Сергей Игнатьев, Софья Ролдугина

Зеркало воды

© Игнатьев С., 2019

© Ролдугина С. В., 2019

© Щербинина А., иллюстрации, 2019

© Демина Л. Д., составление, 2019

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Зеркало воды

…О, зеркало, – холодная вода

Кристалл уныния, застывший в льдистой раме!

О, сколько вечеров, в отчаянье, часами,

Усталая от снов и чая грёз былых,

Опавших, как листы, в провалы вод твоих

Лето, 1904, Малларме (в пер. Волошина)

Вода никогда не лжёт.

Скрюченная старушка выходит из лесных зарослей. Она почти слепа и бредёт на ощупь, на звук – на плеск дождя по реке. Тяжело садится на выступающую корягу и, щурясь, всматривается в зыбкий силуэт на воде.

Плеск воды умиротворяет. Силуэт проступает яснее – теперь, согнувшись в три погибели, почти касаясь воды, старушка может разглядеть собственное отражение: глубокие морщины, редкие седые пряди, спутанные и мокрые; лицо похоже на сморщенное печеное яблоко.

Она разгибается – капли дождя смешиваются со слезами, холодят лицо – тоска по утраченной молодости и красоте.

Вода – это жизнь. Она прозрачна и ничего не скрывает. Она мутна и таит в себе неразрешимые тайны. Новый звук примешивается к монотонной дождевой мороси и шелесту мокрой листвы. Звонкий смех, в котором слышатся одновременно и журчание ручья и грозный треск льда – нечеловеческий смех.

Речной дух откликнулся на молчаливый крик. Переменчивый и лживый, как изгибы водяных струй. Честный и простой, и непознаваемый – как недосягаемые облака, плывущие высоко-высоко в небе.

Сморщенной щеки, оставляя влажный отпечаток, касаются призрачные губы. Мы находим ответы в сонном движении рек и неспокойной ряби морских волн. Мы теряем ответы на дне стакана, тонем в трясине, захлёбываясь слезами и кровью. Находим и теряем, разочаровываемся и отчаиваемся, верим, верим…

Русалка пьет воспоминания, тянет, смакуя, как терпкое вино, утоляя извечную жажду своего рода. Вода тушит полыхание влюблённых сердец и пожары минувших войн. Забирает груз прожитых лет – сгорбленная спина старушки распрямляется. Растворяет яд прежних обид – морщины разглаживаются. Рассеивает дурман совершенных ошибок – тусклые слепые глаза вновь мерцают синим льдом.

Поцелуй русалки холоден, горек и затхл, как изнанка прожитых лет. Он опьяняет, излечивает и ускоряет ток крови. Девушка вскакивает с коряги, касается ладонями горячих щёк, встряхивает гривой густых волос, поднимая целое облако брызг. Оглядывается, задыхаясь от счастья и изумления – но на речной глади лишь расходящиеся круги.

Вода никогда не лжёт. Она всегда и никогда, везде и нигде. Загляните в её зеркало, не бойтесь отражений. В конце концов, это ведь просто вода.

1. Чистой воды глоток

Земля – водная планета, на которой качество воды определяет качество жизни. Хорошая вода – хорошая жизнь. Плохая вода – плохая жизнь. Нет воды – нет жизни.

Питер Блейк

Сергей Игнатьев

Тотопка. Temp

Медведя звали Тотопка. Происхождение его имени совершенно забылось, внешность его была самая отталкивающая, а биография – примечательная.

Он верой и правдой служил еще моему деду, который в те крайне отдаленные времена был страстным поклонником Жюля Верна, пиратов и прочей поэзии дальних странствий, отчего медведь носил прозвище Штурман.

В эпоху отцовского детства медведя ждала в некотором смысле опала. Он был отодвинут на дальний план японскими роботами-трансформерами, солдатиками и действующими моделями боевой техники и практически забыт.

Ко мне он попал по бабушкиной протекции, в тяжелую пору моей борьбы с вирусным гриппом. Вдохновенно окрещенный Тотопкою, медведь был тотчас принят на борт и зачислен в команду линкора. Линкор стоял на приколе, в глухой обороне, укрытый толстым ватным одеялом, укрепленный по своему периметру (если такой термин применим к кораблю) подушками, был непрестанно обстреливаем микстурами и горькими сиропами, чьи батареи выстроились окрест, непрерывно атакуем волнами противных на вкус полосканий и бурунами использованных носовых платков.

Кроме Тотопки на борту уже находились: вполовину изрисованный альбом с очкастым Гарри на обложке, разноцветные карандаши в ассортименте, две зачитанных иллюстрированных энциклопедии, потертый КПК, лорд Вейдер с парой верных штурмовиков, робот-аннигилятор с оторванной ногой, скрывающий в своем животе грелку плюшевый лось по прозвищу Синяк, и плюшевый же пес по прозвищу Собака.

Некогда медведь был темно-шоколадного окраса, но выцвел до светлых карминовых тонов. К грушевидному телу его крепились несколько коротковатые лапы и голова, напоминающая перевернутую луковицу. Глаза у него были маленькие и янтарно-желтые, немного помятые уши скорее подошли бы пинчеру, а нос был тщательно заштопан черной ниткой.

Словом, он был урод.

Но внешность на мое отношение к нему никак не влияла.

Медведь Тотопка был исконным обитателем академической квартиры с окнами на проспект. Он был молчаливым свидетелем моих многочасовых сидений над книгами из обширной дедовской библиотеки, и перед монитором компьютера, и над тетрадями с домашним заданием. Он был свидетелем бесславной эпопеи с фортепианными уроками и даже того постыдного эпизода, в котором фигурировали футбольный мяч, бронзовый бюстик академика Павлова и китайский фарфор, о котором, как я надеялся, не знала больше ни единая живая душа…

Думать о Тотопке я начал, перестраиваясь на правый ряд и сворачивая на съезд с Восьмого транспортного. Дождь моросил почти без перерывов со вчерашнего вечера, сплошной поток машин уплывал в туман, и где-то там, в тумане, мигал огнями строящийся у развязки молл-центр. В салоне моей старушки-«Печоры» резвились невидимые Men Without Hats со своим Safety Dance. Над съездом тускло фосфоресцировала партийная растяжка с лозунгом «инновации – в жизнь». Скользнув взглядом по логотипу с медведем, я дал газу, «Печора», взревев, пошла под уклон, а воспоминания уже понесли меня к давнишнему приятелю Тотопке, тоже, в своем роде, медведю.

Теперь я стоял в пробке, впереди помаргивали красные габариты автобуса продуктовой доставки, и размахивающий пиццами клоун на ее крыше выглядел под дождем хмурым и злым.

Я думал о Тотопке.

В тот вечер, когда медведь со своего наблюдательного пункта на книжной полке имел удовольствие лицезреть мое возвращение с выпускного – красная лента через плечо, пиджак измазан штукатуркой, в руке ананас (откуда? – вряд ли уже узнаю), судьба моя была уже определена. Ну, кем прикажете становиться тому, чья бабушка в тот же выпускной вечер перечитывала конспект будущей лекции по нейрохирургии на рейсе «Москва-Сиэттл»? Чей дед, в то же самое время, выставив перед собой уже продезинфицированные и обтянутые латексом руки, рассказывал медсестре, подносящей ему на зажиме сигаретку, шутку про старичка и противовоспалительные свечи… А родители, последние романтики неромантической эпохи, почти не принимавшие участия в моем воспитании, в обнимку тряслись в тот же вечер (который у них там был уже утром) под косыми струями тропического ливня, в кузове грузовика, набитого ящиками с вакциной и солдатами в мокрых белых касках с черными буквами UN…

Поэтому, вполне естественным было, что следующие шесть лет в янтарных глазках медведя отражался мой скособоченный профиль, клюющий носом над кирпичом фармакологии, и развешанные по всей комнате для запоминания страницы анатомических атласов, похожие на рекламный проспект мясокомбината, и доносился до Тотопки сквозь стеклянную дверцу шкафа монотонный бубнеж зубримой мной латыни, порой прерываемый смачным зевком…

Позади раздалось улюлюкание сирены, я посмотрел в зеркало заднего вида. Сквозь нити дождя плеснули красные и синие сполохи. По разделительной, маневрируя между бортами застрявших в пробке машин, продирался автобус «скорой». Отсюда было рукой подать до госпиталя Гольдштейна, где мне часто приходилось бывать. Особенно часто после произошедшего с дедом четыре с половиной года назад. А когда все утряслось, и он начал работать там же, несколько раз звал в гости, но все появлялись какие-то неотложные дела, и все было некогда. Скорее всего, он и сейчас находился там, на очередной смене. Проведать что ли старика, подумал я. Хотя зачем – только зря отвлекать…

Пробка тронулась, поток медленно пополз вперед.

А я снова думал про Тотопку.

Когда я проходил интернатуру, покинув родительский кров, медведя со мной не было. Не видел он той ночи, когда я потерял первого пациента, и пытался в одиночку справиться с этим при помощи бутылки плохого коньяка, не видел он ни Оксану, ни Марину. И Катю он не видел. Впрочем, ее я приводил знакомиться с дедом и бабушкой – так что он ее вполне мог оценить со своего неизменного места во время торжественного чаепития в гостиной (она же – бывшая Славина комната). Катя тогда тоже оценила – все великолепие академической квартиры – и потом иногда смотрела на меня другим, новым взглядом, что-то вроде «теперь-то понятно…», хотя, что ей могло быть понятно?

Когда всем стало ясно, что хирурга, продолжателя династии, из меня не получится, когда закончились укоризненные взгляды и многозначительные кивания головой, а я прочно обосновался в приемном сорок второй клинической, начал понемногу публиковаться, и уже подумывал о создании домашнего очага – тогда же Тотопка переместился в мою холостяцкую квартирку. Там же временно обретался уже успевший погубить свой брак Туркин. Ему медведь пришелся по вкусу: «апупейный зверь, Спасский, нечто былинное!»

Следовательно, Тотопка мог видеть и мой исторический разговор с Гольдштейном, который в своем экстравагантном духе позвонил мне прямо домой, неизвестно в какой базе данных откопав номер. Впрочем, его исследования уже тогда курировала Контора, и какие только базы ему не были доступны…

Когда я перешел на стажировку в гольдштейновский НИИ, Туркин уже съехал. Требовал подарить медведя на память о нашей холостяцкой жизни, но я был непреклонен. Спустя несколько месяцев в квартире начала обживаться Алина, которая довольно быстро потребовала избавиться от «этого чудища». Тотопка был заточен на антресоли, в картонную коробку, где навсегда упокоились и другие предметы из закончившейся холостяцкой эпохи, вроде моего форменного халата со стихотворным автографом Сидорчука или разборной модели черепа «артикул 291», который долгое время стоял у нас с Туркиным на холодильнике, и даже того экстравагантного подарка Туркина (сколько секс-шопов он тогда облазил, интересно?) на мой день рождения, который вызвал у Алины настоящую истерику.

Томясь в коробке, Тотопка не видел всех тех вечеров и утр (выходных у нас почти не было), которые сопутствовали моему пребыванию в группе Гольдштейна. Уже вышли первые статьи Сугимото, и американцы синтезировали первые образцы ELV, немедленно окрестив его «Элвисами». А у нас были только наброски, наработки, первые формулы закрытого цикла, только приблизительные схемы репликаторов.

Во время нашего с Алиной бракоразводного процесса Тотопка уже занял положенное ему место – на телевизоре, рядом с моделью черепа «Артикул 291». Подарок Туркина был слишком экстравагантен даже для этой композиции, символизирующей новый виток моей холостяцкой жизни, тем более, я рассчитывал, что квартиру в скором времени снова начнут посещать женщины.

А потом нам стало не до женщин. Нам стало вообще ни до чего кроме работы, потому что у нас наконец- то стало что-то получаться.

Мы завершили тестирование КРЗЦ-4 (клеточный репликатор закрытого цикла) «Горбунок» и результаты оказались блестящими. Результаты были самое что ни на есть «Оки-токи», как я любил говорить в глубоком детстве. После провала «Царевича», после гибели любимчиков лаборанток всех возрастов – кроликов Грина и Росса, после катастрофы с КРЗЦ- 3 «Василиса», из-за которой Гольдштейн не пошел под суд только потому, что единственным пострадавшим и истцом мог быть лишь он сам… У нас наконец получилось.

Тотопка был свидетелем моих взлетов и падений, моего триумфа. Он кочевал со мной с квартиры на квартиру, пока, наконец, не осел в свежеотстроенном семейном гнезде – загородном доме под Истрой. Дети мои не проявляли к нему никакого интереса, а для меня он так и остался каким-то неразгаданным символом – может, моей собственной жизни, может – жизни вообще.

Так я думал, пережидая пробку на съезде с Восьмого Транспортного в сторону области.

Дождь выбивал по стеклу монотонную дробь, с шипением ползали дворники. В сумрачной дождливой дымке впереди мигали цветными огнями предупреждающие знаки дорожных работ. Старушка-«Печора» утробно ворчала, нетерпеливо дожидаясь возможности сорваться с места, втопив на все свои семьсот лошадиных и семь тысяч оборотов, а из динамиков торопились на волю первые (самые заводные!) аккорды незабвенной Baba O’Riley группы The Who.

Наконец снова тронулись, съехали на трассу, я перестроился в левый ряд. Впереди и слева, за разделительным барьером, на встречной, густо загудело, яркие огни прорвались сквозь завесу дождя…

…Все остальное происходило уже не со мной, а с кем-то другим, на кого я смотрел как бы со стороны. А может, и не смотрел, может просто в последних искрах угасающего рассудка пришли картинки, которые мне приходилось видеть и до этого, сложились в последнее завершающее мозаичное полотно.

Кого-то другого под вой и улюлюканье сирен, в чередовании красных и синих вспышек, вытаскивали из покореженного металла, из сложившейся гармошкой «Печоры», которая была, конечно, отличной тачкой, но столкновение в лоб с вырвавшейся на встречку фурой оказалось не по зубам даже ей…

Кто-то другой трясся в карете «скорой помощи», несущейся к ближайшему госпиталю, носящему фамилию Гольдштейна. Человека, совершившего самый блестящий прорыв в медицине XXI века. Моего бывшего начальника, моего извечного наставника.

Все это происходило с кем-то другим, сжатым в корсете и ремнях, летящем куда-то сквозь шум приемного отделения, под грохот колес каталки по кафельному полу, под бормотание фельдшера, нависшего сверху с капельницей на вытянутой руке…

Над кем-то другим срывающимся голосом спрашивал мальчишка-интерн в забрызганной чем-то темно-красным мятой голубой робе:

– Сколько «скорых» уже?

– Шестнадцатая на подходе! Там на трассе звиздец вообще.

Не мое, а чье-то другое тело мучительно содрогнулось, когда каталка налетела на угол операционной. Это другое непослушное тело сотрясали конвульсии. И какой-то рыжий в белом халате, со злобным перекошенным лицом (наверняка дежурный ординатор) орал, подбегая:

– Сюда его, живо!

Дыхательная трубка входит в горло. Обтянутые латексом руки цепляют на грудь электроды кардиографа.

– Несколько минут назад произошла остановка дыхания.

– Имя узнали?

– Сейчас, тут бумажник. Станислав Спасский. О, Боже! Это что же…

– Тот самый?!

– Не отвлекайтесь! Согласие на «керзац» подписано?

– Сейчас, дайте… Нет, нету!

– Как это нету?!

– Надо связаться с родственниками…

– Погодите! У нас какой-то Спасский работает, я слышал вроде родно…

– Беги за ним, быстро!

– Давление двести двадцать на девяносто…

– 3-зараза!

– Подключаемся к системе искусственного кровообращения…

– Давление растет! Систолическое – двести тридцать!

– Фибрилляция!

– Давление падает!

– Электрошок на четыре тысячи… От стола!

– Без изменений…

– Пять тысяч… Все назад!

– Нет пульса!

– Еще раз! Все в стороны!!!

Кто-то другой наблюдает за происходящим со стороны. Или может это последние вспышки умирающего рассудка? Я много раз видел, как это бывает, много раз участвовал в этом. Но только находился не на столе, а возле него – с контактами наготове, с закушенными под марлевой повязкой губами, с взмокшим под надвинутой шапочкой лбом, в запотевших защитных очках, со скальпелем и секционным ножом, с реберным расширителем и тампоном в зажиме, с раскрытой картой и шелестящей лентой диаграммы в руках, с переполненной «уткой» наголо – как угодно, но ВОЗЛЕ стола, а не НА столе.

Ломаная линия кардиографа, которая превращается в прямую, запах паленого мяса. Контакты в сторону, руками на грудь, непрямой массаж сердца. Мгновения уходят, монотонный электронный писк.

– Все.

– Запишите – смерть наступила в девятнадцать часов пятнадцать минут.

Щелкают стягиваемые с рук перчатки. Каталка стучит колесами по кафелю.

Лязг раздвигаемых дверей.

– ГДЕ ОН???

– Кого вам?

– Где Спасский?!

– А, увозят уже. А вы из «керзац»? Кто вас вызвал? У него согласие не подписано.

– Это я его вызвал! Он родственник.

– Извините, не знал… Так куда, в морг?

– К нам в отделение везите его. Срочно!

– А согласие?

– Это же Спасский, это он… Он же у истоков стоял! А в бумагах ничего…

– Странно. Как если б Эдисон при свечах писал.

– Разбегаев, помолчи… Забирайте его. Только степень родства уточним давайте, и подпись ваша нужна. Вы ему кто?

– Я его дед.

– Кх-кх… то есть, как? Но вы так молодо…

– Несчастный случай. Четыре с половиной года назад. Тоже через «керзац» пропустили.

– А, извините.

– Ничего. Я привык… Ладно, я сам его к нам отвезу. Подпись тут?

– Да, где галочка…

– Ну, счастливо.

…вокруг ярко, светло. В просветах штор на окнах виднеется что-то зеленое, солнышко там светит. Вокруг белые стены, какие-то штуки торчат непонятные, экраны какие-то. Проводки разноцветные кругом. Весь я в этих проводках, и поверх одеяла, и под ним, и от меня они тянутся – и под кровать, и к какой-то бутыли длинной, которая стоит на длинном штыре слева.

И больше всего на свете хочется пить.

Губы слиплись, в горле печет.

– Пи-и-ить!

Выросли откуда-то двое здоровенных. Один лысый и в белом, а второй – в зеленом, лохматый, краснощекий, с какой-то штуковиной на шее. Блестящий кругляш с одной стороны, провод, и с другой рогатка блестючая. В руках он держит коричневого урода. Вот уж непонятно для чего такое понадобиться может! Он кажется знакомым – нет, не урод, а дядька этот в зеленом, с красными щеками.

– Дяденька, пить хочется!

– Нельзя, Славка! – говорит зеленый-лохматый сочувственно, сдвинул одеяло, вставил себе эту блестючую рогатку в уши, а кругляш мне к груди приложил.

– Холодно!

– Потерпи, дорогой. Потерпи немножко… На вот… Тычет мне своего урода.

– Что это? – спрашиваю.

– Это же Штурман, – скалится зеленый, подмигивает. – То есть… Тотопка же твой. Узнаешь?

Не узнаю. «Попка» еще какая-то, глупости блинские!

– Пить очень хочется, – повторяю я просительно.

Зеленый смотрит на меня, потом на белого, потом опять на меня. Кладет мне на плечо здоровенную ручищу:

– Дадим пить, дадим… Славка, а ты что – не узнаешь меня?

«Легкие остаточные эффекты, должен вспомнить…», бормочет белый. Сам с важным видом уткнулся в листки какие-то, громко ими шуршит.

Зеленый все тычет в меня своим уродом.

– Уберите от меня этого… страшного, – прошу я.

Зеленый хмыкает, убирает.

Сглотнув всухую, говорю:

– А это у вас что?

– Эм-м? – зеленый морщит лоб, вертит в руках эту свою «попку» или как там ее, потом наконец замечает эту штуку у себя на шее, про которую я и спросил. – A-а… это… Это, Славка, фонендоскоп…

Он откладывает коричневого, снимает с шеи этот свой «фо-не-не-скоп», протягивает мне. Потом косится на белого. Белый от бумажек оторвался, улыбается, на меня глазами сверкает. Зеленый ворошит мне волосы рукой, скалится тоже. Вид у них прямо счастливый. И хотя ужасно хочется пить, мне тоже становится веселее. Думаю, все будет Оки-токи…

Софья Ролдугина

Та, что всегда возвращается

Это случилось, когда на пустыре за стройкой вдруг расцвели одуванчики – в самом конце октября.

Сквозь жухлую траву сначала пробились листья – крепкие, разлапистые, похожие на жадные растопыренные ладошки. Два дня они ловили скудный осенний свет, сберегая каждую каплю, а потом из последних сил вытолкнули наружу тугие зеленые кулачки бутонов. В понедельник утром, когда Марисоль шла на рынок, они еще были плотно сомкнуты. К обеду – приоткрылись, робко желтея среди жухлой травы. А в четверг весь пустырь накрыло солнечное, горьковато пахнущее одуванчиковое одеяло. Дети с гиканьем носились среди цветов и хохотали – на головах венки, как короны, руки перепачканы млечным соком. Позабытые рюкзаки с учебниками и шапки были свалены в кучу на краю пустыря.

– Чудно же… Одуванчики накануне зимы, – пробормотала Марисоль и даже остановилась посмотреть. Правда, ненадолго: старые кости ныли от долгой прогулки и холодного ветра. – Эге! Да там же младшенькие Петры бегают! В самый разгар школьных занятий! Надо к ней заглянуть, что ли, предупредить…

Сказано – сделано. Благо жила Петра всего-то через улицу, и камин у нее был даже уютнее и жарче, а кресла – мягче, чем у Марисоль.

Старую подругу Петра встретила с радостью. Попеняла немного, что та редко заходит – уже два дня не была в гостях, негодница! – но все равно заварила вкусного чаю с вишневыми и смородиновыми листьями, достала из буфета вазочку с тягучим гречишным мёдом и пачку кунжутного печенья. Все три Петрины кошки – Урд, Верд и Скульд – тут же сбежались к столу, хотя прекрасно знали, что подачек ждать от строгой хозяйки – пустое дело.

– Видела твоих правнучков, – наябедничала Марисоль, почесывая за ушком пушистую Урд. – Носятся как угорелые. Прямо на пустыре, представляешь? Среди этих чудных одуванчиков!

Петра по обыкновению ничему не удивилась – ни цветам в октябре, ни правнучкам, сбежавшим с уроков. Только задумалась о чем-то.

– Подожди-ка здесь, – попросила она. – Попробую позвонить Михелю.

Михель был директором школы и – когда-то невероятно давно – Петриным неудачливым ухажером.

– Позвони, позвони, – сонно закивала Марисоль, а потом подумала, что это немного слишком – жаловаться директору из-за одного-единственного прогула. В конце концов, такое уж дивное время – детство, когда одуванчики на соседнем пустыре важнее математики, истории и черчения вместе взятых.

Петра скоро вернулась – разом постаревшая лет на десять, хотя куда уж, казалось, больше. Она растерянно замерла на пороге комнаты, а потом, поджимая сухие губы, поковыляла к буфету. Неловко провернула ключ в скважине, отворила дверцы и достала плоскую, широкую бутылочку из темно-розового стекла.

– Черешневый ликёр, – пояснила Петра, тяжело опускаясь в кресло. – Хочу в чай себе капнуть немножко. Да и тебе не повредит… Михель вчера умер. Вот сегодня детишек из школы и отпустили…

– Дела-а-а, – только и сумела произнести Марисоль.

Отчего-то сразу вспомнилось, что Михель был старше ее всего на три года. Почти ровесники… Получается, что из их довоенного выпуска остались только двое – она да еще Петра.

Михель на здоровье не жаловался. А у нее, Марисоль, и сердце пошаливает, и кашель давно наваливается по утрам…

– Соседка видела, – произнесла вдруг Петра странно хриплым голосом, – что к нему накануне приходила цветочница.

Марисоль поперхнулась чаем.

– Кто-кто?

– Цветочница. Вроде бы молодая женщина в синем пальто и с корзиной, полной одуванчиков.

– Постой-ка, – нахмурилась Марисоль. – Что-то больно знакомо все. А в том году, когда хоронили Вальхена, разве не было у могилы корзины с одуванчиками?

– Была, – вздохнула Петра, потерянно скрещивая на груди сморщенные руки. К чашке с чаем она даже не притронулась. – Каждый год одно и то же… А я ведь знаю эту женщину, Мари. Ту, которая возвращается снова и снова, и цветы у её ног распускаются даже зимой.

«Кто это?» – хотела спросить Марисоль, но гортань словно онемела. А Петра продолжала говорить и говорить, уже не слишком заботясь о том, слушают ли ее. Так, как будто важней всего в этот миг было излить слова, долго-долго копившиеся внутри, а что потом – неважно.

– … В последний раз я видела ее пять лет назад, у дома Кальвина. Все то же синее пальто; лицо молодое, как у моей младшей внучки; шляпа надвинута на самый лоб и за вуалью не видно глаз. В правой руке – корзина с цветами, а в левой – школьная тетрадь, желтая от времени. Готова клясться, там записаны имена, и ничего больше. Может, и мое есть… Я тогда испугалась страшно, но та женщина просто улыбнулась и покачала головой – еще не время, мол. И постучалась в дверь к Кальвину.

Марисоль зажмурилась. Похороны Кальвина, кажется, только вчера были… и слишком цепкая память вдруг некстати воскресила яркую и абсурдную картинку – белый снег, плетеная корзинка и желтые цветы.

Стало жутко.

– … А в первый раз, конечно, мы ничего и не поняли. Было это шестьдесят три года назад. Шли последние месяцы войны, но тогда еще никто этого не знал. Наоборот, думали, что она не закончится никогда… Бомбили наш городок, кажется, все, без разбору, ну да не удивительно. Ты сама-то вспомни: маленькое княжество на стыке двух громадных стран, с одного бока союзники поджимают, а с другого враг огрызается… Школу переделали в госпиталь. Я помогала Берте, царствие ей небесное, с перевязками, ну, и за легкоранеными ухаживала. Весь день бинты стирай, суши, складывай, повязки меняй, швы обрабатывай, мой- корми, лекарства подавай… К вечеру спина не разгибалась, хотя меня, младшую, старались поменьше нагружать. Война тлела, а с октября будто с новой силой полыхнула. Бомбежка за бомбежкой. И, помню как сейчас, нас шестерых – меня, Берту, Гарольда, Кальвина, Михеля и Вальхена – послали с носилками к окраине, там машина приехала, с тяжелыми. А тут обстрел начался – и застряли мы у самого Бертиного дома. Михель-то, горячая голова, хотел на улицу сунуться, да Берта его, дурака, не пустила – мол, и другим не поможет, и сам пропадет. И вот сидим мы полчаса, час… А потом вроде как затишье настало. Михель на улицу выглянул – а на дорожке женщина лежит. На нашу не похожа, да и одета не по погоде – зима на носу, а бедняжка в одном синем платье. Даже туфелек нету. Только, значит, Михель к ней подбежал, как самолеты на второй заход пошли, да и орудия закашляли – союзники отстреливаться начали… Делать нечего было – только опять в Бертином подвале сидеть. Но женщину ту мы все же вытащить из-под огня успели. Смотрим – а на ней ни царапины, но лицо изможденное, осунувшееся аж до костей, синяки под глазами. А к платью желтый одуванчик приколот – махонькой серебряной булавочкой.

Урд на коленях у Марисоль недовольно заурчала и запустила в шерстяную юбку острые коготки. Зеленые кошачьи глаза сердито щурились. Марисоль растерянно погладила ее по серой шерстке и предложила кусочек печенья. Урд понюхала его, щекоча ладонь длинными усами, но есть, конечно, не стала.

А Петра между тем продолжала говорить.

– … и было у меня такое чувство, что та женщина просто свалилась от недосыпа, голода и усталости. Ну, да мы тогда все каким-то чудом держались… Михель слазил наверх, принес в подвал керосинку, бутыль воды и паек солдатский. Берта с Вальхеном пытались пока разбудить ту женщину… Но она лежит себе и лежит, холодная, будто камень зимой. А потом вдруг глаза открыла, вздохнула и говорит: «Ах, как же я устала… Пропади оно все пропадом!». И заплакала. Без звука, только слезы по щекам текли и текли.

Петра замолчала. Урд на коленях у Марисоль свернулась пушистым мурлычущим клубком. Чай давно остыл, а бутылочка с черешневым ликёром так и стояла неоткрытая.

– А что потом-то было?

– Что? – Петра словно очнулась и заморгала часто и сонно. Подслеповатые карие глаза щурились на светлое окошко. Кажется, снаружи начал идти снег. Первый в этом году… – Да ничего не было. Паёк она не тронула, но попила воды – и ещё попросила, словно долго мучилась от жажды. А потом свернулась клубком на глиняном полу да так и заснула. И проспала целых четверо суток. И, ты не поверишь, Мари, за это время в госпитале не умер ни один раненый, да и в городе тоже, хотя бомбежки были каждый день. Мы все по очереди заходили к ней, даже Гарольд, хотя у него- то дел хватало – старший врач, как-никак. А она иногда начинала метаться, как в бреду, и говорить что-то бессвязное: называла имена, а потом вдруг принималась жаловаться на усталость. Мы все чувствовали, что эта странная женщина в синем платье – особенная, но не могли объяснить, почему. Только Берта, похоже, уже тогда поняла что-то и сказала: «Лучше бы она спала подольше»… А когда четыре дня истекли, мы узнали, что союзники перешли в наступление и скоро двинутся на столицу. Наш город остался далеко в тылу. И тогда она проснулась.

Мурлыканье Урд стихло, и в наступившей тишине стало очень-очень хорошо слышно, как тикают большие напольные часы в коридоре.

– … Из города она уходила рано утром, но успела попрощаться с каждым из нас. Благодарила много, улыбалась. И почему-то обещала «не заглядывать подольше». А затем – ушла, оставив на подоконнике одуванчик. Я засушила его в энциклопедическом словаре… Найти бы сейчас, да, боюсь, за шестьдесят лет цветок уже рассыпался в пыль, – Петра подперла морщинистую щеку кулаком и прикрыла глаза. – Вот еще, вспомнила. Берта говорила, что потом прямо на чердаке у нее нашли неразорвавшуюся бомбу. И когда этакая штуковина умудрилась с неба на нас свалиться, каким чудом не взорвалась… Мари, ты слушаешь?

Урд гибко потянулась всем тельцем, спрыгнула с коленей Марисоль и пошла куда-то по своим кошачьим делам. Зато полосатая Скульд наконец проснулась и стала ластиться к ногам, то ли в надежде на подачку, то ли просто так, от щедрости души.

– Слушаю, – Марисоль потянулась к бутылочке, отвинтила крышку и накапала в давно остывший чай ликёру и себе, и Петре. Совсем по чуть-чуть – так, для запаха.

За Берту, за Вальхена, и Гарольда, и Кальвина, и Михеля.

И за всех, кого даже не знала по именам.

– Петра… Ты думаешь, она еще вернется?

– Конечно, – вздохнула та. – Она всегда возвращается. Сколько бы раз мимо ни проходила – однажды на огонек заглянет. Но знаешь, Мари, лично я к старости полюбила одуванчики. Очень они жизнерадостные, – невпопад улыбнулась Петра и вдруг предложила, поднимая чашку: – Знаешь, подруга, а давай-ка выпьем за то, чтобы она больше никогда так не уставала. Давай?

– Давай, – согласилась Марисоль.

Кошки опять мурлыкали – все три. Скульд и Урд – где-то под столом, за плотной шторкой вышитой скатерти. Рыжая Верд сидела у самого кресла Марисоль и довольно щурила желтые, как одуванчики, глаза.

А крепкий чай немного горчил. Даже со сладким ликёром.

2. Облака высоко

Я наблюдал за облаками… Облака – вечные изменчивые странники. Облака – как жизнь… Жизнь тоже вечно меняется, она так же разнообразна, беспокойна и прекрасна…

Эрих Мария Ремарк, «Приют грёз»

Сергей Игнатьев

Семь мгновений Ефима Зильбермана

1

Поневоле вздрагиваю, когда вспоминаю, как мы чудили в школе, такое мы там исполняли. Как вообще никто не убился насмерть – это, конечно, непостижимо. Ну и Фимка всегда в первых рядах был. Он был уже тогда оторва. Ему это важно было как-то, будто на прочность все испытывал – себя, мир. Не боялся ничего совершенно. Чего мы не вытворяли только – классе в четвертом на спор прыгали с трансформаторной будки в сугроб. В седьмом ездили зацеперами на электричке. А Фимка – он такой, вот если все прыгнули по разу, ему надо два! Если все проехались один-два перегона, то ему надо весь маршрут так проделать. В восьмом классе был первый наш самостоятельный выезд на экскурсию в Суздаль – выпивали, джин-тоника набрали, дряни какой-то химической, так Фимка и там больше всех отличился, мы его до автобуса тащили на руках буквально. Отчаянный такой был. Безумие какое-то. Помню прицепились к нам двое старшеклассников каких-то за гаражами у школы: «э, слышь, мелочь есть?», слово за слово. А один, мордастый такой, Фимке говорит: «ты, мол, чего мне дерзишь? Чего дерзишь, жид?» Я Фимку никогда таким не видел – ни до, ни после. Он прямо побелел весь. Кинулся с кулаками – какой-то берсерк, блин. Эти парни его отметелили, конечно. И мне досталось заодно. Но как-то перестали гопники наши школьные цепляться с тех пор. Зауважали, что ли, по-своему… Не знаю.

Фимка постоянно чем-то увлекался. Собирал марки, монеты, конфетные фантики… И так же быстро как загорался чем-то, бросал. Постоянно как-то метался… Искал себя.

Он был неспортивный, даже анти-спортивный. Но вот прочел в старших классах у Мураками эту книжку про бег, увлекся… Каждое утро бегал, независимо от погоды, в дождь, в снег бегал… Если вот он загорался чем-то всерьез – сразу непрошибаемый делался, ничем его было не сдвинуть.

Рисовал он потрясно. У нас класс был вроде как не простой, а лицейский, с уклоном в живопись, рисунок. Но Фимка всех просто на голову превосходил в этом. Всегда черкал что-то в тетрадках своих – чертежи каких-то механизмов фантастических. Был у него и свой тайный шифр – как Леонардо да Винчи, в зеркальном отражении писал…

Выдумщик он был! Но усидчивости ему никогда не хватало. Прилежание, дисциплина – это не про него. Помню, какое-то сочинение нам задали, о своем месте в жизни, а Фимка в итоге представил целый рассказ в распечатке страниц на десять. Назывался «У меня нету рогов, поэтому я лось». Литераторша наша его разбору даже отдельный урок посвятила! И мы сидели, слушали, как они с ней спорят, чуть ли не размахивая руками. Она критикует – а он ни в какую, настаивает на своем авторском взгляде. Но потом быстро забросил писанину, наскучила.

После школы наши тропинки разошлись постепенно, сперва созванивались часто, потом перестали, но слухи доходили: три универа Фимка сменил, ни в одном дольше двух курсов не продержался, в армию не прошел по здоровью, устроился куда-то чуть ли не часы ремонтировать в каморке у супермаркета… Ну, кто ж мог предсказать, как все повернется. Я вот с красным дипломом кончил, свой бизнес, семья, дом – но мою-то паспортную фотку люди себе не наносят в виде татуировки… Неисповедимы пути твои!

2

Заяц этот до сих пор перед глазами стоит. Ну, то есть кролик, конечно. Но это Ефим придумал их так называть «зайцами-побегайцами», как, помните, в мультике Татарского. Он постоянно что-то такое придумывал, отчебучивал. Все наши девчонки-лаборантки хохотали от его придумок. Его вообще в нашем Стратегическом Институте любили. Ну, во-первых, он был как бы вне системы этих всех интриг наших научных, вне конкурентной борьбы, сидел там у себя в подвале, паял схемы. Во-вторых такой приколист легкомысленный… Никто и предположить не мог, чем он в свободное время занимается, о чем мечтает.

А когда увидели – это был шок, конечно. Мне вот посчастливилось, судя по всему, первой свидетельницей этого открытия стать. Он специально так подгадал, чтоб начальства не было, собрал нас с девчонками. Заходим – а там заяц-побегаец наш сидит. И мы сначала не поняли – что это за костюмчик у него смешной такой, ярко-оранжевый, дутый, вроде маленького спасательного жилета с рукавчиками. И цифра 7 на боку нарисована. Я потом специально еще спрашивала, а почему именно «семь»? А Ефим рассказал: «Это мое счастливое число. К тому же, это отсылка к «Лосту», который в свою очередь отсылает к кинговским мемуарам, только там у побегайца восьмерка была…» «Лост», Кинг… Для меня это и щаз далекое что-то, чуждое совсем. Никогда я фантастикой особо не интересовалась.

И вот мы с девчонками собрались, смотрим с недоумением на этот кроличий маскарад. А Ефим что-то там нажал, перещелкнул. Костюмчик этот оранжевый так раздулся шире прежнего и тихонько застрекотал, будто кузнечик. И побегаец наш оторвался от стола и стал плавно подниматься к потолку… Ленка, подружка моя, чуть в обморок не хлопнулась, валерьянкой отпаивали ее. Конечно, еще не могли даже предположить, как это все изменит, какого уровня это изобретение вообще…

Сейчас пошла волна публикаций в инете, ток-шоу этих, и какие-то совершенные небылицы про Ефима рассказывают. Будто он наркоманом был, дрался в ресторанах, что его арестовывали. Будто он гомосексуалом был – ничего подобного! Он месяца два ухаживал за мной. Деликатно очень, ненавязчиво как-то, даже не знаю – покорно что ли… С покорным ожиданием ответа. Что ни день – тащил к нам в лабу шоколадки, зефирки, мед специально какой-то нашел удивительный, такой розовый, сладкий, взбитый с малиной. Я до сих пор люблю такой покупать. Однажды набрался храбрости и в кино позвал меня. Был специальный показ фильма «Внутренняя империя» Линча. Но я этого Линча никогда не любила – мрачный, запутанный, больной какой-то. Отказалась… Да и с мужем с моим будущим у нас все в разгаре уже было, любовь-морковь, поэтому никак не могла я ответить на ефимовские ухаживания.

Первый прототип аэрокостюма презентовали уже без меня, я в декрете была. А потом и работу сменила, так сложились обстоятельства. Сколько уж времени прошло – страшно представить. С мужем вот официально развелись недавно совсем. Вот теперь иногда лежу среди ночи в пустой постели и невольно думаю, а что, если бы согласилась тогда пойти с Ефимом на «Внутреннюю империю» эту дурацкую? Как бы все в итоге обернулось? А потом услышу, как в соседней комнате старший по клавишам барабанит, чатится – успокаиваюсь. Вот оно, счастье мое теперь.

Не был Ефим ни геем, ни порнофилом, ни каким- то затворником-безумцем, как сейчас хотят представить в СМИ. Обаятельный веселый парень. Просто вот не везло человеку в отношениях. Когда я в новостях услышала, что произошло – сердце сжалось. Страшная штука одиночество…

3

Бежит сегодня с отклонением от маршрута. Одет обычно: очки, шерстяной спортивный костюм «Динамо», шапка вязаная с помпоном, кеды простые. После третьего круга у футбольной площадки, направляется к метро. 10:45 – покупает три гвоздики. Возвращается в парк, к «аллее Алисы Селезневой». 11:02 – кладет гвоздики на камень с памятной табличкой, в начале аллеи. Условный знак?

(прим. – Умники! 18 октября – Д. Р. Булычева-Можейко! Это ЗНАТЬ НАДО!)

Бежит четвертый круг. 11:13 – идет в продуктовый; купил четыре бутылки пива «Шор Канн Стронг», бутылку водки «Смородяйка», две пачки сигарет «Царь-пушка», две упаковки фисташкового пломбира, пачку макарон, пошехонский сыр, пакетированный кетчуп «Чили-Супер-Острый», упаковку туалетной бумаги и пену для бритья. Следует домой без отклонений от маршрута.

В 13:04 выходит с бутылкой пива. Садится на лавочке у пустой детской площадки. Пьет пиво.

13:19 – подъезжает автомобиль патрульно-постовой службы. Наряд проверяет у Объекта документы. Завязывается словесная перепалка. Предъявляет вместо паспорта сложенную газету со своим фото на первой полосе.

13:28 – Хотят забрать в отдел. Запрашиваю разрешение вмешаться. Отказано.

(прим. – Это что еще за самодеятельность?! Они там от скуки совсем нюх потеряли?)

13:37 Наряд ППС уезжает, заставив выбросить недопитое пиво в урну, выдав Объекту штрафную квитанцию. Квитанцию рвет и бросает в ту же урну, что и пиво. Уходит домой.

14:00 – Мл. лейтенант Тихвин снялся с поста. Заступил – прапорщик Карпенко.

С 14:00 Находится в квартире.

16:22 – возле дома визуально наблюдаю неопознанного гражданина. Ранее замечен не был. Одет: черное укороченное пальто, серые джинсы, черные кроссовки. Ходит вокруг дома. Делает снимки на айфон. Уходит.

(прим. – скорее всего, очередной фанат-«летун», впрочем, при повторном появлении – сразу прямой доклад!)

18:31 – из квартиры Объекта вылетает бумажный самолетик. Лист исписан шифром, множество зачеркиваний. Текст сопровождает стилизованные изображения самовара, веника и матрешки, а так же крупное реалистическое штриховое изображение Ф. Дзержинского. Прилагаю к отчету.

19:01 – возвращается с работы сосед объекта. Несет авоську с бутылками. Данные прослушивания квартиры: неоднократные звуки и шум подчеркнуто сексуального характера, производимые предположительно двумя мужчинами. До 21:46.

(прим. – Тихвина со всей честной компанией завтра же ко мне на разбор!! Полное ощущение, что Объект вас срисовал и теперь открыто потешается над вашей наружной и прослушкой. И правильно делает!! Отмечаю у личного состава острую нехватку профессионализма).

4

Когда умерла Ева Марковна, родная сестра моего папы, для нас всех это было большим потрясением. Но сильнее всего ударило, конечно, по моему брату. У них с матерью были особые совершенно отношения, очень теплые, по-настоящему дружеские. Он это очень тяжело переносил и, я думаю, так и не оправился. И все его проблемы с алкоголем – они оттуда. А потом это просто росло, как снежный ком. И, прежде всего, что ему не давали нормально работать. Само государство не давало…

Мы с моим братом виделись не очень часто, пару- тройку раз только приезжал на дни рождения. Марику- младшему книжку привез – «Обитатели холмов» какого- то Адамса. Но я потом посмотрела, странная какая-то книга показалась, забрала от греха. Я думаю он мечтал о своих детях, мечтал завести семью – но как это трудно в нашей стране сделать человеку его склада – тонкому, чувствующему, не такому, как все… Это не мое дело, кем он там интересовался – мужчинами или женщинами, мы должны наконец уже перестать совать свой нос в чужие постели, от варварства этого отучиться. Вон к Жану Марэ или Чайковскому нет никаких претензий у нашего плебса, а тут прям неймется им, средневековье какое-то…

Я, может, и не очень близким ему человеком была в общепринятом смысле, что мы не сидели друг у друга на шее, но всегда интересовалась его судьбой, всегда спрашивала, звонила… Еще когда сама была девчонка, много слышала от взрослых – у него всегда непростой характер был, очень непоседливый, бунтарский. Но теперь-то понятно: он с самого детства пытался по-своему противостоять Системе… Ева Марковна конечно натерпелась… В школе постоянно приходил с синяками, со сломанной рукой – и все это объяснилось так: «поскользнулся на катке», «мячом стукнули на физре», «споткнулся на лестнице». Но понятно же для всех – его просто-напросто травили в школе. Били чуть ли не ежедневно… Как это всегда у нас происходит, если человек талантливый, если он как-то выделяется из толпы, из серой массы – быдло такое не прощает! Непохожесть эту не прощают!

И вот теперь, когда случилось несчастье, на нас льют с экранов телевизора, со страниц в интернете – все эти гадости, которые сейчас муссируются в прессе, все это грязное белье, похабная эта совершенно книжонка этого писаки Верхогляда, лживая насквозь, грязная…

И как вообще Государство распоряжается всем этим богатейшим наследием моего брата, где его рукописи? Почему я, мать троих детей, не могу получить даже ни копейки от всех вот этих многочисленных патентов его изобретательских? На кого они вообще оформлены? Кто получает проценты с этого? На Западе мой брат стал бы миллионером! А тут ютился с больной матерью в двушке на окраине Москвы. Почему нельзя привести в порядок всю эту документацию, как- то отрегулировать. Научились же штрафовать летунов как-то, наладили воздушные маршруты. Но вот у нас так всегда – когда доходит до репрессий, мы впереди всех. Аэрополицию эту придумали, но за чем она может уследить?! Вы посмотрите, что в день ВДВ творится?! Это же страшно в небо посмотреть, что происходит, без каски на улицу не выйдешь…

Кроме того, я располагаю абсолютно точными сведениями, что за ним в последние месяцы следили спецслужбы. То есть, когда это все произошло – они были где-то рядом? И ничего не сделали? Или, хуже того, не обошлось без их прямого вмешательства?! Я бы не удивилась уже…

В любом случае, его просто довели, понимаете?! Они его планомерно подталкивали к этому трагическому шагу…

Созданный мной Благотворительный Фонд ставит своей задачей донести всю эту информацию до общественности, предать как можно более широкой огласке… Особенно важно, чтоб это знали и понимали на Западе, что тут вообще творится! Чтобы оказали какое-то давление, наконец! Чтобы остановили этот беспредел! Чтобы призывать к ответственности людей, которые довели изобретателя до этого несчастья. Чтобы вернуть доброе имя несчастному брату моему Зильберману Ефиму Ароновичу…

5

«Лететь или не лететь?» – так назывался первый из серии моих постов, посвященных самобытному изобретателю и гик-идолу Зильберману, в свое время наделавший много шуму в русскоязычной блогосфере.

Зильберман, околонаучная рок-стар и анфан террибль, всегда отказывавшийся от интервью, человек сугубо НЕпубличный, оказал мне честь, согласившись провести несколько личных бесед. По мотивам этих неформальных встреч за рюмкой коньяка я и начал писать книгу, которую теперь представляю на суд читателя.

Когда мы рассуждаем о феномене Зильбермана, трудно отделить вымысел от реальных фактов. Образ изобретателя уже приобрел черты легендарности, в массовом сознании, подогреваемом ура-патриотической прессой, встав в один ряд с Королёвым, Калашниковым, Ломоносовым и Кулибиным.

Последствия изобретения аэрокостюма-«летяшки» – от взрыва нелегальной иммиграции до разгула преступности. Лимбург-Вайльбургская авиакатастрофа и создание юридического прецедента… Влияние изобретения на массовое сознание – от субкультуры «летунов» до массовой популярности фетиш-тэта «аэропорно»…

Книга содержит интервью с людьми, чьи судьбы изменил механизм Зильбермана:

– экс-глава МПС, а ныне первый зампред Правительства, буквально спасшая страну от стихийного транспортного коллапса К. Телемичева,

– знаменитый дизайнер, выведший аэрокостюмы на новый уровень гламурного дискурса, маэстро Д. Пелагетти,

– звезда жанра макабр-метал, организатор первого «воздушного» концерта в Олимпийском Ф. Ичеткин,

– легендарный налетчик, отбывающий свой пожизненный срок за серию нашумевших дерзких ограблений Жека Гриф,

– ветеран гуманитарной миссии в Мозамбике, полковник ВДВ, крестный отец аэро-спецназа С. Булашин,

– организатор Мирового Квиддич-чемпионата и трех Общеевропейских благотворительных аэромарафонов, меценат Н. Тхакур,

– и многие другие…

Кроме того, впервые под одной обложкой собраны ВСЕ версии гибели Зильбермана!

Каковы были истинные отношения изобретателя с Властью? За что в действительности Зильбермана уволили из Стратегического НИИ? Его романы, его женщины: почему до последних дней он оставался одинок? Принадлежал ли изобретатель к ЛГБТ? Правдивы ли слухи о его алкоголизме и неоднократных правонарушениях?

Ответы на эти и многие другие вопросы я попытаюсь дать в новой книге из серии «ЖЗЛ-СКАНДАЛ» московского издательства «Аютефиск-пресс»:

АЛИК ВЕРХОГЛЯД

«IcaRUS БЕЗ ЛЕТЯШКИ»

(РЕАЛЬНАЯ БИОГРАФИЯ ЕФИМА ЗИЛЬБЕРМАНА)

Спрашивайте в книжных магазинах вашего города и заказывайте онлайн во всех сетевых букмаркетах!

