщина назвалась Вероникой. «Просто Вероника, без отчества! Оно меня старит». И пока дедушку Засса грузили на каталку и везли к лифту, она закончила рассказ.

– А папа ни в какую: не поеду, кричит, никуда, тем более в Германию – мы с ними воевали! Не стану у фашистов лечиться.

– Патриотично.

– Да, только и у нас тоже не захотел оперироваться. Куда только ему не предлагали и в ВМА, и в Первый мед. А он уперся: нет и все.

– И что, грыжа ни разу не ущемлялась?

– Ущемлялась, и не один раз. Я уже со счета сбилась. Но всякий раз сама вправлялась. Он бандаж носил. Как забудет надеть, так и ущемится. А тут на дачу решил в этом году пораньше поехать. Это я теперь понимаю, что он решил там расслабиться в одиночестве. Там у Сережи, это у мужа моего, есть изрядный запас спиртного.

– Понятно, – вздохнул Егоров, – дальше можете не продолжать. Вероника, я с вашего позволения откланяюсь: пойду в операционную.

– Конечно, Александр Федорович, конечно! Идите! А то я вас тут совсем заболтала. Мне можно здесь подождать?

Не то, чтоб уж Егоров совсем затягивал с операцией в ожидании областного специалиста. А делал свое дело основательно: еще раз осмотрел на операционном столе пациента, проверил приготовленные операционной сестрой инструменты, согласовал свои действия с анестезиологом, который уже установил подключичный катетер и, прикрепив к пациенту разные датчики, теперь следил за хирургом, готовый в любую секунду начать давать наркоз.

– Что, будем ждать областного хирурга? – выказал свое нетерпение вызвавшийся ассистировать Егорову Гена Заболотный. – Больной уже как тридцать минут на столе лежит.

– Не будем никого ждать, Валентин. – Егоров кивнул смотревшему в его сторону анестезиологу, начинай давать наркоз, мы пошли мыться.

Как и предполагал Александр Федорович, ущемленным в грыже оказался участок сигмовидной кишки. Из-за давности заболевания он почернел, имел неприятный запах и ни у кого из присутствующих не было ни малейшего сомнения, что здесь наступила гибель органа. Требуется его резекция.

Быстро и деликатно Егоров отделил пострадавшую кишку от своего места и отсек мертвую ткань. Гена поразился, как ювелирно он это все произвел. Стенки кишки оказались настолько дряблыми, что буквально «ползли» под пальцами, казалось чудом, что они окончательно не лопнули у хирурга прямо в руках, оросив окружающие ткани зловонным каловым содержимым.

Выполнив основной этап, Александр Федорович начал выводить приводящий участок кишки на переднюю брюшную стенку по типу одноствольной колостомы.

– Операцию Гартмана делаете? – решил проявить осведомленность юный ассистент.

– По типу Гартмана, – улыбнулся Егоров. – Все же сам Гартман применял свою операцию при опухолях ректосимгоидного отдела толстой кишки. А здесь не рак, а банальное ущемление и участок чуть повыше. Но ты прав, сейчас все эти операции называют его именем. Только корректно называть «по типу Гартмана».

– Александр Федорович, здесь какой-то мужик в операционную ломится, – прервала их интеллектуальный диалог санитарка Маша, – говорит, что его к нам прислали из областной больницы.

– Так пропусти, чего спрашиваешь? – оторвал голову от операционной раны Егоров и, прищурившись, попытался разглядеть стоявшую у входной двери санитарку.

– Да, он какой-то странный: в джинсах и кофте прется прямо сюда.

– Дай ему халат, шапочку с маской и бахилы, пускай подойдет к операционному столу.

Разглядеть областного консультанта толком не удалось: тот надвинул хирургическую шапочку на самые брови, а маска довершила его инкогнито.

– Однако, долго вы, коллега, к нам добирались, – предвосхитил его вопрос Егоров, после обмена приветствиями, – почти час.

Да, были проблемы с машиной, – развел руками хирург из областной больницы. – Я же на своей поехал. По дороге сломался. Что тут у вас произошло?

Александр Федорович не только подробно рассказал ему, но и показал удаленную часть кишки и законченный вид оперативного пособия, что он сотворил.

– Ну что ж, тактика верная, я бы сделал то же самое, – кивнул консультант. – Только не понятно: зачем я вам тут нужен? Вижу, вы опытный, квалифицированный хирург, похоже, даже больше меня отработали. Странно?

– Я и сам не понял, зачем, – пожал плечами Егоров. – Главный хирург области в приказном порядке потребовал вашего участия.

– Да, он мне лично позвонил и сказал, что здесь сложный случай, а хирургов в больнице нет. Поезжай, мол, разберись на месте, окажи помощь. А оказывается, здесь хирургов несколько и оперирует такой опытный хирург, как вы.

– Вы будете участвовать в операции?

– А зачем? Вы уже всю основную работу сделали, сделали правильно. Живот и без меня зашьете.

– Как вам будет угодно, тогда оставьте след о своем приезде в истории болезни.

– Хорошо, – кивнула неузнанная личность.

Анестезиолог отдал историю болезни в руки консультанта, тот поблагодарил и, заявив, что напишет в коридоре, вышел из операционной. Больше областного хирурга никто не видел.

Через полчаса Александр Федорович наложил последний шов на кожу, поблагодарил членов операционной бригады за помощь и, стянув с себя мокрый от пота операционный халат, вышел в коридор. История болезни больного Засса покоилась на самом видном месте на подоконнике. Егоров полистал ее и, не найдя записи хирурга областной больницы, немало удивился сему факту. Стоило ехать из Питера за город, чтоб ничем себя не проявить, даже не оставил своей консультации в официальном документе. Странно? Тут в кармане халата зазвони мобильный телефон, и Егоров на время забыл о непонятном инциденте. Звали в приемный покой.

Спускаясь на первый этаж, где располагался приемный покой, Александр Федорович завернул на хирургию, где успокоил изведшуюся от ожидания и неопределенности дочку Засса, заверил ее, что операция прошла успешно, и что для дальнейшего лечения ее папа будет препровожден в отделение реанимации. Отметив про себя, что количество родственников у больного Засса увеличилось прямо в геометрической прогрессии. Теперь вместе с дочкой он насчитал четырнадцать человек. Из которых половина была, мягко сказать, не совсем трезва и смотрели они на него отнюдь далеко не дружелюбно. Депутата среди них не наблюдалось.

Суровая реальность закрутила Александра Федоровича, ввергнув в бурлящий водоворот хирургической работы. Только когда он закончил операцию у бабушки с ущемленной грыжей вспомнил, что обещал позвонить главному хирургу области и доложить про больного Засса. Десять пропущенных от него звонков, красноречиво свидетельствовали, что сделать это нужно было сразу.

– Вы что себе там позволяете?! – с места в карьер начал разговор главный хирург области. – Вы почему выгнали моего человека?

– ???!!

– Чего молчите?! Язык проглотили?

– Я, выгнал? – переспросил изумленный Егоров. – Откуда?

– Из операционной! Мне тут доктор докладывает, что вы его даже не хотели в операционную пускать. Ему чуть ли не силой пришлось в нее входить.

– Простите, Николай Кузьмич, как же я мог не пускать вашего доктора, если я стоял у операционного стола и в тот момент оперировал.

– А почему без него начали, я же сказал.

– Долго очень ехал ваш человек. А представьте, каково мне тянуть время, когда там целая толпа возмущенных родственников рядом стоит?

– Не понимаю, Прохоров мне сказал, что вы его не пустили в операционную и сами прооперировали больного, – несколько смягчился Николай Кузьмич.

– Его фамилия Прохоров?

– А вы даже его фамилию не удосужились спросить?

– Извините, я как раз уже оперировал, и как-то не до того было, а ваш доктор не представился и не стал дожидаться конца операции. Просто по-тихому свинтил. Кстати, он взял историю болезни, а сам в ней ничего не написал.

– Ладно, я разберусь, – уже совсем спокойно произнесла трубка, – как там сейчас состояние пациента. Возможно, мы его завтра переведем в областную больницу.

Было еще два звонка от главного врача и из приемной губернатора. Не сговариваясь, говорившие в холодно-вежливой форме поинтересовались прошедшей операцией и состоянием Засса после нее. Правда, главный врач в конце добавил, чтоб после сдачи дежурства Егоров зашел к нему в кабинет. Будет непростой разговор.

Главный врач обычно мало интересовался лечебной работой. Александр Федорович видел его всего два – три раза в год на каких-нибудь общебольничных собраниях. Практикующие врачи чаще встречались с начмедом Александром Васильевичем, ему же сдавали дежурства.

Вторая ночная половина дежурства прошла относительно спокойно. Около полуночи Егоров удалил воспаленный аппендикс у молодого узбекского парня и в три часа ночи прооперировал пьяненькую женщину с ранением печени – жертву семейных разборок.

Наступило утро понедельника. Все так же ласково грело летнее солнце. Все так же щебетали птицы. Все так же теплый ветер заносил через приоткрытые окна пьянящие ароматы свежей, отмытой ночным дождем листвы цветущей черемухи.

Егоров приоткрыл окно, вздохнул полной грудью и посмотрел на линию горизонта. Там, над кромкой синеющего вдали леса, зарождалось новое солнце. Уже угадываются его теплые лучи и отличная погода на сегодня. Только на душе у хирурга было тоскливо и муторно. Мало того что не выспался, так еще буквально через пару часов предстоит беседовать с главным врачом о вчерашней стычке с народным избранником. Главное, что с этим Зассом сейчас все нормально: неплохо отошел от наркоза и от операции, разговаривает, настораживающих моментов со стороны живота нет.

– Проходите, садитесь, – индифферентным голосом произнес главный врач вошедшему к нему в кабинет Егорову. – Ну, расскажите подробней, что там у вас вчера произошло?

Хирург оглядел кабинет. Давненько он здесь не был, пару лет точно. За это время в кабинете выполнен дорогой ремонт и поменяна мебель. Теперь вместо доставшихся главному врачу от своих предшественников еще с советских времен: массивного стола, покрытого зеленым сукном и рассыпающегося на глазах дерматинового дивана, стоит приличная офисная мебель. Жесткий и узкий диван заменили на кожаный – мягкий и широкий, и стоит он, наверное, немалых денег. Егоров вспомнил продавленный их диван в ординаторской хирургического отделения, вылезший через лопнувшую дерматиновую обшивку поролон и ему стало грустно.

Но больше всего его поразило обилие разного рода дипломов, сертификатов, и других красивых картонных прямоугольников с надписями на разных языках и печатями, вставленными в изящные рамки и висевшими на большой белой стене, справа от восседающего за столом главного врача. Свободного места на этой стене почти не осталось. Над головой руководителя больницы висели портреты президента и губернатора. Между ними и чуть ниже фотография самого хозяина кабинета, где не раз видимый по телевизору солидный господин в дорогом черном костюме, пожимая руку, вручал главному врачу очередную картонку. Фамилию господина Егоров сейчас с ходу вспомнить не смог.

Присев на предложенный деревянный стул напротив начальника, в который уже раз Александр Федорович уставшим голосом поведал вчерашний случай. В подробностях обрисовав все детали. Главный врач, сидя в своем высоком кожаном кресле, внимательно следил за ним, ни разу не перебив.

– Ну, как-то так, – закончил свое повествование хирург и поднял взгляд на руководителя.

– Нда-а-а, – протянул главврач, постукивая по гладкой крышке стола тупым концом красного карандаша, – наворотили вы тут делов.

– Не понял?

– А чего тут понимать. Этот самый депутат друг и соратник нашего губернатора. Очень он на вас опечалился.

– То есть я должен был вместо ребенка взять на операцию его тестя?

– Сейчас уже поздно решать, кто что должен. Не стану ходить вокруг да около: мы люди взрослые, ценим время. Ничего личного: но вам следует написать заявление по собственному желанию. Это все, что я, от себя, могу для вас сделать.

– Как? – У Егорова от неожиданности рот приоткрылся, и он с минуту не мог собрать свои мысли в одну кучу. – За что?

– Александр Федорович, разве вы не понимаете?

– Нет, я не понимаю. Разъясните, пожалуйста.

– Все просто: губернатор рекомендовал вас уволить. Вот и все! Вы хотите по статье?

– А что, есть такая статья?

– Был бы человек, а статья найдется, – все таким же ровным голосом ответил главный врач и посмотрел в не прикрытое шторами окно слева от себя, где на лазоревом небосклоне набирал высоту жаркий солнечный диск.

– Я должен подумать, – дрогнувшим голосом выдавил из себя Егоров.

– А чего тут думать: вам предлагают написать заявление по собственному желанию. В противном случае подберем статью. Сами знаете, со статьей потом вряд ли куда в приличное место устроишься.

– Написал бы я это заявление, – взяв себя в руки, произнес Егоров, – но на мне простите, кредит висит – ипотеку за сына выплачиваю. Никак мне нельзя сейчас увольняться.

– Александр Федорович, еще раз повторяю – ничего личного. Вы отличный хирург, все мы это хорошо знаем, но сейчас задействованы такие силы. – Он с многозначительным видом поднял указательный палец правой кисти кверху, что я бы и рад вам чем помочь, но, увы, как говорится, себе дороже выйдет. С вашими золотыми руками, полагаю, вам будут рады в любом учреждении.

– Мне сейчас никак нельзя увольняться. И потом, если губернатор порекомендовал уволить, то все равно последнее слово остается за вами.

– Да, за мной, но… – Главный врач снова потыкал пальцем в потолок. – Идите, подумайте, через сутки дайте ответ. Надеюсь, вы примите верное решение.

Весть о том, что из-за конфликта с депутатом Егорова решили уволить с быстротой ветра разлетелась по больнице. После обеда к главному врачу с петицией пришли все заведующие клинических отделений.

– Как вы можете уволить практически единственного толкового, поливалентного хирурга? – кипятилась заведующая гинекологией. – Вы подумали, как мы без него?

– Незаменимых людей нет, – пожал плечами в ответ главный врач.

– Да, нет! Но и таких людей, как Егоров, тоже нет. Он гинекологическую патологию может прооперировать лучше иного гинеколога, я уже не говорю о…

– Перестаньте разводить демагогию, – махнув рукой, перебил ее выступление главный врач. – Вы же знаете, что инициатива исходит не от меня.

– Да все мы знаем, – подключился заведующий хирургии. – Идите, гляньте на этого Засса. Лежит как огурчик. И переводить никуда не нужно.

– Нет, переводить надо, и это даже не обсуждается, – нахмурился главврач. Я удивляюсь, почему вы его до сих пор еще не перевели в областную больницу.

– Так, а с чем переводить? Егоров его блестяще прооперировал, он спокойно поправится у нас.

– Юрий Михайлович, – главный врач с нескрываемым раздражением в голосе обратился к заведующему хирургией, – не нужно самодеятельности. Вам сказано – перевести больного Засса в областную больницу – переводите. Все уже согласовано. Или вы хотите повторить судьбу Егорова.

– Это что, угроза? – нахмурился Юрий Михайлович.

– Что вы, – натужно улыбнулся главный врач, – всего лишь дружеский совет.

– Давайте не уходить от темы, – призвал всех продолжить разговор по существу начмед Александр Васильевич, – мы, в том числе и я, просим не увольнять Егорова. Он действительно хороший специалист и добросовестный работник. Нельзя разбрасываться такими кадрами.

– А что я губернатору скажу? – потер переносицу главный врач. – Он мне вчера вечером звонил и просил разобраться.

– Так прямо и скажите, что коллектив против его увольнения, – не сдавался Юрий Михайлович. – Не губернатору же здесь работать, в самом-то деле.

– Хорошо, я подумаю, а сейчас идите по своим местам…

Вечером того же дня в частной сауне, что в загородном коттеджном поселке, губернатор вновь поинтересовался у сидящего рядом главного врача, как исполнилось его поручение относительно дерзкого докторишки.

– Коллектив полностью за него, – виноватым тоном ответил главврач, – он и в самом деле классный специалист. Тем более что с тестем Сергея все в порядке.

– С тестем-то все в порядке, – отозвался сидевший по другую сторону от губернатора раскрасневшийся депутат, – если не считать, что теперь опорожняться придется в специальный мешочек на боку.

– Ну, тут болезнь такая, – вновь подал голос главный врач, – в данной ситуации ничего другого не оставалось сделать. Обратился бы тесть пораньше, все было бы иначе. А сейчас какое-то время придется пожить с колостомой. Потом ее закроют и все нормализуется.

– Я все понимаю, – кивнул депутат, – и тесть долго на даче сидел, и ребенка вперед взяли оперировать и пятое, и десятое. Но, – он многозначительно поднял свой толстый указательный палец вверх, – тут дело принципа. Я пообещал, что этого так не оставлю. А я всегда держу свое слово.

– Да, но коллектив…

– А что коллектив? – подал голос разомлевший губернатор. – Страсти скоро улягутся, через месяц уже и забудут, из-за чего весь сыр бор разгорелся. А Сергей правильно сказал: тут дело принципа. Ты понял?

Главный врач согласно кивнул…

Во вторник утром, на следующий день после памятного разговора с главным врачом, Егоров вошел в его приемную. Симпатичная секретарша Леночка, приветливо улыбнулась и ответила на его приветствие, оторвав голову от кипы бумаг, лежащей перед ней на столе.

– Главный у себя?

– Да, только у него сейчас начмед сидит, они совещаются.

– Я подожду?

– Ой, Александр Федорович, а вам велено передать, что вам уже к главному врачу не надо. Идите и спокойно работайте.

– Вы уверены? – удивился Егоров, который решил не сдаваться и не писать заявления по собственному желанию.

– Да, главный врач, как пришел на работу, так и сказал: мол, придет хирург Егоров, скажите, чтоб шел спокойно работать, а к нему приходить уже не нужно.

– Спасибо, – растерянно произнес Александр Федорович и, теребя пуговицу на своем белом халате, покинул приемную главного врача.

Жизнь постепенно наладилась: дневная работа мигом захватила опального хирурга, и к концу недели он уже начал забывать и инцидент с семейством депутата, и неприятный разговор в кабинете главного врача. Тем более, что по сведениям, полученным из областной больницы, больной Засс быстро шел на поправку и из реанимации уже переведен в палату хирургического отделения, естественно, в отдельную.

– Александр Федорович, не раскисай, – подбадривал его заведующий Юрий Михайлович, – все обошлось. На твоем месте мог бы оказаться каждый из нас. Лично я, случись такая ситуация на моем дежурстве, так же стал бы в первую очередь оперировать ребенка, а не родственников каких-то тузов.

– Нет, я не раскисаю. Открути все назад, я бы вновь поступил так, как поступил. Удручает другое, что, как ты говоришь, «какие-то тузы» реально могут испортить человеку жизнь. Вот что меня беспокоит.

– Не боись, – заведующий похлопал Егорова по плечу, – мы своих в обиду не даем.

Через две недели затянули нудные дожди и, стоявшая с конца мая жара резко сменилась сырой и неуютной прохладой. Хмурое небо бесперебойно поливало больницу и ее окрестности частыми дождями, превратив больничный двор в небольшое болото. С утра дул порывистый ветер, буквально валивший с ног всякого, отважившегося выйти сегодня на улицу. Поток больных в стационар несколько уменьшился: желающих добраться до лечебного учреждения в такую погоду сократился почти в два раза. Поэтому появление на отделении средних лет приятного вида хорошо и со вкусом одетой женщины несколько удивил Александра Федоровича.

– А я к вам, – остановила она Егорова в коридоре. Ссылаясь на какого-то слегка подзабытого его знакомого, дама попросила Александра Федоровича осмотреть ее. – Уфф, еле добралась до вас. Кругом такие лужи, столько грязи! Такой дикий ветрище! Такой противный мелкий дождь! Кошмар! Как к вам больные только попадают? – добавила она в конце своего монолога, видя, что доктор не горит желанием уделить ей время.

– Сейчас в основном привозят по «скорой», – сухо ответил Егоров. Он торопился в операционную и визит незнакомки был не совсем кстати. Однако, посмотрев на ее красивое лицо, взглянув в ее растерянные, словно у ребенка, голубые глаза, которому отказали в мороженом, он остановился.

– О, понимаю, я вас надолго не задержу. «Скорую помощь» я вызывать не стала. Во-первых, живу в другом районе, поэтому привезли бы точно не к вам. А во-вторых…

– Простите, у меня больной на операционном столе, если можно, то изложите сразу суть дела, – улыбнулся Егоров, глядя на женщину с детскими взглядом.

– У меня камни в желчном пузыре, два, а то и три раза в год бывает сильный приступ. Обычно проходит после приема но-шпы. А последнее время так стал по три раза в месяц беспокоить. Давно уже следовало бы прооперироваться. Да все откладывала в долгий ящик: боюсь, знаете ли.

– Понимаю, – кивнул Егоров. – Наличие камней в желчном пузыре – это уже прямое показание к плановой операции.

– Знаю, поэтому и пришла. Мне вас рекомендовали как очень хорошего специалиста. Вы не могли бы мне помочь? А я вас отблагодарю, – мило так улыбнулась женщина, показав прекрасные белые зубы.

– Но вот это уже лишнее, – нахмурился хирург, услышав про «отблагодарю». – Я сейчас и в самом деле тороплюсь, а вы подойдите со всеми вашими анализами, исследованиями завтра утром, и я уделю вам время.

– Хорошо, доктор, как скажете, – приятным голосом ответила будущая пациентка.

– Какая славная женщина, – подумал Егоров, – такая вся чистая и непорочная, словно ребенок. И улыбка у нее такая искренняя и добрая. Сейчас нечасто встретишь таких милых и славных людей. Все больше хамы и откровенные наглецы попадаются, считающие что мы, врачи, им чего-то там должны и обязаны.

После осмотра сговорились, что Егоров прооперирует ее в ближайший понедельник. Ирина Семеновна рассыпалась в любезностях и млела от общения со своим лечащим врачом.

– Какое счастье, что я попала именно к вам, – говорила она с той душевной улыбкой на тонких губах, что так покорила Александра Федоровича.

– Ну, полноте, – смущался Егоров, – вы меня перехваливаете. Я – обычный, рядовой врач, коих много в Петербурге.

– О, не скажите, – продолжала улыбаться Ирина Семеновна, – я чувствую, что не зря к вам обратилась. О вас прямо легенды слагают.

– Скажете тоже, легенды, – краснел хирург, давно позабывший, когда он смущался в последний раз.

В день Ч Егоров волновался не меньше самой пациентки. Притупившееся за многие годы чувство тревоги перед операцией, появившееся в самом начале карьеры, теперь вновь обострилось. Он, словно первый раз, выполнял отлично отработанную за многие годы практики операцию по удалению желчного пузыря.

Оперировал лапароскопически. С первых минут операции стало ясно, что случай не такой уж и простой. Из-за частых приступов желчный пузырь намертво спаялся с окружающими органами. Отделить от них нужный орган, не повредив соседние, было делом весьма проблематичным.

– Федорыч, давай откроемся? – предложил ассистировавший Егорову заведующий хирургией. – Видишь же, что дело дрянь. Еще ободочную кишку зацепишь, смотри, как к пузырю приросла.

– Спокойно, Юрий Михайлович, спокойно, – не все еще потеряно, – тихо ответил Егоров, стараясь специальным крючком отделить мешавшую подойди к желчному пузырю кишку.

На экране телевизора, куда смотрела вся операционная бригада, отлично видно, как миллиметр за миллиметром толстая кишка освобождается от сращений и отходит в сторону. Оперируя только при помощи длинных инструментов и ориентируясь только на изображение на экране, Александр Федорович, застыв в одном положении, уверенно подбирался к больному органу.

– Саня, давай откроем живот, – уже более настойчиво предложил заведующий, – ведь на грани фола же оперируешь. Тут такой конгломерат, словно эпоксидной смолой кто нарочно все склеил. – Давай, перейдем на лапаротомию, я тебя прошу.

– Юра, кто оперирует – ты или я?

– Ты!

– Тогда помолчи, лучше возьми зажим и отведи высвобожденную из спаек кишку в сторону. И ради бога, не говори сейчас ничего под руку. Подхожу к артерии.

Юрий Михайлович, закусив губу, с замиранием сердца наблюдал, как Егоров виртуозно справлялся со своей нелегкой задачей. Вот он просунул крючок между спайками и отжег их, вот плавно потянул на себя стенку пузыря и скользнул инструментом в образовавшуюся щель. Так шаг за шагом хирург продвигался к конечной цели.

Через двадцать минут все было кончено: удаленный желчный пузырь, этот набитый камнями и пропитанный гноем кровавый мешок покоился на дне медицинского лотка, а Егоров вынимал из живота пациентки инструменты.

– Да-а-а, Федорыч, – вздохнул Юрий Михайлович, – заставил ты меня поволноваться сегодня.

– Как всегда, Александр Федорович оказался на высоте, – подал голос, стоявший в углу анестезиолог и внимательно следивший за ходом операции по телевизору, – тридцать минут.

– Всего тридцать минут?! – удивился заведующий, снимая с лица хирургическую маску. – А мне показалось, что мы оперировали целую вечность. Браво! Признаюсь, я бы не стал так рисковать: открылся бы и прооперировал традиционно. Лапаротомию еще никто не отменял.

– Если бы не пошло, то, наверное бы, открылся, – скромно ответил хирург.

Егоров и сам понимал, что случай был довольно сложный и зря он так рисковал. Одно дело мастерство, другое, когда в животе такой конгломерат. Скорей всего, не будь на столе Ирина Семеновна, он бы прислушался к совету Юрия Михайловича и закончил операцию традиционным – открытым путем. Ладно, чего сейчас говорить: победителей не судят. И Александр Федорович сейчас заслуженно принимал поздравления от восхищенных коллег.

– Как вы себя чувствуете? – тихим вкрадчивым голосом спросил Александр Федорович у открывшей в палате глаза пациентки.

– Прекрасно, – улыбнулась она в ответ. – Я очень удивилась, когда узнала, что операция уже закончилась. Я все проспала, – в ее голосе появилась некая грусть, – даже ничего не поняла, как все и произошло.

– И замечательно, что вы ничего не почувствовали. Значит, был отличный наркоз.

– И отличный хирург. Анестезиолог, Лев Александрович, что давал мне наркоз, сообщил, что операция оказалась очень сложной, но, благодаря вам, все прошло весьма успешно. Спасибо огромное, Александр Федорович!

– Ну, что вы, Ирина Семеновна, это моя работа, – скромно ответил лечащий врач.

– Нет, нет, не говорите так, – запротестовала больная, – Лев Александрович по большому секрету шепнул мне, что была огромная вероятность того, что придется перейти на открытую операцию. Или как у вас говорят кон… мммм, как?

– Конверсия доступа. Ох уж этот Лев Александрович, – нахмурился Егоров.

– Прошу вас, не ругайте его, я обещала, что никому не скажу, а сама нечаянно выдала его. Вот глупая баба. Ой, что теперь будет?!

– Успокойтесь, Ирина Семеновна, я ничего ему не скажу. Хотя и надо бы. Все же лечащий врач я, и я сам вам хотел рассказать, как прошла операция. Да, случай и в самом деле оказался непростой. Существовал большой шанс перейти на обычную открытую операцию. Пришлось постараться, чтоб завершить ее лапароскопически. Не стану вдаваться в подробности, чтоб не травмировать вашу неподготовленную психику, но теперь все трудности позади и, полагаю, вы скоро окажетесь дома.

– И не надо, – вяло махнула рукой, лежащая перед ним на кровати счастливая Ирина Семеновна, – ваших жутких медицинских подробностей. Я тут накануне операции смотрела в интернете, как убирают желчный пузырь. Впечатление, надо признаться, не для слабонервных. А вот, что скоро на выписку – это уже приятная новость. А когда, хоть приблизительно?

– Как только уберем дренаж, так и можно нацеливаться на дом.

– Это вот эту самую противную трубку, что торчит из меня? – Ирина Семеновна недовольно надула губки и, отодвинув одеяло, показала Егорову силиконовую трубку, вылезшую из ее правого подреберья.

– Эту, – кивнул Егоров.

– А без нее никак нельзя было обойтись?

– К сожалению, никак, она нужна для…

– Ладно, ладно, можете не объяснять, нужна, так нужна. Вы врач, вам виднее, я вам полностью доверяю, – искренне улыбнулась женщина, давая понять, что она полностью во власти своего хирурга.

Послеоперационный период у Ирины Семеновны протекал гладко: она быстро шла на поправку. Александр Федорович по три раза на дню заходил ее проведать, сам, без сестры делал ей перевязки и подолгу беседовал, стараясь приободрить. Очень уже ему импонировала эта простая и добрая женщина.

Наступил день выписки. Егоров осмотрел Ирину Семеновну, сменил наклейки на животе, прикрывающие места проколов и вручил выписной эпикриз.

– Завтра на прием в поликлинику, там же и снимите швы.

– А можно к вам подъехать? – просияла благодарная пациентка.

– Да, разумеется, если вам так будет удобно.

– Огромное вам спасибо, милый доктор, – громко произнесла Ирина Семеновна и, оглянувшись по сторонам, чтоб убедиться, что они в данный момент одни в палате, одним едва уловимым движением сунула Егорову в правый карман халата плотный бумажный конверт белого цвета.

– Что это? – опешил Егоров.

– Я же обещала вас отблагодарить, – лилейным голосом произнесла собеседница, – я от своих слов не отказываюсь.

– Нет, это лишнее. – Краска кинулась в лицо Егорову, и он полез правой рукой в карман халата.

– Прекратите, – насупилась Ирина Семеновна и своей рукой накрыла кисть доктора уже вытаскивавшего конверт наружу. Егоров почувствовал, какая у нее маленькая, но такая горячая кисть.

– Мне, право, неловко, – смутился хирург, не зная, как выбраться из создавшейся ситуации.

– Александр Федорович, не нужно стесняться. Ведь я вам сама предложила конверт. Вы замечательный доктор. Мастерски выполнили мне операцию, – она буквально гипнотизировала его своими голубыми глазами, излучавшими тепло.

– Но это моя работа, – слабо сопротивлялся Егоров ее чарам. – Мне за нее зарплату платят.

– Вам зарплату платит государство, а я вас отблагодарила за ваш труд по-своему. Ну дарить коньяк и конфеты – слишком банально. Какие-то другие подарки – тоже не ясно, что вам нужно, можно не угадать. А конвертик с хрустящими купюрами – самое то. Это от чистого сердца, прошу не отказывать. А то обижусь.

Покряхтев для приличия еще пару минут, Егоров сдался и перестал тянуть конверт наружу. Распрощавшись с Ириной Семеновной, он торопливо отправился на перевязки, где его уже заждались. Он даже не залез в карман и не посмотрел, в какую сумму оценила его работу благодарная пациентка.

Вызов к главному врачу, спустя час, был для Егорова полной неожиданностью. Теряясь в догадках, он проследовал к нему в кабинет. Секретарша сразу впустила его в кабинет главного, не став мариновать в предбаннике.

Попав вовнутрь, Александр Федорович не сразу разглядел сидевшего во главе стола хозяина кабинета. Несмотря на вторую половину дня, когда на улице вовсю светило долгожданное солнце, которое своими горячими лучами вернуло настоящую летнюю погоду, в кабинете стоял полумрак. Всего два дня, как небо прояснилось и на место сбежавших свинцовых туч появилось бирюзовое небо с вкраплением неопасных дымчатых облаков. За те две недели, что беспрерывно шел дождь, во дворе скопилось столько воды, что земля уже отказывалась принимать ее в свои недра. И теперь гигантская лужа, разливавшаяся под окнами кабинета главного врача, располагающегося на первом этаже, больше напоминавшая небольшое грязное озерцо, испарялось, распространяя в воздухе специфичные миазмы.

По этой причине или по какой другой, но единственное окно в кабинете оказалось надежно задрапировано плотными шторами. Свет исходил лишь от настольной лампы, стоящей по правую руку от главного врача. Там, в полумраке, он был похож на засевшего в углу паука, изготовившегося к атаке.

Однако, несмотря на недостаток света, Егоров успел разглядеть, что дипломов на стене стало больше. По крайней мере, на два точно. Раньше, когда он здесь был в последний раз, все дипломы умещались на одной стене. Сегодня же две блестящих красивых картонки в дорогих рамках из всего представленного обзору огромного количества своих собратьев находились отдельно: на соседней. На основной стене уже явно места не хватало.

– Признаться, я от вас такого не ожидал, – без предисловий начал окутанный полумраком главный врач. Его тон носил сухой и официальный характер.

– Чего вы не ожидали? – опешил такому приему хирург, глядя на главного врача, сидевшего в своем кресле и игравшего желваками на каменном лице.

– Егоров, прекратите придуриваться, а то для вас это плохо кончится.

– Да, что плохо-то! – теряя терпение начал, уже сердиться Александр Федорович. – Вы можете толком сказать, что произошло? Выражайтесь, пожалуйста, яснее.

– Так, ладно, раз вы сами не желаете сознаваться, то я вам помогу.

– Помогите, а то здесь, вижу, какое-то недоразумение.

– Недоразумение, говорите, так-так. – Главный врач нервно постучал по столу толстыми волосатыми пальцами, затем резко встал и в два рывка приоткрыл шторы. Ворвавшийся в кабинет яркий свет на мгновение ослепил Егорова, и он инстинктивно закрыл глаза. – Вы сейчас приняли от гражданки Поляковой десять тысяч рублей? – донеслось до него.

– От кого? Каких десять тысяч? Вы меня, наверное, с кем-то путаете? – щуря глаза, изумился Александр Федорович.

– Да что вы говорите, – насильно растянул губы в едкой улыбке главный врач. – А у меня другие сведения: вы сегодня, буквально час, может, два, назад получили от больной Поляковой Ирины Семеновны десять тысяч рублей за проведенную ей операцию по удалению желчного пузыря. Так?

– Ирины Семеновны, – мелькнуло в голове у Егорова. – А ее же фамилия Полякова. Точно, Полякова. Просто он к ней всегда по имени-отчеству обращался. А фамилия как-то отошла на второй план. Но откуда главный врач прознал про конверт?

– Чего замерли? Было или не было? Юлить не советую, там номера купюр переписаны.

– Да, Полякова дала мне утром какой-то конверт. Но она сама мне его дала, я еще не хотел брать, она настояла. Я даже не посмотрел, какая там сумма лежит.

– Где конверт? – повысил голос главный врач. – Он у вас с собой?

– Да, где же ему еще быть? Как Ирина, пардон, мадам Полякова его мне туда сама засунула, так он там и лежит.

– Сама, значит? – Главный врач опять заиграл желваками и заходил под окном кабинета взад-вперед.

Егоров стоял в трех шагах от него, ошеломленный и подавленный происходящим и не верил в услышанное. Он даже ущипнул себя за бок, чтоб проверить, что все это не сон, а происходит наяву. Главный врач по-своему расценил его движения рукой.

– Не пытайтесь спрятать конверт, у вас ничего не выйдет. Я повторю – все номера купюр переписаны

– Бок зачесался, а не то, что вы подумали. И зачем мне прятать его сейчас? Хотел бы спрятать, давно бы уже спрятал, да так, что никто бы и не нашел.

– Да-а-а, Егоров, такого фортеля я от вас не ожидал, – протянул главный врач и остановился напротив хирурга.

– Я сам не ожидал, что Полякова меня так подставит, – ответил начавший понемногу приходить в себя Александр Федорович.

– Кто вас подставил? Бросьте говорить глупости. Ваша жадность вас подвела. Ведь всем хорошо известно, что вы взвалили и тянете ипотеку за младшего сына. А дежурить вам уже тяжело. И вместо того чтоб взять и побольше дежурств набрать, вы решили разводить народ на деньги. Так?

– Нет не так, – едва выдавил из себя Егоров. Хлынувший в кровь адреналин не только окрасил его лицо в бурый цвет, но и вызвал учащенное дыхание, мешающее спокойно произносить слова. – Я вам еще раз повторяю: Полякова мне сама отдала эти чертовы деньги.

– Довольно демагогии, отдайте мне конверт. – Главный врач протянул вперед правую руку. – Вы отдаете мне деньги и пишете заявление по собственному желанию. А я закрываю глаза на вымогательство.

– Какое еще заявление? – опешил Егоров и покраснел еще больше.

– Обычное, на увольнение.

– Но я же вам все объяснил, что больная сама засунула мне конверт с деньгами в карман. Я даже не прикасался к нему. Можете отправить его на экспертизу. На деньгах нет моих отпечатков.

– Александр Федорович, вы хотите, чтоб я подключил к делу компетентные органы? – Главный врач с удивлением посмотрел на него поверх очков. Он всегда в особо важных случаях надевал очки. Для солидности, что ли. Ибо зрение у него ни капельки не страдало.

– А вызывайте, – тряхнул головой Егоров. – Я не считаю себя виновным. Это чистой воды подстава.

– Как скажете, – ледяным тоном произнес главный врач, – только учтите, что тогда Поляковой придется написать заявление, чтоб дать делу официальный ход. Номера купюр, что у вас в кармане, переписаны. Так что легко будет доказать факт дачи взятки. Она, в принципе, и собиралась вызвать полицию…

– Ирина Семеновна? – перебил его монолог вконец расстроенный хирург.

– Да, Ирина Семеновна, она самая. Она пришла ко мне в кабинет и, чуть не плача, сообщила о вашем падении. Мне удалось убедить ее не поднимать шум. Пока, не поднимать. В общем, есть два варианта. Первый, вы возвращаете деньги и пишете заявление на увольнение по собственному желанию. Тогда факт вашего вымогательства остается между нами, и я даю вам слово, что никто ничего не узнает. Второе, мы немедленно вызываем полицию. Они заводят дело, начнется следствие. Не исключено, что вас арестуют. Реальный срок вы, скорей всего, не получите, отделаетесь условным…

– Какой арест? Какой срок? – схватился за голову Александр Федорович. – Ведь я же не виновен.

– Вот правоохранительные органы и начнут во всем разбираться. Тогда уже шила в мешке не утаишь, и о вас пойдет не совсем лестная слава. Даже если вам удаться выкрутиться, то, согласитесь, пятно останется на всю жизнь. Оно вам надо?

– А я вот возьму и не отдам вам конверт, – в глазах Егорова вспыхнул дьявольский огонек, и голос его принял угрожающий характер. – Вы что, силой его у меня отберете?

– Помилуйте, Александр Федорович, ну к чему этот цирк? Проиграли, так умейте достойно себя вести. Конечно, я не стану у вас ничего отбирать. Вызову полицию и дам показания. Мое слово и слово Поляковой против одного вашего. Кстати, это она по мужу Полякова. А в девичестве она, – главный врач махнул рукой, – впрочем, вам лучше и не знать. Ее брат слишком влиятельная фигура в городе, чтоб его фамилию просто так муссировать. Отдайте мне конверт, а я вам дам лист бумаги для заявления.

– У меня есть время подумать? – Егоров поднял глаза на севшего в кресло главного врача.

– А чего тут думать? Раньше надо было думать, а сейчас надо принять решение. Нужно уже закругляться, у меня через час важное совещание в облздраве. Негоже опаздывать.

– Но может, возможен компромисс? Я возвращаю деньги, а вы меня оставите на работе?

– Исключено, Полякова требовала вызвать полицию. Мне еле удалось ее уговорить. И то, при условии, что мы с вами распрощаемся. Вы бы видели, как она бедняжка расстроилась: слезы буквально заливали ее лицо.

– Разрешите, я ей позвоню? У меня есть ее номер телефона.

– Звоните, – пожал плечами главный врач. – Только вряд ли она захочет с вами разговаривать.

– Недоступна, – не своим голосом вслух произнес Егоров, отнимая от правого уха мобильный телефон. – Похоже, отключила.

– Так, Александр Федорович, надо определяться. Вызываем полицию?

– Возьмите. – Он протянул главному врачу белый конверт, полученный утром от Ирины Семеновны, и тяжело вздохнул.

– Отдайте секретарше, – главный врач вернул Егорову подписанное заявление, – можете еще две недели отработать. По закону.