6

Не-не-не, о работе его, изобретениях – об этом мы никогда не трепались. Да и о бабах тоже. Мы другое обсуждали… Это душевнейший собеседник был. Я ж его постарше годков на пять, и помню вот еще совсем шкетом. Так-то он и прожил в этой 16-этажке зелененькой нашей всю жизнь. Забавно получилось, у нас на Речном таких домов несколько. И вот наш стоит, а через квартал от него такая же 16-этажка, и в ней жил артист Георгий Милляр, который Баба-Яга, а еще через квартал в точно такой же зеленой домине – Веничка Ерофеев, величайший русский писатель… Вот и Ароныч для меня из таких людей. Такой же юморист как Милляр, такой же душевный как Веничка.

Вот эти головожопы щаз треплют его имя постоянно по телику, да и везде. Смотрел тут «Пусть говорят» по Первому. Якобы что это был суицид-хреноцид. Наприглашали каких-то экспертов, емть. Да это не эксперты, а говно.

Никогда бы Ароныч не стал на себя руки накладывать.

Он шутник был. Остряк, емтыть. Вон когда ему американцы хотели вручить этого, как его, Лемельсона… Там шумихи было дохера, что он отказался. И я тоже его спрашиваю, Ароныч, ты чего это? А он:

– Саныч, ну сам посуди. Перельман не берет, а Зильберман берет… Наши не поймут!

Или вот как-то сидели с ним выпивали, он говорит:

– А за мной, Саныч, специальные службы следят.

– Иди ты!!!

– Днем и ночью…

– Чего ж они тебя стерегут? Боятся, что ты на Запад чтоль сбежишь? Или от террористов охраняют?

– Да я вот думаю, – а сам погрустнел как-то. – Я так думаю, Саныч, что они меня от себя самого стерегут.

– И чего? Небось и щаз нас, емть, слушают?

– Да не, – тут он разулыбался. – Они не знают, что я к тебе бухать хожу. Я им там гей-порно включил на компьютере. Пусть проанализируют…

Вот какой это был человек!

Руки золотые у него! Вот телик у меня сломался, я его весь по винтикам разобрал. А уж небось я не из последних-то слесарь, но сколько ни валандался, сколько там ни паял, ни в какую – жопа. Ароныч пришел, взглянул – херак-херак! Всё, готово. Сели фигурное катание смотреть.

А в другой раз, помню, он мне на компьютере своем кино показал, штатовское. Там про одного парня, он еще звиздюк мелкий, но озорной и с характером, с учебой у него там проблемы, да и городок у них такой, вроде Красновишерки, где в срочную у меня часть стояла – гребанат на гребанате, я извиняюсь… И тут ко всему прочему узнает этот щегол, что скоро конец света. Но в итоге изыскивает способ как своих- то спасти – сестренку, мать… Песня там в конце еще славная такая, непонятно нихрена, но пробирает аж до слезы, очень ее Ароныч любил.

По будним выпивали, ночами чертил, а по выходным он всегда летал. И нашли его так, с воздуха. У него летяшка ярко-оранжевая была, заметная… так и лежал там, на снегу, посреди Лосиноостровского массива… Движок отказал, я так думаю. Во всю эту конспирологию лядскую я не верю. Эх, мля… Короче, не о том…

Я сам-то высоты до усрачки просто боюсь, да и служил в ПВО – уж сколько перешучено было у нас на эту тему. Вот бы на тебя через прицел-το поглазеть, говорю ему, когда ты там круги наворачиваешь над Подмосковьем. Уж я бы ка-а-ак херанул! А Ароныч смеется, руками машет, хе-хе-хе…

Ну, бухал, ага. Но как он бухал?! Вот мы раздавим пузырь, второй, заполируем пивчанским – я уже, извиняюсь, в щщи, а Ароныч: «ладно, я работать пошел». Утром звоню ребятам в слесарку – извиняйте, хлопцы, приболел. Ну, там люди с пониманием, готовы прикрыть. Сползаю еле живой до магазина, а навстречу Ароныч – с пробежки, как огурчик:

– Ну, ты чо-как?

– Нормально, емть.

– И я нормально, всю ночь чертил опять. Такая штукенция занятная выходит, Саныч, ох, пошумим!

Ну и чтоб пьяным – летать?! Ни-ни, это никогда. То, что говорят, что штрафовали его менты несколько раз, это было. Но не за пьянку в полете, ни в коем разе. Это вот твердо, емтыть.

А чего он там чертил по ночам – не особо распространялся, но я примерно смекаю. Многажды говорил под беленькую:

– Засиделись мы, Саныч, на Земле. Пора расширять сферу влияния. Помнишь, как Звезда-Наша- КЭЦ, говаривал, «нельзя вечно оставаться в колыбели…» Ну, за Константина Эдуардыча!

Вот в последние месяцы постоянно твердил об этом. Космосом увлекся. Не знаю, чего там получилось у него. Сам был свидетель, уже после похорон подъехали ребята на четырех машинах, корректные такие, емть, при галстучках, из квартиры вынесли не меньше пятнадцати коробок, все опечатали… Ну, даст Бог, скоро узнаем, что там Ароныч нам нарисовал.

Жалко трындец его. Охерительный был мужик.

7

На чем добираться до долгопрудненского – никаких сомнений не было. Списались со всеми нашими во «вконтактике», все кто из Истры – около тридцати человек. Решили – пофиг на штрафы, на всё пофиг. Это ж IcaRUS! Это же целая эпоха. В такой день нельзя дома сидеть! Ветер и облачность в норме. Собрались и стартанули.

А уже на подлете к Ленинградке, над «Икеей», смотрим, болтается аэрокоп – по всей форме, летяшка мигает габаритами, с жезлом светодиодным, в шлеме с забралом зеркальным. Все напряглись, конечно. А он нам внезапно палкой своей показывает – мол, пролетайте, нормально всё.

Ну и чем ближе к точке – тем больше народу. И аэрокопов тоже дофигищи. Но не вмешиваются, никого не тормозят. И я подумал – это вот потому, что они хоть и «копы», но «аэро…» же! Свои братаны-летуны, если вдуматься. Тоже решили отдать дань уважения!

Над самим кладбищем просто все небо в летунах. Внизу конечно тоже народу порядочно – журналисты там, просто зеваки. Но небо прям всё было усыпано. Никогда такого не видел, офигенно! И пасмурно так было, и темно, а все захватили с собой фонарики, мобилы достали и светят ими. Такая иллюминация. Красиво! И все молчат, не мельтешат, просто молча зависли. И слитный звук такой от летяшек – как, знаете, вот ночью в поле выйдешь – и множество сверчков трещит.

Ну и когда стали уже гроб опускать, включили любимый трек IcaRUS-a нашего: «Безумный мир» Гэри Джулса. А какие-то ребята и девчонки, человек двадцать, стали в воздухе показывать живые картины. Ну, помните, как у Джулса в клипе: рожица, домик, машинка, лодочка с парусом… Снизу круто смотрелось.

Я потом в записи специально несколько раз пересматривал. Круто вышло.

Я, помню, очки приподнял летные, получше всё это рассмотреть. И в какой-то момент в глазах прям защипало. А чего защипало? Фиг его знает. Ветер-то совсем пустяшный был. Семь метров в секунду.

Софья Ролдугина

Классики

…А ещё говорят, что за Смоленской площадью, между Денежным переулком и Плотниковым, есть дворик с липами – точъ-в-точъ как в старой Москве.

Под окнами там стоит только одна машина – красная «Победа»; перед подъездом – лавочка, наискось – песочница и деревянные качели. Асфальт вспученный, и через трещины лезет сизоватая трава. Иногда во двор ненадолго забегают дети – поиграть в классики.

И говорят, что если напроситься в игру…

После этого сна Сашенька всегда просыпается со сладким щемлением в сердце. Одной в такое время ей быть просто невозможно. Она собирает корзинку, робко пряча тот самый сон где-то между чайником с липовым настоем и вчерашним смородиновым пирогом. Затем, прихрамывая, поднимается на этаж выше и звонит. Если очень постараться, можно сделать вид, что она так, без причины, заглянула чаёк с подругой попить.

Но Варьку на мякине не проведёшь.

– Проходи, что ли, – вздыхает она. Взгляд – одновременно сочувствующий и строгий. – Давненько не виделись.

Варька моложе на три года и умнее раз в десять; у неё угрюмое лицо и ловкие пальцы. Варька вяжет умопомрачительные шарфы из яркой пряжи и продаёт их через компьютер.

И разбирается в нём, ей-ей, ловчее собственной внучки.

– Ничего, что я так?… – Сашенька тушуется.

Но Варька уже берёт её под руку и ведёт на кухню. Не слушая возражений, достаёт из холодильника батон «докторской» колбасы, красную рыбу и ещё Бог весть какие деликатесы.

– Угощайся. – Тон извинительно-просительный, словно ей стыдно за свой достаток. – И рассказывай. Что глаза-το опять на мокром месте?

– Да вот, нагородилось под утро… – уклончиво отвечает Сашенька – а потом как захлёбывается словами, и говорит, и говорит, сбивчиво и бесконечно, пока не остывает окончательно липовый чай.

Варька слушает всегда как в первый раз и кивает:

– Классики, значит? И кто до конца допрыгает, тот сможет вернуться, куда захочет?

– Вернуться, когда захочет, – поправляет её Сашенька, зардевшись. Уж больно глупо звучит, но Варька не смеётся.

– Мне-то и здесь хорошо, – говорит она ровно, оглядывая солнечную кухню, и клубки шерсти на комоде, и внучкины фотографии, и пыльную набережную за окном. – А ты-то чего не сходишь, не проверишь? Вдруг там и правда есть эти самые дети с классиками?

После её слов Сашеньке всегда делается так головокружительно страшно, что она крепко до онемения прижимает к себе костыль и шепчет:

– Там прыгать надо… По клеточкам… Как я, со своей-то ногой?

Варька сердито звякает ложкой о край чашки и смотрит в сторону. На прощанье она суёт в руки Сашеньке то целое блюдце клятой дорогущей колбасы, то пачку вкуснющего чаю…

Сашенька не берёт, но просит на днях зайти в гости.

Но этим летом всё по-другому.

Ещё весной, в апреле, Сашенька попадает в больницу. Сначала Варька навещает её часто, носит апельсины и курагу, терпеливо слушает рассказы – даже те, что давно наизусть знает. И про поездку на Байкал, и про бесценные Сашины книжки, и про университетскую библиотеку, и даже про то, как реставрационный отдел подло закрыли и всех работников, считай, на улицу выбросили…

Только про аварию напрочь отказывается слушать.

– В жизни всяко случается, – бурчит она. – Муж твой. Я вон вообще без отца без матери росла, и что?

Варька права, конечно; и сейчас, когда горе давно перегорело, Сашенька понимает, что нельзя было прятаться в уголке между родительской квартирой и реставрационным отделом, заслоняться книжками, трауром и жалеть себя. И где-то между мамиными похоронами и собственной пенсией была та страшная точка невозврата, когда хочется изменить жизнь – да уже не можется.

Да разве теперь что поправишь?

Ближе к лету Варька вдруг перестаёт заходить. Сашенька беспокоится, звонит ей в квартиру, но очень долго трубку не берут. Только в начале июня, когда до выписки остаётся всего ничего, отвечает ломкий девичий голос:

– Александра Петровна? Я вас узнала, хотя вы меня не помните, наверно. Я Вика Грачёва.

– Варина внучка? – догадывается Сашенька и улыбается: – Как же не помнить, помню. Такая ты кроха была, а вон, выросла…

Вика молчит в трубку, затем просит перезвонить, когда Сашенька выпишется из больницы, и диктует длинный номер мобильного.

– Вот, – говорит Вика – длинноногая, загорелая, чем-то ужасно похожая на саму Варьку в молодости. – Это бабушка для вас вязала… Я доделала.

И протягивает пышный-пышный, ажурный-ажурный, яркий-яркий шарф. Неровный – сразу видно, где одна мастерица начала работать, а где другая продолжила. И, глядя на эту линию, на стык, Сашенька как- то сразу верит, что Варьки больше нет; она не плачет, просто садится в кресло, прижимает к груди новый шарф и дышит. И дышит.

Надо дышать.

Вике неловко быть рядом с полузнакомой старухой, но она добрая девочка – остаётся до самого вечера, хозяйничает в Сашином буфете, заваривает липовый чай, гладит её по мягким седым волосам. Уходя, обещает вернуться назавтра – помочь с уборкой. После двухмесячного отсутствия пыль скопилась повсюду.

Ночью Сашеньке снится тот же сон – тихий двор, липы и лето.

Просыпается она безмятежная.

Собирается долго, тщательно. Расчёсывается, отглаживает любимое голубое платье, кутает плечи красивым Варькиным шарфом – и идёт к метро. В молодости она бы до Смоленской и пешком добралась; а сейчас едет с передышками, часто выходя из душного вагона, целый час и ещё полчаса ковыляет до Денежного.

…В это не верится совершенно, но дворик там действительно есть.

Красная «Победа» приткнулась в полутени под липой; на капоте дремлет полосатая кошка. У лавки рассыпана горстка семечек, и стая наглых воробьёв теснит от них одного толстого голубя. Качели заняты девочкой в джинсовом комбинезоне; её раскачивают двое мальчишек.

Сашенька некоторое время наблюдает, а потом спрашивает:

– Простите, а вы случайно тут в классики не играете?

Оборачивается один из мальчишек, белобрысый и черноглазый.

– Играем, – отвечает он спокойно, глядя сквозь неё. – Хочешь с нами?

И Сашенькина робость вся куда-то исчезает.

– Хочу. Только мне бы клеточек поменьше. – и она виновато постукивает по асфальту костылём.

Девочка спрыгивает с качелей – лихо, на лету, – достаёт из кармана зелёный мелок и тщательно вычерчивает на асфальте дорожку из девяти клеток. Смотрит с кошачьим прищуром:

– Ну, давай. Только, чур, задом наперёд. Без биты. Сумеешь?

Сашенька кивает – и ступает в «дом».

…девять…

Прыгнуть на седьмую-восьмую двумя ногами – невозможно, даже переступить – и то невыносимо, но она пробует и всё ждёт, когда же прострелит болью от колена и до самого сердца.

Но боли нет.

…семь-восемь…

Костыль выворачивается из рук, как живой, но звука падения не слышно.

…шесть…

Пропадает из воздуха запах гари от Садового кольца. Где-то рядом звенит троллейбус; тополиный пух на мгновение скрывает блёкло-синее небо, а затем исчезает.

…четыре-пять…

И падает, впитывается в землю тень башни- высотки, а из трещины в асфальте, у самой ноги, выстреливает росток одуванчика, закутывается в розетку листьев – и подмигивает жёлтым глазом-цветком.

У Сашеньки на губах и горечь, и сладость.

…три…

Выбиваются из-под косынки длинные косы, и рыжего цвета в них с каждой секундой больше, а седого – меньше.

…два…

Зелёные линии на асфальте исчезают – а потом под ногами вновь появляется рисунок, девятка и полукруг.

Сашенька спотыкается и падает; впрочем, коленки и так сплошь в зелёнке, мама перестаралась утром. Конопатая Варька смеётся заливисто и дразнится:

– Ошиблась, ошиблась!

Ветер треплет голубое платье и ветки лип, рвёт на клочья низкие облака.

Саша переступает через меловую черту и запрокидывает голову к небу.

– Я дома.

Июнь пахнет солнцем.

3. По тонкому льду

Чем тоньше лёд, тем больше хочется всем убедиться, выдержит ли он.

Генри Уилер Шоу

Сергей Игнатьев

Девочка с ароматом полыни

Милый С., мой мальчик с фисташковыми глазами и пепельной душой, сегодня вечером мне так не хватает тебя! Я скучаю. Знаю, ты не поверил бы, скажи я это вслух, тебе в глаза. Ты привык считать меня бездушной стервой, беспощадной сукой. Хищной пумой, разрывающей когтями твое дурацкое большое сердце.

Милый мой глупышка С., ты так часто говоришь, что я погубила тебя. Попрекаешь меня тем, что я играю тобой, как куклой, клетчатым дурачком в колпачке с колокольчиками. Ты говоришь, я свожу тебя с ума. Ты говоришь, я превратила твою жизнь в ад.

Все это правда, мой хороший.

Скажи, что любишь меня, говори снова и снова! Мне так важно слышать это. Быть в твоей жизни, быть частью тебя. Мы дополняем друг друга, как луна и туман, как хрупкие кости и замшелый склеп, как уродливая личина противогазной маски и зазубренный траншейный нож, как шансонетки в кружевных подвязках и карлик-конферансье с цилиндром на рыжих вихрах. Мы связаны неразрывно, счастье мое, мой мнительный издерганный меланхолик!

Ты не представляешь, каково это – ждать тебя весь вечер в твоей выстуженной обшарпанной мансарде, совсем одной. Слушать, как рваными синкопами сквозь прореху в крыше дождевые капли стучат в жестяной таз. Как шуршат опадающие кленовые листья, с ветром скользя в фокстроте по подернутому дождем оконному стеклу.

Я жду тебя…

Ты придешь, усталый и мрачный, прикурив от обесцененной инфляцией десятитысячной банкноты, ей же растопишь дрова в подернутой ржавчиной печке, труба которой артритным суставом выгибается в окно, навстречу дождливому небу. Будешь, не снимая пальто, сидеть у огня, приходя в себя, отдыхая после этого длинного-длинного серого-серого дня. Освещенный пляшущими бликами, будешь чистить маленькие желтые апельсины, кидать в угли длинные лепестки кожуры. Будешь поить меня апельсиновым соком, сжимая мякоть сильной рукой, улыбаясь и облизывая липкие пальцы, а я буду послушно и жадно ловить приторные, с кислинкой, капли…

Где тебя носит, мой мальчик? Совсем один в этом сумрачном неприютном городишке. Чем ты занят? Засиделся допоздна в конторе, придумывая очередную рекламную чепуху для этого синеносого старикашки Кутхеля, мнящего себя великим дельцом? Или опять в баре с пьяницей Генрихом, художником-неудачником, с которым у вас так много общего? Работает в ателье, и главная мечта – найти богатую невесту и пристроить все эти запылившиеся холсты. Теперь у тебя остался только он. Ивен, так и не получив архитектурных заказов, завербовался в Иностранный легион, а Эл, не окончив курса, уехал фельдшером в медвежий угол, которого и на карте не найти. Помнишь, как вы подрабатывали массовкой в театре? Как пытались открыть свою автомастерскую? А как сидели втроем вокруг разрисованной звездами тумбы, уставленной бутылками, за кулисами цирка, где Эл с Ивеном провели целых три месяца, в паре, попеременно, изображая рыжего и белого клоунов? Пахло опилками и навозом, сеном и сахарной ватой, и слон за стеной неодобрительно трубил вам, пеняя на громкий смех и излишне крепкие словечки. Славное было времечко, да? Мы только познакомились с тобой, в том подвале у вокзала, где патефон, шипя и подвывая, наигрывал аргентинское танго, и сквозь табачное марево доносился стук бильярдных шаров. Мы оба оказались там случайно. Ты сидел в углу, потерянный и одинокий, мрачно курил, уставясь за спину престарелого бармена в полосатых подтяжках. А потом ты увидел меня, и жизнь твоя переменилась.

А может, ты изменяешь мне? Зашел в тот кабак «Оазис», царство красного плюша, фикусов и облупившейся позолоты, где два месяца исторгал из разболтанных клавиш поцарапанного рояля «марш отчаянных кавалеристов», «тонет реченька в закате» и «куплеты шансонетки»? Ты говорил, что нравился тамошним девочкам, правда, хвастунишка?

Почему тебе так нравится обсуждать со мной своих баб? Неужели ты считаешь, что я подхожу для таких разговоров? Милый С., иногда мне кажется, что тебе нарочно хочется ранить меня. Как злой ребенок, который отрывает трепещущие крылышки пойманной бабочки. Хочет убедиться, что ей больно, что она действительно живая.

Мой безумный ревнивец…

Я не хочу слушать про них. Про эту Кейт, с ее надменным изгибом тонких бровей и капризной припухлостью губ. Она ушла от тебя к рябому мальчишке-спекулянту. Или эта Саша, с ее русой мальчишеской челкой и отточенными манерами гимназистки-непоседы. Шикарный лайнер увез ее прочь вместе с клюнувшим на ее уловки жирным покровителем, к тем берегам, к которым так рвешься ты сам, где пестрый узор пляжных зонтиков повторяет узор зонтиков коктейльных, и соль океанского бриза контрастирует со сладостью кокосового молока.

Не хочу знать про всех этих незнакомок, которые улыбаются тебе задаром, ничего не ожидая взамен – официанток, барист, цветочниц, молочниц, продавщиц сосисок. Про тех, кого ты цепляешь жадным взглядом на улице, проходят ли они мимо, виляя обтянутыми шелком круглыми задницами, или проплывают в открытых автомобилях, томно глядя поверх меховых манто, или на миг проскальзывают в просвете неплотно задернутых штор, изгибаясь йогами перед зеркалами, цепляя застежки лифчика или выставляя колено, по которому скользит фильдекос стаскиваемого чулка.

Не хочу я слушать про тех, кого ты и теперь не прочь затащить в постель. Эта Эллис, как ты умудрился наткнуться на нее на том мосту, среди ночи? Она стояла и смотрела вниз, на неподвижную воду, пряча руки в муфту, и ее кукольное, фарфорово-белое личико под кружевной вуалью походило на посмертную гипсовую маску. Ты, конечно же, спас ее, развлек вдохновенным поток бессмысленных шуток, отпоил медовым грогом в ближайшей забегаловке, проводил до ее крошечной квартирки, оклеенной фотографиями голливудских див, а теперь нянчишься с ней, будто всерьез намереваешься склеить по частям ее сердечко, разбитое этим режиссеришкой-проходимцем. Бедненькая Эллис, жертва собственной наивности, девушка-птичка с глазками на мокром месте… Ты просто не мог пройти мимо, ты же у меня настоящий рыцарь! Только вместо блистающих доспехов и шлема со страусиным плюмажем – поношенное пальто, помятая шляпа и траурный костюм, как дань пяти сезонам в похоронной конторе Фишера, ха-ха!

Лиз на мой вкус еще ничего, у нее хотя бы есть стиль… Эдакая юная жрица Гекаты, влюбленная в смерть, с ее подчерненными веками, дрожащими тонкими пальцами и крашеными прядями. С ее изящным носиком, кончик которого всегда трогательно покрасневший, но вовсе не из-за промозглой погоды, а от злоупотребления кокаином. Правда, стихи ее – полная дрянь, тут я с тобой совершенно согласна, мой умница. Признайся, между вами что-то было? Она мила, даже очень. Знаешь, иногда я думаю о ней, и о нас… Впрочем, неважно. Дурацкие девчачьи фантазии, хи-хи.

Но как же меня раздражает эта Карла, доченька толстосума Дижона! Он произвел на тебя впечатление, да? Этим его сверкающим длинным «каддилаком» и циклопическим усадебным садом с шахматными фигурами, выстриженными из самшита и тиса. Поэтому ты взялся заниматься с его дочуркой? А может, все дело в ней? Ответь мне! Ты никогда не говоришь со мной про эту малышку. Почему? Разве между нами еще остались какие-то секреты? Какая она? Должно быть, хрупкая блондинка с голубыми глазищами и ангельским румянцем, сама невинность, ребенок… Ты никогда не переступишь через черту, но просто не можешь не думать о том, от чего эта черта тебя отделяет. Ведь, правда? Уж я-то тебя знаю, я вижу тебя насквозь, паршивец!

Где ты, мой мальчик? Мне так скучно без тебя. Я совсем одна, мне холодно…

Не понимаю, что тебя тянет, вновь и вновь, на улицы этого Богом покинутого городишки. Валютный курс в нем пляшет и дрожит, как трехлинейка в руках новобранца перед свистком к атаке. Помнишь, ты мне рассказывал об этом? Хи-хи, вот видишь, я даже мысленно использую твои слова, говорю с тобой на твоем языке. Так мы близки…

Мне нравится, когда ты говоришь со мной о серьезном. О политике, об инфляции. Ты ругаешься, у тебя делается такое злое лицо. Такое смешное, красное, как помидор, если бы ты мог видеть себя со стороны…

Но прости, я отвлеклась.

Инфляция, по твоим словам, а я в этом мало разбираюсь, ты же знаешь, она сводит на нет все твои усилия, деньги не стоят ничего, толстые пачки бесполезных бумажек, счет идет на миллиарды. И все твои старания впустую, песком сквозь пальцы просыпаются часы, проведенные в конторе «Кутхель и Ко», и бессонные ночи за печатной машинкой, и фортепианные гаммы в усадьбе Дижона, с этим белокурым ангелочком…

Да, конечно, я снова ревную! Я иногда бываю такая дура… Я знаю, что ты любишь меня. У нас все по- настоящему, не то, что было со всеми этими…

Ты устаешь, ты так много работаешь. Ты хочешь много-много денег. Чтобы уехать отсюда куда-то далеко, где шелестят пальмы и солнце роняет расплавленное золото на океанские волны. Если у тебя получится – что будет со мной? Неужели ты бросишь меня – здесь, одну… Нет, не верю. Ты возьмешь меня с собой! Ведь мы любим друг друга. Я вижу это по твоим глазам. Это часть моего дара, часть игры – уметь читать по глазам.

Даже когда мы здесь на мансарде, вдвоем. Ты продолжаешь работать. Ты садишься за массивный «ремингтон», клавиши грохочут пулеметом, лязгает железо, трещит каретка, шелестят тонкие папиросные листы…

А я сижу и смотрю, как ты работаешь, жду… Я привыкла ждать. Мне некуда спешить. Теперь, когда мы вместе, когда я – с тобой.

Ты пишешь свой роман. Четвертый по счету, да? А в конверте, что оставляет под твоими дверями квартирная хозяйка, опять стандартная форма отказа, в которую с ошибкой вписали твою труднопроизносимую иностранную фамилию. Однажды ты сказал – черта с два, если понадобится, я напишу их еще десяток, может десятый будет действительно хорошей вещью, я не сдамся. Мой глупый наивный писака!

Как я счастлива в те мгновения, когда ты хлопаешь ладонью по столу, переворачивая забитую окурками пепельницу. Чертыхаешься, трешь пальцами покрасневшие глаза. Трогательно встряхиваешься, как воробушек, выпавший из гнезда. Вырываешь из каретки листы, сминаешь их в ком, швыряешь в корзину…

И бежишь ко мне, через всю мансарду, порывисто и жадно. С этой твоей мрачной отрешенностью на бледном худощавом лице, что навсегда лишило меня покоя.

Мы вместе! Мы становимся одним целым. Мы сливаемся, играем. Я так люблю наши игры. Немного обжигающего огня, немного сиропной сладости. Я горю, я таю, исходя сочной влагой… Мне не стыдно говорить об этом. Ты меня не слышишь, а эти обшарпанные стены привыкли молчать. Они видали и не такое, поверь.

Иногда я увожу тебя, далеко-далеко, прочь от этих брусчатых переулков, прокуренных баров, от торчащих навстречу сизым тучам дымоходов и острых шпилей, прочь из этого скучного города и из этой скучной страны, за лесные дали и морские горизонты. Туда, где не бывал никто. Это наш мир, он ярче полотен Ван Гога, он причудливее видений Босха, изобретательнее композиций Дюрера и запутаннее виньеток Бердслея. Он бередит душу, как Григ, и молодит сердце, как Моцарт, он завораживает размахом Бетховена и подкупает нюансами, как Брамс. В нем только я и ты. Мы играем…

А после, усталый, удовлетворенный, ты говоришь со мной, много и долго. Ты рассказываешь мне про свою жизнь. Про свою страну, чужую мне… Так странно, я чужая этому городу с его остроконечными шпилями и красной черепицей самодовольных домов. И ты чужой ему. Тебе чужда моя родина, напоенная солнцем, пахнущая мелиссой, анисом и мятой. Мне чужда твоя, талым снегом напоенная, пахнущая спиртом, дегтем и порохом. Я знаю о ней только из твоих рассказов и почему-то представляю ее именно такой…

Чужие друг другу, в чужом городе, и все-таки вместе.

Я слушаю твои рассказы. Про цепочки людей в сером, растянувшиеся по степи, метет поземка, валит дым, шрапнельные разрывы… ты тащишь на спине этого грузного, хрипло ругающегося человека, а кругом пули выбивают фонтанчики грязи, и ты думаешь только о том, как бы дотащить его до тех палаток на холме… А потом грохочет совсем близко, закладывает уши, и тащить становиться легко-легко, ровно в половину легче, и он уже не ругается, нечем… И другие картинки – еще раньше – игра в «гигантские шаги» и кусты сирени, в которые ты зарываешься носом, выдыхая чудесный аромат, грибная охота и рыбалка и та взъерошенная речная выдра, что так напугала тебя, выскочив из осоки, отблески камина на корешках книг в отцовском кабинете, на погонах его кителя, накинутого на стул, и санки летят под гору, захватывает дух, а в пронзительно-голубом небе взрываются веселые шутихи… И зал с колоннами, нестройная шеренга усталых людей в заляпанных глиной сапогах попирающих блестящий паркет, в грязных шинелях, и с осуждением смотрят на это золоченые господа с высоких портретов. А рыжеусый полковник срывающимся голосом объявляет, заикаясь, сглатывая, никак не может выговорить, что полк ваш ра-ра-распущен… И давка, сутолока у трапов, и клепаные стальные левиафаны уходят прочь к горизонту, тоскливо трубя и выпуская навстречу плачущему небу густые клубы черного дыма… Одиннадцать лет прошло, мой милый С., а как будто вчера, да? Сколько тебе тогда было, семнадцать? Давно пора забыть об этом. Теперь вокруг другой город, другая страна. Другая жизнь.

Не будем о грустном. Я хочу, чтобы ты улыбнулся. Даже если не слышишь меня, далеко, на другом конце этого поганого городишки. Улыбнись – сейчас!

Знаешь, иногда я фантазирую… Я испорченная, да? Хорошие девочки так не делают, пряча жар чресел под оборками ночных рубашек, под судорожно сцепленными поверх одеяла пальцами. Но я не такая, тлеющее внутри пламя изводит меня до сладкого обморока, до вакхического безумия. Например, я представляю, как ты делишь меня со своим другом, этим недоделанным Ренуаром, этим Дега галантерейных кулис. Он разделяет нашу игру, нас уже трое… Или твоя подружка Лиз, мортидная нимфа, чтобы там ни было между вами, почему бы нам как-нибудь не попробовать это с ней, всем вместе, она вполне моего типа…

Интересно, ты говоришь с ними обо мне? Конечно, нет. Ты стыдишься меня, признайся? Держишь меня взаперти, в тайне, как будто в нашей связи есть что-то мерзкое, непристойное, как будто мы должны таиться! В чем дело? Я знаю, тебе чужд эгоизм, но ты хочешь спрятать меня ото всех, зачем, глупышка? Это так ску-у-учно. Я сижу здесь одна, ожидая, пока ты шляешься там, с этими… Ну, прости… Вот опять, я рассуждаю как истеричка! Но мне же можно быть истеричкой, правда? В конце концов, я девочка.

Просто я безумно тебя ревную. Даже к этому твоему другу. Даже к твоему «ремингтону». Скажи, ты меня любишь? Ответь сейчас же, услышь меня, где бы ты ни был!

Ты говоришь, что у меня есть дар, у меня талант. Меня не заменишь ни китайским опиумом, ни магрибским гашишом. Я пылкая любовница, утоляющая твою жажду, и я же – твой проводник, уводящий за грань… В языке, который связал нас, который обоим нам чужой, нет подходящего слова. Ты называешь меня скользкой лгуньей, змеей, ворожеей и кукловодом миражей, сумеречной попутчицей и штурманом мира видений, и все это правда, но все это не то. Помнишь, ты рассказывал мне про книжку того англичанина, его мальчишеские воспоминания о школе. Я нашепчу тебе на ушко: ты можешь ласково звать меня stalky, милый, ты можешь даже вставить все это в свой дурацкий роман. Ведь я уже не раз помогала тебе в твоей писанине, правда? Я знаю, ты благодарен, ты ценишь меня… Знаю, мой трепетный птенчик.

Всякий раз, когда ты валяешься передо мной на смятых простынях, в испарине, такой нелепый и беззащитный, как перевернувшийся кверху брюшком жук, меня охватывает смесь жалости и странной гордости. Что я могу делать с тобой… Зовешь меня своей госпожой и королевой, канючишь и клянчишь, моля о продлении удовольствия, бедняжка.

А потом, в помутнении, осыпаешь площадной бранью, проклинаешь, как пощечинами хлещешь словами, задыхаясь от ярости.

Иногда мне хочется убить тебя. Я представляю, как сделаю это… Мне кажется, это будет просто. Ты упадешь в судорогах на этот дощатый пол, фисташковые глаза твои потеряют свой цвет. А я буду смотреть на твою агонию и прислушиваться к себе – шевельнется ли что-нибудь внутри?

Убью тебя. А потом себя. Умрешь ты, умру я… Хи- хи-хи, вот видишь, я говорю сплошные глупости. Умереть – ха! Мой милый С., если бы это было так просто… Все-таки хорошо, что ты всего этого не слышишь.

Но что это? Скрип ступеней, шорохи, скрежет ключа в замочной скважине. Ты пришел, мой мальчик! Я так ждала тебя, и вот, наконец, ты здесь… Мы поиграем с тобой прямо сейчас, ведь правда?

Возможно, именно сегодня ночью я убью тебя. Отравлю тебя, остановлю твое глупое большое сердце. Может быть. Я еще не решила. Не будем думать о будущем, здесь и сейчас есть только я и только ты. Мы дополняем друг друга, как могильный гранит и высохшие розы.

Называй меня любым именем из тех, что ты придумал. Зови меня отравой и проклятьем, трупно-зеленой сукой и изумрудно-зеленым очарованием. Сравнивай мой цвет с душистыми травами и тошнотворной плесенью. Сравнивай мой вкус с затхлым могильным холодом и свежестью разрывающего штиль ветра. Все это я. Вся твоя, я с тобой вместе до конца.

Твоя девочка с горьким привкусом полыни. Твоя Зеленая Фея, призрачная ведьма туйона, твоя личная абсентовая иллюзия. Исполнительница желаний, игривый джинн, запечатанный в бутылку L. Lemercier & Duval, тридцать четыре миллиона инфляционных марок за штуку. А может и дешевле – валютный курс в этом Богом забытом городишке дрожит и пляшет, как трехлинейка в руках у новобранца перед свистком к атаке.

Софья Ролдугина

Навья дорога

Что ты плачешь, девица,

На холме над полюшком?

Травы стали горькими

От печали девичьей.

Только ветру быстрому

Ты её поверила Ни отцу, ни матери,

Ни святым заступникам…

Зимой темнеет рано. И оглянуться не успеешь – закатится бронзовое солнечное блюдце за махристый лесной край, выползет из-под горы густой сумрак, а стужа озлится еще сильней и станет уже не просто лицо пощипывать – с размаху оплеухи раздавать. Если не спрячешься, не укутаешься, то покраснеют щеки, а потом и вовсе онемеют. Губы сделаются непослушными – молчи, не смей ночную тишину осквернять!

Скрипит снег под полозьями саней, звенят бубенцы – глухо, из-за шапки почти не слышно. Легко поверить, что на дворе какой-нибудь пышный девятнадцатый век или даже восемнадцатый. И не придумали еще люди ни машин, ни сотовых телефонов.

Впрочем, толку-то от телефона посреди чистого поля, когда до города – триста километров, а до ближайшей деревни. Сколько, к слову?

– Дядя Егор, долго ли ехать еще?

– Да часа с полтора, – горбится. – Не передумал, Сашка? Два месяца в нашей глуши куковать – это тебе не по заграницам гонять балду.

– Я понимаю, но за баб Любой присмотреть нужно, – тянет Сашка, а сам думает, что пропади она пропадом, эта заграница. Вон, какими долгами обернулась – легче отсидеться за тридевять земель, у черта на куличках, чем своей шкурой в столице рисковать. Пока там отец все уладит…

– А что баб Люба? – удивляется Егор и через плечо оглядывается. На высоком вороте иней серебрится, как соболья драгоценная опушка. – Она сама за кем хошь присмотрит. Вона, к ней полдеревни бегает, с любой хворью – любую заговорит-зашепчет. Любо-дорого смотреть! – каламбурит и сам же над своей шуткой смеется, а Сашка угрюмо натягивает капюшон куртки до самого носа и злится.

– Не шептать надо, а к врачу обращаться. А то так можно до осложнения дошептаться. Ну, что вы, дядя Егор, прямо как в Средние века.

– Фьють! Это что ж, в университетах своих набрался? Думаешь, годок-другой за книжками посидишь и сразу умным станешь? Что б ты в жизни понимал, э…

Сашка хочет возразить, что все он понимает, что он уже на пятом курсе в меде, но дядька Егор уже не слушает – опять песню свою завел. А голос у него зычный, чистый – хоть сейчас в оперу.

Что ты плачешь, девица,

Что, краса, печалишься?

Косы расплетённые

С ветром перепутаны…

От усталости, от надоевшего уже беспокойства клонит в сон. Сашка вспоминает, как на третьем курсе рассказывал пожилой, многое повидавший преподаватель, как на морозе люди задремывали на минуту – и больше не просыпались. Конечно, так случается от сильного переохлаждения, а ему, Сашке, тепло – два свитера, пуховик, штаны горнолыжные. Но все равно боязно.

– Дядя Егор… А что это за песня такая?

– Это? – в затылке чешет. – А, это про Глашку, навью тутошнюю. Говорят, что году этак в тысяча восемьсот сороковом она там, на холме, на дубе столетнем повесилась. Без веревки, на одних своих волосах.

Сашка представляет себе, какие это волосы длинные должны быть, и делается ему смешно, хотя история вроде к смеху и не располагает.

– А почему повесилась? От несчастной любви?

– Можно и так сказать, – усмехается Егор в воротник. – Глашка барину полюбилась, а он ей нет. Ну, кто безродную-то девку будет спрашивать? Снасильничал он ее, знамо дело. А она возьми и повесься над дорогой, – он помолчал. – Вроде и померла, но осталась, как живая и такая же красавица. Сидит себе, волосы пальцами разбирает… А потом, как барин ехал мимо, Глашка ему с дуба закричала: «Помнишь меня али позабыл уже?». Тот возьми и ответь: «А ты кто такая будешь?» Ну, покойница и рассердилась. Прыг на него с дуба! Слуги перепугались, разбежались, а когда вернулись – так барин уже бездыханный лежал, а язык на бок вывален, как у повешенного.

– Жуть какая, – Сашка не врет, ему правда жутко, и смеяться больше не хочется. Даже спать – и то не тянет. Теперь только и делать, что глазами по сторонам зыркать – не покажется ли где силуэт девичий? – Слушай, дядь Егор… А где этот холм с дубом?

– Где? A-а, напужался! – лица не видать, но по всему ясно – довольно ухмыляется. – Не боись, Глашкина Поляна с другой стороны деревни, по старой дороге. Там сейчас не проедешь, замело.

А все равно страшно.

Ночь-то кругом колдовская, дикая. Небо – как омут выстывший, звезды – выщерблины на льду, луна – полынья, из которой свет водою льется, льется, льется. На километры кругом снег нетронутый, ровный, белый в синеву – и горящий, как электросварка, нет, ярче, так, что глаза слезятся, слипаются, а в ушах звон, и…

Сашка жмурится и мотает головой. Наваждение рассеивается, уходит, как вода в сухой песок. Померещилось. И случается же!

А потом, когда дорога острым скальпелем врезается в лес, становится не до шуток. Дядька Егор слегка осаживает коней, сани сбавляют ход, бубенцы звенят реже и глуше, но по-прежнему мерно. Сашка, забыв про все, чему учили в университете, прикрывает глаза – так, подремать на минуточку, заснешь тут – с дядькиной болтовней… и едва не вываливается из саней, когда они резко тормозят.

– Тьфу ты, черти, – беззлобно ругается Егор. – Сашка, вылазь, подсобишь – ветка на дорогу упала, надо в сторону оттащить. Видать, от снега сломалась.

Ветка оказывается тяжелой, неудобной – не поймешь, где за нее браться. Зато с этими ковыряниями становится уже не просто тепло – жарко. Дядя еще возится, раскидывая мелкие палки по сторонам, чтоб не мешались, а Сашка отходит в сторону, перекурить.

И замирает.

На обочине, в стороне от порядочно укатанной дороги, там, где снега должно быть по пояс, а то и выше, стоит девушка. Красивая… только как она на таком морозе – и в одной рубахе?

– Ты кто? – выдыхает Сашка прежде, чем в себя приходит. Девушка ступает вперед и вдруг произносит жалобно:

– Барин, а барин… Подари гребешок!

Пальцы на морозе леденеют мгновенно – Сашка и успевает только разок чиркнуть колесиком зажигалки, как она падает в снег. Но за короткую секунду, пока трепещет язычок пламени, успевают глаза различить белое лицо и спутанную волосяную кудель – длинные волосы, концы по снегу тянутся, как лисий хвост. Рыжие такие же…

– К-какой еще гребешок?

Губы не слушаются, замерзли, язык заплетается, и самому-то не понять, что сказал. А девушка – глядь! – уже ближе подошла, вплотную почти, и едва-едва не плачет:

– Барин, подари… пожалей… мне волосы расчесать нечем…

Совсем уже рядом стоит, руками за плечи обвила, как плющ – высокое дерево. Смотрит снизу вверх, глазищами хлопает. А в них ничего нет, одна чернота сплошная, как в колодце. Девушка легкая, как птица, и жар от нее идет.

«Руки бы согреть», – думает Сашка, и пальцы уже сами тянутся к теплу. По спине провести, по волосам спутанным.

– Нет у меня гребня, – есть расческа, но она далеко, в чемодане, а чемодан в санях, а сани где? Потерялись… – И вообще, такое не расчешешь, только отстричь можно.

И только сказал это, как зашевелились волосы, будто живые. Змеями поползли – вверх, вверх, грудь сдавили, шею обвили, в рот набиваются. Сашка вздохнуть хочет – и не может, задыхается, и отчего- то так горячо делается, будто в легких у него живой огонь полыхает. А в ушах плач стоит жалобный:

– Барин, подари гребешок… Худо мне!

И оттолкнуть бы ее, да руки в жгучих волосах намертво запутались. Горят, словно пламя горстью черпаешь. Нету сил на ногах стоять, все закончились. Звон в голове, и льнет к спине укатанная дорога…

– Гляди ж ты, очувствовался! Ну-кась, глотни…

Губы растрескавшиеся тяжело разомкнуть, но пить хочется. Пусть бы и такое, солено-терпкое.

Жарко.

Сашка открывает глаза и видит белый бок печи, бревенчатый потолок, стены, травяными косами увешанные, и старуху. Седые волосы торчат из-под красного платка, глаза щурятся, а на щеке, к скуле ближе, коричневое родимое пятно.

– Баб Люба?

Хмурится недовольно – и все лицо у нее сморщивается разом.

– Неужто признал, касатик? Ай-ай! Вот дела! – бабка шутить изволит. – Говорят, за мной смотреть приехал, а самого второй день лихорадка гнетет. Тьфу, все запасы на тебя, окаянного извела.

Ворчит-то она ворчит, а питье исправно подносит. И глаза тревожные – беспокоилась. Все-таки родная кровь, сестрин внук.

– Баб Люб, а баб Люб… Правда, что у вас навья за деревней живет?

– А то не твоего ума… – начинает знахарка и осекается. Лицо у нее делается перепуганное, но уже через мгновение она продолжает ворчать, словно и не случилось ничего. – Вот ведь дурень, что удумал – на морозе спать. Еще и не такое пригластится! На другой раз, небось, не навью увидишь, а черта, не к ночи он будь помянут…

Сашке делается стыдно за свои горячечные кошмары, хоть он и знает, что в бреду и не такое может привидеться.

А еще его клонит в сон. Опять. За окном ночь опять, только не ясная, как тогда, а ненастная – метет, воет. И чудится в этом вое то ли плач, то ли песня дядькина:

Что ты плачешь, девица,

Что, краса, печалишься?

А чья-то ласковая рука распутывает на затылке свалявшиеся от болезни пряди и шепчет кто-то:

Красивый, красивый… Не надо гребнем откупаться – оставайся со мной, барин…

4. Великая река

Горы и реки изменить легко, характер человека – трудно.

Китайская пословица

Погрузить руки в реку – это значит почувствовать нити, которые связывают землю в единое целое.

Барри Лопес

Сергей Игнатьев

Психея

Она стоит на коленях, посреди кровати, на смятых простынях. Ждет, пока я разберусь с пряжкой ремня в джинсах, смотрит снизу вверх, накручивая на палец локон.

– Хватит возиться, – улыбается она. – Мне уже не терпится!

Розовая помада, лиловые тени на веках, пушистые ресницы, в мочках ушей – здоровенные кольца из розовой пластмассы. Светлые пряди собраны в два хвоста (конечно же – розовыми) резинками, перекинуты вперед, стыдливо прикрывают ореолы сосков. В пупке посверкивает крохотная алмазная бабочка. Из одежды на ней только кружевные шортики и короткие носки земляничного цвета.

Она щелкает клубничной жвачкой, глядя снизу вверх, бесстыже и смущенно одновременно, эдакая набоковская нимфетка.

Эта часть нашей любимой игры, она заводит, но мыслями я где-то далеко.

Я думаю: почему бы не сказать ей прямо сейчас – когда она смотрит на меня вот так, когда она ждет – и слушает? Когда она готова меня выслушать.

– Надя, я хотел бы…

– Молчи, негодник, – она понимает это по-своему. – Я уже догадалась…

На коленях пододвигается вперед, к краю кровати. Не дает ничего сказать, стаскивает с меня джинсы, поправляет свои «хвосты», убирая их за плечи. Вынимает жвачку и прилепляет розовым комком к краю тумбочки. Одна из ее неистребимых дурных привычек.

Но то, что следует дальше, заставляет забыть обо всем. Просто чувствовать, просто осязать, поглаживая ее ладонью по затылку, глядя сверху вниз, как движется ее голова, ощущать, какие горячие у нее губы, и гибкую влажность, упругую игривость языка, и серебряные горошины пирсинга в нем холодят контрастом, вызывают дрожь, срывают с губ придушенный стон.

Когда она заканчивает, когда утихают последние судороги, я обессилено падаю на скрипящую кровать, лежу раскинувшись, ловлю ускользающую блаженную оцепенелость. Она сидит рядом, поглаживая меня ладонью по животу, мизинцем прибирает с края губ оставшуюся капельку. Бесстыдно облизывает палец, беззвучно смеется: «Тебе понравилось?»

Ну, еще бы.

Сквозь сладкую истому навязчиво стучится мысль: я должен ей сказать! Чем раньше, тем лучше. Можно и завтра, но лучше прямо сейчас.

Я обнимаю ее за талию, притягиваю к себе. Целую в губы, на которых смешались моя собственная горечь и приторный клубничный привкус ее жвачки. Целую шею, спускаюсь вниз, терзаю губами и дразню языком набухшие соски, выступающие под бледной кожей ребра. Не пропускаю ни одной из крошечных темных родинок, и ниже, от серебряной бабочки в пупке, по животу, по дорожке прозрачных волосков до холмика лобка, где губы колет короткая щетина бритых волос, и дальше, вниз и вглубь, где влажные устричные створки скрывают уютную глубину и пламенеющую, раскаленную горошину. Вкус обмана, вкус лунной дорожки на морских волнах, солоноватый и терпкий погибельный вкус болотного тумана.

Она выгибается всем телом, вцепляется в мои волосы тонкими пальцами, шепчет нежные глупости, постанывает и жадно глотает воздух, кусая губу. Створки сжимаются, и пульсирует эта горошина, это безумное алое пламя, и когда всю ее, от ногтей на пальцах ног с облупившимся черным лаком, до запрокинутой, напряженной шеи, начинают бить короткие судороги оргазма…

На миг я вижу ее истинное лицо.

Она прекрасна. Она составлена из лунного света и серебряной пыльцы. Веер тонких серебряных усиков, искры в фасетах и распахнутые крылья, невесомые и прозрачные крылья, свободно проходящие сквозь простыни, и кровать, и край тумбочки с прилепленным к нему комком клубничной резинки…

Когда это произошло в первый раз, она, едва отдышавшись, принялась плакать.

Сначала я не понял, в чем дело. Думал, это что-то чисто женское, физиологическое. Ну, вроде как кончила – и разревелась. Бывает же.

Но дело было в другом.

Мы лежали на кровати, переплетясь пальцами рук, я прижимался губами к ее затылку, шептал ее какие-то успокоительные глупости. Она только всхлипывала и шмыгала носом. Потом, шмыгнув особенно громко, задала самый глупый и самый логичный вопрос за время наших отношений:

– Ты испугался?

– Немножко, – соврал я.

Сразу нашелся:

– Это было так… круто, что… Ну, я думал, башню снесет напрочь!

Дело было в том, что она заметила, что я заметил метаморфозу.

Это продолжалось лишь несколько коротких мгновений. Обычные ребята вроде как не должны были обращать внимание на такое. По большому счету, они не должны были Видеть вообще ничего. Тем более – в такие моменты. Одновременный оргазм это такая штука – такая… короче, напрочь сносит башню!

Поэтому она и расплакалась. Поняла, что я проник в ее тайну. И, должно быть, решила, что это вызовет во мне какие-то необратимые психологические процессы. Ну, вроде того, что пережив такой своеобразный опыт, я немедленно сбегу от нее с дурными криками, через балкон и забыв надеть штаны. Или начну пускать слюни и по-доброму смотреть в воображаемую точку в районе переносицы. Или свалю от нее в дивную страну Запой. Или попытаюсь продать ее в цирк уродов, сдам властям, или, к примеру, попрошу ее попозировать для домашнего видео, чтобы зафиксировать такой пикантный сопровождающий фактор (хотя все эти наши штуки на пленке обычно оказываются не в фокусе, и быстро прославится на «ютубе» никому из нас, похоже, не светит). Словом, она была растеряна и напугана.

В этом было что-то лестное для меня. Если такого с ней не происходило раньше – значит, я первый из ее кавалеров, кто смог довести ее до такого сногсшибательного финиша. Сногсшибательного и крылораскрывательного, мать его.

С тех пор я каждый раз делал вид, что ничего не замечаю.

Мне хотелось казаться нормальным парнем.

Она не стала вдаваться в детали. Ее устраивало, что я не задаю вопросов. Наверное, сразу поверила мне.

Мы называли таких, как она, «белянками». В этом прозвище были не только очевидные энтомологические отсылки (достаточно вспомнить хотя бы наше самоназвание), но и чувствовалось еще какое-то пренебрежение, замешанная на зависти насмешка. Почему вы не такие, как мы?

Она училась на журфаке и пробовала подрабатывать моделью. Белянкам необходимо внимание извне, они питаются сиянием софитов и фотовспышками, они – экстраверты и эгоисты.

Мы – интроверты и эмпаты. Мы сотканы из ночной тьмы, наш цвет – черный, наш проводник – полная луна.

Сейчас мы лежим обнявшись, обессиленные и почти счастливые, мы засыпаем вместе, сплетя голые ноги и тесно прижавшись друг к другу.

Мне снится, что я выступаю у классной доски, под ядовитым светом ламп. И говорю переполненной аудитории:

– Привет, я Сергей, и я ворую у людей ихние сны.

Где-то на «галерке» ржут Винни с Даноном, крутят пальцем у виска.

На первом ряду Надя прячет лицо в ладони от жгучего стыда за меня.

Председатель просит: говорите, пожалуйста, громче.

Я повторяю приветственную фразу, а рот сам собой опять говорит «ихние». И ничего с этим не поделать.

Все надо мной смеются.

Мне хочется стать невидимкой. Хочется провалиться сквозь рыжий линолеум, исчирканный перекрестными черными полосами, что оставили поколения школьников, носившихся здесь, с заносом тормозя каблуками на поворотах.

* * *

– Да ты настоящий говнюк, – хохочет Винни. – До сих пор не сказал ей, а?

Я машу на него рукой, мол не грузи, наливай давай!

Сидим у него на хате. Из мебели тут четыре табурета, водяной матрас, шесть картонных коробок, забитых разным барахлом, и поддельная дайкатана на подставке.

– Сере-е-ежа и Надя, – напевает Данон прекрасно поставленным баритоном. – Они, если честно…

– Не пара, млять, не пара! – орет Винни, перебивая его. – Все поняли уже! Вы задрали языками молоть, давай бери свой стакан, эминем хренов!

Данон выпячивает нижнюю губу и смотрит на Винни так, как барин в цилиндре, проезжающий мимо коровника в рессорной коляске, смотрит на вонючего мужика в лаптях.

– Во, кстати, – говорит он. – Я ж тут посмотрел это кино, наконец, с хопкинсом и бенисией нашей дель торой.

– Про что там? – спрашивает Винни равнодушно. – Гигантские человекоподобные роботы есть?

– Не-не-не, – Данон пьяно качает у него перед носом длинным пальцем. – Там про нас же!

– Про кого это, про нас?

– Ну… про оборотней!

Мы ржем. Во-первых, все трое уже изрядно набрались. Во-вторых, ну какие мы, нафиг, оборотни?

Мы психеи.

* * *

Бывают, конечно, и такие ребята, как в кино. С острыми ушами и большими зубами и здоровенным таким шерстистым хвостом.

Одна моя старая знакомая постоянно жаловалась на своего кавалера – мол, ей каждое утро приходится вытряхивать из простыней всю эту шерсть. Потом они как-то очень быстро и тихо поженились и уехали в свадебное путешествие к теплому морю. Через неделю половину его отдела закрыли за взятки. Иногда мы переписываемся с ней по имейлу. Она рассказывала, что теперь их простыни вытряхивает степенная горничная в кружевной наколке.

Я сижу на работе, заказов нет, скучаю, разглядывая картинки на «девиант-арте».

Благодаря своей работе я и познакомился с Надей. Поехали снимать одного поблекшего секс-символа, мечту домохозяек всех возрастов. Предполагалась ролевая композиция на разворот – дрессировщик в окружении девочек-тигриц. Пока секс-символ со своим пожилым бойфрендом рылись в реквизитных цилиндрах, примеряя их, хихикая и щелкая друг друга на мобильники, мы с фотографом пошли утверждать кастинг. Тут-то я ее и увидел.

Я сразу понял, кто она такая на самом деле. Я даже почувствовал, какого цвета у нее крылья. Но меня это не остановило.

Нынешним вечером мы с Надей встречаемся на верхнем этаже торгового центра. Благодаря работе, я счастливо избежал всех этих радостей шопинга, хождений по рядам кофточек-платьицев и долгих ожиданий у шторки примерочной с вариантами на выбор, зажатыми в зубах.

Надя нагружена разноцветными пакетами, глаза ее блестят, на щеках румянец.

Мы заходим в японскую забегаловку, с некоторым трудом устраиваем на диванчики все эти ее пакеты и коробки.

Она, придирчиво выбирая, заказывает роллы в спектре от Аляски до Фудзи – для нас, и сливовое вино для себя. Палочки – для себя, и вилку с ножиком – для меня. Я беру сразу два бокала пива. И пока пью первый, думаю о том, как начать наш разговор.

Как я расскажу теперь все то, что собираюсь рассказать.

Но у нее, оказывается, тоже есть, чем со мной поделиться. Ловко подцепляя палочками сверток с останками копченого угря и огурцов, она говорит:

– Ленка совершенно чумовую тему предложила. Ты слушаешь, а?

– Угу, – киваю я, оставляя пустой бокал и переходя ко второму. – Что за тема?

– Заслать наши портфолио в одно агентство, оно типа совместное. Центральный офис в Штатах. Лос- Анджелес, детка! У них сейчас кастинг идет для фильма одного… Снимать будут и там, в Голливуде, и у нас, это натурные, видимо… Короче, совместный проект. И вроде как сам Рассел Кроу будет! Представляешь? Клево, скажи?

– А про что кино?

– Да там чума какая-то вообще! Ковбои и салуны, но все это в сибирских снегах, байкеры типа «безумного макса», какой-то призрачный экспресс ездит, и пытаются мир спасти, как обычно…

– Хорошо хоть – не про оборотней.

– Чиво?

– Да это я так, к слову.

Я не вполне понимаю, чем мне светит перспектива ее блистательной голливудской карьеры, но смутно догадываюсь, что ничем хорошим. Мы как-то подозрительно быстро скатываемся в культурологически- геополитический спор, и я вынужден вновь отложить «тот самый» разговор…

* * *

Винни говорит мне: «чувак, я знаю, кто решит твою проблему! Поверь, этот парень рубит фишку. Он разбирается. Я все беру на себя, мне дорого твое душевное здоровье, бро!»

Он приводит меня в старый дом в центре, в паре шагов от Садового, напротив посольства некоей банановой республики с пятицветным флагом на фронтоне.

Подъезд облицован мрамором, подошвы тонут в винного цвета ковре. На входе в контору – кадки с пальмами, ростовые зеркала и двое хмурых типов, в свободных пиджаках и с короткими стрижками.

Секретарь в белой рубашке ведет меня запутанным лабиринтом комнат и коридоров.

– Сгущенка при вас? – спрашивает он, вполголоса и деловито.

Я киваю. Голубую банку мне сунул Винни, который ошивается теперь в прихожей, развлекая охрану анекдотами. Он легко находит общий язык с незнакомцами. В отличие от меня.

Секретарь заводит меня в темное помещение без окон, вежливо улыбнувшись, плотно закрывает за собой дверь.

Внутри темно. Пахнет пылью и чем-то резко-химическим, с лимонными нотками, вроде очистителя для раковины.

Я ставлю банку сгущенки на центр комнаты. Как подношение, как символический дар.

Раздается резкий хлопок. Я вздрагиваю.

Нечто вроде узкого длинного лезвия, проткнув банку одним точным ударом, утягивает ее во тьму.

Из тьмы на меня смотрят сразу шесть глаз. У него вытянутый каплевидный череп, пепельно-серая кожа. Гибкое скорпионье тело поддерживают пять тонких и невозможно длинных ног, коленными суставами упирающиеся чуть ли не в самый потолок, похожие на изогнутые клинки, остриями прочно утвержденные в паркет. Шестой ногой-клинком он подносит банку к серому лицу. Моргает, втягивая запах.

– … подарочек за благодарю щедро щедро мотылек с-с-с…

Его круглые черные глаза – паучьи, обрамляющие их алые ресницы – почти человеческие. В том месте на черепе-капле, где должен располагаться рот, – только ровная пепельно-серая кожа в редких багровых крапинках.

Банку сгущенки он принимает жвалами в подбрюшьи сегментарного тела, с хрустом и чавканием вжимает в себя, сводя пластины.

Он говорит телепатически, голос его звучит в моей голове, и это как хор множества голосов, как хор массовки в театре, полифонический шепот, слова в котором по странной прихоти переставлены задом наперед. Фраза каждый раз на полуслове обрывается свистящим «с-с-с». Начинается с него и им же заканчивается, как обрывок радиопередачи в переключаемом приемнике:

– …мотылек ко мне зачем пришел хочешь спросить что у Пле Те Льщи Ка ссс…

– Ну, я встречаюсь с девушкой, – начинаю я, пытаюсь подобрать слова и шевелю пальцами. – И, это, в общем.

– …похвально это похвально молодое дело ссс…

Понимаю, что Плетельщик шутит. У него своеобразное чувство юмора. Но вообще он довольно обаятельный.

– В общем, смотрите, я хочу сделать ей предложение.

– …стало дело за чем ссс…

– Она одна из наших. И… она «белянка».

– …не прикажешь сердцу не ты трепетных волнений печаль советовать тебе что банальных слов кутерьма Плетению ровному противоречит мальчик чувствам доверься ссс…

Чего-то такого я и ждал. А потом удивляются, почему весь их предсказательский бизнес находится в таком глубоком кризисе.

– Плетельщик, мне действительно нужен ваш совет.

– …кошмаров черную сладость ест кто мотылек ответ ты это в мареве ночных туч ловишь тоску чужую боль чужую страх чужой сссс… не такая она в сиянии соткана вся из света притягивает мечты как вино пьет жадно их ссс… решать самому психея ты ответ луна знает ссс…

Я молчу, раздумывая.

– …что еще хочешь просить мотылек сссс… молоко сладкое не вполне переварил я спрашивать еще можешь ссс.

Я развожу руками:

– Ну, не знаю. Как бы вот миллиона два долларов мне достать, а?

– …работать работать работать ссс…

Пожимаю плечами. Думаю, о чем бы еще спросить, раз уж пришел.

– Как наши со «Спартаком» сыграют в пятницу?

– …цска Спартак один два вперед бело красные вперед ссс…

Это уж меня вовсе не удивляет. Хоть и расстраивает немного.

– А на Марсе-το есть жизнь, Плетельщик, вы не слыхали? – улыбаюсь я.

– …полегче что спроси сссс… все все вышло время сожалею я… мотылек приятный человек молодой тебе успехов желаю ссс…

И он растворяется во тьме, уходит за границу измерений, ловко переступая своими невозможно-длинными лапами-клинками.

За спиной у меня скрипит дверь, секретарь вежливо кивает, мол, пора.

Мы с Винни выходим навстречу шуму Садовой, протяжным гудкам и выхлопам бесконечной пробки, он говорит:

– Ну как, прояснилось в башке?

Я отрицательно мотаю головой, прячу руки в карманы пальто.

Винни заглядывает мне в глаза, кладет руку на плечо:

– Чувак, нууу… Ну, тогда я не знаю, что тебе предложить. Разве что… давай нажремся?!

– Давай!

Я думаю – завтра мы с Надей встретимся, и я сделаю ей предложение.

Но перед этим я должен буду сказать ей, кто я такой на самом деле. Должен показать ей.

* * *

У нас есть что-то общее с вампирами – вечная жажда, тоска по ночи, умение убедительно врать.

Как-то я разговорился с одним из этих пареньков в «Дягилеве» (где-то за полгода до того, как он ушел в историю, а пропитанный гарью серый дым ушел в сторону области). Довольно приятный парнишка, без конца травил разные байки. Правда руки у его дрожали, а из внутреннего кармана его пиджака в стиле «в. з. ф., нигга?» торчала плоская термофляжка. При мне он из нее ни разу не отпил. Зато раза по два в час он с извинениями отлучался в сортир, а возвращался оттуда румяным и бодрым. Перед самым рассветом он свалил, оставив меня наедине с двумя МГИМО-шными красотками. Они рассказывали мне о том, что бейс-джампинг вставляет сильнее секса.

Я даже не пытался спорить. И умолчал о том, что знаю одну штуку, которая вставляет сильнее бейсджампинга…

Сижу в офисе, пялюсь в монитор, старательно закрашиваю в фотошопе мимические морщины одной нашей потускневшей дивы, крупному плану которой предстоит украсить обложку грядущего выпуска нашего мега-актуального и гипер-аутентичного журнальчика.

С вялой улыбкой прокручиваю в памяти события вчерашней ночи.

Похожая на сырную голову полная луна в разрывах туч. Мы с Винни и Даноном, удолбанные в хлам, летим по городу, нарезаем круги над россыпью цветных огней, ловим ветер в крылья. Мы, перевертыши- психеи, ведущие такую скучную жизнь среди людей, здесь, в небе, ночью, при полной луне – здесь мы становимся сами собой. Возвращаемся к истокам.

Мы летим от крошечной лужицы Останкинского пруда, кружим вокруг стройной иглы телебашни, летим над скучными кроватными квадратами спальных районов и будуарными изгибами и извивами дореволюционной застройки.

Летим над Москвой-рекой, в мутных глубинах которой прячутся странные существа, перепончатые, многоглазые, с мириадами зубов, шипастыми гребнями и широкими ластами. Лишь в такие ночи они рискуют подбираться поближе к затянутой бензиновой пленкой поверхности, таинственно светят и перемигиваются зелеными и голубыми огоньками.

Мы летим над столицей и напиваемся, опьяняем себя нашим главным наркотиком – кошмарами спящих людей. Всей темной стороной сна.

Когда вам снится, что вы падаете со страшной высоты навстречу острыми, как колья, еловым ветвям, навстречу талому снегу в узорах птичьих лап, навстречу клубящейся океанской бездне, в которой притаился Неназываемый – есть два вариант развития событий:

Сильно-сильно зажмурьтесь – метод апробирован и работает «на раз». Вас сразу перекинет на слой выше, а там уже безопасно.

Второй вариант – довериться воле Сна, позволить ему нести вас в свободном падении. Некоторые так и делают. Тут, как правило, в дело вступают психеи. Слизывают тонкую ниточку, тянущуюся от осязаемых границ к Инферно.

Я делаю один щелчок пальцев – и ваш сон в безопасности. На миг промелькнет край чудовищного, атласно-черного перепончатого крыла… Я делаю второй щелчок пальцами – и вы меня забываете.

Иногда мы не успеваем. Даже у нас бывают проколы.

Атласные крылья, испещренные фиолетовыми и алыми прожилками, хлопают по ветру. Золотые икры пляшут по ним, складываясь в причудливые картины. В этом наше отличие – и от белянок, и от многих других. Мы умеем не только впитывать, мы умеем интерпретировать. Мы не только ловим, но и запоминаем. А при необходимости можем транслировать.

Мы совершенно пьяные, мы сошли с резьбы, распоясались.

За нами с протяжным воем следует «жаба» – биоформа Управления Регулировки Ментальных Потоков. Здоровенный бугристый мешок балансирующий на длинных, загибающихся кольцами, щупальцах, с гибкими жалами, бьющими паралитическим ядом, под завязку забитый охочими до драки Регулировщиками – парнями в чешуйчатых комбезах и шлемах с выпуклыми смотровыми линзами, которые патрулируют границы измерений и латают астральные прорывы.

Тут мы и показываем свое умение – по команде Винни, которую он транслирует телепатически тонкими «глазными» усиками, мы раскрываем свои крылья навстречу нашим преследователям.

Весь наш улов – мутный наркоманский бред и манъячные всполохи, чернильные кляксы ярости и серое марево тоски – все это вываливаем на наших преследователей. Транслируем…

Они отстают, а мы несемся прочь, резвимся над городом, нарезаем круги, планируем и пикируем.

После продолжаем догоняться в квартире с водяным матрасом и фальшивой дайкатаной – уже по-простому, по-человечески. Две по 0,5 и Данон голосит дурным пьяным басом, вторя приемнику:

– Фореве-ер янг! Форевер янг!

Мне приходит непонятное и длинное смс от Нади, с хмельной лихостью стираю его. Пообщаемся завтра вживую.

– Тем более, что у меня, – говорю я вслух. – К тебе будет Серьезный Разгово-ор, девочка моя!

– Это кто тут девочка? – немедленно отзывается Винни.

– Давай наливай, – машу руку я. – Ай вонт ту би форевер янг!

…Все это я прокручиваю в голове, тщательно обрабатывая римский нос потускневшей дивы при помощи инструмента «штамп».

Было круто, но кое-что меня беспокоит.

С самого утра я звоню Наде. Раз пять подряд, потом кидаю классическую смс «перезвони как проснешься». В течение дня, с интервалами, звоню еще раз пятнадцать. Она не снимает трубку. Оставляю (кажется, это первый раз в жизни) голосовое сообщение.

В аське напротив ее имени краснеет ромашка, очевидно выведенная неведомыми голландскими селекционерами в честь 90-летия Октября.

В конце концов я ловлю Надю вечером на «домашнем-родительском» номере. Снимает трубку ее матушка, издает в ответ на мое приветствие неопределенное мычание.

– Это чего, блин, значит? – спрашиваю я, когда слышу нейтральное надино «алло».

– Зачем ты звонишь? Я же тебе все сказала вчера!

– Но мы вчера не разговаривали!

– Я тебе написала.

– Вот блин… – тут меня осеняет. – Надь, сорри, я случайно стер, телефон глючит последнее время.

– Ты опять с друзьями своими бухал?

– Ну не сказать, чтоб уж «бухал»! Так, посидели, поговорили…

– Сергей, давай не будем продолжать этот разговор. Я думаю, ты все прекрасно понял.

Но поскольку я ничего не понял, ей приходится объяснять, и голос ее все больше и больше раздражается.

А я все сильнее чувствую, как картина моего мира, еще недавно отличавшаяся почти геометрической красотой и ясностью, забавно меняет свои краски и узоры. Точь-в-точь, как крылья психеи.

* * *

С тех пор прошел почти год. Я по-прежнему делаю плохую рекламу и ворую у людей плохие сны. У Винни и Данона все по-старому, как и все наши, мы все так же любим тусоваться в местах массового скопления негативной энергии. Как и раньше, мы любим пересматривать старые и новые трэш-хорроры, слушаем восьмидесятническую попсу и металл нулевых, встречаемся раза по три в неделю, пьем как лошади.

Надя снимается в массовке, в фильме про снежных ковбоев. У нее все получилось, у ее нового кавалера – и подавно. На этой картине он работает помощником исполнительного продюсера. Еще у него есть лофт в районе Арбата и ядовито-лимонный «порше».

Но Надя выбрала его не из-за этого.

Свой лимонный «спорт» он явно брал под цвет крыльев. «Махаоны», конечно, пижоны. Но надо отдать им должное – у них есть стиль.

За этот стиль, как она объяснила в памятном телефонном разговоре, она его и полюбила. А еще ей понравился цвет его крыльев.

Все эти черные пятна и прожилки, и траурная кайма, лимонные луны и хвостики на краях. Густо-синие и ядовито-желтые разводы. И ярко-красные «глазки» в черной оправе.

Когда он увидел ее трансформу (я очень отчетливо представил обстоятельства, при которых это происходило, настолько отчетливо, что до сих пор могу легко вызвать в памяти это «ложное воспоминание»), он сразу же показал ей свою.

Откровенность подкупает.

Время от времени я хожу на футбол. Напяливаю любимое черное пальто «барберри» с дыркой от сигареты в левом рукаве, натягиваю на голову капюшон клетчатой кофты того же бренда и «клетки». Покупаю билет, без особых проблем прохожу все эти оцепления из парней в касках и с резиновыми аргументами наперевес.

Одно из преимуществ психей – на пике эмоций толпы, ты сам становишься совершенно незаметным. Никому до тебя нет дела. Отсюда маленькие радости – сидеть на трибуне и тянуть из горла дешевое винище, контрабандой пронесенное на стадион.

Я почти не смотрю на тех парней в измазанных грязью гетрах, которые гоняют мяч. Смотрю на тех, что горланят заряды и размахивают баннерами, а порой (если повезет – и тогда чернильные всплески поднимаются до облаков) швыряются фальшфаерами и с корнем вырванными креслами.

Прекрасное чувство. Чувствуешь, что жив.

Пару раз мне неплохо прилетало. А один раз прилетело основательно.

И если кто-нибудь спросит, стоило ли оно все того?

Спросит теперь, под обрывки пьяного и многоголосого «наш ковер футбольная поляна-а-а», с бутылкой вина в одной руке, а другая выставлена вверх пальцами рогаткой – «виктори», и мяч пролетает у самого края штанги, и кто-то орет «акабы борзеют, валилово на…!» и летит, брызгая пеной, первый снаряд – продавленная алюминиевая банка…

То даже сама обстановка обязывает, вслед за тем английским пареньком, персонажем Дэнни Дайера, воскликнуть «конечно, твою мать, стоило!»

Софья Ролдугина

Лисы графства Рэндалл

Как-то раз по осени собаки лорда Рэндалла затравили огромного лиса. Редкостно красивого – шерсть длинная, шелковая, сплошь черно-красная, а кисточки на ушах и кончик хвоста будто в серебро макнули. Охотники, понятное дело, обрадовались такой знатной добыче. Но только лорд поднял ружье на плечо, чтобы аккуратно пристрелить зверя и не попортить чудесную шкуру, как лис заговорил по-человечески:

«Приветствую тебя, молодой лорд. Хочешь верь, а хочешь не верь, но я Король из-под Холма и великий чародей. И только один день в году хожу в лисьей шкуре. Ты, конечно, можешь пристрелить меня сейчас, а голову мою повесить над камином, но лучше отпусти меня. Владения наши рядом, когда-нибудь да сочтемся».

Лорд Рэндалл был юношей не только красивым, но и хорошо воспитанным, а также весьма умным – словом, весь в почтенную свою матушку удался. И потому он выслушал речи лиса с превеликим вниманием, не стал ничему удивляться и учтиво ответил:

«Что ж, дорогой Лис, если на самом деле ты не лис, а Король из-под Холма и великий чародей, то в таком случае мой долг – пригласить тебя к столу. Скоро уже вечер, и мы как раз собирались вернуться в замок. Повар сделает олененка на вертеле, потушит зайчатину, пару уток запечет – не Бог весть какое угощение, но все же после целого дня в лесу пойдет. Да и вино у меня, не прими за хвастовство, замечательное. Может, это и не слишком щедрое предложение, дорогой Лис, но лучше уж вечерок посидеть за столом по- человечески, чем бегать по лесам и полям. К тому же дождик, кажется, накрапывает».

От такой заботы Лис растрогался, прослезился, изящно утер лапкой острую мордочку и, конечно, принял любезное приглашение молодого лорда Рэндалла.

В замке же повара расстарались на славу. Не пожалели ни пряных трав, ни редких специй, а потому дичь вышла такой замечательной, что и Его Величеству подавать не стыдно. Лорд Рэндалл сел во главе стола, а Лиса усадил по правую руку от себя, на красные бархатные подушки, сам подливал ему вина и развлекал остроумной беседой. Лис тоже показал себя с наилучшей стороны – столовый прибор держал аккуратно, не то что всякие отставные полковники, смеялся легко и искренне, рассказал несколько поучительных историй и одну непристойную. А когда большие часы пробили полночь – и впрямь обернулся юношей редкой красоты, только с лисьими ушами и немного пьяным. Ну, да кто в наше время без недостатков?

«Обычно этот день в году для меня самый несчастный, – улыбнулся он. – А благодаря тебе, юный лорд, сегодня я замечательно провел время».

А лорд Рэндалл, по правде говоря, тоже весьма захмелевший к тому времени, возьми да и брякни:

«Что же ты все зовешь меня лордом да лордом, будто мы чужие? Зови, как зовут все мои друзья – Валентином».

Услышав это, Лис ужасно огорчился, потому что имя-το лорд назвал настоящее. А сам Лис, как ни крути, был Королем из-под Холма и великим чародеем, а значит – нечистой силой, и настоящее имя давало ему безграничную власть над человеком.

«Что же ты наделал, Валентин? – вздохнул он. – Проучить бы тебя, чтобы ты не называл свое имя кому попало – голову, к примеру, отрубить, или превратить тебя на год в бессловесное чудище. Но, видишь ли, я тебе кругом обязан за сытный ужин и радушный прием. А потому мне только и остается, что побрататься с тобой и сказать тебе свое настоящее имя. Зови меня Эйлахан, что значит «Искусник», и будь моим братом!»

Потом они, как положено, обменялись кровью, крепко обнялись, поклялись во всем помогать друг другу – и пьянствовали до самого рассвета, пока не закончилось вино, а их обоих не сморил здоровый сон.

Следующим вечером, когда Эйлахан-Искусник покидал названного своего брата Валентина, то взял с него обещание непременно навещать Замок под Холмом – не реже трех раз в месяц. Валентин заверил его, что будет делать это с превеликим удовольствием. И, довольные друг другом, они расстались.

Дни летели за днями. Все чаще Валентин пропадал в замке своего брата Эйлахана. И многим такое положение дел совершенно не нравилось – еще бы, лорд водит дружбу с Королем из-под Холма, с великим чародеем!

Наконец нашелся доброхот, который написал в столицу, причем не только Георгу Шестому по прозвищу Карлик, но и самому Епископу – словом, нажаловался властям и светским, и духовным.

Георг Шестой и Епископ были уже глубокими стариками – желчными, сердитыми и с язвой желудка. От вина у них болела голова, а о плясках вокруг костра им пришлось позабыть, кажется, еще в позапрошлом веке. Разумеется, в таком почтенном возрасте они уже не понимали прелесть юношеских забав, а потому не одобрили поведение лорда Рэндалла и решили наказать беспечного юношу. Самым что ни есть жестоким образом – женить на какой-нибудь благочестивой дурнушке из хорошего рода, которая стала бы следить за каждым его шагом и не позволила общаться со всякими лисьими чародеями.

Сказано – сделано. И примерно к середине лета Его величество Георг Шестой издал приказ – лорду Рэндаллу срочно жениться, а иначе, мол, строго не судите – голова с плеч, пятое-десятое. Лордов много, а королевство одно – если не станешь держать их в ежовых рукавицах, так они через год-другой его и развалят, камня на камне не оставят. А к приказу королевскому Епископ приложил свой список невест – выбирай, не хочу. Все набожные, ворчливые и дурнушки. А в конце приписочку сделал: если хочешь, женись, мол, на любой другой девушке, главное чтоб она знатной была, но на всё тебе дается месяц.

Когда Валентин получил оба письма, то очень расстроился. Конечно, ведь от срока, отпущенного ему, оставалось дня три. Как за это время найти себе невесту, если до того за девятнадцать лет ни разу не задумался о браке? Жениться на ком попало молодому лорду не хотелось – еще бы, попадется девушка неумная и сварливая, так через год сам в петлю полезешь. Однако же терять голову хотелось еще меньше.

Чтобы немного развеять свою печаль, Валентин оседлал коня, поехал потихоньку вдоль леса. Сам не заметил, как оказался у заветного холма, где начинался путь в королевство Эйлахана. И сразу от сердца у юноши отлегло.

«Что это я, уже с жизнью распрощался? – подумал Валентин. – Зря, что ли, моего названного брата зовут Искусником, великим хитрецом и чародеем? Попрошу у него совета».

Валентин назвал заветное слово. Холм расступился, и открылась дорога в тайное королевство. Слева и справа от нее цвел шиповник, в небе застыли два серебряных солнца, а на мостовой грелись ящерки, зеленые и голубые.

Эйлахан издалека почувствовал, что с Валентином случилась беда, и сам выехал ему навстречу, захватив корзину с вином, сыром и яблоками. Какие беседы – да на голодный желудок?

При встрече братья спешились, крепко обнялись и расположились под раскидистым дубом. Там Валентин показал Эйлахану оба письма, и королевское, и епископское, и рассказал о своем горе.

«Говорят, что ты могущественный чародей, брат. Если ты не поможешь мне – то никто не поможет».

Эйлахан задумался надолго, а потом произнес:

«Могущество могуществом, конечно, однако найти за три дня в невесты девицу красивую, умную, благородную, да чтоб еще она с легким сердцем отпускала тебя на пиры в мое королевство под Холмом – задача нелегкая. Но не отчаивайся – я знаю, что делать».

Сказав это, Эйлахан поднялся на ноги, воткнул нож в землю, перескочил через него – и обернулся огромным лисом. Красивым – шерсть длинная, шелковая, сплошь черно-красная, а кисточки на ушах и кончик хвоста будто в серебро макнули. И тут же отовсюду начали сбегаться лисы, большие и маленькие, роскошные и облезлые, рыжие, белые и черные – словом, всякие. Они садились вокруг дуба, а когда собралось их великое множество – начали перетявкиваться с Эйлаханом. И так, кажется, разумно, почтительно – как вассалы со своим королем. А потом разбежались, будто их и не было. Эйлахан перепрыгнул через нож и снова стал собою, только левый ботинок с правым у него перепутался и уши остались лисьими – ну, да кто из нас без недостатков?

«Слушай, Валентин, – сказал Эйлахан. – Все, что мог, я сделал. Давай подождем два дня, а если за это время не найдется для тебя хорошая невеста – женишься на той девице, которая у Епископа в списке предпоследняя. Я ее мать знавал, Ирэн Чернушку. Славная девица была, хоть и кривая на один глаз. Ведьма – авось и дочка в нее пошла?»

На том и порешили.

Два дня провел Валентин в волнении и ожидании. А утром третьего собрался было посылать за девицей, на которую Эйлахан указал, как послышалось у ворот лисье тявканье. Вышел он на дорогу и видит – стоит повозка расписная, но ужасно облезлая. Впряжены в нее самые что ни есть обычные лесные лисы, а внутри, на скамье, сидит замарашка чумазая в голубом платье и поглядывает сердито.

Пока Валентин соображал, что да к чему, одна лисица из упряжи выпуталась и подошла к нему. Он глянул – а у лисы в зубах конверт с Эйлахановой печатью. Раскрыл его, прочитал письмо:

«Милый брат!

Нашел я тебе подходящую невесту. Это единственная дочь герцога Марксбурга, Гвенда Пропавшая. Цыгане ее выкрали двенадцать лет назад, а теперь ей шестнадцать исполнилось – самое время замуж выходить. Покажи ей то кольцо, что я подарил тебе зимою – цыгане ко мне большое уважение имеют – и поспеши сделать предложение. А как обвенчают вас по церковному обычаю, так поезжай к герцогу Марксбургскому с вестью, что нашлась его дочь. И не забудь показать ему медальон с птицей, который она носит на шее.

Твой навеки Эйлахан».

рочитав письмо Валентин приободрился и вспомнил наконец о манерах. Поприветствовал замарашку, как настоящую леди, показал ей заветное кольцо и предложил руку, сердце и все прочее, что в таком случае полагается. Лис же велел накормить лучшей зайчатиной и отпустить на волю.

Неизвестно, что на девицу произвело большее впечатление – Эйлаханово кольцо, обращение с нею или с дикими лисами. Однако она тут же согласилась стать женою Валентина и идти с ним по венец.

После все сделано было, как Эйлахан посоветовал. Тем же днем и обвенчались, а наутро поехали к герцогу с радостной вестью. Замарашка отмытая, кстати сказать, оказалась настоящей красавицей – волосы будто темная ночь, кожа нежная, словно драгоценный шелк, а глаза сияют, как звезды, и все такое прочее, о чем обычно поют романтичные менестрели. Нрав у нее, правда, был не самый смирный – за словом Гвенда в карман не лезла, порою острым язычком своим так могла приложить, как иной и батогом-то не вдарит. Но почем зря она с мужем не спорила, на людях держалась с ним почтительно, а вскоре полюбила его всем сердцем.

А Валентин, что Валентин? Он в молодой жене души не чаял. И даже не сердился на нее, когда она его, к примеру, в шахматы обыгрывала – а это, надо сказать, среди мужей качество редкостное.

Что же до герцога Марксбурга, то дочь свою он признал сразу, как увидел. Упал на колени и разрыдался, хоть, говорят, прежде за всю жизнь из него никто слезинки выдавить не мог. Ну, да леди Марксбург быстро все в свои руки взяла. Кинулась к дочери на шею, обняла, расцеловала, Валентину улыбнулась по-матерински – словом, проявила себя как нельзя лучше.

Георг Шестой, которого в народе Карликом звали, как услышал про это – едва не лопнул от ярости, да Епископ его успокоил.

«Ни к чему теперь с лордом Рэндаллом ссориться. Он нынче в родстве с самим герцогом, а герцог после вас первейший наследник престола. Если зятя его драгоценного заденете – может и бунт поднять. Кому оно нужно? Главное, что с молодой женой-то лорд под Холм ездить перестанет, а нам того и надо было».

Послушался король разумных речей и успокоился.

Да жаль, ненадолго.

Через год у Валентина наследник появился – очаровательный мальчик: глаза материны, стать отцовская, а хитрость лисья аж с пеленок чувствовалась. Еще год прошел – и еще сын родился, а потом и дочка. И впрямь стал Валентин реже ездить к своему брату, однако не забывал его. На все праздники в гости звал, о рожденье детей ему первому сообщал – словом, вел себя, как и полагается настоящему родичу. А Эйлахан, хоть и смотрел молодого лорда с радостью в глазах, но все же нет-нет, да и вздыхал грустно, вспоминая прежние годы и юношеские шалости.

И все бы хорошо, да только годы шли и для старого короля, для Георга Карлика. И чем сильней горбилась его спина, чем больше морщин становилось на лице – тем хуже делался и нрав. Всюду виделись королю враги. Он уж стал и с Епископом ссориться.

Тем временем младшенькой Валентина восемь лет сравнялось, а старшему, наследнику – двенадцать. Стал Валентин сына возить «к дяде» в гости – к брату своему названному, к Эйлахану. И снова нашелся какой-то доброхот, который не поленился в столицу написать. Все он припомнил – и то, что лис в замке привечают, как дорогих гостей, и что леди Рэндалл цыганских обычаев не чурается, и что, мол, лорд не только сам с чародеем якшается, но еще и дитя невинное с пути истинного сбивает.

И надо же такому случиться – привезли этот злосчастный донос в то самое время, как разбила короля подагра. Тут уж любой человек будет к милосердию не склонен, а желчный старик. Зачитал ему письмо придворный чтец. Король только и сумел выдавить, люто вращая глазами:

«Всех казнить на месте!».

Сказанного не воротишь. Утром получил карательный отряд благословенье у Епископа и помчался по дороге в графство Рэндалл.

У Эйлахана сердце было чуткое. Задолго заподозрил он неладное, да истолковал неверно. Боль-то слепа. Подумал Эйлахан:

«Верно, я просто тоскую по прежним временам. Как мы, бывало, с Валентином ночь напролет под Холмом веселились – танцы вокруг костров, вино из лунного света, чародейство. Правду говорят, что ближе брата нет никого на свете. А нынче Валентин все с женою да с детьми. Ко мне приезжает – так и сына везет с собою…»

Подумал так – и решил позвать брата в гости одного, чтоб хоть на одну ночь все стало по-прежнему. Валентин, как получил письмо, не смог отказать. Но все ж и ему тревожно было. Подошел он к жене своей, Гвенде, и спросил:

«А нет ли такого средства у цыган, чтоб знак подать, если близкий человек в беде?»

Гвенда подумала и ответила:

«Есть такое. Погоди».

Сняла она с шеи медальон герцогский, с птицей, и острым краем раскровила себе палец. Потом подозвала детей и им велела сделать то же самое. После нашептала над медальоном нужные слова – и кровь вся в серебро ушла, будто ее и не было.

«Вот, – протянула Гвенда мужу медальон. – Держи его над сердцем. Если со мной или с детьми случится что-то, птица закричит, а из серебра выступит кровь человеческая».

С поклоном принял Валентин этот медальон, надел цепочку на шею, заправил под рубаху – и стал прощаться. С легкой душою поехал к брату, зная, что если будет грозить жене опасность, то птица подаст знак.

Эйлахан же, обдумав все хорошенько, решил, что будет эта встреча последней. Негоже простому человеку с чародеем водиться, какую сказку ни вспомни – всегда от такой дружбы бывает одно горе. Да и ему, Эйлахану вечно юному, тяжело смотреть, как брат стареет. Вон, и нитки седины уже в волосах появились, и шаг стал не такой легкий. Век человечий короток – зачем же Эйлахану время у Валентина красть, которое он мог бы в замке провести, с любимой своей семьею?

И, решив так, устроил под Холмом развеселый праздник – так, чтоб не жаль было потом «прощай» сказать.

Поет лира, вторит ей флейта, костер взметнулся до неба. Пляшет в венке из листьев и осенних цветов Эйлахан с девицей-лисицей. Пляшет и Валентин. Льется рекою вино из лунного света. И никто не замечает, что время замерло – там, снаружи, три дня прошло, а под Холмом всего час. Видно, так не хотел Эйлахан брата своего названного отпускать, что против собственной воли сотворил страшное чародейство.

А между тем отряд королевский все ближе и ближе к замку подбирался. Гвенда по мужу истосковалась – села у окна, запела печальные цыганские песни, а дочь ей подпевать стала, как умела. Сыновья тоже погрустнели, бродят по замку, места себе не находят.

Под Холмом второй час всего пошел, а снаружи – целая неделя пролетела. Уже постучались в ворота замка палачи, притворяясь мирными путниками – а Валентин о том не ведает. Вино из лунного света легкое, да пьянит сильней самых крепких напитков.

Звонко пела флейта, и не слышен был за нею слабый голос птичий:

Молодой лорд, молодой лорд!

Ты пируешь и пьешь вино,

А жену твою во двор за косы выволокли

И хотят отрубить ей голову!

И выступила на медальоне первая капелька крови.

Вздрогнул Валентин.

«Брат, не слышал ли ты ничего? Будто птица запела…»

«Нет, не слышал, – качнул головой чародей захмелевший. – То, наверное, лира была».

Еще минута прошла – снова запела птица, уже громче:

Молодой лорд, молодой лорд!

Ты пируешь и пьешь вино,

А сына твоего старшего

Связали и бросили в реку!

И выступила вторая капелька крови.

Страшно стало Валентину, а он все на вино грешит, понять не может, почему так плохо.

«Брат, не слышал ли ты птичьего пения?»

«Нет, не слышал. То, верно, флейта была».

И полминуты не прошло – запела в третий раз птица громче прежнего, заглушила флейту и лиру:

Молодой лорд, молодой лорд!

Ты пируешь и пьешь вино,

А младшего твоего сына травят собаками,

Как лису на осенней охоте!

Тут весь хмель у Валентина как ветром сдуло. Схватился он за медальон – а тот весь в крови. Эйлахан тоже побелел, сам стал на мертвеца похож. Понял сразу, что случилось.

«Это, – шепчет, – я виноват».

Воткнул нож в землю, перекинулся в огромного лиса и кричит:

«Садись на меня, Валентин! Кони будут час ехать, а я тебя в замок за три удара сердца домчу!».

Вскочил Валентин на Лиса, вцепился в чернокрасную шерсть – и тот взвился вдруг в самое небо, через холм, над верхушками деревьев.

И запела в последний раз птица:

Молодой лорд, молодой лорд!

Близко ты, а все ж не успеешь:

Отыскали палачи твою младшую дочь,

Хотят сбросить ее с замковой стены!

Ёкнуло у Валентина сердце, смотрит он на медальон – но четверть его пока чистая, только покраснела немного.

Прыгнул Лис к замку в тот самый момент, как девочку со стены столкнули. Сбросил с себя Валентина, метнулся наперерез, у самой земли подхватил малютку и положил у ног брата.

Увидел ее Валентин – избитую, едва дышащую – и, обнажив меч, бросился в замок. И так велика оказалась его ярость, что даже королевские палачи против него ничего не могли сделать. А кто мог – того Лис пополам перекусывал, и была это страшная смерть.

Как закончился бой, разыскал Валентин свою жену и младшего сына, но едва их узнал – жестоки были палачи. Упал на колени перед мертвыми и заплакал. Плакал до самого рассвета, а когда поднялось солнце, то увидел Эйлахан, что стали волосы у его названного брата белые-белые.

И вдруг затявкала у самого речного берега лиса. Прислушался Эйлахан… и окликнул брата:

«Сына твоего старшего Речной Хозяин укрыл. Но требует за него высокую цену – человеческое сердце. И не простое, а близкого человека, родного, – и зубы стиснул. – В том, что случилось, моей вины вдоволь. Моя музыка заглушила птичий крик, мое чародейство остановило время. Я отдам Речному Хозяину свое сердце».

Но Валентин только покачал седой головой. Глаза у него стали, как у старика.

«Нет, Эйлахан. Это я виноват, что не пришел на помощь своей жене. Это я пировал, когда детей убивали. Я отдам свое сердце Речному Хозяину, а ты забери дочь мою и сына моего под Холм и воспитай их, как своих детей».

Горько сделалось Эйлахану.

«Нет, не живут люди под Холмом – место их на земле. Давай поступим так, брат мой. Ты отдашь Речному Хозяину свое сердце целиком, а я отдам тебе половину своего. Но учти: сделаешь это – перестанешь быть человеком. Придется тебе ходить в лисьей шкуре сто лет и один день, а человеческий облик принимать только под Холмом».

«А дети мои?» – спросил Валентин.

Эйлахан подумал и ответил:

«Я позову лис, они отвезут их к герцогу Марксбургу. А ты напиши письмо и расскажи в нем все, как есть. Герцог Марксбург – хороший человек, он позаботится о своих внуках».

И только они решили так поступить, как поднялась из реки тугая волна и перенесла маленького лорда Рэндалла через замковую стену. Эйлахан излечил детей, погрузил их в сон и привязал к лисьим спинам. Тут поднялась вторая волна и ударила прямо в Валентина, а когда схлынула – он упал замертво. Эйлахан вынул у себя из груди половину сердца, вложил ее в грудь брату названному и тут же обернулся лисом. А следом за ним – и Валентин. Переглянулись они черными злыми глазами – и взвились прямо в небо, а потом побежали по облакам к столице.

А что дальше было, никто не знает точно.

Люди поговаривают, что не сам Георг Шестой помер, хотя и был ветхим стариком – мол, набросилась на него странная лиса, чернобурая с проседью, и перекусила горло. Видно, брешут – откуда лисе во дворце взяться?

Еще говорят, что на том месте, где погибла Гвенда, выросли прямо из камня белые, как снег, цветы, а там, где погиб младший ее сын – красные, как кровь. Но и тут, верно, привирают – как цветам из камня прорасти?

Что же известно наверняка, так это то, что герцог Марксбург стал потом королем, а после, когда он умер, трон унаследовал Ричард Рэндалл, герцог Марксбургский. Но это совсем другая история.

Про лис в графстве Рэндалл и поныне рассказывают странные вещи.

К примеру, ходит среди людей одна легенда: мол, если какая-нибудь девушка будет в лесу громко смеяться, то навстречу ей выйдут два лиса, красно-рыжий и чернобурый. И будут они огромными, в человечий рост, и говорить будут тоже по-человечьи. И краснорыжий порою предлагает хохотушке прокатиться на своей спине под Холм, а чернобурый вздыхает по- своему, по-лисьи, и смотрит в сторону развалин.

Там, говорят, раньше замок был, а кто в нем жил – никто уже и не помнит.

5. Слезы

По моему богатому опыту наблюдений за плачущими, это хороший признак: в момент увеличения интенсивности рева человеку обычно становится гораздо легче.

Макс Фрай. «Сундук мертвеца»

Любовь – это сладкая западня, с которой никто не расстается без слез.

Эрик Берн

Сергей Игнатьев

Цепочка

1. Филипп «Видак» Ворсотеев

Тогда, сами понимаете, бардак страшный был. Сократили полштата, страна на куски распадалась… Я в этом «ящике», в отделе Урманяка, на тот момент отвечал за кадры. До пенсии – шесть месяцев… И вот пошел слух, что будет тестовый запуск… Вызвался сам. Ну а что мне? Пенсия эта, дача? Обеспечил уже вроде оглоедов этих… квартира на Ленинградском… «Волга» с гаражом. Дача там, яблони, смородина там, ежевика… а я-то кому нужен в этом раю? Старик. Обуза. Ох, и ладно. А тут… хоть какая-то польза… Ну, тогда так казалось, во всяком случае.

Готовили нас как первых космонавтов. Опыты сперва делали тоже на собаках, свои Белочка и Стрелочка у нас имелись. Звали иначе. Сказать? Вша и Блоха! Такой был юмор.

Когда уже выходили на ЦК, Урманяк собрал всех, мол, какое название официальное будем утверждать… «Вакула», я предлагал так назвать, помните у Гоголя? На черте верхом в Петербург. Ну, тут понятно куда целили – в Вашингтон, округ Колумбия. Одно дело жучок ему ввинтить в «паркер», а другое дело, когда ты сам в этом «паркере», как капитан Немо в своей подлодке. Обзервируешь, так сказать. В самом сердце буржуинского стана. Но Громеев предложил назвать «Цепочка». Это отвечало сути. Так и назвали. Громеев- то тогда был ого-го! Голова! Вот скажи пожалуйста, кто бы мог подумать…

Сложности? Вот помню, было тогда семнадцать годков мне. Я как-то в болоте по подбородок, вот посюда вот, просидел сутки. Патруль по бережку ходит, анекдоты рассказывают, кидают бычки… фельдфебель пьяный, пилотка набок: гебен зи эйнен лихт Иван… и очередями из «эм-пэ» так… поверх камышей… ради развлечения… конечно не знали, что я там… А я в тину… по уши… Ракета пошла сигнальная – по самые уши туда, в тину эту… Потом вынырнул – воздух хватаешь, плюешься. Главное – тише, тише… Затаился и ждешь, ждешь… На вторые сутки наши вытащили, еле говорить мог. Как сейчас помню – карандаш из пальцев выпадает, всего трясет… Надо рапорт писать. Расплакался, как девка… Спирту налили. Переоделся, подсел к печурке. Отошел кое-как. Стыдно потом даже, аж уши горят… Вот это было сложно. Волховский фронт, разведрота. Вот это было сложно, действительно… Остальное все потом уже херня просто-напросто. Не страшно.

Что смущало… Ну порнографии конечно много было. Особенно по-первости. Пошел вал. Собирались толпой, лица такие удивленные, глаза по пять копеек. Еще и накатят. Для храбрости. Помнят, как в восьмидесятые паковали за это. И смех и грех. Те, которые парами приходили, наверняка пытались повторить потом у себя дома… я воображаю!

Дальше уже баловство пошло, какой-нибудь мальчишка откопает у родителей в шкафу Смоковницу или эту Эммануэль блядскую. И давай смотреть. И страшно и сладко. И глаза вот такие же. Блюдца, а не глаза!

Трудно удержаться, конечно. Бывает, зажую, чтоб неповадно было. Она там только трусики потянула до коленок, этот, значит, зритель, только навострился себя за срамной уд ладошками… а тут я раз!! Опа! И помехи, машина пищит, скрежет, лязг… Надо видеть выражение лица!

Ладно там еще когда единоборства… Сигал, или вот Чак Норрис… Видно, что мужики стоящие. Ногой ему в морду, прямо вот как засветит. Но там видно, что за дело. Так ему гаду и надо… Сразу понятно. Может ребята вот посмотрят, в секцию запишутся, хоть городки кидать, или баскет, или я не знаю что…

А тогда вот ужастики эти пошли… Какой-то в шляпе обгорелый там ходит, у него перчатка с лезвиями… Ну как сказать? Какой-то мудак в шляпе, и больше ничего. И ходит он, убивает он. Мудак… Да чтоб я, советский офицер, с таким мирился. Тоже помех пускал, зажевывал как мог. Один раз даже взял вот просто и взорвал, не удержался. Никто не пострадал, конечно. Кроме обоев. Списали на тайваньского производителя… Нет, ну сами посудите, детям голову забивать таким говном, извините за выражение? Что же вырастет из них, если… Ох… Да что теперь вспоминать это все, дело прошлое. Глупости.