Александр Федорович чуть заметно кинул в ответ, взял дрожащей рукой лист бумаги и, не прощаясь, вышел из кабинета. Обида душила его, но он постарался взять себя в руки: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Надо искать новую работу. Время еще есть.

– Ну что, я свое слово сдержал, – ухмыльнулся разговаривавший в это самое время по телефону главный врач. – Две недели он еще отработает. Пускай мужик хоть копеечку какую заработает. По закону положено. Мы же уважаем закон? Хорошо, вечером в сауне расскажу подробности. Нет, никто ничего не заподозрит. Разыграли все, как по нотам. Ладно, до вечера.

Тот, с кем он только что сейчас разговаривал по телефону, пока еще не догадывался, что у больной Поляковой девичья фамилия и отчество были точно такие же, как и у главного врача.

Бездна

Еле дождавшись, когда последние студенты покинут учебный класс, Уваров торопливо захлопнул за ними входную дверь и заметно дрожащей рукой только с третьей попытки, всунув ключ в замочную скважину, провернул его на два оборота. Фу-у, наконец-то он остался один, и теперь можно, никого не таясь, задозироваться…

Он обожал это слово: «задозироваться». Не ширнуться, не уколоться, а именно задозироваться. Он сам его придумал и сам же услаждал свой слух его произношением. Когда ему становилось хорошо, и если рядом никого не оказывалось, тогда он медленно, смакуя каждую букву, проговаривал: задозировался. А когда нечем было поднять свой жизненный тонус и самочувствие оставалось желать лучшего, он начинал прокручивать в голове: чем бы задозироваться, чем бы задозироваться?

Он отлично помнил тот день, когда впервые попробовал промедол. Да, это был именно промедол. Он, тогда просто Толик Уваров, студент четвертого курса лечебного факультета медицинского института, то ли от скуки, то ли от чрезмерного любопытства решил на себе испытать действие наркотического препарата.

Толя Уваров – сын профессора кафедры факультетской хирургии Владилена Марковича Уварова, мог бы и вовсе не работать. Денег на беззаботную жизнь всегда ему хватало. Ленинский стипендиат, круглый отличник, гордость курса, плюс баловень судьбы: папа известный и уважаемый в городе и за его пределами хирург, профессор. Будущее у Толика расписано по полочкам на многие годы вперед. Еще каких-то полтора года и диплом на руках. А там ординатура, аспирантура, кандидатская, после докторантуры и докторская диссертация в кармане. Толик сразу после третьего курса, когда все однокурсники только проходили медсестринскую практику, он в клинике отца многим на зависть сам прооперировал несколько человек с острым аппендицитом и грыжами передней брюшной стенки. Начал развивать мануальные навыки.

Толик рос смышленым парнем: еще в шесть лет он бегло говорил и читал на двух европейских языках: английском, французском. Его бабушка, заведующая кафедрой иностранных языков в педагогическом институте, была просто помешана на творчестве Набокова. Ей нравилось читать в подлиннике его произведения, причем те, что написаны им уже как американским писателем. И внука своего старалась воспитывать как в свое время воспитывали маленького Володю Набокова: день он говорил исключительно на английском языке, день на французском, день на русском, затем всё по новой. Причем особенный упор делался на правильное произношение. С таким воспитанием можно было сибаритствовать с младых ногтей и не познавать непростой доли обычных советских людей.

Однако Толик черной работой не гнушался и справедливо решил, раз уж сознательно пошел в медицину, то изучить ее следует по вертикали, так сказать, с самого низа. На втором курсе он санитарил в оперблоке, отмывая от крови использованные инструменты и намывая до зеркального блеска забрызганный человеческими выделениями пол. А после третьего курса повысил ступень развития: устроился медбратом в отделение экстренной хирургии. И не из-за денег он там работал, разумеется, нет, в них он как раз особо и не нуждался. Он осваивал профессию медика от простого к сложному.

Надо отдать должное, что свои обязанности санитара, а после и медбрата он выполнял добросовестно и честно: не халявил и не увиливал ни от какой самой грязной и неприятной работы. Многому зато научился и освоил. Теперь он без труда делал все виды уколов, умело ставил капельницы, мочевые катетеры и желудочные зонды, вполне профессионально промывал желудок и при помощи клизмы очищал кишечник.

Толик верно считал, что настоящий хирург сам должен знать и уметь делать все то, что делает санитарка и медсестра хирургического отделения и операционного блока. Для того чтоб спрашивать с младшего и среднего медперсонала, нужно досконально разбираться в их работе. Такую тогда он сам себе поставил задачу и с честью ее выполнил.

Многие на курсе тогда крутили пальцем у виска: мол, что-то у профессорского сынка совсем крыша протекала – зачем он драит полы в залитой кровью и другими биологическими жидкостями операционной, да ставит клизмы старым маразматичным бабкам да дедам, очищая их переполненные кишечники от каловых завалов. Ведь не царское это дело ковыряться откуда ноги растут. Шел бы тогда в медучилище, а не в институт. Но дальше шушуканья за его спиной разговоры эти не шли. Во-первых, Толик весьма остер на язык, а во-вторых, он парень довольно крепкий и к тому же КМС по боксу и за словом в карман не полезет.

В то морозное ясное утро, когда короткий зимний день стремительно ворвался на хирургическое отделение через заиндевелые наполовину окна ярким солнечным светом, Толик заканчивал делать уколы послеоперационным больным. Приоткрыв покрытую льдом форточку, он почувствовал живительный прилив свежего воздуха, а вместе с ним к нему вернулось и хорошее настроение, омраченное поначалу опоздавшим на работу напарником.

Пятикурсник Пахомов являлся ярым врагом трудовой дисциплины. И в отличие от Толика на работу ходил не за интерес, а исключительно за деньги. Он хронически в них нуждался, поэтому трудился сразу в двух местах и подумывал о третьем. Пока лишь корпел медбратом здесь, в отделении экстренной хирургии, да еще в травматологии, что двумя этажами ниже. Имея по двадцать с лишним дежурств в месяц, он всюду опаздывал и никуда не поспевал, и еще как-то, в промежутках между дежурствами, умудрялся худо-бедно учиться в институте. Правда, в отличниках никогда не ходил, в хорошистах, впрочем, тоже.

Толик особо на него не сердился, понимал, что парень из кожи вон лезет, тянется, чтоб заработать себе на хлеб насущный, на булку с маслом. Из общежития его давно и бесповоротно турнули. Подробности Пахомов не раскрывал, да Толик и особо не интересовался: чего лезть парню в душу. Поэтому теперь Пахомов вынужден ютиться в десятиметровой комнате в густонаселенной коммуналке, которую снимал за десять тысяч рублей в месяц неподалеку от института в прилично обветшавшем доме дореволюционной постройки. А это еще вызывало дополнительные расходы.

Вот и в тот раз он приперся на час позже положенного, доделывал работу в травматологии, и Толику пришлось выполнять двойную работу: за себя и за него. В то памятное утро он колол послеоперационным больным промедол. В те славные времена, под занавес советской власти, отношение к наркотическим препаратам было, мягко говоря, весьма наплевательское.

Это сегодня, чтоб сделать одну инъекцию промедола или морфина, врач должен пройти семь кругов ада: заполнить кучу бумаг, сделать несколько записей в истории болезни, найти ответственного врача по больнице с третьей попытки из-за вечной занятости последнего, взять у него ампулу, а сейф с наркотиками базируется только в одном месте – в приемном покое. После вернуться на восьмой или девятый этаж, где располагаются хирургические отделения, уколоть страждущего и вернуться назад, сдать ампулу, поместив ее назад в тот самый злополучный сейф. А если таких больных на отделении человек десять и те требуют обезболить себя каждые три часа? В общем еще не каждый врач отважится на сей подвиг. Либо уколет ненаркотический анальгетик, либо… либо, матерясь про себя, отправится выполнять свой врачебный долг.

А раньше было куда проще. Наркотические препараты лежали в сейфе, стоящем в процедурном кабинете каждого отделения. Врачи писали в листах назначения промедол и морфин по времени: каждые четыре или шесть часов. И не нужно было, как теперь принято, прописывать наркотики строго по факту, когда послеоперационные боли не купировались инъекциями анальгина или кетаролака. Часть больных, кому пытались написать наркотики прооперировавшие их хирурги, могли и вовсе отказаться – боялись привыкания, а колоть кололи – написано в назначениях. Только уж если пациент совсем вставал на дыбы, то промедол, либо омнопон с морфином не кололи.

В тот памятный день в категоричный отказ пошли трое. Толик вернулся в процедурку с тремя шприцами, заполненными промедолом. В каждом по одному миллилитру этого наркотического препарата, предназначенного для обезболивания тяжелых больных.

– Вот куда мне их теперь девать? – злился он. – Что с нами делать? Надо было мне, балде, пойти в палаты, да спросить у больных перед уколами кому надо, а кому нет. Эх, всегда Пахомов этим занимался, а он традиционно застрял на другой работе. И что, в шприцах их что ли прямо так и оставить или вылить? По бумагам же уже списали.

Да тогда одноразовые пластмассовые шприцы еще состояли в большущем дефиците, все пользовались исключительно стеклянными, те, что с металлическим поршнем и с цельнометаллическими иглами. Хранить в них набранные препараты долго не рекомендовалось. Неожиданно Толику в голову пришла шальная мысль: а не попробовать ли промедол самому? Спустя столько лет уже и не вспомнить: чего вдруг захотел уколоть себя наркотиком? Захотелось, и все тут.

Он никогда до этого не ставил себе уколов. Да и вообще никогда не получал никаких инъекций. Толик рос здоровым и сильным мальчиком. Но когда-то надо начинать. Почему не сейчас? Вот только куда уколоть? Поразмыслив, Толик приспустил штаны медицинского костюма, смазал спиртом кожу на левом бедре и быстро отработанным на больных людях движением засадил шприц с иглой в верхнюю наружную поверхность. Туда, где самая мякоть.

Дурацкая ситуация: уколоть уколол, а ввести лекарство боязно. Так и замер он у промерзшего окна в процедурке под открытой форточкой со спущенными штанами и торчащим, чуть покачивающимся из ноги шприцом. Может, ну его в баню, этот сомнительный эксперимент? Вдруг еще сейчас в процедурку кого нелегкая принесет, и застукают его в таком непрезентабельном виде. И не отмажешься после, и пойдут ненужные разговоры.

Гул чьих-то неспешных шагов в конце коридора заставил его поторопиться. Толик зажмурился и быстро надавил на поршень. Острая боль пронзила левое бедро. Он открыл глаза, утер набежавшие слезы – весь промедол перекочевал из стеклянного цилиндрика в его молодой и крепкий организм. Одним движением вынул из себя шприц и прижал ваткой выступившую из места прокола капельку крови. Подержал и… о чудо! Боль потихоньку улетучилась, а на смену ей пришла неведомая доселе эйфория и необычайная лёгкость. Не отпускавшая с самого утра хандра вдруг исчезла, появился прилив сил и неуемная жажда кипучей деятельности. Захотелось обнять и расцеловать всех пациентов. Да чего там пациентов, все человечество.

Толик выкинул ватку в мусорное ведро, одним движением натянул штаны и, сполоснув под краном шприц с иглой, кинул его в таз с замачивающим раствором. Прилив жизненной энергии и эйфория нарастали. Уваров был приятно удивлен оказанным на него действием препарата. Ему здорово понравилось. Недолго думая, он живенько слил оставшиеся в шприцах два кубика промедола в пустой флакон из-под пенициллина, прикрытый резиновой пробочкой. Про запас.

Дежурил в тот день Семеныч, очень пожилой хирург, страдающий приличной близорукостью и хронической забывчивостью. Он даже не мог вспомнить, как Толик брал у него утром ключи от сейфа и как ставил без его участия обезболивающие уколы. Очень удивился, когда Толик с самым серьезным видом возвратил ему ключи.

– Анатолий, а я разве тебе их выдавал? – сквозь толстые стекла сидевших на самом кончике мясистого носа очков поинтересовался Семеныч, лежавший в тот момент на диване в ординаторской перед включенным телевизором. Шел какой-то футбольный матч, и Семеныч делал вид, что активно его смотрит. Однако сползшие на нос очки, осоловелый взгляд и мятая щека со стороны подушки сдали его с потрохами – старик просто спал.

– Еще утром, – кивнул Толик, передавая дежурному хирургу увесистую связку.

– Странно, а я все думаю, куда это мои ключи запропастились? Там же не только от сейфа, но и от запасного выхода отделения, дубликаты многих ключей кабинетов.

– Вы не переживайте, все в целости и сохранности. Я наркотики и в журнал уже списал, вам только осталось расписаться.

– Какой надежный и славный парень, – улыбнулся Семеныч, – молодец!

В то дежурство больных к ним не привозили по определению. На ввоз работала вторая хирургия. Их отделение первой хирургии тогда отдыхало от поступления, а занимались уже госпитализированными ранее пациентами. Их черед придет завтра, так как хирургические отделения принимали экстренных больных через день: день на острие атаки находилась первая хирургия, на другой день вторая и так круглый год сменяли друг друга.

К обеду рабочий запал у Толика постепенно начал ослабевать, полученная от утреннего допинга энергия незаметно улетучилась, эйфория прошла. Вновь появились сонливость и апатия, дополненная развивающейся усталостью. Недолго думая, он взял двухграммовый стеклянный шприц и, уединившись в сестринской раздевалке, засандалил себе еще один кубик стиснутого у больных промедола в ту же ногу. Опять похорошело, появилась тяга к жизни, и расцветший и взбодренный Толик яростно набросился на работу.

Предстояло поставить более двадцати очистительных клизм – самая черная и нелюбимая работа для среднего медперсонала. Он к этому делу подошел весьма творчески.

– Подходи, честной народ, клизма дождиком войдет! – с юношеским задором сообщил он сгрудившимся возле клизменной комнаты смущенным пациентам.

– Что-то ты сегодня какой-то необычайно веселый, даже стихами вон заговорил, – прищурился его напарник Пахомов, наконец, появившийся на отделении. – Ты, часом, не того? – Он щёлкнул пальцами по кадыку и, приблизив лицо к Толику, втянул в себя воздух.

– Скажешь тоже, дружище, – продолжал улыбаться Толик, – я же спортсмен. Не только не употребляю спиртного, но и не нюхаю его. А чего грустить?

– Не знаю, эти клизмы у меня лично особой радости не вызывают, – тяжело вздохнул еле передвигавший от хронической усталости ноги Пахомов.

Он сегодня уже вторые сутки находился на этих самых ногах. До этого сутки еще отпахал в отделении травматологии, где был ввозной день. Там из двадцати поступивших за сутки пострадавших только три оказались относительно трезвыми. Остальные пациенты пребывали в разной степени алкогольного и наркотического опьянения. Постоянно грубили персоналу, мешали себя лечить и находились такие типчики, которые прямо открыто угрожали ему и хрупкой девушке медсестре Зине, дежурившей вместе с ним. Одним словом, «веселое» вышло у него предыдущее дежурство. За сутки не то что прилечь, присесть не довелось.

– Это оттого, Серега, что нельзя по столько смен дежурить. Куда хватать такое дикое количество? У тебя в этом месяце вместе с травмой сколько смен выходит?

– То ли двадцать одно, то ли двадцать два. Точно не помню.

– Вот, не помнишь, а ты еще в урологии хочешь поддежуривать.

– Хочу, ведь у меня нет таких родителей, как у тебя, – грустно произнес приятель, глядя на улыбающегося Толика, наполняющего теплой водой резиновую кружку Эсмарха.

– А ты не завидуй, я не виноват, что в такой семье родился. Как видишь, я всего добиваюсь сам.

– Ну, на счет всего я бы поспорил. Согласись, что у тебя уже все в жизни предопределено. Вот закончишь ты институт, а там папа тебя к себе на кафедру пристроит. Поступишь в ординатуру, аспирантуру, а там и докторантура не за горами и, глядишь, через десять лет встречу доктора медицинских наук Анатолия Владиленовича Уварова, а он даже в мою сторону и смотреть не станет. Нужно ему, больно, смотреть на сельского врачишку да вспоминать, как мы вместе клизмы на первой хирурги ставили.

– Ну ты это брось, чего это я тебя забуду? Тебя забудешь: по два часа регулярно опаздываешь.

– Вот, я тебе только этим и запомнился, – обидевшись, вздохнул Сергей.

– Не только этим, – подмигнул ему пребывавший в легкой эйфории Толик, – ты классный парень, только чего ты вдруг решил, что станешь, как ты выражаешься, «сельским врачишкой»?

– Так, а кем еще-то? Такого вот классного парня как я, после института только в Тмутаракань и сошлют, туда, куда Макар телят не гонял, и стану я там свой век доживать. А ты, тоже, классный парень, остаешься здесь при клинике, и будет у тебя все в шоколаде.

– Старик, глупо отказываться от того, что само плывет к тебе в руки, – ухмыльнулся Уваров. – Ты бы вместо такой чудовищной свистопляски с дежурствами лучше бы взял да на учебу в полную силу навалился. Записался бы в какое-нибудь научное студенческое общество, примелькался на кафедре.

– Зачем?

– Как зачем? Ты вот кем хочешь стать?

– Ну, травматологом.

– Ну вот тебе и ну. Запишись в СНО на кафедре травматологии, сделай несколько докладов, прояви себя. Чтоб тебя заметили. Походи к ним на дежурства.

– Мне и так в травме дежурств хватает.

– Вот ты чудак – человек! Это совсем не то, – тряхнул головой улыбающийся Толик, – ты там сейчас кем, медбратом дежуришь? Уколы ставишь, пьянь разную к кроватям привязываешь. А ты как врач походи. Кружковцам разрешают. На операции напросись, крючки подержишь. Проявишь себя с лучшей стороны, могут и оставить у себя в клинике работать.

– Да, а кто за меня копеечку зарабатывать станет? Я, между прочим, не у папы с мамой в теплой благоустроенной квартире живу и не в общежитии, а в мерзкой коммуналке, где очередь в туалет в пять утра занимать надо. Еще и половину своей зарплаты за нее отдаю. Это ты вот с жиру бесишься – ходишь на работу в качестве медбрата. Тебя, я же знаю, зарплата и не интересует вовсе. А я, представь себе, тут себя гроблю из-за хрустящих купюр с изображением Ленина. Мне родители не помогут. У них, кроме меня, еще четверо подрастают. Поэтому приходится рассчитывать только на свои собственные силы.

В другой раз Толик бы непременно обиделся. Не исключено, что даже бы крупно поругался с Пахомовым. Но под воздействием чудо-препарата он почему-то сейчас испытывал по отношению к своему товарищу только теплые, почти братские чувства. И ему стало искренне жаль этого простого деревенского парня, приехавшего к ним в институт из далекой таежной деревни, где нет даже ни одного благоустроенного дома, а все помещения отапливаются при помощи печей.

– Ладно, не горюй, дружище, – по-приятельски похлопал по плечу Сергея баловень судьбы, – хочешь, я тебе свою зарплату стану отдавать.

– Ты сейчас серьезно? – вытаращил глаза Пахомов.

– Чего это меня так понесло? Что это я таким добреньким-то вдруг стал? Тоже мне, добрый самаритянин выискался, – мелькнуло у Толика в голове. – Что же я в двадцать один год до сих пор у мамы с папой на шее никчемной гирей буду висеть?

– Так что, ты серьезно мне свою зарплату будешь отдавать? – вновь повторил свой вопрос заметно разволновавшийся Сергей, перебив цепь размышлений Уварова.

– Ну-у-у, как сказать, – замялся Толик, понимая, что совершает какую-то невероятную, непростительную глупость, – не совсем. Мне, как ни странно, деньги тоже нужны. Я не собираюсь всю жизнь у мамы с папой клянчить. Но если тебе как-нибудь нужно будет одолжить, то я с радостью…

– М-м-м, одолжить, – разочарованно протянул Пахомов, – это же потом отдавать надо.

На сей раз Толик собрал всю свою волю в кулак и промолчал, продолжая держать на своем лице беззаботную улыбку. Он уже находился в полушаге от того, чтоб пообещать отдавать свою зарплату в фонд малоимущего Пахомова. А бабушка и отец его учили, что за свои слова нужно отвечать.

– Какой странный этот промедол? Неужели он на всех так действует, или только исключительно на меня? – думал Уваров, привычно вонзая тупой стеклянный наконечник от клизмы в очередной волосатый зад. – У меня сейчас абсолютно нет чувства брезгливости, хотя раньше чуть не блевал, ставя эти ужасные клизмы. Все эти окружающие меня изнуренные алкоголем и старостью придурки, что томятся в очереди перед клизменной комнатой, теперь кажутся такими милыми душками. И еще чуть вот не отдал зарплату этому тупому неудачнику Пахомову. Даже назвал его «дружищей». А какой он мне друг? Тот только и думает, как бы побольше денег отхватить, никакого в нем эстетизма нет. – Толик оторвал взгляд от очередной малопривлекательной задницы и посмотрел на напарника, – ты вот, давай, навались на учебу, почаще ходи на лекции и занятия, запишись в СНО. А чего ныть-то. Папа у меня профессор, ну и что? Я сам себя ваяю, вот опорожняю чужие кишечники не из-за папы же, а чтоб самому все прочувствовать, каково это себя ощущать в шкуре медбрата. Клизмами, знаешь, приличных денег не заработаешь. А хороший врач должен все знать и все уметь делать, в том числе и работу среднего медперсонала.

Без особых проблем Толик скоренько так разрулил длинную очередь перед клизменной. Закончив оперировать с кружкой Эсмарха, он бодрым шагом направился в процедурку, чтоб помочь с уколами, засыпавшему на ходу Пахомову.

Сергей спал в процедурном кабинете прямо сидя за столом, подложив под кудлатую голову обе руки. Видимо, когда набирал в шприцы пенициллин, тогда силы окончательно и покинули его. Крепкий сон сморил дежурившего вторые сутки подряд парня. Теперь он похрапывал прямо на рабочем месте. Пуская тягучую слюну на руку, не замечая вошедшего в процедурку Толика. Уваров благородно не стал будить парня, а сам живо набрал в шприцы антибиотики и отправился по палатам.

Вот подошло время вечернего обезболивания. Толик нашел хирурга Семеныча, без особых проблем взял у него ключи от сейфа и отправился колоть промедол. Увлекшийся в это время просмотром очередного футбольного матча, транслировавшегося по телевизору, дежурный доктор не удосужился проконтролировать медбрата. Толик всем внушал истинное доверие, а Семенычу особенно: как-никак профессорский сынок.

Толик вприпрыжку рванул к сейфу. Пахомов по-прежнему крепко спал на столе, не меняя позы, и не замечал происходящего вокруг. Набрав шесть шприцев с промедолом, Толик разложил их в лотке и отправился по палатам. К его огромному удивлению на сей раз никто из больных отказываться от назначенных обезболивающих им уколов не собирался. Вкусившему запретный плот медбрату стало не по себе. Ведь он рассчитывал разжиться минимум еще тремя кубиками замечательной жидкости. В кармане оставался всего один миллилитр промедола, слитого еще утром. Что же делать?

Решение пришло само собой. Один из прооперированных больных попросил его обезболить промедолом в одном шприце с анальгином.

– Так сильней и дольше действует, – прокомментировал свою просьбу пациент, перенесший позавчера резекцию желудка. – Мне Семеныч так рекомендовал, он же меня и оперировал. Говорит, пускай тебе в одном шприце промедол и анальгин наберут. Если не верите, то спросите у него сами. Семеныч как раз сегодня дежурит.

Эврика! – про себя воссиял Толик. – Разумеется, анальгин! Как же я сам-то сразу не сообразил. Кто там станет проверять, сколько я промедола в шприц набрал – один миллилитр или половину? Ведь недостающую часть легко восполним анальгином. Его-то у нас как раз полным-полно.

Осененный тривиальным решением окрыленный Толик, естественно, ни к какому Семенычу не пошел, а выйдя из послеоперационной палаты быстрыми шагами направился прямиком в процедурный кабинет. Озираясь на спящего за его спиной Пахомова, он на скорую руку слил в свой заветный пузырек с каждого шприца по половине кубика наркотика и затем развел обычным анальгином. Теперь у сообразительного малого в кармане покоился пузырек уже с четырьмя миллилитрами так полюбившейся ему чудесной жидкости.

Как и ожидал Уваров, никто из прооперированных больных не заметил подмены. Отрубившийся напарник Пахомов и вовсе не в счет. Старый доктор Семеныч, что так бесславно уснул перед работающим телевизором, остался в неведении о проделках профессорского сынка. Утром таким же макаром, без зазрения совести, обнаглевший Толик дополнительно похитил еще три кубика промедола. И все шито-крыто…

С того самого дня он теперь шел на свои дежурства, словно как на праздник. Уваров вошел в раж и уже не мог остановиться, довел свою методику похищения промедола до совершенства. Теперь он уговаривал отказывающихся от уколов больных приять дозу обезболивающего препарата, содержащего наркотик. Виртуозно сливал уже не половину, а добрых три четвертых миллилитра лекарства, разбавляя его всегда неизменным анальгином. Ведь на самом деле в сочетании с анальгином промедол значительно усиливал свой обезболивающий эффект. Хотя, возможно, и срабатывало эффект плацебо. По крайней мере, никто из больных ни разу не пожаловался на него, что его неадекватно обезболили.

Со временем Толик настолько уверовал в своей безнаказанности, что воровал наркотики, почти не таясь. Придя на работу, первым делом начинающий наркоман высматривал в назначениях, кому на сегодня назначен промедол. Все равно его постоянный напарник Пахомов вечно опаздывал на смену.

Быстренько прикинув, сколько он сможет слить, Толик загодя готовил пузырьки из-под пенициллина. Иной раз удавалось слить до десяти – пятнадцати миллилитров. Пару раз улов зашкаливал и за двадцать «кубиков». Все зависело от того, сколько пациентов прооперировали накануне.

Толик прекрасно понимал, что творит отвратительные, мерзкие вещи. Ему временами становилось очень стыдно за себя, был готов провалиться хоть сквозь землю, лишь бы не думать о своих гнусных поступках и их последствиях. Он поражался: как он – парень из хорошей семьи, человек с прекрасным воспитанием и образованием, спортсмен, гордость курса так быстро превратился в вора и наркомана. До этого Толик в жизни никогда ничего чужого не брал. Наоборот, мог снять с себя последнюю рубашку и отдать другу, если была такая нужда.

Как-то давно еще в розовом своем детстве Толик нашел на улице кошелек с двадцатью пятью рублями, огромной суммой по тем временам. Так он не стал ни есть, ни пить, пока не нашел хозяина. Вернее, хозяйку. Кошелек обронила их соседка по дому глубокая пенсионерка баба Глаша. Та пошла рано утром в магазин и на обратном пути по недосмотру выронила деньги из ветхой клеенчатой сумки, возможно, ее ровесницы. В ней швы от старости рассыпались, и кошелек через образовавшуюся дыру выпал в густую траву, что росла во дворе, недалеко от ее парадной. Когда старушка хватилась пропажи, прошло целых три часа. И все это время юный Толик Уваров ходил по двору и спрашивал у прохожих, кто обронил кошелек.

Уже тогда, в начале своего жизненного пути, он столкнулся с нечистоплотными гражданами, пытавшимися объегорить смышленого третьеклассника и заполучить не принадлежавшие им деньги. Но Толик оказался парень не промах, недаром, что свободно говорил на двух европейских языках. Первый же вопрос: «а какого достоинства в «вашем» кошельке лежат купюры?», живо выявлял великовозрастных лгунов.

Один небритый, мятый мужичок, дышащий перегаром, даже пытался силой отнять кошелек у сопливого пацана. Да просчитался: Толик спокойно изрек, что кошелек он оставил у папы в квартире. А знакомиться с папой благородного героя, а уж тем более подниматься к нему в квартиру, в планы неопохмелившегося с утра жулика не входило. Пришлось отпустить Толика и злобно шипя нецензурные проклятия, ретироваться не солоно хлебавши.

Баба Глаша без труда опознала свой кошелек. Правда, точную сумму и количество купюр назвать отказалась: запамятовала. Зато хранившаяся в отдельном потайном кармашке фотография внучки, решила исход опознавания. Кстати, сам Уваров-младший фотографию внучки сразу не обнаружил.

Ох, уж как благодарила его счастливая старушка, какую славу о нем разнесла на всю округу. Особо ее впечатлило то, что добрый и честный мальчик Толик отказался от предложенного ею в виде металлического рубля вознаграждения.

Многие друзья во дворе тогда его упрекали: зачем ты отдал? Ведь никто бы никогда не узнал, что это ты подобрал утерянный кошелек. И потом, что упало, то пропало. Выбросил бы кошелек, а деньги бы забрал себе.

– А вот если бы вы или ваши близкие родственники потеряли последние деньги, и вам не на что было бы купить еды, как бы вы тогда себя чувствовали? – парировал злобные выпады Толик.

– Ну, у нее же не последние деньги были, – чесали затылки ребята.

– А вы почем знаете? Она же уже не работает, а живет на одну пенсию. Может, и последние.

В общем, с тех еще времен укрепилось у окружающих мнение, что Толя Уваров – честный и принципиальный парень. Поэтому свое неожиданное грехопадение он переживал как личную трагедию, сравнимую разве что со смертью близких ему людей. Последний раз он так переживал три месяца назад, когда скоропостижно скончался его горячо любимый дедушка.

Дедушка основал их династию хирургов: до папы заведовал кафедрой хирургии, а после, когда появились проблемы со здоровьем, состоял на ней консультантом. Дедушка последние годы сильно болел: сказались фронтовые ранения. Всю Отечественную войну он прошёл хирургом медсанбата. Был весьма уважаемым человеком. Его знали не только в городе, но и далеко за его пределами и за рубежом.

Толик сильно любил дедушку, был очень привязан к нему. Тот во внуке души не чаял и по-своему баловал Толика. Именно дедушка, а не отец, подал ему идею стать хирургом и продолжить династию врачей Уваровых. Еще будучи школьником старших классов юный Уваров попал в операционную. Марк Петрович тогда выполнял сложную операцию по удалению желудка у пациента с опухолью кардиального отдела. Никто не решился его оперировать, а дедушка согласился.

Толик на всю жизнь запомнил, как стоя среди врачей, полукругом окруживших операционный стол и наблюдавших за ходом операции со стороны, с восхищением тихо комментировали действия профессора Уварова.

– Какая ювелирная техника, какой смелый и необычный подход, – перешептывались между собой хирурги.

– Никто, кроме Уварова, не отважился бы на такое!

– Хирург от Бога!

Тот день и предопределил выбор профессии у лишь размышляющего еще тогда по поводу дальнейшего своего будущего Анатолия Уварова. Он после часто приходил в клинику деда и смотрел, как тот оперирует. А когда поступил в институт, то и сам стал ему ассистировать. Вначале деду, затем отцу. И именно дед настоял, чтоб отец позволил ему самому прооперировать первого пациента.

– Папа, но он ведь только третий курс закончил! – горячился Владилен Маркович. – Куда ему самому оперировать?

– В войну после третьего курса многие ребята уже самостоятельно хирургами работали, – парировал Марк Петрович.

– Папа, так то в войну, тогда время было совсем другое. Ты еще вспомни, что в Гражданскую войну допускалось, тогда и фельдшера операции делали. Сейчас не война, слава богу. И к тому же у него еще нет диплома о врачебном образовании. А это немаловажный юридический факт.

– Владик, а ты помнишь, на каком курсе я тебе дал в первый раз самому прооперировать аппендицит? Или напомнить? К тому же ты же будешь рядом с ним.

Скрепя сердце, Владилен Маркович доверил прооперировать Толику первого пациента с острым аппендицитом. Так как сам он прооперировал свой первый аппендицит в середине второго курса.

Воспоминания о своем обожаемом дедушке еще больше расстраивали Толика. Чтобы тот сказал, если б узнал, что его горячо любимый внук в одночасье стал наркоманом, ворующим лекарство у больных людей? Наверняка бы не погладил по головке. Хорошо, что дед не дожил до этих дней. Своего отца, замечательного человека и грамотного профессора хирургии, Толик боялся меньше расстроить, чем деда. Так уж вышло, что деда внук любил, наверное, сильней родителей.

Все же бабушка и дедушка, в свое время больше занимались его воспитанием, чем вечно занятые родители. Маме, профессору кафедры кож-вен болезней, тоже некогда было особо заниматься сыном. Ее вечные лекции, симпозиумы, консультации не давали полноценно уделять ему внимание. Только бабушка и дедушка в полную силу и радели за него.

Как ни переживал Толик, как ни корил себя, как ни убивался, а ничего с собой поделать не мог: его тянуло к наркотикам все больше и больше. Пробовал он и остановиться – не принимать промедол и появившийся на отделении омнопон. Последний препарат оказывал на него еще большее действие: эйфория длилась дольше и приятные ощущения играли более сильными красками. Поначалу почти получалось. Он даже твердой рукой вылил украденные на одном из последних дежурств шесть кубов промедола в унитаз и затем стоически перебарывал преследовавшее его желание уколоться.

Три дня и три ночи Толик не принимал полюбившийся промедол и омнопон, мужественно боролся с завладевшим его душой соблазном. Ровно три дня. Столько времени составил промежуток между сменами. И все эти дни его как магнитом тянуло к волшебному препарату. И к концу третьего дня эта непонятная тяга практически пропала. Но вот пришла суббота, и он вновь вышел на суточное дежурство в хирургическом отделении.

День оказался не ввозным. Пахомов, как всегда, опаздывал, дежурным врачом опять-таки пребывал дряхлый Семеныч. Его всегда старались ставить дежурить в не ввозной день, чтоб не сильно загружать старика работой. Ну как тут спокойно пройти мимо сейфа, где в покрытых блестящей фольгой пачках покоились, словно патроны в магазине пистолета, такие чудные ампулы. Как удержаться, если тебя тянет к ним, как тянет ребенка к холодильнику, где припрятано вкуснейшее сливочное мороженое с шоколадной глазурью?

Ладно, – решил про себя Уваров, – солью еще пару кубиков промедола и все, на этом остановлюсь.

– А зачем ты хочешь слить, если и так целых три дня не кололся? – спросил он сам себя, почему-то дедушкиным голосом. – Неужели в этом есть такая необходимость?

– Ну, острой такой необходимости, может, и нет, но все же так куда веселей дежурить.

– Так ты и так неплохо дежуришь, без промедола. До этого же никаких нареканий не поступало, и что бы сказал твой дедушка? – пыталось урезонить и остановить уголовно наказуемые деяния его второе «Я», неожиданно проснувшееся в Толике вместе с угрызениями совести и памятью о дедушке.

– Да, так-то оно так, – пытался найти оправдание своим отвратительным действиям будущее светило медицины, – но сегодня вечером придут в больницу хорошенькие второкурсницы, что санитарят на отделении по вечерам. И промеж них имеется такая очень симпатичная девушка Ира – весьма сексапильная особа. А этот промедол, как оказалось, дает еще весьма интересный плюс – эффект неутомимого любовника. – Он на прошлом дежурстве так впечатлил девушку, что той уже не терпится поскорей снова попасть в его объятия.

– Но это же гадко и отвратительно заниматься развратом на дежурстве, мять общественный диван своими потными телесами, – не сдавалось второе, хорошее «Я» студента Уварова.

– А, один раз живем, – отмахнулся от него Толик. – И потом, какой же это разврат, если девушка совсем даже не против? Не поведу же я ее к себе домой или не попрусь к ней в общагу, где она еще с тремя девушками в одной комнате проживает.

– А ничего, что вы на дежурстве сестринскую комнату на двоих с Пахомовым делите? И он в любой момент может зайти к вам. Это как?

– Да тот горемыка Пахомов, сколько я с ним дежурю, на диване-то в сестринской комнате спал всего раза два, может, три от силы. Он традиционно рухнет где-нибудь на кушетке и там примется храпеть. Это и то в лучшем случае. Для него заснуть за столом в процедурке – норма жизни.

– А ты и рад этому?

– Так, все, довольно разглагольствовать. Сегодня еще раз, последний, уколюсь промедолом. И все, затем баста – завязываю! Я так решил, и точка!

Одним словом, Толик с большим перевесом победил свой здравый смысл и, не таясь, отправился в процедурку к сейфу, где без зазрения совести слил сразу шесть кубиков восхитительного промедола и два кубика не менее классного омнопона. Вчера у хирургов их отделения было тяжелое дежурство – поступило сразу много сложных больных, и многим выполнили объемные операции. Теперь надо всех их обезболить, как прописали в историях болезни лечащие хирурги – четыре раза в день.

Ни в этот раз, ни в следующий, Толик, конечно, не завязал. Наоборот: увяз в липком плену наркомании еще больше. Теперь он намеренно выбирал такие дежурства, чтоб стоять в одной смене с дряхлым Семенычем и хроническим опоздуном Пахомовым. На какие только ухищрения он не шел, чего только не придумывал для ушей старшей медсестры, составляющей график дежурств, чтоб оказаться в одной упряжке с нужными людьми.

Его острый ум изобретал сложные комбинации по добыче наркотика. Благодаря своей смекалке и появившиеся наглости, он никогда не уходил с дежурства без «улова». Определенную трудность доставляли стеклянные многоразовые шприцы. Как их стерилизовать дома? Если на работе, он еще худо-бедно кололся тем, что было, то, придя домой, испытывал значительные трудности. Пару раз его на месте преступления чуть не застукала мама.

Заскочила она как-то домой, а там Толик на кухне в кастрюльке спокойненько так шприцы кипятит. Пришлось на ходу импровизировать и сочинять ветвистую легенду, что у него нарывает палец на ноге, и он решил сам себе произвести разрез гнойника. Благо, как у настоящего хирурга, у него имелся при себе и запас новокаина и необходимых инструментов.

– Ты у меня такой отважный, – ласково потрепала его по волосам на голове мама, – не боишься сам себе панариций вскрыть.

– Люди, при необходимости, сами себе аппендикс удаляли, – нашелся Толик.

– Это ты имеешь ввиду тот случай в Антарктиде, когда хирург сам себе аппендикс удалил?

– Да, вот там на самом деле отважный был человек, а гнойник на пальце – тьфу! Ерунда.

– Ну, Толик, там все же была необходимость: больше некому было выполнить ему операцию. Там хирург один был и помощи ему ждать неоткуда: до ближайшей больницы тысячи километров сквозь снега и зверский холод. А у нас же не Антарктида. Мог бы в поликлинику сходить.

– Да, а ты, когда последний раз была в наших поликлиниках как пациент?

– Не помню точно, может, лет двадцать назад, а что?

– Оно и видно. Теперь, пока на прием к врачу попадешь, то и помереть в очереди легко можно.

– Возможно, – задумалась мама, – я как-то на этом не заостряла внимание. Но все равно, не хочешь в поликлинику, можно было и папу попросить. Он у нас как-никак доктор медицинских наук, профессор хирургии.

– Вот именно, что профессор, – улыбнулся Толик, – негоже профессорам гнойники вскрывать. Не профессорское это дело. И к тому же я сам уже умею их лечить хирургическим путем.

– А мне не покажешь, что там у тебя за панариций такой?

– Нет, мама, не надо. А то ты расстроишься, переживать станешь. Лучше тебе не видеть.

– Что, так все запущено? – замерла перед ним мама.

– Вот видишь, я еще ничего не показал, а ты уже строишь самые страшные догадки. Давай, не станешь смотреть, а?

– Да, Толик, ты, наверное, прав: я слишком впечатлительная. И мне лучше не смотреть.

В тот раз мама ему поверила, да и тропилась она сильно, спешила по своим важным делам. Ведь домой заскочила всего на несколько минут – забрать какие-то важные бумаги.

В другой раз, когда он только приступил кипятить шприцы, мама снова некстати оказалась дома. Толик так спешил уколоться любимым раствором, что даже не проверил наличие родственников в квартире. Когда его застукали, пришлось врать, что собирается уколоть их домашнего любимца – кота Мурзика. Мол, специально для кота принес некую сверхновую вакцину, которую ему дали по блату знакомые ребята из ветеринарной академии.