Громеева жалко. Хороший парень. Нервный очень. С самого начала видно было – не сдюжит. Другое поколение совсем.

Арсик… Царбумян… Как живого вижу перед собой – всегда был такой веселый, глаза горят. Но ему тяжелее всех пришлось. Одно дело работать с предметом, другое – с предметом культурной значимости, с объектом, так сказать, творчества, духовным символом… Никто не верил, что получится. Ну-у… вот и не получилось нихрена… Он один и верил в это… На рок-музыке его заклинило, кажется… Тоже вот, навезли из-за кордона, как будто своих «песняров» мало было… Жалко парня. Очень жалко.

Кольбец? Ничего не могу сказать. Даже не спрашивайте. Бог ему судья. И все тут. Нечего говорить.

А Соньку тоже помню, конечно, хорошая девчонка, бедовая. Она работает еще? Ну… дай Бог ей. Она не пропадет. Огонь-девка!

Про шефа? Пусть сам вам все расскажет, если не засох еще, сукин шалфей.

Да нет, куда мне? Годы не те. Только ночью, конечно, глаза закроешь – и поехало… Вот недавно четыре сезона «Прослушки» посмотрел. За неделю-две. Хороший сериал. Показано, как они работают. На совесть. Мы такие же были, идеалисты. Особенно та сцена, где они преступление раскрывают в течение пятнадцати минут, используя только мат. Фак-фак-фак… фак ю, фак ми, мазафака, воттафак… Ну, вы знаете… Мы так примерно и работали тоже в наши лучшие годы, только вместо фака этого по-нашему выражались… по-советски. Так заворачивали, бывало…

Конечно, еще смотрят, пользуются. Некоторые из ностальгии, некоторые так… Не все же в интернете еще можно найти.

Еще, заметили, сохраняется какая-то тяга к предметному миру. Кассету… ее, понимаешь, в руках подержать можно. С дэвэде этим хренеде я не пробовал работать, не знаю. Но кассета… Лента эта, понимаете, корпус… Что-то вещественное… Настоящее.

Устаю, бывает… Что тогда? Корвалол плюс валокордин…

Да ну, глупости это все… Какие там сомнения? У нас был приказ. Мы его исполняли. А там хоть в топор, хоть в резиновую утку, хоть в портрет Маркса. Без разницы. Приказ есть приказ. Такая работа. Вот и все.

2. Валерий «Теннис» Кольбец

Поймите, я тут начну объяснять… это все будет звучать лайк э джоук, шутка, ю ноу.

Ну что рассказать про работу: скачешь-скачешь весь день как угорелый, хе-хе-хе… Зато к вечеру все про всех понимаешь. И про эту страну, с позволения, сказать. И про тех, кто ей управляет.

Сбежал? Я не сбежал, я переместил активы на другой депозит. Более выгодный… во всех отношениях. Только бизнес, ничего личного. Помните это кино? Спросите у ветерана нашего, у Ворсотеева… он наверняка и его тоже смотрел. Он их все смотрел, даже порнуху! Он жив еще? Ну и гуд. Хороший дедушка. Ю мей хэв и ю мэй хэв нот, да? Спросите у Громеева, его в честь старика Хэма назвали. Эрни, хе-хе.

Застрелился? Глупо.

Глупо… Щ-щ-щит… Соу стьюпид, реалли. Хи воз э найс гай, ю ноу.

Не жалею? Себя? Я? Нет, абсолютно.

Понятно было сразу… что совок обречен. Мы пытались там что-то менять. Фиксинг финьгз… Я решал вопросы. Наводил движения. Что мог – сделал. Нет, не жалею, что переехал.

Вот внуки сейчас уже заправляют целой франшизой. Работаем с крупными инвесторами. Сенаторы, судьи, шеф полиции, мэр… Есть куда расти. Я даю советы как могу. Вы понимаете, что у меня есть чем помочь, хе-хе-хе…

Не я выбрал эту игру. Но игра есть игра. Гейм из а гейм, йен?

Вот об играх. Я теперь живу как, знаете, в «Симс». Лужайка, барбекю, камин, ложки для смешивания салата, кленовый сироп, специальная дверца для кошки в нижнем отделе двери. Френдли нейборхуд.

Меня туда, в отдел Урманяка, перевели с Внешторга, в Союзоборонстрой, в его отдел. Как сейчас сказали бы, ай воз… это… эффектив кризис менеджмент. Надо было решать вопрос. Прикрыть, как это говорят у вас там, лавочку…

Но меня проект заинтересовал. Увидел в нем перспективы.

С экс-президентом? Не могу рассказывать, секретность. Конечно. Много раз. Подача хорошая у него. Если бы еще закручивал кисть, э литтл-бит, ю ноу, чуть-чуть.

Сам? Нет-нет, я играю только в гольф. С мэром и шефом полиции, вы угадали.

Голова побаливает. Стук-стук-стук-стук всю ночь. Но ничего, можно потерпеть… Барбитал. Флунитразепам. Прозак. Это того стоило, эм ай райт?

По морде ракеткой? Больно? Не сгущайте краски. Во-первых, можно привыкнуть. Надо мыслить более… абстракт, фри майнд. Это часть работы. Во-вторых тут, как я уже говорил, важна не сила удара, а поворот кисти. В-третьих, что значит «по морде»? Даже наши совки сформулировали: субагент. Временный представитель. Если кто-то плюнет на автобус, в котором я еду, значит ли это, что он плюнул в меня? Ю тара би киддинг ми, мэн, хе-хе-хе.

Вот фор? Ага. Это все ради будущего. Мы делали это ради будущего. Фор зе бьютифул фьючер. Энд венчур инвестишинз, хе-хе. Стране нужны были перемены. Но кто-то должен был регулировать их. Контора с этим не справилась. Как она не справилась с Сахаровым и Бродским. Как она не справилась с бардами. С джинсами. С желанием людей дышать свободно… Невозможно задушить в людях стремление к гу-у-уд лайф.

Но я не жалею. Не жалею, нет. Они хорошие люди, конечно. Мы очень дружили, ездили пару раз на шашлыки вместе. Где-то под Барвихой, чья-то дача. Там теперь наверняка везде заборы под два метра и колючая проволока в три ряда, йен?

Хорошие ребята. Но кого я обманываю? Они, как это сказать по-русски… они, сори май френч, лузерс… Неудачники.

Каждый сам держит свою судьбу в руках. Знаете, вот как мячик. Скок-скок-скок. Тут важно не ошибиться в подаче. Сделай умную подачу – и сет за тобой.

Не надо так смотреть на меня. Кроме шуток. Мы старались. Мы делали все, что могли. Лично я делал. Я не виноват, что вышло то, что вышло. Я просто хочу, я всегда хотел, чтобы мои внуки жили вот как… вот как в игре «Симс».

Лужайка, дверь для кошки, барбекю, блять, ложки для смешивания кленового сиропа… Кевин любит динозавров, а у Рози отличные успехи в математике. Я читал ее сочинение по «Ватершип Даун» Адамса, и нашел там шутку про СССР, и ведь она просто не представляет себе… Не представляет себе ничего… Нихера они не могут себе вообразить даже…

Ну и что я хочу сказать? Ради этого, пожалуй, стоит угребываться мордой о корт двадцать четыре часа в сутки в течение двадцати пяти лет, разве нет?

Если вы считаете, что нет, я ударю вас клюшкой- драйвером прямо в лицо, как бы пытаясь выбить на триста метров.

Фак ю, энд фак йо факинг рашен патриотизм, энд йо совок кантри, дорогие мои, энд фак зе факинг ворлд, коз ю ноу… Пипл из пипл. Ворлд из ворлд. Ничего никогда не меняется. Как бы мы не старались.

Кстати… Я так и не сжег свой партийный билет. Вотэвер…

3. Софья «Барби» Багревская

У меня никогда не было личной жизни. Симпатичная девушка за 30, успешная карьера, вера в завтрашний день. В отделе одни мужики. Все заигрывали, но никто всерьез.

Потом я стала Барби.

Барби всегда хорошо выглядит. Всегда улыбается. У нее длинные загорелые ноги и розовый пеньюар с опушкой из страусовых перьев.

У нее есть свой Дом с розовыми обоями, у нее есть своя розовая машинка. У нее осиная талия, свой парикмахер и у нее есть свой Кен.

Я – Золушка-златовласка, мечта целого поколения. Даже мальчики не гнушались таким подарком, надеясь рассмотреть что-то, затаив дыхание, раздвинув безупречные пластмассовые конечности.

Что они там нашли? Очередную ложь мировой закулисы. У Барби есть парень, он купил ей дом и тачку, но ей нечем с ним епстись, оплачивая кредит.

Добро пожаловать в реальный мир, мальчики.

Идите лучше купите сотки с порнозвездами в нижнем белье. Если полижешь их языком, белье у них растворяется и можно посмотреть на сиськи.

Субагент может находиться в предмете не более суток, иначе – гарантированное сумасшествие. Никто не учитывал побочный эффект.

Мы закрываем глаза, мы ложимся спать. И мы снова в предмете. Как спастись? Дормиплант. Донормил. Пустырник.

Говорят, именно это сгубило Арсика и Эрни. Работа догоняла их во сне. Для меня работа и сон давно стали неотделимы. Я не хочу отделять их. Мне так уютней.

С Эрнестом у нас был роман, это правда… Но был. Непростой человек, мягко говоря. Много пил. А после назначения. Это его и сгубило. Я не хочу говорить об этом. Еще он всегда слишком все драматизировал. С ним было трудно.

Я не люблю когда трудно. Я устала от трудностей.

Теперь я нашла себя. Я пишу для детей. Странные сказки. Говорящие фонари, куклы в цветных шапках, пряный ветер приключений, шепот сосен и скрип качелей, манекены с нарисованными улыбками и говорящие птицы, поцарапанные коленки и дробь веснушек на щеках. Романтика фэнтези, которую мы потеряли. Федя Завятский помогает пристроить в редакции. Критики даже хвалили пару раз. Иногда думаю о том, что Федя проплатил и им. И сразу стараюсь переключиться.

Я хочу, чтобы так и было. Чтобы так оставалось всегда. Чтобы просто. Как сейчас. Кажется, я, наконец, счастлива.

4. Арсен «Мафон» Царбумян

что такое осень это осень это мы идем рассыпая под ногами вихрь желтых листьев и в лужах разлетаются в дребезги все наши надежды и мечты и серп и молот тонут как груз на шее гришки распутина или кукурузника Хрущева в плетеном кресле погружающимся в прорубь туда же куда спустили стеньку разина или колчака хуйчака или крейсера варяг или подлодки курск уходящего ко дну там за туманами вечно молодым вечном пьяным где в море тонет печаль и ели мясо мужики там уходят круизы в страну зонтиков в коктейлях и красивых пальм баунти райское наслаждение спросите у завятского спросите как ему это нравится осень вновь напомнила нам и себе и главное себе самой чтобы разбежавшись прыгнуть со скалы о самом главном напоминает нам всегда что это академики чешут плеши и погоны свистят в свисток и это песни осеннего рода это нам бы прочь от земли туда где утонуло все утонула наша страна знаете это как цепь действительно громеев сука все правильно придумал мы цепь мы оцепление цепь она огораживает не пропускает но еще на нее мы звенья звено первое отдать честь флагу так точно звено второе отдать честь флагу трубит горн шею стягивает красная тряпица флаг медленно ползет вверх в голубому крымскому небу на губах пузырится теплая пепсикола это цепь на первый второй рассчитайся мы звенья цепи и можно посадить нас самих на эту цепь особенно вспоминаешь об этом ночью особенно ночью когда шуршит над головой как вампира черный плащ цепь порвалась звенья остались и ветер вновь играет рваными нашими мечтами а ответ на вопрос что же будет с родиной знает вероятно только товарищ ворсотеев старый дурак звенящий своими медалями или товарищ урманяк который придумал весь этот бред твои холодные пальцы пухлые груди сильные губы видно дьявол тебя целовал ведь я умираю когда меня кто-то лечит галоперидолом вся задница исколота шотами и эти рукава смирительного пеньюара длинные как у пьеро давай вечером с тобой встретимся на китайском говорить но в очереди к дежурной медсестре я успеваю посмотреть в окно и то что я вижу МКАД и все в нем говорит мне о том что ничего не изменилось что никогда ничего не меняется громеев был прав да только поздно поздно дети мои все дело в том что наша страна живет музыкой которая пишется кровью для того чтобы понравится нашей стране надо пролить эту кровь это знали Пушкин Гумилев и цой и хой и летов и хуермонтов и хуяковский и хуерький ты можешь скакать клоуном на проволоке или рычать медведем на цыганской цепи все будут хлопать и смеяться но запомнят тебя только тогда когда ты ляжешь поперек площадной брусчатки с простреленной головой или уйдешь в вечность под горной лавиной поправляя свитер крупной вязки и насмешливо адресуя потомкам так в чем сила брат и между прочим вчера ночью я летал в рай и все что я смог вынести оттуда что знаете там красивые облака

5. Эрнест «Акциз» Громеев

я следовал инструкции зпт я попробовал все зпт попробовал рояля зпт попробовал распутина зпт и он даже подмигивал мне вскл я попробовал все коньяки зпт текилы зпт текели-ли зпт водки зпт спирты зпт наливки зпт пастисы зпт пастиши зпт гиннесы зпт хуйгардены зпт но тут ничего не изменить тчк делайте с этим зпт что хотите тчк счастливо оставаться зпт дорогие товарищи псы вша и блоха тчк вы справились с заданием тчк мы нет тчк я наслушался и насмотрелся тчк теперь я видел все тчк я видел кубу и дальний восток зпт я мыл сапоги в индийском океане и метал решетом золотой бисер на лене зпт и на свете зпт и на марине тчк и что достигнуто впрсзн что удалось использовать впрсзн ничего тчк я бухал со всей страной зпт с каждым зпт я знаю что вам надо тчк мечтали в космосе зпт а полетели в хургаду тчк мечтали о счастье для всех разом зпт а лучше колбасу без очередей тчк у меня еще полбутылки буржуазного джони уокера и ждет старина Макаров в ящике стола тчк успехов в труде вскл соня пламенный комсомольский привет вскл

6. Федор «Сникерс» Завятский

Ну так-то конечно, гребу даться. Если вспоминать.

У меня высшее юридическое образование, отец – замминистра… Какой-то другой человек вообще был. Но чего делать-то, была такая постанова. Раз я самый малой там в отделе. Только что с академии, уе-мое. Поэтому ставку делали что типа буду по-молодежной линии. Ну хэзэ, на самом деле, как получилось.

Что-то получилось. У меня своих три магазина. Ночной клуб. Бани.

Смекните сами, когда типа по триста раз за ночь кусают и жуют… Это не может не повлиять на это… как сказать… на социальное, сука, восприятие жизни. Хочется взять, на самом деле, и угребать. Каждому. Лично. С разворота с ноги по щщам. За страну, за поколение и чисто так… для разрядки.

Вот каждый раз то есть, приколи, он хомячит меня жвалами своими, урчит аж, как сытно, а я читаю что у него в голове.

А там че? Там пусто, епт. Там ничего нет. Взрыв вкуса нахрен… Съел и порядок.

Подувлекся марочками. Не-не, я не про лизергиновое барокко наше лядское отечественное. Я про, натурально, марки. Знаете, какие ценятся? Типа вот ей сто лет в обед, там какой-нибудь кайзер или император на лицевой морде. А у нее зубцы обломанные если, и клеевой слой с обратной стороны поврежден – то че тогда? То стоимость приравнивается к стоимости пересылки. Типа дешевка. Я вот думаю мы все такие. В том смысле, что нибуя не дешевка, за это готов ответить строго. Но зубцы пообломали нам конкретно. И клеевой слой. Что типа держало, да? Типа связывало нас с чем-то нашим исконно-сука-посконным. Это все потеряли. Через это и страдаем.

Так-то пох… Че мне? Бывал на терках, разборках, бывал на сходах и расходах. Многажды, братка. Кожанки, треники, балаклавы, акашки сорок седьмые, тэтэшки, после уже хеклеркохии всякие ингремы, импорт наладился… Моя стихия, бля. Знаю все это изнутри типа. Ну че, покуролесили нормалец. Никто даже и не заметил какбы. Снова живем и дышим. Страна наша непобедима, оттого что стойка. Не знаю, что еще сказать вам. Наверно, у Урманюка нашего был какой- то свой план. Типа как знаете у индейцев этих гребучих в штатах, или там, бля, у пигмеев в Африке. Такие тотемы… Вот мы эти тотемы стали потипу. Он думал мы ухватим суть, поможем типа… снизить ущерб. Не знаю… Хотя бы на время.

Каждую ночь жуют и пережевывают. Что помогает? Белый, спиды, шмаль… Ладно… Люди, бля… Хуль с них взять?

«Цепочка»… Выдающийся, ептваю, проект был. Сблизил меня с моим народом. Если увидите Урманяка – нассыте на него. Впрочем… Ему это наверное понравится. Все. Валите отсюда.

7. С. И. Урманяк («Фикус»)

Убили меня под Ханкалой, в 95-м. Вертолет уже пошел на снижение… И тут прямо в топливный бак прилетело. Полыхнуло, как на масленицу… Работали зрк «Игла».

Ничего не почувствовал. В Бурденко в реанимации неделю пролежал, как потом рассказали. Когда стало понятно – что все, писец, загрузили – куда подвернулось. В Знаменске-четвертом оставался еще прототип. Подвезли его в Москву.

Надо было выбрать предмет для загрузки субагента. Подвернулся фикус в кабинете зама. До сих пор кажется, что это чья-то злая шутка. Но я их не виню. Я многим стал поперек горла.

Слишком много мечтал.

С кем общаюсь? Не с кем. Жена, Зина – покойница. Дочка Настя, у самой скоро внуки будут. Эмигрировала по месту жительства мужа. Черногория… Русское Средиземноморье. Скучаю? Конечно. Но что поделаешь…

Как общаемся с сотрудниками? Ну, я им веточками машу. Как моряк флажками.

Иногда смеюсь про себя: вот мол, кассетные видаки ушли в прошлое, сникерсы не выдерживают конкуренции на рынке, вместо барби какие-то фарби- хуярби, всякие энгри бердс на планшете. Смартфоны… Предметный мир подменяет себя цифровым. Вместо бумажных книжек какая-то электронная херня. Все с монитора. Жизнь с монитора. Можно скачать приложение на смартфон чтобы ты когда нажимаешь на клавиши, набирая текст, он звучал, как работающая пишущая машинка. Разве не кабздец, товарищи? Не туда нас загрузили.

Что-то мы не докрутили… Что-то мы самое важное про себя не успели понять.

Федька пошел по кривой тропинке. Моя вина. Сонька витает в своих мечтах, говорят стала успешная писательница детской литературы. Эрнест… Арсен… на моей совести. Про Валерку ничего не скажу. Не могу осуждать. Ворсотеев заходил недавно проведать. Постоял-помолчал, лысину промокнул платком… Старенький совсем, с палочкой. Ничего не сказал. Вышел.

Даже он… Даже он…

Фикусы у нас в каждом госучреждении. По-прежнему. Разлапистые, пыльные и молчаливые. Что со мной сделается при такой расстановке? Неважно. Не пропаду.

Ребят жалко. Надеюсь, у них все будет хорошо. Надеюсь, у них все наладится. Мне-то самому что. Я-то справлюсь. Единственный в стране фикус в звании генерал-майора госбезопасности. Главное, чтобы секретарша не забывала поливать.

Софья Ролдугина

Никогда

Если на пяти языках повторить «никогда», то можно отменить что-то плохое.

Уна не помнит, кто и когда объяснил ей это; кажется, она просто родилась с предустановленным знанием, как некоторые появляются на свет с обострённым чувством справедливости или непереносимостью глютена. Только последствия в десять раз хуже, а видно их далеко не сразу.

…Уна хорошо помнит август девяносто шестого. Перекрученный каштан облюбовала стая голубей. Марево дрожит над серым щербатым асфальтом, небо точно побелкой натёрто; пятипалые листья скрючились и помертвело, бумажно шелестят. В доме через дорогу землистая старуха пожёвывает раскуренную кубинскую сигару, и дым повисает на акациях, стелется по земле.

Жарко.

Задохнувшийся в полиэтилене сэндвич не лезет в горло. Вдалеке нарастает рёв мотора. Уна садится на корточки, лениво крошит хлеб: курлы-курлы-курлы, и в ушах уже стучит, когда с нижней ветки наконец спархивает белая птица.

Прямо перед фургоном.

Голубь впечатывается в лобовое стекло с тем же звуком, что и футбольный мяч. Под натужный скрип автомобиль сворачивает на обочину; тормозной след растягивается на добрую сотню шагов. Водитель чертыхается, хлопает дверцей, перегибается через капот. Уна в это время пялится на голубя: он то пытается растопырить крылья, то странно выворачивает шею, словно купается в невидимой луже. Крови нет, но присутствие смерти ощущается настолько ясно, что в горле пересыхает.

Старуха отводит руку с сигарой и смотрит из полумрака террасы.

Ниже по улице водитель, вытирая взмокший лоб, возвращается за руль, и фургон трогается с места. Едет медленно, опасливо – даже вниз, с холма.

Вообще-то Уне голуби не нравятся. Но у этого кудрявый, ажурный хвост и стеклянные красные глаза – такого жалко. Она перетаскивает его на обочину, ныряет в дом, в сырую каменную прохладу, в отцовский кабинет. Словари тяжёлые, выворачиваются из пальцев; к счастью, ей нужно всего два. Строгая, гладкая латынь и шершавый греческий.

Голова немного кружится от предвкушения; менять мир – всё равно что держать в ладошке крошечного копошащегося птенца.

– Нэвер, нунквам, потэ, нимальс, най, – шепчет Уна, как заклинание, простирая руку над голубем с вывернутой шеей. – Нэвер, нунквам, потэ, нимальс, най.

Чуда не происходит.

Что-то не так.

Она мысленно перебирает лица одноклассников, голоса и слова – и цепляется за одного смуглого черноглазого мальчишку. Улыбчивый и угловатый, гневливый и быстрый – горе учителей, друг всех бездомных котов. Живой… живой.

– Нунка, – говорит Уна, пробуя слово на язык – и оно отзывается звоном. Старуха на террасе приподнимается настороженно. – Нэвер, нунквам, потэ, нунка, най!

Улица выворачивается лентой Мёбиуса – ни начала, ни конца, а когда останавливается, то сэндвич в пакете цел, а белый голубь сидит на ветке, заинтересованно косит алым глазом. Внизу, под холмом, визжат тормоза, и раздаётся упругий удар – громче, чем от мяча.

Старуха роняет сигару, продирается через акации и магнолии. Ковыляет через дорогу – смуглые ноги похожи на высохшие куриные кости – и отвешивает Уне звонкую оплеуху.

– Никогда не смей, – шипит. – Никогда.

Чувство смерти сильнее, чем в первый раз. Но виноватой Уна себя почему-то не ощущает.

Она помнит голубя.

Последствия видны далеко не сразу, но такие же одарённые выделяются в толпе издали – горят, как маяки, притягиваются друг к другу, как рифы и корабли.

Они знают.

Если на пяти языках повторить «никогда», то можно отменить что-то плохое; Уна с отличием оканчивает колледж и бросается в лингвистический запой, выхватывает отдельные слова, зазубривает фразы, точно запасается вариантами на долгую жизнь. Для каждого «плохого» – своё «никогда». Потом наступает короткий период охлаждения, а за ним новое увлечение – программирование. Там тоже языки, которые проще и сложнее одновременно. Раз уж не ты пишешь код, а ненужные куски нельзя удалить – можно их закомментить или добавить условие: if(какая-то проблема) go to.

В консалтинговую компанию она устраивается легко, даже без опыта работы. Босс – высокий блондин с серым, нервным лицом – мало говорит и глушит кофе литрами, а выглядит так, словно постоянно испытывает боль.

– Ты часто?… – спрашивает он в первый день, и чашка дрожит у него в руке.

Босс не договаривает, но Уне и так всё ясно.

А ещё волосы у него не просто светлые, а седые, вдруг понимает она.

– Иногда.

Враньё, конечно. И недели не проходит, чтобы не подправить что-то по мелочи. Несовершенство раздражает, как пятна кофе на свежевыстиранной рубашке.

– П-поосторожнее, – советует он сухо и возвращается за свой стол.

Уне смешно.

– Нэвер, нунквам, нимальс, нунка, най! – громко выкрикивает она.

Коллеги удивлённо оборачиваются, а потом офис резко делает нырок – и возвращается уже обновлённым. Никакого разговора не было, ни для кого, кроме них двоих, потому что босс тоже помнит неслучившееся.

Рабочая почта подмигивает красным огоньком. В письме одна строчка:

«Я же просил».

Общая тайна приятно греет сердце; Уна не верит, что босс может всерьёз сердиться на неё, такую же, как он, пока не просыпается на следующий день в чужой стране, в крохотной комнатушке – без работы, без образования, под другим именем. Запоздало приходит осознание: «плохое» бывает разное тоже, для кого-то – пятно на ткани, а для кого-то – на репутации. Если Уна не терпела несовершенств, то почему должен он?…

В груди клокочет обида.

«Посмотрим, кто кого».

Условия изменились, но сам код никуда не делся – и способность вписывать в него новые команды тоже.

Так начинается гонка.

Мир оказывается неизмеримо сложнее, чем виделось прежде. На то, чтобы отыскать ошибку, уходит почти месяц непрерывного анализа и откатов; Уна словно идёт ощупью в темноте, ориентируясь только на собственную память о том, что, увы, не случилось – и на скупые свидетельства новой жизни. В паспорте – коллекция виз и отметок о пересечении границ, в пластиковом пакете на дне чемодана – четыре удостоверения личности на разные имена и россыпь просроченных кредиток, запястья в шрамах, сгибы локтей – в синяках.

Последнее отменить легче всего, этот баг реальности – совсем свежий.

«Нэвер, нунквам, нимальс, нунка, – пишет Уна размашисто на стене, чувствуя сухость во рту. И, помедлив, заканчивает: – if (flag-зависимость) {flag=«»; break;}».

Иногда «прервать цикл» – это то же самое, что «никогда».

Поиски поворотного момента похожи на детективное расследование. Достать денег – не проблема: всего-то надо купить лотерейный билет и отменить проигрыш, ведь с точки зрения судьбы тут бинарная система: либо ноль, либо единица. Шестнадцать перелётов, три континента, два десятка городов… Воспоминания о новой-чужой-своей жизни – стеснительные призраки: они ускользают, стоит вглядеться пристальнее, и вот уже Уне кажется, что её не существовало вовсе. Но для остальных людей эта реальность единственная.

Мальчишку из средней школы, который подарил ей испанское «никогда», зовут Хавьер. Здесь их связывает давняя дружба, крепкая, какая возникает только у оглушительно одиноких изгоев, внезапно обнаруживающих, что не все сверстники равно глупы и жестоки. Это он подучил её уехать в Уругвай – и он же пролил свет на дурацкую случайность, из-за которой всё пошло наперекосяк.

– Эх, амига, – вздыхает Хавьер, потерянный и пьяный. Он вырос вполне симпатичным; был бы ослепительным – но, вот беда, разучился гневаться и улыбаться, да и жизни в нём критически поубавилось. – Не складывается, хм? От меня вот Нана ушла, мальчишек кинула. И, вот видит Святая Дева, помню про твоего папашку и как ты у нас ныкалась, а каждый день рука к бутылке тянется. Вот каждый день, веришь?

Уна возвращает ему подружку одной бессмысленной фразой на выдохе – и остаётся одна. Хавьер не пришёл в бар, ведь дома дел невпроворот, веришь, амига? Но ей и не нужно уже: память кропотливо хранит несказанное. Стоит потянуть за ниточку – и распускается кружево, прямо до ослабленной петли, до червоточины. В этой реальности сильный и успешный отец Уны проиграл муниципальные выборы из-за какого-то дурацкого, не вовремя заданного вопроса на пресс- конференции. Одно потянуло за собой другое: стресс, задавленная агрессия, скандалы и алкоголь.

Однако трудное детство оставило ей не только шрамы на запястьях, но и дьявольскую изворотливость, какой не было у прежней Уны. И пятнадцать иностранных языков – прожитых, прочувствованных, навеки вшитых в подкорку.

Грех этим не воспользоваться.

– Ну надо же, – бормочет Уна и водит пальцем по чёрно-белой фотографии в газете пятнадцатилетней давности. Отец глядит в объективы камер потерянно, а журналистка радостно улыбается – исторический момент крушения идеалов. – Похоже, я недооценивала политику. А ведь это такой же код.

Кажется, теперь она знает, как отомстит несостоявшемуся боссу.

В некоторых наречиях «никогда» – это «ни единого раза», в других – «ни в какое время». Смысловые нюансы, которые прежде казались забавными, ныне решают всё. Уна чувствует себя так, словно раньше брела вслепую, а теперь прозрела. Она рисует схемы, выстраивает параллели и впервые совершенно ясно осознаёт, почему в конкретной ситуации действенно определённое слово или знак.

Неважных знаний нет – и это тоже открытие.

Съёмная квартира завалена распечатками и изрисованными скетчбуками. Вся биография босса как на ладони, выявлены и обнажены связи с тысячью событий, которые в то время происходили вокруг, и каждое вносило свою лепту. Политологии и социологии становится мало, и тут на помощь приходит математика, универсальный язык – и, как ни странно, поэзия, поднимающая его на метафорическую недостижимую высоту.

Мир наконец предстаёт системой – сложной, бесконечно сложной, но открытой для познания.

На губах Уны – вкус запретного плода.

– Вот как, – шепчет она, отыскав наконец единственно верную отправную точку. – Ну, держись. Невер, нунка…

Череда почти неощутимых изменений выводит её через неделю к тому самому офису, под распахнутые пластиковые окна – жарко, душно. Уна набирает номер, взятый с блестящего рекламного проспекта, и, не представляясь, просит выглянуть.

У её неслучившегося босса по-прежнему седые волосы и красивое, но болезненное лицо; взгляд – нечто среднее между «давай, удиви меня» и «пожалуйста, обойдёмся без сюрпризов».

– Твой отец голосовал за консерваторов! – звонко выкрикивает Уна и широко улыбается, а затем размашисто рисует граффити через стену, через дверь.

Баллончик шипит и плюётся алой краской – два слова, команда, математическая формула и строка из поэмы о судьбе и крахе. Реальность дрожит, опрокидывается в саму себя, и вот уже Уна с любопытством смотрит вниз из окна директорского кабинета, а бывший босс топчется у крыльца. Стрижка дурацкая, костюм дешёвый, под мышкой – резюме в тонкой пластиковой папке.

Разозлённым парень, впрочем, не выглядит. Скорее… помолодевшим?

– Один-один, – негромко говорит он, и сердце почему-то подскакивает к горлу.

Полгода они осторожно обмениваются ударами, словно прощупывают друг друга. Меняют профессии, города и жизни; Уна почти всерьёз обижается, когда обнаруживает себя с розовым ирокезом на сцене и по-настоящему – когда никак не может понять, как босс это провернул. Отыскивает его хватает за воротник – опять кофейные пятна, опять, ну как же можно быть таким неряхой – и рявкает:

– Где?!

Босс – в кои-то веки не скучный клерк, а прожжённый журналюга – потерянно моргает, затем соображает:

– А, баг? В системе образования. Видишь ли, теперь в твоей школе преподавали рок-музыку.

«Да что за бред!»

Она закипает:

– И почему я к чертям собачьим её тогда не возненавидела? – с языка рвутся слова погрубее – новая-чужая-своя судьба научила. Пока Уна ещё сдерживается.

Босс аккуратно отцепляет её пальцы от своего воротника.

– Психология. Учитель по вокалу говорил, что тебе надо петь нежнее… А у твоего друга Хавьера были кассеты с Патти Смит.

Уна отпускает его.

Сначала она не верит, что из-за такой ерунды жизнь может покатиться по совсем другим рельсам, но вскоре убеждается сама. Это взрослые косные, а дети пластичны, и любое прикосновение оставляет на них след, да и к тому же они более уязвимы перед средой. Схема мира снова усложняется – и в то же время становится более понятной.

Следующим ходом Уна отправляет босса в космос – просто так, чтобы не зазнавался.

А потом, на каком-то там по счёту витке, она вдруг обнаруживает, что Хавьер мёртв.

Вряд ли недобосс сделал это специально. Нельзя ведь учесть всё, обязательно будут случайные жертвы, но даже развод родителей и отцовский запой, спрятанный глубоко в фантомных воспоминаниях, не ранит сильнее, чем скупые цифры в некрологе. Смуглый, весёлый и злой мальчишка не дожил и до пятнадцати, схлопотал битой по затылку во время беспорядков и умер нелепым голенастым кузнечиком. А мог бы вырасти, стать не просто красивым – ослепительным, и, Святая Дева, как же хорошо он смотрелся со своей Наной, которую находил каждый раз, как чуял – на любой ветке реальности.

– Ты сволочь, – отчеканивает Уна в трубку, и горло перехватывает. – Его-то за что?

Босс виновато сопит, потом говорит:

– Я всё вер. – но Уна уже нажимает на отбой.

Следующим же вечером она роняет в Тихий океан самолёт. Из пассажиров не выживает никто, но в траурных списках её интересует только пожилая пара, которая направлялась на тропические острова справить юбилей свадьбы. Через три часа Уна вносит ещё одно дополнение в код – это легко сделать, если подготовиться заранее и нащупать слабые места – и тайфун «Хавьер» так и не зарождается над океаном.

Катастрофа отменяется.

Но боссу-то всё равно больно, ведь он помнит даже неслучившееся – так же ясно, как реальное. Так что теперь у каждого из них по некрологу за душой, счёт снова один-один, только это какие-то мерзкие единицы.

Неправильные.

Уна пытается сбежать от него, затеряться, и сама не замечает, как устраивает глобальный экономический кризис, куда там Великой Депрессии. Всюду нищета, безработица, толпы беженцев; комфортные путешествия – удел избранных счастливчиков, баловней судьбы, потому что билеты дороги, а визы дают крайне неохотно. Лотереи вырождаются, остаются подпольные казино и бары, а самое отвратительное – здесь нет кофе.

Два отката ничего не изменили. Кризис поослаб, но на меню это повлияло мало.

Третий месяц Уна просиживает в чайной, глушит чашка за чашкой крепкую бурду, воняющую сырым веником, и пытается понять, почему. Экономика и политика бессильны, математическим формулам не хватает данных, а одной поэзии, похоже, слишком мало.

«Я сдохну от недосыпа, – крутится в голове. – Или вениками потравлюсь».

– Экологию не пробовала? – дружелюбно спрашивает босс, подсаживаясь за столик.

Надо же, отыскал – без социальных сетей и банковских карт, во всеобщей разрухе.

Даже лестно.

– В смысле?

Уточняющие вопросы, конечно, заставляют гордость корчиться в муках, но докопаться до истины и до кофе куда важнее. По крайней мере, так Уна говорит себе. А босс разворачивает карту – дурацкую, бумажную и вдобавок, похоже, с другой ветки реальности.

«По памяти он её, что ли, рисовал?»

– Вот, смотри. Крупнейшие экспортёры кофе у нас тут – Бразилия и Колумбия, их сразу вычёркиваем, там народные волнения, лесные пожары, на два чиха это не разгрести. Далее – Вьетнам и Индонезия, но там в основном робуста, да и плантации сильно пострадали после цунами и землетрясений. А что насчёт Африки? Эфиопия, Кения, Йемен. Всегда мечтал завалить мир йеменским кофе.

И тут Уну осеняет. Она ничего не может с собой поделать – смотрит на него, как на героя, и улыбается.

– Ты гений. А я дура, если забыла о естественных факторах. Ведь у кризиса могут быть не только внутренние, но и внешние причины, не человечеством спровоцированные! Сначала у нас природные катастрофы и климатические изменения – а потом неурожаи, скачки цен, кое-где даже голод.

Она говорит и говорит, тут же, на словах, выстраивая формулу. В схему мира новые «пять слов» вписываются идеально, так и просятся на язык, на кончик карандаша – опробовать, испытать. А босс смотрит, не отрываясь, а потом внезапно целует её болтливый рот. Отстраняется – и ни слова не говорит, а губы у него в чём-то красном.

«Моя помада», – осознаёт Уна и страшно пугается.

– Нэвер, нунквам, потэ, нимальс, най, – лепечет она.

Будто это что-то меняет.

Кафе выворачивается наизнанку: баг устранён, неугодная переменная равна нулю. Но босс всё так же безмолвен, дурно одет, и лицо у него горестное. Помады ни следа. Но что толку? Они оба помнят.

Заклинание дало сбой.

…Если на пяти разных языках повторить «никогда», то что-то плохое исчезнет. А что делать, если надо не вырезать фрагмент реальности, а повернуть неуправляемый поток в прежнее русло?

Уна не знает.

Кризис удалось вымарать, но половина Африки теперь охвачена войной. Память сбоит: было ли это в изначальной версии мира, или бездумные изменения так повлияли на историю? И, казалось бы, какое дело состоятельному фрилансеру из маленького, но очень богатого европейского княжества до проблем на другом континенте, но почему-то перед глазами снова и снова встают строчки из некролога: Хавьер Эрмано, 1986–2000, примерный сын и любимый брат… Нет, он-то, конечно, жив, Уна проверяла, но сердце всё равно болит, и чувство вины не отпускает.

Политика, экономика, история, география, экология – сколько ещё нужно ввести переменных, чтобы люди перестали убивать друг друга?

Сколько ещё языков и систем выучить, чтобы раз и навсегда взломать код?

– Тебе следует отдохнуть, – мягко говорит босс.

Уна подробно объясняет ему, куда он должен засунуть свои недоглаженные рубашки и сочувственные комментарии. И добрые советы тоже, можно даже не распаковывая.

Он пропадает на две недели. А потом, в одно прекрасное солнечное утро, прямо под ногами Уны автобусная остановка превращается в открытую платформу на шестидесятиметровой высоте, а за спиной отрастают крылья – большие, белые, сильные. И что с ними делать – решительно неясно.

– Видела бы ты своё лицо, – весело замечает босс.

Его футболка и джинсы такие драные, словно все городские коты объявили ему вендетту, а крылья чёрные и резиново блестящие, точно искупались в смоле. С платформы на платформу он перепархивает уверенно, будто родился пернатым, впрочем, так оно и есть.

Уна садится на край и свешивает ноги; внизу, под босыми ступнями – цветущие крыши, зелёные стены и сады, сады, сады. Странно, чуждо и безумно красиво. Она вслушивается в ветер, ловит запахи, звуки и выбирает между восторженным «Как?!» и раздражённым «Зачем?».

– Биология, эволюция, история, математика и, как ни странно, поэзия, – объясняет босс, глядя исподлобья. Солнце у него за спиной, и поэтому лицо выглядит тёмным, выражение нечитаемое. – Вуаля – мы биотехнологическая цивилизация. Войн почти нет, голода тоже. Единственный минус – нас меньше раз в десять.

Это как удар под дых.

Уна могла бы спросить: а как же Хавьер? Но дело не в нём, точнее, не только в нём. Ей дурно от мысли, что несколько миллиардов человек не получили даже шанса родиться; короткая, полная трудностей жизнь и смерть от выстрела в затылок или от лихорадки где-то под южным солнцем уже не кажется худшей из судеб.

– Верни всё на место, – просит Уна хрипло.

Босс молча бросается с платформы, лишь в последнее мгновение раскрывая крылья.

Искать отправную точку приходится самой.

Слишком поздно накатывает понимание, что они не устраняли ошибки в исходном коде, а привносили их. Теперь система замусорена донельзя: старые законы не работают, а чтобы вывести новые, не хватает ни знаний, ни сил. Без смелости, порой безрассудной, не выйти за границы уже изведанного, не продвинуться вперёд; познание невозможно без нарушения норм и догм.

Однако беспечность и безответственность неизбежно ведут к краху.

Уна узнаёт о человечестве немало нового. Что даже крылатые, свободные, сытые могут развязывать опустошительные войны; что нет такой благой идеи, которую нельзя исказить и обернуть во вред; что даже посреди разверзшегося на земле ада явятся свои святые; что можно войти в одну и ту же реку дважды, но без всякой гарантии, что это будешь именно ты.

Мир – словно код, который постоянно развивается и сам плодит баги, словно язык, не знающий понятия «никогда».

«А если я – ошибка?»

Мысль появляется всё чаще и тревожит всё меньше.

Босса Уна теперь ненавидит – яростно и жгуче, как никогда раньше. За то, что он втянул её в противостояние, приучил к большим ставкам; за то, что он всегда рядом, готов протянуть руку помощи, придержать за локоть, ухватить за шкирку и не пустить – но предотвратить самое кошмарное даже ему не по силам.

В какой-то момент Уна обнаруживает, что порох не взрывается, и радостно вскидывается: вот он, сбой. Нужно только немного откатиться назад, вломиться в физику, закомментить часть кода, и…

Здесь почти нечем дышать, и на языке сухая горечь.

По правую руку – бесконечная равнина: серое, чёрное, серое, чёрное. По левую – белые-белые волны. Небо низкое и холодное, сыплет мелким снегом. В глубине безжизненной земли прорастают взрывы – дым, кольцами нанизанный на огненные столпы; на ядерные купола нисколько не похоже, но Уна подспудно знает, что это даже хуже – своя-чужая-новая память подсказала.

Босс бредёт вдоль кромки седого моря; рубашка хлопает на ветру, светлые штаны закатаны до колен.

– У нас минут пять, я думаю! – издали кричит он. И тут же, не меняясь в голосе: – Извини!

Уна хочет крикнуть: «За что?» – но горло перехватывает. А босс останавливается шагах в десяти от неё, словно между ними невидимая стена.

– Я вмешался в твой код, – говорит он. – И, кажется, налажал…

И ещё:

– Я не должен был отправлять тебя в Уругвай.

Это он, видимо, так шутит.

Язык присох к нёбу, а взгляд – к узкой полосе прибоя. Уна думает, что всё не зря, и она не жалеет ни о чём: спасибо за пятнадцать языков, за розовый ирокез, за кофе, за белые крылья… «Уна» – значит «рождённая для счастья».

Она и правда была счастлива.

«Если кто-то всё ещё пишет код, – крутится в голове, – если кто-то пишет мир, то пускай всё это случилось. Не отнимай ничего, пожалуйста-пожалуйста- пожалуйста…»

Босс подносит к виску сжатый кулак с отставленным указательным пальцем, точно целится в себя.

– Никогда, – произносит отрывисто, словно стреляет. – Никогда, ни…

Уна зажимает уши и кричит изо всех сил.

Как будто это когда-то помогало.

…В августе девяносто шестого жара пробирает до костей. Перекрученный каштан облюбовала стая голубей. Марево дрожит над серым щербатым асфальтом, небо словно побелкой натёрто, пятипалые листья скрючились, обожжённые солнцем. Полный штиль – ни шелеста, ни шороха. На террасе в доме через дорогу старуха раскуривает в полумраке разломанную кубинскую сигару, и дым повисает над землёй. Белого кудрявого голубя, который топчется на деревянных перилах, это, впрочем, нисколько не беспокоит.

Ноги подламываются; Уна роняет сэндвич, завёрнутый в липкий полиэтилен, и бессильно опускается на обочину, в пыль. Рядом тормозит синий фургон. По щекам градом катятся слёзы.

– Эй, малявка, помощь нужна? – Водитель, усатый смуглый здоровяк, кажется, искренне встревожен. Уна мотает головой. – Ну, как знаешь.

Он дожидается, пока Уна встанет и оботрёт лицо, и лишь потом трогается. Едет медленно, опасливо – даже вниз, под горку. Уна спускается за ним. Выпуклое круглое зеркало – осторожней на поворотах, эй! – отражает нескладную девочку с седыми волосами.

У неё взрослое нервное лицо, словно она постоянно испытывает боль.

Босса Уна обнаруживает у подножья холма, там, где дорога резко виляет вправо. Он выглядит младше, лет пятнадцать-шестнадцать с виду, но в остальном нисколько не изменился, даже белая рубашка так же запятнана кофе. Сидит у дороги, подтянув колени к подбородку, смотрит вдаль.

«Только бы он помнил, – загадывает Уна про себя. – Только бы помнил».

Старенький велосипед аккуратно прислонён к знаку пешеходного перехода, почти невидимого за разросшимися кустами.

– Однажды меня сбил здесь фургон, – внезапно говорит босс. – Я месяц провёл в госпитале, еле выкарабкался, думал о разном: мол, если бы. Но речь не о том. Ты ведь не оставишь меня?

Он смотрит так, что становится ясно: нет, ничего не забыл. Ни сбывшееся, ни несбывшееся. Уна садится рядом, приваливается к нему боком, несмотря на невыносимую жару, и шепчет:

– Никогда-никогда. Никогда, никогда, никогда.

6. Кровь

Некровавых сказок не бывает. Всякая сказка исходит из глубин крови и страха.

Ф. Кафка

Сергей Игнатьев

Корни

(Эра Садовода)

1. Посев

(Общество примечательных господ)

Собирались каждый третий месяц, в пятницу, в библиотечном зале, в загородном особняке у Поэта. Трехэтажное строение затерялось за городской чертой, средь пригородных оврагов и выпасов, средь запущенного парка с увитыми плющом мраморными наядами. Принадлежало оно баронессе Ф., почтенной вдове, ныне доживавшей свой век в Ницце.

На этот раз собрались облегченным составом. Вихри перемен, разбуженные эхом выстрелов в Сараево, а последовавшей взаимной канонадой Больших Игроков доведенные до совершенного исступления, привольно разгуливали по Европе. Выбраться на традиционный съезд удалось немногим.

Но если бы и оказался умозрительный свидетель, заглянувший в высокое окно, в просвете бархатных портьер увидевший собравшихся. Одного вида даже этих немногих, здесь и сейчас, в окружении книжных стеллажей, вокруг широкого стола, хватило бы этому свидетелю, чтобы усомниться в своем здравом рассудке. А после бежать прочь через запущенный парк, на ходу истово крестясь, дурацки подхихикивая и плюя через левое плечо.

Тот, кто звался Поэтом, был одет нарочито казуально. На нем был расшитый тиграми халат, на кудрях сеточка, открывающая аккуратные баки. В одной руке он держал бокал коньяку, в другой – резной мундштук кальяна. Лицо Поэта являло тип той пластичности, что позволяет органично вписаться и в увенчанную цилиндрами публику близ Вестминстера, и в круг заросших бродяг Южной Дакоты (а если солнечные лучи придадут коже кофейного тона – то чувствовать себя «своим» и среди африканского вельда, и в сутолоке тайских притонов, и под сумрачными покровами амазонской сельвы).

– Господа, – Поэт выпустил из полных губ струйку дыма. – Будучи принимающей стороной, возьму на себя смелость начать.

– Извольте, месье Памятник, – ернически ответствовали от горящего камина.

Там стоял, задрапировавшись в темный плащ, красивый и нездорово бледный молодой человек. В расширенных зрачках его отражались отблески каминного пламени.

– У вас есть возражения, господин Драже?

Драже поднял узкую ладонь и сделал такой жест, будто закрывает тонкие губы на невидимый ключ, а затем выбрасывает его за плечо.

Поиграв густой бровью, Поэт продолжил:

– Сказать по чести, меня всегда забавляет этот момент, с множественностью псевдонимов. Вся эта чехарда с воплощениями! В этом есть нечто том-сойеровское, извините за привычные литературные параллели. Что, вы не читали? Очень зря, господин Снегирь, рекомендую. У каждого из нас имен наберется поболее сотни. Для ясности будемте использовать те, что постановили на прошлом совещании. Возражений нет?

Присутствующие ответили сдержанными кивками.

– Итак, господа, к делу. Всем уже окончательно ясно, что страна по кратчайшему пути движется к бездне. Надеюсь, с этим утверждением никто не берется спорить?

– Ха! Бывалочи и похуже видали!

Реплику подал русоволосый парень, в лазоревой рубашке с вышивкой, в лаковых сапогах гармошкой. Он стоял возле книжного стеллажа, рассеяно пролистывая иллюстрированный «Simplicius Simplicissimus»:

– Мне-то приходилось видеть.

– Господин Обоз, я вовсе не ставлю под сомнение ваш опыт. И кстати, прошу извинить за нескромный вопрос – отчего такой эпатирующий наряд?

– Новый образ, – скупо пояснил Обоз, отставляя книгу на полку. – Впрочем, дабы не вступать в традиционные прения, я с вами склонен согласиться. Дела наши и впрямь амба!

– Новый образ, – ухмыльнулся Драже, ворочая кочергой в камине. – Все новое для него – это порядком забытое старое.

– Будет революция, – весело бросили из поскрипывающего кресла-качалки.

В голосе этом смешался барабанный треск и прерывистые трели маршевой флейты.

– Господин Снегирь?

Жилистый г-н Снегирь, с хищно очерченным сухим лицом, забавлялся с креслом, с силой раскачиваясь, задирая колени, рассыпая искры с тлеющей сигары:

– Согласны со мной, госпожа Матушка?

На него насмешливо поглядела привлекательная русоволосая дама с высокой прической, в модном парижском платье, открывавшем плечи в россыпях веснушек. Она томно улыбнулась, звякнув серьгами, повернулась к сидящему рядом господину:

– Это вам надо господина Калугу спросить. От него ничто не скроется. Верно, душа моя?

Все посмотрели на ее соседа. Г-н Калуга, растрепанный, в круглых очках-велосипеде, задумчиво бросал между коленей некий округлый предмет, всякий раз с жужжанием возвращавшийся в его пальцы по тоненькой леске. Он будто и не слушал товарищей.

На миг прекратив свое занятие, обвел присутствующих скучающим взглядом:

– Что-с? Я, знаете ли, неважно слышу.

Тут все, включая самого Калугу, даже вампирически-бледный Драже, даже хмурый Обоз, рассмеялись. Очевидно, это была одна из старинных шуток, имеющих хождение только в очень узком кругу.

– А что, господа, говорит на сей счет Зеркало? – посерьезнев, спросил Калуга. – Кстати, где он сам?

– Отбыл в войска, стариной тряхнуть решил, – криво ухмыльнулся Снегирь. – В кой-век опередил меня.

– Не перестаю удивляться, – вздохнула Матушка. – Нашли из чего соревнование устроить. Вы, господа, порой ведете себя, как мальчишки!

– Итак, революция неизбежна, – продолжал Поэт. – Ситуация как никогда требует нашего вмешательства.

– Что вы собираетесь делать? – Снегирь затянулся сигарой. – И что решили с тем пройдохой, как его бишь, такой, с лысиной? Уланов?

– Ульянов, – прошипел Драже. – Вопрос решается.

Из глубин особняка послышались звон колокольчика, лязг засова, скрип паркета и негромкие голоса. Затем в высокие двери трижды постучали.

– Да-да! – громко провозгласил Поэт. – Входите, господа, ждем вас!

В библиотеку вошли трое.

Первый был в длинном пальто-«дастере» и котелке, светло-серых, цвета золы в русской печке. Бряцая шпорами, шелестя полами, он вышел вперед, прищурил холодные голубые глаза. Приложив к губам серебристую гармошку, извлек из нее короткие такты (вой ветра, гудок паровоза в калифорнийской прерии, перестук бизоньих копыт).

Второй тоже побрякивал шпорами. Как и у первого, у него были аккуратные усы и острая бородка. Шляпа и дастер – черней печной сажи, а глаза скрывали темные стекла очков. Он поставил на паркет грузно хрустнувший, звякнувший докторский саквояж.

– Господин Рыбак! – прищурился Поэт. – Господин Шутник!

– Люблю этих парней, – промурлыкал Драже. – В них есть стиль.

Рыбак (зола) и Шутник (сажа) в знак приветствия приложили затянутые перчаточной кожей (серой и черной соответственно) пальцы к полям шляп.

Третий из вошедших еще не имел чести быть представленным Собранию. Это был очень загорелый человек средних лет, в темном костюме и узком галстуке. В петлицу пиджака у него была вставлена пурпурного оттенка лилия. Незнакомец с достоинством наклонил голову, обозначая поклон.

– Господа, – Рыбак повернулся к незнакомцу. – Перед вами тот, кого мы так долго искали.

– Тот, господа, – добавил Шутник. – У кого есть Решение. Прошу любить и жаловать.

Незнакомец вежливо улыбнулся. Некоторые из присутствующих с удивлением заметили, что лилия в его петлице в этот момент окрасилась из пурпура в ультрамарин. Он выступил вперед.

– Рад знакомству, господа, – сказал он твердым, с хрипотцой голосом. – Мое имя Иван Мичурин.

Лилия в его петлице вдруг смущенно сжалась в бутон. А вновь раскрыв лепестки, из ультрамариновой превратилась в яично-желтую, солнечную.

2. Прививка сеянца

(«Дриады» прорывают фронт)

Едва в щелях настила забрезжил рассвет, поручик Ромашов поднялся с неудобного ложа (шинель, расстеленная поверх пустых снарядных ящиков). Стал, ежась от утренней прохладцы, натягивать сапоги. Всю ночь накануне он не смыкал глаз – по крыше блиндажа барабанил проливной, тропически сильный дождь с градом, перекрывавший даже пулеметную дробь и артиллерийскую канонаду. До рассвета эскадра «скатов» гнала с Вислы дождевые тучи, на случай, если германцы попытаются затемно прорвать линию отчаянным рывком, применив фосген.

Ромашов взял со стола портупею, скользнул взглядом по припорошенной осыпавшейся с потолка землей обложке «Нивы» (двухнедельной давности, все недосуг было раскрыть):

…первая вступительная речь Мич…

…указом назначенный на пост премьер…

…начал со слов: У меня есть мечта…

Пристегнув шашку и кобуру, Ромашов поправил зацепившийся за портупейные ремни шнурок с сигнальным свистком, надел фуражку. Придерживая ножны, выбрался по скользким ступеням наружу.

По стенке траншеи выстраивалась, торопливо вполголоса читая молитву, охая и кряхтя спросонья, простуженно шмыгая и смачно харкая, хрипло ругаясь, кляня погоду, злой век и немца, длинная шеренга людей. Порыкивали, прохаживаясь вдоль строя, унтера. Скрипели свинчиваемые с фляжек крышки, бряцала натягиваемая через голову сбруя амуниции. Неверный алый свет восхода окрасил алым стальные шлемы и нацелившийся в небо кривой частокол штыков.

Поручик пошел мимо роты, рывком прикладывая руку к козырьку в ответ на приветствия, щурясь на пунцовое зарево рассвета. Под ногами чавкала и хлюпала густо-охристая грязь, облепляла голенища, утяжеляя шаг. Ветер холодил щеки, забирался под башлык и мурашками разбегался по спине. Гнал клочья туч обратно к Висле, хлопал выцветшим триколором над бруствером. Высоко в небе, расправив паруса крыльев, чертя по воздуху завитком тонкого хвоста, пуская с рогов короткие электрические разряды, за линию фронта возвращался одинокий «скат».

Рассвет не успел толком забрезжить, а горизонт укутался, как плащом от утреннего озноба, мутным туманом, надежно скрыв алую теплынь. Фронт погрузился в сумерки.

На пересечении земляных ходов стояла группа офицеров с раскрытыми планшетами. Среди серых пехотных шинелей выделялся белым шарфом и комбинезоном из потертой рыжей кожи прапорщик Фомич из приданного батальону разведывательного инс-сквадрона. Он был без шлема, темные волосы взъерошены, говорил торопливо, тыкал пальцем в карту, отмечая огневые точки. Едва капитан закончил краткий брифинг (предстоящее дело в подробностях успели обсудить накануне), Фомич протиснулся к Ромашову, сияя по-штатски беззаботной румяностью и озорно блестя левым глазом (правый скрывала пиратская повязка из черного шелка).

– Сашка, чегт! – сильно грассируя, воскликнул он. – Полжизни за папигосу!

– Никак, Олег, свои лафермовские потерял? – Ромашов извлек из кармана шинели серебряный портсигар.

Со вкусом задымили. Фомич стал азартно пересказывать ход проведенной затемно рекогносцировки (у него выходило «геконносцивовка»). Под прикрытием ливня, подгоняемого благословенными «скатами», дошли до самых проволочных заграждений, но немец ответил кучным пулеметным огнем, пришлось повернуть. Потерь, слава Богу, никаких. Вот только шлем потерял, седельную сумку осколками покрошило, а с ней фляжку шнапса (чегт с ней! Еще натгофейничаем!), и последнюю пару пачек лафермовского «Медка» (попгобуй тепегь достать!)

– А Зойка моя! – пыхтя папиросой, Фомич махнул за бруствер, в сторону обугленных руин, где размещались батарея, временный лазарет и полевая кухня. – Дуга пгокгятая! Как фгиц жахнул – сгазу упеглась всеми шестью и ни в какую впегед, можешь себе пгедставить?! Не была б такая тгусливая твагь – давно бы до самого Бисмагка добгался!

Ромашов усмехнулся, вглядываясь в почерневшие развалины. Привязанная к покосившемуся телеграфному столбу «Зойка» Фомича, паслась, привычно мимикрируя под окружающий ландшафт, порой демаскируясь радужным разводом перепончатого крыла.

– Всякий раз поражаюсь, как находить ее умудряешься! До чего неприметная креатура!

– Дело пгивычки.

Фомич равнодушно махнул рукой, не желая даже смотреть в сторону трусливой креатуры, своим паникерством помешавшей ему пробиться с его инссквадроном сквозь линию фронта и далее – до Берлина – чтобы лично взять в плен Бисмарка. Легендарного Стального Старца, Безумного Стратега, чье износившееся столетнее тело, если верить «Ниве», было слито с дизельмехом на одной из циклопических «фабрик смерти» Байериш Моторен Верке.

– Ну, пора, – жадно затянувшись напоследок, Ромашов похлопал товарища по плечу.

– С Богом, Саша!

Втоптали папиросы в хлюпающую желтую грязь. Обнявшись, разошлись – Ромашов к своей роте, Фомич – в расположение разведчиков за вторым эшелоном.

* * *

Ромашов ловит взгляды солдат – усталые бывалых фронтовиков и унтеров, тревожные молодого пополнения. Нет в этих лицах казенного патриотизма плакатов, где герой Козьма Крючков шашкой побивает германскую «поркупину», из люков которой тараканами расползаются злобные усатые человечки (в самом жирном и самом усатом легко узнать кайзера Вильгельма). Нет в этих лицах жертвенной отрешенности иконных ликов. Есть только бесконечная усталость, тревога за будущую атаку. Да еще (и такие взгляды Ромашову ближе всего, таков и его взгляд) лихорадочный блеск подступающего азарта схватки.

А горизонт с тылов затянут густой мглой. Зеленоватой, мутной, полной низкого комариного жужжания, треска и тошнотворного причавкивания, причмокивания.

Наступают «Дриады». Вот уже можно различить головной дендроход – тяжело, с хрупающим треском, переваливает по бревенчатым настилам через траншеи. Прет вперед, в облаках зеленых испарений. Ходовая часть плющит землю громадным лоснящимся слизнем. На ней сидит, цепляясь за проволочные ванты, расхристанный дендротех, «садовод», в пропитанном зеленым соком комбинезоне, в мятом кепи набекрень. Он весел и пьян тем духом, что испускает его питомец, машет грязной рукавицей примолкшей в траншеях пехоте. Орет, перекрывая хлюпанье, треск и комариный зуд:

– Чего пригорюнилась, царица полей?! Следовай за мной кайзера жарить, ети душу мать через перее.

Окончание фразы уплывает в зеленом тумане, заглушается треском и хлюпаньем.

– Га-а-а! – разносится по траншее.

Ромашов и сам невольно улыбается. Тотчас хмурится, продолжает нервно теребить свисток на шнурке.

«Дриады» идут одна за другой, распространяя окрест испарения, сладкий запах древесного сока. Покачивают резными листьями венчающие их плюмажи «боевых крон». С прищелкиванием, с посвистом вьют кольца хватательные щупы, покачиваются, скрипя, толстые стебли, беззвучно распахивают пасти ловушки- «мухоловки», обрамленные мириадами шипов, отороченные пестрыми усиками.

Подступают в сумраке к проволочным заграждениям, со скрежетом, лязгом рвут их, цепляют щупами, тянут, жгут вязкой шипящей кислотой…

Немцы из своих траншей отвечают им – частым треском маузерок, раскатистым тарахтением максимов, визгом гатлинговских многостволок. Ухают на той стороне тяжелые орудия. Распускаются черно-алые цветы взрывов, свистят осколки, секут «ничейную землю», изрытую воронками, усеянную сгнившими телами, оплетенную рядами колючей проволоки – бесконечное, от горизонта до горизонта – болото липкой бурой грязи, прорезанное линиями траншей.

Оскальзываясь, капитан первым вылезает на бруствер, с хищным лязгом выводит из ножен шашку.

Ромашов, краем глаза видя, как крестится, сжимая в левой трехлинейку, бородатый унтер с озверелым испитым лицом, закладывает сигнальный свисток в рот, поудобнее перехватывает рукоять нагана.

Капитан, целя острием клинка на грохочущий разрывами ад впереди (сквозь какофонию звуков привычное ухо выделяет характерное жужжание и рокот выступающих к контратаке немецких дизельмехов):

– За-а-а веру! За царя-я-я! За отечество!

Жадным-жадным, долгим-долгим вдохом набрав в легкие воздуха.

– Ура-а-а!

…Ромашов всем дыханием, от грудины, дует в свисток. Пронзительная трель забивает уши, он карабкается по брустверу, оскальзываясь сапогами, продолжает свистеть, бежит навстречу разрывам, сжимая наган, и свистит, но свист перекрывает громовое, как неудержимый штормовой шквал:

– РААААААА!!!

Его обгоняют серые шинели, штыками вперед, скользя и спотыкаясь в буром месиве, утопая по голенища, вперед! Через выбоины и воронки, заполненные водой, через истлевшие тела своих и немцев, месяцами лежавшие на «ничейной земле», вперед! Сквозь клочья колючей проволоки, в дрожащем свете взрывов и сигнальных ракет, вперед!

«Дриаду» впереди разносит в клочья прямым попаданием, во все стороны летят брызги ядовитой кислоты, опаляют атакующую пехоту, жгут шинельное сукно, жгут сталь «адрианок». Кто-то протяжно визжит, свистят осколки, ухает разрыв за спиной, барабанят по лопаткам комья земли, но все перекрывает шквальное «ура-а-а-а!!»

Дизельмех выныривает из клубов дыма. Покрытый сетями царапин и густой копотью, усеянный заклепками, неповоротливый и величавый. Из высоких труб валит пар, визжат и скрипят сочленения несущих опор. На поцарапанной лобовой броне чернеют кресты и готической клинописью выбито: gott mit uns. По бокам его пехотинцы прикрытия в касках с шишаками и газовых масках. На смотровых линзах пляшут блики пламени. Ревут «гатлинги», щедро сея свинцом, срезая передовую линию атакующих.

Ромашов выплевывает свисток, бьет из нагана в упор, пока за треском выстрелов не следует серия холостых щелчков. Выхватывает шашку – германец подступается, делает неловкий выпад широким штыковым лезвием – Ромашов рубит наотмашь по тупоносой личине газмаски, похожей на свиную морду, по линзам, в которых пляшет огонь. По всей передовой кипит рукопашная, в ход идут уже не винтовки с револьверами, а страшное оружие траншейной войны – заточенные саперные лопатки, топоры и охотничьи ножи, самодельные палицы, дубинки с гвоздями, разбойничьи кистени…

А высоко-высоко, выше свинцовых туч, грядет небесная схватка. С запада на восток плывут в потоках ветра китовые туши цеппелинов, вокруг них мелкой рыбешкой снуют, стрекочут аэропланы-этажерки с черными крестами. Им навстречу, с востока, маша широкими крылами, перекатывая бугры мышц под натянутой кожей фюзеляжей, ловя ветер перепончатыми гребнями хвостового оперения, идут клинья «аспидов» и «триглавов». В кабине головного, кроваво-красного «триглава», вцепившись в штурвал жилистыми руками, глядя сквозь прозрачную мембрану обтекателя горящими глазами, сидит тот, кто в другом месте и в другой жизни носил прозвище Снегирь – воплощенные ярость и возмездие, призрак, карающая длань. Вернулся в родную стихию, счастлив, улыбается.

3. Копулировка в расщеп

(Город-сад)

В те дни в кинотеатрах перед началом фильма крутили новостную хронику.

Смотрели на Мичурина, выступающего с балкона парламента, его знаменитый жест – выставленный вверх большой палец: «Мы растем!» – всякий раз темный кинозал, утопающий в клубах табачного дыма, откликался шумом. Отпускные военные и их подруги выставляли пальцы, откликаясь на призыв экранного премьера, кричали, по проходу катились рассыпанные из кулька светящиеся горошины плямгама.

На экране инс-сквадроны Имперского Роя сменялись «тритонами» и «октопусами» Океанской Армады. По брусчатке чужих площадей, по оплетенным алыми плетями Х-плюща и залитыми термопеной «фабрикам смерти» ползли массивные «дриады» и «сатиры». Дымили, конвульсивно дергая опорами, заваленные набок дизельмехи. Энвер-Паша подписывал капитуляцию, горные егеря цепляли триколор к минарету Святой Софии. Небритые и исхудавшие солдаты Deutsches Heer и kaiserliche und königliche Armee пылили по дорогам Европы, конвоируемые верховыми казаками. Офицеры-разведчики демонстрировали «Аларих», недостроенный сухопутный дредноут, захваченный в одном из мюнхенских заводских цехов. Улыбался с экрана георгиевский кавалер, чернокожий авиатор Марсель Пля, участвовавший в атаке на германскую воздушную крепость – цеппелин «Барбаросса». Из кабины своего «триглава» махал рукой ас Нестеров, в небе над Берлином доведший личный боевой счет до двух сотен.

Петр Ромашов, глядя на эти кадры, мрачнел, думал про себя: не успел…

Он гордился, не мог не гордиться, новеньким зеленым мундиром, двумя серебристыми звездочками на погонах, изумрудным ромбом выпускника Лесного Училища. Но во внутреннем кармане лежало предписание, жгло огнем, а увольнительной оставались только сутки.

Думал: не успел к драке, не успел к войне, на которой должен был быть вместе с героями, что улыбались с экрана. Где-то там – отец, комендант городка Зальцбург, родины Моцарта, думая о котором всякий раз представляешь почему-то шоколадных зайцев. Где-то там солдаты империи пытаются совладать с последними очагами сопротивления.

А его направляют в глубокий тыл, в самое сердце страны, в один из бесчисленных лесохозов. Взращивать вдали от грохота передовой, в тенистой тишине Леса, оружие победы.

Они вышли из кинотеатра. Прогуливаясь, пошли вниз к Москве-реке, под часто переплетенными ветвями, пропускающими косые желтые лучи. Мимо зеркальных кубов теплиц и обросших моноформой старых зданий. Навстречу ползли дендробусы, жужжали пчелы, пахло пыльцой и древесным соком.

У лоточника в белом переднике Ромашов взял две хони-мелони. Невесомые нитяные шары ядовитооранжевого цвета, с освежающим дынным вкусом и тягучей медовой сладостью тающие на языке. Они очень нравились Вике, Ромашову казались приторными.

Надо, наконец, сказать, подумал он. Набраться храбрости и сказать. Но, черт побери, как? Я не очень- то хорош по этой части. Совсем нехорош. Это тебе не практика на дендроферме, месяц по колено в гумусе, не снимая респиратора. Это не качаться на головокружительной высоте, таща за трос товарища, в полном ядовитыми испарениями стволе фид-экстрактора. Это не взбесившего гидралиска усмирять. Это любовь. А в кармане – предписание.

– Определились с назначением, – сказал он.

Вика ухватила губами кусочек ярко-оранжевого шара, поверх него поглядела на Ромашова:

– И?

– Енисейский Эл-массив.

Сейчас она мысленно представит карту, а потом скажет «это далеко». А я спрошу «ты будешь мне писать?», а она скажет что-то вроде «Знаешь, Петя…»

Вика ничего не сказала. Щипая хони-мелони, шла рядом, аккуратно переступая каблучками по губчатому биопастовому спуску.

– Знаешь, там. – начал было Ромашов.

Что собственно там, подумал он. Там расстояния измеряются днями пути на скорпдроне, там до края горизонта раскинулось зеленое море Леса. Дальние кордоны, каждый день одни и те же лица, график подкормки, замеры годовых колец. Все заняты Большим важным делом, но – рутина, страшная скука, гарнизонное уныние.

– Интересно, там хорошая библиотека? – спросила она.

Ромашов посмотрел на нее, попытался прочитать смысл сказанного по ясным голубым глазам.

– Если нет, – продолжала Вика. – С моими запросами ты, Ромашов, знаком. Если там плохая библиотека, то придется нам тащить за собой целый дри-караван с книжками.

– Ты хочешь сказать…?

Она улыбнулась:

– Хочу сказать, я давно жду, когда скажешь ты!

– Но я не знал, как… В смысле, Вика…

Ну что за дурак, подумал он.

– Лейтенант Ромашов… вы Лесничий или нет?! – она остановилась, строго нахмурилась. – Что за мямля? Наберитесь, наконец, храбрости!

– Вика. Ты за меня выйдешь?

Она просто кивнула.

Ромашов некоторое время смотрел на нее. Притянул к себе, крепко обнял, зарываясь носом в душистые волосы цвета льна.

Сцепившись пальцами, они пошли дальше по набережной. Птицы в высоких кронах пели очень громко, заливались на разные голоса, будто хотели перекричать друг друга.

4. Срастание привоя

(Письмо оксфордскому профессору)

Начало тридцатых, Северный Оксфорд, патриархальная обитель университетской профессуры. Островок тишины посреди сотрясаемой прикладным дарвинизмом Империи. Длинный серый дом с маленькими окошками, под высокой шиферной крышей – Нортмур- Роуд, 20.

В семь утра профессора ксеноботаники Джона будит дребезжащая трель будильника. Решив, что побреется после мессы, он надевает халат и идет будить мальчиков. Спотыкается об игрушечный стимход. Джон не любит стимходов – шумны, грязны, а длинные ленты рельс, избороздившие Британию, так уродуют с детства любимые им провинциальные пейзажи. Разбудив мальчиков, он облачается во фланелевые брюки и твидовый пиджак, выкатывает из гаража велосипед и вместе с ребятами едет в город, по тихим пустым улочкам, под сенью развесистых вишен, до церкви Св. Алоизия. По возвращении домой – завтрак. Горничная в наколке подает яичницу и сосиски, профессор листает газету. Ворчит себе под нос: «снова эти русские».

Затем идет в кабинет, растапливает печку. Забросив побольше угля (новомодных мукостермов, работающих на опилках, он не признает), идет бриться. Внизу звонят в дверь, открывает супруга, зовет его. Джон сбегает вниз с намыленной щекой. Пришел почтальон.

Взяв письма, начинает разбирать их за столом в кабинете, но вспоминает, что забыл побриться. Покончив с бритьем, сунув в портфель магистерскую мантию и конспекты, выкатывает велосипед и едет на лекции. Джон никогда не опаздывает. Лекцию начинает точно в тот момент, когда на колокольне Мертон-Колледжа гулким басом бьет одиннадцать.

После лекций он возвращается домой, едва садится за машинку «хаммонд» – супруга звонит в колокольчик, созывая домочадцев к ланчу. После ланча профессор спускается в сад, посмотреть на бобы. Покусывая трубку, размышляет, не пустить ли остатки теннисной площадки под огород, смотрит, как жена кормит волнистых попугайчиков и канареек в вольере у дома.

Профессор вновь в седле велосипеда, едет в город, на собрание факультета. Обсуждается рутина: даты экзаменов, детали учебного курса, вопросы финансирования. Возвращается домой, чтобы поспеть к вечернему чаю. После чая едет на другой конец города, в Бейлиол-Колледж, где проходят заседания клуба Inklings. Университетские преподаватели собираются вечерами, чтобы читать исландские саги. Спустя час они решают, что можно остановиться, откупоривают бутылку виски и принимаются за обсуждение. Потом Джон читает стихотворный экспромт про одного из членов факультета ксеноботаники.

К тому времени, как Джон возвращается домой, все домочадцы, жена, дочка и мальчики, и горничная, и даже попугайчики в саду – спят. Осторожно ступая в темноте, Джон наощупь добирается до кабинета. Досадливо кривится, когда под каблуком трещит стим- ход. Он растапливает печку и берется, наконец, за отложенную корреспонденцию.

Один из конвертов озадачивает его обратным адресом.

На нем значится: «Москва, Кремль». С подстегиваемой любопытством торопливостью Джон вскрывает его ножом для бумаг, выполненным в форме рыцарского меча.

– Хм-м-м! – говорит профессор, скользя взглядом по первым строчкам:

«Дорогой друг!

Не сочтите за фамильярность, но позвольте обращаться к вам именно так. Это письмо я адресую вам как частное лицо, не обремененное грузом титулов и званий. Но как коллега – коллеге, как пожилой уже человек, счастливец, всю жизнь посвятивший любимому делу – выращиванию растений, я пишу человеку, делом своей жизни избравшему изучение растений.

Дорогой Друг! С вашей статьей я познакомился благодаря своему секретарю. Эта самоотверженная женщина ежедневно просматривает множество свежих публикаций в мировой прессе, касающихся того важного (убежден, что вы разделяете это мнение) дела, которым мы заняты.

Так мне выпало удовольствие прочитать вашу критическую статью, озаглавленную «Багровое око». Признаюсь, меня немного озадачило ее название, которое, я уверен, является плодом воображения газетчиков, коих целью (этот сорт людей везде одинаков, поверьте) является жажда сенсаций и шумихи, а инструментом – громкость слов при всяком отсутствии чувства меры. Уже зная и успев полюбить по предыдущим публикациям присущие вам стиль и остроумие, я уверен, что исходное (ваше!) название куда точнее передавало суть статьи.

Вы с прискорбием отмечаете, что Россия, некогда оплот самодержавия, страна глубоких культурных традиций, свернула на «левый путь» и погрязает «в анархии и геноложестве».

Позвольте не согласиться с вами! Я, будучи, как многие в нашей профессии (надеюсь, вас не обижает такое обобщение прикладной селекции и теоретической ксеноботаники, позвольте старику потешить самолюбие), интуитивным консерватором, человеком старой формации, в значительной степени разделяю ваши взгляды на ход исторического процесса.

Но дорогой друг! Столь живописно и мастерски нарисованные вами «полчища креатур-орков, торжество пробудившихся ото сна пещерных троллей, сонмы паучьих тварей»?

«Негласный ежечасный надзор государства за своим народом, надзор всех и каждого – друг за другом, прогрессирующая паранойя развращенной восточной деспотии»?!

Я простой читатель, мне не следует советовать творцу, как писать, тем более, я уверен, будучи интеллигентным человеком, вы не претендуете на звание эдакого оракула истины. Все же ваш очерк оставил по себе гнетущее впечатление. И прежде всего потому, что речь в нем идет о дорогой моему сердцу стране. О месте, которое я называю домом, о моей родине.

Я не хотел бы вступать с вами в спор. Как вы знаете, я пожилой человек, и моя супруга и подговариваемая ей секретарша постоянно запрещают мне излишние волнения, отговаривают от встреч с молодежью и диспутов, тщательно отбирают корреспонденцию. О, эти женщины. (вот где она, дорогой мой профессор, – истинная деспотия! Вот где истинное Багровое око! Шучу, конечно же)

Я хочу предложить вам не диспут, нет. Но от всего сердца, как коллега коллеге, дружески: приезжайте к нам, в Россию! Вы сами сможете убедиться, насколько далека теперешняя жизнь в стране от того фантастического (впрочем, весьма мастерски воплощенного) художественного образа, который вы представили на суд британских читателей посредством «Таймс». Приезжайте к нам, Джон!

Мы хотим воплотить в жизнь нашу мечту. Мы возделываем наш сад. Что из этого получается уже сейчас – вы можете увидеть своими глазами.

С глубоким уважением и дружеским расположением,

Иван Мичурин»

«Эти русские!» бормочет Джон.

Более всего в письме его поражает, что написано оно на грамматически и лексически выверенном среднеанглийском. Не считая общества Inklings, мало кто знает, что к сфере интересов профессора ксеноботаники относятся лингвистика и изящная словесность, в «Таймс» он пишет под псевдонимом T. Bombadil.

Джон тянет из стопки на краю стола одну из старых экзаменационных работ и задумчиво чертит пером на чистом обороте листа.

Интересно, думает он, какая там теперь погода?

Покусывая трубку, он неторопливо выводит каллиграфическим почерком:

Для поездки в Россию:

1) Зонт?

5. Вегетация

(Осень в Ялте)

Они стояли у перил открытой балюстрады, широко расставив ноги, руки заложив за спину. Смотрели на море так, как смотрят через прорезь прицела.

– Ненавижу Ялту осенью, – сказал г-н Шутник.

– Категорически согласен, – сказал г-н Рыбак.

Черноморские волны, шипя, рассыпаясь клочковатой пеной, накатывали на галечный пляж. Пронзительно и тоскливо покрикивали чайки, точками парившие на горизонте. Было промозгло и холодно, временами налетал порывистый ветер, и тяжело хлопали полы пальто, черного как сажа, и серого как зола. Оба придерживали норовившие слететь шляпы.

– Думаешь, успеет?

– Всегда успевал.

– Нескладная выходит история, а? Последний из династии. И наследников нет.

– Проклятье на них, слыхал?

– Не верю в проклятья.

– Еще бы!

– Все равно жалко… Лишь бы он успел!

– Ждем…

На балюстраде появился еще один человек. Лысый, с багровыми щеками, в зеленом мундире генерала Лесной Охраны. Утирая взмокший лоб платком, подошел. Цепляя мясистыми пальцами крючки высокого, расшитого золотыми дубовыми листьями ворота, просипел:

– Нет ли вестей?

– Ждем, – повторил Шутник.

– Ну, где же он, где, – тихо, одними губами бормотал генерал, щурясь на горизонт. – Господи, что же так долго?

Рыбак принялся раскуривать сигару.

Они стояли на ветру, смотрели на море и ждали.

Рыбак думал об исполинских стальных китах стим- круизеров, рассекающих толщу воды, мерцающих в тумане цветными огнями, играет чарльстон, стюарды в белом разносят шампанское.

Шутник думал о том, как хорошо, будь теперь август, гулять по этой балюстраде с красивой женщиной под кружевным зонтиком, и под ногами шелестят сброшенные бризом листья магнолий, а следом семенит, потявкивая, маленькая собачка.

А лысый генерал думал о том, что теперь нужно чудо. Только чудо поможет. Только бы он успел.

Мудрый наставник, учитель, как называли его и взрослые и дети: «наш дедушка Ваня», слова которого золотыми буквами выбиты на постаментах памятников, выложены живыми цветами, выстрижены из самшита, сплетены из лиан: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача!»

Только бы он успел, ведь помощь его так необходима теперь.

* * *

Пузатый и важный, с имперским гербами на латуни защитных пластин, «октопус» приводнился, надежно вцепившись в стальные причальные столбы щупальцами, развел защитные мембраны и вывел сходни. Пассажиры спускались на твердую землю, осторожно ступая затекшими ногами, после духоты салона с жадностью глотали прохладу черноморской осени.

Мичурин торопливо шел впереди. За ним следовал личный референт, ассистенты, охранники и непременные «особые консультанты». Среди последних в свите был штабс-капитан Алексей Петрович Ромашов. Это был сын того самого лейтенанта Лесной Охраны Ромашова, героически погибшего в первые же дни Енисейской катастрофы, ценой своей жизни остановившего наступающий на Лес огненный вал.

После перелета Ромашова мутило, мир плыл перед глазами, мраморные ступени резиденции уплывали из-под ног. Пытался вернуть контроль над непослушным телом, но остаточные симптомы «синдрома Ионы» превращали все в морок, в цепочку смутных бредовых картин. Борясь с тошнотой, он благодарил судьбу, что его роль в происходящем была номинальной, наблюдательской.

Его попадание в мичуринскую свиту было знаком отличия, одной из наград за участие в операции «Фонтан». Едва вернувшись из Гватемалы, он получил перевод. Раньше, когда знакомые спрашивали о работе, он отшучивался: «разговариваю с цветами». Эта «почти шутка» всегда работала. Собеседники – люди занятые, серьезные – «настоящие» флористы, почвенники, компостеджеры, офицеры-лесники, дендроинженеры – рассеяно улыбались, деликатно меняли тему разговора. Теперь его первым делом спрашивали – «вы действительно работаете с…?», и обрывали себя на полуслове, с пониманием прикрыв глаза, кивали, как бы уже ощущая жар сияния государственности, привкус интригующей секретности. Он грустно улыбался в ответ, зная, что долго эта его причастность-к-сферам не продлится.

Пси-флористу с «синдромом Ионы» нечего делать рядом с таким человеком, как Мичурин. Работа с ним – постоянные полеты, стремительные блошиные скачки по одной шестой части суши, из одного угла Империи в другой. Ромашов понимал это и, едва получив результаты тестов, отмеченные роковым красным штампом, подал рапорт лично премьеру. «Дедушка Ваня» вызвал его к себе, предложил домашней рябиновки, игнорируя всяческие субординационные формальности, пытался успокоить, мол, не волнуйся, и от этой напасти придумаем лекарство. Но даже он не мог ничего сделать. Пока не мог.

И вот, уже лелея невеселые мысли о новом назначении, Ромашов принужден был участвовать в этом, возможно последнем их совместном перелете. Из Москвы в Ливадию, по экстренному вызову. Код «Бегония». Значит – прямая угроза Династии.

Сумрачные покои резиденции, аскетический интерьер, суета людей в белых халатах. Он представлял себе это место совсем другим: блистающий дворец, зеркальный паркет, золото люстр и канделябров, ростовые портреты маслом.

Мичурин, собранный, сосредоточенный, отдавал команды ассистентам, они носились вокруг. Ромашов стоял у стены, стараясь только никому не мешать, согласно уставу, ожидая, когда позовут. В его услугах на этот раз не нуждались. Не та ситуация. Для текущей ситуации еще не ввели в Устав пси-спецов подходящих пунктов.

Он встречал взгляды таких же, как и он сам, выстроившихся вдоль стен, желающих чем-то помочь, но вынужденных только наблюдать. Только верить в опыт и интуицию Дедушки Вани. И они делали это единственное, что могли – верили, что все разрешится благополучно.

Ассистенты суетились вокруг большой постели, на разметанных простынях лежал человек – тщедушное тело в пропитанной потом рубахе. Обтянутое восковой кожей лицо, провалы глазниц, темная трещина рта. Он тяжело, с присвистом дышал. В лице его не было ничего общего с парадным портретом. Его невозможно было узнать. И он был совершенно чужой, какой-то ненастоящий. Внутри у Ромашова ничего не шевелилось, не было даже жалости, потому что жалость всегда предполагает элемент отождествления, но невозможно ассоциировать себя с этой изломанной человеческой куклой. Восковым манекеном, даже тяжелое дыхание которого казалось делом рук невидимого фокусника, спрятавшегося за ворохом простыней.

Мичурин поднял шприц, пощелкивая пальцем по ампуле, глядя на просвет. Внутри была густая, горчичного цвета жидкость, на фоне окна заигравшая янтарными и опаловыми искрами.

«Я разговариваю с цветами…»

«Начало новой жизни., – говорило Ромашову то, что рвалось из плена стеклянной ампулы, – … вот что я такое. Мы сольемся воедино, положив начало чему-то новому. Это как любовь. Раньше был он, и было «я». Теперь будет что-то новое, прекрасное, о чем я не имею никакого представления. Но я тороплю этот миг благословенного забвения. Все мы умираем еженощно, просыпаясь с утра другими. Обновленными. Перерожденными. Вчерашнего меня уже нет. Есть только я – сейчас, я – сегодня…»

Мичурин склонился над умирающим. Щелкнул поршень. Горчичная муть с янтарными искрами, скользнув по тонкой игле, вошла в вену, смешалась со скверной, отравленной болезнью кровью, растворилась в ней, давая начало чему-то новому, небывалому и прекрасному.

Потом они стояли на балюстраде, смотрели на море и курили. Мичурин угощал всех собственным табаком. Там были двое типов с неподвижными лицами, один в черном, другой в сером. Был лысый генерал, на малиновом лице которого блуждала по- детски счастливая улыбка. Докурив, попрощались с местными, пошли к дремлющему у причала «октопусу». Теперь Ромашов думал только о предстоящей пытке перелета. Скоро будет покончено и с этим, думал он. Дедушка Ваня обязательно найдет средство. Если уж он смог спасти этого несчастного, оказавшегося на самом краю! Что в сравнении с этим чудом – синдром Ионы? Чепуха, справимся.

* * *

В следующий раз Ромашов увидел его «вживую» много лет спустя.

От старого и очень близкого друга он получил опечатанные тройным грифом сведения: в Третьей Венерианской предполагается расширенный штат пси-флористов. Он счел это шансом. Своим главным, единственным и, скорее всего, последним. Долгая череда обследований, тестов, предварительных тренировок, бессонные ночи, расшатанные нервы, перегрузки. У него получилось.

Он стоял на краю обширного поля, слушая последние инструкции человека в очках-велосипеде, имени которого Ромашову не полагалось знать даже с его высочайшим допуском, которого он знал лишь как «господина Калугу». Впереди высился титанический силуэт биокорабля, распространявший вокруг себя волны тепла. Включились динамики по всему периметру, взревели духовыми, загудели струнными, зазвенели литаврами, хор загремел:

Блестя листвой, лианами бичуя,

Пойдут «Дриады» в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет премьер Мичурин,

И первый маршал в бой нас поведет.

Государь, которого Ромашов не смог узнать тогда на скомканных простынях, стоял на трибуне среди зелени фуражек и золота погон. Первый в ряду тех, кто олицетворял собой новою эпоху. Ничем не напоминающий теперь ту сломанную куклу. Совсем другой. Перерожденный.

Парадная «коробка» миновала трибуну в блеске стали и трепете знаменного шелка. Священники покинули стартовую, сияя торжественными облачениями, вернулись к трибунам. Дендротехи повели к грузовым шлюзам чавкающие ходовой, свернутые «по мирке» бутоны «тополей» и «кипарисов».

Лесхозов труд и плод креатур-фидов

Хранить, беречь любой из нас готов

Ударной силой «Айсидов» и «Гридов»

И быстротой и натиском шипов!

Бионавты пошли к кораблю, напоследок с жадностью втягивая ноздрями теплый земной воздух. Солнце мерцало на золотистых, глянцевито-блестящих комбинезонах с воротниками под горло, на черных забралах гермошлемов в их руках.

Государь махал с трибуны, провожая их в путь. Махал техникам и инженерам, военным и ученым, махал Ромашову и его деду, стоящему среди блистающих орденами генералов, махал своему народу, приветствовал всех. Он распустился – прекраснейший из цветов своей страны, первый среди равных! Осенял отправляющихся в путь бионавтов тонкой оливковой ладонью. В больших глазах его горело солнечное пламя, искрилось расплавленное золото. Обрамляющий тонкое красивое лицо веер лепестков цвел на три оттенка. Снежно-белый, как наши бескрайние снега – как вызов, мы зарастим их нашими садами! Лазорево-синий, как наше бескрайнее небо – мы заселим его, заполним его стремительными эскадрами биокораблей! Алый, как кровь, пролитая за нашу землю отцами и дедами – они навсегда в нашей памяти. Они – наши корни.

Софья Ролдугина

Ампутация

За четыре месяца Эве осточертели две вещи. Во- первых, вопрос:

– Мэм, вы не передумали?

Как будто она могла.

А во-вторых – скользкое чувство в груди. Там постоянно что-то ворочалось, живое, теплое и жадное.

«Боже, оно как паразит».

– Нет. Я уверена.

Доктор Нефилим был прекрасным хирургом. Таких немного осталось – большую часть работы давно выполняли про-манипуляторы. Однако некоторые операции до сих пор мог провести лишь человек.

К сожалению.

На взгляд Эвы, ей сейчас нужнее была нерассуждающая исполнительность автомата, а не гуманность.

– Знаете, мэм, многие живут с этим. Нужно только привыкнуть.

Все хирурги «Рубедо» неплохие психологи. По условиям клиники у них как на подбор бархатные голоса с доверительной интонацией и приятная, располагающая внешность; у кого-то искусственная, у кого-то, как у доктора Нефилима – природная. Эва научилась различать, пока общалась с Лилит.

– Не хочу привыкать.

Эва уставилась в потолок. Пока горел только один контур, и в гладких панелях она могла видеть свое отражение. На взгляд – обычная молодая женщина, без эстет-пластики и имплантатов, здоровая, цвет лица приятный даже в синеватом освещении операционной. И не скажешь, что внутри сидит дрянь, которая отжирает каждый день по кусочку, поганит кровь.

– Что ж, это ваше право, – согласился доктор и сделал знак кому-то там, за стеклом. – Начинаем. Эва, надеюсь, вы помните о побочных эффектах?

– Фантомные воспоминания? Да, конечно. Я же подписывала отказ от претензий.

Скользкий комок в груди шевельнулся, как будто предчувствовал что-то, и начал низко вибрировать. Ощущение было смутно похоже на беззвучный надрывный крик.

– Прекрасно, – кивнул он, и в этот момент запястье у Эвы слегка защипало – в вену начало поступать лекарство. – Когда вы проснетесь, то уже ничего не будете чувствовать. А теперь просто закройте глаза.

Она не успела – взгляд заволокло пеленой.

Существо под ребрами вопило так, что закладывало уши.

…Тогда Эва не сразу различила фальшивую ноту.

– Мы уже решили. Ты будешь ее поручительницей, – сказала Лилит, поглаживая живот. Погода была пасмурной – климат на спутнике поддерживали близкий к естественному, количество солнечных дней строго регламентировалось. Но и тучи, и ясное голубое небо выглядели равно искусственными. – Эдди не против. В конце концов, ты моя единственная подруга. А он может выбрать поручителя, если дозвонится до кого-нибудь из своих. Ох, слушай, я, наверно, должна была сначала с тобой посоветоваться? Ведь это большая ответственность. Тебе придется воспитывать ребенка, если с нами что-то случится.

В первую секунду Эва даже не поняла, о чем идет речь. А когда поняла – шипучий коктейль из радости, гордости и растерянности ударил в голову.

– Я готова. Нет, честно! Не ожидала, но я так рада, честно! Лил, я…

До переключения климат-регуляторов в солнечный режим оставалось еще двое суток, но теперь парк не казался таким серым и выцветшим.

– Конечно, ты справишься, – бледно улыбнулась Лилит, продолжая поглаживать живот. Взгляд у нее слегка расфокусировался, словно она пыталась что-то вспомнить, но никак не могла. – Да и вообще, если подумать, то когда в последний раз ребенка передавали поручителям? Это так, больше формальность. Знак доверия.

«Доверие». «Единственная подруга».

Эти слова уже были как солнце.

– …как вы себя чувствуете, Эва?

– Никак.

Почти правда.

В глазах плавали золотые пятна, но доктора Нефилима она узнала сразу – рыжие волосы, темные глаза, белый комбинезон с ярким пятном ранговой нашивки. Попробовала шевельнуть рукой – пальцы дернулись, и только.

– Болевые ощущения прекратились? – продолжил расспрашивать доктор, одновременно считывая показания с планшета в изголовье кровати. – Да? Хорошо. Что вы можете сказать о Лилит Фоссе?

Некоторое время Эва молчала, прислушиваясь к себе. Память была ясной, как никогда прежде. Только говорить получалось с трудом – анестезия.

– Подруга детства. Воспитывались в одном ювенате… для детей жертв инцидента на Акади, потом были распределены на учебу в Государственный естественнонаучный колледж. Вместе работали в исследовательском центре. После заключения брака с Эдом Фоссе она решила стать домохозяйкой и посвятить себя воспитанию детей.

– Очень хорошо. – По голосу доктора можно было заключить, наоборот, что все страшно плохо. – Как вы в данный момент связаны с Лилит Фоссе?

– Я остаюсь поручительницей ее дочери на случай непредвиденных обстоятельств.

– Какие чувства вы испытываете по этому поводу?

Эва моргнула, привычно ожидая, что сейчас паразит зашевелится под ребрами и начнет вытягивать нервы по одному, пока от боли слезы не потекут. Но в груди была только странная легкость – и пустота.

Расстроенное после операции зрение играло дурные шутки. Лицо доктора Нефилима то вытягивалось гротескно, то начинало светиться, а на кончиках пальцев дрожали серебряные иглы. Эва зажмурилась.

– Никаких.

– Замечательно. Адаптационный период займет некоторое время. А пока спите, Эва. Вы хорошо держитесь.

…Конечно, Эд все время был на работе. Лилит сидела дома одна, аккуратно исполняла указания врача-естественника и злилась. Беременность проходила без осложнений, однако рекомендации оставались прежними – меньше бывать на улице, под ненадежной защитой общего атмосферного щита, тщательно регулировать климат в апартаментах, правильно питаться и избегать сильных впечатлений. Через три месяца такой жизни она готова была на стенку лезть.

Эва заходила почти каждый день – по дороге из лаборатории. Приносила гостинцы, выслушивала поток жалоб, одинаковых каждый раз:

– Мне скучно, так смертельно скучно, никто меня не навещает, все наши пропадают на планете, никто из коллег даже позвонить не может, как будто не работали вместе шесть лет, я никому не нужна, Эд меня не любит.

Потом они смотрели вместе фильмы или сплетничали, и Эва постепенно разубеждала Лилит – нет-нет, Эд тебя любит, коллеги не хотят беспокоить в твоем состоянии, у ребят из ювената своя жизнь, им просто надо напомнить.

Лилит много говорила сама, а слушала только утешения или вопросы о ребенке. Иногда, словно спохватываясь, она начинала расспрашивать Эву об исследованиях или том самом парне с работы, но выглядела при этом так, словно выполняла повинность, а на самом деле ей было не интересно.

«Все будущие матери замкнуты на себе, это нормально, это инстинкты», – Эва понимала и не злилась.

«Вот потом, когда она родит…»

Если и находились общие темы – то лишь прошлое, а веселого там было мало. Родителей, погибших из- за обрушения купола, не помнили ни Лилит, ни Эва; но молчать казалось еще страшней. Словно из-за неловких пауз в разговоре, которые нечем заполнить, рвались невидимые ниточки, и Лилит уплывала все дальше.

Куда-то в семейную жизнь с Эдом и еще не родившейся девочкой, на зеленой планете, где Эве из ювената было не место.

…Адаптация проходила успешно. Через два дня Эва закончила приём лекарств могла уже передвигаться самостоятельно. Серый больничный комбинезон разрешили сменить на индивидуальную одежду. Доставая вещи из ящика хранения, Эва с легким удивлением обнаружила на водолазке брошку из розоватого камня на металлической игле – грубоватая самоделка. Смутно припомнилась какая-то экскурсия на планету, настоящее море и цветная галька под ногами. Вывозить с собой что-либо на спутник было запрещено, но Лилит по- детски спрятала камешек за щекой – красивый, розовый, гладко обкатанный волнами. Потом, на уроке в мастерской, приделала к нему иглу и защелку – и отдала Эве.

«Интересно, это фантомное воспоминание – или настоящее?»

Взвесив украшение в руке, Эва поразмыслила – и отправила его в утилизатор на углу.

Все равно к водолазке брошь не подходила совершенно.

Через некоторое время информатор на руке завибрировал – пришел вызов от доктора Нефилима с просьбой подняться в кабинет на сорок втором ярусе для заключительной беседы. Эва остановилась у зеркала и убрала за ухо прядь волос. У доктора они были такого же редкого рыжеватого оттенка – и тоже, очевидно, естественные. Только у Эвы этот цвет смотрелся простовато, а Нефилиму удивительно подходил.

«Интересно, его принципы позволяют встречаться с бывшими пациентками?» – подумала Эва и прыснула от смеха.

Мысль такого рода была неожиданной, но заманчивой. И, главное, первой за последние полгода, год?

Доктор же выглядел, как обычно. Располагающий к себе, вызывающий симпатию – и отстраненный. Когда Эва вошла, он читал что-то с планшета, но быстро свернул текст и дежурно улыбнулся:

– Рад видеть вас, Эва. Вы не возражаете против небольшой беседы? Это не инициатива клиники, а мой личный интерес. Часть сведений я собираюсь использовать для своего исследования.

– О. И что же за тема у исследования? – Эва, не дожидаясь разрешения, присела напротив.

– Причины, толкающие людей на операции вроде вашей, – туманно пояснил рыжий доктор. Глаза у него блестели, как темное стекло. – Скажите, когда вы стали считать ваше состояние болезненным, ненормальным? Не отвечайте, если вы против того, чтобы ваши слова послужили материалом для исследования.

Эва растерянно потеребила край водолазки. Вопрос показался странным.

– Нет-нет, я не против. Только сложно сформулировать ответ вот так, без подготовки. – нахмурилась она. – Это копилось постепенно. У нас в лаборатории началась большая работа, и я почти не могла выбираться к Лилит. Очень уставала. Она иногда звала меня в гости или на пикник, или фильмы посмотреть. Собраться вместе получалось раз-два в месяц. Я чувствовала себя ужасно виноватой, но Лилит говорила, что все в порядке. Потом я стала замечать, что она вообще испытывает облегчение, когда я отказываюсь от приглашения. А, еще. Случилась одна мелкая ссора, полная ерунда, честно сказать. Мы разговаривали, я – со служебного планшета, а в лаборатории что-то пошло не так. Меня срочно вызвали. Лилит как раз рассказывала что-то о ребенке, о ее питании. Я извинилась и прервала связь. Но с тех пор Лилит больше не отвечала на мои звонки. И… и даже не пустила меня домой, когда я пришла без приглашения.