– Так мы же недавно ему, вроде бы, все прививки сделали, – засомневалась мама, с недоверием косясь на кипящие на газовой плите шприцы. – Я лично относила его к ветеринару в прошлом месяце.

– Мам, тут новая вакцина, нам можно сказать повезло, что мне ее подарили. – Хорошо мама не попросила показать новейшую вакцину. А то бы пришлось и дальше врать.

– А плохо Мурзику не станет?

– Что ты! Наоборот, теперь его ни какая хворь не возьмет, – с самым серьезным видом подтвердил Толик.

Бедный Мурзик тогда так и не понял, за что Толик засадил ему в его мохнатую попу укол с новокаином. Было так больно, что он даже со зла оцарапал хозяину руку. Зато мама поверила, что прививка прошла успешно.

Толик ломал голову, как решить проблему со шприцами. Его на самом деле грыз изнутри стыд, и до слез было жалко бедного Мурзика, так кстати попавшегося тогда на глаза. Угодил тогда бедный котик под наркоманский замес. Целый месяц прихрамывал и шипел кот на Толика.

Удача, если ее можно так назвать «удачей», пришла оттуда, откуда ее совсем не ждали. На их отделение приспела гуманитарная помощь из Японии. Вместе с разными там лекарствами и перевязочным материалом получили они и приличную партию одноразовых шприцов. Их оказалось так много, что Толик умыкнул сразу пару сотен двухграммовых, и никто ничего не заметил. Разумеется, Уваров не сразу обеспечил себя шприцами: он выносил их дозированно, на каждом дежурстве, небольшими партиями, пряча в сумку.

Дальше все пошло как по накатанной дорожке: он исправно продолжал воровать на отделении промедол с омнопоном, и никто не мог его заподозрить. Всегда аккуратно одетый, вежливый с коллегами и больными, на работу приходит вовремя, что на фоне разгильдяя Пахомова, явно шло в его пользу. Толик так грамотно организовал и обставил процесс постановки уколов, что ни один больной ни разу не пожаловался на неадекватное обезболивание. Всех все устраивало.

Правда, с некоторых пор Уваров заметил, что одного кубика промедола ему уже становится маловато. Уже не так хорошо и радостно становилось на душе, уже не та стала эйфория – какая-то блеклая стала. Он изо всех сил сдерживал себя, чтоб не увеличить дозу: колоть по два миллилитра наркотика. Понимал, что тогда придется увеличить и объемы воровства. А это уже чревато многими последствиями.

За белой полосой в жизни, как ни крути, а зачастую следует черная. Не обошла она стороной и Толика. Внезапно заболел Семеныч – что-то с сердцем. Додежурился старик. И вместо него стали заступать на дежурства остальные врачи отделения.

В тот памятный день с Толиком дежурила Алла Петровна Новикова – предпенсионного вида тетенька с приятной, располагающей к себе наружностью. Слегка полноватая, не пользующаяся косметикой и не особо следящая за прической, она не вызывала своим внешним видом абсолютно никаких эмоций: обычная не следящая за собой пожилая тетка. Толик с ней еще как-то ни разу не дежурил. Так несколько раз видел ее на сдаче дежурств по утрам, когда она сидела в ординаторской среди остальных врачей отделения. Уровень общения: здрасте – до свидания.

И сейчас, когда узнал, что вместо так не кстати загремевшего в кардиореанимацию Семеныча с ним сегодня стоит Новикова, он не придал особого значения этому факту. Издалека Алла Петровна больше похожа на обычную сельскую клушу, что сидят летом на лавочках и следят за играющими в песочницах внуками. Для довершения образа ей недостает только вязальных спиц и клубка шерстяных ниток. Поэтому он очень удивился, когда на просьбу выдать ему ключи от наркотиков Алла Петровна неспешно отняла голову от истории болезни, что до этого писала, и тихим, спокойным голосом сообщила:

– Сейчас, Анатолий, вот только допишу осмотр поступившего больного и пойдем.

– Куда пойдем? – обмер Уваров, и по его спине заструился липкий пот.

– Как куда? – пришел черед удивляться Алле Петровне. – Ты меня сейчас куда позвал? Наркотики выдавать? Или я ослышалась?

– Да-а, это, – замялся Толик, чувствуя, как ему неожиданно стало не хватать воздуха. Хотя в ординаторской в тот момент были распахнуты оба окна и свежее июньское утро, сбрызнутое накануне теплым дождиком, приятным охлаждающим потоком с запахом начавшегося лета ворвалось в душные покои служебного помещения, – я, думал вы мне просто дадите ключи, и я сам уколю больных промедолом.

– Анатолий, – доктор сделала строгое лицо и в упор посмотрела на него осуждающим взглядом, – чтоб я больше этого не слышала?

– Чего? – немеющим языком спросил Толик. Как-то на фоне такой длительной везухи он совсем упустил из вида, что вводить наркотические препараты положено под присмотром дежурного врача. И что эти самые принципиальные врачи еще не перевелись. Настроение упало, тяга к жизни стала исчезать. В голове лихорадочно закрутились мысли – одна шальней другой.

– Анатолий, у тебя все хорошо? – прищурилась Новикова, продолжая пристально рассматривать своего собеседника.

– А? Да, – оторвался от своих невеселых мыслей Уваров, – все хорошо! Просто дежурные врачи мне всегда давали ключ от сейфа, и я сам колол промедол без их участия.

– Все, это кто? Семеныч? Ну, чего с деда взять, ему уже тяжело бегать по коридорам да вашего брата контролировать. Но я не Семеныч: у меня еще есть порох в пороховнице. Иди в процедурку, готовь списки тех, кому назначено колоть, я через десять минут подойду.

Словно опущенный в воду грустный Толик выполз из ординаторской и на ватных ногах поплелся в процедурку. Такой вариант с фиаско в его хитроумно сплетенном плане по грабежу сейфа предусмотрен не был.

– Анатолий, вы не ко мне, часом, идете? – словно черт из табакерки вырос перед ним небритый пожилой больной в синей полосатой больничной пижаме.

– К вам? Почему, именно, к вам? – растерянно посмотрел на него Толик.

– Так как же, сейчас время колоть обезбаливающие.

– Обезбо`ливающие, – машинально поправил больного Толик, смотря куда-то прямо перед собой невидящим взглядом. – Проверочное слово «боль», а не «баль».

– Хорошо, обезболивающие, – согласно кивнул больной в пижаме и улыбнулся давно нечищеными зубами, – так вот, мне лично колоть не надо. Мне назначено четыре раза в день. А я себя и так неплохо чувствую: не болит, знаете ли. Если только на ночь. А сейчас, утром, можно и не колоть?

– А вы, простите, с чем и в какой палате лежите? – Лик Толика просветлел.

– Я – Зарубин, из шестой. Вчера утром мне вырезали аппендицит.

– Прооперировали, – скривился Толик, он не выносил грубых сравнений, – прооперировали аппендицит, а не вырезали

– Ладно, прооперировали. Так вот мне доктор, который операцию делал, назначил четыре раз в день колоть промедол, а мне столько не надо.

– Почему?

– Во-первых, мне столько раз чересчур много, ну, не нужно: не болит же. А во-вторых, – тут он приблизил свою небритую физиономию к уху Толика и шепотом добавил, – боюсь стать наркоманом.

– Но от одной – двух инъекций еще никто наркоманом не стал, – пафосным тоном заявил Толик, а сам подумал, – кроме меня.

– Да, от одной, двух и возможно, но мне назначили аж четыре раза в день. Сегодня второй день колют. Если бы мы не отказывались, то за два дня получается уже восемь раз бы укололи. Или промедол уже не наркотик?

– Наркотик, наркотик, – торопливо проговорил просветлевший Толик: он, кажется, нашел беспроигрышный вариант по добыче промедола в сложившихся условиях. – А скажите, товарищ…

– Зарубин, из шестой палаты.

– Да, верно, товарищ Зарубин. Вот вы сказали «мы». Разве еще кто-то вместе с вами отказывается от промедола, или только вы один боитесь развития привыкания.

– Конечно! У нас вся палата отказывается. Нас в ней пять человек после операции, и все могут потерпеть. Вот меня делегировали к вам, чтоб об этом официально заявить.

– Пять человек отказывается? Целых пять человек сознательных пациентов.

– Ну, может, если по другим палатам пройтись, так, думаю, еще можно пяток насобирать, сознательных-то. Сейчас вон, на каждом углу кричат о вреде наркомании. Тут как раз вначале недели по первой программе хорошая передача шла про наркоманов. Вы не смотрели?

– Нет, я как-то не смотрел, – слегка заволновался Толик, – я же еще, кроме работы, еще и в институте учусь.

– На хирурга?

– Да, на хирурга.

– Уважаю, – широко улыбнулся Зарубин. – Так вот в этой передаче сказали, что…

– Спасибо, товарищ Зарубин, – просиял Толик, – я все понял: вы и ваши друзья отказались. Извините, у меня очень много дел. Я спешу.

– Ну, они мне в общем-то не друзья, – пожал плечами Зарубин, – так, лежим в одной палате. Значит, я им скажу, что передал им нашу общую просьбу?

– Да, разумеется, – кивнул Толик и чуть ли не бегом бросился в сторону процедурного кабинета.

Появилась Алла Петровна в процедурке через десять минут, как и обещала. Незаметно подошла сзади, когда Толик заканчивал выписывать на отдельный лист из историй болезни все фамилии больных, кому назначен на сегодня промедол.

В списке значилось аж пятнадцать фамилий. Из них восемь, вполне добровольно отказались от обезболивающих уколов. Восемь на четыре – это аж тридцать два кубика чистого промедола. Даже если они захотят по уколу на ночь: минус восемь. Все равно еще остается двадцать четыре миллилитра. У Толика от такой перспективы вспотели руки. Как ловко он все придумал: дает Новиковой список, набирает в шприцы промедол и по дороге в палаты незаметно переливает их в заготовленные загодя пустые десятикубовые флаконы из-под пенициллина. «И пока она тут сейф охраняет, я затарюсь под завязку», – мечтал Толик, а после с наслаждением задозируюсь. Задозируюсь. Кажется, именно тогда он произнес это слово, вскоре ставшее любимым.

– Где список? – мягким и вкрадчивым голосом спросила Алла Петровна за спиной у Толика.

– Вот, у меня, – вздрогнул от неожиданности Уваров.

– Так-так, – быстро пробежала она глазами поданный листок. – Что-то многовато выходит.

– Я не знаю, так врачи назначили, можете по историям болезней проверить, – как можно спокойней ответил Толик, стараясь не выдать охватившего его волнения.

– Я понимаю, что врачи назначили. Но они назначили, а я отменю. Что я, не врач?

– Как это?

– Да очень просто: что всем им нужно колоть промедол?

– А как же, они же после операции. Вчера же был ввозной день. Много оперировали.

– Брось мне тут рассказывать про ввозной день. У тебя в списке значится пятнадцать фамилий. Это выходит шестьдесят уколов промедола за одни только сутки. Не жирно ли будет?

– Да, но тут так назначено.

– Анатолий, назначено и назначено. Сейчас пересмотрим назначения.

– Алла Петровна, вам что, промедола жалко? – не сдавался Уваров. – Он же стоит копейки.

– Стоит-то он стоит, но это как-никак наркотический препарат, да и списывать мне придется.

– Да, я спишу, – пожал он плечами. – Что вы так переживаете.

– Спишешь, говоришь? – Она прищурилась и подошла поближе, чтоб получше рассмотреть Толика. Сердце у него в тот момент едва не выпрыгивало из груди. Ему даже на какой-то момент показалось, что Алла Петровна услышала его сердцебиение.

– Я всегда помогал Семенычу, – быстро нашелся Толик.

– Да, мне и самой нетяжело, – не меняя интонации ответила Новикова, отводя от будущего хирурга взгляд. – Но мы поступим по-другому. Сейчас быстренько пройдемся по палатам и узнаем, кому на самом деле нужны обезболивающие препараты. Знаешь, моя практика показывает, что больше половины пациентов, как правило, отказываются.

– Да, но как же назначения? – Словно утопающий, хватающийся за соломинку, Толик пытался переломить щекотливую ситуацию в свою пользу.

– А что назначения? Я уже, кажется, объяснила, что их всегда можно пересмотреть. Для чего еще дежурный врач нужен? Дай мне список, и пошли по палатам.

Обход палат принес неутешительный для Уварова результат. По итогу, промедол необходимо было колоть всего двум больным. Остальные согласились на обычный анальгин, так некстати прорекламированный дежурным хирургом Новиковой. Это был удар и удар для него ниже пояса.

Вялый и апатичный Уваров набрал в два шприца промедол и под неусыпным оком дежурного хирурга с тайной злобой вонзил японскую сталь одноразовых шприцев в худосочные ягодицы невинных пациентов.

– Ой, Толик, что-то ты сейчас как-то зверски укол сделал, – поморщился один из несчастных, перенесший два дня назад удаление желчного пузыря. Ты час назад пенициллин колол и то не так больно.

– Извините, случайно вышло, – процедил Толик. – У вас тут уже шишки от уколов, трудно попасть в мягкое место.

– Бывает, – смягчился больной, – закололи уже всю задницу. Может, отменили бы антибиотики?

– Это вы у доктора спросите, – кивнул он в сторону стоящей в дверях Аллы Петровны, – он здесь сегодня за главного.

Как ему хотелось взять и еще раз ударить в эту худосочную, покрытую жесткими черными волосами ягодицу шприцем. Еще, еще и еще! Бить пока не устанет рука, пока эта мерзкая попа не покроется десятком кровавых точек, слившихся от бесчисленных уколов в одну большую кровавую рану. О, как это невыносимо больно: он только что, своей собственной рукой ввел в чужую пахнущую едким потом плоть целый миллилитр такого удивительно живительного промедола. Целый кубик! О, кто бы знал, каких усилий ЭТО ему стоило.

Да, Толик на самом деле еле сдержал тогда себя от безумного, необдуманного шага. Он едва не ввел промедол себе тут же в палате. Прямо горел диким, необузданным желанием получить дозу хоть через ткань. Взять и, не снимая штанов, вонзить в себя наполненный вожделенным промедолом шприц и быстро нажать на поршень до упора. Ведь никто в целом мире, никто не смог бы в тот момент вырвать у него из рук драгоценный наркотик. Из последних сил, собрав всю свою потрепанную и жалкую волю в единый кулак, он в самый последний момент отказался от глупой затеи. А ведь готов был уже разыграть сцену со своим падением на шприц. Мол, случайно так все вышло.

После утреннего обезболивания, когда провалилась затея с первым сливом промедола, Толик приуныл. Причем «приуныл» – мягко сказано. День незаметно из яркого и насыщенного превратился в пресное, лишенное всяких красок обыденное дежурство, изобилующее тяжелой работой. Сегодня суббота, и надо начинать ставить капельницы, а их около тридцати штук. И снова этот Пахомов – опять его нет на работе. Опоздун несчастный.

Еще час назад Толик просил судьбу подольше задержать напарника, то сейчас сей факт весьма его раздражал. Помимо капельниц нужно осуществить перевязки, а это чуть не все отделение, где почти семьдесят больных, перевязочной сестры сегодня нет, а перевязывать больных нужно, и эта часть работы ложится на плечи дежурного медперсонала, опять же клизмы, будь они не ладны. Да мало ли еще чего нужно сделать на хирургическом отделении, пережившем вчера приличное поступление.

Перспектива провести остаток дежурства в черно-белом варианте ввергло Уварова в нескрываемое уныние. Он уж не мог бороться с навалившейся на него хандрой.

– Толик, с тобой сегодня все в порядке? – участливо поинтересовалась санитарка Ира, та самая симпатичная второкурсница, что не устояла перед его обаянием. Сегодня ради него девушка вышла на работу с самого утра, решив пропустить лекцию по биохимии. – А то ты какой-то невеселый. Может, чего случилось? Может, чем помочь тебе?

А у второго курса через неделю, между прочим, начинается летняя сессия. И биохимия входит в число экзаменационных предметов. Причем не самых простых. А Толик даже не удосужил влюбленную в него Иру ответом. Так ему было паршиво. Он лишь вяло кивнул и, не поднимая ног, поплелся во вторую палату, таща за собой стойку от капельницы.

Такой ответ явно не устроил девушку, и она с самым решительным видом схватила его за рукав медицинской робы и рывком повернула к себе.

– Толя, что происходит? Ты сам не свой. Ходишь и даже ноги не поднимаешь. Приболел?

– Ты хочешь помочь мне? – вдруг оживился Толик и впервые за все утро улыбнулся.

– Да, но что я должна сделать?

– Отвлеки Аллу Петровну. Вымани ее из ординаторской. А то засела там как гвоздь, вбитый в пенек по самую шляпку.

– А как я ее отвлеку, а главное, зачем? – округлила глаза опешившая от такой странной просьбы девушка.

– Милая, Ирочка, – Уваров нежно приобнял девушку и мягко коснулся ее губ своими губами, – ну, пожалуйста! Придумай что-нибудь! Я тебе потом все объясню.

– Ладно, – обмякла Ира, – я постараюсь. Не знаю, зачем тебе это нужно, но надеюсь, что поможет. Только не знаю, что ей сказать?

– Скажи, что ее главный врач к себе вызывает, – начал понемногу раздражаться Толик.

– Толя, какой главный врач? Сегодня же суббота. У него выходной день.

– Ирочка, ну придумай что-нибудь! Мне позарез нужно проникнуть в ординаторскую.

– Хорошо, попрошу ее Машу посмотреть.

– Какую еще Машу?

– Маша, моя напарница. Она вчера руку утюгом прижгла – торопилась, когда халат для работы гладила. Попрошу Новикову глянуть ее.

Через пятнадцать минут Алла Петровна в сопровождении Иры вышла из ординаторской и проследовала в перевязочную. Не теряя времени, Толик ринулся в опустевшую ординаторскую. Он решился на отчаянный шаг: взять ключи и самому достать из сейфа хотя бы одну ампулу промедола. А дальше что-нибудь да придумает.

Беглый осмотр ничего не дал. Расширять поиски становилось опасным: в любую минуту Новикова могла вернуться назад. Он еще раз пробежался глазами по столу, пошарил в ящиках стола, где она сидела, заглянул под низ – вдруг упали? Ключей нигде не было.

– Либо где-то надежно спрятала, либо носит с собой? – с досадой подумал Толик и чертыхнувшись вышел из ординаторской.

И как раз вовремя, так как Алла Петровна уже возвращалась назад. Если бы не какая-то женщина, остановившая ее в коридоре, то будущий доктор наук влип бы сейчас, как кур в ощип. Переговорив с женщиной, Новикова проследовала в ординаторскую и села за рабочий стол, где перед ней громоздилась приличная стопка историй болезни.

– Это надолго, – почти простонал Толик, рассмотрев ее через приоткрытую дверь. – Что же делать?

– Ну что, помогло? – улыбаясь, откуда-то сбоку подошла к нему Ира.

– Да, спасибо, Ирочка. Все замечательно, – натянул он на лицо фальшивую улыбку. – Что бы я без тебя делал.

– А ты обещал рассказать, зачем тебе нужно было выманить Аллу Петровну из ординаторской.

– Разумеется, расскажу. Раз обещал, но чуть попозже.

– Я буду ждать, – кивнула в ответ девушка и пошла в другой конец отделения. Толик вернулся к себе в процедурку. – Надеюсь, ты, как стемнеет, не только одними россказнями ограничишься – томным голосом изрекла она на прощание.

Глядя на висевшие на выкрашенной белой масляной краской стене процедурного кабинета круглые часы, Уварову казалось, что их стрелки прилипли к одному месту и никуда не двигаются. До того медленно потекло время. Тут еще к душевным мукам присовокупились физические: стали подрагивать руки, подкатила тошнота, нарастала непонятная тревога.

В какой-то момент Толику стало казаться, что он сейчас не один в процедурке, что кто-то посторонний стоит в дальнем углу и пристально смотрит на него. Переборов навалившийся страх, подойдя поближе, он разобрал, что это всего лишь навсего тень от стеклянного шкафа с лекарствами, стоявшего неподалеку.

– Неужели психоз развивается? – со страхом подумал он и тут же отогнал подальше от себя эту не такую уж и беспочвенную мысль. – Что же делать? Что делать?!

– Анатолий, я в терапию пошла, – прервала его невеселые размышления Алла Петровна. – Попросили плевральную пункцию помочь сделать. Если что, я там.

– Ясно, – кивнул Толик, делая вид, что его это мало заботит. Все, надо действовать, или сейчас, или никогда!

Минут через двадцать медбрат хирургического отделения Уваров появился на терапии. Там он не сразу нашел Аллу Петровну, сидящую в клизменной комнате на старом пластмассовом стуле за спиной голого по пояс тощего сморщенного пациента неопределенного возраста, и неспешно откачивала через толстую иглу воткнутую ниже лопатки у того из груди скопившуюся жидкость. Молоденькая медсестра поддерживала больного за плечи.

– А вот вы где, – как можно более индифферентным голосом произнес Уваров, – а я почти всю терапию прошерстил, чтоб вас отыскать.

– Ты меня для чего искал? – не поднимая головы, поинтересовалась Алла Петровна, набирая через торчащую из спины толстую иглу стеклянным шприцем очередную порцию плеврального выпота. – Что-то на хирургии случилось?

– Алла Петровна, а вы здесь надолго?

– Пока не знаю, вот только приступила. У них тут, на терапии, все как-то грустно: ничего нормально для плевральных пункций не приспособлено. Надо было мне его сразу к нам на отделение поднять и дело с концом. А здесь пока подобрали место, пока нашли аппаратуру, то, се. Утомительное занятие. Так тебе сейчас чего от меня надо?

– Там некто Мерзляков из второй палаты шибко расплакался – требует обезболить себя. Я ему уже уколол анальгин – не помогает. Просит что-нибудь посущественней.

– Мерзляков, Мерзляков, – задумалась Алла Петровна, опорожняя шприц в стоящее у ее ног на два пальца уже заполненное откачанной жидкостью жестяное ведро, – что-то с ходу так и не вспомню. А с чем его оперировали? И когда?

– Да вчера убрали правую половину толстой кишки по поводу рака восходящего отдела, вызвавшего непроходимость, – лениво растягивая слова, ответил Толик, сам внутренне сжимаясь в ожидании решения.

Вот от этой пожилой тетки зависит теперь его дальнейшее самочувствие. Он с трудом подавил в себе желание наброситься на нее, грубо повалить на пол и бесцеремонно пошарить по ее карманам в поисках заветного ключа. О-о, как ему хочется поскорей заполучить этот треклятый ключ.

Уваров сам себе удивился, что к нему стали приходить такие страшные мысли, которые раньше даже не могли закрасться в его светлую голову. Как, однако, далеко он зашел в своем пагубном пристрастии: уже готов применить силу для получения очередной дозы наркотика.

Вот даст она ему ключ без всякого насилия над собой. А дальше что? Как он объяснит больному, что ему требуется срочно укол промедола. Ведь Мерзляков тот дрыхнет в данный момент у себя в палате без задних ног. И даже не предполагает, как запросто стал разменной монетой в хитроумной комбинации Толика. О дальнейших последствиях будущий доктор наук пока не думал. Авось как-нибудь, да выкрутится. Главное – это открыть сейчас вставший у него на пути сейф.

– Ну, пускай подождет, – выждав мхатовскую паузу, за которую успела откачать целый шприц выпота, медленно проговорила дежурный хирург. – За полчаса, полагаю, не умрет. Мне еще минут тридцать тут откачивать. В этом деле торопиться не нужно, а то мигом легкое на иглу насадишь. Тогда еще и дренировать придется.

– Как скажите, Алла Петровна, – стараясь держать себя как можно более равнодушным, кивнул Толик, – только уж орет этот Мерзляков очень, знаете, громко. Видимо, фамилию свою недаром носит. Мне за последние десять минут только трое больных с его палаты прибегали и одна бабушка из третьей. Говорят, чего у вас человек после операции так сильно кричит? Сделайте хоть что-нибудь, помогите ему.

– И что ты предлагаешь?

– Дайте мне ключ от сейфа, я обезболю его промедолом, прикрывая ладонью наигранную зевоту, – предложил Толик.

– Ну иди, обезболь, – не отрывая взгляда от шприца, на редкость легко согласилась Алла Петровна, – ключи в левом боковом кармане халата. Чего замер? Бери!

– Да, как-то неудобно по карманам у вас шарить.

– Неудобно спать на потолке, а тут я сама сказала: возьми.

– Вот где они были, – с нескрываемой досадой подумал Толик, выуживая из халата сидящей перед ним Новиковой связку холодных ключей.

– Прежде чем обезболить этого Мерзлякова, пройдись по палатам и поинтересуйся: может, еще кому надо промедол уколоть.

– Хорошо, Алла Петровна, – громко ответил Толик, чтоб перекрыть участившиеся удары сердца. Ему показалось, что доктор, хоть и сидела далеко от него, но все же услыхала повысившееся сердцебиение. Наконец-то! Наконец-то он добрался до этих треклятых ключей.

Стараясь не сорваться на бег, Уваров демонстративно вразвалочку вышел из клизменной комнаты и неспешно продефилировал по коридору терапевтического отделения. Но как только за его спиной стукнула входная дверь, Толик что есть мочи припустил на хирургию.

– Анатолий, пожалуйста, вы не посмотрите там у себя в журнале назначений, мне на ночь таблетки еще полагаются? – встретил его у процедурного кабинета хирургического отделения вопросом пациент невысокого роста средних лет в домашней пижаме персикового цвета.

– Посмотрю, обязательно посмотрю, – заверил его Толик, протискиваясь в процедурку.

– Так вы даже мою фамилию не спросили, – обиженно крикнул больной ему в спину. – Травин моя фамилия, Травин из девятой палаты.

– Я же сказал, что обязательно посмотрю, – зарычал Толик, захлопывая за собой дверь и едва не прищемив любопытному Травину голову, – но чуть позже.

Времени до прихода на отделение Аллы Петровны остается в обрез, а надо успеть и, слить промедол и, успеть поставить перед фактом Мерзлякова, поставив ему ненужный укол. И на все про все у него минут двадцать. Надо очень торопиться.

Толик с трудом отпер сейф: руки не слушались его, ходили ходуном, отказывались повиноваться. Он только с пятой или шестой попытки отыскал нужный ключ в толстой связке и, попав, наконец, бородкой в замочную скважину, отворил массивную бронированную деверь.

– Фу-у-у, – выдохнул он, как только глухо скрипнув, дверь отошла в сторону, явив его взору заветное содержимое. – Так надо немедленно успокоиться и делать все не спеша, – шепотом произнес Уваров, перебирая лежащие перед ним блестящие пачки с наркотиками, – а то точно дров наломаю.

Немного успокоившись, Толик взял в руки начатую упаковку с промедолом. В ней вместо пяти ампул оставалось всего три. Две пустые лежали рядом в специальной пластиковой коробочке для пустых ампул. Вот ее, начатую, и следовало прикончить, чтоб не вызвать особых подозрений. А с остальными позже разберемся. Вечером еще что-нибудь придумаю.

Надорвав серебристую фольгу, прикрывающую пузатенькие бочоночки с промедолом, Толик ногтем подцепил одну из ампул и бережно положил на свою взмокшую ладонь. Поднес ее к глазам: вот ты, какая мечта наркомана. Ох, сколько мне сегодня пришлось пережить из-за тебя, чтоб вот так запросто держать ее перед собой.

Полюбовавшись пару секунд, Толик умело спилил специальной пилочкой запаянный конец ампулы и, стараясь не вибрировать пальцами, ввел кончик иглы внутрь. Так, теперь плавно потянуть поршень шприца на себя. Раз, и прозрачная влага быстро перекочевала из стеклянного хранилища в пластиковое тело шприца.

Подумав не больше пяти секунд, Толик вскрыл еще одну ампулу. А, была не была: семь бед – один ответ. Где один похищенный кубик промедола, там и второй. Скажу, что еще Назарову из седьмой палаты вколол, тот после ушивания ранения печени тоже может кряхтеть.

Осталось набрать в два шприца анальгин, добавить в них немного слитого промедола и пойти в палаты – уколоть Назарова и Мерзлякова. А чтоб лучше с ними договариваться, вначале задозировать себя любимого. Когда похорошеет, то фантазировать станет легче.

Толик наполнил шприцы анальгином, добавил в них по четверти кубика промедола, оставшиеся полтора куба наркотика вознамерился ввести себе. Он на цыпочках подошел к входной двери, выглянул в коридор – никого. Можно приступать. Куда колоть? В бедро? Тогда надо расстегивать и распахивать халат, штаны снимать: долго. А чего тут думать, в голень. Он уже колол в нее, все нормально.

Сев на табурет, стоявший у стола с разложенными на нем лекарствами, Толик согнулся и быстро закатал штанину на левой ноге. Протер спиртом икроножную мышцу и взял в руки шприц с промедолом. Вот сюда, посередине.

– А я так и думала, Уваров, – замедлил ход его руки спокойный женский голос, – хотела лично убедиться в своих выводах.

– Ввв-ы-ы?!! – еле выдавил из себя Толик, подняв голову и столкнувшись своим взглядом со стоявшей в дверях Аллой Петровной. – А как же пункция? Вы же сказали, что вам еще полчаса откачивать жидкость из груди.

– А ты и купился? – ухмыльнулась Новикова. – Чего я буду откачивать, если там, на отделении свой живой врач имеется: целый дипломированный терапевт. Я начала, он пускай заканчивает. Не все же хирургам упражняться. Терапевты, кстати, тоже должны пункции своим больным делать. Ты разве не знал?

– Не знаю, не задумывался.

– А надо уже думать, Анатолий. Ты чего замер? Продолжай! В голень решил ширнуться?

– Это не то, что вы подумали, – побледнел Уваров, – просто у меня голова с самого утра болит, вот я решил себе анальгин уколоть.

– Анальгин? – прищурилась Алла Петровна и вплотную подошла к Толику.

– Анальгин.

– Ты, Анатолий, ваньку в другом месте валяй. Я за тобой с самого утра наблюдаю. Как только ты за ключами пришел – сразу поняла, что здесь что-то не так. Еще Иру подставил: попросил ее меня из ординаторской выманить. Или ты думаешь, я не заметила, что ты в ординаторской обыск учинил. Ключи искал? Чего молчишь? Она с тобой в доле? А с виду такая приличная девушка.

– Ира ничего не знает, – опустил голову Толик, – она здесь ни причем.

– Штанину-то раскатай и отдай мне шприц, – не меняя интонации, потребовала Алла Петровна.

– Ира, правда, здесь ни причем, – потухшим голосом произнес Толик, отдавая дежурному хирургу шприц с промедолом и раскатывая штанину.

– Ух ты, полтора кубика! Молодец! – покачала головой Новикова. – И давно ты уже этим промышляешь?

– Не помню, наверное, с полгода уже.

– Полгода сын профессора Уварова, уважаемого человека ворует на отделении промедол и никто его даже не заподозрил. Чудеса!

– А причем здесь отец? – вспыхнул Толик, залившись ярким румянцем.

– А при том, что если бы ты не был его сыном, то сейчас бы не со мной разговаривал, а с представителями компетентных органов.

– Вы бы меня в милицию сдали? – вздрогнул Толик, представив, что его проделки получили бы широкую огласку.

– Еще раз повторю: не был бы ты сыном профессора Уварова и внуком профессора Уварова, то разговор носил бы совсем иной характер. Очень я им обязана, твоим родственникам. У меня в голове не укладывается, как ты мог такое совершить. Ты – продолжатель хирургической династии Уваровых. Что бы сказал твой дед, если бы был жив?

– Вот только деда трогать не надо, – тихо произнес Толик, не поднимая головы. – Он здесь причем?

– При всем! Ты – Уваров! И этим все сказано! Фамилию позоришь! И какую фамилию.

– Мне очень стыдно, Алла Петровна.

– Надеюсь. Вот что с тобой делать?

– Если вы никому не расскажите, то обещаю больше никогда этим не заниматься. Честное слово! Дайте мне шанс! Пожалуйста. – Толик поднял голову и посмотрел на Аллу Петровну. В уголках его глаз стояли настоящие слезы.

– Я – не знаю, – замялась Новикова, рассматривая открытый настежь сейф. – Справишься ли ты?

– Справлюсь! Алла Петровна, справлюсь! Ради памяти деда, ради отца, сжальтесь: не рассказывайте никому. Представляете, что будет, если узнают, что сын профессора Уварова, заведующего кафедрой наркоман: тырил промедол на хирургии.

– Я-то как раз представляю, даже прекрасно представляю, что начнется, если эта информация просочится наружу. Твой отец прекрасный хирург, хирург от Бога, а ты так его подвел.

– Я все исправлю! Все, с сегодняшнего дня в завязке, только никому ни слова, умоляю вас! Пощадите!

– Эх, Толя, Толя, – Алла Петровна ласково потрепала его по плечу, – я же тебя с пеленок знаю. Ладно, не переживай: о сегодняшнем инциденте никто, кроме меня, знать не будет.

– Честно? – Толик с надеждой посмотрел на свою собеседницу, ведь от нее сейчас зависела и его судьба, и репутация его отца.

– Честно! Я умею держать свои слова. Ты, наверное, думаешь, раз я баба, так растрезвоню по всему околотку? Нет, я всегда держу язык за зубами, несмотря на то что женщина. И женщины тоже иногда умеют хранить чужие тайны. Только учти – если замечу еще раз, то все станет известно отцу.

– Что вы, – сглотнул подступивший к горлу комок Толик, – я вас не подведу.

– Ты в первую очередь себя не подведи, отца, память деда.

– Я – все! – Толик поднял вверх руки и резко бросил их вниз. – А можно пару нескромных вопросов вам задать?

– Задай.

– А как вы догадались, что я… что я…

– Что ты промедол воруешь и колешься? – пришла на помощь разволновавшемуся Толику Алла Петровна. – Так я тридцать пять лет на этом отделении проработала. Все ваши примочки изучила. Думаешь, ты первый такой ушлый парень?

– А что, нет?

– Ха, представь себе, что и до тебя были такие же деятели. Тоже, – она кивнула в сторону стоявшего на столе пустого пузырька из-под пенициллина, приготовленного Толиком для слива промедола, – таким же макаром сливали.

– И вы их в милицию сдавали?

– Никого я не сдавала, – устало махнула рукой Новикова, они сами из хирургии ушли. После неприятной беседы. Ты разве не понимаешь, что сейчас реально катишься в бездну? В бездну! Остановись, Анатолий! Остановись, пока окончательно не свалился в нее.

– Да, Алла Петровна, я понимаю, что качусь в бездну. Прекрасно понимаю. Просто не мог сам остановиться. Стимула что ли, конкретного такого не было.

– А теперь, стало быть, появился?

– Теперь да! Я клянусь вам, что возьму себя в руки и остановлюсь. Прямо сегодня! Прямо сию минуту.

– Я очень на это надеюсь, Анатолий, Анатолий Уваров…

Прошли годы. Алла Петровна Новикова уволилась из отделения. Ушла не только из хирургии, но и из медицины совсем. Глаза стали плохо видеть. Две операции на глазах не помогли – стало только хуже. Дочь ее забрала к себе в Москву. Иногда Алла Петровна звонит по мобильному телефону старым друзьям и коллегам. На отделении больше не появлялась.

А вот Толик Уваров со временем превратился в Анатолия Владиленовича Уварова – доктора медицинских наук, молодого, подающего большие надежды хирурга с уже наметившимся брюшком. В свои тридцать с небольшим хвостиком внук Марка Петровича Уварова в Москве защитил докторскую диссертацию. И теперь прямиком из столицы, где прошел докторантуру, прибыл в родной институт.

Папа его, Владилен Маркович, по-прежнему заведующий кафедрой хирургии, и все так же блестяще оперирует. Пристроил, пока не появится нужная вакансия, сынка своего простым ассистентом к себе на кафедру. А чтоб Анатолий Владиленович не заскучал, предложил ему взять несколько дежурств на том самом хирургическом отделении, где когда-то Уваров-младший работал медбратом.

Из тех, с кем когда-то Анатолий Владиленович там трудился бок о бок никого уже не осталось. Вечный его напарник Пахомов так и не внял мудрым советам Толика и ни в какое СНО не записался. А устроился на третью работу – медбратом в урологическое отделение. В результате его отчислили из института за неуспеваемость прямо с шестого курса. Проболтавшись год в качестве медбрата, он все же закончил ВУЗ и по слухам теперь работает где-то в своих краях врачом «скорой помощи». Больше их дороги не пересекались.

Второкурсница Ирочка благополучно окончила институт, стала детским врачом. Пыталась выйти замуж за Толика. Но тот не оправдал ее надежд, а вскоре после окончания института женился по расчету на дочке партийного босса, своей однокурснице ставшей эндокринологом, и укатил с ней в Москву, где вначале закончил аспирантуру, после докторантуру. Злые языки утверждают, что не все у них в семье гладко. Хотя на людях незаметно, выглядит как счастливая и любящая семья: на работу и с работы они с женой вместе. В выходные их видят с дочкой. У них чудная шестилетняя девочка.

Ирочка же куда-то уехала. А куда? То известно лишь узкому кругу ее друзей. Новоиспеченный доктор наук Уваров в их число не входил. Да похоже, он и не расстраивался по этому поводу. И едва ли помнил ту самую девушку, что когда-то была в него влюблена.

Дежурить с хирургом Уваровым нравилось многим, особенно студентам, что приходили на учебные дежурства. Веселый и неутомимый на шутки, он часто цитировал Задорнова и Жванецкого, приводя их высказывания всегда к месту. Кроме того, он обладал неуемной энергией и мог хоть всю ночь напролет простоять у операционного стола, выполняя сложнейшую операцию, комментируя свои действия и пересыпая их тонким, вполне себе нормативным юмором. Студенты в очередь записывались, чтоб подежурить с Анатолием Владиленовичем.

Средний и младший медперсонал тоже любили его дежурства и были очарованы его харизмой, что он излучал. С ним было легко работать и общаться. Доктор Уваров не кичился, что он доктор наук и сын профессора. Вел себя как обычный рядовой хирург, уважающий труд своих коллег.

Водилась, правда, за ним одна странность, да кто из нас не без этого? Дежурный хирург Уваров все наркотические назначения выполнял сам. Да, сам назначал наркотики прооперированным пациентам, сам после набирал их в шприцы и сам же шел по палатам и ставил уколы больным, нуждавшимся в обезболивании.

Вначале медсестры чувствовали себя как-то неловко: врач, да еще доктор наук, ходит и сам делает свои же назначения. Хм, странно? Но после того как Анатолий Владиленович самостоятельно, не дожидаясь сестер, установил нескольким больным зонды в желудок, а одному даже сделал клизму, стало ясно, что хирург не белоручка и при необходимости все делает без посторонней помощи. Одним словом, через месяц его работы в качестве дежурного врача все сотрудники привыкли к его чудачествам и старались их не замечать.

В тот вечер с Уваровым остались дежурить два пятикурсника: Самойлов и Грибов. Парни желали стать хирургами и часто оставались в ночь. Больше всего им нравилось общаться с Анатолием Владиленовичем: молодой хирург, с тонким юмором, начитанный, весьма эрудированный, с прекрасными руками: оперировал практически весь организм. Нередко давал своим студентам выполнить один из этапов операции, которую выполнял сам.

– Что-то Анатоль (так они звали между собой Уварова) куда-то запропастился? – задумчиво произнес Петя Самойлов, высокий статный парень, чем-то похожий на популярного некогда киноактера Жан-Клода Ван Дама в молодости. – Больной уже на операционном столе, а его все нет.

– Странно, на него это не похоже, – согласно кивнул приятель Николай Грибов, голубоглазый шатен с плечами профессионального борца. – Может, чего случилось? Ты когда его последний раз видел?

– Да тогда же, когда и ты: сразу после занятий. Как он нас из учебной комнаты выпустил, так и все, больше его не встречал.

– Погоди, а чего он тогда сказал? Что-то там про бездну плел?

– Я честно признаться не понял его, – пожал плечами похожий на Ван Дама Самойлов, – сказал, мол, сейчас окунусь, разок в бездну и подойду. Сказал и дверь за собой закрыл.