– Сколько это продолжалось?

Голос доктора Нефилима обволакивал, как теплое масло.

– Полтора года.

– И тогда вы впервые почувствовали это.

– Да. – Эва машинально прижала руку к груди, где раньше ворочался склизкий комок. – Боль и обиду. Каждый раз, когда я пыталась связаться с Лилит, а она не отвечала, мне становилось хуже. Я как будто сама себя грызла изнутри. Я извинялась перед ней постоянно, но… на самом деле не понимала, в чем виновата. Но все равно было очень больно.

– И вы решили обратиться в «Рубедо».

Эва кивнула.

– Не сразу. Потом, когда поняла, что сама не справлюсь. Доход мне позволяет слетать раз в год на планету. Несколько лет я практически ничего не тратила, поэтому на операцию мне хватило. Я решилась, когда почитала отзывы людей… ваших бывших пациентов, доктор Нефилим.

– И что, много среди них счастливых? – выгнул он брови, то ли подшучивая над Эвой, то ли спрашивая всерьез.

– Никто не жалеет о сделанном.

– Как и вы.

– Как и я, – согласилась Эва. – Перед операцией у меня было чувство, что я поступаю неправильно. Что все еще зависит от меня, и если я сейчас удалю… это, то никогда уже не смогу вернуть Лилит. А потом сразу думала – а зачем возвращать того, кто уже все для себя решил? Лилит ведь просто-напросто искала повод от меня отделаться. Ну, как будто пыталась бросить вредную привычку, но никак не могла. А я. Такая дура! Я цепляюсь за эту дружбу, за наш ювенат, когда в моем распоряжении целая планета. У корпорации есть филиал на поверхности, я могу ходатайствовать о переводе «вниз». Новая жизнь, понимаете, доктор? И это… и чувства не должны ей мешать. Даже если мне тогда казалось, что я уничтожаю что-то бесценное, что- то очень важное, сейчас я думаю, что поступила верно.

– Интересно. – Нефилим отпустил взгляд. – Благодарю за искренность, Эва. Вы позволите показать вам кое-что? – и, дождавшись кивка, он набрал код на панели. В столешнице скользнула в сторону маленькая непрозрачная панель, и вверх медленно поехал потайной отсек. В нем были два прозрачных сосуда; доктор Нефилим дождался, пока отсек поднимется полностью, и только потом осторожно достал их и поставил перед Эвой. – Как вы думаете, что это?

И он щелкнул ногтем по дисплею, включая подсветку.

Эва пригляделась.

В одном из сосудов парило нечто, похожее на медузу или сгусток крови. Оно мелко дрожало, и нити, исходящие от него, мерно колыхались. Сложно было сказать, какого оно цвета или формы, но Эве отчего-то казалось, что если его взять в руку, то оно будет теплым, мягким и немного щекотным. Вспомнилась внезапно Лилит – тогда, в детстве, у моря, на пляже с гладкой цветной галькой, и маленький розовый камешек на ладони.

– Это… оно? Оно… живое?

– Вы его видите? Хорошо, – доктор улыбнулся – кажется, в первый раз за все время по-настоящему, не дежурно. – У вас неплохие задатки, Эва. Так вот, я хотел рассказать. Примерно за полтора года до вашего визита в «Рубедо» прилетела женщина. Ее сопровождал муж; у них был маленький ребенок, кажется, девочка. И эта женщина – имя ее я не разглашаю, врачебная тайна – настаивала на срочной операции. Случай показался мне интересным, и я взялся за ампутацию. Результат – здесь, во второй колбе. Сразу хочу оговорить, что это было таким изначально.

Сначала Эва не видела в колбе ничего, как ни вглядывалась. И только потом различила на самом дне маленький серый комочек, сухой и хрупкий на вид.

Эва поняла.

И в эту самую секунду как будто лопнула последняя ниточка; яд перестал курсировать по венам. Образ Лилит поблек и затерся. Эва подняла взгляд; доктор Нефилим смотрел на нее внимательно и с сочувствием.

– Эва, – произнес он мягко, – как вы считаете, в чем больший грех? Пытаться вдохнуть жизнь в мертвое – или умертвить еще живое?

– Не знаю, доктор, – улыбнулась она. – Но мне намного легче. Кстати, вы свободны в эту пятницу?…

7. В провинции у моря

Я ищу того, кто похож на окно, распахнутое на море. Зачем мне зеркало с собственным отражением? Оно переполняет меня тоской.

Антуан де Сент-Экзюпери

Сергей Игнатьев

Москва – Атлантида

На моем пути ночные фонари гасли один за другим, уступая рассвету. Синхронно с ними меркли их перевернутые двойники в лужах. Столицу накануне хорошенько промыло дождем.

Я свернул с Челищева на Клингера и пристроился на светофоре за хлебным фургоном.

Москва после дождя являла себя, как вышедшая из душа киноартистка – крутому детективу с постным лицом в западном фильме-нуаре: вся сияющая, зовущая, жеманно укутавшаяся в низкие осенние тучи.

Город-монолит, ностальгическая красавица с веслом наперевес – Москва проступала из утренней мглы во влажном блеске аэростатов, мрачном величии министерских небоскребов, колоннад и статуй.

На проспектах было пустынно. Изредка попадались автофургоны, груженные молоком и хлебом, спешащие к открытию универсамов. Спешащие прочь из центра, загруженные под завязку пикапы ранних дачников. И спешащие, в противоположном направлении, к центру, черно-лоснящиеся служебные авто с госномерами – вроде моей «Гидры».

Я миновал помпезное здание Дворца Советов, протыкающее статуей Ильича нависшие над столицей дождевые тучи. Ильич напоминал верзилу-баскетболиста, который хочет забросить трехочковый всему свету. У него не очень-то получилось.

Я ехал на работу. Рассветные лучи, мерцая на высоких окнах учреждений, пробуждая зелень в узких сквериках, вдыхали в город жизнь. Будили его ласковыми и теплыми касаниями. Раньше такое называли «бабьим летом». Теперь и зелени в Москве стало поменьше – окончательно уступила под натиском стекла, бетона и мрамора, да и само слово «баба», неуместный вульгаризм, окончательно похоронено обезличенным канцеляритом новой эпохи.

Я оставил «Гидру» на служебной стоянке, выходящей торцом на Альхазреда (бывшую Новослободскую).

Начал длинный пеший подъем по мраморной лестнице, в конце которой, обрамляя вращающиеся двери, пестрели с полсотни гербовых табличек. Правда «нашей», Комитета Информации при Совете Министров СССР – там не было. Специфика службы.

За столом у проходной коротала время с радиоприемником желтокожая мумия в похоронно-черных костюме и галстуке. На мне, к слову, был точно такой же костюм. Галстук повеселее, цветными ромбами – подарок матушки к выпуску из МГУ. Еще у меня, в отличие от мумии, не было медали за выслугу лет на лацкане.

– Доброго утречка, Август Порфирич!

– Рановато ты сегодня, Свиридов.

– Шеф вот разбудил.

– Армейцев с «Данвич вампайрс» смотрел вчера?

– Смотрел, да-а-а.

– Судью этого расстрелять мало – штанга ему там, ты подумай, а? Зато Славка Четверик-то, крученую плюху взял какую – шик! Золотой парень, скажи?

– Да не то слово!

Закуток проходной за стеклянным барьером выглядел искусственно вшитым в помпезный холл куском холостяцкой квартиры. Кроме упомянутого радио, еще кипятильник, холодильник, продавленное кресло, замусоленные ведомости, залитые чаем газетки, бутербродики, красочный календарь с певицей Алиной Лотаревой в модном образе жрицы Йог-Сотота (максимум косметики, минимум одежды).

Хотя все выглядело безобидно, я знал: случись что, и стоит потрепанной мумии Порфиричу или его не менее потрепанным сменщикам разгрести эти свои кроссворды и ткнуть нужную кнопку – через полминуты тут будет половина Московского военного округа.

Вежливо кивнув старику, я миновал бесконечный холл, череду безымянных бюстов и автоматы с газированной водой и газетами. Каждый шаг по мрамору эхом отдавался от недостижимого потолка, расписанного воинами в «богатырках», ударниками стройки в выпуклых сварочных очках и осьминогоподобными жрецами Азатота и Нъярлатхотепа.

Войдя в лифт, я заученным движением набрал последовательность из пяти цифр.

Отправился в путешествие протяженностью в тридцать пять этажей.

В дороге я размышлял о том, что при всей неимоверной длине наших лестниц и коридоров, верхушка КомИнфа неизменно поражает глаз своей тучностью. Просто какой-то парад толстяков. Как им это удается?

Я мог придумать только один вариант: когда заканчивается рабочий день, они не покидают здание. Не проходят через все эти коридоры и лестницы. Они остаются. Вечерняя уборщица обходит кабинеты один за другим, сдувает их специальным насосом и убирает в шкаф. А рано поутру ее сменщица достает их из шкафа, надувает, налегая на рычаг насоса, смахивает мокрой тряпкой пыль с их благородных седин и сияющих плешей. Поправляет очки и узлы галстуков. И вот, они уже сидят в своих креслах и готовы к работе – небрежным росчерком золотого пера подписывать бумаги; насупив брови, принимать телефонные звонки.

Над столом у шефа висело три портрета. Слева – председатель КомИнфа, основатель ведомства, справа – генеральный секретарь ЦК партии, по центру – черный прямоугольник в раме.

Наличие портрета Хранителя Союза, Зверя Миров и Брата Древних предусмотрено в высоких кабинетах негласным протоколом, но, по факту, фотосъемка строго запрещена, а художников-академиков не подпускают и подавно, как бы те не рвались запечатлеть для истории того, кто управляет судьбами страны. Человеческое сознание просто не в силах с этим справиться, не готово к восприятию его истинного облика.

В углу кабинета возвышался пыльный фикус. На столе у шефа лежала нетронутая стопка писчей бумаги и стоял белый телефон с золотым гербом на диске.

Шеф стоял у окна, любовался Москвой с высоты тридцати пяти этажей, поверх раскрытой канцелярской папки. Повернулся, кивнул мне:

– Садись. Кофе не предлагаю. У секретарши еще рабочий день не начался, а у меня, сам знаешь, вечно какая-то бурда получается.

– Отчего такая срочность, товарищ Кожухов?

Он хмыкнул, поправил очки. Подошел к столу, раскрыл передо мной папку:

– Ознакомься, Свиридов.

Я ознакомился. Личное дело гражданки Подольской Ульяны Тимофеевны, пропавшей без вести в августе сего года. Биографические сведения весьма скудны в силу возраста пропавшей. Моя ровесница – двадцать шесть. Не состояла. Не привлекалась. Образование высшее, ксенопсихолог. Работала в Москве, в Совинцентре (он же – «Пикмановский центр»). Фото. Сведения о родителях. Так.

– Профессор Подольский? – я перевел взгляд с бумаг на шефа. – Дочь профессора Подольского пропала без вести?!

– Чуешь, чем попахивает?

– Почему дело оказалось у нас? Почему не у МГБ?

– А вот чем мы тут, по-твоему, занимаемся, Свиридов?

– Связью, – пошутил я.

Шеф не улыбнулся:

– Вот именно. А связи – решают. Ты, само собой, в курсе, над каким проектом работал Подольский?

Я кивнул.

Шеф покачал головой:

– А ведь не должен. По допуску не положено.

– Ведомство-то смежное, – я изобразил смущение. – Сами же говорите, связи решают, всякое такое.

– Что ж, тебе и карты в руки.

– Разрешите вопрос?

– Почему именно ты?

– Почему именно я? Ведь не мой профиль.

– Какие три самых важных качества в нашей работе, Свиридов?

– Горячее сердце, холодная голова и чистые руки?

– Почти. Железная задница, стальные нервы и на полную катушку раскрученная паранойя.

Шеф стащил с носа очки, устало потер отечные веки. Я сразу понял – он провел тут, в своем кабинете, всю прошедшую ночь. Без всяких насосов вечерней уборщицы.

– Задница и нервы дело наживное, – продолжал он. – А вот параноик ты, Свиридов, знатный. Поэтому хочу, чтоб этим занялся именно ты.

Я кивнул, вновь обратил взгляд к документам.

Я смотрел на фото.

Совсем не изменилась.

Как в день нашей первой встречи. Очень загорелая, в выцветшей футболке и коротких шортах, открывающих длинные, поцарапанные лесной колючкой ноги. Выгоревшие на солнце волосы, светлыми прядями спадающие на спину и плечи, короткой челкой едва касающиеся узких, чуть вздернутых, как бы в веселом удивлении, бровей. Глаза невероятной глубины, меняющие свой цвет от небесно-голубого до туманно-серого.

– Симпатичная, – сказал я, чтоб нарушить подозрительно затянувшуюся паузу.

– Смотри только, не влюбись.

– Постараюсь, товарищ Кожухов.

– Ты лучше не старайся. Ты просто найди мне эту девчонку. Пока ситуация не вышла из-под контроля. Надеюсь, не надо объяснять всю серьезность и прочее.? Нам тут для полного счастья, в плюс к международному скандалу, только киднеппинга и обмена заложниками не хватало.

– Вас понял. Могу приступать?

– Иди. Отчета от тебя жду к пятнице.

На обратной дороге, в лифте, думал о том, какой я все-таки хороший сотрудник.

Едва только приступив к выполнению задания, уже успел выполнить один из ключевых приказов шефа.

Я никак не мог влюбиться в Ульяну Подольскую.

Я был влюблен в нее уже десять лет. С тех пор, как мне едва стукнуло шестнадцать.

Москва – Пижва

Шеф почти не шутил, называя меня «параноиком». Многие в КомИнфе, особенно, конечно «старая гвардия», посмеивались надо мной.

Мол, вы молодежь, перестраховщики, сколько можно оглядываться на Р’льех и Атлантический Агломерат? Лучше, вон, на китайцев гляньте. Кризис 39-го, мол, давно миновал, все эти Берлинские Усомнения и франко-тибетские распри. Экспансия выродилась в Интеграцию. Мы научились жить бок о бок. А на крайний случай у нас всегда есть чем угостить соседа – такую Кузькину Мать покажем, что у них тапочки от самого Нью-Ирама до самого Нью-Йорка отлетят.

Меня считали параноиком. А я просто привык доверять своей интуиции.

Поэтому, уже выходя из кабинета шефа, точно знал – откуда начну поиски гражданки Подольской Ульяны Тимофеевны, дочки Того-Самого профессора Подольского.

О нем, конечно, не писали в газетах, не рассказывали по ТВ. Постарались замять. Умолчать. Сокрыть.

Но в нашем и смежных ведомствах этот умник стал настоящей звездой.

Робин Гуд Холодной войны, за голову которого шериф Ноттингемский не поскупился бы отдать все свое шерифство с окнами на Лубянскую площадь.

Самая главная неудача отечественных спецслужб с тех пор, как Ильич прибыл в Питер на спецпоезде, снаряженном немецкими генштабистами.

Ну, положим, Ильич в итоге стал основателем нашего нового государства. Польза несомненная.

Но тех, кто упустил Подольского – не могло оправдать ничто. Недоглядели. Прошляпили.

Дорога от Москвы до Пижвы обещала занять часов шесть, даже если прицепить к крыше «Гидры» мигалку и гнать по спецполосе. А мне не полагалось ни мигалки, ни спецполосы.

Я твердо пообещал себе не ударяться в лирику и прочую рефлексию. Дело, судя по всему, серьезное. Не время расслабляться. Но чем ближе была Пижва, тем сильнее одолевали воспоминания.

Мне тогда не исполнилось еще и шестнадцати. Учился я в «языковой» спецшколе, куда устроен был по родительской протекции. Отец мой уже тогда добился изрядных номенклатурных высот. Не таких, конечно, как дед в его годы, но все же.

Меня они оба, без сомнения, видели в теперешнем моем возрасте – блестящим дипломатом, диктующим волю нашей великой страны где-нибудь в патриархальном Аркхеме с его академическим твидом и шелестом «нобелевских» монографий. Или в прогрессивном Иннсмуте, где запах тины из глубин мешается с ароматом уходящего к недостижимым высотам карьерного ковролина. Человеком семейным, обстоятельным и Имеющим Вес.

Вышло все иначе. Дед умер, когда я учился на втором курсе МГУ. С отцом же мы не разговаривали уже… не помню сколько лет.

И кто знает – не послужило ли переломным моментом в моей биографии именно то дождливое, влажными туманами полное лето? Душный июль десятилетней выдержки, когда мы познакомились с Ульяной.

В тот год весь Союз бредил пищевыми водорослями. И теперь ту эпоху в школьных учебниках олицетворяет прежде всего несуразное, но впечатляющее урожайное число «миллион пудов» и популярная песенка в ритме чарльстона «царица морская хлорелла под солнцем сибирским созрела». Песенку эту и теперь, в наши дни, порой можно услышать в каком-нибудь «Голубом огоньке», в осовремененной версии исполнительницы Алины Лотаревой.

Для повышения урожайности к работам начали активно привлекать «наших» Глубоководных, коих по итогам Экспансии оказалось ничуть не меньше, чем на Западе, или даже в Китае.

Повсеместно вводились симбиотические хозяйства, так называемые «симхозы».

Одним из передовых симхозов стало «Зеленое добро» на реке Пижве.

Нам, «золотым» мальчикам и девочкам, будущим дипломатам и журналистам-международникам, предстояло пройти в нем летнюю практику, совмещая совершенствование языковых и дипломатических навыков с облагораживающим трудом на свежем воздухе. Так сказать, приобщиться к истокам, припасть к корням, хлебнуть без забелки.

Мы были первым поколением советских людей, выросшим в условиях стабильности, достатка и мира. Балованные дети небалованных родителей.

Бродить по чавкающей болотной грязи в резиновых сапогах по колено, отмахиваясь от комаров, бреднями загребать вонючую жижу – для нас это было в новинку. Но мы как-то справлялись. «Маргариту» московских коктейль-холлов в то лето мы заменяли «солнцедаром» из ближайшего продмага.

Там, в сарайчике-продмаге, пропахшем квашеной капустой и мороженой рыбой, мы и познакомились с Ульяной.

На мне был драный рабочий ватник и неизменные резиновые сапоги. В руке – предательски звякающая авоська. Пролетарий, отдыхающий от трудов праведных.

А она. Неуловимая, природная грация. Не тщательно отрепетированная азбука жестов артисток и манекенщиц, а что-то непринужденное; подростковая неловкость уживалась в ней с пластикой истинной женщины, нечто неизбывно манящее, прирожденное, искреннее. Вышедший на опушку олененок. В его движениях чувствуется несоразмерность, но стоит ему сорваться с места – свистящей стрелой, ветвистой молнией – его ведет, им управляет сама природа.

Это была любовь с первого взгляда…

…Прибыв на место, я не узнал Пижвы.

От всего симхоза осталось только титаническое мельничное колесо в камышах. Оно частью сгнило, частью поросло колониями мерзких лиловых грибов. Sic transit gloria mundi. Руководящий курс переменился: на смену пищевым водорослям пришли строительство плотин и поворот рек вспять. И уж там-то тоже оказались потребны специфические навыки Глубоководных.

Колесо, впрочем, стояло тут еще до симхоза. Еще до Экспансии, до Пришествия. Колесо поскрипывало и стонало, содрогаясь от ветра. В доисторическом механизме продолжалась неустанная работа – хотя никому это уже не было нужно.

Все население крошечного приречного поселка давным-давно подалось в города или на новые социалистические стройки.

Неужели интуиция обманула меня?

Я бродил по заросшим фундаментам хозяйства. С косогора открывался вид на Пижву, извивающуюся между лесистых холмов. Отсюда даже виднелись жестяные крыши дачного товарищества. Именно в нем облюбовал себе в тот год летнюю резиденцию профессор Подольский. Уже профессор, но еще не лауреат. Ленинскую премию ему принесла работа, написанная под одной из тех крыш. Под какой именно – я не знал. Ульяна не приглашала меня к себе домой и с отцом не знакомила.

Так же, как я не знакомил ее со своими однокашниками. Мы довольствовались друг другом, и никого другого нам не надо было. Это была наша тайна. Тайна для двоих.

Впрочем, нет… Был в нашей камерной истории еще один примечательный персонаж.

Я увидел его издали. Он сидел на сгнивших мостках. Там же, где и всегда. Сутулая фигура в выцветшей армейской плащ-палатке. Должно быть, так и задремал с удочкой.

Он был невероятно стар еще тогда, десять лет назад. В работах симхоза не участвовал по возрасту и все свое время проводил вот тут же, на мостках, тогда еще довольно крепких, подремывая над удочкой. В своей общине он занимал некую почетную и необременительную должность – старейшина? Жрец? Патриарх? Остальные Глубоководные его уважительно сторонились.

В наших жизнях ему уготована была роль посредника, молчаливого Заведующего нашим Тайным Телеграфом, равнодушного Гименея. Через него мы передавали отчаянные записки на вырванных из школьных тетрадей клетчатых листах, его лесная хижина, скрипящая и содрогающаяся от ветра, служила нам местом свиданий.

Пожалуй, будь он обычным стариком, всей истории это придало бы некий водевильный, пошловатый оттенок – эдакий старый колдун, безумный мельник, седой паромщик, соединяющий молодые сердца.

Но он не был человеком. В сущности, ему не было никакого дела до нас, как и до всех прочих представителей нашего вида. Меня это раздражало – я был глуп и молод. Однажды даже попытался поддеть старика, в самых вежливых выражениях, изображая школярское любопытство, намекнул – вот он, мол, постоянно ловит рыбу… Нет ли в этом чего-то противоестественного, намека на каннибализм?

Он незамедлительно, и, по своему обыкновению, флегматично, парировал монологом насчет передовых хирургических испытаний, чинимых нашими учеными над обезьянами.

Вообще, он постоянно был в курсе всех важнейших московских, и союзных и международных событий. Он никогда не покидал Пижвы, но радиопередачи и свежие газеты потреблял с неизменным азартом первооткрывателя. В такие моменты даже его рыбьи глаза оживали. В них появлялось что-то человеческое.

– Дедушка Тритон? – осторожно позвал я.

Он вздрогнул, чуть не выронив удочку, пошлепав со сна безгубым широким ртом, обернул ко мне лицо. На неярком осеннем солнце блеснули мелкие чешуйки. Выпуклые белесые глаза смотрели равнодушно.

Старик шевельнул жабрами, издал клокочущий горловой звук.

«Отвык от человеческой речи, – подумал я, – да и с кем ему тут разговаривать – с радио?»

– Помните меня?

Он равнодушно глядел, не моргая.

«Забыл, – подумал я с грустью, – немудрено – кто я для него? Краткий эпизод в его невозможно долгой жизни – случайный человечий детеныш. Одно время я посылал ему открытки, и даже получал на них ответы. Затем закрутили учеба, дела, служба… Я стал взрослым… Наверняка, он забыл меня. Зря я вообще сюда приехал… Неужели интуиция подвела меня?»

Я размышлял в таком невеселом духе, а старик продолжал пялиться.

Затем он медленно отвернул голову. Вторично издал булькающий звук, изрек:

– А ты… помнишь?

Сперва я не понял. Затем проследил за его взглядом. В мутноватой реке дрогнул, пуская вокруг себя концентрические круги, ярко блеснул поплавок.

Тот самый. Из бальзы, импортный, японский. Отлично сохранился.

Его, вместе с пригоршней других снастей, я выписал к первомайским праздникам, по специальному каталогу, истратив значительную часть своей тогдашней стипендии. Отправил старику по почте. Тот ответствовал вежливой благодарностью, к письму приложив славную безделушку из белого металла – запонку, а может фибулу, в национальном вкусе Глубоководных. Безделушка эта вскоре потерялась при очередном моем переезде – с одной съемной квартиры на другую. Тогда я вовсю пытался избавиться от родительской опеки, а денег катастрофически не хватало.

Стало быть, и впрямь понравился ему поплавок… Стало быть, Старик Тритон не забыл меня.

Глупо было рассчитывать на объятия и энергичные похлопывания по спине – все это было не в характере его народа. Но я отчего-то расчувствовался. Сам вид старика – оцепенелый, сонный и неизменный, несмотря на все прошедшие годы. И руины позаброшенного симхоза… Поскрипывание сосен, жужжание последних осенних комаров – все это растревожило меня. Я не знал, что сказать.

А потому сказал то, что занимало все мои теперешние мысли:

– Беда, дедушка Тритон… Ульяна пропала.

Он вновь посмотрел на меня. Глаза его были пусты и безучастны, как всегда.

Пижва – Верденбрюк

Интуиция меня не подвела!

Ульяна оказалась куда более внимательной к старику, чем я. Может, потому что была женщиной. Может – в отличие от меня – так и не повзрослела? Не захотела взрослеть. Я ограничился парой открыток и набором рыболовных снастей. Она же посылала Тритону открытки из каждой своей новой поездки. Отец ее, до недавнего времени, был «невыездной», и тень мрачных тайн, доверенных ему государством, отчасти падала и на дочку. Выезд за границу ей был заказан. До недавнего времени.

По Союзу она успела поколесить уже на момент нашего знакомства: страстная путешественница, завзятая туристка, судя по коллекции открыток, имевшейся у старика – она продолжала странствовать. От Таллинна до Ташкента, от Коктебеля до Мурманска – и когда только успела?!

Верхняя карточка в пачке, которую вручил мне Тритон, изрядно отличалась от остальных.

Строгие вертикали готического шрифта, строгие вертикали древних крепостных стен и выглядывающего из-за них (строжайшего) готического шпиля; штамп с раскинувшей крылья хищной птицей, сжимающий в лапах обрамленный венком солнцеворот…

Город Верденбрюк, Нижняя Саксония, Великогерманский рейх.

Отправлено – полторы недели назад.

И каким же ветром тебя туда занесло?!

Все, что заботило меня теперь – заполучить у Кожухова командировочные и официальное прикрытие, не вдаваясь в подробности, как именно мне удалось выйти на след. В конце концов, у нас есть право не выдавать свои источники. Шеф на моем месте наверняка поступил бы так же.

Крамер начинал день с кофе, изрядно разбавленного киршем, заканчивал – шнапсом, слегка разбавленным пивом. Стуча клавишами архаического «ундервуда», воплощал на желтоватой канцелярской бумаге проникновенную любовную лирику, которую без успеха рассылал по локальным издательствам. В теперешние годы в рейхе любовная лирика была не в чести. Арийцы погрязли в волнах западного «палпа» и «хардбойледа». Крамер получал отказ за отказом.

Окна его квартирки выходили на прореженный осенью садик. В прорехах ржавой листвы виднелись надгробия и кресты. Этажом ниже квартировала производившая их мастерская.

Работал Крамер в специальной лечебнице для душевнобольных, под патронажем Рейхсминистерства науки, воспитания и народного образования. Сюда со всей Германии стекались самые сложные случаи психозов и нервных расстройств, связанных с Мифами.

Товарищ Кожухов непременно подчеркнул бы, глядя поверх очков: «местечко как раз для тебя, Свиридов».

С таким видом из окна и такой работой, неудивительно, что Крамер постоянно искал случая убежать – то на дно бутылки, то в свои сентиментально-лирические литературные опыты.

Убежать «всерьез» у него бы все равно не вышло.

МГБ заслало его сюда еще в те достопамятные дни, когда в рейхе еще живы были отголоски «Берлинского усомнения», а кое-где могли еще отыскаться ставшие теперь историей проповедники чистоты крови и любители приложить линейку к чужому черепу.

С тех пор утекли реки кирша, разбавленного шнапсом. Германия изменилась, мир менялся с каждым днем, а Крамера все не отзывали.

Он был рад мне: как радуется новым лицам отчаявшийся ждать спасения робинзон. Даже если новое лицо, которое он видит – черно как ночь, густо раскрашено белилами, а в ноздри его приплюснутого носа вдета косточка.

– Ты хоть понимаешь, как сильно я рискую? – с безумной радостью вопрошал Крамер, выруливая на трассу.

Он лично забрал меня из Ганноверского аэропорта, куда я прибыл на восьмимоторном «Эрихе Цанне», в 6:30 по Москве.

Та срочность, с которой шеф выправил мне билеты, командировочные и прикрытие (чудесно спасшийся от простуды селекционер, отставший от советской делегации, ее ключевой участник на ежегодной Сельскохозяйственной выставке), – напугала меня всерьез.

Мы с Крамером рисковали оба.

Наш контакт был частным и несанкционированным. Взаимоотношения МГБ и КомИнфа еще со сталинских времен были сродни отношениям гвардейцев кардинала и королевских мушкетер в романах Дюма. Вроде бы и делаем одно дело, и присяга, и одна страна на всех – но друг друга никогда не переваривали.

На мои частные отношения с Крамером это не распространялось. Ведь мы вместе бродили по мелководью Пижвы, в драных ватниках и тесных резиновых сапогах, выгребая бреднем вонючую жижу. Вместе кормили комаров и травились «солнцедаром». Это было – настоящее. Все остальное – просто политика, к черту ее.

В нарушение всяческой служебной этики и соблюдения секретности – я выложил перед ним все карты.

– Гребаный ты же свет, – сказал Крамер с легким немецким акцентом. – Вот это поворот сюжета!

Ульяну он, конечно же, не помнил. Он давным- давно потерял порядок и счет своим женщинам, куда уж там до «моих». Зато про ситуацию с Подольским был наслышан в подробностях.

– Ты в курсе, чем он занимался? – спросил Крамер, выворачивая руль.

Гнал он так, что меня вдавливало в пассажирское кресло. Двухместный спортивный болид, детище «Мерседес-Бенца», ярко-красный и ревущий, как истребитель, не очень вязался с «легендой» медика- энтузиаста, прозябающего в провинции в целях науки, воспитания и народного образования… Но Крамеру на это было плевать. Он давным-давно устал бояться.

Я кивнул:

– В общих чертах…

– В общих, – Крамер расхохотался. – Допуск у тебя не тот, чтоб быть в курсе. Что про него знаешь?

– Потомственный интеллигент, с отличием закончил физфак, защитил докторскую, четвертый по молодости действительный член Академии Наук, на момент избрания – тридцать пять лет. До недавнего времени возглавлял один из московских «ящиков». Активный участник, многообещающий специалист, орденоносец, лауреат… До недавнего времени.

– Ну… а дальше что?

– Известно что. Проникся враждебной идеологией. В один прекрасный день собрал манатки – да и дал деру к условному противнику. Оставив, причем, молодую жену, третью по счету, несовершеннолетнего сына-школьника и.

– И?

– И Ульяну…

– Что у тебя с лицом, Свиридов? Что это за лицо такое, а?

– Понимаешь… Ведь прошло десять лет. Жизнь изменилась. Все изменилось. Работа, служба… Когда загремела по всей конторе эта история с побегом Подольского на запад – я ведь не мог не подумать про Ульяну… Не мог не вспомнить! Но это все было как будто на периферии зрения. Не в фокусе… Не знаю, как объяснить. Я просто-напросто забыл ее. И вспомнил, только когда увидел фото, в кабинете у шефа. Тогда я сразу вспомнил…

– С ума сойти. Ты ведешь себя сейчас, как мои персонажи. Я могу написать с тебя своего следующего героя, не против?

– Как там у тебя с твоими романами?

– Недавно познакомился с одной в ресторане. Собирается стать актрисой, поэтическая натура, – Крамер отпустил руль, сделал обеими руками неопределенный жест. – А какие глаза!!

– Держи руль! – прошипел я. – Я не про книжки… Впрочем, ладно!

– Ладно-прохладно, – Крамер вывел свой яркокрасный болид из опасного пике. У меня отлегло от сердца. – Но вернемся к нашему профессору… Приходилось слышать про «асбест-тринадцать»?

– Первый раз слышу.

– А говорил, «в курсе», – передразнил Крамер. – Говорил, «в общих чертах»!! Ничего-то ты не знаешь, малыш.

– Внимаю с нетерпением!

– Короче говоря, в те замечательные дни, когда мы с тобой со страшной силой бухали, отмечая свое поступление на тщательно выбранные кафедры, Большие Ребята договорились в Хельсинки об ограничении наступательных вооружений…

– Очень ценная информация. Мы конечно закладывали будь здоров, но столь значительный для истории факт я как-то все же умудрился не прощелкать.

– Не перебивай, малыш… По итогам переговоров удалось достигнуть паритета между нами и дядей Сэмом. Уже потом в гонку включились китайцы, и, чую, огребем еще с ними геморроя себе на головы… Но это сейчас к делу не относится. Главное, что на следующие десять лет был обеспечен паритет. Относительное равновесие, которое очень одобрили наши друзья. – Крамер кивнул куда-то вверх. – Сверху… И снизу, в общем, тоже… И даже те, которые под водой… До недавнего времени паритет сохранялся. А потом наши, под руководством вдохновенного гения Подольского, запустили «Асбест-тринадцать».

– Что за напасть?

– Черные галеры! – будничным голосом сказал Крамер.

Я с силой впился ногтями в собственное колено.

Крамер оценивающе посмотрел на меня:

– Удивлен?

– Еще бы, блин, Крамер. Ты что, хочешь сказать, что.?

Мой друг самодовольно кивнул:

– Все верно. Не только у американцев нашлись подходы к нашим приятелям с оборотной стороны Луны. В мире яви ее не покажет ни один телескоп, но у нас нашлись свои контакты в Утаге и в предгорьях Хатег-Кла. В конце концов, у нас столько же прав на этот кусок «зеленого сыра», сколько и у дяди Сэма. Верно? Поэтому пусть уткнутся!

– Но ведь Хельсинские договоренности…

– Зришь в корень! С этим, конечно, вышла промашка. Новый Ирам и Р’льех очень ревниво следят за соблюдением всех этих конвенций, к которым они приложили свои щупальца. Ребята страсть как не любят самодеятельности. А когда у них за спиной начинают обстряпывать делишки такого масштаба, и вовсе начинают кипятком писать. Ну… Я впрочем не уверен, что к ним применима эта аллегория. Собственно, есть ли у них чем…

– Крамер, прошу тебя!

– Да-да, я отвлекся, прости! Короче говоря, каким- то умникам в Генштабе пришло в голову, что было бы неплохо припрятать в рукаве джокера. Ну, так, на всякий случай. Особенно после того, что учудили китайцы…

– Перестраховщики, – с горечью процедил я, копируя интонацию Кожухова.

– Идиоты, – нарочито спокойно парировал Крамер. – Одно дело экспериментировать с вратами на Юггот, совсем другое – кокетничать с «лунатиками»…

– Так что же с ними, в итоге?

– Что-что… Вояки решили поэкспериментировать с антиматерией. Во главе проекта поставили Подольского. Он, вроде бы, даже добился некоторого успеха… Но кто ж знал, что он такое отчебучит?!

– Добились успеха в чем? Только не говори, пожалуйста, что они вышли на контакт существами, населяющими Ту-сторону-Луны…

Крамер дал по тормозам, я чуть не впечатался носом в приборную панель.

Мой друг развернулся всем корпусом, вознеся брови в самом искреннем недоумении:

– А ты-то откуда знаешь? – спросил он.

Для более обстоятельного разговора Крамер свернул с дороги и притормозил у аккуратного двухэтажного домика, обсаженного липами.

– Как в старые добрые времена, Свиридов? Тут нам никто не помешает.

Гостиница называлась «Полярная звезда», на первом этаже обнаружился симпатичный ресторанчик на два зала. Дощатые столы, пара-тройка завсегдатаев, никакого внимания не обращающих ни на что, кроме донышка собственных пивных кружек.

Мы заняли столик в углу. Абажуры ламп были оклеены астрономическими картами. В мягком оранжевом свете зодиакальная фауна продолжала извечную гонку друг за дружкой – лебедь, хлопая крыльями, улепетывал от игривой медведицы, следом щелкал клешнями пучеглазый лобстер, вокруг них нарезали круги вооруженные игрушечными луками амуры с купидонами и прочие эроты.

Крамер не давал мне и рта раскрыть, пока мы не выпили по кружке светлого. Затем личным примером заставил прожевать колбаску, изрядно сдобренную горчицей. И только после этого, вальяжно раскурив сигарету, продолжил:

– Как я понимаю, отговаривать тебя ввязываться во всю эту историю с Подольским – бессмысленно?

Я подцепил вилкой квашеной капусты. Старательно хрустя, кивнул.

– Узнаю старину Свиридова. Легких путей не ищешь.

– Искал бы легких путей – занялся бы журналистикой.

– Был бы ты журналистом, не проворонил бы наиболее примечательный факт во всей этой истории.

– О чем ты?

– Синдром Картера-Уоррена. По его поводу тут, в Рейхе, в последнее время все просто помешались. Каждая задрипанная желтая газетенка сочла своим долгом пригласить якобы эксперта. Ты бы видел, что они несут…

– Картер… Картер… что-то знакомое, это же…

– Да-да, Рэндольф Картер, тот самый, что вошел в поп-культуру с легкой руки своего коллеги Лавкрафта. Американский писатель. В детские годы открыл в себе дар провидения. Занимался прикладным сноходчеством. В первую мировую воевал во Французском легионе. Написал несколько романов, половину из них потом сам же сжег. Я в свое время зачитывался этим парнем. Потом он завел дружбу с неким Харли Уорреном. Нашел единомышленника. С ним на пару они натворили делов – плато Лэнг, Неведомый Кадат, Целефаис… даже Зар!

– Все это… – отпив из кружки, я развел руками. – Внушает…

– Все это я вижу каждый день. У себя в клинике. Немцы – обстоятельная нация, Свиридов. При первом фюрере таких ребят, как Картер и Уоррен, заперли бы в подвале, приковали к железному столу, облепили бы датчиками, и ставили на них эксперименты, как наши академики – на шимпанзе и собачках. Теперь же мы научились лечить их по самой передовой психоаналитической методе. Никаких холодных обертываний и электричества. Только доброе слово и терпение. Спасибо старине Зигмунду. Нам есть, что противопоставить всем этим попыткам умотать в волшебную страну. Мы берем этих ребят, показываем им чернильные пятна, доказываем, что вся проблема в том, что мама не купила им в свое время игрушечного пони, барабан и саблю. И отправляем обратно по домам. Все счастливы…

– Но?…

– Но только синдром Картера-Уоррена в эту систему не укладывается. Через меня ежемесячно проходят десятки психов. Я всякого насмотрелся. Но раз в декаду обязательно попадается кто-то, кого не повернется язык назвать больным. Мизерный процент, но у всех у них сны и навязчивый бред совпадают вплоть до мелочей. Они как передатчики, настроенные на одну волну. Они понимают друг друга без слов. Их тянет друг к другу… Собственно, ради них я тут и торчу…

«Сказать ему или нет?», подумал я.

Я не решился.

– А этой осенью начался какой-то бум. Верденбрюк – маленький городок. Любой незнакомец, тем более – иностранный гражданин – тут как на ладони. Мы зарегистрировали появление четверых. Дворе французов, австриец, даже какой-то нефтяной турист из Техаса, в ковбойской шляпе, с во-о-от такой сигарой, вообрази себе! Тут, в Нижней Саксонии! Все утверждали что услышали Зов, почувствовали необходимость сорваться с места, ехать сюда…

– Сюда – это, как я понимаю – к вашей психушке?

– Как передатчики, – повторил Крамер, отпив пива. – Настроенные на одну волну. Как знать… может твоя подружка тоже поймала чей-то сигнал?

– Понимаю… Вся эта шумиха вокруг отца. Следователи… Неизбежные вопросы… Наружка… Стресс, нервы… Думаешь, все это могло спровоцировать болезнь?

Крамер усмехнулся:

– А кто сказал, что «Картер-Уоррен» – это болезнь?

Следующие два дня я провел в «Полярной звезде». Сидел без дела. Соблюдал конспирацию. Маялся. Ждал.

Крамер, тем временем, наводил справки в городе.

Наконец, он объявился:

– У меня есть две новости…

– Начни с плохой!

– Мы упустили твою подругу. Вернее, не мы. Я упустил! Черт побери, я думал, что контролирую в этом городишке все… Она ведь бродила у меня под самым носом. Несколько дней.

– Тебе удалось напасть на ее след?! Крамер, ты гений?! Значит, будет и хорошая новость?

– Не хорошая, малыш, а отличная! Я точно знаю, куда она направилась. Ланс-дю-Руа, что в солнечном Лангедоке. Похоже, тебе предстоит еще немного прокатиться.

– Как это тебе удалось, распрекрасный ты мой дружище?!

– Маг не раскрывает своих секретов, – Крамер обхватил меня за плечи и хорошенько потряс. – Не теряй времени, лети за своей принцессой. У меня есть кое- какие соображения, что ей могло понадобиться в этой деревеньке. Тебе действительно лучше не медлить…

– Я отправляюсь сию же минуту. Но не мог бы ты конкретизировать свои опасения?

– Проблема в том, что Ланс-дю-Руа облюбовал для своей резиденции один наш одиозный экссоотечественник. Некто Бушмин Ян Карлович. К нему она, судя по всему, и направилась.

– Ян-Сноходец? Этот художник, основатель секты, которого «Правда» до сих пор клеймит «бушминовщиной»?!

– У него были неплохие картины… Пока не крыша не съехала окончательно по поводу Атлантиды. Жаль только, туда не выдают виз. И рейсовые теплоходы туда не ходят.

– Получается, что твоя версия, с синдромом Картера- Уоррена…

– Да, Свиридов. Похоже, подтверждается. Мне жаль.

Я кивнул, раздумывая.

– Че-ерт побери, – дернул подбородком Крамер. – Ты даже не представляешь, как мне хотелось бы поехать вместе с тобой! Плюнуть на все. Сорваться. Поставить на карту… Как я рад, дружище, что ты заглянул в нашу глушь. Глоток свежего воздуха. Какой бы печальной не была первопричина – для меня твой приезд так много значит… Надеюсь, у тебя все получится.

Светлые глаза его на миг подернулись тоской. В них проступило все – вид из окна на садик, заставленный надгробиями; дни-месяцы-годы, проведенные в лечебнице для душевнобольных, бесчисленные истории чужих кошмаров, которые ему пришлось выслушать, и кирш, смешанный со шнапсом, и все эти издательские отказы…

«СКАЖИ ЕМУ!!!» – истерически завопил внутренний голос.

Но я сдержался.

Как выяснилось, я не мог рассказать об ЭТОМ даже лучшему другу. Даже тому, кто вывел меня на след девушки, которую я люблю. Девушки, с которой нас, возможно, связывает гораздо больше, чем я предполагал.

И если она направляется в общину к этому безумцу Бушмину, к Яну-Сноходцу… Неужели ее конечная цель – страна, в которую не выдают виз? Страна, в которую не ходят пароходы и поезда? Ее не найти на географических картах. Она дрейфует. Курсирует. Она где-то есть. Совершенно точно. За туманами, за ревом волн. Россыпи мерцающих огней на горизонте. Страна- мечта. Загадочная и непостижимая.

Но туда не ходят поезда, не летают самолеты. Туда не продают билетов.

И, насколько я знаю, оттуда не возвращаются.

Верденбрюк – Аанс-дю-Руа

Атлантида… Это не средоточие планетарной духовности и политико-административного ресурса, великий Р’Аьех. Не витающий в облаках Новый Ирам, летающий муравейник, населенный Чужаками, с его мешаниной извилистых трасс, высоких арок и ступенчатых террас. Не вампирские заповедники Восточной Европы, не исстари бунтующий Тибет, не подводный Атлантический Мегаполис-Агломерат, не закрытый Город Старцев в снегах Антарктиды… Не Москва, не Париж, не Нью-Йорк, не Токио.

Hic sunt dracones моих снов. Terra incognita моих мечтаний.

За размытой границей ойкумены, за цветной вьюгой, непроглядной мглой, состоящей из осколков моих грез.

Ее имя встречается на первых полосах газет и в колонках кроссвордов. На красочных афишах и в ресторанных меню. Она мелькает в чехарде киножурнала, предваряя очередную слезливую мелодраму или «круто сваренный» детектив.

Она есть.

Я ждал, что Лангедок встретит меня ленивым ярким солнцем, согревающим виноградники, кипарисы, черепичные крыши и плетеные кресла уличных кафе, играющим бликами на бирюзовой глади Средиземного моря – нежданно, и оттого тем более радостно выглядывающим из-за очередного поворота дороги.

Но я пропустил и сезон сбора винограда, и сезон сбора шампиньонов.

Теперь было время дождя.

Дождь-дождь-дождь. Его мелкие сердитые капли барабанили по лобовому стеклу такси, пасмурный водитель с обвислыми усами всю дорогу ворчал в такт им. Ругал дождь. Ругал Чужих, которые так вредят туристическому бизнесу, переманивая богатых иностранцев в свои причудливые колонии. Ругал «месье Бушмин», единственную местную знаменитость, от которой тут столько ненужной шумихи и суеты. «Селебрити», как правило, предпочитали квартировать восточнее, в Сен-Тропе и Каннах. Но месье Бушмин самим фактом присутствия в Ланс-дю-Руа, превратил его в место паломничества для чудаков с деньгами и излишне развитой фантазией – со всего света.

В бушминской резиденции было шумно и многолюдно. Крытый дворик виллы, под черепичной крышей которого пряталась от дождя пестрая публика, напоминал деревенский рынок. Здесь выпивали и закусывали; гриль дымил, как набирающий ход паровоз, щекоча ноздри запахами копченостей. Праздная публика – в белых и полосатых теннисках и соломенных шляпах – с жадностью поглощала козий сыр и листья салата, мидий в беконе, ломала жадными пальцами багеты и бриоши, топила их в оливковом масле и виноградном уксусе.

Я разговорился с сухощавым старичком в светлым костюме и кепке блином. Он говорил по-русски в бесподобной «старорежимной» манере, сильно грассируя. У него были совершенно выдающихся размеров уши и нос и маленькие блестящие глазки-льдинки, которые так и впились в меня, едва я оказался в поле его зрения.

Узнав, что я работник ИТАР-ТАСС, сценарист кулинарного шоу (очередную корректировку «легенды» от Кожухова я заучивал уже в самолете), старичок в кепке потащил меня куда-то вглубь виллы, запутанными потайными ходами и галереями, заставленными вазами с розмарином.

Мы оказались на задах виллы. Дождевые капли барабанили по площадке для игры в петанк, разбегались кругами по заполняющему бассейн отражению непривычно хмурого южно-французского неба.

– Здесь, судагь, нам никто не помешает, – сказал старичок. – Сможем поговогить начистоту. Вы такой же жугнагист, как я пготник, вегно?

– Простите?

– Я вашего бгата чую за вегсту, молодой человек. Уж повегьте. Вы ведь из Контогы? Что вам тут понадобилось, к чегтовой матеги?!

– Месье Бушмин? – наконец-то дошло до меня. – А мне сказали, что вы в мастерской, работаете.

– Мне нынче не габотается. Ненавижу дождь. Дождь здесь большая гедкость. Вам надо было пгиезжать сюда летом. Не повегите, какая это кгасота. Но к чегту лигику! Пгошу вас уточнить цель вашего визита. В пготивном сгучае, боюсь, мне пгидется натгавить на вас своего готвейгега. Завегяю вас, это весьма злая и пгожогливая твагь.

– Охотно верю, месье Бушмин. Я здесь по частному Делу.

– Вы думаете, я вам так пгосто повегю?

«Да пошел он к черту, – со злостью подумал я, – мухомор старорежимный, у меня на все это игры нет времени!»

– Я разыскиваю девушку. Ее зовут Ульяна Подольская. Пару недель назад он приехала сюда из Германии.

Бушмин, не таясь, разглядывал меня своими глазками-льдинками. Изучал, будто ценный экземпляр бабочки, попавшийся ему в сачок.

В советской прессе писали, что он страстный энтомолог. Еще писали, что он буйнопомешанный алкоголик, склонный к половым излишествам и завербованный единовременно МИ-6, ЦРУ и Моссад.

Наконец, Бушмин закончил свои исследования:

– Я хочу показать вам кое-что, молодой человек. Идемте в дом.

На его творческую манеру, конечно, большое влияние оказали импрессионисты. Недаром он переехал из Союза именно сюда, во Францию.

Динамика штриха и яркость красок, сиюминутность впечатления…

Вот темная сказка русского леса – укутанный в снега ельник, алмазный блеск инея, дремлющие березы, проступающий сквозь серебряное кружево полный месяц…

А вот из холодной мглы, из дождливого морока подмосковной осени – проступает одинокий созерцатель, кутающийся в пончо на дачной веранде, со стаканом в руке. Из-за багряно-золотого края леса надвигается армада свинцовых туч. Собака тыкается в ладонь хозяина носом, будто пытаясь приободрить его. В сухих чертах персонажа безошибочно узнается сам Ян- Сновидец…

А вот – что-то ностальгическое, яркое до боли в глазах – кудрявая зелень березняка мешается с черемуховой белизной, все наполнено солнцем, кажется, сделай еще шаг – туда, за грань миров, за слой масла, преодолей твердое сопротивление холста – и услышишь, как весело щелкают соловьи, почувствуешь на щеках тепло рассвета, на губах – сладость майской росы…

– Как вы это делаете? – прошептал я.

– Дальше, дальше, – он тянул меня в глубь мастерской.

Картины стояли в ряд – лицом к стене. Он принялся переворачивать их – одну за другой.

Я молча смотрел. Не мог вымолвить ни слова.

…Старинный городок, окруженный лесом. Дома – точно трухлявые пни, в которых проели многочисленные ходы трудолюбивые термиты. Дома-гнилушки. Над ними островерхая башня. Так и слышится – густое медное эхо колокола, отмеряющего счет дням такой краткой и хрупкой человечьей жизни.

…Гесперия – страна вечерней зари, где мешаются оттенки коралла и опала. Выступающая из причудливого танца облаков. Облака меняют форму, являя череду странных образов. Пугающих. Манящих. Гесперия – место, где начинает свой отсчет время. Куда влечет всех Избранных. Тех, кто обретается на дне, но тянется к свету.

«Да кто он такой вообще, этот Бушмин?!» – лихорадочно думал я.

Безумец, каким считают его на исторической родине?

Или на самом деле – скиталец по чужим мирам, как верят его многочисленные последователи?

Ян-Сноходец. Ян-Сновидец. Тот, что видел Яддит, и сохранил рассудок. Тот, что вернулся из гурских областей целым. Одной ногой там, за гранью, другой здесь – в мире людей.

Тот, кем управляет Звездовей – которого он попытался изобразить на очередной картине – ветер звезд, играющий с осенними листьями. Подчиняющий себе дым камина, плетущий из него запутанную вязь своих бесконечных рукописей. Ветер, проходящий по траекториям планет, от яркой точки Фомальгаута, несущий поэтам и художникам тайны Югготских Грибов. Рассказывающий о цветах в сказочных садах Нитона. Он навевает сны. Он открывает правду.

А вот – Антарктика. Зловещий черный конус во льдах, среди свиста пурги и мельтешения снежинок. Хранящий на себе отпечаток тысячелетий. То, что таится под ним, в сердце льдов – внушает страх даже Древним. Оттуда, из хрустальных глубин, взирают на мир мертвые глаза.

А вот. Будто бы тот самый дом, в котором прошло и мое детство. Витая лестница. Окно, заложенное каменной плитой. Будто это я сам с детства мечтал заглянуть в него. Узнать, какую тайну оно хранит. Только тьма и пыль. Пыль и тьма. И когда рабочие, наконец, сняли эту плиту, они бросились врассыпную, крича. Я же увидел за ним то место, которое посещал в своих снах…

Я сплю или брежу?

Это все Бушмин, его картины… что за наваждение?!

Высокая стена, опоясывающая город-тайну. Стена, что поросла седым мхом. У ее подножия рассыпаются в клочья пены свинцовые волны. За ней скрыт город- сад. Там порхают с цветка на цветок птицы и пчелы. Звонкие ручьи там питают деревья, дарящие плоды удивительного вкуса. Но возможно ли отыскать в этой стене ворота?!

Крики чаек. Перезвон колоколов. Манящее чувство тревоги. Манящее предвкушение пути. Знакомый колокольный перезвон – я вновь слышу его – исходящий со дна моря, из-под толщи воды. Из-под слоя ила.

– Атлантида, – сказал я, разлепив губы. – Ульяна направляется в Атлантиду, верно?

Бушмин кивнул.

– Я должен остановить ее! – прошептал я. – Я должен вернуть ее… Да, я почти забыл… Но как такое можно забыть? Я просто запутался, просто заблудился в собственных снах… На самом деле, я не могу без нее. Я люблю ее!

– В Атлантиду не выдают виз, молодой человек. Туда сложно достать билеты.

– Но ведь у нее получилось?

Он раскупорил бутылку коньяка, разлил по бокалам. Один протянул мне. Второй осушил залпом, не мешкая, наполнил вновь.

– Я вижу, как люди воспгинимают мои кагтины. Для одних это пгосто пгихоть, дань стилю, модная фантазия. Для дгугих – что-то большее. Возможность вегнуться. Вспомнить то, что уже пгиходилось видеть. Тепегь я знаю, вы тоже видели эти сны… Вы знаете, что это… Я помогу вам.

Ланс-дю-Руа – Сан-Андреас

Четвертый день штормило. Океан с ревом налетал на побережье. Разбивался грохочущим валом, пенными клочьями, на тысячи мельчайших капель. Ветер доносил их до меня.

Океан касался лица, холодил щеки. В такие мгновения казалось, что идет дождь.

Впереди, в конце пирса, в густом тумане, угадывался массивный силуэт чертового колеса. Там были аттракционы и кинотеатр, предназначенные под снос.

Людей не было. Какому идиоту придет в голову тащиться на океанскую набережную в такую непогоду? Только мне.

Я стоял возле закрытой лавки букиниста в самом начале пирса. Пялился в ее мутное, пыльное изнутри окошко.

Смотрел на ряды цветных книжных корешков. Штабеля и груды пыльных замшелых вселенных, которые только ждут своего часа, чтобы проявить себя, явить себя через чью-нибудь незадачливую голову. Молчаливое кладбище невостребованных фантазий и грез. Какой в них толк теперь, когда сама жизнь легко переплюнет любой «фикшен».

В стекле мне мнилось собственное отражение. Двойник смотрел со скукой и отвращением.

– Интересуетесь букинистикой?

Я обернулся.

Свански появился как всегда – словно ниоткуда. Выплыл из тумана, под лоснящимся зонтом, в светлом плаще. Щегольская шляпа с перышком чуть набекрень. Вежливая улыбка магазинного манекена. Румяные щеки, белоснежные зубы, выразительные брови. Так выглядят преуспевающие американцы в журнальной рекламе.

– Вы опоздали.

– Срочные дела в посольстве.

– Вышло что-нибудь из нашей затеи?

– Знаете в чем ваша проблема, Свиридов?

– В чем?

– Вы зациклились на работе. Это вредно для пищеварения. – он постучал по окну книжной лавки пальцами, запакованными в черную перчаточную кожу. – Нет бы о литературе поболтать, о книгах. Как-то развеяться. Не хотите сходить в кино? Знаю тут отличный зал неподалеку. Лучший попкорн на побережье.

– Вы же знаете, я тороплюсь. Завтра истекает срок визы.

Свански склонил голову чуть набок, будто присматриваясь получше, будто прицениваясь. Прищурился. Стрельнул взглядом влево-вправо.

Напрасная предосторожность. Кому бы взбрело в голову потащиться на пирс в такую непогоду?

Хороший хозяин в такую погоду не выпустит на улицу пса. Но кто сказал, что наши хозяева – хорошие?

– Что ж, к делу, – Свански запустил руку в карман плаща, выудил на свет бумажный пакет. – Здесь материалы, о которых вы спрашивали. Все, что мне удалось накопать.

– Спасибо за помощь.

– Благодарите лучше ваше начальство. Они умеют быть убедительными.

– Вы, стало быть, навели справки?

– Чтобы вы не искали, приятель. Некоторые ребята в вашем ведомстве считают, что вы слегка перегнули палку.

– Мне главное это найти, Свански. А там посмотрим.

– Вы затеяли серьезную игру, а?

– Похоже на то.

– Смотрите только не расшибите себе башку.

Приложив на прощание два пальца к шляпе, Свански уже уходил, истаивал в тумане. На миг задержался.

– Кстати, Свиридов? У меня к вам будет одна просьба. Пустячок… К делу не относится.

– Я вас слушаю.

Глаза его блеснули. На миг он превратился из манекена в человека:

– Когда доберетесь туда… Выпейте за мое здоровье. Один коктейль с гребаным зонтиком и оливкой. С видом на все эти маринованные колоннады, черт бы их побрал. Я надеюсь, у них там найдется хотя бы один бар? Один стаканчик, Свиридов… Вот и все. Бывайте!

– Обязательно, – сказал я скрывшему собеседника туману. – Обязательно, старина.

Во мгле, что вилась над грохочущими океаном, мне мнились призраки утонувших кораблей, летучие голландцы, мертвые подводные лодки, узники бермудского треугольника. Мне мнилась Атлантида. Близкая, как никогда.

На пирсе не было ни души. Но в грохоте волн слышался чей-то ехидный смех.

Пакет, полученный от Свански, жег меня сквозь карман макинтоша, сквозь кожу перчатки. Тайное знание, обманом полученное у судьбы.

Кожухов наверняка решит, что я спятил…

Я брел по Сан-Андреасу, городу целлулоида, вермута и попкорна. Манекены следили за мной через стекла витрин. Окна следили за мной – чужие и пыльные. Пыльные изнутри. Никому не приходило в голову протереть их, посмотреть, что творится за ними. Всем было плевать.

Пакет Свански – какую прорву мрачных тайн скрывает он? Что стоит за этим знанием?

Там должно быть указано, как попасть в Атлантиду.

У меня всегда были проблемы по части воображения. Всегда любил понапридумывать себе, понакручивать от души. Они считали меня параноиком. Однокашники. Сокурсники. Коллеги. Шеф. И даже те, кто стоял над ним, дергая за ниточки.

А Ульяна? Наверняка и она тоже…

В завываниях ветра, гнавшего по мостовым сухие пальмовые листья, мне чудилась насмешка.

Мне чудилось, что за мной кто-то гонится. Что за мной следят.

Но я зашел слишком далеко, чтобы сворачивать.

Я добрался до дешевого мотеля на окраине. На самой границе города и пустыни.

Я просто чертовски устал. Но я боялся уснуть. Боялся вновь увидеть Атлантиду. И сойти с ума.

Залпом осушил стакан дрянного бурбона, закурил. У нас в КомИнфе все это не приветствовалось – выпивка, сигареты. Эти парни сговаривались на шашлыках, как лучше поделить между собой мир. Пропустив по рюмочке коньяка, закусив лимонной долькой, во время охотничьего привала, сговаривались, где развязать очередной локальный военный конфликт – маленький и победоносный. И при этом понавешали на всех тридцати пяти этажах небоскреба на Альхазредской – таблички с перечеркнутой сигаретой.

Настоящие лицемеры.

Комитет Информации. Информации о ком? Чем мы занимаемся? Связью. Связями. Они и впрямь связали нас. По рукам и ногам. Опутали своей паутиной. Заткнули рты, запечатали уши, завязали глаза.

И после этого – называют меня параноиком? Смешно.

Я заперся на хлипкий замок. Включил телевизор. Какая-то доисторическая порнография. Сел на матрас. Он так и затрещал, так и заколыхался подо мной. Что они туда закачали? Впрочем, морской болезни у меня нет. А если и есть – самое время от нее излечиться.

Там, куда я направляюсь, это будет лишнее.

Я распечатал пакет Свански.

Вот он, мой путь заветный. Через все слои эфира и магические заслоны. Через барьер, через меловой круг, отделяющий чистое от нечистого, человечье от Мифического, доступное от запретного. «Абракадабра» – забытое заклинание времен темного средневековья, охоты на ведьм, чумы и розни. Бормочи себе под нос, убавляя по букве. И тогда, быть может, спасешься. Но я не хочу спасаться.

Я хочу заступить за меловой круг. Хочу нарушить границу.

Там, за барьером – острые шпили протыкают закат. Там перешептываются утопающие в сумраке вековые рощи. Там не действуют земные законы. Там пролегает граница измерений.

Заскрипело окно.

Я вспомнил, как это было.

Тогда, в другой жизни, в другом времени. Когда я был ребенком.

Я забрел в самую чащу леса, возле старой дедовской дачи. В третьем поколении я принадлежу к номенклатуре. Потомственный госчиновник. Как скучно.

От скуки я и бежал. Туда, в самое сердце леса.

Я нашел этот старый дуб, продрался к нему через заросли орешника, настоящие джунгли.

Обугленное молнией, мертвое, сухое дерево. Растопырившее скрюченные ветви-пальцы. Истыканное ржавыми гвоздями. Кому это могло понадобиться? Мертвый дуб в чаще леса и ржавые гвозди. Прибитый над дуплом коровий череп и вырезанные на коре руны и то не произвели на меня такого впечатления, как эти гвозди.

Позднее я узнал те символы, что вырезаны были на коре.

Тот, кого мы не называем по имени. Тот, чьи портреты мы вешаем в своих кабинетах – черный прямоугольник в вычурной раме. Или в раме строгой. Обрамление по вкусу хозяина. Только содержимое неизменно. Чернота. Пустота. Великое ничто.

Теперь мне казалось, что я вновь был у того дуба. Что я прибит к нему вместо коровьего черепа. Голой спиной чувствую его шершавую кору, изрезанную тайными письменами. Чувствую оплетающий его колючий мох. А череп кружит окрест, скалясь, наслаждаясь долгожданной свободой, уставил на меня пустые глазницы. Смеется.

Сан-Андреас – Кахимарро

Двое пытались вломиться через окно. Еще двое – через дверь.

Я перекатился через матрас, укрывшись за ахающим и стонущим телевизором, высадил в них две обоймы. Одну – в окно. Другую – в дверь.

Нас учили и этому, но я никогда не думал, что навыки пригодятся.

Они не намерены были задавать вопросы. Они пришли прикончить меня и забрать то, что передал мне Свански. Мне пора было сваливать.

Я сел в «кадиллак», взятый напрокат еще в Сан-Андреасе. Боюсь, не смогу вернуть его вовремя. Боюсь, возникнут проблемы с визой и возвращением в гостеприимные Штаты.

Впрочем, на кой мне сюда возвращаться?

Меня ждал чудесный край на морском берегу. Сверкающая твердыня, к которой ведет крутая лестница. Мраморные перила. Купола, башни. Место, где я бывал неоднократно – в моих снах.

Я несся через Штаты, сквозь закат, огненным потоком, вдоль владений He-Спящих. Безумные огни реклам, музыка, блеск. Горький кофе галлонами. Остывшие яблочные паи из придорожных кафе – не выпуская руля, вприкуску. Извечное невозвращение в извечную не-родину.

Переплетение подземных ходов. Город-под-городом, куда не проникает солнечный свет. Свисающие со стен бледные корни. Копошение крыс под ногами. В свете фонаря выплывали символы, жирно выведенные по влажным стенам. Знакомые символы. От света фонаря оживают тени, заполошно скачут по потолку и полу, мельтешат, будто отплясывая дикарские танцы.

Холм на краю леса, старая водокачка, о которой ходила дурная молва. Говорили, в городке пропадают дети. Говорили, что где-то неподалеку нашли тело, которое так и не сумели опознать.

Почтальон из Эйлсбери, красноносый пьяница, сказал, что я двигаюсь в правильном направлении. Он смеялся мне вслед, бормоча: «Йа! Шуб-Ниггурат! Козел с легионом младых!»

За краем горизонта мне мерещилось море и одинокий парус. Я вспоминал, я твердил про себя вновь и вновь, вжимая педаль газа в пол, древний девиз: «Уходим в море!»

Я бросил на перекрестке «кадиллак», из-под раскрытого капота которого валил густой черный дым. Дальше ехал на автобусе, в салоне которого не было ни одного человека – бледные лица в струпьях чешуи, из-под растянутых воротников свитеров алеют жаберные щели.

В том городке на побережье Флориды, в окончательной точке моего путешествия, где я сошел с автобуса и увидел океан – меня встретил звук гонгов, созывающий местных на их загадочные мистерии, на свершение их порочного тайного культа.

Я лавировал между лужами и рытвинами разбитой улицы. Как тень скользил между обшарпанных домов, пока ноги сами не принесли меня в темный глухой двор. Внезапно в окнах вспыхнул свет. Они смотрели на меня из окон – сотни мертвецов, пустоглазых и ухмыляющихся скелетов, любопытствующих, кто нарушил их покой? Кто осмелился потревожить?

Я поспел к торжествам. Среди шума и гомона, адского карнавала, брел наугад. Между стен, покоробленных грехом, по улицам, приютившим изначальное зло. Горожане колотили в гонги и барабаны, ярко светили факелы. С крыш пускали черных голубей.

Двое парней в баре, Сет Этвуд и второй, как же его… кажется, Эб. Они сказали, что я на правильном пути. Они дружелюбно махали мне вслед перепончатыми лапами: «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!»

В небесах или на земле таится она, страна, которой я грежу? Край, где тонут во мгле седые столетия.

Я закрываю глаза, и на оборотной стороне век отпечатываются, как обжигающие сетчатку отблески электрической лампы – цитадели, башни, вены рек, акварельные переливы чужого неба, тень птичьего крыла на лоскутном одеяле болот и лишайников. И в ушах звенит – отголосок колоколов.

– Берегись, милый мой, Сен-Тоудского звона, – пела из случайной радиоточки популярная советская певица Алина Аотарева. – Вспоминай иногда старикашку Тритона.

Очевидно, я схожу с ума. Над океаном разносится призывный клич, курлыкающие трели птичьих стай, уходящих к югу. Что они ищут? Сплетение тополиных ветвей, усеянные цветом акаций тропы? Они уходят. Потом возвращаются. И только купола и башни в ледяной глубине, в толще воды, спят и видят сны о птичьих стаях. Сан-Андреас – Флорида. Кактусы, перекати-поле, горький кофе и черствые яблочные паи. Яддит. Гурские области. Целефаис. Зар. Я почти совсем не спал, я сбился со счета – какой теперь день недели? Месяц? Год?

«Для любви не нужны доказательства», говорил мне Крамер из зеркала заднего вида, «а героям предначертано умирать. Если они выживают – из них получаются самые скучные люди на свете…»

«Жизнь – одинокое дело, малыш», белозубо ухмылялся Свански с экрана выключенного телевизора над стойкой придорожного магазинчика. «От этого не спасает ни Конституция Соединенных Штатов, ни полиция, ни священные узы брака, ни двойной бурбон. Только твое собственное сердце».

«Секгет счастья человеческого, – поучал Бушмин из расколотого зеркала в ванной комнате мотеля, – в том, чтоб ничего не желать для себя. Тогда только душа твоя успокоится. Тогда начнешь находить хогошее даже там, где вовсе не ожидал найти».

Нет, больше нет сил. Что они делают со мной?! Голова горит, полыхает, спасите меня, заберите отсюда, поддайте газу, двойной счетчик, шеф! Подальше отсюда, за границу миров – туда, где только шелест ледяных ветров и Полярная звезда, мерцающая на лиловом небосклоне. Только сизый туман и отголоски колокольного звона, со дна морей, из тьмы и переплетения водорослей, где обитают лишь фосфоресцирующие пучеглазые гады – то глас Атлантиды! А за ней – колоннады и помпезные дворцы Москвы. Мраморные статуи – храбрых воинов в буденовках, ударников труда в выпуклых гогглах и осьминогоподобных жрецов Азатота и Нъярлатхотепа. Кто это – уж не мои ли родители смотрят на меня с укоризной? Во что я превратил свою жизнь? В погоню за глупой мечтой. Знаете, это же все любовь. Она виновата. Вечный двигатель. Единственный смысл. Белка в колесе… А вы знаете, что у голландского премьера в портсигаре шишки?

…Одной ногой я был здесь – в мире людей, другой – уже ТАМ.

…Контрабандистам, которые согласились отвезти меня на Остров Свободы, я отдал оставшуюся наличность.

Всю дорогу, под лающий кашель дизельного движка они громко ругались по-испански, обсуждая трансляцию матча «Данвичевских вампиров» и «ЦэЭсКа Москоу».

Слава Четверик опять взял крученую. Мы выиграли по буллитам 4:2.

Его звали Чеви Хоторн. Некогда толстощекий сын чопорного фабриканта из Новой Англии, мальчик-колокольчик в бархатной матроске. Пареньку с детства не хватало острых ощущений.

Когда Эдгар Гувер попытался противостоять Экспансии, когда началась «охота на ведьм» и все эти попытки превратить штаты в подобие Третьего Рейха – Хоторн понял, что пришел его звездный час. К тому времени Германия превратилась в курируемую культистами периферию – сытую, буржуазную и ленивую, стальные шлемы так и остались доживать свой век на чердаках, «черные рубашки» отрастили пивные животы и устроились на диванах перед телевизорами – кажется, до скончания времен.

Гувер решил переиграть историю. Молодым американцам его прожекты пришлись не по душе. Они вышли на улицы. Хоторн был в первых рядах. Отец лишил его наследства, но это было уже неважно.

Хоторн зажил той жизнью, о которой мечтал с детства. Протестная журналистика, призывы к свержению строя, «горячие точки», пара-тройка военных конфликтов в странах, которые трудновато отыскать на глобусе, а их названия произнести – еще труднее; скандальные очерки, мировая известность, популярные артистки…

В конце концов, он осел на Кубе. Мягкий климат, ром со льдом и мятой, рыбные места, ласковые мулатки – что еще нужно, чтобы встретить старость?

Но Хоторн, как видно, не унимался.

Я и не представлял, что его что-то связывает с нашей Конторой.

Он встретил меня в порту. В солнечных очках на кривоватом, дважды поломанном носу. Небрежная седая поросль по щекам. Расхристанная гавайка, мятые шорты.

– Добро пожаловать в Кахимарро!

– Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр.

– Еще раз назовешь меня сэр, и я тебе сломаю руку.

– Заметано.

– Слыхал, ты ищешь выходы на Атлантиду?

Я кивнул.

– Наверняка, это что-то личное? Не думаю, что русские ополоумели настолько, чтоб засылать на остров своего резидента?

Я промолчал.

– А ты не из разговорчивых, парень, да? Мне это нравится.

Он привел меня в бар возле самой кромки пляжа, под навесом из сухого тростника.

Мы пили за его счет, и Хоторн рассказывал про марлина весом в несколько центнеров, который тащил его по Карибскому морю много-много миль, пока, наконец, не сдался.

Мы пили крепчайший местный ром, смешанный со льдом, грейпфрутом и лимоном, разбавленный вишневым ликером.

Я был пьян. Хоторн был пьян. Подсевший к нам худощавый тип с залысинами, в мятой ковбойке, с обгоревшим лицом – был вдвое пьянее нас обоих.

– Я тебя знаю, – сказал я ему. – Сукин сын, я сел тебе на хвост. Я тебя прищучил. Как ты мог? Да как ты мог вообще?! Бросить все – бросить собственную жену, сына? Бросить Ульяну?! Предать страну – чем ты вообще думал, мать твою?

Тимофей Подольский, академик, лауреат, профессор – расхохотался мне в лицо и указал тлеющей сигарой куда-то в угол.

– Посмотри сам, дурень.

Хоторн крикнул бармену:

– Сделай погромче. Нам не слышно.

Черно-белый телевизор транслировал срочный выпуск новостей.

Заседание Конгресса, президент слагает с себя полномочия.

Журналисты уже придумали для этого название «Мунгейт».

Оказывается, американцы спелись с Лунными Тварями. Оказывается, еще с сороковых вели тайные переговоры.

Теперь они не больше могут молчать. Им посоветовали во всем сознаться. Они вняли совету.

Президент вынужден извиниться перед согражданами. Да, мы вам врали. Да, нам очень стыдно. Мы больше не будем. Полная прозрачность. Показать все что, скрыто.

Новый этап переговоров по ограничению наступательных вооружений, конечно. Это давно назрело. Надеюсь, наши советские партнеры пойдут нам навстречу. Мы очень виноваты. Чем мы вообще думали, а?

– Республиканцы в заднице, – с удовольствием сказал Хоторн. – Ставлю ящик «Варадеро», что на следующих выборах победит демократ – этот черный парнишка, как его.

Подольский ударил с ним по рукам:

– Ничего не меняется, Папаша, – сказал он. – Не-не-не… Попомни мои слова.

Я разделил их загорелые лапы своей ладонью, закрепляя пари.

Перед глазами все плыло. Цветные круги, веселые шутихи. Я прикрыл глаза, потер переносицу, помассировал виски. Как же я устал.

– Как вы все это обтяпали? – бормотал я себе под нос. – Что же вы за люди такие?

– Маги не выдают своих секретов, – наставительно покачал пальцем Подольский.

– Мы празднуем, – сказал мне Хоторн. – Моему другу дали третью золотую звезду.

– Когда только я ее получу? – махнул рукой Подольский, смахивая с барной стойки свою выпивку. – До Атлантиды почта ходит, сам знаешь как.

– Еще один дайкири для моего друга, – позвал Хоторн бармена.

– Вы просто безумные хренадолы, – сказал я.

– Полегче, сынок. Если хочешь получить мое отцовское благословение. Ведь ты же приехал за этим? Кожухов мне намекал, конечно, но я сперва не поверил.

– Ты старый облезлый хитрожопый чертяка, – перебил его Хоторн. – Вот ты кто. Я тебя обожаю.

– Многоходовка, – сказал Подольский. – Кто-то должен был подкинуть им липу, дать всему процессу закрутиться. Они давно корпели над проектом, не хватало только единственного недостающего звена. «Асбест-тринадцать». Мы дали им то, чего им так не хватало. Шестеренки закрутились. От радости они потеряли голову. А парни из Р’льеха и Ирама – можно называть их как угодно – адскими отродьями, головоногими уродами, жадными до власти упырями – но дураками они никогда не были. Где мое пойло, наконец?

– Не налегай на выпивку, – посоветовал Хоторн, толкая к нему новый стакан. – Скоро в порт. Я сам вас отвезу.

– Я не сяду в эту твою ржавую развалину, ни за что на свете!

– У нас, может, и заправляют всякие кретины, – ответствовал Хоторн. – Но уж по части автомобилей мы точно утерли вам нос, камрад.

– Брешешь ты все, Чеви.

Портовые свистки пели над пиками мачт, верхушками пальм и остриями шпилей. Они пели ночи напролет, вспоминая с тоской – сонную оцепенелость штиля и неистовость штормов.

Тайная музыка океана. Я слышал ее в своих снах, я слышал ее всегда – только не знал, что за корабли, приходящие на Землю из неведомых областей, подают мне эти сигналы?

Вечерняя звезда проступила надменно и чинно – брильянтовой заколкой на закатной парче. Она чем-то напомнила мне ту безделицу из белого металла, что прислал, благодаря за японские снасти, дедушка Тритон. Возможно, то был намек? Возможно, он уже тогда Знал?

Когда пришла ночная тьма, свет звезды стал особенно ярок. Он слепил. Она была уже не тайным знаком – но навязчивым бредом. Чертила в моем воображении – причудливые горы, пышные цветники, изящные дворцы.

Это моя родина шлет мне привет. Моя Атлантида.

В преданиях и предметах глухой старины, сокрытых густой пылью и мхом, мне видятся знаки непрерывности. Тайные письмена, что повествуют об измерениях, где минувшее – все еще живо. Где обретается то, что навеки было сокрыто от нас. Всегда. Нетленно. Неизменно.

В закате, в увитых плющом ржавых фермах, в замшелых нагромождениях каменных руин, источенных дождями дольменов – еще слышен заблудившийся отзвук минувших эпох. Они не мертвы. Они просто спят. Цитадель, выстроенная из веков, в такие мгновения – как никогда близка.

Ульяна встречала меня на пристани. В венке из белых цветов, в белоснежном платье, длинным подолом которого играл бриз. Раньше я не мог представить ее в подобном наряде – но здесь он был уместен. Куда уместнее моего мятого макинтоша, мятой шляпы, кругов под глазами и трехдневной щетины.

В первый вечер на Атлантиде я выпил за здоровье Свански. Коктейль с зонтиком и оливкой. Да, у них тут нашелся бар. Сколько угодно этого добра.

В первую ночь мне приснился сон. Впервые в нем не было самой Атлантиды.

Зато в нем был почтальон, который постучался в нашу с Ульяной дверь. Он принес телеграмму от товарища Кожухова:

«Отличная работа Параноик зпт горжусь тобой вскл все идет по плану зпт жди инструкций тчк»

Проснувшись я уткнулся носом в затылок Ульяны, обнял, прижал ее к себе. Она прошептала что-то вопросительное, в полусне.

– Слушай, а здесь есть телеграф? – спросил я одними губами.

Она спала.

У меня было такое чувство, что каким бы ни оказался, в итоге, ее ответ – это уже ничего не изменит.

Подсказывала интуиция.

Софья Ролдугина

Охота за приливами

Впервые мисс Люггер столкнулась с одним из них ясным летним вечером, когда возвращалась с похорон отца. Отцветала сирень, распускался жасмин, и голова слегка кружилась от смешения запахов и от поминального сливового вина. С центральных улиц доносились голоса, приглушённые и искажённые, и это делало мир вокруг ещё менее реальным, точно сон или горячечное видение, и невозможно было поверить в смерть единственного близкого человека, зато очень легко – в злые чудеса. Или в монстров.

Вроде того, что сидел на верхней перекладине забора, прикусив длинную травинку с сизоватой метёлкой на конце.

Выглядел он, впрочем, не особенно-то и страшно – этакий долговязый франт в кителе проводника, зелёном, как мох на старых дубах на том берегу Мидтайна. В тёмно-русых волосах отчётливо проступала седина, особенно на висках, но мальчишеская лёгкая улыбка делала его сразу лет на двадцать моложе. Тонкие красивые пальцы, как у флейтиста, сжимали фуражку с блестящим козырьком.

Монстр болтал ногой, изредка задевая босой ступнёй нижнюю перекладину, и когда это происходило, старое дерево вдруг оживало, и на месте срезанных сучков проклёвывались нежные зелёные побеги.

– Симон, – охотно представился он, заметив настороженный взгляд мисс Люггер. – Когда-то – Симон Ландфрид. Ну-ну, не шарахайся, ты же смелая девочка. По глазам вижу. Но выглядишь так, словно.

– Словно плакала всю ночь? – грубовато откликнулась мисс Люггер.

Эти слова она сегодня слышала уже раз двадцать и сперва отвечала вежливо, пока от сочувственных вздохов тошнота не начала подкатывать к горлу.

Но Симон лишь головой качнул и спокойно закончил фразу:

– Словно ты здесь проездом. Прибыла издалека? Когда снова отправишься в путь?

От неожиданности она не нашлась, что ответить. А Симон ловко спрыгнул с забора, подошёл почти вплотную и осторожно перехватил её руку. А затем вложил в раскрытую ладонь… железнодорожный билет.

– У нас тут поезда не ходят, – пробормотала мисс Люггер, вглядываясь в измятый картонный прямоугольник. Ни даты, ни времени отправления там не значилось. Зато имелся адрес – «Форест, Вокзальная площадь, платформа 1». – Рельсов – и то нет.

– Ходят, – уверенно ответил Симон и подмигнул. Глаза у него оказались пронзительно, невозможно зелёные, точно у феи болот. – Прибывают, когда нужно, и отправляются точно в срок. Ты не грусти, ладно? – добавил он неожиданно. – Не для всех есть в мире место, где можно пустить корни. Кто-то ведь должен болтаться между там и здесь?

Он наклонился и поцеловал её в щёку. Затем махнул рукой – и зашагал вниз по улице, быстро и легко, едва касаясь земли. Но стоило моргнуть, и силуэт его задрожал, точно марево в жарком воздухе, побледнел. Остался лишь зеленоватый контур, но вскоре исчез и он.

По дороге домой мисс Люггер всё вертела билет в руках, но выбросить не решилась. Потом она заложила им старый отцовский сборник с рецептами настоек – и забыла, по крайней мере, убедила себя в этом.

Одно не давало ей покоя: кто-то наблюдал за ними в тот вечер; кто-то любопытный и совсем чужой, полный недобрых намерений. Несколько ночей подряд ей снился отблеск старого золота в зелени жасмина и призрачная улыбка. Затем ощущение пристального внимания со стороны почти сошло на нет – и вновь появилось ближе к Самайну, а потом уже вовсе не пропадало.

Нет, дело было не в Симоне.

Она привлекла чьё-то внимание; наткнулась на одного из тех, кого лучше не знать.

И, кажется, понравилась ему.

По всем законам мироздания мисс Люггер должна была погибнуть шестнадцать лет назад. Ведь не смогла, никак не смогла бы выжить новорождённая кроха в раздавленном войной прибрежном городе. Ангел смерти уже внёс её в свитки и протянул руки. И тогда она обманула судьбу – в первый раз.

Её мать, ослабшая от голода, на последнем месяце беременности, вдруг ощутила неодолимое желание напоследок увидеть море и побрела в порт. Стоял ноябрь; тяжёлые волны напоминали серую блестящую глину. Несчастная женщина, точно в бреду, вошла в воду по колено, и вдруг раздался крик: «Погоди, не надо! Не надо!».

По узкому пляжу бежал немолодой человек в военной форме; то был судовой лекарь, который решил, что несчастная решила утопиться. Он забрал её на борт корабля, выдержав недолгий спор с капитаном. На следующую ночь женщина умерла родами; а её маленькая дочь выжила и получила имя Лидия Люггер. Всё детство она провела на корабле, затем некоторое время скиталась вместе с приёмным отцом, тем самым лекарем, из города в город, пока странное семейство не осело в Форесте, за сто пятьдесят миль до моря.

А ещё через год мисс Люггер осталась наедине с огромным пустым домом и целым миром заодно.

Поначалу её очень жалели, а потому баловали. Так, что она даже почувствовала себя в городе своей. Жалость легко перепутать с любовью; вся разница в том, что любят всех, а жалеют слабых. И если человек становится сильнее – этого ему не прощают.

– … может, останетесь у нас переночевать?

Тётушка Маккензи, хозяйка пекарни, действительно беспокоилась, да и были причины: за последние несколько месяцев Форест из тихого, сонного захолустья превратился в опасное место. Мэр столицы наконец-то крепко взялся за мародёров и грабителей, что вошли в силу в годы послевоенного безвластья. Кто-то согласился вернуться к жизни законопослушного обывателя, кто-то – нет, и дорога таким была одна.

В провинцию.

– Ничего с нами не случится, ещё светло, – уверенно ответила мисс Люггер и до боли распрямила плечи, чтоб казаться выше. – И вообще, мы вдвоём идём. Что, они на двоих сразу нападут?

Молли, вторая работница пекарни, с жаром закивала:

– Всё хорошо будет, миссис Маккензи. И вообще, сегодня Эдвард зайти обещал… – и она зарделась.

Хозяйка смущённо улыбнулась и развела руками:

– Ну, раз в Эдварде всё дело. Ступайте, девочки. Только осторожнее – где я ещё таких помощниц найду.

Из пекарни они выбежали, держась за руки и хихикая. Молли была идеальной девушкой – нежной, мечтательной и белокожей. Рыжеватые её волосы завивались крупными локонами, губы всегда улыбались, а фигура напоминала о статуэтке из музея. Молли могла сутками напролёт болтать о платьях, сладостях и своём ненаглядном Эдварде, и рядом с ней мисс Люггер понемногу забывала родной корабль, войну, похороны отца и тоже начинала желать странного – например, новую голубую юбку и целоваться.

Не обязательно с Эдвардом. Хотя он предлагал.

– А потом мы поженимся! – Молли блаженно жмурилась, когда говорила, и светлые пушистые ресницы у неё слипались от слёз мучительно-сладкого предвкушения, а щёки розовели. – Ты будешь подружкой на свадьбе? Конечно, будешь! Мы тебе сошьём яркосинее платье. Ой, Лидия, ты такая красивая, тебе так пойдёт синее! Слушай, а ты бы за кого замуж вышла? Только честно?

– Ну… – мисс Люггер честно задумалась, глядя себе под ноги, на вытертую брусчатку. Но как ни один камень по отдельности не привлекал внимания, так не выделялся и никто из знакомых мальчишек. – Вроде никого особенного.

Но тут Молли застыла на месте, бледная, как сама смерть. Заходящее солнце всё ещё цеплялось лучами за крыши домов, но свет его был красноватый и тревожный. Ломкие ветви бузины по обеим сторонам дороги казались чёрными, сухими, а розоватые гроздья мелких ягод – восковыми.

Путь впереди преграждали трое, и они не были похожи на местных.

Мисс Люггер росла среди матросов, а потому хорошо знала, что означают такие взгляды – даже если прежде никто никогда так на неё не смотрел.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась она. Голос от волнения сел. Где-то между желудком и горлом мерзко царапался страх, но не за себя, а за Молли, нежную глупенькую Молли, пахнущую свежим хлебом и ландышами, ту, что чувствовала опасность, но не осознавала, что именно ей грозит. – Чем я могу помочь?

Ни один из троих не удосужился ответить, а позади, шагах в пяти, затрещали кусты, и обратный путь преградил четвёртый – не такой мощный и грузный, как остальные, но жилистый, с вытянутым лицом и глазами навыкате. Одет он был получше остальных.

«Лидер», – подумала мисс Люггер и сглотнула. Молли продолжала стоять на месте, не шевелясь: кроличий рефлекс, замри перед хищником, и он тебя не заметит.

– Кого берёшь? – хрипло спросил громила с проплешиной над левым ухом.

В этот самый момент мисс Люггер снова ощутила знакомый взгляд – тусклое золото и любопытство, чуждость и неблагие намерения. И обернулась в ту сторону инстинктивно, как к единственному возможному союзнику, к настоящей силе.

А ей вдруг улыбнулись в ответ – той самой незримой улыбкой, которая ощущалась как тёплый ветер с холмов.

– Блондинку, – оскалился лидер, большими пальцами оглаживая бляху ремня. – Люблю посочнее, вот тут, – он провёл рукой напротив груди и засмеялся, на удивление приятно, почти как Эдвард. Только глаза у него были тёмные и злые. – А вы рыжух забирайте.

Мисс Люггер отступила, оттесняя Молли к зарослям бузины, а затем почувствовала, что карман куртки у неё потяжелел. Сунула руку – и нащупала нож, вроде отцовского, который лежал дома на комоде. Земля покачнулась, словно превратилась на мгновение в палубу корабля, и это придало уверенность мисс Люггер: море она любила и знала всё о его трюках.

А вот громилы – вряд ли.

Лидер вразвалочку подошёл к ней, по-прежнему цепляясь пальцами за собственный ремень. Мисс Люггер выждала момент – а потом резко метнулась вперёд и немного вбок, ударяя и уходя от ответного удара. Нож золотом сверкнул в слабом закатном свете, насквозь прошёл выставленную в защитном жесте ладонь – и чиркнул по шее. Это было даже слишком легко, словно лезвие встречалось с размягчённым маслом, а не человечьей плотью.

Молли вскрикнула.

«Нельзя удивляться», – запретила мисс Люггер себе и рванулась к троим громилам, пока они не сообразили, что произошло. Одного, самого близкого, полоснула по животу; второго – наискось, по глазам, а третий попытался заломить ей руку, однако нож вывернулся, словно живой, и на пыльные булыжники шлёпнулось отрезанное ухо.

– Пшли прочь! – рявкнула мисс Люггер низким с перепугу голосом, и двое из бандитов грузно побежали вниз по дороге – один зажимал вытекший глаз, второй держался за голову.

А двое остались.

Лидер валялся под бузинным кустом, и горло у него было прорезано едва ли не до позвонков. Громила сидел, привалившись к фонарному столбу, и придерживал расходящееся брюхо, поскуливая.

Нож в руке казался неимоверно тяжёлым.

– Молли, – тихо попросила мисс Люггер. – Врача надо. Добежишь?

Она судорожно кивнула, всхлипнула – и припустила по улице.

«Не вернётся», – подумала мисс Люггер, чувствуя себя так, словно её только что снова внесли в списки ангела смерти, а теперь старательно вымарывали резинкой – и из списков, и из самого мира. Голову вело; над крышами таял призрачный смех.

Но Молли вернулась – и привела врача, а ещё старика Маккензи, своего жениха и его братьев, бакалейщика и обоих Майеров – отца и сына, рыжих, маленьких и худощавых, но гораздо более властных и пугающих, чем все бандиты вместе взятые.

– Молодец, – сухо, но искренне произнёс Майер- младший, мельком посмотрев на мисс Люггер и внимательно – на труп. – Давно пора. Последствия я беру на себя.

– Со всеми последствиями разобраться не получится, – тем же бесцветным тоном возразил старший, поглаживая бакенбарды. И вдруг посмотрел на мисс Люггер в упор: – Будьте готовы к сложностям, юная леди.

Мисс Люггер деревянно кивнула и спрятала нож в карман. На шею ей кинулась Молли, шмыгая носом и бормоча что-то благодарное, а потом тётушка Маккензи обняла их обеих, всхлипывая и причитая.

Ночевать всё-таки пришлось в пекарне.

На следующий день мисс Люггер, несмотря на страшную мигрень, встала за прилавок – посетителей у Маккензи всегда хватало, а Молли после вчерашнего боялась из кухни даже нос высунуть. Покупатели заходили чаще, чем обычно, потому что многие хотели посмотреть на девушку, сумевшую расправиться аж с четырьмя бандитами. Женщины восхищённо ахали, а мужчины припоминали, что она родилась на корабле и росла среди матросов, хлопали её по плечу, как мальчишку, и звали старым прозвищем – «Морская Малютка».

Мисс Люггер краснела, улыбалась и почти чувствовала себя героиней, а тошнотворное видение бандита с перерезанным горлом постепенно меркло.

Ближе к полудню в пекарню вошёл долговязый старик в поношенном костюме в серую полоску; даже на локтях пиджака были вытертые заплатки.

– Картофельный хлеб с перцем, пожалуйста, – прошамкал он, тяжёло опираясь на прилавок, и положил в блюдечко несколько мелких монет, позеленевших от древности.

– Здесь только на половинку хватит, – нахмурилась мисс Люггер, пересчитав деньги.

– Так режь половинку, милая. Режь.

А когда она уже передавала хрустящий бумажный пакет, старик вдруг наклонился и схватил её за руку.

– Послушай, милая, – позвал он тихо. Глаза у него были ярко-жёлтые, как одуванчиков цвет. – Ты им не верь. Они только до первого горя с тобой. Когда это случится – не гневайся и не печалься. Будь собой.

Старик шевельнул губами, словно хотел добавить ещё что-то – «Ты не одна» или «Я с тобой», но мисс Люггер высвободила руку одним рывком и постаралась принять невозмутимый вид:

– Вот ваш хлеб. Заходите к нам ещё. Хорошего дня!

– И тебе, – грустно откликнулся старик, отступая двери. Повторил снова, уже отвернувшись: – И тебе.

А через несколько часов прибежал мальчишка и сказал, что мисс Люггер и Молли ждут на площади.

– Мистер Майер говорит – срочно прийти, – добавил он, переступая с ноги на ногу и почему-то глядя только в пол. – Вот. Как мне велели, так и передаю.

Уговорить Молли выйти на улицу стоило немалых трудов. А когда потом, на площади она увидела вчерашних обидчиков – у одного была повязка на глазу, а у другого вокруг головы, – то едва не сбежала обратно в пекарню. Но ей не позволили – ухватили под локти и провели через толпу на свободный пятачок у фонтана, прямо к бандитам. Мисс Люггер шла сама, хотя колени у неё подгибались, а во рту вмиг стало кисло и сухо.

– Узнаёте этих людей? – негромко спросил Майер- младший.

Старший не вмешивался, но наблюдал, сидя на бортике неработающего фонтана. Серо-голубые глаза цветом напоминали зимнее море, а выражением – каменные статуи на кладбище. С войны он вернулся в высоком чине и с некоторой суммой в золоте, размеры которой постоянно росли от одной городской сплетни до другой, но никогда не рассказывал, чем ему приходилось заниматься в армии.

– Да, – уверенно кивнула мисс Люггер, хотя в груди словно ледяной ком образовался. – Они вчера напали на нас с Молли.

Молли отчаянно стиснула в кулаках оборки фартука, зажмурилась и выпалила:

– Тощий сказал, что меня отдаёт им! Не знаю, зачем! Было страшно!

– Да эта девка чумная сама напала! – взревел вдруг одноглазый, и толпа шарахнулась в стороны. – Вот чтоб мне на месте сдохнуть, я.

– Довольно, – поднял руку Майер-младший. Он был всего на год старше мисс Люггер, но выглядел не восемнадцатилетним юношей, а хладнокровным бойцом, как и его отец. – У вас есть время до вечера, чтобы убраться из города и увести своих людей. Если кто-то останется – следующим утром будет висеть на дубах за Мидтайном.

На лице у одноглазого выступил пот; второй громила резко вдохнул – и вызверился, тщательно пряча страх за гневом:

– Да кто ты такой, чтоб нам грозить? Шпендель какой-то.

А Майер, маленький, пронзительно-рыжий и загорелый, поймал взгляд громилы и без улыбки произнёс:

– Кто? Пожалуй, хозяин, нет, мэр этого города. Кто-то против? – оглянулся он на толпу, но желающих возразить не нашлось. Наоборот, некоторые крикнули, что-де давно пора. – Вот и хорошо. К слову, армию мы уже известили. Генерал Честер был очень рад узнать, куда делся лейтенант Джером со всем отрядом.

Рот у одноглазого распахнулся, да так и не захлопнулся.

Сразу после этого добрые люди увели мисс Люггер и Молли с площади – праздновать изгнание бандитов. У фонтана остались только Майеры: старший долго и терпеливо объяснял что-то, а младший кивал с задумчивым видом. Громила и его одноглазый товарищ, пользуясь суматохой, скрылись, исчез из госпиталя и раненный в живот бандит. Ушли из города и другие чужаки, остались лишь те, кто не успел восстановить против себя жителей.

А вечером в низине вспыхнул пожар. Сперва пламя заплясало на крыше домика мисс Люггер, затем перекинулось на соседние. Погода стояла тогда сухая, и поэтому выгорела добрая половина квартала. Погибло четверо: немощные старики, не сумевшие выбраться из собственного дома, младенец, оставленный в одной из лачужек, и обезумевшая от горя мать, которая бросилась его спасать. И, хотя никаких обвинений не прозвучало, все откуда-то знали, что поджог – дело рук тех самых ублюдков, которых выгнали из города.

Из вещей уцелели лишь те, что лежали в старом каменном ларе на кухне: кое-какие сбережения, отцовские подарки, оба ножа – и золотой, и обычный, новые зимние сапоги, две бутылки домашней наливки – и та самая книга с рецептами, заложенная железнодорожным билетом.

На следующее утро после пожара мисс Люггер долго разглядывала его, но отправиться на поиски вокзала так и не решилась.

Некто любопытный и недобрый, что следил за нею, разочарованно вздохнул и исчез на несколько месяцев.

Вскоре мисс Люггер стала замечать, что тётушка Маккензи начала вести себя странно: отводить взгляд, часто вздыхать, замолкать на половине фразы. Долго такое поведение оставалось бы загадкой, если б не случайно подслушанный в пекарне разговор между двумя покупательницами:

– Слушай, а эта, бесноватая, из-за которой квартал подожгли, всё ещё здесь работает?

– А то! Вот бесстыжая. Первая напала, оболгала людей, а мы расплачиваться должны.

– Ну, послушай, а разве не те же ублюдки, которых бесноватая порезала, дочку у Линдена, ну, того? Снасильничали?

– А кто её знает, может, сама напросилась. Она ж молчит до сих пор. И вообще, сучка не захочет, кобель не вскочит.

Сперва мисс Люггер подумала, что ослышалась. Но затем призадумалась, вспомнила, что творилось в конце лета и начале осени… и поняла вдруг, что Молли давно уже перестала заходить – почти с тех самых пор, как уволилась из пекарни. Да и покупателей стало меньше.

Тётушка Маккензи долго пыталась уйти от разговора, но наконец созналась, что ей не раз уже предлагали выгнать «бесноватую», из-за которой всё началось.

– Но ты не думай, – жалобно протянула пекарша. – Я тебя всё равно люблю. Да и куда ты пойдёшь – дом сгорел, зима на носу.

Мисс Люггер поняла, что ещё секунда – и она взорвётся, как бомба, и разнесёт дом Маккензи на клочки. Схватила первое, что попалось под руку, набросила поверх рабочей одежды – и опрометью кинулась на улицу, чувствуя, как жжётся и щиплет в глазах. Добежала до самой часовой площади, забилась в закуток между башней и мастерской – и замерла там, дрожа.

В голове не укладывалось, как её – обожаемую Морскую Малютку, которую все любили и баловали – могли обвинить в пожаре.

– Да если б не я… – бормотала она, жмурясь, и горячие слёзы текли по щекам. – Если б не я, то нас с Молли…

Внезапно кто-то тронул её за коленку.

– Эй, мисс, – позвал тонкий мальчишечий голос. Мисс Люггер открыла глаза, с трудом различая хоть что-то сквозь пелену слёз. Перед ней на корточках сидел белобрысый мальчишка с очень светлыми карими глазами, прижимая к груди свёрток. – Вы не плачьте только. Вы хорошая, я знаю. Хотите пирога?

– Наверно… Ты кто? – хрипло спросила она, осторожно принимая нежданный дар. Свёрток пах умопомрачительно – свежей выпечкой, пряной мясной начинкой с базиликом, сладким перцем и грибами. Даже после целого дня в пекарне, среди хлебных ароматов, желудок заурчал.