– Интересно, в какую он такую бездну решил окунуться?

– Не знаю. У него же все свои какие-то тонкие шуточки, не сразу и поймешь, что он имеет ввиду.

– Слушай, Петруха, уже час прошел, как у нас занятия закончились, а его все нет. Может, случилось чего?

Друзья переглянулись, и, не сговариваясь, молча пошли в сторону учебной комнаты, благо она располагалась в самом начале хирургического отделения. По вставленному изнутри в замочную скважину ключу парни определили, что внутри комнаты кто-то есть, но на продолжительный стук не открывает.

Вокруг собрался народ: просто зеваки и сотрудники хирургического отделения. Сообща приняли решение взломать дверь. Физически крепкие парни Самойлов и Грибов без труда вынесли тонкую входную дверь и вошли в учебный класс.

Толик лежал на полу в позе эмбриона на правом боку. По его фиолетовому лицу, открытым безжизненным глазам с широкими зрачками и холодному кожному покрову стало ясно, что медицина тут уже бессильна. Истыканная мелкими точками левая голень оказалась не прикрыта штаниной нового хирургического костюма. В правой руке он крепко сжимал десятикубовый пластиковый шприц с примкнутой иглой. В кармане его белого халата после нашли восемь пустых ампул из-под морфина емкостью в один миллилитр каждая. Промедол на отделении закончился, и сегодня для обезболивания послеоперационных больных выдали морфий. А, как известно, морфий угнетает дыхательный центр.

Обида

На дворе еще стоит календарный октябрь, только вторая его половина, но уже по-зимнему холодно. В этом году осень как-то быстро сдала свои позиции, уступив место не по времени рано сменившей ее зиме. Обычно, в этих числах октября еще встречается и зеленая трава, и большинство деревьев не успело расстаться с багряно-желтым одеянием, и на клумбах встречаются радующие глаз горожан яркие цветы. Но сейчас город накрыт пуховым снежным одеялом, а по улице метет затянувшаяся поземка. На деревьях рядом с неуспевшими пожухнуть и отлететь листьями соседствуют ватные комочки снега, а замерзшие цветочные бутоны согнулись под бездушным грузом. Такой вот странный диссонанс в природе: желтые листья и белый снег.

Раиса Ивановна Мещерякова через незашторенное новое окно своей большой кухни любовалась припорошенным снегом старым вязом, растущим напротив ее дома, проступавшим из темноты сквозь уже забрезживший рассвет ветвистым силуэтом. Как все-таки здорово, что придумали эти пластиковые окна: теперь стекло в них не замерзает, как раньше замерзало стекло в окнах с деревянными рассохшимися от старости рамами, и уличный пейзаж не пропадает до весны, а остается перед глазами круглый год.

Включив погромче радио легким поворотом ручки радиоприемника, висевшим над кухонным столом, она под звуки утренней гимнастики привычно чиркнув спичку, зажгла газовую горелку на плите и поставила сверху наполненный водой из-под крана чайник. Кофе теперь Раиса Ивановна варила себе редко. Все же в 75 лет приходится соблюдать какие-то правила приличия по уходу за своим здоровьем. Например, если давление за 140, то отказаться от утреннего кофе.

Ох, сколько же она его выпила за свою долгую жизнь, этого кофе? У-ух, и не сосчитать. Хотя, в основном, что это был за кофе? Так, одно название. Настоящего обжаренного в зернах в те далекие годы ее молодости и днем с огнем не сыщешь. Кругом только растворимый. Вот и растворяли его по две, а то по три чайные ложки на небольшую чашку. Правда, спать тот кофе и в правду не давал, это точно. А вот запах и вкус уже не те, что у современного заваренного в турке.

Раиса Ивановна тяжело вздохнула, с тоской взглянула на ручной работы турку, украшенную витиеватой чеканкой, зацепившуюся ручкой за маленький гвоздик выше и левее газовой плиты, и полезла в шкафчик за чаем. Придется сегодня потягивать чай. Зато чай у нее настоящий – китайский, зеленый. С некоторых пор она стала привередливой в выборе продуктов: покупала все самое лучшее и дорогое. А чего их беречь-то, деньги? На похороны отложены, дочка, слава богу, ни в чем не нуждается, пенсию платят исправно, и неплохую, надо отдать должное, зарплата более, чем приличная. А много ли ей, уже немолодой тетеньке, надо? Табаку не курит, вина не пьет, на мужиков теперь смотрит исключительно как на потенциальных пациентов или неразумных собеседников. Так как в последнее время ей все больше встречаются или заносчивые юнцы, или впавшие в маразм глубокие старики. Да и не до мужиков ей теперь.

С тех пор, а прошло без малого два года как умер любимый муж, с которым почти полвека прожили душа в душу, осталась Раиса Ивановна совсем одна. Не одна, конечно, вон дочь с внуками и зятем в Питере проживают. У них огромная четырехкомнатная квартира. Как супруг представился, так все и приглашают к себе переехать, с завидной регулярностью приглашают. Да только как она переедет? На кого оставит своих больных? Ведь Раиса Ивановна, почитай, как полвека трудится здесь хирургом. Полвека на одном месте. Кот тоже, Барсик, кому он там в Питере нужен?

Старая доктор погладила сидевшего рядом на табуретке немолодого уже важного кота, открыла холодильник, загородив собой от наглой усатой морды его содержимое, и быстро извлекла наружу несколько пакетиков с кошачьим кормом.

– Ну, что будешь? – прищурилась она, глядя на облизывающегося и дрожащего от нетерпения Барсика. – С кроликом или с курицей?

– Мяу! Мяу! – стукнул от нетерпения по столу лапой кот, мол, все буду, ты только дай: и с курицей, и кроликами, еще с чем-нибудь вкусненьким.

– Ох ты, наглый обжора, – рассмеялась хозяйка и выложила на тарелочку корм с говядиной и мясом птицы, – на тебе завтрак.

Не успела она еще как следует поставить тарелочку на пол, как кот урча, отпихивая мордой хозяйскую руку, с жадностью набросился на еду. Раиса Иванова тяжело вздохнула, полюбовалась насыщающимся животным и выключила огонь под вскипевшим чайником.

До начала рабочего дня оставалось еще почти два часа. Можно было все это время проваляться в кровати, наслаждаясь утренней негой. Но она был хирургом старой закалки: никогда не опаздывала на работу, а, наоборот, приходила минут за тридцать до официального начала рабочего дня и не спеша обходила палаты со своими больными. К утренней конференции Раиса Ивановна уже имела представление, как ее пациенты провели ночь и кто к ней из новеньких поступил за ночь.

В силу своего возраста она уже не дежурила по ночам и в выходные дни. Но произошло это относительно недавно: два года назад. Смерть мужа сильно подкосила ее, и хирург Мещерякова стала отказываться от дежурств по стационару. Заведующий хирургическим отделением областной больницы Петр Петрович Маслов и не принуждал ее к этому. Даже если кто-то из докторов заболевал или возникал другой форс-мажор – дежурил сам.

Это сейчас он суровый Петр Петрович – солидный сорокапятилетний хирург с аккуратно подстриженной седеющей академической бородкой, кандидат наук, вот-вот защитит докторскую. А тогда, 22 года назад, когда он только после интернатуры пришел на отделение, его встретила и обогрела тогдашняя заведующая хирургией Раиса Ивановна. Именно благодаря ей он и стал тем знаменитым Масловым, к которому стремятся попасть больные не только с их области, но едут и из других регионов.

Неспешно позавтракав остатками вчерашнего омлета и запив его зеленым чаем без сахара с кусочком булочки с изюмом, Раиса Ивановна помыла за собой и насытившимся Барсиком посуду, отправилась в ванную комнату. Она и раньше не делала из еды культа, а сейчас и вовсе уменьшила свой рацион до минимума. Не то, чтоб экономила, нет. Просто не хотелось. Зато в свои годы она оставалась живой и подвижной женщиной, язык не поворачивается назвать ее старушкой.

Невысокого роста, юркая, худая, можно даже сказать, жилистая, Раиса Ивановна и теперь иному крепкому мужику даст фору. Не далее как вчера, четыре часа кряду отстояла хирург Мещерякова на сложнейшей операции по поводу рака головки поджелудочной железы. У ее ассистентов, двух дюжих крепких парней, и спина затекла, и ноги не гнутся. А она хоть бы хны: наложила последний шов на кожу, поблагодарила операционную бригаду за помощь и легкой девичьей походкой покинула операционную. Ассистенты лишь проводили ее завистливым взглядом, растерянно переглянулись между собой и ну энергично растирать свои затекшие члены.

Перед выходом из квартиры Раиса Ивановна еще раз критически со всех сторон осмотрела себя в зеркало. Минимум косметики на лице. Зачем краситься, как грозный индеец, вставший на тропу войны? Морщины, особенно те, что в уголках глаз, уже не скроешь, а к дряблой шее уже привыкла. Так, чуть оттенила веки, расчесала все еще крепкие, но уже, увы, седые волосы, поправила воротничок на батнике. Она не терпела излишне вульгарного или неряшливого стиля. Всегда одевалась подчеркнуто скромно, но со вкусом. На работе все равно переодеваться в медицинскую робу, белый халат и неизменно накрахмаленный колпачок.

Покрутилась, одернула шерстяную юбку, вздохнула: еще ничего смотрится, терпимо, но видно, что старость наложила на нее свои железные лапы – не вырвешься. Сама себе подмигнула, улыбнулась. И зубы еще превосходные. Вот что значит не курить и следить за ними. Спасибо, мама, покойница, привила ей еще в детстве любовь к зубному порошку. Многие, кто ее видит впервые, не удерживаются и задают один и тот же вопрос: а свои ли у нее зубы, уж больно неправдоподобно хороши. И всегда она с гордостью отвечает, что свои.

Ладно, довольно крутиться перед зеркалом, словно девушка на выданье, пора и на работу двигать. Раиса Ивановна насыпала в миску Барсику сухого корма: смотри не слопай все за раз, а то плохо станет. Это тебе до вечера, пока с работы не приду. Долила воды, выключила свет на кухне и пошла к прихожей. Барсик весь из себя важный шел сзади – провожал хозяйку.

Надела кремового цвета модный плащик, элегантную светло-сиреневую войлочную шляпку. Не удержалась и опять покрутилась перед зеркалом. Барсик сурово посмотрел на нее снизу-вверх: меня вот ругаешь, если я чего-то насорю, а сама в уличной обуви ходишь по квартире.

– У меня туфли, между прочим, мытые, и не нужно так строго смотреть на меня, – улыбнулась она сидящему на полу коту, перехватив его немигающий взгляд.

– Мяу, – махнул правой лапой Барсик, – мол, иди уже, мне спать пора.

– Все, до вечера, дорогой, – погладила по спине любимца Раиса Ивановна и открыла входную дверь.

Улица встретила ее бодрящей прохладой. Раиса Ивановна поправила на шее шелковый шарфик и медленно, чтоб не поскользнуться на обледеневшем тротуаре, пошла в сторону областной больницы.

Да, такая шляпка явно не по погоде, – размышляла она про себя, – зато красиво и не старит. Шляпки были ее маленькой слабостью. За долгие годы Раиса Ивановна собрала целую шляпную коллекцию. Мечтала, что когда-нибудь наступит то время, когда она найдет ей достойное применение. Станет ходить в театр, на выставки, путешествовать, в конце концов. Однако став хирургом областной больницы, а потом и заведующей отделением, в театр выбиралась лишь раза три – четыре в год. Когда был жив Александр Николаевич, муж, то чуть чаще. Он был главным редактором местной газеты, и положение обязывало посещать публичные места, в том числе и областной театр. Правда, с женой приходилось выбираться в люди не так часто, как планировал. То у нее срочная операция, то какая-то внезапная консультация. Так вся жизнь в больнице и протекла.

Дома хирург Мещерякова высидела самое большее полгода, и то лишь однажды, когда родилась дочь Ольга. И то еле выдержала. Сплавила, как только появилась такая возможность, дочь своим бабкам, те еще тогда были живы, и отправилась на свою любимую хирургию спасать чужие жизни. Может, поэтому теперь у нее с дочерью такие прохладные отношения, что маленькая Ольга своих бабушек и папу видела куда чаще, чем родную мать?

С путешествиями и вовсе не повезло: один раз, еще в советское время, съездила по путевке в Болгарию, да и то муж настоял. Ездила летом, в самую жару. Шляпки, естественно, пришлось оставить дома. Вот теперь и демонстрирует свою коллекцию, только когда идет на работу. Правда, слово «демонстрирует» тут не совсем уместно. Уходит Раиса Сергеевна ни свет, ни заря, а возвращается всегда поздно. И видят ее только те одинокие прохожие, кто в столь ранее и позднее время суток попадается по дороге.

Но Раиса Ивановна все равно старается выглядеть комильфо. Для себя старается. Поглядит она иной раз на своих ровесниц, и тоска берет: до чего люди себя не любят. Раньше времени записывают себя в безнадежные старики. Как ни встретишь их все кряхтят и кряхтят, и все разговоры в основном вьются вокруг здоровья. Как будто больше и поговорить не о чем. На работе больные и здесь о болячках. Иной раз и останавливаться не охота, так кивнешь и пройдешь мимо.

А уж как напялят на себя эти дурацкие цветастые платки на голову, так точно – бабка древняя и бабка. Взять хоть, к примеру, Аглаю Бутакову, что у Раисы Ивановны на отделении в свое время много лет сестрой-хозяйкой отработала. Ведь на пять лет она младше Мещеряковой. А нацепит на себя цветастый платок, подвяжет его под подбородком на узел, концы в стороны распушит, спину согнет, палочку в руки возьмет и идет, ноги не поднимает, переваливается с боку на бок, словно утка. Глянешь на нее – ну немощная старуха, далеко за девяносто, не иначе.

– Аглая, ты чего так горбишься? – встретила ее тут как-то на днях Раиса Ивановна, в соседних подъездах они живут. В свое время, когда еще при старом режиме квартиры сотрудникам от больницы давали. Мещерякова и своей сестре-хозяйке жилье пробила. В этом доме многие старые сотрудники областной больницы проживают.

– Дык это, Раиса Ванна, спина уже не держит, чижало стало.

– Ты это брось! Ты же еще моложе меня.

– Ну, не всем же быть такой как вы, – разводит руками Аглая. – Надорвалась я на работе, в свое время, когда мешки неподъемные с бельем таскала. Знаете, какие они тяжелые.

– Все знаю, только не нужно раньше времени себя старить.

– Ну, не все же такие двужильные как вы, – вздыхает собеседница. – Таких как вы, Раиса Ванна, больше не делают. Вы штучный экземпляр.

– Эх, Аглая, Аглая, – не завидуй. А лучше возьми и запишись в бассейн. У меня директор бассейна старый знакомый, хочешь, составлю протекцию?

– Ой, куда мне уже? Скажете тоже: бассейн. Мне к себе на третий этаж без лифта не подняться, а тут еще в бассейн ходить.

– Вот начнешь ходить и через месяц без палочки на этаж взлетать станешь.

– Ой, Раиса Ванна, баловство это все, баловство, – морщится Аглая и, поправив на голове цветастый платок, согнувшись, ковыляет в сторону своего подъезда.

Вспомнила эту свою встречу с бывшей подчиненной Раиса Ивановна, вспомнила и ухмыльнулась. Аглая еще тетка крепкая, ядреная, только прикидывается, что немощная. Вот летом, например, едет за город на общественном транспорте и промышляет грибами да ягодами. Собирает их в лесу, а после продает на железнодорожном вокзале, подойдя на перрон к уходящим поездам. Так что платок не только старит, но и маскирует сохранившееся здоровье. Что тоже иногда немаловажно.

– Доброго здоровья, Раиса Ивановна, – поклоном головы встречает ее на проходной больницы пожилой, убеленный сединой охранник.

– Доброе утро, Федор, – кивает ему Мещерякова. – Совсем молодой мужик, а уже почти весь, как лунь, седой, – думает она, глядя на улыбающегося ей Федора, – ему ведь и пятидесяти еще нет. Да, подкосила парня та авария. Пять часов она его оперировала. И печень размозжена, и селезенка оторвалась, и половина костей ломана-переломана. Но ничего, выходила она его поставила на ноги. После того они с женой еще двух ребятишек родили.

Идет по больнице Раиса Ивановна, а все идущие ей навстречу люди в белых халатах здороваются с непритворной улыбкой на лице. Любят ее здесь, любят и гордятся: доктор Мещерякова легенда областной больницы, стояла, можно сказать, у самых ее истоков.

По своей давней привычке, выработанной годами, путь свой на хирургию, что расположена на третьем этаже, держит Раиса Ивановна через приемный покой. Здесь, на первом этаже, где приемный покой, для большинства больных начинается путь на разные отделения. Исключения составляют только те пациенты, кого по тяжести состояния доставили прямиком в реанимацию или в операционную.

Наметанным взглядом она подмечает, как прошло дежурство у хирургов и травматологов. Если сидят еще перед кабинетом с надписью: «Дежурный хирург», «Дежурный травматолог» люди, значит, насыщенно прошло, много обращений было. Если один или совсем никого нет, значит, всем оказали помощь.

– Доброе утро, Раиса Ивановна, – выскочил из кабинета средних лет крепкий мужчина в синей хирургической робе с каплями засохшей крови на штанах, – вы, как всегда, самая первая приходите на работу.

– Доброе утро, Игорь, стараюсь быть в форме. Как прошло дежурство? – Игорь – он же Игорь Сергеевич Петраков – молодой тридцатипятилетний хирург, сегодня возглавлял дежурившую в ночь хирургическую бригаду. Областная больница круглосуточно дежурит по «скорой помощи», 365 дней в году. В нее свозят всех экстренных пациентов с близлежащих населенных пунктов, а также доставляют по санавиации с отдаленных районов. Больные для плановой госпитализации добираются сами.

– Терпимо, одну резекцию желудка в ночи сделали да пара аппендицитов.

– А резекция по поводу чего? Кровотечение?

– Да, из язвы двенадцатиперстной кишки. Лило прямо ручьем. Эндоскописты пытались своими способами остановить, но безрезультатно. Пришлось оперировать.

– Жив?

– Да, жив, жив, – улыбается Игорь, зная, как трепетно относится Раиса Ивановна к каждому тяжелому пациенту. Кровь, плазму перелили, кровопотерю восполнили, сейчас в реанимации лежит. Утром еще не смотрел, вот бегу туда.

– Ну, беги, беги, – провожает его завистливым взглядом Мещерякова. А и она когда-то вот так же шустро и неутомимо бегала по ночам по больничным коридорам, неутомимо взлетала без лифта по лестнице с этажа на этаж, часами оперировала экстренных пациентов, не зная усталости. Ох, когда же это все было.

– Да, Раиса Ивановна, – Игорь неожиданно возвращается и, заметно смущаясь, подходит к ней, – тут такое дело: под утро привезли одного паренька, не совсем понятного клинически. Так я распорядился, чтоб его к вам в палату определили. Там как раз и место было мужское, и, вообще, честно признаюсь, не нравится он мне, но так как привезли всего два часа назад, не успели толком разобраться. Похоже на прободную язву, а свободного газа на рентгене в животе нет. Хотя времени уже прилично прошло. Сейчас капаем его. Вы уж разберитесь.

– Разберусь, разберусь, – улыбается Мещерякова. – Беги уже в реанимацию, а то тебе еще на отчет скоро идти к главному.

– Спасибо, Раиса Ивановна, спасибо! – расцветает доктор и, повернувшись на 180 градусов, бегом припустил в реанимацию, расположенную здесь же на первом этаже, но в другом конце огромного девятиэтажного здания.

Поднявшись к себе на хирургию, Раиса Ивановна быстро переоделась и отправилась в свои палаты. Собственно говоря, палат у нее было всего две: одна мужская и одна женская. Обе рассчитаны на четыре человека. Петр Петрович старался не нагружать ее. Мещерякова просила не делать ей скидку на возраст, а загружать больными по полной программе, как и всех остальных врачей отделения. Но заведующий деликатно берег ее.

Вместо этого она являлась консультантом ряда отделений. А так как Раиса Ивановна к своим обязанностям подходила очень ответственно, то порой ее эти консультации могли затянуться и далеко за пределы рабочего дня. Хирург Мещерякова никогда к ним не подходила формально. Даже если у нее в день консультации проходила плановая операция, а, например, терапия все же любезно просит проконсультировать больного с грыжей, Раиса Ивановна всегда придет к ним, не откажет, сославшись на усталость, обязательно посмотрит пациента в тот же день. Чего нельзя сказать о молодых докторах, коим навязали консультировать разные другие отделения. Иногда их приходится буквально силком тащить на плановую консультацию. Экстренные ситуации вроде болей в животе или кровотечения еще худо-бедно они смотрели, а уж плановые грыжи или какой-нибудь варикоз нижних конечностей, можно было ждать их по нескольку дней.

До начала утренней конференции, а значит, и до официального начала рабочего дня еще есть добрых полчаса. Раиса Ивановна начала обход с мужской палаты, туда, куда поступил новенький, непонятный для дежурного хирурга, пациент.

Хм, и вправду не совсем ясно, что с ним. Раиса Ивановна тщательно опросила и осмотрела его и задумалась. Молодой парень двадцати трех лет, но уже грязный и неухоженный. Говорит, что приехал из деревни на заработки, а документы и деньги украли на автовокзале. Родители у него давно умерли, в городе из родных никого нет. Несколько дней бомжевал на улице. Пристал к каким-то бродягам. С ними и побирался до сегодняшнего утра, когда вдруг возникли сильнейшие боли в верхних отделах живота. ««Как ножом под дых ударили», – сказал парень. До этого несколько дней мучила жуткая изжога. Через несколько минут после начала заболевания боль стала распространяться в нижние отделы живота и все больше справа.

Осмотрела его Раиса Ивановна и поняла, что у парня, которого, кстати, зовут Дима, неподдельный перитонит. Надо срочно оперировать. Но вот что это за перитонит, какая у него причина – не совсем ясно. Не поленилась она сходить пешочком на первый этаж, где расположен кабинет экстренной службы и посмотреть Димины снимки. Точно, свободного газа в животе нет. Но уж очень заболевание напоминает перфорацию язвы двенадцатиперстной кишки или желудка. Но, перфорация – это дырка в органе, а в желудке всегда содержится газ, который выходит в свободную брюшную полость. А его нет. Такое бывает, когда происходит перфорация задней стенки заинтересованного органа. И тогда перитонит развивается не так бурно. Да, загадка.

– Петр Петрович, доброе утро, – заглянула она в кабинет пришедшему минут через десять после нее заведующему, – там прелюбопытнейший пациент поступил. Его нужно срочно оперировать.

– А чего дежурная бригада не прооперировала? – недовольно поморщился заведующий, поздоровавшись с Раисой Ивановной.

– А может, и правильно сделали, – села напротив него на свободный стул Мещерякова, – парень непростой. Таких пациентов нужно оперировать со свежей головой, а не вымотанными за ночь дежурными хирургами.

– Я помню, помню ваши наставления, – улыбнулся Маслов. – Как вы говорили? Чтоб тебя в пять утра невыспавшийся хирург оперировал. Так?

– Так, так, – кивнула Мещерякова. – И чем больше я работаю, тем больше в этом убеждаюсь. Уставший доктор сведет операцию к минимуму. А это всегда негативно отражается на пациенте.

– Понимаю, к чему вы клоните, – нахмурился заведующий, – чтоб я не ругал дежурную бригаду. Однако, перитонит – прямое показание к экстренной операции, даже если не совсем ясна его причина.

– Петя, – Раиса Ивановна поближе подсела к Маслову, – парни и так вымотались, сделали в ночи резекцию желудка, две аппендектомии. Еще и в пять утра брать в операционную перитонит с, возможно, не простым заболеванием, а то и травмой.

– Травма? Мне про травму ничего не сообщили.

– Хм, сколько раз было, что пациенты или скрывали травму, или просто не помнили.

– А у него что, есть видимые повреждения на животе? Сам я его еще не успел осмотреть.

– Кроме грязи, на его животе ничего остального не видно. Но случаи бывают всякие.

– Так, может, ему КТ живота пока сделать?

– Петр Петрович, ну какое КТ? Я тебя умоляю. У парня клиника разлитого перитонита, ему место в операционной, а не разъезжать по коридорам на каталке. Зачем затягивать?

– А не вы ли в свое время учили меня, что прежде, чем оперировать пациента, нужно максимально приблизиться к диагнозу? – прищурился Маслов.

– Учила, – улыбнулась Раиса Ивановна, – обязательно надо знать, на что идешь. Это важно, какой операционный доступ выбрать. Но здесь как раз все понятно. Боли начались все вверху. Значит, и идти надо верхне-срединной лапаротомией.

– Согласен, – заведующий с теплотой посмотрел на свою уже немолодую учительницу, – и, похоже, что вы лично желаете его прооперировать?

– Разумеется, как же иначе? – удивленно вскинула кверху брови Раиса Ивановна. – Раз он в моей палате. Я понимаю, что у нас на отделении так уж заведено, что всех сложных пациентов заведующий оперирует лично. Но, полагаю, мне вы доверяете.

– Раиса Ивановна, – Петр Петрович развел руки в стороны, – о чем разговор. Конечно! Раз считаете, что ему КТ не обязательно, то не затягивайте с операцией. Сейчас я его сам гляну, и можете подавать в операционную.

– Договорились, – Мещерякова на удивление легко поднялась со стула, – только, чур, дежуривших сегодня парней за него не ругать.

– Ох, балуете вы их, Раиса Ивановна, – вздохнул заведующий. – Они постоянно пользуются вашей добротой. Ведь знали же, жулики, что если его к вам в палату госпитализировать, то репрессивные меры обойдут их стороной.

– Ну кому-то надо.

– Злоупотребляют они вашими чувствами, злоупотребляют.

– Ладно, Петя, не ворчи. Больной теперь мой, с меня, в случае чего, и спросишь. Иди, глянь его, да я распоряжусь, чтоб его уже подавали.

Случай и в правду оказался не совсем обычным. На операции Раиса Ивановна обнаружила излившуюся желчь, которая плескалась по всем отделам живота. Эвакуировав ее отсосом, она принялась искать причину желчеистечения. В первую очередь осмотрела 12перстную кишку, желчный пузырь, те органы, что чаще всего дают такое осложнение. Но они оказались интакны.

Пришлось изрядно попотеть, чтоб найти причину перитонита. Ей оказалась небольшая, совсем крохотная, размером со спичечную головку, перфорация гепатикохоледоха, начального отдела трубчатого образования, по которому желчь оттекает из печени в двенадцатиперстную кишку. Вот через эту махонькую дырочку и натекло в живот такое большое, больше литра, количество желчи.

У операционного стола собралось чуть не все хирургическое сообщество областной больницы, включая заведующего кафедрой факультетской хирургии, расположенной здесь же, на этой базе, и другими врачами хирургических отделений. Все они в разное время учились у Раисы Ивановны и уже будучи сами маститыми хирургами не упускали случая полюбоваться ее филигранной работой. Да, мануальной технике хирурга Мещеряковой завидовали многие. К сожалению, в последнее время она не так часто баловала своих поклонников выполнением операций. А тут сама Мещерякова оперирует, да еще такой уникальный случай.

– Да, любопытнейшее наблюдение, – подал голос профессор Лажечников, стоявший на лучшем месте сразу за спиной Раисы Ивановны на специальной подставке.

– Да, Семен Михайлович, очень интересный случай, – не отрываясь от операционной раны, ответила ему Раиса Ивановна. – Я вот так сходу и не припомню ничего подобного. Перфорации желчного пузыря встречались, изолированные ранения внепеченочных протоков попадались. А вот так, чтоб ни с того ни с чего дырочка в гепатикохоледохе образовалась, вот хоть убей, не припомню. Что скажете, профессор?

– И я, говорю, редчайший случай. Гипотетически, пролежень от камня в протоке может быть. Но вы же сделали интраоперационные снимки с контрастированием. Конкременты не обнаружены.

– И какая тогда причина? – поднял глаза на профессора стоявший по левую руку за спиной Мещеряковой заведующий ее отделения Петр Петрович.

– Могу лишь предположить, что в данном случае произошел разрыв дивертикула гепатикохоледоха. Заболевание весьма редкое, но описано в литературе.

– Разрывы дивертикула гепатикохоледоха? – переспросил Петр Петрович, покосившись на эрудированного профессора.

– Нет, про разрывы конкретно дивертикула я не слышал. Но вполне допускаю, что такое возможно, – продолжил мысли вслух Лажечников. Ведь дивертикул – это же выпячивание наружу всех стенок органа, в данном случае гепатикохоледоха. В принципе они, дивертикулы, могут располагаться во всех полых органах, в том числе и в гепатикохоледохе. Где, собственно, и находились разными исследователями, но не так часто, как в кишечнике, но встречаются и там.

– Вы хотите сказать, – Раиса Ивановна оторвалась от больного и посмотрела через плечо на профессора, – что мы имеем дело со спонтанным разрывом дивертикула?

– По-видимому, да? – кивнул профессор. – Других причин пока не вижу. Дивертикул – это не только выпячивание всех стенок, но еще и его истончение. По крайней мере лично я только так могу дать логическое объяснение данного заболевания.

– Возможно, вы и правы, – задумчиво произнесла Раиса Ивановна и вновь углубилась в полость живота.

– Раиса Ивановна, вы должны обязательно представить этого больного на нашем хирургическом обществе и на всероссийской конференции, что скоро пройдет в Ярославле. И надо по результатам лечения написать статью, а я вам помогу, – снова нарушил возникшую паузу Семен Михайлович.

– Я напишу, а вы в соавторы? – не поворачивая головы, пробурчала Мещерякова.

– Ну почему, сразу в соавторы, – пожал плечами профессор и Петр Петрович заметил, как у того заалели глядевшие из-под медицинской маски гладко выбритые щеки. – Я вам просто помогу.

– Да ладно, Семен Михайлович, не обижайтесь, —смягчилась Раиса Ивановна, – можете и как автор статью написать, мне уже это ни к чему. Лишь бы пациент поправился.

– Поправится, – бодро заверил профессор, – не имеет права не поправиться, когда его такой хирург оперирует.

– Хирург хирургом, только, похоже, у него еще содружественный панкреатит начинается, даже панкреонекроз. Видите, вот эти бляшки, – пропустив мимо ушей профессорский комплимент, Раиса Ивановна оттянула специальным крючком брюшную стенку в сторону и пинцетом указала на желтоватые пятнышки вокруг поджелудочной железы, – очаги стеатонекроза.

– Да, похоже на жировой панкреонекроз, – согласно закивали все стоявшие вокруг операционного стола хирурги.

– Надеюсь, он выкарабкается, – Семен Михайлович поднял голову и, отыскав в толпе глазами заведующего общей реанимацией, обратился непосредственно к нему, – а Тарас Сергеевич нам в этом поможет.

– Сделаем все возможное и невозможное, – сухо заверил заведующий реанимацией, – тем более, что больной самой Раисы Ивановны, а она просто так не сдается, и нам, стало быть, не позволит расслабиться.

– Вам-то уж точно не дам, – улыбнулась Мещерякова, не отрывая своего взгляда от подпеченочного пространства, где она в тот момент оперировала, – поэтому уже можете дать команду, чтоб готовили самую лучшую койку в реанимации. Я через полчаса заканчиваю оперировать.

Весь день хирургическое сообщество областной больницы гудело, словно растревоженный улей. Все только и говорили об утренней операции, о необычном больном и блестящем мастерстве хирурга Мещеряковой.

Петр Петрович был горд за своего учителя. Гордился ей, а в душе завидовал: так быстро и красиво прооперировать на таком тонком и нежном органе, как гепатикохоледох, дано не каждому опытному хирургу. А ей 75 лет, и она выполнила прекрасно операцию и без очков! Меньше, чем за час справилась со сложнейшим вмешательством. И как выполнила. Да, все же права Раиса Ивановна в том, что такие операции нужно делать днем и силами свежих, выспавшихся хирургов. И не только свежих, но и опытных, – добавил он от себя.

Вот пошел бы Игорь Сергеевич, ответственный хирург, в пять утра оперировать, и что получилось бы? Конечно, он по-своему видавший виды хирург, больше десяти лет стажа, вполне грамотный и начитанный специалист: второй год уже ходит ответственным хирургом. Но до Мещеряковой ему еще, ой, как далеко. И вряд ли когда станет таким хирургом, как она. Мещерякова она одна такая, теперь таких хирургов не готовят. Раиса Ивановна – штучный экземпляр. И вряд ли больного Огородникова лучше нее кто-либо прооперировал бы. Очень хорошо, что все так удачно сложилось.

Существует, конечно, вероятность послеоперационных осложнений. Тот же панкреонекроз, будь он не ладен. Но можно быть вполне уверенным, что Раиса Ивановна сделает все, что от нее зависит, а возможно и больше, чтоб поставить этого самого Диму Огородникова на ноги…

К сожалению, осложнения у Димы возникли. Воспалившаяся поджелудочная железа, несмотря на самое тщательное подобранное лечение, все же сильно подвела. Обидно, но в остальном все прошло более-менее недурно. Прооперированный ею орган восстановился. Раиса Ивановна успела убрать поставленные в гепатикохоледох и под печень трубки. Желчь беспрепятственно оттекала из печени, куда ей и положено: в двенадцатиперстную кишку.

Многие радовались победе, но Мещерякова хмурилась и не торопилась радоваться вместе со всеми. Интуиция не подвела опытного хирурга. На двенадцатый день после операции у Димы через верхний угол срединной раны стал отделяться кал. К этому времени швы успели снять, но в том месте сохранялось вроде бы незначительное покраснение, и Раиса Ивановна оставила марлевую наклейку, закрывающую уже, по сути, послеоперационный рубец.

Первым забил тревогу дежуривший в ту ночь небезызвестный Игорь Сергеевич. Уже почти под самый занавес его ночного дежурства палатная медсестра пригласила его к переведенному из реанимации на отделение пациенту Огородникову. Тот пожаловался на какие-то неприятные выделения из живота и мокрую повязку на послеоперационном рубце. Игорь Сергеевич пригляделся и сразу понял, что там за «выделения». Поменяв пропитанную калом наклейку на чистую, он тут же позвонил на мобильный телефон Раисе Сергеевне. Хотя та и так через полчаса должна была появиться на отделении. Но хотелось, чтоб лечащий врач узнала плохую новость еще до своего прихода на работу. А то потом станет выговаривать: почему промолчал, не предупредил?

– Ничего сам не предпринимай, скоро буду! – коротко бросила она и отключилась. По шуму утренней улицы Игорь Сергеевич догадался, что Мещерякова уже в пути.

– Надо срочно оперировать, – с умным видом произнес Вадим Анатольевич Бубнов на утреннем консилиуме, устроенном по поводу больного Огородникова.

Вадим Анатольевич в настоящее время исполнял обязанности заведующего хирургическим отделением вместо ушедшего на две недели в отпуск Петра Петровича. Надо сказать, что в отличие от Петра Петровича, Вадим Анатольевич едва выносил Раису Ивановну. Сам он у нее мастерству не учился, так как приехал в областную больницу из Москвы уже готовым специалистом. По слухам, он чего-то там такое в столице натворил и теперь прибыл на периферию отсидеться, переждать. Иначе чем объяснить тот факт, что кандидат медицинских наук, хирург высшей категории, хороший оператор и диагност, да к тому же имеющий собственную квартиру в Москве, прикатил именно сюда? В душу ему никто не лез, но по нему было видно, что парень он не простой. Да к тому же его какой-то важный дядя сидел в местном облздраве, который и пристроил его сюда. Хоть и периферия, но просто так с улицы в областную больницу не каждый хирург попадет.

На первых порах, придя на отделение, он играл роль простого малого, души любой компании, этакий бесшабашный весельчак и рубаха-парень, но Раиса Ивановна его как-то быстро раскусила. Доподлинно неизвестно, что она ему там конкретно наговорила, только после разговора с Мещеряковой Вадим Анатольевич как-то сразу потускнел, сдулся и старался лишний раз с Раисой Ивановной не пресекаться и не оставаться с ней надолго наедине. Хирургом Бубнов оказался довольно грамотный и рукастым. Поэтому на время отпуска настоящего заведующего его стали ставить исполняющим его обязанности. Так как Раиса Ивановна в силу своего возраста уже не соглашалась. Ведь уступив когда-то свое кресло Петру Петровичу, она многие годы замещала его в периоды отсутствия того на отделении. Теперь эту почетную обязанность стал выполнять доктор Бубнов.

– Я считаю, надо немедленно подавать Огородникова в операционную, – с едва скрываемой радостью вещал Вадим Анатольевич.

– Простите, а какие показания к немедленной операции? – ровным, спокойным голосом поинтересовалась Мещерякова.

– А то, что у него в рану, простите, – тут он сделал небольшую паузу, подбирая слово помягче, – фекалии в рану лезут, это вам не показание?

Раиса Ивановна давно заметила, что Бубнов к ней не совсем ровно дышит. После того как она однажды поставила московского выскочку на место, тот не только холодно-вежливо здоровался, но и тщательно отслеживал судьбу оперированных ею больных. И всякий раз, когда очередной пациент – крестник Мещеряковой покидал стены больницы на своих ногах, морщился, словно от зубной боли. За все время, что он работал в областной больнице, у нее не было не то что летального исхода, а даже мало-мальского осложнения. А ведь большинство самых тяжелых больных вела именно хирург Мещерякова. И тут такая небывалая удача: у оперированного ею больного в рану фекалии лезут, и он формально ее начальник.

– Нет, не показания, – прищурилась Раиса Ивановна, глядя на ходившего взад-вперед по ординаторской исполняющего обязанности заведующего хирургическим отделением.

– Странно, – он остановился напротив продавленного, покрытого синим вышарканным дерматином дивана, где сидела Мещерякова, – как такой опытный, – он сделал упор на этом слове, – как вы, хирург, не понимаете, что раз у больного в рану лезет м-м-м-м, лезут фекалии, то его нужно срочно, я подчеркиваю – срочно, брать на повторную операцию.

– Вадим Анатольевич, вот именно потому, как вы выразились, что я опытный хирург, я и против немедленной операции.

– Да, почему же?! – начал выходить из себя Бубнов. – Это же элементарно: раз в рану из кишки течет г… то надо эту кишку от этой раны отключить. Нужно вывести приводящую петлю в виде колостомы. Пускай м-м-м-м, фекалии текут уже не в рану, а в калоприемник. Вот я сейчас этим и займусь.

– Себе выведите колостому, – не повышая голоса, сурово объявила Мещерякова. – А я вам своего больного не позволю оперировать.

– Что-о-о?! – Брови у москвича поползли вверх. – Ну, знаете, – он обвел сидящих в ординаторской врачей медленным взглядом, ища поддержки, но многие отводили глаза, а кое-кто и откровенно посмеивался, – вы говорите, да не заговаривайтесь. Я понимаю, что вы заслуженный и уважаемый врач, когда-то возглавляли это отделение. Но теперь…

– Я знаю, что вы хотите сказать, – махнув рукой, перебила его монолог Мещерякова, – что мое время безнадежно ушло, что мне давно пора на свалку, что…

– Извините, – Бубнов двумя пальцами правой руки поправил стодолларовый галстук на дорогущей рубашке нежно кремового цвета, – я так не говорил.

– Пока не говорили, это верно. Но чего ожидать от человека, который в присутствии женщины, годящейся ему в матери, кал называет г..? Вы же, как-никак кандидат медицинских наук. Вы диссертацию не так давно защитили. Там тоже такие термины употребляли?

– Еще раз извините, – смутился Вадим Анатольевич, – что я так эмоционально выразился, но вы тоже хороши: предложили на мне колостому вывести. Это уже, простите, ни в какие ворота не лезет.

– Меня в свое время очень мудрые врачи, прошедшие, к слову сказать, Великую Отечественную войну, учили, что оперировать больного нужно так, как себя. Вот вам отчего-то не хочется с колостомой разгуливать.

– А мне-то зачем?

– Хорошо, а больному Огородникову зачем?

– Но у него показания?

– Какие показания? Да, у него образовался небольшой дефект в стенке толстой кишки, конкретно в поперчно-ободочной. Да, такие осложнения встречаются на фоне выраженного панкреатита. Редко, но они, к сожалению, попадаются в практике оперирующего хирурга. Секрет поджелудочной железы, как известно, довольно агрессивен и способен разъесть окружающие органы, в том числе и кишку. Но мы же вместе с вами смотрели сегодня больного Огородникова на перевязке.

– Смотрели, смотрели, – согласно кивнул Бубнов, почувствовав на себе пристальный взгляд Мещеряковой.

– Выходит вы, Вадим Анатольевич, недостаточно внимательно смотрели. Дефект там минимальный: меньше полсантиметра в диаметре.

– А вам что, дырищу с кулак подавай? – опять начал злиться исполняющий обязанности заведующего. – Чтоб зиял весь просвет кишки?

– И самое главное, – продолжила Раиса Ивановна, словно, не замечая колкостей Бубнова, – у него нет признаков перитонита. У него совсем нет болей в животе. Там настолько все спаялось и отграничилось, что операция, которую вы предлагаете, просто разрушит весь барьер, выстроенный природой.

– То есть пусть фекалии валят наружу?

– Пусть! Пускай истекают. Здесь уже сформировался толстокишечный свищ, который опорожняется наружу, и он прекрасно закроется самостоятельно без всякой операции.

– Закроется самостоятельно, здорово! При всем уважении, Раиса Ивановна, но позвольте с вами не согласиться. Хотите вы этого или не хотите, но я вот прямо сейчас велю подать больного в операционную. Я лично буду его оперировать. А доктор Петраков, – он обвел глазами присутствующих и, уцепившись взглядом за Игоря Сергеевича, – мне поможет.

– Да, гм, это, – замялся Игорь Сергеевич, – как-то неэтично.

– Что неэтично? – Вадим Анатольевич отложил в сторону ручку, что до этих крутил в руках и грозно посмотрел на сидевшего в дальнем углу Петракова. – Неэтично спасти больного? Только потому, что его лечащий врач не может критично оценить его состояние?

– А что это вы так разговариваете обо мне в третьем лице? – ухмыльнулась Мещерякова. – Я еще здесь и я пока еще лечащий врач больного Огородникова.

– Вы, может быть, и лечащий врач, – скривил губы Вадим Анатольевич, – а я заведующий отделением. И последнее слово за мной.

– Ну, допустим, никакой вы не заведующий, а лишь исполняете обязанности на те две недели, что настоящий заведующий находится в отпуске. И распоряжаться моими больными я вам не позволю.

– Что же вы сделаете? Уж не драться ли со мной полезете?

– Возможно, у вас в Москве и решают конфликты при помощи мордобоя, а у нас на периферии более мирным путем обходятся. К тому же я слабая женщина и с таким богатырем, как вы, мне точно не совладать.

– Побежите главному врачу жаловаться?

– Нет, я жаловаться никому не пойду. Никогда не ходила и сейчас не собираюсь. У нас есть профессор Лажечников. Он заведующий кафедрой и формально куратор отделения.

При упоминании фамилии Семена Михайловича доктор Бубнов недовольно крякнул и на его гладковыбритых мясистых щеках заиграл заметный румянец. Похоже, вмешательство в дела отделения профессора он совсем упустил из вида.

– Вы хотите пригласить профессора Лажечникова? – заметно наигранным тоном поинтересовался Вадим Анатольевич.

– Безусловно, – широко улыбнулась Раиса Ивановна.

– Я не возражаю.

– Еще бы вы возражали.

– Ладно, а как быть, если профессор станет на мою сторону? – Вадим Анатольевич с торжествующим видом посмотрел на продолжавшую сидеть на диване Мещерякову. На ее лице не дрогнул ни единый мускул.

– Тогда признаюсь, что я полная дура, ничего не смыслящая в хирургии и напишу заявление об увольнении по собственному желанию.

– Ну зачем же в такие крайности впадать? – Ее собеседник сделал вид, что сожалеет от такого возможного развития событий. – Вы можете и дальше оставаться работать, вас никто из отделения не гонит.

– Давайте уже прекратим трепаться и пригласим профессора Лажечникова, а то у него скоро плановая операция на третьей хирургии.

– Вы пригласите или мне его побеспокоить?

– Я его сама приглашу, – не меняя голоса ответила Раиса Ивановна и быстро поднялась с дивана. Вадим Анатольевич, к своему большому неудовольствию, отметил про себя, что сделала она это довольно элегантно и легко. В ее-то возрасте. Да-а, такая просто так не сдастся. Ну тем хуже для нее.

Профессор Лажечников полностью согласился с мнением Раисы Ивановны: открывшийся на переднюю брюшную стенку толстокишечный свищ может закрыться самостоятельно без оперативного вмешательства. Тем более что после перенесенного перитонита в животе мог сформироваться мощный спаечный процесс, разрушение которого может привести к новым, нежелательным осложнениям.

– Чем ниже свищ на кишечнике, тем он легче закрывается, – с умным видом произнес профессор свою последнюю фразу в диалоге и степенно удалился из ординаторской по своим важным делам.

– Ну, что ж, – с явной досадой в голосе произнес Вадим Анатольевич, – я человек дисциплинированный и вынужден подчиниться мнению профессора. Раз Семен Михайлович сказал лечить консервативно, то буем лечить консервативно.

– Я буду лечить, я, – поднялась с дивана Мещерякова, где она просидела весь профессорский консилиум.

– О, разумеется, вы, – растянул толстые губы в фальшивой улыбке ее оппонент. – Вы будете лечить дальше своего Огородникова. Дай бог ему здоровья и скорейшего выздоровления.

– А вот интересно, – Раиса Ивановна вплотную подошла к Бубнову и отважно снизу вверх посмотрела ему в глаза, – мнение профессора для вас, значит, имеет значение, а мой голос вы игнорируете, почему? Ведь и стажа, и опыта у меня побольше чем у Семена Михайловича. Он когда только на шестом курсе был субординатуру заканчивал, а я уже была заведующей отделением.

– Я вас поздравляю, Раиса Ивановна, – продолжая улыбаться, быстро отвел в сторону свой взгляд исполняющий обязанности, – но сейчас Семен Михайлович профессор хирургии, наш куратор, а вы, простите, всего лишь ординатор.

Мещерякова медленно отвела свой ничего не выражавший взгляд от довольного лица Бубнова и ни слова не говоря вышла из ординаторской, тихо прикрыв за собой дверь.

– Зря вы так с ней, Вадим Анатольевич, – подал голос, находившийся в тот момент в ординаторской доктор Петраков, Раиса Ивановна классная тетка. И не стоит ее задирать и цепляться к ней.

– Этой классной тетке давно пора на заслуженный отдых. Восьмой десяток пошел, иди, отдыхай уже. Дай дорогу молодым. Вот из-за таких, как Мещерякова, и молодые перспективные врачи вынуждены сидеть у черта в одном месте, дожидаясь, пока им освободят табуретку. Ты знаешь, что ей уже семьдесят пять стукнуло?

– Знаю, и поэтому, Вадим Анатольевич, я вас попрошу при мне плохо о Раисе Ивановне больше не отзываться, – нахмурился Петраков.

– О-о, а чего это мы вдруг с тобой на «вы»? – улыбнулся исполняющий обязанности. – Здесь в ординаторской, кроме нас с тобой никого нет. Ладно там на людях, а тут-то чего? А, Игорек?

– Вадим Анатольевич, – заиграл желваками доктор Петраков, – давайте к друг другу по имени-отчеству обращаться? Напоминаю вам, что я не Игорь, а Игорь Сергеевич.

– Ого?! Какие мы суровые? Ладно, раз ты… м-м-м… вы настаиваете, то давай! Пардон, давайте! Зря ты так, Игорь. Мещерякова не сегодня-завтра с отделения свалит, а я останусь. А со мной дружить надо, а не ссориться.

– Еще неизвестно кто быстрей свалит! – полоснул его недобрым взглядом Петраков.

– Чего? Чего ты там сказал? – расширил ноздри Бубнов.

– Я говорю, с такими замашками вы у нас долго не продержитесь. И дядя ваш знаменитый не поможет. Мещерякова пятерым профессорам и одному членкору зеленую улицу в хирургию дала. Замминистра ее ученик. Пупок надорвешь ее выживать, – четко и громко произнес Игорь Сергеевич и, не прощаясь, вышел из ординаторской, хлопнув дверью.

– Зря ты так со мной, Игорек. Ой, зря, – тихо прошипел ему в спину исполняющий обязанности заведующего хирургическим отделением, – ты же не Мещерякова.

С этого дня Раиса Ивановна вплотную занялась лечением больного Огородникова. Возилась с ним как с дитем малым. После того как Дима осознал, что с ним произошло, он впал в некую прострацию.

– Раиса Ивановна, не хочу жить, – плакал парень, глядя на перевязке как из его живота через свищ на кожу сочится зловонная масса. – Что же это такое?

– Такая болезнь, – успокаивала его Мещерякова, собственноручно делая перевязку. – Сейчас повесим сюда специальный мешочек, и все будет течь в него.

– О-о-о, – всхлипывал Огородников, – мешочек, как же я теперь с ним буду жить? Это вы во всем виноваты, вы!!! Вы мне, кажется, неправильную операцию сделали, теперь я весь в г…е, ы-ы-ы-ы!

– Ты что такое говоришь?! – вспыхнула медсестра Оля, помогавшая Мещеряковой на перевязке, средних лет крепкая, симпатичная дама. – Да если бы не Раиса Ивановна, давно бы уже червей кормил на кладбище, хмырь неблагодарный. Она тебя, дурака, буквально с того света вытащила, а ты ее так теперь благодаришь.

– Оля, не надо так говорить. Он больной человек. Зачем? – вздыхала Раиса Иванова, оттирая с кожи Димы марлевой салфеткой размазанные фекалии.

– Вы меня извините, Раиса Ивановна, – покраснела Оля, – но я никому не позволю вас оскорблять: ни больным, ни здоровым!

– Я никого не хотел обидеть, – глотая слезы, кривился Дима, – но почему из меня г…о течет? Кто в этом виноват?

– Дима, болезнь виновата. Болезнь, – с едва заметным волнением говорила Раиса Ивановна. – К сожалению, в редких случаях такое случается.

– Так сделайте же что-нибудь уже!

– Поверь, мы делаем все, что в наших силах, – улыбнулась Раиса Ивановна, закончив приклеивать одноразовый калоприемник к свищу.

– Вот это вы делаете? Вот это?! – неожиданно взревел Огородников и, оттолкнув руку перевязывающего его хирурга, со злостью сорвал с себя только что прикрепленный пластиковый мешок и с силой, на которую был способен после перенесенной тяжелой операции, зашвырнул его в дальний угол перевязочной. Мешок тихо прошелестел в воздухе и, шлепнувшись на покрытый клетчатым кафелем пол, стал исторгать из себя набежавшее за время перевязки содержимое.

– Ах ты, гад, – сделала к нему шаг навстречу перевязочная медсестра, сжимая правую руку в кулачок, – ты чего творишь?

– Оля, Оля, тихо, остынь, – вклинилась между разъяренной медсестрой и лежащим на перевязочном столе пациентом доктор Мещерякова, – помни, он больной человек. Все, успокойся, не трогай его.

– Да, то-то и оно, что больной. – Оля еще раз стрельнула глазами в сторону перетрухавшего не на шутку Огородникова, был бы здоровым, прямо здесь бы накостыляла.

– Оля, ну что за разговор? Был бы он здоровым, то здесь бы не лежал и калоприемник ему был бы ни к чему.

– И то верно, – разжала кулачок медсестра, – только мне от этого все равно не легче. У меня санитарка заболела и теперь самой придется перевязочную драить. Самой отмывать от, – тут она глянула в сторону задумавшейся Мещеряковой, – м-м-м …от его фекалий.

– Ну, хочешь, я тебе помогу? – улыбнулась Раиса Ивановна.

– Что вы, доктор?! – опешила Оля. – Как можно? Вы, и перевязочную драить.

– А хотите, я вам помою? – подал голос Огородников, когда осознал, что его выходка останется без физического замечания.

– Помой! – с вызовом ответила Оля. – Сейчас притащу ведро с водой, тряпку, швабру и вперед!

– Оля, – покачал головой Раиса Ивановна, – ая-я-яй! Если надо, я помогу.

– Не надо, – потухшим голосом сказала Оля, поднимая с пола злополучный калоприемник и с силой швыряя его в пластиковый пакет с мусором, – сама помою.

– Нет, а что, давайте я уберу все? – осмелел Дима, приподняв голову и вглядываясь в коричневое пятно, оставшееся на полу.

– Все, прекратите глупости говорить, оба! – перехватила инициативу в свои руки Раиса Ивановна. – Оля, подай, пожалуйста, другой калоприемник.

– Возьмите, только учтите, что у нас здесь не фабрика по их изготовлению, – строго произнесла медсестра, подавая доктору специальный пластиковый пакет и не сводя злого взгляда с затаившегося на столе пациента, – у меня, вот, всего один остался. Больше до конца месяца вряд ли еще предвидится. Все – весь лимит исчерпали!

– Я что-нибудь придумаю, – заверила Раиса Ивановна, наклеивая на свищ очередной калоприемник. Как раз вовремя, так как из него наружу снова начало выделяться.

Огородников скосил взгляд вниз, к голове, склонившейся над ним Раисы Ивановны, и узрел выбившиеся из-под белоснежного накрахмаленного колпака седые волосы. В нем что-то шевельнулось и он, смахнув с лица слезы тихо произнес:

– Раиса Ивановна, простите меня. Я тут вам много лишнего наговорил.

– Да уж, наговорил, – надула ненакрашенные губы Оля.

– И вы, Оля, извините. Знаете, каково это пребывать в таком состоянии? Я как представлю, как с этим мешком теперь всю жизнь буду разгуливать, так и жить больше не хочется. Теперь от меня все отвернутся.

– Можно подумать, до этого ты исключительно в высшем обществе вращался? Благоухал розами всю жизнь, – скривилась медсестра.

– Ольга, ну сколько же можно? – Раиса Ивановна с укоризной посмотрела на нее и покачала головой. – Он больной человек, а ты, слава богу, здоровая.

– Да он и будучи здоровым, вряд ли когда с приличными людьми-то общался. Вы не видели, в каком тряпье его привезли, когда он к нам поступал, и какой он был весь чумазый. А я видела. Я дежурила в ту ночь. Думаю, что он белые простыни тут только впервые и увидел. А туда же: как я теперь с калоприемником буду ходить? От меня фекалиями разит. А то что, когда его привезли, было ощущение, что его из выгребной ямы выудили, он забыл. Зато я не забыла, мы его всем колхозом еле отмыли. Я тогда две маски надела на лицо, чтоб не задохнуться, – повысила голос Оля, видя, что Раиса Ивановна вновь собирается ее остановить. А Огородников снова весь сжался, и из его глаз потекли новые слезы.

– Простите меня, – плачущим голосом заныл Дима, – может, я и на самом деле белые простыни только у вас, в больнице, и увидел. Только поймите, жить в дерьме – это не одно и то же, когда это дерьмо из тебя течет.

Он еще что-то попытался добавить, но поток рыданий, вырвавшийся из его глотки, перебил все слова. Только всхлипы и слезы, слезы и всхлипы.

Раиса Ивановна тяжело вздохнула, стянув с рук резиновые перчатки, метнула их в мусорный мешок и, подойдя к рыдающему на столе Огородникову, нежно погладила его по голове, приминая давно немытые коротко стриженные жесткие волосы.

– Сходил бы в душ, – вздохнула она, подавая глазами знаки медсестре, чтоб она больше не кидала свои неприятные реплики.

– А разве уже можно? – оторвавшись от плача, сквозь влажную пелену, застилавшую его покрасневшие глаза, посмотрел на нее Дима. – Мне говорили, пока полностью все не заживет, мыться нельзя.

– Кто говорил?

– Не помню. – Он прекратил всхлипывать и рукавом пижамы попытался утереть сырость с лица.

– Зачем же рукавом, возьми платок, – улыбнулась Раиса Ивановна, подавая ему чистый белый платочек.

– Вы бы ему еще и сопельки сами утерли, – не сдержалась Оля и отвернулась к окну.

– Вытрись, – повторила Раиса Ивановна, не обращая внимания на Олины колкости, – и прекрати плакать. Возьми себя в руки. Ты же мужчина. Вот и веди себя по-мужски.

– Да-а-а, по-мужски, – Огородников отодвинул ее руку с платком и продолжил вытирать лицо рукавом, – вам легко говорить, у вас ничего из живота не течет. А у меня, а-а… – Тут он снова попытался пустить очередную слезу, но Мещерякова, как можно тактичней, его оборвала, промокнув своим носовым платком выступившие капли.

– Дмитрий, все, прекращай. Каловый свищ – это еще не самое страшное, что может возникнуть при твоем заболевании. И к тому же он скоро закроется, и ты совсем забудешь о нем.

– А что может быть хуже этого свища?

– Тебе лучше не знать. Для чего забивать голову? Давай лечить то, что имеем. Полагаю, что тебя они не коснутся. А свищ закроем.

– Вы уверены, что он сам закроется? Не надо больше операцию делать?

– Нет, операцию делать не надо, – твердым голосом произнесла Раиса Ивановна и строго посмотрела на вздрогнувшую медсестру.

– Нет, это не я, – испугано затараторила Оля, – я ему ничего такого не говорила. Это, наверное, Вадим Анатольевич ему насчет операции заикнулся.

– И когда только успел? – хмыкнула Мещерякова. – Наш пострел – везде успел.

После этого разговора Дима больше не плакал, по крайней мере, Раиса Ивановна его с мокрым лицом не лицезрела. Но с ним стали твориться странные вещи. Он еще больше замкнулся в себе, хотя и до этого особенно разговорчивым не был. А теперь и вовсе целыми днями лежал на кровати и с отрешенным видом смотрел в потолок, а когда к нему обращались, отвечал односложно: «да», «нет». И стоило больших трудов его разговорить.

– Дима, ты бы хоть книжку какую почитал, – предлагала ему Раиса Иванова, или телевизор посмотрел.

– Книжки я не люблю читать, а чтоб телевизор смотреть, надо в холл идти, а там людей полно. Еще учуют, что на мне калоприемник.

– Глупости, я тебе достала калоприемники самой последней модели. Никакой запах от них не исходит. Можно даже в самую густую толпу затесаться, никто ничего не заподозрит.

– Все равно не хочу.

– А с книгами что? Читать не умеешь?

– Умею, я, между прочим, девять классов и лицей закончил.

– Лицей? – Раиса Ивановна с нескрываемым удивлением посмотрела на парня.

– Это теперь так ПТУ называют, – пояснил сосед по палате, мужчина лет сорока пяти, лежащий на соседней кровати. – Раньше их пэтэушниками называли, а сейчас лицеистами, как Пушкина прямо.

– А-а-а, ПТУ, – протянула Раиса Ивановна, – все никак не привыкну к современным наименованиям: медучилище теперь – колледж, институт – университет. А ПТУ, стало быть, лицей.

– Угу, лицей, – буркнул Дима, – я в нем на электрика выучился и даже чуток поработать до армии успел на нашей птицефабрике.

– Ты и в армии служил? – снова удивилась Раиса Ивановна.

– Служил, – кивнул Дима, – в Хабаровске в войсках связи.

– А чего тогда такой плакса? Чуть что, сразу в слезы?

– Раиса Ивановна, вы думаете легко вот с этим жить? – Он распахнул казенный синий халат и правой рукой приподнял висевший на животе на треть заполненный густым и тяжелым желтоватого цвета пластиковый мешочек. – Я как только представлю, что меня выписывают с ЭТИМ, то и жить не хочется.

– Ну, ты брось! Не для того я тебе такую сложную операцию делала, чтоб потом ты себе разные мысли нехорошие в голову собирал? Все хорошо будет, успокойся.

– Доктор, а он еще последнее время от еды отказывается. Два дня совсем ничего не ел, – тихо сообщил словоохотливый сосед.

– Как? Почему?! – Раиса Ивановна испуганно посмотрела на насупленного Диму. – Ты решил помереть голодной смертью?

– Нет, – еле выдавил из себя Огородников.

– Тогда зачем? Скажи, пожалуйста, зачем ты отказываешься от еды?

– Неужели не понятно? А еще врач, хирург.

– Господи, – Мещерякова легонько стукнула рукой себя по голове, – ты думаешь, что таким образом…

– Да, я подумал, что так меньше кала станет из меня выделяться.

– Бедный, ты бедный мальчик, – вздохнула Раиса Ивановна и встала со стула, на котором до того сидела у его кровати. Ей хотелось погладить его по голове, но чересчур наблюдательный сосед хоть и делал вид, что читает книгу, но сам постоянно косился на них. Еще не хватало, чтоб он стал потом трепать по отделению, что она проявляет к Огородникову телячьи нежности. – Не нужно от еды отказываться.

– Но я не могу на нее даже смотреть, – насупился Дима. – Мне кажется, что все, что я съем, сразу начнет из меня, выделяться. Фу-у, как мерзко и противно.

– Дима, послушай, – Раиса Ивановна стала серьезной и сделала строгое лицо, – для того чтоб скорей поправиться, нужно, наоборот, правильно и хорошо питаться. Твой свищ закроется только через рубцевание.

– Через что?

– Через рубцевание. То есть должен сформироваться рубец, который закроет дырку в твоей кишке. А для этого нужен строительный материал в виде белка. А его ты как раз получаешь вместе с пищей. Понимаешь? Отказ от еды ведет к отсрочке заживления свища и твоего окончательного выздоровления. Поэтому прекрати валять дурака, возьми себя в руки и прекращай голодовку.

– Я постараюсь, Раиса Ивановна, но вы видели какая здесь еда?

– Да, доктор, подтверждаю, – выглянул из-за книги сосед, – кормежка у вас тут не ахти. Если бы мне из дома жена не приносила, я бы давно ноги протянул.

С того дня Раиса Ивановна стала подкармливать больного Диму. Давно она ничего не пекла: наверное, с тех самых пор, как муж оставил ее одну. Чашечка крепкого кофе, омлет, овощной суп, да каши – вот ее основной рацион питания. Иногда она баловала себя поджаркой из мяса или куриным супом. А тут неожиданно даже для себя самой Раиса Ивановна купила в магазине фарш и, вспомнив подзабытые кулинарные навыки, взяла и нажарила котлет в одно ближайшее воскресенье.

Угробила, правда, на это дело уйму времени, чуть не полдня. Да еще после полдня отмывала грязную посуду. Но оно того стоило: из пары десятков получившихся аппетитных, зарумяненных деликатесов, половина не пригорела и оказалась с довольно сносным вкусом. По крайней мере, Барсик уплел парочку и стал требовать добавки.

Раиса Ивановна, отобрав самые, на ее взгляд, лучшие пожаренные котлеты, а это целых восемь штук, сложила их в пластиковый контейнер. На гарнир отварила рис. И все это отнесла в понедельник на работу.

– Давай, не стесняйся, налегай активней, – пододвинула Раиса Ивановна потерявшему на пару минут дар речи Огородникову дымящуюся тарелку с вареным рисом и домашним котлетами, – пока не остыли.

– А где, где вы их взяли? – сглотнув слюну, еле выдавил из себя Дима. – Тут, в больнице, вроде бы такое не подают.

– Сама приготовила, – спокойно ответила Раиса Ивановна. Чересчур любопытного больного, что все время совал свой нос в их разговор, она выписала еще в пятницу, а остальные соседи по палате числились в «ходячих» и на момент кормления Огородникова в палате не находились. – Не стесняйся.

– Вы что, прямо так, горячими, из дома принесли? И разве мне котлеты можно?

– Эти можно. А котлеты разогрела в микроволновке. У нас в ординаторской микроволновка имеется.

– Микроволновка? А что это такое?

– Ну, брат, ты же электрик, а не знаешь, что такое микроволновая печь.

– Мы такого не проходили, – замялся Дима, явно стесняясь приняться за котлету. – Я больше по электропроводке и по…

– Ну, сейчас не стоит обсуждать механизм свч-излучения, – не дала ему договорить Раиса Ивановна, – и принцип работы микроволновки, а отведай уже поскорее моих котлет.

– Да мне неудобно, я неловко себя чувствую. И тем более что я прекратил голодовку и начал есть больничную еду.

– Молодец, – кивнула Раиса Ивановна, – только и в самом деле наша больничная еда не такая уж и вкусная, как домашняя. Это тоже, признаюсь, не совсем домашняя, так как я фарш в кулинарии купила. Но все приправы – лук, чеснок и прочее, добавила от себя лично. Знаешь, уже не те силы, чтоб самой заморачиваться на котлеты. И мясорубка в доме есть, но уже руки отвыкли.

– Раиса Ивановна, не оправдывайтесь, вкусно очень получилось, – ответил с полным ртом Дима, уминая за обе щеки вторую котлету, – давно так не ел. Последний раз, наверное, когда еще мама жива была.

– А что с мамой случилось? – поинтересовалась Мещерякова, не сводя умиленного взгляда с наворачивающего котлеты с рисом Огородникова.

– Да, что, что… – прекратил жевать Дима и тяжело вздохнув, посмотрел в сторону заиндевелого окна, едва прикрытого казенной шторой.

– Если тебе неудобно, то не говори.

– Вам можно, – выдержав незначительную паузу, продолжил Дима, – замерзла она насмерть.

– Как так замерзла? – удивилась Раиса Ивановна.

– Как люди замерзают?

– По-разному, чаще по пьяной лавочке, – вздохнула Раиса Ивановна, – трезвый человек, как правило, пытается бороться за себя до конца.

– Да, пытается, а мама не пыталась. Она напилась и замерзла прямо на пороге дома.

– Как так?

– Она сроду не пила, а когда отца на работе током убило, он на нашей птичке электриком работал.

– Где работал?

– На птичке. Мы так нашу птицефабрику промеж себя называем, она в трех километрах от нашей деревни стоит. В колхозе работы нет, вот все на птичку и устраиваются. Там хоть зарплату деньгами платят. Не то, что в колхозе. Мне тогда лет десять было, а старшая сестра уже к тому времени замуж вышла и к мужу в соседнюю деревню перебралась. А Васька, это брат наш, он средний у нас, тогда еще в армии служил. Отец электриком был. Ну и чего-то куда-то полез, а сам пьяный вдупль, его током и шибануло.

– Ты, выходит, по его стопам пошел, в электрики записался?

– Выходит. В общем, маманя вначале шибко горевала, а после на работу устроилась, туда же на птичку уборщицей.

Раиса Ивановна слушала Диму и молча смотрела прямо перед собой. Сколько она уже слышала подобных историй за свою долгую жизнь? И не счесть. Повальное пьянство и невежество процветало теперь в российской глубинке. После развала СССР стали приходить в упадок колхозы, совхозы, останавливаться и банкротиться фабрики и заводы. Если в городах народ еще худо-бедно держался на плаву, то в деревнях многие пошли ко дну. А той гирей, что тянуло людей вниз, было повальное пьянство и отсутствие стабильной работы. Наши люди привыкли чуть что браться за стакан и заливать и горе, и радость.

Вот и Димины родители не сдюжили: отец пьяный залез, куда не следовало, грубо нарушив технику безопасности и погиб на рабочем посту, оставив жену и малолетнего сына без средств к существованию. А так как пребывал в момент аварии в алкогольном опьянении, пенсию назначили минимальную. После него жена его продержалась на плаву какое-то время, а после махнула на все рукой, да и пустилась во все тяжкие. И как финал – замерзла пьяненькая на пороге собственного дома, так как сил открыть дверь у нее уже не нашлось.

А Дима прождал всю ночь мать, глядя в замерзшее окно, проковыривая грязным пальцем дырочку для обзора. И нашел уже ее утром, когда отправился искать загулявшую мамку, потеряв всякую надежду на ее возвращение. Так и лежала она скрюченная, припорошенная снегом, похожая на большую холодную куклу в трех метрах от ожидавшего ее в тепле сына.

– Я даже вначале не понял, что лежит на пороге, – со слезами в уголках глаз рассказывал парень, – еще не совсем тогда рассвело. Март месяц был, но еще темно по утрам. И мороз вроде небольшой – градусов пятнадцать. Пригляделся, а это мама вся в снегу. Ночью снег шел. Лежит на левом боку, согнулась. Ноги к груди прижаты, а глаза открыты, и на ресницах снежинки прилипли и не тают. Я к ней, а она твердая вся и не дышит. Мне пришлось ее ломом отдалбливать: обмочилась мама, когда помирала, а после к доскам на пороге намертво примерзла.

– Не продолжай. – Мещерякова погладила плачущего Диму по руке и взяла у него пустую тарелку.

Многие сотрудники на отделении недоумевали с той метаморфозой, что приключилась с Раисой Ивановной. Она не просто выхаживала Огородникова, а буквально кормила его с ложечки домашней едой, приготовленной своими руками. Для этого пришлось припомнить подзабытые кулинарные навыки.

– Рая, ты чего с этим Огородниковым так возишься? – как-то задала ей мучивший ее вопрос старинная подруга Мещеряковой врач-лаборант Зинаида Григорьевна Пахомова, ее ровесница, с которой они вместе когда-то пришли работать в эту больницу. Одна из тех немногих подруг, что у нее осталась.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да все только и говорят о тебе и этом Огородникове. Он что тебе, родственник какой?

– Нет, не родственник, – вздыхала Раиса Ивановна. – Я, Зина, и сама толком не пойму, чего я с ним так вожусь? Вот сколько через мои руки таких вот Димок прошло и ничего, а этот вот чем-то зацепил.

– Да он нытик, твой Димка. Чуть что, сразу в слезы. Ну что за мужик?

– Знаешь, Зина, жизнь у него была тяжелая, родители умерли.

– Рая, у нас после войны тоже, вспомни, жизнь была далеко не сахар, и ничего, не ныли. Ты вон приехала, когда после окончания института, у тебя даже шубы не было, одно пальто на рыбьем меху. И жили вы со своим Александром в бараке с троеборьем: дрова, вода, помои. Еще и на работу умудрялись ходить, и оперировала, и дежурила, и не ныли. Аль запамятовала?

– Да помню я все хорошо, Зина, помню. Ведь мы с тобой из другого теста сделаны. Да, Дима этот редкостный слюнтяй и плакса, но вот знаешь, жалко мне его, жалко. Сама не пойму, почему, прикипела к нему душой, понимаешь?

– Не понимаю, хоть убей, не понимаю, – качала головой старая подруга, – ты такая волевая, решительная и вдруг валандаешься с каким-то хлюпиком.

– А, может, вот как раз поэтому и валандаюсь, что я такая волевая и решительная. Он слабый, а я сильная. А сильные должны помогать слабым.

– Может, ты его тогда усыновишь? – морщится Зинаида Григорьевна, и квартиру на него свою перепишешь.

– Я бы рада усыновить, да он уже совершеннолетний. А квартиру не могу, у меня родная дочка имеется, да и я пока на тот свет не тороплюсь.

– Да-а-а, – протянула Зинаида Григорьевна, – видела бы тебя сейчас твоя Оля. Интересно, а что бы она сказала, узнав, что ее мать на старости лет решила усыновить бедного и несчастного паренька. Обрадовалась бы она вновь появившемуся «братцу».

– Ох, и язва же ты, Зина.

– Я не язва, я о тебе думаю. Ты совсем с ним свихнулась. У тебя даже кот стал на тебя косо смотреть.

– А причем здесь Барсик?

– Да притом, что животные всегда лучше людей чувствуют, когда о них начинают забывают. Я, когда у тебя вчера в гостях была, так обратила внимание, что ты бедного Барсика почти забросила. Своему Димочке вот рыбу жарила, пюре толкла, а бедный котик сидел как в воду опущенный и еле дождался, когда ты ему соизволишь кусочек рыбки бросить.

– Не сгущай краски, – сердито одернула подругу Раиса Ивановна, а сама подумала что та не так уж далека от истины: Барсик как-то в ее жизни незаметно отошел на второй план.

– Не сгущаю я ничего, просто мне со стороны видней. Ты, кажется, даже похудела за то время, что Димочку своего на ноги поднимаешь. Кстати, а что дальше-то с ним будет, когда он полностью поправится?

– Пока не думала, – пожала плечами Раиса Ивановна. – Там видно будет.

– Не вздумай его к себе домой привести!

– А с чего такая уверенность, что я его к себе домой обязательно приглашу?

– С того что я тебя слишком хорошо знаю: ты всегда добренькой была.

– Не самое плохое человеческое качество, – улыбнулась Раиса Ивановна, – быть добренькой. И ты, Зина, мне подсказала хорошую мысль.

– Я? Подсказала? – насторожилась Зинаида Григорьевна. – И что же, интересно, я тебе такого подсказала, если не секрет?

– Не секрет, я сдам ему одну комнату в своей квартире. У меня же, как ты знаешь, четырехкомнатная квартира, а живу я одна.

– Рая, не сходи с ума, – неожиданно побледнела Зинаида Григорьевна, – тебе что, денег не хватает?

– Хватает мне денег, тем более что он вряд ли мне заплатит за комнату. Он не работает, да и рано ему работать – вначале нужно окрепнуть и окончательно встать на ноги.

– Решила провести реабилитацию в домашних условиях? В своей квартире? – с нескрываемым ехидством в голосе спросила Зинаида Григорьевна.

– Получается, что так.

– А если он не захочет к тебе идти?

– А тогда и посмотрим, что делать. Ладно, Зина, я смотрю, ты не в духе сегодня, давай позже договорим?

– Будешь тут в духе, если твоя лучшая подруга, одинокая, причем женщина, собирается привести в дом мужика. Причем, не просто мужика, а молодого парня. Не скажу что симпатичного, но все же мужчину.

– Фу, Зина, что за гадости ты мне говоришь? Какой мужик? Что ты несешь?! Он мне во внуки годится. Я чисто по-человечески помогу: для начала сдам комнату. Как окрепнет, помогу устроиться на работу. Вот и все, не нужно ничего домысливать.

– Ну-ну, – прищурилась Зинаида Григорьевна, – поглядим, во что твоя материнская забота выльется.

Больной Огородников медленно, но уверенно шел на поправку. Свищ на животе быстро уменьшался в размерах. То ли благодаря каким-то чудесным мазям иностранного производства, неизвестно где добытых доктором Мещеряковой, то ли домашнему питанию, ей же и организованному, то ли и тому и другому вместе взятым, но Дима оживился и выглядел уже не таким квелым, как был еще пару недель назад.

В какой-то момент многим стало казаться, что свищ на животе полностью закрылся: когда целых два дня подряд не поступало из него отделяемое.

– Раиса Ивановна, – радостно сообщил Дима своему лечащему врачу на очередной перевязке, – уже два дня ничего не бежит. Может, не нужно больше калоприемник приклеивать?

– Рановато еще, не торопись, – скупо отделалась короткими фразами Мещерякова.

Дима не послушал ее и после перевязки самовольно, втайне от нее, содрал приклеенный к передней брюшной стенке мешок и ночью проснулся весь перепачканный нехорошей массой.

– Вот гаденыш, – вопила утром на все отделение сестра-хозяйка, меняя грязное, вонькое белье, – все постельное белье, как есть, уханькал. Как теперь все это стирать?!

Если бы не появление Раисы Ивановны в тот момент на отделении, то наверняка больной Огородников получил бы по мордасам извозюканной им простынею.

– Клава, прекрати так кричать, ты чего здесь с утра разбушевалась? – строго вопрошала у сестры-хозяйки доктор Мещерякова. – У нас не базар, кажется, а хирургическое отделение. У нас больные люди лежат.

– Да, больные, – сбавляя обороты, огрызнулась мордатая с нездоровым от частых возлияний румянцем на мясистых щеках Клава, – больные лечатся. А этот придурок, ваш «сынок», содрал вчера с себя калоприемник и утром проснулся весь в г…не!

– Это правда? – удивленно посмотрела на понурого Диму Раиса Ивановна, пропуская мимо ушей слово «сынок». – Ты отодрал калоприемник?

– Не ругайтесь, Раиса Ивановна, – сдерживая накатившие на него слезы, всхлипнул Огородников, – я думал… я думал…

– Что ты думал? – как можно спокойнее переспросила Мещерякова, стараясь переварить информацию на счет «сынка». Значит, уже Диму дразнят моим «сынком», забавно, мелькнуло у нее в голове.

– Думал, что все уже зажило.

– Я же тебе вчера русским языком сказала, что не торопись.

– У-у-у, – завыл Дима, закрывая влажные глаза обеими руками, – когда же уже этот проклятый свищ затянется.

– Ладно, извините меня, погорячилась, – ломающимся баском выдавила из себя Клава, убирая испачканное белье в огромный пластиковый мешок черного цвета. – Но все равно, можно как-то поаккуратней.

– Хорошо, Клава, хорошо, – кивнула Мещерякова, – иди уже, иди – мы сами тут дальше разберемся.

– Раиса Ивановна, что я так и буду всю жизнь с этим проклятым свищем ходить, – оторвал руки от лица Дима, когда стихли Клавины шаги и недовольный бубнеж.

– Собирайся, пошли в перевязочную, – вздохнула Раиса Ивановна, избегая озвучки сроков его исцеления.

Когда первые по-настоящему жаркие солнечные лучи стали растапливать накопившиеся за зиму сугробы, а с крыш зазвенела веселым перестуком самая настоящая капель, свищ у Димы взял, наконец, да и закрылся, словно и не было его. Осмотрев Диму на перевязке в один из ясных по-весеннему теплых дней, Раиса Ивановна буднично заметила:

– Вот, кажется, и все?

– Что все? – не понял лежащий на перевязочном столе Огородников и рассматривающий через приоткрытое окно голубое безоблачное небо, и вдыхая ароматы приближающегося лета, проникающие с шумной улицы.

– Закрылся твой свищ.

– Вы уверены? – оторвал он свой восторженный взгляд от окна и с недоверием посмотрел на лечащего врача. – Не получится как в прошлый раз?

– В прошлый раз я ничего и не говорила. Ты самовольно снял калоприемник, за что и пострадал. Теперь можешь быть спокоен: все самое неприятное позади. Нужно думать о выписке.

– Раиса Ивановна, давайте еще оставим на один день калоприемник? А то если что произойдет, то Клава меня точно покалечит.

– Не покалечит, – улыбнулась Раиса Ивановна, – потому что у тебя все зажило. И калоприемник больше не нужен. Иди в душ – помойся, мочалку и шампунь я тебе сейчас принесу. Мыло, надеюсь, у тебя найдется?

Димина выписка проходила не менее помпезно, чем и его первые сутки после операции. Только ленивый не пришел посмотреть на него и не поздравил Раису Ивановну с победой. Цветущий Дима и не менее счастливая доктор Мещерякова не успевали принимать поздравления.

– Вы обязательно должны его показать на майском обществе хирургов, – сказал на прощание профессор Лажечников, – но вначале напишем совместную статью. Зайдете ко мне в кабинет, я там накидал уже несколько тезисов.

– Обязательно, – заверила его сияющая Раиса Ивановна.

Только один доктор Бубнов не подошел и не поздравил ее. Он вообще в тот день сослался на некую важную занятость и незаметно исчез из отделения. Больной Огородников покинул больницу без него. Правда, сей факт остался без внимания.

Как и боялась Зинаида Григорьевна, подруга ее привела Диму к себе домой, выделив отдельную, не проходную комнату в своей огромной пустой квартире. Сделав в ней предварительно качественный ремонт и купив все необходимое: от новой кровати с ортопедическим матрацем до письменного стола с настольной лампой.

– А стол-то письменный зачем? – изумился Дима, впервые переступив порог своего нового жилья.

– Тебе надо заниматься. Будем тебя готовить к поступлению в институт.

– Но я не хочу в институт, – потемнел лицом Дима, – и к тому же там все платное.

– Эту проблему мы решим, – похлопала его по спине довольная Раиса Ивановна. – А сейчас переодевайся, я там тебе кое-что приготовила. Глянь на кровати, – кивнула она в сторону возвышающейся на покрывале стопки одежды. – И иди мой руки, ванна по коридору направо: будем ужинать. Я что-то вкусненькое приготовила.

– Ух ты! И даже мобильный телефон купили! – не сдержал своего восхищенного возгласа Огородников, увидав среди купленных ему вещей и новенький черного цвета кнопочный гаджет.

– Да, пока такой, а со временем, возможно, и более, как сейчас говорят, навороченный купим.

– Ой, а кому же я звонить по нему буду? – растерялся «сынок».

– Пока мне. А там обрастешь связями, – не переставая улыбаться, ответила Раиса Ивановна. – Знакомые – дело наживное.

Было видно, что хозяйка сегодня необычайно счастлива. Она прямо порхала по квартире, мурлыкала под нос какой-то веселый мотивчик и приготовила шикарный ужин: запекла в духовке индейку с черносливом. Только Барсик с первого взгляда невзлюбил квартиранта. Очень он ему не понравился: какой-то скользкий и слащавый тип, и глаза у него хитрые-прехитрые.

– А разве мне можно? – улыбнулся Дима, когда он умытый и приодетый уселся за кухонный стол, указав глазами на дымящееся мясо.

– Сегодня можно, – кивнула в ответ Раиса Ивановна, отодвигая фольгу и освобождая индейку от металлической оболочки. – Я ее сильно не зажаривала. Помню о твоей поджелудочной.

– Так, может, мы еще и по пять капель примем? – раздвинул в глупом подобии улыбки влажные губы Огородников и щелкнул себя пальцами по шее.

– Так, чтоб я этого больше от тебя не слышала! – неожиданно пришла в ярость Мещерякова и с силой воткнула нож в бедную птицу, лежащую перед ней на большом красивом блюде.

– Извините, – вздрогнул Дима и на его глазах по привычке навернулись слезы. – Я забыл.

– Дима, твой отец, мать загнулись от водки, я тебя четыре месяца не для того с того света вытаскивала, чтоб ты снова вернулся к тому, с чего начал, – уже более примирительно продолжила свою речь Раиса Ивановна. – Пойми, тебе не то что пить, а даже нюхать спиртное не следует.

– Я все понял, Раиса Ивановна, извините. Давайте уже ужинать, пахнет аппетитно.

Сидящий поодаль Барсик еще больше возненавидел Огородникова. Еще никто не смел выводить из себя его обожаемую Раю. Вечер оказался безнадежно испорчен. Молча отужинали. Дима вызвался мыть посуду. После в зале посмотрели по телевизору какой-то очередной мыльно-детективный сериал и, не дождавшись окончания, откровенно раззевавшийся Дима ушел спать в свою отведенную комнату. Проходя мимо, через не прикрытую до конца входную дверь в комнату Димы Раиса Ивановна увидела, что, лежа на кровати, тот играет мобильным телефоном.

– Зачем привела к нам этого типа? – с укоризной посмотрел на нее Барсик, когда Раиса Ивановна пришла спать в свою комнату. – Котик сидел на ее кровати и пытался вывести хозяйку на откровенный разговор.

– Барсик, он сирота. Я спасла ему жизнь и теперь должна помочь встать на ноги, – погладила она котика по голове.

– Ничего ты никому не должна, – фыркнул Барсик и выгнул спину.

– О, да ты ревнуешь? – хохотнула Раиса Ивановна, пытаясь поймать убегающего от нее Барсика.

– Очень надо, – всем своим видом показал котик и, спрыгнув на пол, важно пошел на выход, – только не жди от меня любви к нему и ласки. Он мне крайне неприятен. Еще хлебнем лиха с этим типом.

– Ревнуешь, ревнуешь, – шутливо погрозила она пальцем своему любимцу, – иначе не вел бы себя так. Барсик, но здесь ты не прав. Мы должны быть гостеприимней. Зачем же пригасили Диму к себе, чтоб теперь от него нос воротить?

Но Барсик ничего не ответил, а гордо продефилировал в коридор и больше до утра в комнату Раисы Ивановны не входил. А хозяйка и не заметила столь прискорбного факта. Она лежала на кровати, и, заложив правую руку за голову, мечтала, как станет из Димы делать настоящего человека.

Но увы, мечтам не суждено было осуществиться. Через десять дней ее командировали на конференцию хирургов в Ярославль. Профессор Лажечников попросил ее на ней сделать доклад по больному Огородникову. Отказать ему Раиса Ивановна не смогла. И написав свое выступление на трех листах формата А-4, собралась и полетела вместе с профессором в старинный город на Волге, оставив Диму на хозяйстве.

Она вполне уже могла на него положиться. За то время, что Огородников прожил у нее, Раиса Ивановна не могла на него налюбоваться: и посуду помоет, и пол протрет, и еду разогреет – микроволновку быстро освоил. Даже преуспел в приготовлении таких простых блюд как омлет и гречневая каша. Барсик только все шипел на него и не спускал злых глаз с новоявленного недруга…

Через три дня довольная Раиса Ивановна на машине профессора тихо подкатила к своему подъезду. Попрощавшись с Лажечниковым, она взяла сумку и, оглянувшись, проследовала к входным дверям.

Дело в том, что Раиса Ивановна скрыла от Димы свой прилет. Разговаривая с ним сегодня утром по телефону, она сказала, что прилетит завтра, хотя уже одной ногой стояла на выходе из гостиницы. Решила проверить, а как ее подопечный себя ведет в ее отсутствие. Все же железное правило, выработанное годами: «Доверяй, но проверяй», в ней сидело весьма крепко.

Первым, что бросилось ей в глаза, вернее, кто бросился, это был сидящий в подъезде на пыльном подоконнике первого этажа взъерошенный, грязный и такой одинокий Барсик. Мятый, грустный котик яростно слизывал с передних лап заскорузлую серую грязь.

– Что случилось? – бросилась к Барсику Раиса Ивановна, холодея внутри от нехорошего предчувствия.

– Мяу! – только и смог вымолвить несчастный котик и бросился в долгожданные объятия.

Дверь в квартиру оказалась почему-то незапертой. Неслышно пройдя внутрь, Раиса Ивановна опустила сидящего у нее на правом плече котика на пол, поставила в угол дорожную сумку и, присев на стоявший неподалеку мягкий пуфик, сняла с уставших ног пропыленные туфли. Ее удивленный взгляд уперся в давно не мытые чужие ботиночки, то ли женские, то ли детские, стоявшие посередине прихожей в подсыхающей грязной луже. Из кухни доносились приглушенные голоса, и несло густым табачным дымом. Не найдя своих любимых домашних тапочек из оленьей кожи, подаренных еще покойным мужем, она босиком, тихо ступая, проследовала на идущие из кухни звуки.

– Да для меня эта старуха теперь все, что угодно, сделает, – громко вещал пьяный, до боли знакомый голос. Прислушавшись, Раиса Ивановна поняла, что он принадлежит Диме.

Остановившись перед дверью, она решила послушать, о чем идет речь. Барсик сидел рядом и смотрел снизу вверх на нее: чего, мол, остановилась? «Тсс», – приложила указательный палец к губам хозяйка.

– У нее комплекс вины передо мной, – продолжал бахвалиться перед кем-то невидимым Огородников.

– Какой еще комплекс? – хихикнул явно нетрезвый женский голос.

– Так она же чуть не угробила меня на операции. Можно сказать, почти зарезала, я вот только чудом выкарабкался. Вот она сейчас и старается, из кожи вон лезет, чтоб свою вину загладить.

– Ну ты, Димон, какие-то глупости говоришь, – подключился еще один мужской голос, и Раисе Ивановне и он показался знакомым. По крайней мере, она его уже где-то слышала.

– Да, я тебе зуб даю, – не унимался Огородников, – старуху совесть гложет, вот она и старается, добренькой хочет казаться. Поэтому к себе жить позвала и телефон купила, и одежду, и кормит, и поит.

– Да она на самом деле просто классная тетка, – вновь обозначил себя неопознанный пока голос, – меня вон, можно сказать, с того света вытащила. Тебя, кстати, тоже.

Тут Раиса Ивановна признала говорившего: голос принадлежал Севе Тропарю, средних лет бомжику, которого она пару месяцев назад спасала от перитонита, вызванного прободной язвой желудка. И лежал тогда Сева как раз в одной палате с Димой.

– Вот, значит, какие у него друзья объявились, – с горечью подумала Раиса Ивановна, – спелись, однако.

– Так ты чего хочешь, – ввязался в разговор писклявый голос пьяной женщины, – чтоб она тебе квартиру отписала? А сама она, где жить будет?

– Так у нее дочка есть, пущай к ней катит, а мне пускай мои моральные страдания компенсирует. Мне вон ее кот чуть глаза не выцарапал.

– Так ты тоже додумался ему хвост поджечь, – хихикнула девица.

Только сейчас Раиса Ивановна заметила, что у Барсика опален кончик хвоста. Почувствовав подзабытый прилив бешенства, она еле сдержалась, чтоб не ринуться в кухню, решив по максимуму выведать злодейские планы проходимца.

– Да я его бы и не трогал, – вновь заговорил Дима, – только когда я квартиру шмонал, этот чертов кот как взбесился: не давал ничего толком осмотреть.

– Какой ты у меня молодец, – тихо похвалила Раиса Ивановна затаившегося у ее ног Барсика, – защитник.

– А что ты скажешь, когда старуха вернется домой, ведь хватится же денег?

– Не, не хватится. У нее их полно. Она даже сама не знает, сколько точно у нее денег в доме. Все, что она получает, складывает потом в шкатулку. Вот дура старая, ха-ха-ха, – козлиным смешком зашелся Дима, – деньги в банке надо хранить, а не дома в шкатулке, хи-хи-хи.

Тут у Раисы Ивановны терпение наконец иссякло и она, с силой рванув кухонную дверь на себя, твердыми шагами ворвалась внутрь. Из-за густого облака табачного дыма, режущего глаза, она сразу не смогла рассмотреть, что тут происходит. Лишь когда глаза чуть привыкли, она узрела, что кухонный стол отодвинут от стены, а на клеенчатой скатерти стоит неимоверное количество пивных бутылок в разной степени наполнения. Всюду лежат останки сушеной рыбы и окурки. Один даже затушили о край стола, расплавив почти новую клеенку. Вокруг стола сидел пьяный в хлам Дима, бомжик Сева и две какие-то вульгарного вида девицы-переростки с крашеными в красный цвет жидкими волосами.

Раиса Ивановна открыла рот, чтоб выдать заготовленную тираду, но осеклась. Она увидела свои любимые тапочки на одной из девиц. Та машинально стряхивала на них пепел с дымящейся в правой руке сигареты. Вдруг у старого доктора пол стал уходить из-под ног, в груди что-то екнуло и сжалось, а перед глазами все поплыло, как в цветном калейдоскопе…

– Мама, ты как себя чувствуешь? – услыхала она где-то совсем рядом родной ей голос.

Открыв глаза, Раиса Ивановна увидела, что лежит она на большой кровати на белых простынях в комнате с синими стенами и зашторенным окном, вокруг столпились какие-то приборы и на ней самой какие-то цветные провода. А вблизи стоит дочь Ольга, а рядом с ней Зинаида Григорьевна.

– Я что, в больнице? – слабым голосом задала вопрос Раиса Ивановна и испугалась, как тихо она его произнесла.

– Да, в кардиореанимации, – кивнула Ольга и улыбнулась. – Здравствуй, мама.

– Здравствуй, доченька! А как ты сюда попала, и как я здесь оказалась? Зина, и ты здесь?

Женщины в подробностях рассказали ей, что с ней произошло за прошедший день. Как она упала в обморок, как бомжик Сева вызвал по телефону «скорую», как Барсик мужественно защищал ее, царапая всякого, кто пытался приблизиться к лежащей на полу хозяйке. И лишь только людям в белых халатах он позволил осмотреть и унести ее в машину. Сам следом запрыгнул в салон и поехал вместе с Раисой Ивановной.

– А где Барсик? – увлажненными от умиления глазами Раиса Ивановна посмотрела на дочь.

– Дома, твой Барсик, дома, – улыбнулась Ольга.

– Это ты ее вызвала? – Раиса Ивановна привела взгляд на Зинаиду Григорьевну, показывая бровями на дочь.

– Я, – выпятила та грудь вперед, – а кто же еще? Скажи спасибо, что Ольга вовремя прилетела, а то бы неизвестно, чем бы все там у вас закончилась.

– А этот где? – избегая слова «Дима», не глядя ни на кого, спросила Раиса Ивановна.

– А этот и те сразу убежали, к сожалению, – вздохнула Зинаида Григорьевна. – Тебя только в больницу увезли, а тут Оля приехала. Она мигом там весь шалман разогнала. И еще в полицию заявление написала. Всех этих гавриков уже повязали.

– Не надо полицию, – словно от зубной боли поморщилась Раиса Ивановна.

– Конечно, не надо, – взмахнула руками Зинаида Григорьевна, – они там такой срач, прости Господи, развели, что мы вдвоем с Ольгой полдня выгребали. И еще твой этот Дима у тебя пятьдесят тысяч рублей тиснул. Тоже нашла, где деньги хранить.

– Пятьдесят тысяч? – переспросила Раиса Ивановна.

– Да, пятьдесят тысяч, и он во всем уже сознался.

– Это я ему их дала, сама.

– Ой, Рая, не сочиняй. Он уже показал, где их взял, в шкатулке в трюмо.

– Нет, это я их ему дала, – твердо стояла на своем Раиса Ивановна, – сама.

– Как скажешь, – устало вздохнула подруга, – ты всегда была добренькой. Тебя лицом в грязь макают, а ты прощаешь.

– Да, прощаю, – стиснув зубы, произнесла Раиса Ивановна, – прощаю и этого дурачка, но вот обида осталась. Я всю жизнь спасала людей, а они ко мне так отнеслись.

– Мама, ты всю жизнь лечишь людей, а так и не поняла, что бесполезно их перевоспитывать. Этот Дима родился и вырос в навозе, и ему там комфортно. Только там он себя чувствует хорошо. Зачем пытаться вытащить его из этой родной стихии?

– Оля, я сейчас слишком слаба, чтоб с тобой спорить, поэтому отложим эту дискуссию до лучших времен.

– Хорошо, давай отложим. Только учти, я за тобой приехала. Довольно нянькаться с чужими людьми, когда у тебя свои есть. У Вали скоро лялька родится. И ты станешь прабабушкой, а я, стало быть, бабушкой.

– Правда? Валюшка станет мамой?

– Конечно. Мама, она уже второй год, как замужем – имеет полное право. Все, продаем твою квартиру и переезжаем ко мне в Питер. Хватит тебе тут одной прозябать. Барсик, между прочим, уже согласился.

– Я могу подумать?

– Разумеется, только не очень долго.

Последний полет Петровича

Вы еще не знакомы с Петровичем? Или, может, хотя бы что-то слышали о нем? Нет? Ну тогда вы многое потеряли. Такого интересного рассказчика и второго такого бойкого вруна вряд ли где еще встретите. Хотя сам Петрович утверждает, что он не врет, а лишь слегка приукрашивает свои байки, «чтоб живей выглядело». Как бы там ни было, а наш герой человек не ординарный и весьма любопытный.

Итак, я вам его представлю: Сергей Петрович Боткин, шестидесяти лет. Кроме полного ФИО, ничего нашего Петровича со знаменитым на весь мир терапевтом больше не связывает. Разве только то, что наш Петрович тоже медик, но не врач, а всего лишь фельдшер.

Когда-то давно, в 1976 году, когда юный и еще незрелый Сережа Боткин окончил среднюю школу, вопрос куда идти дальше у него не стоял. Как он сам любил говорить: «что с такими ФИО ему была одна дорога – в мединститут».

Поступил он в медицинский институт на удивление легко: не исключено, что тут сыграли свою роль его хорошие знания сдаваемых на экзаменах предметов и то, что он оказался полным тезкой известного во всем мире врача. Как бы там ни было, а только на этом его везение и закончилось. И когда начались суровые студенческие будни, то понял наш Сережа, что учиться-то ему здесь будет тяжеловато. Нет, парень он не глупый и не тормозной, а, наоборот, от природы даже очень смышленый и не по годам, мягко говоря, развит. Вот это чересчур раннее взросление и сгубило тезку корифея медицины. Проще говоря: вырвавшись из лона семьи во взрослую жизнь, Сережа Боткин пустился во все тяжкие…

Мы опустим эту увлекательную часть биографии молодого дарования, кому интересно, то вернемся к ней в другой раз. А сейчас скажем, что, ведя такую бурную, я бы даже назвал, довольно кипучую, деятельность по своему моральному разложению, Сережа умудрился как-то закончить целых четыре полных курса вышеназванного учебного заведения. Ведь вышибли его только с пятого курса.

В армию Сережа, как лицо, лишившееся отсрочки, не попал, так как страдал плоскостопием. Однако этот его тяжелый недуг не мешал ему употреблять в больших количествах горячительные напитки и соблазнять хорошеньких и не очень, лиц женского пола. А так как вечный праздник души и тела требовал хоть какой-то финансовой подпитки, Сережа устроился работать в областную больницу. Зря что ли он почти пять лет штаны протирал в медицинском ВУЗе?

Врачом его, естественно, не взяли, а пристроили фельдшером в санитарную авиацию: так как парень он видный, статный, крепкий, хоть и плоскостоп, физически развитый, язык подвешен, не дурак и в медицине разбирается. Да и женская часть санавиации очень уж за него просила перед начальством.

Дело происходило в одном из субъектов Российской Федерации, расположенном на Дальнем Востоке. Места там суровые, климат и того хуже, а расстояния между населенными пунктами на карте меряют локтями. В общем, санавиация там весьма актуальна. Тем более что с медицинскими кадрами на местах бывало туго: в большинстве поселков их просто не было, а где и были, то имелся значимый недокомплект специалистов. В лучшем случае трудились терапевт и педиатр. Хорошо, что народ в тех поселках проживал в основном заведомо здоровый, привыкший лечиться народными средствами, настоянными на спирту, на худой конец на водке. А уж когда те не помогали, то или ехали куда за помощью, или вызывали эту самую помощь на себя.

В те времена простота нравов являлась обычным делом. Вжикнул, к примеру, лесоруб по ноге бензопилой «Дружба»: коль палец висит на «соплях», принял внутрь лекарства. Продезинфицировал нож в спирту и досек им до конца то, что связывало его усеченную плоть с материнской основой. А коль на месте орган оказался, а только рана зияет, то промыл все тем же лекарством рану, перевязал. Благо с бинтами проблем никогда не стояло, а остатки лекарства в себя влил – для общей, так сказать, дезинфекции, и человек поправлялся.

Все зависело от того, на чем спирт настаивали. Кто привык на березовых почках, кто на еловых шишках, а кто и вовсе на чаге – это гриб такой, паразитирующий на березе. Им и язву желудка можно лечить и кишечник и еще много чего. Главное, вовремя начать, не затянуть.

А когда уже и чага не помогает, а до ближайшей больницы, скажем, два дня пути на лошадях или там на оленях по бездорожью, то приходится санитарную авиацию вызывать. Раньше, в советское время, неплохо врачи летали. Это сейчас по строгим показаниям, да еще с начальством согласовать надо. Мол, один час работы вертолета кучу денег стоит. А в те годы человеческая жизнь дороже любого бензина-керосина была, пускай даже и авиационного. Раз люди вызывают, значит, так надо. Таежные жители без нужды за медицинской помощью не обратятся, только в крайнем случае. В этом Петрович не раз за свою жизнь убеждался.

Десять лет Петрович как проклятый проработал на санавиации. Десять лет он летал в самые отдаленные районы региона. Сотни часов в воздухе, проведенных в самолете и вертолете, а уж сколько человеческих жизней они спасли – и не счесть. Чаще других специалистов летали хирурги и анестезиологи. Петрович, искренне восхищаясь работой хирургов, и сам подумывал стать одним из них. Все мечтал, что вот восстановится в институте, закончит его. После отучится в интернатуре на хирурга и вернется назад в ставшую родной санавиацию. Но мечты всегда расходятся с делом. Разошлись они и у Петровича. Так и трубил он на ней дальше фельдшером.

А тут СССР стал трещать по швам. Все реже и реже стали вылетать по санзаданию: стали сказываться перебои с топливом и финансированием. Чувствовал Петрович, что бесславный конец санавиации не за горами. А когда вместо двух вертолетов остался только один: второй кому-то продали, а старенький самолет АН-2 перестали латать и поставили на прикол, то и совсем приуныл, тем более что усиленно муссировались слухи, что ставку фельдшера в санавиации ликвидируют – нерентабельной стала. Еще и слово-то какое подобрали: «нерентабельный». Вроде научное слово, а веет от него ледяным холодом и неминуемым увольнением. Вот наступил и тот день, когда Петрович совершил свой последний полет. О нем наш рассказ.

В то памятное лето, последнее лето советского государства, стояла нестерпимая жара. Вроде и июнь на дворе, а печет так, словно в Ливийской пустыне в сентябре. Там, как известно, в 1922 году в сентябре месяце зафиксирована самая высокая температура на Земле – 57,7 градусов по Цельсию. А Петровичу казалось, что сейчас у них на Дальнем Востоке в июне даже выше, чем тогда в Африке. Воздух густой и липкий, словно жидкий кисель, и, главное, очень душно: вентилятор, включенный на полную мощность, не справляется со своей задачей. Еле-еле гоняет загустевшую воздушную массу по сравнительно огромному кабинету. И окно настежь распахнуто, и входная дверь открыта, чтоб сквозняк получился, а все равно душно и мокро.

Петрович снял с себя белый халат и повесил его на вешалку, а вешалку прицепил в оконном проеме, чтоб сох. И теперь вот сидел под вентилятором в одной лишь мокрой майке белого цвета и белых штанах от медицинского костюма. Пот нещадно застилал глаза, легкие с трудом справлялись с дыханием. Отжав в очередной раз носовой платок, Петрович обреченно вздохнул и задумался: стоит глотнуть холодной минералки из холодильника или перетерпеть? Пить хочется, но чем больше пьешь, тем больше потеешь. Вся минералка через пять минут выступает в виде пота на кожном покрове. Такая вот вокруг душегубка.

Из философских раздумий его вырвал телефонный звонок. Маргарита Сергеевна – дежурный диспетчер санавиации, вышла на минутку к подружкам в лабораторию полчаса назад. Пришлось Боткину идти принимать звонок. Кряхтя и тихо матерясь, Петрович оторвался от стула и шаркающей походкой достиг телефона.

Звонила фельдшер амбулатории одного из отдаленных северных районов. Крайне взволнованным голосом сообщила, что в соседнем стойбище оленеводов у бригадира Пети Слепцова, похоже, прободная язва. Нужна срочная операция.

– Четкая триада Мондора, – уверенно закончила призыв о помощи девушка, – и сама же ее расшифровала: язвенный анамнез, кинжальная боль, «доскообразный» живот.

– Блестяще, – похвалил ее Петрович, имея привычку изображать из себя матерого хирурга, когда собеседник его не видит, а общаются они исключительно при помощи телефона. – А вы уверены, что живот у него именно «доскообразный»?

– А какой же еще? – удивились на том конце провода.

– А вы раньше встречали прободную язву? – продолжал ее пытать фельдшер санитарной авиации.

– Нет, но я много про нее читала, – в голосе фельдшера амбулатории почувствовалось легкое замешательство, – и что там может быть еще, если у него живот не продавить, и он стонет.

– Допустим, – не унимался Петрович, – а откуда вам известно, что у него язвенная болезнь? Кстати, язва чего: двенадцатиперстной кишки или желудка?

– Двенадцатиперстной кишки, – ожила девушка, – к нам же зимой врачи прилетали и делали эндоскопию. У Слепцова нашли именно язву двенадцатиперстной кишки. Назначили лечение, оставили кучу таблеток. Он к ним и не притронулся, а лечился по-своему – чагой, настоянной на спирту.

– Долечился, стало быть, – подвел итог Петрович и промокнул взмокшее лицо висевшим на стуле казенным вафельным полотенцем.

– Доктор, а к чему такие подробности? Мне кажется, что зря теряем время. Больному только хуже делается. Я его пока по Тейлору лечу, но без операции не обойтись.

– По Тейлору?! – удивился Петрович, польщенный, что его назвали «доктором».

– Да, я установила ему в желудок зонд, постоянно откачиваю шприцем Жане содержимое и колю антибиотики. Но у меня только пенициллин есть. А что? Разве не так надо поступить до вашего прилета?

– Какие там на периферии фельдшера продвинутые, – подумал Петрович, а вслух произнес, – а рентгена у вас там, конечно, нет?

– Доктор, ну какой у нас здесь рентген?! Я только могу гемоглобин по способу Сали определить и давление померить. Я тут одна на всю округу. У меня на участке…

– Девушка, я все понял, – мягко перебил ее Петрович, обласканный словом «доктор», – я понимаю, что участок у вас огромный, вы там одна, но и вы меня поймите: гонять за зря вертолет в вашу глухомань с бригадой врачей никто не позволит. Надо на все сто процентов быть уверенным, что там действительно нужна операция.

– Я все понимаю, – грустно согласилась фельдшер, оказавшаяся на проверку Мариной, – и готова полностью взять всю ответственность на себя. Только скажите, разве при таких ярко выраженных симптомах возможно другое какое заболевание?

– Мне отсюда не видно, но, например, при остром панкреатите возможна схожая клиника. Ладно, мы скоро вылетаем. А скажите, в случае чего, где можно выполнить операцию?

– У меня в амбулатории есть перевязочная и в нейнастоящий перевязочный стол или кушетка, не знаю, как правильно назвать. Там внизу у нее есть специальная педаль и если ее ногой нажимать, то кушетка приподнимается, правда, она очень старая, наверное, довоенная.

– Поднимающаяся вверх кушетка, это здорово, – начал выдерживать паузу Петрович, что, по его мнению, придавало его словам некую значимость, – нам приходилось и на обеденном столе спасать жизнь человеку. Хорошо, а есть возможность где разместить больного после операции? Койки у вас в амбулатории есть?

– А вы разве не заберете его с собой? – насторожилась Марина.

– Там видно будет, нам нужно предусмотреть все варианты.

– В другом кабинете есть кровать, при желании ее можно использовать под больного.

– Петрович, ты чего хулюганишь? – Вернувшаяся Маргарита Сергеевна гневно посмотрела на непринужденно разговаривающего по телефону Боткина. – Не занимай служебный телефон, вдруг вызов поступит. Со своими бабами иди в холл разговаривать, телефон-автомат там висит.

– Сергеевна, ну ты что такое несешь, – Петрович прикрыл ладонью телефонную трубку и сделал страшные глаза, – я как раз вызов и принимаю!

– Вызов? А чего в тетрадь не записываешь? Кто звонит, какой населенный пункт, как фамилия вызывающего врача, как фамилия пациента, какой диагноз?

– Ой, затараторила. На, сама дальше разговаривай, мне все ясно, – передал ей трубку Петрович и потянулся к висевшему в окне халату.

– Ясно ему, – недовольно забубнила диспетчер, беря в левую руку протянутую Петровичем трубку, а правой разворачивая на нужной странице журнал вызовов, – что тебе ясно?

– Надо лететь, там прободная, – коротко бросил Боткин, натягивая на свое мокрое тело не до конца просохший халат.

– А ты уверен? – прищурились Маргарита Сергеевна. – Ты с хирургами связывался?

– А я что тебе, не хирург? – насупился Петрович, – десять лет как-никак на санавиации.

– Да, хоть двадцать – ты меня, Сережа, извини, но ты когда-нибудь да доиграешься. Ты вот вначале закончи высшее образование, выучись на хирурга, а потом уже пудри людям мозги. А пока ты всего лишь фельдшер, то знай свое место и не лезь вперед батьки в пекло.

– Да я, может, побольше иного врача в хирургии понимаю, – выпятил вперед широкую грудь Боткин. – А ты мне сейчас такие обидные вещи говоришь.

– Все, Сережа, иди, не мешай, – замахала на него Маргарита Сергеевна и поднесла трубку телефона к левому уху, – алле, говорите…

Сантранспорт вылетел через сорок минут. Из-за хронической поломки раритетного самолета АН-2, пришлось воспользоваться вертолетом. Летели обычным составом: помимо Петровича, в бригаду вошел хирург Михаил Федорович Щедрый – молодой, но уже достаточно опытный доктор. Он у них за главного. В свои тридцать с небольшим хвостиком лет он оперировал почти весь организм и слыл грамотным и умелым специалистом. Анестезиологом с ними летел Аркадий Данилович Бойко – его однокурсник, ровесник и лучший друг. Они везде и всегда вместе. Женскую часть бригады представляли: операционная сестра Жанна Новикова – натуральная двадцатипятилетняя блондинка с хищным взглядом на смазливом личике, нацеленным исключительно на разведенного Михаила Федоровича. Анестезистка Леночка Гудыма, тайная пассия женатого Аркадия Даниловича – девушка тоже хоть куда: видная, развитая, на два года старше Жанны, но смотревшаяся значительно эффектней ее, для чего не пожалела волос на голове и будучи от природы жгучей брюнеткой при помощи обычного пергидроля стала соломенной блондинкой. И третьей девушкой взяли в бригаду практикантку Катеньку Усову – молодую, но уже опытную и грамотную во многих вопросах привлекательную рыжеволосую выпускницу медицинского училища. А Катенька – стажировалась строго у своего покровителя Петровича.

Взревев мощными двигателями, вертолет тяжело оторвался от земли, разогнал работающими лопастями клейкий воздух, и, набрав положенную высоту, уверенно взял курс на север. Из-за грохота, царящего в салоне машины, разговор между членами бригады не клеился. Стоило значительного труда, чтоб перекричать рев турбины. Поэтому медики общались между собой в основном знаками.

Михаил Федорович показал руками, что неплохо бы перекусить, так как лететь до нужного места больше двух часов. Медики дружно навалились на взятые с собой бутерброды. Только Катенька отказалась – ее тошнило, то ли с непривычки, то ли по другим каким причинам. Она молча привалилась правым боком к толстому стеклу иллюминатора и с испугом взирала на уменьшающийся в прозрачной дали город. Это был ее первый полет в вертолете, и она ужасно трусила, ощущая передаваемую ей вибрацию от работающей винтокрылой машины. И тут еще эта дурацкая тошнота. Но Катенька мужественно переносила тяготы полета. Ей не хотелось, чтобы Петрович знал, какая она трусиха.

Угостили бутербродами и веселого пилота Пашу со странной фамилией Гном. Если учесть, что Паша – здоровый детина гренадерского роста, полностью накрывающий кистью своей руки средней величины арбуз. Тот, в свою очередь, угостил пассажиров крепким терпким кофе из большого китайского термоса. Пролезшему к нему в кабину Михаилу Федоровичу он сообщил, что по пути сделает остановку на дозаправку на небольшом полевом аэродроме подскока в сотне километров от нужного им стойбища.

– А на обратном пути нельзя заправиться? – вздохнул хирург, поглядывая на часы.

– Нельзя, – улыбнулся Паша, дожевывая бутерброд с вареной колбасой. – Можем элементарно не дотянуть до места. А ведь нам еще и обратно лететь

– Так ты что, сразу-то не заправился?

– Заправился, но вы видели, что один дополнительный бак сняли – прохудился.

– Нет, не обратил внимания, – потускнел Михаил Федорович.

– Да вы не переживайте так, это ненадолго. Зато обратно полетим напрямую, как говорится, с ветерком.

– Если по пути нового вызова не поступит, – кивнул Михаил Федорович и вернулся назад в салон, чтоб сообщить коллегам о предвиденной задержке.

Сообщение о дозаправке привело остальных членов бригады в плохо скрываемый восторг. Все с жаром принялись обсуждать вынужденную остановку. Только нахохлившаяся Катенька и хмурый Михаил Федорович не принимали участия в беседе.

– А там, интересно, речка или озеро есть? – кричала на ухо операционная сестра Жанна, разомлевшему после еды Петровичу.

– Не помню, – пожал плечами Петрович, стряхивая с коленок крошки себе в ладонь и отправляя их в рот, – я в том месте всегда зимой был. Летом первый раз. А под снегом не разглядишь ничего. А тебе зачем?

– Как зачем? – вскинула кверху длинные брови Жанна. – Искупаться! Мы с Ленкой и купальники с собой вязли.

– Купальники? – переспросил Петрович, плохо расслышавший из-за шума двигателей окончание фразы.

– Да, купальники! Жара-то какая стоит – грех не искупаться. Ты-то как считаешь, Петрович?

– Прилетим – посмотрим, только боюсь, начальник не разрешит. – Петрович глазами указал на заметно наэлектризованного хирурга, прислонившегося спиной к правой стенке салона и картинно игравшего желваками.

– Это я беру на себя, – лукаво подмигнула ему Жанна, – главное, чтоб там речка приличная оказалась, или на худой конец, озеро.

В пункте дозаправки оказались и речка, что синей, манящей дугой изогнулась всего в каком-то километре от аэродрома и узкое, но длинное озеро серебряной полосой блестевшее в небольшом отдалении в противоположном от реки направлении, и густые прибрежные кусты по берегам обоих водоемов. Когда вертолет заходил на посадку, через иллюминатор виднелись облепившие обжитые берега голые человечки. Многие из них находились в воде.

– Никаких купаний! – жестко отрезал старший врач хирургической бригады. – Сейчас вертолет заправят, и сразу взлетаем.

– Ну, Мишенька, – надула пухлые губки Жанна, – пойдем искупаемся, такая жара на улице стоит, зря, что ли купальники брали? И между прочим, – она кокетливо облизнула сухие губы, – там очень густые и высокие кусты, настоящие дикие заросли.

– Жанна, прекрати меня дискредитировать, – зашипел на нее Михаил Федорович, делая круглыми глаза, – что ты при всех ко мне на «ты»?! И какие еще купальники? Какие кусты? Мы, кажется, летим на вызов, там человек погибает, а вам купаться вздумалось и по кустам шарахаться.

– Михаил Федорович, – лицо девушки приняло злое и недовольное выражение, – мы в этой дыре минимум часа два проторчим. Уже целых десять минут, как мы приземлились, а что-то никто не торопится нас заправлять. Не видно, чтоб хоть кто-то почесался. Если у вас нет настроения, то разрешите остальным отлучиться для купания. Здесь совсем близко.

– Я что, непонятно выразился? – гневно сверкнул глазами Михаил Федорович. – Никаких купаний, от вертолёта ни на шаг.

– И что даже в туалет нельзя? – подключилась к разговору анестезистка Леночка, нахмурив лобик.

– В туалет можно, – смягчился старший бригады и отер носовым платком, струившийся с лица тонкими струйками липкий пот.

– Миша, ты чего, в самом-то деле? – подошел к сидящему на пустом деревянном ящике из-под каких-то консервов другу анестезиолог. – Пошли, искупаемся? Мы же здесь явно надолго застряли. Время есть.

– Нет, и это приказ! – четко отчеканил каждое слово Михаил Федорович. – Я запрещаю отлучаться далеко от вертолета. Сидите все здесь!

– Да брось ты свои армейские замашки! – в сердцах бросил Аркадий Данилович.

Дело в том, что после окончания института Михаил Федорович Щедрый был призван на два года в армию. И попал служить не куда-нибудь, а в Афганистан. Где был хирургом в отряде спецназа. Участвовал в боевых операциях, награжден орденом Красной Звезды, был тяжело ранен в грудь. Собственно, из-за этого ранения его и комиссовали из армии подчистую. Пришлось вернуться на гражданку. А так бы он с удовольствием остался в Вооруженных силах. Очень уж по нутру пришлись Щедрому армейские порядок и дисциплина. Почти восемь лет с тех пор прошло, а командный голос нет-нет, да у Михаила Федоровича и прорезался.

– Причем тут замашки, – словно от зубной боли скривился Михаил Федорович, – нам поставлена задача долететь до стойбища и прооперировать больного оленевода. Насчет купания вводной не было.

– Не было, так будет, – плюнул на раскаленную землю посадочной полосы раздосадованный анестезиолог. – Пошли на речку, во-о-он ее отсюда видать, не валяй дурака, – тут он перешел на шепот и придвинулся к правому уху друга, – давай, там я видел, когда мы еще только подлетали, такие густые кусты. Ну, ты понимаешь? Я с Леночкой, а ты с Жанночкой. Пошли?

– Аркадий, ну прекрати уже, – Михаил Федорович сменил начальственный тон на более мягкий, – ты-то хоть дисциплину не нарушай. Скоро уже полетим.

– Смотри, Миша, – анестезиолог кивнул в сторону стоящих и нервно куривших неподалеку медсестер в компании веселого Петровича, – девчонки обидятся, больше не станут с нами летать. Придется потом со страшными старухами какими-нибудь летать. Григорьевну из общей реанимации помнишь? Ту, что с бородавкой на носу? Она давно уже к нам просится: хочу, говорит, полетать, надоело на одном месте сидеть.

– Ладно, – смягчился старший врач бригады, – передай им, что на обратном пути упрошу Пашу сделать остановку у приличного водоема и искупаемся. А пока от вертолета ни на шаг. Только в туалет и обратно, не разбредаться, быть в пределах моей видимости. В любой момент можем взлететь.

– Ну что? – насторожились медсестры, когда Бойко подошел к ним. – Разрешил?

– Нет, – покачал головой анестезиолог.

– Тьфу ты, – бросил недокуренную сигарету на землю Петрович, яростно растирая ее концом кроссовка, – елки зеленые! Ладно, моя очередь! Пойду, поговорю с этим начальничком.

– Петрович, брось, не ходи! – ухватил его за плечо Аркадий Данилович. – Бесполезное дело, ты же его знаешь: раз уперся рогом в землю – не сдвинешь.

– Ну это ты не сдвинешь, а у меня заветное слово имеется.

– Петрович, и, правда, не ходи, – подключилась Жанна, – тебе может ничего и не скажет, а на мне потом начнет срываться. Станет говорить, что это я всех взбаламутила. Не ходи.

– Не ходи, Петрович, – поддержала подругу Леночка, – тем более Аркадий Данилович говорит, что начальник наш обещал на обратном пути завернуть на какое-нибудь озеро и искупаться.

– Дорога ложка к обеду! – вздохнул Петрович, понимая, что остальные члены бригады не хотят конфликтовать со старшим врачом. – И к тому же не ясно, когда мы обратно полетим, будет хорошая погода или нет.

– Я слышал метеосводку, – отозвался анестезиолог, – такая погода, как сейчас, минимум с неделю простоит. Не думаю, что мы в этом стойбище на неделю застрянем. И потом, может, там какая речка есть.

– Речка там действительно есть, – кивнул многоопытный Петрович, – я вспомнил, мне кто-то рассказывал. Саму ее не видал, так, когда в ту степь летали зима стояла и речка та под снегом находилась. Только вот говорят, что вода в ней такая холодная, что ты свое хозяйство мигом застудишь, как только в воду войдешь. И к тому же она мелкая – воробью по колено и узкая – легко переплевывается, и течение довольно сильное. Речушка с гор начинается. Никто в ней не купается.

– Тогда на обратном пути завернем на озеро, Паша наверняка знает, где получше можно озеро или речку найти, он же тут часто летает.

– Паша, может, и знает, – задумчиво произнес Петрович, срывая с земли длинную травинку, только не факт, что нам новый вызов не оформят. И мы снова не полетим в какой-нибудь Мухосранск. Помнишь, как в марте полетели на желудочное кровотечение в Лесогроск, а вернулись только через неделю? Потом еще на три вызова завернули.

– Помню, – вздохнул Бойко и с тоской пострел в сторону манящей своей прохладой реки.

Дальнейшее ожидание прошло почти в полной тишине. Члены бригады разбились на двойки: Аркадий Данилович с Леночкой, Петрович с рыженькой Катенькой уселись на стоявшие под навесом, сооруженным метрах в двухстах от взлетной полосы, и вяло переговаривались между собой. Жанна принесла откуда-то пустой ящик из-под консервов и, усевшись на него, задвинулась в тень, отбрасываемую стоящим на приколе вертолетом.

Михаил Федорович вылез из душного чрева вертолета и медленно, словно стесняясь, подошел к ней сзади. Издалека видно, что он пытался с ней о чем-то заговорить, но Жанна демонстративно отвернулась и села к нему спиной. Щедрый зло сплюнул и вернулся в душный салон геликоптера.

Взлетели они только через три часа. Теперь уже не ощущалось того бодрого и жизнерадостного единства среди членов бригады, что сопутствовало им в самом начале их путешествия. Сейчас все молча смотрели в бортовые иллюминаторы на проплывающую под ними бескрайнюю тайгу, раскинувшуюся изумрудным ковром до самого горизонта.

– Смотрите, сколько внизу воды! – восторженно закричала Жанна, тыча рукой в иллюминатор.

Там среди волнистых рядов проплывающего за бортом зеленого океана, словно островки растекшейся ртути, в лучах жаркого солнца блестели лесные озера. Раздвинув плотную стену вековых крон, они образовывали самые причудливые фигуры: от строго овальной или круглой формы, до грушевидной. Встречались и совсем мелкие озера, соединенные между собой узкими протоками и напоминающие сверху гигантскую серебряную цепь, оброненную неизвестным великаном. Одно озеро походило на устоявшееся изображение сердца, чем вызвало всеобщий интерес и улюлюканье. И от всех этих водных объектов: и больших и малых веяло прохладой и негой.

– Какая красотища! – воскликнула Леночка, щурясь от заглянувшего в иллюминатор солнца. – Да жаль не про нашу честь. – Тут она искоса посмотрела на сидевшего рядом и смотревшего куда-то перед собой с каменным лицом Щедрого.

– Девочки, – подала голос большей частью молчавшая всю дорогу рыжеволосая Катенька, – а мне то озеро в виде сердечка понравилось. Как, однако, природа расстаралась.

– Природа-то расстаралась, – как можно громче, стараясь перекричать рев двигателей, криво ухмыльнулась Жанна, – только не все эту красоту понимают. Есть люди, которым, кроме выполнения задач, ничего больше в жизни не нужно. – При этих словах Михаил Федорович снова заиграл желваками, но ничего не ответил, продолжая делать вид, что он ничего не слышит.

– И как такие люди еще могут девушкам нравиться? – покачала головой Леночка, подмигнув подруге.

– Это кому такие бесчувственные жлобы нравятся? – подхватила игру Жанна. – Точно не мне.

– Жанна, все, хватит. – Михаил Федорович приблизился к Жанне и с тоской посмотрел на ее красивое лицо, девушка сделала вид, что не замечает его и продолжила рассматривать в иллюминатор проплывающую внизу тайгу. – Жанна, ты слышишь меня, – он дотронулся до ее плеча и кисло улыбнулся, – Жанна?

– А? Вы это мне? Михаил Федорович, что-то случилось?

– Жанна, прекрати дуться, Не делай вид, что меня не замечаешь.

– А мы что, уже прилетели на место и нужно готовиться к операции?

– Я прошу тебя, прекрати паясничать, – покраснел Щедрый, видя, что девушка явно включила «дурака».

– Что вы, Михаил Федорович, как можно, вы же наш начальник. Я просто перегрелась на солнце, когда три часа ждали дозаправки. Ведь целых три часа на открытом воздухе, да под палящим солнцем не проходят бесследно.

– Жанна, все, прекращай дуться. Я был неправ, извини, – приблизив лицо к уху девушке, выдавил из себя Михаил Федорович. – Обещаю, что на обратном пути уговорю Пашу завернуть на приличное озеро и сделать остановку для купания. Ну, Зая, не дуйся.

– Ты обещаешь? – Лицо Жанны просветлело.

– Ну разумеется, ты же меня знаешь: если я сказал, то расшибусь, а данное слово выполню.

– Расшибаться не нужно, ты мне здоровым нужен.

– Значит, мир, Зая?

– Ну, как сказать, Михаил Федорович, – замялась блондинка, – очень вы всех нас сегодня огорчили своими причудами.

– Жанна, ты пойми, это не причуды, а дисциплина. Мы же могли в любой момент взлететь.

– Все, Миша, все, – медсестра выставила вперед руку, предотвращая попытку доктора поцеловать ее в щечку, – вот как слово свое сдержишь, тогда и поговорим. А сейчас вернитесь, пожалуйста, на место и не мешайте мне наслаждаться чудным видом местной природы. Если вам чуждо чувство прекрасного, то мне, представьте себе, не все равно.

Уязвленный Михаил Федорович вернулся на сложенную стопкой веревочную лестницу, на которой сидел до этого, и тяжело вздохнув, вновь погрузился в невеселые думы.

– Что, брат, динамит? – Аркадий Данилович легонько стукнул друга по правому плечу и присел рядом на веревочную лестницу. – Не переживай, подует маленько да отойдет. В первый раз что ли.

Щедрый не ответил, а лишь печально взглянул на друга и покачал головой, мол, грустно мне. Бойко еще хотел что-то добавить, но тут широко распахнулась дверь, ведущая в кабину пилота, и улыбающийся Паша показал рукой, что идет на снижение: все, долетели до места.

Поселок, на краю которого они приземлились прямо на ровную, вытоптанную поляну в сотне метров от ближайших домов, напоминал греющегося на солнце старого кота. Заросшие мхом крыши из теса, приземистые серые стены из лиственничного кругляка, изгородь из гладких растрескавшихся жердей, высокие ворота с резной перегородкой и возле них лавочки с сидящими седыми стариками. Большинство в подшитых валенках. И все это залито ярким солнечным светом.

Увидев приземляющийся вертолет, едва не все население небольшого поселка, включая яростно лающих собак, высыпало на единственную улицу. Впереди всех выступала симпатичная девушка в простом ситцевом платье пестрой раскраски и резиновых сапогах, что казалось несколько странным в такую адскую жару.

– Марина, местный фельдшер, – скромно представилась она и пожала руку каждому члену бригады. В руке Михаила Ивановича ее кисть задержалась чуть дольше, а взгляд хирурга из грустного превратился в живой и веселый. Это не ускользнуло от внимания Жанны, стоявшей справа от Щедрого с большим металлическим чемоданом с инструментами.

– А вы чего это, Марина, в резиновых сапогах щеголяете? – ехидно заметила Жанна, ставя инструменты рядом с собой на взлетное поле. – Боитесь ноги замочить?

– Нет, что вы, я там колодец чистила, не успела переобуться.

– Колодец?

– Ну да, колодец. Водопровода у нас в поселке отродясь не было, так что воду берем по старинке из колодцев. А вчера одна стена у нашего колодца, того, что у самой амбулатории выкопан, ни с того ни с сего взяла, да и обрушилась. Вот с утра мы с Марией Степановной, это наша санитарка, и чистили. Я, как с вами поговорила по телефону, так сразу и пошла колодец чистить.

– А что, мужиков-то в поселке нема? Повымирали? Почему женщины колодец одни чистят?

– Мужики есть, но они все сейчас на покосе – самая страда. Погода отличная, нельзя терять ни минуты: заготовка сена дело весьма щепетильное. Да мы и сами без них справляемся.

– А речки у вас поблизости разве нет? – поинтересовался анестезиолог Аркадий Данилович.

– Речка у нас далеко, с километр, наверное, с нее воды не наносишь, особенно зимой, когда у нас здесь морозы под минус пятьдесят лупят.

– А что же так поселок далеко от воды выстроили? – не унималась ревнивая Жанна. Она заметила, что Михаил Федорович буквально не сводил глаз с этой самой Марины. Уж Жанна очень хорошо знала, что означает это повышенное внимание своего хирурга к смазливым девушкам. А Марина оказалась писанной красавицей и грудь у нее минимум на два размера больше.

– Его давно выстроили, еще до революции. Не знали, что река местная довольно коварная: раз в пять – шесть лет разливается чуть не на три километра и все тут топит. А люди уже прижились. Просто дома отодвинули от реки подальше и колодцев нарыли, – быстро отвечала юный поселковый фельдшер, отчего-то заметно краснея.

– Так, товарищи, граждане, давайте про историю после потолкуем, – пришел ей на помощь Петрович, взяв инициативу в свои руки. – Девушка, вас Мариной, кажется, величают?

– Да, Мариной, – еще гуще покраснела она, слабо мотнув в ответ головой.

– Вы нам, Мариночка, покажите, пожалуйста, где наш больной, и куда мы свою аппаратуру можем сгрузить?

– Ой, извините, – отвела взгляд от хирурга девушка и мило улыбнувшись, указала правой рукой на деревню, – амбулатория там, в-о-он тот приметный синий дом, что под шиферной крышей.

– Одноэтажный? – уточнил Петрович.

– Конечно, одноэтажный, – Марина удивленно посмотрела на веселого Петровича, – у нас тут других нет. Все дома одноэтажные.

– Ясно, а больной где, там?

– Нет, а больной в стойбище. Я утром, прежде чем на санавиацию звонить, сбегала и прокапала ему пенициллин, промыла желудочный зонд.

– То есть как, в стойбище? – поразился Михаил Федорович и уже другим, недовольным, взглядом посмотрел на Марину.

– Очень просто, – взволнованно стала объяснять местный фельдшер, почувствовав появившийся в голосе понравившегося ей доктора едва заметную прохладу, – они, эвенки, считают, что лечиться надо дома, лежа в чуме. И наотрез отказались ехать в амбулаторию.

– Нужно было настоять, что ж прикажете, их в чуме оперировать?

– Извините, Михаил Федорович, – девушка с первого раза запомнила, кого как зовут из прилетевшей бригады, – но мне капельницу-то они еле дали поставить, зонд в желудок чтоб поставить два часа Слепцова уговаривать пришлось, а вы говорите, госпитализировать в амбулаторию.

– Да, они, эвенки, такие боятся у Марины лечиться, – шмыгнул носом белобрысый мальчик лет десяти, что в составе команды из восьми – десяти таких же сопливых сорванцов окружили вертолет и его высадившихся на землю пассажиров со странными серебристыми ящиками в руках. Теперь они во все глаза разглядывали бригаду медиков и их технику. В глазах пацанов читались неподдельное уважение и желание потрогать все своими руками и быть максимально полезными.

– А ты знаешь дорогу в стойбище? – улыбнулся Петрович, увидав, что мальчуган, оказавшийся на проверку Степкой, носит широкий кожаный ремень с якорем и звездой на начищенной до зеркального блеска желтоватой бляхе, поддерживающий ладно скроенные штанишки из старого маскхалата.

– Знаю, – серьезно подтвердил Степка и насупился, – а ты чего смеешься?

– Нет, брат, тебе показалось, – стер с лица улыбку Петрович. – Просто как-то странно видеть здесь, посредине тайги, парня с флотским ремнем. Маскхалат еще, куда ни шло, а якорь.

– Ничего странного нет, у меня старший брат на флоте служил, вот только весной демобилизовался.

– А-а-а, тогда все становится на свои места, – протянул Петрович, – брат служил на флоте. Замечательно. Так, а где стойбище расположено, знаешь?

– Так, а стойбища там сейчас нет, – озорно блеснул глазами Степка, расценив это повышенное внимание незнакомца к своей скромной персоне как глубокое уважение к военно-морскому флоту, старшему брату Степки, а стало быть, и самому мальчику.

– Как нет? А где же тогда больной находится?

– Нет, – Степка снисходительно посмотрел на Петровича и на напрягшихся стоящих рядом врачей, – стойбище само сейчас откочевало дальше. Их олени тут всю траву приели, теперь дальше отправились. А на том месте только три чума из бригады Слепцова остались. Так как сам бригадир заболел.

– Странно, – почесал переносицу Петрович, – а чего они до сих пор в чумах живут. Я слыхал, им дома собирались нормальные построить.

– Так дома эвенкам уже давно построили, – Степка махнул рукой куда-то позади себя, – вон там, на краю поселка стоят. Только не живут они там почти. Предпочитают по старинке – в чумах. Только зимой, когда очень холодно, они недолго живут в избах, и то не все. В основном старики.

– Ух ты, какой просвещенный парень. – Петрович с уважением посмотрел на маленького собеседника. – Хорошо, а ты можешь нас отвести к больному Слепцову в его чум?

– Я вас отведу, – бросилась вперед Марина, стоявшая неподалеку и прислушиваясь, как и все члены бригады, к диалогу Петровича и Степки.

– Нет, – строго отрезал Щедрый, останавливая ее порыв, выставив вперед руку, – а вы, любезная Марина, с девочками, – он посмотрел на сбившихся в кружок шушукающихся между собой медсестер, – пока доставите наше оборудование в амбулаторию и подготовьте помещение для операции. А мы, чтоб не терять даром время, с Петровичем и Аркадием Даниловичем прогуляемся до стойбища, или что там от него осталось. Петрович, возьми с собой санитарную сумку и проверь, чтоб все в ней было в наличии: капельницы, растворы там. Ну, не мне тебя учить.

– Есть, командир. – Петрович по-военному вытянулся во фрунт, и, дурачась, повернувшись через левое плечо, строевым шагом направился к одному из серебристых ящиков с блеклым красным крестом на боку.

– Ну что, Сусанин, отведешь нас к эвенкам? – Проводив взглядом Петровича, Михаил Федорович вновь вернулся к разговору с мальчиком.

– Я не Сусанин, – снова шмыгнул носом Степка, – Троекуровы мы.

– М-мм, Троекуровы, – с почтением посмотрел на него Щедрый, знатная фамилия.

– Да, нас тут все знают! У меня батька самый сильный мужик в поселке! Он гирю тридцать два килограмма сорок раз поднимает обеими руками, – гордо выпятил свою цыплячью грудку вперед парень.

– Это хорошо. А ты же в школе учишься?

– Так сейчас каникулы, – криво ухмыльнулся младший Троекуров, мол, какой странный дядя: лето же. – А так учусь – в четвертый класс перешел.

– А, ну тогда понятно.

– Чего тебе понятно?

– Что про Сусанина вы еще не проходили и до «Дубровского» Пушкина вы еще и подавно не добрались.

– Про Сусанина не разбирали, а Пушкина я читал: «Сказка о попе и работнике его Балде», «Золотой петушок», а вот про Дубровского не слыхал. А что, тоже стихи?

– Нет, брат, не стихи, – погладил его по коротко остриженной голове Михаил Федорович, – проза. А Дубровский – благородный разбойник. А главный его враг помещик Троекуров.

– Троекуров, – загорелся мальчик, – он с разбойниками сражался?

– Не совсем. Давай, ты нам дорогу покажешь, а я, пока будем идти, расскажу, что там у них в книге произошло.

– Давай!

– А родителям твоим не нужно сказать, что ты с нами пошел?

– А их сейчас дома нет, – отмахнулся Степка, – они на покосе. А дед, во-о-он, он на лавочке сидит. – Он ткнул грязным пальцем в сидевшего на ближайшей лавочке ветхого старика в ленинской кепке, густо обросшего, словно мхом, седой бородой, ничего не скажет. А если и скажет, то не догонит, я быстро бегаю.

– А тебе не попадет?

– Не-а, и так все знают, что врачи с города на вертолете прилетят, и им нужно помочь.

– Тогда пошли!

То, по чему они шли, дорогой можно было назвать лишь условно. Едва приметная неширокая тропинка, бежавшая среди густых таежных зарослей по примятой, слежавшейся траве, больше походила на полосу препятствий: засохшие большие куски твердой грязи, глубокие ямы, сухие острые ветки не давали расслабиться. Даже не понятно, как Степка ориентировался в таком полумраке, рожденном отбрасываемой от могучих деревьев тенью. И еще мелкий назойливый гнус, не дающий расслабиться. Мельчайшие мушки старались не только укусить, но еще и залезть в нос, в рот, в уши. Хорошо, запасливый и опытный Петрович прихватил с собой специальную мазь. Степку же, к слову сказать, гнус не беспокоил. Или просто не замечал, атакуя объекты, покрупней, а значит, повкусней.

Едва Щедрый закончил рассказывать о злоключениях Владимира Дубровского, как тропинка последний раз вильнула между деревьями и вывела путешественников на просторную поляну, со всех сторон окруженную разлапистыми вековыми елями. В противоположном от входа на поляну углу расположились три жилища, сооруженные на подобие индейских вигвамов из длинных растопыренных жердей, скрепленных между собой вверху чем-то, похожим на веревку. Только вместо шкур, используемых на американском континенте для крыши, сии шалаши оказались плотно накрыты старой, сморщившейся от времени берестой.

В целом стойбище напоминало увеличенную в размерах детскую песочницу. То там, то сям валялись разного рода детские игрушки: безглазая и лишенная одной руки кукла, крохотного размера лыжи, миниатюрный лук из ивового прута, где вместо тетивы использовалась капроновая рыболовная леска, сплюснутый с одного края красный в синюю полоску резиновый мячик, какие-то пестрые тряпки и большой плюшевый медведь, изначально коричневого цвета, а теперь просто засаленный до неприятного черного с выцветшим олимпийским ремнем на потрепанном брюшке. О том, что его родной цвет коричневый говорила нетронутая грязью промежность игрушечного зверя.

Не успели путешественники как следует оглядеться, как с громким лаем были окружены яростно скалящими острые клыки собаками. Невелики по размеру, смесь лайки с двортерьером, они отважно облаивали команду медиков, вяло помахивая закрученными в бублик хвостами.

– Серый, геть! Свои! – строго крикнул Троекуров – младший, обращаясь, по-видимому, к вожаку – крупному псу серой окраски с белой широкой грудью.

Вожак узнал Степку, завилял хвостом и, опустив умную голову, трусцой подбежал к стоящему справа от Петровича мальчику, обнюхав его со всех сторон. Другие собаки уменьшили интенсивность облаивания, сузили круг.

– А ну геть, пошли отсюда! Ну пошли! – закричала на собак выбежавшая из центрального чума крепкая невысокая узкоглазая женщина с загорелым до черноты лицом. На слегка кривоватых ножках в просторных ватных штанах она ловко подкатила к пришельцам и виновато улыбаясь, поздоровалась.

– Ух, какие они у вас злые, – поморщился анестезиолог Бойко, проводив отбежавших на приличное расстояние собак нехорошим взглядом.

– Не бойтесь, они своих не кусают, – продолжала улыбаться женщина, назвавшись Ольгой, – они чужих не любят. А с вами Степка, они его знают.

– Это доктора из города к Петьке прилетели, – кивнул на медиков мальчик, – на вертолете.

– На вертолете? – удивилась Ольга, и лицо ее вытянулось, причем глазные щели чуть расправились и Петрович увидел ее карие, блестевшие от наступившего возбуждения огоньком. – Ай, как хорошо. А мы думали, что из-за Петьки вертолет не полетит. А смотри-ка, прилетел и таких видных мужчин привез. Ай, как хорошо.

А она так ничего из себя, – подумал Петрович, незаметно рассматривая Ольгу и тайно любуясь ее выпирающими из-под тонкой красной кофты небольшими, но, по всему видать, упругими грудями, ее бы хорошенечко отмыть, да эти, явно большие для нее, ватные штаны на что-нибудь поприличней заменить и можно даже приударить.

Ольга слегка смутилась, заметив, как откровенно пялится на нее Петрович и подошла к доктору Щедрому, безошибочно определив в нем старшего среди медиков.

– А что, Ольга, а где же ваши дети? – спросил Михаил Федорович, кивнув на разбросанные по поляне игрушки.

– Так здесь, они, – улыбнулась эвенка, обнажив белые крупные зубы. Отсутствие одного переднего зуба немного портило ее, и, вспомнив об этом, женщина быстро прикрыла рот рукой, – как услыхали, что вы идете, так и попрятались.

– Услыхали? – изумился хирург.

– Да, вас далеко было слышно, вы что-то говорили между собой, – согласно кивнула Ольга, убрав от лица руку.

– У эвенков очень хороший слух, – подтвердил Степка, – мы еще только подходили к стойбищу, а они нас уже засекли. Тем более вы так громко про Дубровского рассказывали.

И словно в подтверждение его слов из ближайших кустов вылезли человек шесть ребятишек разного пола от трех до восьми лет. Все, как на подбор, грязные, чумазые, в соплях и без штанов, да еще и босиком. Что особенно бросалось в глаза на фоне Ольги, одетой в ватные штаны и сшитые из шкуры оленя невысокие сапоги, расшитые цветным бисером. Они боязливо подошли к медикам и встали рядом с Петровичем. Бывалый фельдшер порылся в бездонных карманах своих штанов и угостил каждого парой ирисок «Золотой ключик», видимо, заранее приготовленных. Дети улыбнулись в ответ и попытались снять с размягчившихся от жары конфет бумажную обертку. Когда это не получилось, то запихнули в рот прямо так – с бумагой, довольно нажевывая редкий в этих местах вид угощения.

– Петрович, ты чего им дал? – набросился на него Бойко. – Не мог что ли нормальных конфет с собой прихватить? Сказал бы мне – я бы захватил.

– А кто тебе не давал взять конфеты? Не знал, что в стойбище летим, а там всегда детей полно?

– Честно сказать, не подумал. Извини, Петрович.

– Проехали. Кстати, шоколадные конфеты на такой жаре вообще в кашу бы превратились. Я прошлый раз, когда в стойбище Ротке летали, две недели назад, набрал с собой шоколадных конфет, так они слиплись все в один сплошной конгломерат, не поймешь, где что.

– Ничего, не переживайте, – пришла на помощь к Петровичу улыбающаяся Ольга, – ничего нашим детям не будет. Они мясо сырое и рыбу едят. А тут подумаешь – конфеты с оберткой.

– Да, но там же бумага!

– А ничего, переварят, пойдемте лучше к Петьке, он вас заждался.

Медики под предводительством Ольги гуськом отправились к стоявшим неподалеку чумам. А юный проводник Степка остался играть с эвенкийскими детьми. И для начала он с важным видом показал им перевязочные одноразовые пакеты с синими крестами на этикетке, подаренные Михаилом Федоровичем. Чем сразу вызвал неподдельное уважение и зависть своих эвенкийских приятелей. Ведь таких, пахнущих резиной и лекарствами, пакетов они еще не встречали.

Чум внутри немногим отличался от своего неброского наружного обличья: такой же серый и мрачный, отдающий средневековой дикостью. Единственное отличие, что вместо березовой коры весь пол оказался застеленным оленьими шкурами. Медики сняли при входе обувь и босые вошли вовнутрь. Посредине устаревшего эвенкийского жилица стояла тяжелая кованая железная тренога. Под ней тлел очаг, выложенный по периметру крупной речной галькой. Дым уходил прямо кверху в сформированную из перекрещенных жердей дыру. На тупом, ржавом металлическом крюке висел раритетный закопченный казан без крышки, распространяющий по округе возбуждающий аппетит вареного мяса. В левом углу стоял допотопный старинный сундук, обитый по углам железными полосками. Мебель в чуме отсутствовала. Ее с успехом заменяли многочисленные почетные грамоты и вымпелы, развешанные на прокопченных стенах, красноречиво свидетельствующие, что хозяин чума Петр Слепцов является знатным передовиком оленеводства.

В правом углу на белой оленьей шкуре в армейском спальном мешке лежал узкоглазый человек лет тридцати пяти с заостренными чертами лица. Несмотря на русские имя и фамилию – это был типичный представитель своего народа: коричневая от загара продубленая постоянным нахождением на воздухе кожа лица и рук, большая круглая голова с черными волосами, щелки глаз, широкий ноздреватый нос, редкая хошиминовская борода и жиденькие усы, тонкая шея, узкие белые плечи и белая впалая грудь, лишенный растительности живот в грязных разводах. Петька тихо постанывал и часто дышал, от него пахло едким потом, табаком и человеческими испражнениями.

Из носа больного торчал резиновый желудочный зонд, по которому в привязанный к его концу целлофановый мешок текло желудочное содержимое. Доктор Щедрый с фельдшером Петровичем тихо поздоровались и, осторожно выудив больного из спального мешка, приступили к его осмотру.

– Надо оперировать, – вынес вердикт Михаил Федорович, оторвавшись от больного. – Без сомнения прободение язвы, перитонит.

– Доктор, а вы уверены? – испуганным голосом поинтересовалась Ольга – жена Слепцова.

– Разумеется, – усмехнулся Бойко, – Михаил Федорович опытный врач и если говорит, что нужно оперировать, то надо оперировать.

– Резать не дам, – застонал Петька, едва ворочая сухим языком.

– Свиней режут и баранов, а людей оперируют, – строго произнес хирург, намыливая над поставленным Ольгой прямо на пол оцинкованным тазиком руки. Женщина лила ему теплую воду из белого эмалированного ковшика и следила краем глаза за мужем, тому становилось все хуже и хуже.

– Все равно не дам, – отрезал Петка. – Васька поехал в Алари за шаманом. Там сильный шаман, очень сильный, куда сильней нашего. Завтра должен уже приехать.

– Шаман? Ты же, кажется, член партии? – посмотрел на него Петрович. – Какой шаман, Петя? На дворе двадцатый век. Не сегодня-завтра шагнем в коммунизм.

– Ну, ты с коммунизмом-то пока повремени, – подмигнул ему анестезиолог Бойко, кивая в сторону казана и треноги.

– Шаман приедет, будет с духами говорить. Завтра уже приедет, – еле выдавил из себя больной член КПСС.

– Петя, пойми ты, чудак-человек, – вытирая руки о чистое, но застиранное до серого цвета вафельное полотенце доктор Щедрый, – для тебя уже завтра может и не наступить. Если сегодня операцию не сделать, то ночью запросто можешь умереть.

– Ай! – вскрикнула Ольга и, сжав руки в кулачки, приступила к лежащему мужу. – Умирать значит собрался? Да?! А долг кто отдавать станет?

Муж, постанывая, повернул к ней свое мученическое лицо и ответил тихо по-эвенкски. И Ольга перешла на родной язык и что-то быстро-быстро залопотала, жестикулируя перед собой сжатыми в кулаки руками. В какой-то момент показалось, что она треснет несчастного по лицу, но кулак просвистел в паре сантиметров от приплюснутого от природы носа Пети и вернулся назад.

– Соглашается? – поинтересовался Михаил Федорович.

– Нет, – мотнула головой женщина и тихо опустилась прямо на пол, – хочет дождаться шамана. А шаман только завтра после обеда, в лучшем случае, приедет. Далеко от нас он живет. Давайте, дорогие гости, пока отобедаем, а то вы же еще не ели ничего, как к нам прилетели.

– Пока не обедали, – потянул носом воздух возле казана Аркадий Данилович. – Что там у вас такое вкусное варится?

– Мясо оленя, – Ольга извлекала откуда-то сбоку стопку алюминиевых мисок и ложек и, установила прямо на пол небольшой раскладной столик, сплетенный из ивовых прутьев, – садитесь на корточки, а я вам пока варева наложу, еще хлеб есть, правда старый, три дня назад покупала. А за свежим еще не ходила. Зато свежая черемша есть. Любите черемшу?

– А про какой ты там долг говорила? – задал ей вопрос Петрович, когда насытившись, отставил от себя пустую тарелку с ложкой и, отодвинувшись от «стола», принялся вытирать жирные руки тряпкой, смоченной в обычной воде.

– Он зимой в колхозе занял деньги на покупку снегохода «Буран». Осенью обещал отдать. А если помрет, то долг на меня повесят, – грустно ответила Ольга, убирая пустую посуду и отгоняя заглянувшую в чум любопытную собаку.

– Ну-ну, что значит, помрет? А мы здесь тогда для чего?

– Да не хочет он оперироваться, говорит, пускай так лечат.

– Понятно, – нахмурился хирург Щедрый, – какие мысли, коллеги?

– Давай я ему масочку на лицо накину, фторотаном усыплю, и оперируйте себе на здоровье, – подмигнул ему анестезиолог Бойко.

– Где, здесь? – Михаил Федорович обвел глазами далекий от чистоты чум и пол, застеленный оленьими шкурами. – Нет, это не выход. Стоило столько лететь, чтоб на самом интересном месте споткнуться.

– Погодите, парни, – глаза у Петровича хитро заблестели и он, поднявшись с пола, где до этого сидел, поджав ноги по-татарски, во всеуслышание заявил, – раз Петя отказывается от операции, то мы забираем снегоход с собой. Хозяйка, где у вас снегоход?

– Там, в соседнем чуме, – неуверенно махнула рукой Ольга в сторону соседнего жилища.

– Э-э, погодите, – застонал Петька, приподнимаясь на локтях, – как это, заберу снегоход?! На каком основании?

– А на том самом, любезный, – Петрович приблизился к лежащему на шкурах оленеводу и, присев возле него на корточки, посмотрел прямо в глаза, – что мы зря сюда прилетели. За ложный вызов.

– Почему ложный? Я же не отказываюсь лечиться: пожалуйста, лечите, но без операции.

– А дело в том, брат, – Михаил Федорович живо смекнул, куда клонит Петрович и решил поддержать его игру, – что твое заболевание можно вылечить исключительно при помощи операции. А раз ты категорически от нее отказываешься, то вызов считается ложным. А ты знаешь, сколько стоит один час работы вертолета? Пятьсот рублей с копейками. А мы сюда шесть часов летели и еще столько же обратно. Итого шесть тысяч рублей без учета копеек. Ты в школе хорошо математику учил? Твой снегоход сколько стоит?

– Две тысячи пятьсот, – выдавил из себя Петька и растерянно обвел взглядом всех, кто находился в чуме.

– Всего? Ну, брат, этого не хватит, даже чтоб покрыть и половину дороги.

– А почему так дорого? – вновь зашевелился на шкурах оленевод.

– Ну, потому. Топлива он очень много расходует. Знаешь, сколько один литр горючего для вертолета стоит? Это же не снегоход.

– Сколько?

– Тебе лучше и не знать. А лучше скажи, что у тебя еще ценного есть, чтоб оплатить наш прилет сюда?

– А у меня ничего больше и нет, – потупил глаза эвенк.

– Ну, Петя, – Петрович выпрямился и обвел взглядом чум, – ты же эвенк. Наверняка у тебя ружье есть, и, думаю, не одно. Где ты их прячешь? В сундуке? – Петрович сделал шаг в сторону сундука.

– Стой, не надо, – взмолился Петька, – не забирай ружья. Как я без них?

– Ну, брат, это уже твои проблемы, нам же надо чем-то свою поездку сюда компенсировать.

– Хорошо, а если я соглашусь на операцию, вы оставите мне снегоход и ружья?

В этот момент, в самый разгар беседы, в чум заглянули два человека: мужчина и женщина. Женщина смахивала обличьем на Ольгу, как оказалось впоследствии – это ее родная младшая сестра Вера и муж Веры Коля. Такие же низкорослые, загорелые, узкоглазые, в неизменных ватных штанах, заправленных в грязные резиновые сапоги из литой резины, и в зимних, несвежих тельняшках в черную полоску. И не сразу разберешь, где тут мужчина, а где женщина. У Коли на лице волосы почти не росли, острижен налысо, и без шапки. А Вера в полинялой зимней лыжной шапочке: а-ля «петушок» синего цвета с желтой полосой по бокам. Отличались муж с женой лишь тем, что у Веры полоски тельняшки спереди выдаются вперед под напором слаборазвитой груди.

– У Ольги-то грудь поаппетитней будет, – мелькнуло в голове у Петровича.

– Что, никак не соглашается лечиться? – поинтересовались пришедшие родственники после обмена традиционными приветствиями. Оказалось, что они жили в самом крайнем чуме и половина чумазых детей, игравших на поляне, принадлежала им.

– Нет, – вздохнула Ольга, – ни в какую. Тут уже хотят его снегоход и ружья забрать за ложный вызов вертолета. Говорят, шибко дорого стоит прилететь к нам.

– Как так? – вытянул тонкую шею Коля, стараясь разглядеть находившихся в чуме людей. Из-за тесноты он сам полностью проникнуть не мог. Откинув шкуру, служившую одновременно и окном и дверью, в сторону.

– А вот так! – громко ответил Петрович, выходя наружу и отодвигая собой эвенка в сторону.

– Да сколько раз вертолет к нам в стойбище прилетал, никто еще за него не платил, начал кипятиться Коля, глядя снизу-вверх на раскуривавшего сигарету Петровича. – И за мясом оленя прилетали, и снегоход вон Петьке привозили и…

– Так то же все по делу прилетали, – выпустил тонкую струю дыма вверх Петрович, – а сейчас, выходит, без дела. Его нужно оперировать, а он отказывается. Все – ложный вызов.

– Да? – Вера и Коля переглянулись между собой. – Дай закурить, – задумался молодой эвенк. – Это дело надо хорошенько обмозговать.

Через сорок минут вопрос оказался решенным: постанывающего Петьку усадили на невесть откуда взявшегося низкорослого домашнего оленя. Привязали его к животному веревкой, чтоб не упал. Петрович вколол продолжающему постанывать Петьке обезболивающее, и тронулись в обратный путь.

Впереди шли доктор Щедрый со Степкой, сзади Коля вел под уздцы оленя с сидящим на нем пепельного цвета больным Петькой. Справа его поддерживала жена Ольга, слева анестезиолог Бойко. Вера не пошла в поселок, а осталась на хозяйстве с детьми. Замыкал шествие Петрович с медицинским чемоданом в руках. Поначалу за ними увязались два старших сорванца, дети Петьки и Ольги. Но получив от Петровича горсть растаявших ирисок и два бинта в стерильной упаковке, дети вернулись назад.

Им очень понравились бинты, что до этого Михаил Федорович подарили Степке. Дети, играя в больницу, с ног до головы забинтовали грязного медведя, превратив его в белый кокон. На безглазую и безрукую куклу уже бинтов не хватило. Поэтому выпросив желаемое, они вприпрыжку, с веселым улюлюканьем, бросились заканчивать начатую игру в оказание медицинской помощи.

Когда впереди замаячили крыши поселка, Коля передал оленью узду жене и с заговорщицким видом подкрался к идущему в конце их маленькой колонны Петровичу.

– Доктор, можно с тобой поговорить?

– Я не доктор, а фельдшер, – улыбнулся Петрович, радуясь, что хоть с кем-то можно поговорить, а не просто так, молча вышагивать по узкой тропе.

– Ладно, фелдшар. Ты же тоже с ними. – Коля кивнул на ушедших далеко вперед хирурга и анестезиолога.

– Короче можешь говорить, – престал улыбаться Петрович, почувствовав в действиях Коли некий подвох.

– Хорошо, давай короче. Ты же тоже операции делаешь?

– Когда как: если в больнице, куда прилетаем, есть свой хирург, то он Михаилу Федоровичу и ассистирует, а если нет, то я.

– В нашей же больничке нет хирурга. Там одна Марина. Она же не станет помогать на операции, ты пойдешь.

– Ну, у вас не больничка, а амбулатория…

– А какая разница, – нетерпеливо перебил его Коля, воровато оглядываясь по сторонам, – сейчас же не Марина будет как его?

– Ассистировать?

– Верно, ассистировать. Ты будешь

– Слушай, Коля, давай, не темни уже. Что ты хочешь? – повысил голос Петрович, грозно сдвинув брови к переносице и замедлив шаг.

– Тихо, не кричи, – испугался собеседник, – нас могут услышать.

– Говори уже.

– Ты когда операцию будешь делать.

– Я не буду делать, Михаил Федорович будет делать, я только помогать стану.

– Ладно, когда вы вдвоем с хирургом Петьке операцию начнете делать, ты у него камни вытащи и мне отдай, а я тебе мяса хорошего оленьего за них дам, вяленого.

– ?! – опешил Петрович и на мгновение потерял дар речи.

– Какие камни? Какое мясо?

– Ну, у Петьки должны быть в этом, как его? А, в пузыре, где желчь у человека хранится, камни. К нам прошлой весной врачи прилетали, осмотр делали и сказали, что у него там камни. Так вот, ты их достань и мне их отдай. Ему они ни к чему. Врачи тогда говорили, что операцию надо обязательно делать, для этого в город ехать надо. А Петька никуда не поехал. Ну раз вы ему сейчас станете операцию делать, то заодно и камни достаньте.

– Это уже Михаил Федорович решит: доставать камни из желчного пузыря или нет.

– Хорошо, я и ему мяса дам. Ты только камни мне отдай, чтоб никто не знал. Я бы сам с ним поговорил, но он больно строгий у вас.

– Да, что есть, то есть – строгий.

– Так поговоришь? – Коля с надеждой посмотрел в смеющиеся глаза Петровича.

– Ты мне не веришь, что я тебе мяса дам? Почему смеешься?

– Вот ты чудак-человек, мы же перитонит оперируем из-за язвы. Из-за дырки в желудке. Понимаешь? А камни не будем оперировать, если они еще там, в желчном пузыре, имеются.

– Есть, есть, – яростно закивал Коля. – Доктор, что осмотр делал, говорил, что точно есть.

– Ладно, есть. А зачем они тебе, камни-то Петькины?

– А ты никому не скажешь? – Эвенк остановился и сделал серьезным свое загорелое лицо.

– Никому, – едва сдерживая прорывавшийся наружу смех, пообещал Петрович. Уж больно забавным выглядела в тот момент физиономия у молодого эвенка, а еще более комичным выглядела сама ситуация: отдать ему камни из желчного пузыря родственника Петьки.

– Тут один китаец все к нам приезжает, он скупает рога оленя, копыта и камни из желчного пузыря, если окажутся в нем.

– Что у оленя тоже камни в желчном пузыре образуются?

– Образуются, – с серьезным видом кивнул Петька. – Так вот, китаец тот болтал, что самые дорогие камни – это у человека. Что он большие деньги за них может заплатить.

– А почему он вам, оленеводам, предлагал достать человеческие камни?

– Нет, он не нам предлагал, а хирургу, что приезжал на медицинский осмотр. Китаец говорил хирургу, что может к нему в областной центр приехать и купить. А я случайно услыхал, как они разговаривали между собой.

– Странная просьба, – хмыкнул Петрович. – А зачем камни из желчного пузыря этому китайцу понадобились? Что он с ними станет делать?

– О-о-о, ты что, – округлил глаза эвенк, от чего его узкие щелочки между веками стали чуть шире, – из этих камней китайцы делают хорошее лекарство от мужской слабости.

– Во-о-от оно что, – протянул Петрович, – пытаясь скрыть очередной приступ безудержного смеха, накатившего на фельдшера. Но взглянув в сторону напрягшегося рядом эвенка с весьма серьезной миной, воздержался. – Я подумаю.

– А чего тут думать? Петька не знает, что его камни денег стоят. А хочешь, я тебе половину денег, вырученных от продажи, отдам? – Глаза у Коли загорелись и он, забежав вперед Петровича, уставился ему в лицо алчным взглядом. – Не бойся, я не обману.

– Я не боюсь, просто не знаю: будет Михаил Федорович пузырь трогать или нет.

– А ты сделай так, чтоб тронул. Я, правда, половину денег дам, – яростно закивал Коля, доказывая правдивость своего обещания. Правда, не уточнил, где он этого скупщика камней из желчного пузыря будет искать, и как отдаст деньги Петровичу, который скоро улетит на вертолете.

– Договорились. – Петрович легонько отодвинул эвенка в сторону и пошел дальше. Разумеется, никаких камней он Коле отдавать не собирался, но и слушать это туземное нытье уже не было сил.

К приходу в амбулаторию мужской части бригады девушки под руководством операционной сестры Жанны в перевязочной комнате развернули настоящую операционную с настоящим операционным столом.

– Представляете, Михаил Федорович, – радостно щебетала Жанна, когда доктора вошли в здание амбулатории, – я нашла у них здесь раскладной операционный стол из числа тех, что используют в военно-полевой хирургии. Непонятно, как он у них тут, в этой глуши, оказался, но стол еще крепкий.

– Молодец, Жанна, – похвалил ее Михаил Федорович, – только почему же «нашла»? Они его что, прятали?

– Нет, не прятали, – улыбнулась девушка, польщенная тем, что хирург при всех похвалил ее, – они его вместо подставки для разного барахла использовали.

– Я не знала, что это операционный стол, – бросилась оправдываться Марина, – я, когда сюда приехала, на нем уже разное ненужное имущество лежало. Я и подумать не могла, что это операционный стол. Он больше на раскладушку похож, чем на те столы, что я видела в операционных, когда училась в медучилище.

– Ладно, девочки, не ссоритесь, – поднял руку Михаил Федорович, останавливая дальнейшие разборки между представительницами слабого пола. Иначе бы ревнивая Жанна заклевала Марину, очень уж она на нее косо смотрела. – Главное, конечный результат.

– А что, Петя дал свое согласие на операцию? – поддержала перевод темы Марина.

– Дал, – вздохнул Михаил Федорович, глядя на то, как Петрович с Колей вдвоем вносили в дом стонущего Петьку, следом плелась испуганная Ольга.

– Куда его? – посмотрел на шефа Петрович, держа больного за ноги.

– Пока на кровать во-он в той дальней комнате определите. Пускай твоя помощница Катя подготовит его к операции: побреет пока живот.

– Чего там брить у него, – скривился Петрович, – там на его груди могучей – три волосинки сбились в кучу, а на животе и вовсе одна. Это же не грузин какой. Их, бывало, только машинкой можно было обрить, до того волосатые экземпляры встречаются.

– Петрович, ты не болтай лишнего, а займись уже делом, – покачал головой старший врач бригады, – проконтролируй, чтоб и эту единственную волосинку сбрили. Потом зонд в желудок надо новый поставить, старый уже забился и катетер в мочевой пузырь установить. Что мне тебя учить, как больного к операции готовить? Кто из нас фельдшер: ты или я?

– Все, товарищ начальник, бегу исполнять.

– Давай, а анестезиолог пускай пока займется наркозной аппаратурой. Да и где у нас авиатор? Где наш незаменимый Паша Гном?

– А Паша еще не приходил, он местным пацанам свой вертолет показывает, – хихикнула анестезистка Лена Гудыма, – в детство впал.

– Неплохо, что взрослый дядя детей любит и с детьми играет, – одобрительно покачал головой доктор Щедрый, – только одними играми сыт не будешь. Надо накормить летуна, да и вам не мешало подкрепиться. Марина, что с обедом?

– Михаил Федорович, – местный фельдшер опять заметно покраснела, – а мы уже с девочками и с Пашей перекусили и вам оставили.

– Да мы тоже не голодаем, эвенки нас покормили. А у вас что, здесь своя столовая имеется? – стараясь не смотреть прямо на Марину, чтоб не вгонять ее дальше в краску, поинтересовался Михаил Федорович.

– Да что вы, какая столовая. Это наш председатель поселкового совета Петр Петрович все организовывал. Меня, как из Ленинграда сюда по распределению прислали, он и жена его Вера Дмитриевна, надо мной вроде как шефство взяли: там, если что помочь по хозяйству, или еще чего, обедаю у них.

– Из самого Ленинграда сюда прибыла?! – присвистнул Петрович. – А что, ближе-то места не нашлось? Или ты из этих мест будешь?

– Не, – мотанула головой Марина, – сама я коренная ленинградка. А сюда по распределению попала. Должна три года отработать. Вот год отработала, осталось два.

– И охота тебе в этой дыре сидеть?

– Да я уже привыкла, освоилась. Поначалу туговато, конечно, приходилось. Но Петр Петрович и Вера Дмитриевна мне очень помогли. И теперь не забывают, я до сих пор у них обедаю. И вам они взялись обед и ужин приготовить.

– Здорово, – крякнул Петрович, разминая затекшие от переноски Петьки руки, – только что же ты, всю жизнь здесь собираешься просидеть, даже если тут и хорошие люди живут? Ведь дыра дырой! Рехнуться можно: из самого Ленинграда, добровольно припереться в этакую глухомань.

– Ну, во-первых, я сюда не сама приперлась, как вы изволили выразиться, а меня сюда распределили. А во-вторых, после трех лет работы я уеду назад и поступлю в медицинский институт. У меня будет преимущество при поступлении.

– Петрович, – из импровизированной операционной выглянул уже успевший переодеться в хирургический костюм Михаил Федорович, – ты больного уже подготовил? Готов подать на стол?

– Да, шеф, заканчиваем. Пойду, проверю чего там Катюшка сотворила.

– Вот, вот иди, проверь! А разговоры разговаривать после станем, когда спасем больного.

Здание амбулатории выстроено лет десять назад из сосновых бревен с настоящей шиферной крышей являлось предметом особой гордости жителей поселка, где крыши все еще кроют по старинке – сосновым тесом. Правда, на этом все новшество и закончилось. В амбулатории – печное отопление, удобства во дворе. Дешево и сердито. Но здесь все так жили, поэтому о канализации и водопроводе можно было только мечтать. Здание, окрашенное в синий цвет и имевшее вид вытянутого прямоугольника, вмещало в себе четыре комнаты.

В одной, самой большой, располагалась приемная и медицинский архив. Последний весь умещался в одном шкафу, закрываемом на маленький навесной замочек. Помимо шкафа в приемной, она же и смотровая, располагались дощатая кушетка под коричневой клеенкой, письменный стол, пара стульев. Украшением кабинета являлся телефон – в рабочем состоянии и допотопный невысокий сейф, выкрашенный масляной краской почему-то в ярко-красный цвет. В сейфе, в большой бутыли из коричневого стекла хранился спирт, выделяемый на нужды амбулатории, гербовая печать и прошнурованные пачки больничных листов и рецептов.

Во второй комнате организовали перевязочную, там же хранились и небольшой запас инструментов, перевязочного материала и установлен сухожаровой шкаф для стерилизации. Третья комната использовалась как склад. В ней, кстати, и обнаружили операционный стол. Четвертая комната пустовала. Она открывалась очень редко. В ней жили вновь прибывшие медики, пока не получат свое жилье. И Марина там провела почти месяц, пока ее не поселили на квартиру к глухой бабе Нюре, когда от нее съехала предыдущая жиличка – учительница музыки в местной школе. Та вышла замуж и уехала с мужем. Вот в эту, четвертую комнату и поместили несчастного Петьку на заправленную солдатским одеялом железную кровать.

Из перевязочной вынесли скрипучую, крытую облезлым дерматином механическую кушетку и стулья. Разложили переносной операционный стол, подкатили к нему имевшуюся в наличии небольшую бестеневую лампу. Из прикроватных столиков устроили подставку под инструменты и портативный наркозный аппарат. К проведению операции все приготовлено.

Через полчаса Щедрый и Петрович намыли руки, дважды обработали их спиртом и надели стерильные хирургические халаты, взятые с собой запасливой Жанной. Доктор Бойко залил в наркозный аппарат фторотан и поднес маску к замершему без движения Петьке. Через три минуты Жанна протянула Петровичу корнцанг с зажатым на конце марлевым тампоном, смоченным в растворе йодопирона.

– Ну, Петрович, обрабатывай операционное поле!

Еще через пять минут она привычным движением вложила в руку хирурга играющий в свете бестеневой лампы синеватыми искрами острейший скальпель. И доктор Щедрый одним точным движением умело рассек обильно смазанную йодопироном переднюю брюшную стенку эвенка.

Операция, как в таких случаях говорят, прошла успешно. Благодаря активным действиям местного фельдшера: введение зонда в желудок и антибактериальная терапия, перитонит развивался медленно и, выпота в животе оказалось не очень много. Язва оказалась не таких больших размеров, как думали, и располагалась на передней стенке органа. Но из-за того, что она была довольно твердая, ушивать ее не стали, а просто иссекли, ромбовидно очертя края в пределах здоровых тканей и после сшили поперечно оси органа направлении.

– По методу Джадда, – со знанием дела произнес Михаил Федорович, – выкидывая в тазик иссеченную ромбиком язву.

– Кажется, эту методику нужно дополнять стволовой ваготомией, пересечь оба блуждающих нерва тотчас под диафрагмой. Или я не прав? – заглянул в операционную рану анестезиолог.

– Прав, только как он после этого жить станет, если я сейчас пересеку эти нервы. Ведь они, кроме желудка, еще и другие органы иннервируют.

– Но другие люди как-то же живут. Насколько я понимаю, после пересечения этих нервов прекращается выработка соляной кислоты в желудке и больше нет прецедента для последующего образования язвы.

– В общих чертах, – ухмыльнулся Щедрый, заканчивая накладывать второй ряд швов на рану двенадцатиперстной кишки. – На самом деле там все гораздо сложней. Осложнения после стволовой ваготомии наступают не так уж и редко. Самое распространенное – это парез желудка. Когда пища из него нормально не эвакуируется, и желудок растягивается как бурдюк. Ты бы вот хотел, чтоб тебе пересекли блуждающие нервы? – Михаил Иванович оторвался от пациента и с усмешкой посмотрел на друга.

– Миша, что за дрянь ты говоришь, – насупился Бойко, – как язык-то у тебя только поворачивается такое мне предлагать?

– Ну, ты же не стесняешься предложить мне пересечь блуждающие нервы больному Слепцову.

– Не я же придумал эти странные операции, – обиженно пробурчал Аркадий Данилович, – раз придумали, значит так надо.

– Когда придумывали эти операции, то не предполагали, какие после них могут возникнуть тяжелые последствия.

– Так зачем же ты тогда ее делаешь?

– Я делаю, но не все. Сама идея отличная: иссечь язву в виде ромба, а после сшить, вот как сейчас сшил оставшуюся после иссечения язвы рану – поперек оси кишки. Этим мы сразу убили двух зайцев: и язву с дыркой убрали, и расширили просвет органа, чтоб не суживался в момент заживления и рубцевания раны. А пересекать нервы не стану. Это уже анахронизм в медицине. Многие прогрессивные хирурги от нее начали отказываться и правильно поступают.

– Да, но ты-то не прогрессивный хирург, возглавляющий ведущую клинику, а всего лишь врач санитарной авиации, и тебе обязательно влетит за такую самодеятельность.

– А с чего мне должно влететь?

– Как с чего? Ты же не до конца выполнил утвержденный ход операции. Приедут проверяющие, посмотрят протокол этой твоей операции и сразу возникнут неприятные вопросы.

– Не возникнут, – сухо ответил Щедрый, устанавливая в живот дренажную трубку, – я не стану писать во вред себе.

– То есть пойдешь на заведомый подлог?

– Аркаша, все просто: отражу в протоколе операции, что имела место язва выходного отдела желудка. А при ней, как известно, не обязательно выполнять ваготомию. И какой тут, простите, подлог? Подлог – это когда ты сделал и не записал. Вот если бы я произвел ваготомию и не занес ее выполнение в протокол, тогда это подлог. А если я ее на самом деле не делал, то для чего мне ее вносить в протокол?

– Да, но ведь ты сам сказал, что у этого больного язва двенадцатиперстной кишки, двенадцатиперстной! А в таком случае надо пересекать блуждающие нервы.

– Вот, смотри сюда: выходной отдел желудка совсем рядом, в каких-то паре сантиметрах от двенадцатиперстной кишки. Мог я, в конце концов, не разобраться в тканях?

– Ты, – анестезиолог смерил хирурга долгим приценивающимся взглядом, – ты не мог?

– Доктор, шли бы вы уже занимались своим непосредственным делом, – не выдержал Петрович этих препираний и недовольно покосился на Бойко, – отвлекаете же хирурга от операции. Сменили бы вон уже Лену, та бедная устала маску держать.

– Ничего я не устала, – вздрогнула анестезистка, удерживавшая на лице Петьки наркозную маску, вы бы лучше за собой смотрели: у вас сейчас вон тот короткий зажим на пол упадет, а вы не видите. Вон, он почти скатился с живота больного.

Аркадий Данилович ничего не ответил Боткину, а лишь с шумом выдохнул из себя воздух и быстро отошел от операционного стола. С Петровичем он спорить не решился, себе дороже: востер на язык полный тезка доктора Боткина. Операция продолжалась в прежнем ключе, и через полчаса Михаил Федорович наложил последний шов на кожу.

Все обрадовались счастливому финалу и принялись поздравлять друг друга. Больше всех, конечно, радовалась жена больного заплаканная Ольга, так всю операцию простоявшая под ее окнами. Теперь не придется думать, как возвращать долг колхозу. Ее муж, Коля, поначалу приуныл, когда Петрович беззаботно так сообщил ему, что никаких камней в желчном пузыре они у Петьки не обнаружили.

– Ошибся твой хирург, ошибся, – похлопал Петрович по плечу предприимчивого Петькиного родственника.

– Как ошибся? Он же говорил, что есть? – растерялся Коля.

– Ты, наверное, не так понял, – подмигнул ему Петрович, – хирург предположил наличие камней в желчном пузыре и предложил обследоваться в условиях областной больницы.

– Возможно, и предположил, – грустно согласился Коля, – я, честно сказать, всего и не припомню. Давно было дело. Посовещавшись с Ольгой, Коля незаметно отбыл к себе в стойбище. А что ему тут теперь делать? Ольга осталась. Сказала, что будет спать на полу рядом с мужем. Переубедить ее не удалось.

Когда Петрович с Михаилом Федоровичем вышли на улицу, солнце клонилось к закату. Начали сгущаться сумерки, жара спала, дышать стало легче. Но появились вездесущие комары. Тут они были какие-то крупные, рыжие и все, как на подбор, злющие-презлющие, так и норовили укусить зазевавшихся медиков. Местные жители, что толпились вокруг больницы, похоже, их не замечали.

– Марина, думаю, нам нет нужды забирать Слепцова с собой, – первым начал разговор, сидящий на ступеньках амбулатории Михаил Федорович, когда девушка подошла к нему. – Во-первых, он не такой тяжелый, как могло показаться на первый взгляд. Если бы не ваша самая активная помощь, то исход мог быть другим. И второе, сам больной категорически отказывается лететь в город. В принципе он прав: как ему потом возвращаться? Прямого сообщения с вашим поселком нет. Придется добираться домой на перекладных, а это и накладно, и тяжело для больного, перенесшего такую операцию.

– Вы хотите его оставить на меня? – побледнела девушка.

– Да, а почему бы и нет? Вы грамотный фельдшер, а в послеоперационном уходе ничего сложного не предвидится. Делать уколы и менять повязки. Когда удалить дренажи я вам подскажу, а как снять швы покажу прямо сегодня. Швы, надеюсь, снимете сами? Если что-то не ясно, я дам вам свой домашний телефон – звоните в любое время дня и ночи.

– Ой, правда? – просветлела ликом Марина, вам можно будет звонить, когда захочу?

– Ну-у, – чуть замялся Щедрый, – в пределах разумного.

– Ой, тогда я согласна, – захлопала в ладоши Марина, – показывайте, как убирать дренажи и делать перевязки. Щедрый оглянулся и посмотрел вокруг, не видать где Жанны? Ей бы точно не понравилось, что он дал Марине свой домашний телефон.

Как прошло празднование окончания операции, а заодно и проводы операционной бригады в обратную дорогу, Петрович помнил весьма смутно. Местные жители оказали самое радушное гостеприимство: русская баня, домашний самогон, который лился рекой, жареная, вареная, копченая оленина вкупе с другими дарами тайги и огорода, вот далеко не полный перечень ночного мероприятия, завершившегося уже под утро.

Рассказывать подробности по этическим соображениям мы не станем, хотя Петрович и озвучил их в мельчайших подробностях. Обладающий достаточным воображением читатель сам сможет домыслить сценарий ночного возлияния. Основные составляющие известны: глухая деревня, тайга, благодарные жители, много самогона и вкусной еды, красивые и жаждущие любви девушки…

Пробуждение для наших героев ознаменовалось жарким, душным полднем, больной головой, сухостью во рту, мятым, непрезентабельным видом. Где кто спал – осталось тайной за семью печатями. Собравшись за огромным столом, выставленным прямо во дворе дома хлебосольного председателя поссовета Петра Петровича, члены операционной бригады с трудом ворочали языками и стыдливо смотрели друг на друга. Видимо, праздник удался.

– А где эээ? – с трудом разлепил сухие, потрескавшиеся губы Михаил Федорович, понимая, что нижнего белья на нем нет.

– Вы не это ищете, доктор, – лукаво улыбнулась сидящая рядом с ним на широкой скамье Жанна, показав кончик его собственных сатиновых черных трусов, торчащих у нее из кармана ветровки.

– Ты что, с ума сошла?! – выпучил глаза Щедрый, накрывая пропажу своей широкой ладонью, – увидят же!

– Ой, доктор, я вас умоляю, вы вчера после бани прямо так и ходили: без ничего, и нисколечко не стеснялись. Я только под утро упросила вас надеть хотя бы брюки.

– Ты чего несешь?

– Ладно, не пугайтесь вы так, побледнели сейчас, бедненький. Вы в простыню вчера замотались, на подобие благородного римского патриция.

– Шрам с Афгана? – кивнул на обнаженную могучую грудь старшего бригады Петр Петрович, где звездчатый рубец глубокой воронкой уходил чуть пониже левого соска Михаила Федоровича.

– Оттуда, – скупо ответил хирург и незаметно для окружающих вырвал из цепких девичьих рук недостающую часть своей одежды.

– Вы куда, доктор? – удивилась Вера Дмитриевна, по-хозяйски расставляя на столе закуски, узрев, что Щедрый встал с лавки и куда-то спешно засобирался.

– Пойду рубашку поищу, где-то вчера оставил, – потупив взор, тихо ответил хирург, с трудом вылезая из-за стола.

– У Марины своей посмотрите, – с ехидцей в голосе крикнула ему вслед Жанна.

– У Марины? – остановился Щедрый.

– Пошли, я тебе помогу, – подхватил его под руку анестезиолог Бойко, вылезший с противоположного края.

– Ну куда все разошлись, а завтракать? – растерянно произнесла хозяйка Вера Дмитриевна.

– Да, парни, давайте позавтракаем, а после займетесь своими делами, – поддержал жену Петр Петрович.

– Сейчас, Петр Петрович, ай момент, – заверил его Аркадий Данилович и, подхватив под ручку друга, зашел с ним за угол дома.

– Ты чего, Аркаша, больно же, – поморщился Щедрый, потирая освобожденное от сильной руки Бойко левое плечо.

– Больно? Да за то, как ты себя вчера вел тебя не за руку хватать надо, а…

– Что перепил я, да?

– Не то слово! Я знал, что ты раненый, но что еще и контуженый на всю голову, не ожидал. Ты какого рожна вчера к моей Ленке приставал? А?!

– Я? К Ленке?!

– Ты, ты, пьяная свинья! Ты и к Марине, и к Жанне приставал, и даже Ольгу не обошел стороной. Та только в туалет вышла, а ты ее… Казанова хренов! Тьфу! – Бойко в сердцах сплюнул на покрытую густой пылью траву и нецензурно выругался.

– Прости, брат, ничего не помню, – вздохнул Щедрый и с виноватым видом посмотрел на друга, самогон у них убойный.

– Да, самогон сносит голову капитально, – уже более мягким голосом подтвердил анестезиолог.

– А по подробней можно узнать, чего я там натворил?

– А я и сам плохо что помню. Тебе потом Петрович все расскажет, ему этот самогон, что слону дробина.

– Да-а, у Петровича глотка луженая, – подтвердил Щедрый, – я вот сколько с ним летаю, ни разу его пьяным вусмерть не видел.

– Ладно, Миша, давай, разбор полетов проведем после, когда до базы доберемся. А сейчас сваливать надо. Уже первый час дня. Из конторы звонили, интересовались, когда мы обратно двинем.

– А кто с ними разговаривал. – Хирург вдруг стал серьезным и подтянутым.

– Известно кто: Петрович. Он у нас самым стойким оказался.

– Представляю, что он там наговорил.

– С чего ты взял? Нормально он все доложил, а про нас сказал, что мы больным занимаемся и не можем пока подойти. Как освободимся – перезвоним. Так что иди и звони. Только я не знаю, как ты Марине теперь в глаза глядеть станешь.

– А что такое? – встрепенулся Михаил Федорович.

– Да, ты вроде, – Бойко весело хихикнул, – ей вчера руку и сердце предлагал.

– Кошмар! – взялся за голову обеими руками Щедрый. – Все! Пьянству бой! Сейчас доложусь на базу, посмотрю больного и летим назад.

– А завтракать?

– Уже обедать пора!

– Хорошо, давай отобедаем и полетим. Ты не хочешь, а мы почему должны страдать?

Михаил Федорович не ответил, а заглянул в баню, где вчера его покинула память и подобрал свою рубашку, висевшую на самом видном месте в предбаннике на отдельном крючке. Надел ее на вспотевшее тело и двинул дальше в сторону амбулатории.

Марина писала за столом какие-то бумаги. Увидав его, она вздрогнула и заметно побледнела. Ответив на приветствие, подала доктору белый халат, и они вместе отправились смотреть больного Слепцова.

Настораживающих моментов не наблюдалось. Петя чувствовал себя превосходно. Жена не отходила от него ни на шаг, старясь угодить любому капризу. На доктора Щедрого взглянула только мельком и тут же покраснела. Михаилу Федоровичу стало неудобно, и он постарался поскорее уйти из палаты. Тем более что Слепцов отлично перенес операцию и наркоз, теперь все сокрушался, что отказывался от нее.

– Глупый был, болезнь весь ум затмила! Спасибо вам, Михаил Федорович! Теперь я ваш вечный должник!

– Да, спасибо вам за мужа, доктор, – не поднимая глаз, поддержала Петьку Ольга.

Вместе с Мариной они перевязали Петьку. Щедрый объяснил нюансы послеоперационного ведения, еще раз напомнил, что Марина может всегда рассчитывать на его помощь. Отзвонился на санавиацию, доложил обстановку, сообщил что через час-два они вылетают назад. Новых вызовов пока не последовало, поэтому держат курс прямо на базу.

– Ну, вот и все, – весело произнес Щедрый, сняв с себя халат и передав его в трясущиеся руки всю дорогу молчавшей Марины, – пора возвращаться. Пойдем, отобедаем с нами?

– Что-то не хочется, – с трудом выдавила из себя девушка.

– Случилось что? – насторожился хирург, взглянув на почти готовую расплакаться Марину.

– А ввы, вввы, рразве нничего нне помните? – заикаясь спросила она, не поднимая головы. – Значит, все что сказали мне вчера – неправда?

– Марина, я от своих слов не отказываюсь, – начал говорить Щедрый, еще бы вспомнить, что там такого нагородил, – подумал он.

– Тогда вы, правда, на мне женитесь?

– А ты хочешь этого? – Хирург чуть не упал на пол.

– Я – не знаю. Я вас вижу всего второй день. Но вы мне тоже понравились.

– Что значит «тоже»? – чуть не слетело у него с языка, но он вовремя сдержался.

– А-а-а, вот вы где, – словно вихрь влетел в амбулаторию Петрович, – а мы все вас уже заждались. Или не летим сегодня, а, командир?

– Как это не летим? – Выражение лица Щедрого снова приняло суровый и начальственный вид. – Летим, я уже в центр сообщил, что мы скоро вылетаем.

– Да, но можно же еще раз отзвониться, сказать, что надо понаблюдать больного? – подмигнул ему Петрович.

– Михаил Федорович, может, и в самом деле еще задержитесь? – робко поинтересовалась Марина.

– Это невозможно, – не глядя на девушку, громко произнес старший врач бригады. – Были бы мы без вертолета, тогда другое дело. А задерживать вертолет мы не имеем права. – Марина, потом договорим, – уже тише, одной ей, прошептал доктор.

– Когда потом? – с грустью спросила Марина, и с ее глаз потекли горячие слезы.

– У-у-у, я, наверное, пойду, – хмыкнул Петрович и взялся за ручку входной двери.

– Погоди, я с тобой, – догнал его Щедрый и уже на пороге обернувшись, добавил: – Марина, приходи сейчас к Петру Петровичу домой. Мы все там.

Марина не пришла ни к Петру Петровичу, ни к улетавшему вертолету. Она сидела за столом в амбулатории и смотрела в окно немигающим взглядом, а по ее рубиновым щекам текли крупные слезы.

Обед прошел под шумный звон стаканов. Все, кроме доктора Щедрого, приняли по сто пятьдесят на почин здоровья. А авиатор Гном два раза по сто пятьдесят.

– Я – крупный, мне двойную! – пробасил здоровяк, подмигнув начислявшему самогон Петру Петровичу.

Их вышли провожать так же, как и встречали: всем поселком, включая и сорванца Степку Троекурова. Не было среди провожавших только одной Марины.

– У нее голова сильно болит, она вам завтра домой позвонит, – шепнула на ухо Михаилу Федоровичу Вера Дмитриевна. – Плохо сейчас девке.

Когда вертолет, набрав положенной высоты и сделав над поселком круг почета, взял курс на юг, захмелевшая Жанна скинула с себя верхнюю одежду и оставшись в одном хищной расцветки раздельном купальнике, тронула своей гладкой ножкой грустившего на веревочной лестнице Щедрого:

– Доктор, а кто нам обещал искупаться?

– Да, кто нам обещал на обратном пути завернуть на озеро? – вторила подруге Леночка, снимая с себя через голову платье. Ее раздельный, розовый купальник смотрелся на ее шикарной фигуре совсем сногсшибательно.

– Начальник, – народ требует продолжения банкета, – облизнулся анестезиолог Бойко, не в силах отвести своих расширенных глаз от выпирающих прелестей своей помощницы.

– Эко вас развезло-то всех на старые дрожжи, – весело заметил невозмутимый Петрович, прижимая к себе правой рукой рыжую Катеньку.

– И меня развезло? – посмотрела на него осоловелыми глазами Катенька.

– И тебя, – хрюкнул довольный Петрович.

– Тогда я тоже хочу купаться! Правда, купальника у меня нет, буду так. – Катя решительно расстегнула свою тонкую сиреневую рубашку, явив на всеобщее обозрение обтягивающий полупрозрачный лифчик. Анестезиолог аж крякнул от удовольствия: повезло же Петровичу.

Пять минут дружного, пьяного наезда на старшего хирургической бригады, и вот он уже слегка покачиваясь от вибрации работающего двигателя, стучится в кабину пилота. Еще через пять минут доктор Щедрый с довольным лицом вышел из кабины и громогласно объявил, что пилот Гном идет навстречу доблестной бригаде санитарной авиации и остановится для купания.

– Только, – Щедрый выдержал небольшую паузу, – он не станет садиться на землю. Придется спускаться по веревочной лестнице.

– Ой, а я боюсь! – зажмурилась Жанна.

– И я, – как-то разом скисла Леночка.

– Тогда берем прямиком курс на базу, – пожал плечами Щедрый.

– А по-другому-то никак нельзя сделать? – Жанна томным взглядом окинула Михаила Федорович и чуть задержалась пониже пояса.

– Нельзя, – сурово ответил старший врач бригады, игнорируя ее недвусмысленные намеки. – Вдруг с ним на связь из центра выдут, а он не летит. Чем объяснить простой?

– Так как они узнают, – надула пухлые губки Леночка. – Нас не видно же.

– Зато слышно. Звук работающего двигателя ни с чем не спутать.

– А нельзя сесть на полянку, а двигатель при этом не выключать?

– Я же сказал: нельзя. А почему, лучше у пилота спросить. Лично я – не летчик, ничего в этом не понимаю. Значит, так: или вы спускаетесь по веревочной лестнице, или летим дальше. Скоро будет подходящее озеро. Паша над ним зависнет.

– А вы с нами полезете? – поинтересовалась раскрасневшаяся Катенька.

– Ну, куда он денется! – ответил за шефа Петрович и порывшись в холщовом мешке, что дал ему на дорогу председатель поссовета, словно фокусник извлек на свет божий литровую стеклянную бутыль с прозрачной жидкостью. – А кому очень страшно – у меня есть лекарство против страха, хи-хи-хи.

– О-о-о, Петрович, дай я тебя поцелую, – радостно закричала Жанна и полезла целоваться с фельдшером Боткиным.

Выпили все, включая и насупленного Щедрого. В мешке, помимо трех литровых бутылей с самогоном оказались копченый олений окорок, домашние лепешки и вяленая рыба и еще какие-то травы. Когда закусывали уже после второй дверь, ведущая в кабину пилота, распахнулась, и взлохмаченная голова пилота Гнома громко спросила:

– Ну, чего решили? А то уже подлетаем к нужному месту.

– Будем, будем! – загудели захмелевшие медики.

– Ага, бухаете, и без меня, – картинно надул губы Паша.

– Так ты как бы за рулем, – смутился разливающий самогон Петрович.

– А, брось, – махнул рукой летчик, – пока до города долетим, все выветрится. И потом, где ты здесь, – он ткнул пальцем в чистое голубое небо, виднеющееся сквозь толстое окно вертолета, – хоть одного гаишника видишь, гы-гы-гы! Давай, не жмись! Мне двойную, я крупный! – загоготал Паша и протянул свою огромную длань за эмалированной кружкой с самогоном.

Выпили, закусили. Похорошело. Страх перед предстоящим десантированием отошел на задний план. Девчонки прильнули к иллюминаторам и вглядываясь в него, пытались определить, когда же долгожданное озеро. Неожиданно вертолет резко пошел на снижение, все попадали на пол.

– Паша, хулиган, ты чего вытворяешь? – завопила Жанна, прижатая телом Петровича к жесткому чемодану с наркозным аппаратом.

– Извините, но, господа-товарищи, мы на месте! – гаркнул пилот, распахнув дверь своей кабины. – Не очень высоко, можно сбрасывать лестницу.

Вертолет завис над большим круглым озером с ровными, поросшими редкими камышами берегами. Паша остановил машину над кромкой берега, лишенного растительности – некое подобие пляжа. Поднатужившись открыли люк, сбросили вниз лестницу. Проследили, как она разматывается. Как раз ее длины хватило до самой земли.

Первым полез вниз Петрович. Одной рукой он ухватил мешок, другой держался за поручни.

– Петрович, а мешок для чего прихватил? – поинтересовался пилот Гном, контролировавший процесс высадки десанта.

– Так, это накатим внизу. Романтично же?

– Петрович, даю двадцать минут и никакой романтики. Окунулись, обсохли и наверх. А еще лучше, отдай мешок мне!

– Конечно, чтоб ты в одиночку тут все выжрал. Дудки, мешок со мной останется.

Второй спустилась бойкая Жанна, при этом ее визг распугал все окрестное зверье, перебив гул от работающего двигателя. Следом спустилась Леночка и Бойко, после Катенька. Завершил десантирование старший врач бригады доктор Щедрый.

Вода в озере оказалась такой какой надо: не холодной и не горячей. Его светлые, ребристые от вращающегося вертолетного винта воды быстро смыли накопившуюся за стуки командировки грязь и заметно взбодрили изнуренные нарзаном организмы. Увлекшись водными процедурами, медики не заметили, как истекло отведенное им Гномом время. Не услышали и его страстные призывы вылезти из воды, до того было здорово в такую жару плескаться в освежающих водах лесного озера, расположенного в самой таежной глуши под исходящий от вертолета ветер.

Поорав безрезультатно до посинения, Гном психанул, забрался в кабину и тронул с места работающий геликоптер. Только тогда купающиеся заметили, что вертолет улетает без них. Быстро выбравшись на берег, они стали дружно кричать и махать руками. Сжалившись, Паша вернулся назад, зависнув над ними немного левее и выше. Теперь веревочная лестница болталась над самой водой и ее конец располагался выше обычного. Но никто не придал этому факту особого значения.

– Пашка, а ты куда лезешь? – закричал Петрович, первым увидав, что пилот покидает вертолет, спускаясь по лестнице вниз. Из одежды на нем были только красные в белый горошек трусы, развевающиеся на ветру как боевое знамя неопознанного государства.

– Да, тоже окунусь, а то вы так заразительно плещетесь, что мне тоже захотелось. А то воняет от меня уже как от козла. Вторые стуки без душа.

– А вертолет, – не на шутку заволновался Петрович, прижимая к груди мешок с подогревом.

– А что вертолет, – с пьяной ухмылкой ответил авиатор, – что ему будет? Он у меня на автопилоте стоит. Видишь, никуда не улетает. – Лестница закончилась, и Гном отпустив поручни с головой ушел под воду. Он так расположил вертолет, что лестница пришлась на самый край озера. – Уфф! Хорошо! – зафыркал Пашка, разрубая озерную воду мощными взмахами.

– Это кто был? – оторвался от созерцания прелестей Жанны доктор Щедрый всматриваясь в профиль пловца.

– Кто, кто, не видишь, что ли? Гном!

– Пашка?! Он что с ума сошел, а кто в вертолете остался?

– Никого, – пожал плечами Петрович, – он сказал, что автопилот включил.

Накупавшись, Паша вылез на берег и, глупо улыбаясь, потребовал себе новую дозу:

– Налейте славному советскому соколу!

– Слушай, славный советский сокол, мы как обратно залезем? – прищурился Петрович.

– Как слезли, так и залезем: по лестнице.

– Ты уверен? Смотри, какой ветрище поднялся, полагаешь, что он не сдул машину с места?

– Ну, ты Петрович, насмешил: сдуть вертолет, давай мои двести для сугрева.

– Для сугрева сто полагается.

– А мне двести, я крупный. Давай, не жмись! Ща махану и полезу назад.

Выпив и закусив олениной, вертолетчик бодрым шагом отправился к развевающейся над водой лестнице. Оставшиеся сзади зрители напряженно следили за его действиями. Вот он вошел в воду, вот подплыл к тому месту, где болталась лестница, вот вытянул вверх руку. Оп! А лестница сместилась и теперь висит чуть выше.

Дальнейшие действия напоминали трагифарс. Чего только не делали и пилот, и члены экипажа, чтоб достать эту проклятую лестницу: и выпрыгивали из воды, и сажали на плечи девчонок, чтоб они дотянулись до спасительной перекладины, все было тщетно. Не хватало каких-то пяти – десяти сантиметров.

– Эх, веревку с крюком бы сюда, – мечтательно произнес протрезвевший Пашка, задрав голову и рассматривая в лучах заходящего солнца висевший над ними вертолет.

– Сидел бы в кабине и никакой веревки не понадобилось бы, – поддел его Бойко.

– Сидели бы все в салоне, а не полезли бы в это дурацкое озеро, уже бы к дому подлетали, – огрызнулся Гном.

– Довольно лаяться, – влез между ними Петрович, – лучше давайте решать, чего дальше делать?

– А чего тут сделаешь, – почесал затылок Щедрый, – уже все сделано. Как только топливо закончится, вертолет упадет вниз. Поэтому нам надо отсюда подальше отойти. Теперь вопрос, когда нас начнут искать? Но, явно, эту ночь нам придется коротать здесь.

– Без одежды и без еды? – поежилась Жанна, кажется, она впервые в жизни пожалела, что сейчас на ней лишь крохотные трусики и махонький лифчик.

– Да-а, а еще тут могут быть дикие звери, – изменившимся голосом произнесла Леночка, ее одежда мало чем уступала Жанниной, но ее богатая фантазия рисовала, что в таком виде она больше распалит аппетит таежных хищников.

– Не знаю, как на счет хищников, а комары уже тут как тут. – Звонко хлопнув себе по лбу Петрович прибил рыжего толстого комара, успевшего напиться человеческой крови.

– Ой, мама, они же нас заживо сожрут, – испугалась Жанна, отгоняя от себя маленьких кровососов.

– Живем, братцы, – радостно закричал Петрович, вынув из своего знаменитого мешка спичечный коробок и потряс им, демонстрируя, что он полный. Спичек, правда, как потом оказалось, в нем было всего четыре. Добрый, но подслеповатый Петр Петрович вынул спички и насыпал в коробок соль. А четыре спички пропустил. Они-то и спасли наших медиков и от холода, и от комаров, что уже начали сбиваться в плотные стаи, видя перед собой голый и беззащитный ужин…

На этом месте Петрович умолк и, допив остатки пива из высокого толстого стекла бокала, слегка покачиваясь встал из-за стола. Все, кто слушал его рассказ в пивном баре «Три пескаря» встрепенулись и потребовали продолжения.

– А чего там дальше рассказывать? Дальше и так все ясно, – вздохнул Петрович, размышляя, стоит ему употребить шестую кружку или уже пойти домой.

– Петрович, давай я тебе еще пива возьму, – предложил молоденький терапевт Ваня Еропкин, он сегодня первый раз справлял День медика в качестве настоящего врача в своем новом коллективе отделения приемного покоя областной больницы, поэтому ему все было в диковинку.

– Не, ребята, – покачал головой Петрович, – мне уже хватит. С возрастом, знаете ли, ослаб что-то. Пойду домой спать, еще раз всех с нашим праздником, всех благ!

– Погоди, Петрович, не унимался Ваня, дорасскажи уже, как вы выбрались оттуда? Что с вертолетом? Что с остальными стало?

– Вертолет упал, нас нашли военные и вывезли оттуда. Мешок позволил продержаться до их прихода, – зевнул Петрович.

– И что, никого не наказали?

– Да, какая теперь разница? Наградили, посадили, – пьяно покачиваясь, забубнил фельдшер Боткин. – Главное, живы все и здоровы. Меня, правда, после того случая, сократили и перевели к вам в приемный покой. Где я с 1991 года и служу.

– А остальные? Что Паше Гному было за разбитый вертолет?

– Да так ничего особо не было. Поначалу вроде посадить хотели. Но после страна развалилась, а вместе с ней и дело. Списали все на боевые потери. Потом, слышал, он где-то в Африке летал, кому-то что-то доставлял. Видел его пару лет назад: здоровый, сильный, веселый. Он, кстати, на Жанне потом женился, и она ему двоих детей родила, а вслед за тем в Америку с каким-то папиком сбежала. Паша своих детей сам воспитывал. Недавно дедом стал.

– А Щедрый?

– А Михаил Федорович женился, таки на Марине. Ага, она его в Питер затем к себе увезла, где он профессором медицины стал. А что, парень он рукастый и с головой. У них уже внуки. Мы иногда с ними перезваниваемся.

– А… – вновь открыл рот Ваня.

– Все, господа, про других ничего не знаю, разве что про себя. – Тут он хитро улыбнулся и застегнул на рубашке одну пуговицу. – Мы с рыжей Катей поженились. У нас двое детей и трое пока внуков. А теперь, разрешите откланяться. – Петрович по-военному повернулся через левое плечо, и, стараясь ступать твердо, покинул заведение.

– Да-а, нагородил тут нам Петрович, – ухмыльнулся Ваня Еропкин, – но хоть интересно врал.

– А почему сразу врал? – подал голос заведующий приемным покоем, убеленный сединами Лев Аронович. – Петрович у нас точно с 1991 года работает, мы с ним почти одновременно пришли. Только он вот все в фельдшерах застрял, а я завом стал.

– И чего из того? – очнулся от своих мыслей доктор Сурнин, сидевший слева от заведующего. – Что-то я ничего про упавший вертолет не слышал.

– А где ты мог слышать, если в 91-м году ты еще ботанику в школе учил, – нахмурился Лев Аронович. – Особо никто тогда ту аварию не афишировал, но вертолет санитарной авиации летом того года точно разбился. Все остались живы, и Петрович был в их числе. Это факт.

– Ладно, мужики, хватит спорить, – вклинилась в разговор симпатичная медсестра Люда, сидевшая с медсестрами Валей и Надей, напортив спорщиков, – мы желаем танцевать! Праздник у нас или нет? Чего киснуть?

– А мне вот интересно, правда такой случай произошел или нет? И если и произошел, то как все замяли? – не сдавался Ваня.

– Доктор Еропкин, пошли уже танцевать, – потянула его за руку Люда, – весь вечер байки Петровича слушали, пора и развеяться. Его все равно никогда не переслушать. А если так интересно, то на следующем корпоративе дорасскажет. Когда у нас следующий совместный отдых планируется?

– У меня через две недели день рождения, – бойко ответила Надя, тянущая за руку хмурого доктора Сурнина.

– Вот и чудно, там и попросишь Петровича закончить свою повесть, а сейчас давай веселиться.

– А что, и попрошу, – решительно тряхнул головой Ваня, вставая из-за стола, – а сейчас пошли плясать! Праздник у нас или не праздник?!

Content

Дмитрий Правдин
Байки бывалого хирурга

Одни сутки хирурга Денисова

Дочка хирурга

Ильич

Подстава

Бездна

Обида

Последний полет Петровича