– Друг, – заулыбался мальчишка. Зубы у него были ровные, белые, но слишком уж острые. – Живу поблизости. Как тебя зовут?

– Лидия Люггер, – сорвался с губ ответ. Ей отчаянно хотелось обнять хоть кого-то и снова услышать в ответ тихое обещание поддержки: «Друг», но мальчишка только сидел напротив, обхватив руками свои коленки, и наблюдал. – Божечки, что же мне делать? У Маккензи нельзя оставаться, её же со свету сживут. А она такая добрая…

– Иди своей дорогой, – серьёзно посоветовал мальчишка. Глаза у него словно светились в темноте, и ноябрьский стылый мрак становился чуть теплее. – Не бойся принимать подарки и просить о помощи. Занимайся тем, что тебе нравится. Слушай город. Ты справишься, Лидия Люггер.

Он пружинисто вскочил на ноги и метнулся из закутка между башней и мастерской – без предупреждения, не прощаясь. Мисс Люггер кинулась было за ним, но площадь оказалась пуста: куда ни глянь, всюду лишь серая хмарь и ряд перекошенных построек по краю. Шмыгнул ли мальчишка в один из пустующих с войны домишек, скрылся ли в зарослях бузины, но продолжать разговор он точно не хотел. Может, торопился, а может, разочаровался в мрачной девице.

Мисс Люггер внезапно почувствовала себя невыносимо одинокой, прижала к себе тёплый ещё свёрток с пирогом – и разрыдалась в голос. Ветер трепал старое пальто и рвал его с плеч. Облака в небе проносились головокружительно быстро, и в разрывах то и дело мелькала круглая луна, похожая на старый, нечищеный фонарь.

«Иди своей дорогой».

Разворошив бумагу, мисс Люггер отломила кусок пирога и сунула в рот. Разжевала, почти не чувствуя вкуса, проглотила, оторвала следующий. Как бы ни болело, ни рвалось из груди сердце, а есть хотелось больше, чем жалеть себя и прятаться в тёмном углу.

На следующий день она отпросилась у тётушки Маккензи и направилась прямо к Майерам, прихватив с собой две оставшиеся после пожара бутыли с настойкой и сборник рецептов.

– Попробуйте, пожалуйста, – не здороваясь, выпалила она, едва молчаливая женщина провела её в кабинет. Майер-младший, казавшийся ещё более рыжим в ярко-синем домашнем свитере, заинтересованно выгнул бровь и улыбнулся. – Ну попробуйте хоть! Я потом расскажу, зачем.

Майер жестом отослал женщину-провожатую, выдвинул ящик стола и достал хрустальную рюмку. Мисс Люггер на радостях так резко крутанула пробку, что едва не выломила горлышко, но обошлось. Настойка полилась в бокал – тёмно-красная, густая, пахнущая так сладко и пряно, что язык начинало пощипывать от предвкушения.

– За прекрасных леди, – настороженно произнёс Майер – и пригубил питьё.

После первого же глотка глаза у него блаженно зажмурились, а щёки порозовели. Он облизал влажные губы и допил настойку медленно, растягивая удовольствие, и лишь затем посмотрел на мисс Люггер вновь.

– Итак?

– Я сама её приготовила, в прошлом году, – выпалила она, прижимая к себе бутылку. Голос опять звучал от волнения слишком низко и агрессивно, но поделать с этим было ничего нельзя. – Там яблоко, вишня, корица… Хочу завести своё дело. Нельзя же всё время на шее у миссис Маккензи сидеть…

– И? – Майера трудно было сбить с толку и заговорить.

– Ссудите мне денег, – выдавила наконец из себя мисс Люггер. – Я верну. Обещаю. Мне просто не у кого больше просить.

Майер тяжело вздохнул и провёл пальцем по кромке рюмки, собирая тёмно-красные подтёки. Взгляд его стал задумчивым, но в то же время словно бы потеплел.

– Ссудить не могу. Но могу нанять тебя на всю зиму служанкой. За щедрую плату. У меня одна старшая сестра вот-вот родит, у второй дочке едва полгода исполнилось… Нужна помощь по хозяйству. Работы будет много. Готовить, убираться, естественно, пелёнки стирать, мелких нянчить. Жить будешь у нас дома, комнату я для тебя найду. Весной подыщем тебе подходящее жильё. Идёт?

Мисс Люггер побаивалась детей, ненавидела стирать, но сейчас предложение Майера показалось ей просто королевским. Она закивала, всячески выражая согласие и стараясь не разрыдаться вновь – уже от счастья. И потому едва не пропустила мимо ушей тихую фразу, словно брошенную вскользь прохожим:

– Это временная мера.

Мисс Люггер завертела головой.

Но, конечно, в комнате никого, кроме неё и Майера, не было.

Всё вышло так, как пообещал новоявленный мэр – и работодатель. За всю зиму и весну у мисс Люггер едва ли выдался хоть один свободный день, зато к началу следующего лета она стала обладательницей весьма внушительной суммы. Майер помог с переездом в пустой дом, оставшийся после смерти пожилой вдовы, его дальней родственницы. Пусть сама постройка оказалась не такой уж большой, зато там был удобный подвал и огромный сад на задворках – яблони, груши, вишня, малина, ежевика и крыжовник, три вида смородины, какие-то вытянутые тёмно-синие ягоды, а под деревьями густым ковром – земляника. И в первый же год всё цвело и плодоносило так, словно этот сад кто-то заколдовал.

Мисс Люггер делала не только настойки, но и варенье, соусы, джемы, сушила ягоды и составляла травяные сборы – словом, старалась изо всех сил. Но в только что открывшуюся лавку почти никто не заглядывал, кроме Маккензи и старых друзей Майеров. Денег едва хватало, чтоб свести концы с концами.

Однажды в лавку забежала стройная девушка- блондинка, одетая по столичной моде. Долго бродила, пробовала то и это, выбирала, но никак не могла решиться. Наконец мисс Люггер не выдержала – и вывалила на неё, что накипело в душе. Про одиночество, ужасную зиму у Майеров, тяжёлую работу в саду, тщетные усилия. На удивление, девушка не разозлилась и не испугалась, только покачала головой и спросила:

– Какая у вас самая вкусная настойка?

– Ну. Вишнёво-яблочная. Ещё земляничная, она с горчинкой. И на можжевельнике и орехах тоже интересная.

Девушка набрала шесть разных бутылок и расплатилась.

– Зачем вам столько? – растерянно поинтересовалась мисс Люггер, отсчитывая сдачу. Щёки горели от стыда. – Только потому, что я жаловалась?

Девушка рассмеялась; глаза у неё, поймав отблеск заходящего солнца, сверкнули бледным золотом.

– Помочь хочу. Завтра пройдусь по местным парикмахерским, швейным мастерским и прочим местам, где женщины часами болтаются. Если мастера-парикмахера угостить и рассказать, откуда такая вкусная штука взялась, он потом всем своим посетителям об этом растреплет.

Мисс Люггер несмело улыбнулась:

– Думаете, поможет?

– Кто знает, – весело пожала плечами девушка, подхватила сумку с покупками и выбежала на улицу, в дивный августовский вечер.

С тех пор дела и впрямь пошли на лад. Выручки хватало не только на еду, но и на зимнюю одежду, и на кое-какой ремонт. Некоторые из покупателей заговаривали с мисс Люггер не только о погоде и настойках, но и чём-то более личном. Рассказывали о подрастающих детях, некоторые дамы жаловались на мужей-гуляк, мужья, наоборот, на бранчливых жён. Однако сблизиться с кем-нибудь настолько, чтоб назвать его другом, никак не получалось.

Мисс Люггер чувствовала себя так, словно пыталась поймать и удержать прилив голыми руками. Волна обманчиво-охотно накатывала всякий раз в назначенное время, дразнила иллюзорными тёплыми объятьями – и отступала вновь. И нырнуть бы следом, но слишком хорошо мисс Люггер знала, как опасны могут быть прибрежные рифы.

А Молли, милая Молли так и не пригласила её на свадьбу. И даже не заглянула в магазин, ни разу за десять лет. Однажды мисс Люггер показалось, что бывшая подруга, слегка располневшая и оплывшая, идёт навстречу, но та сперва отвернулась, а затем и вовсе перебежала на другую сторону дороги мелкими шажочками, так похожими на Моллины.

После этого мисс Люггер стало тошно, как никогда не было, даже после того, как умер отец. Она вернулась домой, вытянула пожелтевший билет из книги с рецептами и потом долго-долго всматривалась в него, пока ей не стало казаться, что на пустом месте проступают цифры со временем и датой. Но отправиться на несуществующую Вокзальную площадь так и не решилась.

Некто незримый сочувственно вздохнул.

Намерения его уже не казались мисс Люггер такими уж неблагими.

Двадцать четвёртая послевоенная зима выдалась на диво морозной. Даже незамерзающий Мидтайн сковало мутным, неровным льдом. Сперва местная ребятня поглядывала на этакое чудо недоверчиво – а затем бросилась расчищать катки под мостами. Каждый раз, когда мисс Люггер проходила мимо и видела, как дети скользят по сероватому льду, сердце у неё замирало. Однажды она возвращалась уже вечером и вдруг заметила у полыньи что-то чёрное, странное… Перепугалась насмерть и кинулась спасать – сама не зная, кого.

И провалилась по пояс, у самого берега.

Чёрное, человекоподобное исчезло, точно его и не бывало.

Домой мисс Люггер едва дошла. Стянула с себя обледеневшую одежду, глотнула самой крепкой настойки – и завалилась в постель, закутавшись в три одеяла.

На следующее утро грудь у неё словно обручем стянуло. Надсадный кашель разрывал лёгкие, а тело едва-едва подчинялось, точно его ватой набили до самых пальцев. Мисс Люггер несколько дней пролежала в постели, вставая лишь затем, чтобы дойти до туалета или глотнуть воды. Время от времени у входа в магазин слышались человеческие голоса: близилось Рождество, и многие желали купить ароматной настойки к праздничному к столу. Но, натолкнувшись на закрытые двери, покупатели уходили прочь, и никто из них даже не попытался выяснить, что случилось хозяйкой.

В ушах у мисс Люггер шумело; казалось, что прилив нахлынул со всех сторон.

«Я разбилась о камни, – думала она, бесцельно глядя на вращающийся потолок. – Маяк погас, был шторм, и я разбилась о камни».

На четвёртый или пятый день ей с горем пополам удалось встать и одеться. Снаружи бушевала вьюга, и колючий ветер едва ли не сдирал кожу с лица. Мисс Люггер закуталась в шарф до самого носа и еле-еле побрела по дороге. Сил хватило только на то, чтобы дойти до ближайшей продуктовой лавки. За прилавком стоял немолодой мужчина, супруг одной из постоянных покупательниц.

– Добрый вечер, – не слишком приветливо поздоровался он. – Чего брать будете?

Мисс Люггер дала себе зарок, что если он сейчас спросит, как она себя чувствует или что с ней случилось, то она тут же расскажет обо всём и попросит помощи.

– Мне… сыру. Да, отрежьте сыру.

Хозяин посмотрел на неё встревоженно, но ничего не сказал. Затем разрубил крупную головку сыра на четыре части.

– Так пойдёт?

– Да.

Мисс Люггер раскашлялась, передавая деньги, и едва не рассыпала мелочь. Но хозяин по-прежнему молчал, даже тогда, когда она, сунув свёрток с четвертинкой сыра под мышку, направилась к выходу на заплетающихся ногах. Наперерез ей метнулся тощий кот с шерстью светло-медового цвета, зашипел и выгнул спину. Но мисс Люггер отпихнула его ногой и шагнула через порог – в злую вьюгу.

Путь домой показался невероятно длинным. Она даже не запомнила, как вернулась, отперла дверь и вошла, как разделась и легла в постель. Но, когда очнулась ночью, то на губах был горьковатый привкус лекарства, а печь в комнате дышала сухим жаром.

– Засыпай, – приказал негромко, но властно полузнакомый голос. – Ещё рано.

– Кто. – прошептала мисс Люггер, поднимаясь на локте, и наконец-то разглядела его – впервые за пятнадцать лет.

Он был очень высок и худ; когда-то, вероятно, светловолос, но ныне, скорее, сед. Черты его лица были очень приятными, хотя и слегка резковатыми: такого человека никогда не назовут «смазливым», но и для исключительно «мужественной красоты» он слишком напоминал андрогина. Щёки и лоб у него были в саже, как у мальчишки, дорвавшегося до игры в дымоходе, а глаза пылали солнечным золотом.

И мисс Люггер сразу всё поняла.

– Это был ты, – выдохнула она недоверчиво. – Тот старик, потом мальчик с пирогом. Кто ещё? Девушка, которая купила настойку для парикмахера? Кот? Мистер Майер?

Он засмеялся и надавил ей на плечи, заставляя вновь улечься в постель:

– Нет. Не Майер – точно. Спи, Лидия Люггер. Ты ещё не здорова.

– Пшёл прочь! – рявкнула вдруг она с такой ненавистью, какой сама от себя не ожидала. – Не нужны мне твои… твоя.

Слёзы вскипели на глазах. Всё оказалось ложью, все светлые моменты, которые трепетно хранила память, когда незнакомцы вдруг помогали ей в самый нужный момент.

«Чужая, – колотилось у неё в висках. – Симон был прав, я чужая здесь».

Прилив завертел её – и потащил к острым рифам.

Мисс Люггер сама не поняла, как оказалась на улице – в одном летнем платье, в туфлях на босу ногу. В руке она сжимала тот самый билет. Дата и время теперь были видны так чётко, словно только напечатанные: канун Рождества, три часа ночи.

«Сегодня».

Едва переставляя немеющие ноги, мисс Люггер побрела наугад, не особенно надеясь отыскать Вокзальную площадь. Поезда в Форесте не ходили.

А на чужаков всем было плевать.

Вьюга бросалась на неё, как ревнивая старуха, пытаясь выцарапать глаза. Откуда-то справа и сверху бил настырный жёлтый свет; «Луна», – успела подумать мисс Люггер, заваливаясь в сугроб, и тут же возразила сама себе: да какая же луна в такую погоду.

И в этот самый момент навязчивое бормотание вьюги перекрыл долгий, протяжный гудок поезда.

Тут же брусчатка взбрыкнула и выгнулась уступом, создавая длинную ровную платформу. Под снегом проклюнулись рельсы, и мгновенно поросли голубоватым вьюнком, пышным клевером и красноватыми веточками тимьяна. Небо расчистилось, точно кто-то огромный разом сдул облака с города.

К станции медленно и плавно причалил старинный поезд, величавый и стремительный, будто корабль под парусом.

Мисс Люггер поднялась на ноги, чувствуя странную лёгкость, и шагнула на подножку. Затем протянула билет в чёрную пустоту тамбура. Билет приняли две руки в белых перчатках, а затем знакомый голос произнёс:

– С прибытием, Лидия Люггер. А я уже думал, что ты не придёшь.

Его она узнала сразу.

– Симон.

– Проводник, – улыбнулся он, прикоснувшись к козырьку фуражки. – Идём. Ты едва не опоздала.

Симон проводил её в купе, а затем принёс большую пузатую чашку с травяным чаем. Под потолком кружились золотистые искры, и это оказался единственный источник света, колдовского и неверного. Мисс Люггер сделала маленький глоток и уставилась в окно; оно было затянуто изморозью, и всё, что можно было разглядеть за ним – непроглядная темень и цепочка огоньков.

– Чего ты хочешь, мисс Люггер, Морская Малютка? – произнёс Симон, глядя на неё. В дверях стоял ещё один не-человек, одновременно похожий и непохожий на него. Но стоило прозвучать тихому «Уилл, не сейчас», как он исчез.

– Уехать, – резко откликнулась мисс Люггер. – Далеко-далеко. И никогда не возвращаться.

Симон только покачал головой.

– А на самом деле?

Он перегнулся через откидной столик и приложил ладонь к стеклу, затем медленно провёл слева направо. Изморозь плавилась от горячего прикосновения. И там, в маленьком оттаявшем окошке, окружённом белым ореолом инея, виден был пустой вокзал в Форесте. На платформе сидел человек в потрёпанном пальто, скорее седой, нежели светловолосый. Время от времени он глядел на часы, а затем замирал вновь – волшебное изваяние в призрачном свете фонаря.

«Ждёт меня», – подумала мисс Люггер.

Чай уже почти не горчил.

Она представила себе долгие странствия, без причины и цели; дальние страны, волшебные города, океан – да, безбрежный океан, где на горизонте волны встречаются с небом.

Без цели.

Без цели…

– Так чего же ты хочешь, Лидия Люггер? – повторил Симон, улыбаясь.

– Быть нужной, – прошептала она, упираясь лбом в заиндевевшее стекло. – Быть нужной и никогда не оставаться одной.

Симон Ландфрид вышел из купе.

Лидия Люггер закрыла глаза и выбрала себе новое имя.

…Поезд прибывал точно в срок и отправлялся по расписанию – таковы были правила. Когда Шасс-Маре[1] сошла на перрон, прижимая к себе увесистый саквояж, она не надеялась увидеть кого-то из знакомых.

Однако её ждали.

– Долго же ты.

В волосах у него прибавилось седины, а на лице – пятен сажи. Однако взгляд сиял ярче прежнего – бледным золотом, солнечным золотом, и Шасс-Маре знала, что теперь у неё такие же глаза.

Она глубоко вздохнула, оглядела площадь – и наконец позволила себе улыбнуться:

– Я вернулась.

8. Метель начинается

Неприятности у тебя будут – гроза, туман, снег, – без этого не обойтись.

Антуан де Сент-Экзюпери

Сергей Игнатьев

Время беглецов

Вестовой застал меня врасплох. Я только-только натянул для примерки новые сапоги, щегольские, из отличной кожи, задорно лязгающие коваными подметками. Цаплей вышагивал по избе, никак не мог налюбоваться на собственные ноги. Изготовил мне сапоги кудесник Прошка из второго эскадрона в обмен на серебряный брегет с гравировкою. Посреди примерки и вышагиваний по избе взад-вперед и раздался требовательный стук в дверь.

На пороге стоял рыжий казак в мохнатой шапке, с совершенно разбойничьим лицом. «Господин вольноопределяющийся, полковник вас к себе требуют, срочно».

Я даже порадовался. Мол, как раз сапоги новые, предстану в штабе молодцом. С этой ободряющей мыслью я надел шинель, перепоясался, пристегнул шашку и обмотал голову башлыком. Вышли из избы, навстречу морозу, низкому серому небу и злой снежной крупе, вьющей причудливые хороводы.

Прислушиваясь к тревожному гулу канонады, доносящемуся откуда-то из-за горизонта, поехали верхами к станции, где стоял под белой снежной шапкой штабной поезд.

Расспрашивая в дороге словоохотливого казака, я узнал, что пленный, которого захватил вчера мой разъезд, оказался важной птицей. «Их превосходительство там по стенкам бегают, что твоя белка, и по матери песочат – заслушаисси», – смеялся казак.

Потом он повел речь про некий аппарат, который якобы «лучами прижгеть по всей Расее, так што только бесы все сгорят к куям, а христьянский народ спасется». Насколько я понял из его пересыпанной бранью речи, аппарат этот был каким-то образом связан со вчерашним пленником. Вот они, дикие степные головы. Какие только небылицы в них не рождаются. Мы с ними воюем плечом к плечу против этих самых «бесов», но что им все наши терзания, сомнения и духовные поиски? Война для них привычна, бунт у них в крови.

Когда мы доехали наконец до штабного поезда, я тысячу раз успел проклясть новые сапоги. Стужа стояла совершенно зверская, приходилось попеременно напрягать все мышцы и шевелить внутри сапог замерзающими пальцами ног. Я решил сразу по возвращении из штаба идти к Прошке и требовать с него валенки. Хоть тот брегет мне и легко достался и был к тому же окончательно сломан. Впрочем, к черту.

В штабном поезде было тепло, светло, пахло хорошим табаком, вином и французским одеколоном. Полковник принимал в одном из головных вагонов, разделенном на две части перегородкой. В той части, что служила приемной, меня больше всего поразило наличие бильярда. Господа офицеры, утопая в клубах табачного дыма и переговариваясь по-французски, изволили гонять шары. Выглядело очень мило, если вспомнить, что творится в получасе езды отсюда, на заметенных снегом позициях.

Я ждал, жуя папиросу и держась в стороне от штабных. Плевать им было на мой молодцеватый вид и на мои новые сапоги. Меня не замечали, и я даже был рад этому.

Наконец полковник принял меня.

– Вольноопределяющийся Савельев по вашему приказ…

– Вольно! – нервно оборвал он, кривя тонкий безгубый рот. – Садитесь же! Не до церемоний.

На залысом лбу его играли глубокие морщины, а на впалых щеках горели лихорадочные красные пятна. Говорил он быстро, тихо и с каким-то усилием. Должно быть, так говорит человек, который едва сдерживается, чтобы не вцепиться вам в горло и не начать душить.

Я слушал внимательно, глядя, как этот усталый нервный человек царапает скрюченными пальцами, терзает ногтями драный подлокотник кресла. За ним я и раньше замечал эту привычку, но в этот раз особенно бросилось в глаза. Когда полковник закончил, я браво откозырял, щелкнул каблуками и торопливо отбыл.

Дело действительно оказалось выходящим из ряда вон. На носу наступление, людей не хватает, а я отличился вчера, да и опытом не обделен, поэтому мне приказ – брать десяток разведчиков и нашего вчерашнего незваного гостя и отправляться с ним к Покровке. А в Покровке кто? Верно, красные.

Да и вообще, ежели посмотреть без лирики, дела наши плохи. Командует нами живая легенда, грозный адмирал и покоритель полярных снегов, который воевать на родной земле, как оказалось, совсем не умеет. А умеет только истреблять нещадно мирное население и говорить красивые слова. Все перемешалось, здесь красные, а здесь наши, а здесь снова красные, а тут союзники, а вот тут вообще не пойми кто, но они тоже стреляют по нам.

Но дело было срочное, полковник был скуп на детали, и остальные подробности задания мне пришлось выслушивать от моего вчерашнего пленника, который по причуде судьбы теперь оказался вроде как моим начальником. Он присоединился ко мне у штабного вагона, и мы немедленно отправились к позициям.

Оказался он профессором Его Императорского Величества Академии Наук. Пробирался к нам, а третьего дня, уже в самом конце пути, попался красным. Чудом бежал от них. Блуждая по лесу, опять-таки чудом выбрался на мой разъезд. Так мы его вчера и сцапали на опушке – покрытый снегом бесформенный куль ехал, завалясь на гриву усталого коня. Выглядел он плохо, большие темные глаза горели сквозь складки башлыка болезненным огнем.

Вчера я уже успел допросить его, а теперь мы говорили почти по-товарищески. На шпиона он не был похож. Типичнейший представитель нашей научной интеллигенции. Его изрядно потрепало, но некоторые характерные классовые признаки остались – некогда ухоженные белые усы и эспаньолка, чудом уцелевшее пенсне на носу. Только вместо белого халата или шлафрока на нем теперь потертый полушубок с чужого плеча.

Полковник ему сразу поверил, произошел между ними откровенный разговор. Надо думать, старичок владеет необыкновенным даром убеждения. Что же, если полковник ему верит – пристало ли сомневаться мне?

Оказавшись в расположении, я немедленно собрал десяток ребят, из самых лихих. В сгущающихся сумерках мы тронулись в сторону Покровки.

В Покровке приказано было выяснить местоположение неких материалов чрезвычайной важности, которые старичок вывез аж из Москвы и так спешил доставить к нам. Да вот красные помешали, отобрали ценный груз. Теперь нам приказ – обнаружить местоположение сих ценных материалов и по возможности у неприятеля отбить. А лучше выкрасть по-тихому. Дело привычное.

А вышло совсем скверно. Предприятие наше провалилось, даже и не начавшись. На подступах к Покровке начали густо валить хлопья мокрого снега, мы сбились с пути и нарвались на большевистскую засаду. Завязалась перестрелка, спешились, рассыпались между древесных стволов, залегли, прикрывшись лошадьми…

А дальше была яркая вспышка, и будто бы суровый северный атлант, вдохновленный лозунгами большевиков, устал держать небо и с силой обрушил его мне на голову.

Я хотел было вскрикнуть, но навалилась тьма.

Придя в себя, я дернулся от боли, но пошевелиться не смог. Голова болела так, что я с ужасом решил: пробита кость. Старичок стал успокаивать меня и уверять, что это всего лишь неопасная ссадина. Однако именно из-за этой ссадины от большевистского приклада я теперь лежал, связанный, на гнилой соломе и слушал, как скрипят за бревенчатой стеной по снегу валенки часового. Нас двоих захватили в плен, заперли в каком-то амбаре на окраине Покровки, а что с остальными разведчиками – неизвестно.

Боль терзала меня, перед глазами ходили цветные круги.

Должно быть, легкое сотрясение, предположил сочувственно старичок, ощупывая мне голову холодными пальцами. «Лежите спокойнее, милостивый государь, пройдет».

Я обмишурился, опростоволосился, обделался. Впервые за мои двадцать с небольшим я вот так очевидно сел в лужу. И сразу по-крупному. Раньше со мной такого не случалось. Я не без основания считал себя лихим парнем, баловнем судьбы.

Мы лежали на прелой соломе, в кромешной темноте, и я думал о том, что на рассвете нас, скорее всего, расстреляют, как это принято у наших визави. Но перед этим наверняка попробуют допросить. Я лежал и не мог выбрать, что хуже.

Среди ночи двери в сарай распахнулись. На пороге в свете фонарей возник молодой человек с малиновыми щеками, в шубе поверх хрустящей черной кожи и в такой же черной кожаной фуражке с красной звездой.

– Вот они, голубчики, – светя мне в лицо, пояснил ему боец с лопатообразной бородой.

– Встать! – приказал человек в черной коже, подходя.

И тут я, к своему ужасу, узнал в нем Митеньку Несвицкого, моего гимназического товарища.

– Витя, ты? – спросил он изумленно.

– Я.

– Какими судьбами?!

– Как видишь.

Последовал дальнейший разговор в том же духе. Будто и не идет война, а встретились мы где-нибудь посреди Тверского бульвара, на вечернем променаде.

Не обращая внимания на второго пленника, Несвицкий потащил меня в командирскую избу. Командиром в Покровке был он. В избе он развязал мне руки. Мы выпили по стакану мутного самогона, закусили круто посоленными мятыми картошками и ноздреватым серым хлебом.

– Право, рад тебя видеть, – тараторил Митенька. – Как ты возмужал и вытянулся! Не встречал ли еще кого из наших? Нет ли вестей от родных? А что там у вас поговаривают, скоро ли война кончится? – И так далее. Он всегда был словоохотлив.

В общем, мы неплохо посидели. Однако под конец Несвицкий, пуще прежнего раскрасневшийся от выпитого самогона и от разговора, несколько смазал впечатление от встречи.

Он сказал:

– Ты знаешь, Витя, мое отношение к тебе. Поверь, я всегда был тебе самым преданным товарищем, но… у меня приказ: в ответ на последние действия контрреволюционеров расстреливать белую сволочь на месте.

Возразить мне было нечего. Несвицкий проводил меня до амбара, там мы обнялись и расстались. Теперь уже, видимо, навсегда.

На прощание Несвицкий сунул мне в карманы шинели пачку папирос «Осман» и краюху серого хлеба. Часовой как раз связывал мне за спиной руки. Затем он втолкнул меня в амбар и запер дверь на засов.

Приговор наш остался прежним.

До утра еще было время.

Я лежал в темноте, слушая шаги часового, и перебирал в пальцах ножик, который стащил со стола в Митенькиной избе.

Ловкостью рук я отличался с детства, а в гимназии уже вполне сноровисто метал банчишко и передергивал. Семья наша принадлежала к обедневшим дворянам, маменька померла вторыми родами, родив братца Петю, который жил теперь где-то у родственников в Ливадии, батюшка же, потеряв в японскую войну правую руку, сильно утешался с той поры десертными винами и анисовой. Рос я как трава в поле, успехов в учебе и прилежания за мной никогда не водилось, но зато у меня всегда была наготове пара-тройка способов достать легких денег.

Я поигрывал ножиком и шевелил озябшими пальцами ног. Эх, сапоги мои новые, щегольские, неудачное мое приобретение. Даже разносить еще не успел. Придется ли?

Голова вроде бы ныла не так сильно, как прежде. Слава Богу, я с детства отличался крепким здоровьем.

А вот профессор, словно наперекор моим мыслям, вдруг зашелся в темноте долгим сухим кашлем.

– Я ведь очень болен, – сказал он, отдышавшись, каким-то неуместно веселым тоном. – Представляете, сударь, они предлагали мне сотрудничество, сулили разные блага. Я отказывался. Для разнообразия они несколько раз угрожали мне смертью. В последний раз, кстати, этот румяный молодой человек в кожаной фуражке. Видимо, ваш знакомый?

– Вместе в гимназии учились, – я покривился при воспоминании о Митеньке. – Что с вами?

– Я болен, – повторил он. – Вообразите юмор ситуации. Они угрожают мне смертью, хотя жить мне от силы месяц. Пожалуй, пристрелить меня было бы даже гуманно. Но я не мог позволить им этого, прежде чем доставлю аппарат к нашим…

– Под «нашими» вы подразумеваете, конечно, Директорию?

– Под «нашими» я подразумеваю противников большевизма.

– О, прекрасно понимаю вас. Продолжайте…

– Мне с большим трудом удалось довезти сюда этот аппарат. И вот такая неудача в самом конце пути.

– Действительно досадно. Но не могли бы вы хотя бы намекнуть, что это за аппарат? Из-за него, возможно, погиб десяток моих товарищей. И вполне вероятно, что на рассвете мы отправимся за ними следом. Думаю, секретность в таких обстоятельствах уже неуместна.

Профессор молчал. Должно быть, пытался разглядеть в темноте мое лицо.

– Не буду утруждать вас деталями, – он пожевал губами. – Вы читали Уэллса?

– Честно говоря, не припоминаю.

– «Машина времени», – подсказал профессор.

– А, слыхал, – кивнул я.

Митенька всегда был большой любитель научной фантастики, что-то такое он мне, помнится, пересказывал.

Я помолчал, досадливо кусая губу и ожидая продолжения. Профессор молчал.

Наконец до меня дошло.

– Ах вот как, – пробормотал я. – Что ж, с такой штукой стоило тащиться через пол-России.

Профессор насмешливо покряхтел.

– Вы мне не верите?

– Отчего же, верю. В безумные времена охотнее всего веришь безумным словам.

Профессор рехнулся, отметил я про себя. Это несколько усложняет наше положение.

– Принцип действия машины довольно прост…

Тон профессора изменился. Он начал горячиться, говорить все громче.

Если охранник решит проверить, что тут за шум, думал я, не слушая профессора, тотчас надо действовать.

– Но сам аппарат – это экспериментальный образец, – продолжал профессор. – Никто так и не успел его испытать на человеке. Проводили лишь эксперименты с предметами…

– И как, успешно?

Профессор помедлил.

– По правде говоря, успех был не стопроцентный. Но в нынешних условиях у нас уже не было времени для более точных расчетов и тщательных исследований. Моих ассистентов разметало по стране, сам я едва жив. Поэтому вы должны пообещать мне кое-что…

– Я вас слушаю, – сказал я, на самом деле вслушиваясь в размеренный скрип снега снаружи.

– Если вам повезет уцелеть, сударь, заклинаю вас, доставьте аппарат по назначению! Непременно доставьте! Ведь это… Вы поймите… Ведь это шанс! Повернуть все вспять! Избежать этого кровавого… этого террора, бунта, этого безумия… И тогда – вы только подумайте! Зная все ошибки, исправить их! Строить мир, прекрасный мир, воспетый Федоровым, Циолковским… Вы, может, о них и не слыхали, а это такие люди! Я лично ездил в Калугу… Это выдающийся человек, выдающийся! Но теперь, когда красные варвары сравняют все с землей. Нет, ни в коем случае! Нельзя позволить!

– Мне нравится ваш оптимизм, профессор, – сказал я, чтобы прервать его монолог. – Можно попробовать.

Я встал, поудобнее перехватил Митин нож и подошел к дверям.

За стеной слышалось размеренное поскрипывание. Часовой мерил шагами пятачок перед входом в амбар.

Я принялся со всей силы колотить в дверь свободной рукой.

– Братцы! – заголосил я. – Братцы, выручайте! Сил нет! Памира-аю!

– Чиво орешь, курва? – просипели из-за двери. – Не блажи. Потерпи до утречка – там и успокоисси.

Невидимый часовой сипло хохотнул собственной шутке.

– Братец, выручи, родненький, – зачастил я жалобно, понижая голос. – Сил нет, как страшно! А у меня кой-чего припасено. В полу зашито, ваши-то не проверили. Я тебе дам, ты только отопри…

Я покосился на профессора. Тот застыл в темноте, поджав под себя ноги и прижавшись к стене. Решил, наверное, что со мной сделался припадок.

– Отопри, миленький! – барабанил я кулаком по двери. – Солдатик!

– Ах ты, зараза, – просипел голос охранника. – Не уймесси никак, а? Ну щаз я тибе угощу от души.

Снаружи завозились, лязгнул засов, и дверь со скрипом приоткрылась.

– Ну, контра, – сипел в бороду охранник, выплывая из-за двери. – Щаз ты у меня…

Я с силой ткнул его ножом в просвет между ухом и воротом шинели. Охранник всхлипнул, заклокотал, тараща глаза из-под надвинутой шапки. Мешком повалился в дверной проем.

Я подхватил его за припорошенное снегом шинельное сукно, потащил внутрь. Уложив на пол, вытащил нож у него из шеи, обтер о его шинель и упрятал за голенище нового своего неразношенного сапога. Может, и разносить успею, подумал я.

Профессор превратился в изваяние. Пришлось изрядно потрясти его за плечи.

– Что же вы? – пролепетал он. – Насмерть его?

– Нет, понарошку, – в сердцах бросил я, возвращаясь к телу.

Высвободил из рукавиц охранника винтовку.

– Давайте, профессор, живее.

Мы вышли из амбара, и он тотчас побежал куда-то вправо, сквозь снежную крупу, громко хрупая по сугробам.

– Куда?! – зашипел я, перехватывая винтовку.

Он замедлил шаг. Закашлялся. Обернулся ко мне, хватая ртом воздух и хрипя.

– Скорее… Бежим за мной! Здесь рядом… аппарат…

– Какой аппарат?! – в отчаянии провозгласил я, подбегая и хватая его за рукав. – В деревне красные! Надо уходить к своим. Пока метет, живее.

– Аппарат! – профессор с усилием выдавливал из себя заветное слово, задыхаясь от кашля. – Важнее. Всего! Аппарат!..

– Что ж ты мне голову морочишь к лешему! – взвился я. – Веди, только быстрей!

Профессор побрел вперед, стараясь двигаться быстрее. Поминутно его складывало пополам в приступах кашля. О себе я мог позаботиться вполне, а что было делать со старым дурнем – не знал. Не бросать же его? Может, тюкнуть по затылку несильно да и потащить к своим? Куда там, он и так больной. И еще добираться с таким грузом по сугробам…

Наконец мы оказались возле какого-то низкого строения с выбитыми окнами. Никаких признаков жизни вокруг не было. Ветер завывал внутри, вылетая сквозь разбитые стекла. На двери висел тяжелый замок. Я сбил его молодецким ударом приклада. Примерно так приложил меня намедни по голове безвестный большевик.

– Свет, – забормотал профессор. – Нужен свет!

Он принялся рыться по карманам, шуршать в темноте и вдруг с шорохом зажег спичку. По стенам заплясал неяркий отблеск.

– Что ж вы раньше не говорили, что огонь есть, – пробормотал я. – Дайте прикурить!

– Я, сударь, как-то. Право, запамятовал совсем. От волнения.

Я отобрал у профессора спичку, раскурил «Османа» из пачки, врученной мне на прощание Митенькой. Спичка еще не догорела, а я уже углядел то, за чем мы пришли.

Несомненно, профессор был безумен, если тащился от самой Москвы сюда вот с этой вот монструозной конструкцией, похожей на громадный самовар, к которому безумный конструктор присоединил в ему одному известной последовательности какие-то штыри с круглыми набалдашниками, колеса и стальные решетчатые планки. Размером она была выше человеческого роста, и в центре конструкции было пустое пространство, в которое со всех сторон целили неприятного вида стержни. На полу вокруг конструкции валялись длинные разбитые доски и груды соломы.

– Изверги! – профессор в бессильной ярости сжал кулачки и потряс ими над головой. – Вандалы! Распотрошили! Разломали!!!

Его скрутило очередным приступом. Откашлявшись, он сплюнул густым на пол и зажег новую спичку.

– Я вез в сколоченном ящике, – тяжело дыша, выдавил он. – Чтобы не повредить. На поезде, а потом еще на санях… На последние деньги нанял мужика… Еле довез… И вот… Распотрошили! Гунны! Хамы!

– Время не ждет, господин профессор, – я потянул его за рукав. – Нагляделись на ваш аппарат? Идемте!

Он безумно блеснул на меня глазами.

– Нет! Я должен показать вам… Потом вы вернетесь… Будете знать как… Сам не успею… Давайте…

Он подошел к аппарату, выронил догоревшую до пальцев спичку, принялся громыхать и лязгать чем-то в темноте.

– Идите сюда! – приказал он.

– Вы в своем уме? – выпалил я. – Не время для опытов! Сюда могут в любую минуту нагрянуть красные!

– Я хочу, чтобы вы знали… как… – частил он. – Если со мной что-нибудь случится, вы… Вы сами… Вот, заклинаю вас – крутите!

Он зажег новую спичку, указал на торчащий сбоку изогнутый стержень с ручкой, вроде тех, что используют, чтобы завести автомобиль.

Зажав в зубах папиросу, я стал крутить, лихорадочно соображая, как убедить профессора оставить эту глупую затею. Вполне вероятно, что Митенькины товарищи и сам он лежат свински пьяные по избам Покровки и отсутствия часового на посту у амбара никто не заметит. Но возможно и прямо противоположное развитие событий.

– Вот так, хорошо, – говорил профессор. – Крутите, сударь… Необходимо некоторое время…

Из груди его вырывались хрипы. Выглядел он с каждой минутой все хуже.

– Я настаиваю, – сказал я, крутя рычаг, – что нам нужно как можно скорее покинуть Покровку!

– Сударь, не рассуждайте! Извольте крутить… Это шанс! Как вы не понимаете?! И, я подумал… Знаете, что мы сделаем? Если не получится доставить машину к вам, в войска, мы приведем ее в действие прямо здесь. Я покажу, как…

По корпусу аппарата заскакали яркие белые искры. Я испуганно дернулся.

– Не бойтесь, этот огонь не обжигает! – весело сообщил профессор. – Это яркий, праздничный свет! Свет надежды!

Искры плясали теперь целыми хороводами, с треском посыпали из длинных угрожающих стержней, забили тонкими ветвистыми молниями в пустоту в центре конструкции. Профессор протянул туда морщинистую руку, и молнии стали гладить ее, виться вокруг нее, словно голодные щенки.

– Видите? – сказал он. – Ну что, сударь, изменим ход истории, а? Как вы смотрите на такое предложение?

– Безумие, – пробормотал я.

– Крутите! – повелительно бросил он. Лицо его озаряли молнии, блики плясали на пенсне. – Не возражайте! Россия надеялась на вас, а вы не смогли ее спасти! Будущего у нас нет! А скоро не будет и прошлого! Толпы красных гуннов сметут все – нашу цивилизацию, культуру, историю. Будут пасти на руинах Колизея своих коз…

– В Колизее первых христиан зверям скармливали, – перебил я.

– Софистика! Вы знаете, о чем я говорю. Есть шанс все изменить – воспользуйтесь им!

– А может, я не хочу?! – от монотонного движения у меня затекла кисть. Я начал злиться.

Он закашлялся, убрал руку от аппарата. Болезненно морщась, вытер рот ладонью.

– Как же… не хотите? Как это понимать – не хотите?

– Не вижу смысла. Не одно, так другое. Не красные и белые, так какие-нибудь лимонные и банановые. Была бы матушка Россия, а уж беды найдутся.

– Странно вас слышать…

– Ничего странного в этом нет. Ваше изобретение, конечно, имеет большую ценность для науки. И ваша вера, одержимость тоже производят впечатление. Тащить эту конструкцию через всю Россию, чтобы передать правительству Директории, – да, впечатляет…

– Что же, по-вашему, надо было отдать ее большевикам?

– Не надо было вообще ее строить, господин профессор.

Профессор с силой втянул в легкие воздух.

– Не понимаю… Неужели я ошибся в вас? Вы показались мне решительным человеком, я думал – вам можно довериться…

– Жаль вас разочаровывать. Я не такой преданный сторонник нашей власти, чтобы давать ей возможность изменить ход истории. Да и потом, как вы себе это представляете? Вы, должно быть, плохо осведомлены об истинном положении дел. И о тех людях, которым хотите помочь.

– Не понимаю, – с обидой бормотал профессор, тряся головой. – Так говорить, в вашем положении. Помилуйте, сударь… Отчего же на вашей шинели погоны?!

– Так сложились обстоятельства.

– Да вы… Да вы просто мальчишка! Вы не осознаете всех масштабов катастрофы!

– Осознаю прекрасно. Я понятия не имею и даже боюсь себе представить, что сделалось с моими близкими и друзьями, я воюю против собственного народа, защищая интересы кучки авантюристов и кувшинных рыл, жаждущих власти, интересы так называемого Сердечного Согласия, господ союзников, от которых нет никакого проку, кроме сладких обещаний и заверений в вечной дружбе. Сыт по горло, господин профессор!

– Большевики приведут мир к гибели. Не только Россию – весь мир. Вы понимаете?

Молнии плясали вокруг нас, создавая подобие светящегося шатра.

– Даже с точки зрения разума…

– Эх вы, – с досадой сказал я. – Все бы вам разумом. Вы, идеалисты, все и развалили. Одни в одну сторону тянули, другие в другую. И вот что получилось, выйдете на улицу – да гляньте. А все чистый разум. Нет бы, к чувствам прислушаться. Нет в вас искры, господин профессор, нет внутренней жизни. Вам бы все измерить вашими линейками, бирки навесить да поставить под стекло. Ничего-то вы не знаете про жизнь, хоть и умные такие, латынь учили и университеты кончали. А туда же – менять историю собираетесь…

У меня опять заныла голова. Происходящее – монотонная раскрутка рычага, все эти разряды и молнии, профессор, пребывающий на грани лихорадочного бреда, – все это было так дико и неправдоподобно, что в какой-то миг показалось мне очень веселым.

– Вы поэзию любите, профессор? – спросил я.

– Извините, нет, – блеснул пенсне профессор. – Я, знаете ли, небольшой ценитель всех этих благоуханных роз и страстных поцелуев в беседках.

– Как же вы собираетесь спасать Россию, если не любите поэзии? – весело налегая на рычаг, спросил я. – Что, и Пушкина не любите? Все русские любят Пушкина!

– Признаться честно, сударь, – с вызовом ответил профессор, – я поляк!

– Не люблю поляков, – искренне сказал я, прекращая крутить рычаг. Я разогнул спину и выплюнул папиросу. – У меня деда польские террористы взорвали. То есть, хотели, понятно, великого князя, а взорвали деда.

– Примите мои соболезнования, – сказал профессор с чувством. – Уверяю вас, что я был и остаюсь искренним приверженцем монархии.

Меня тронул его тон.

– Прошу извинить меня за несдержанные слова, – сказал я. – Лично против вас я, конечно же, ничего не имею.

– Тогда крутите! – закричал он.

Я повиновался.

Профессор в который раз откашлялся, сплюнул.

– Вот тут… Смотрите же! – он показал на выступ в стенке аппарата. В нем поблескивало маленькое стеклянное окошко. – Выставляется приблизительная дата. Вот… Здесь… ручку покрутить – и готово, появляется нужное число. В сущности, конечно, не дата, а амплитуда, но это долго объяснять… Мы сделали так для простоты, ориентируясь на наш привычный календарь… Понимаете, ха-ха, в этом юмор… Выбираете себе год по вкусу – И ту-у-у!..

Он указал рукой куда-то в воображаемую даль и счастливо засмеялся. На лице его выступил обильный пот, глаза за стеклами пенсне затуманились.

– А потом рычаги… Один за другим… Раз, два, три… Как здесь душно… И где музыканты? Ведь были… И молодая женщина в белом платье шла по цветущему саду… Вишни в цвету… Душно, сударь…

– Профессор! – Я перестал крутить, озабоченно глядя на него.

– Что же вы? – пролепетал он, шаря рукой в воздухе. – Крутите… Не прекращайте…

Он сильно покачнулся, попятился и медленно осел на доски пола. Я кинулся к нему, подхватил его под голову. Вокруг плясали молнии.

– Бежать, – сказал он явственно. – Бежать отсюда… Из этого времени… Хаос… кровь…

– Профессор, держитесь, – пробормотал я, не зная, что делать.

Он зашелся кашлем, затрясся, и по щеке его из уголка рта потекла тоненькая темная струйка.

– Обещайте… испытать…

– Обещаю, – сказал я.

Профессор с силой потянул меня за лацканы шинели, пытаясь приподняться. Потом устало закрыл глаза и обмяк.

Я потряс его, расстегнул тулуп и приник ухом к груди. Спохватившись, пальцами проверил пульс – ничего.

Я с ненавистью посмотрел на аппарат. Молнии танцевали вокруг нас, ползали по корпусу белыми и фиолетовыми змеями, ветвились, сыпали крошечными искрами.

Не уберег профессора.

Я встал, потер лоб и виски. Потом сел на корточки и вытащил у профессора из кармана спички. Спрятал их за пазуху.

Взяв его на руки, я поразился, каким легким он оказался. Я усадил его в пустое пространство внутри конструкции. Поправил сползшее с его носа пенсне. А ведь я даже имени его не успел узнать.

Наверное, следовало сказать что-то. Может быть, прочитать молитву.

У меня сильно болела голова. Мысли мои путались, к горлу подкатила тошнота.

Мертвый профессор сидел в ореоле белых и фиолетовых молний на троне, который так долго собирал вместе со своими ассистентами, а потом вез с собой через всю страну, чтобы отдать в руки тем, у кого хватит решимости его применить. Изменить историю.

Потрескивали молнии и разряды, поливали профессора ярким светом, придавая ему какой-то мрачной торжественности.

Я помотал головой, с силой зажмурился. Склонившись над выступом с круглым окошком, я покрутил ручку барабана, про себя повторяя выскакивающие в застекленном окошке цифры.

– Сто… двести… триста… четыреста…

Может, через тысячу лет уже научатся возвращать к жизни мертвецов? Может, вы уже не делите людей на белых и красных, потомки? Не стреляете друг в друга из-за того, что у одного погоны, а у другого красная лента на шапке?

Может, вы научились жить в мире?

Вот вам мое послание, мои далекие потомки. Что еще мы можем передать вам, кроме деяний рук своих и собственных гнилых костей?

Наши мысли, чувства, нашу радость и боль вам не отослать. Если только при помощи слов. Но слова хрупки, бумага недолговечна, а рукописи истлевают, не прочитанные никем.

Как там было у Пушкина? В надежде… В надежде я гляжу… гляжу вперед я без боязни… Не помню, забыл. Пушкин вот не боялся, а мне страшно.

Я с громкими щелчками отжал вниз один за другим все пять рычагов, про которые говорил профессор. Ничего не перепутал.

Молнии плясали теперь по всему помещению, стало светло, как днем.

А потом полыхнуло особенно ярко. Я зажмурился и на миг оглох от оглушительного треска и какого-то низкого утробного гула, пробиравшего до костей.

Все стихло. Возвышение в центре аппарата пустовало.

Никаких следов не осталось от профессора, кроме коробка спичек, который я судорожно перекатывал пальцами.

В звенящей тишине громко клацнули рычаги, возвращаясь на свое прежнее положение. Я вздрогнул.

Что теперь?

Моя очередь воспользоваться этой лазейкой? Бежать отсюда?

Прыгнуть в прошлое? Пристрелить маленького Володю Ульянова? Задушить рояльной струной кучерявого мальчишку Леву Бронштейна? Предупредить царя? Сообщить в газеты? Сделать загодя выгодные вклады? Сделаться модным предсказателем? Загодя выправить билеты в далекую теплую страну?

Голова идет кругом от перспектив.

Или попробовать вперед? Посмотреть, как далеко все зашло, кто выиграл? Посмотреть, получилось ли у них стать лучше нас? Выучиться на наших ошибках?

От боков аппарата исходило неяркое голубое сияние.

Он манил, искушал, вселял надежду.

Я перехватил винтовку поудобнее и стал бить по аппарату прикладом. Без какой-либо определенной цели, но стараясь нанести как можно больше ущерба. Что-то затрещало внутри, что-то погнулось. С лязгом оторвалась одна из стальных решеток, покатился по полу длинный стержень с круглым набалдашником. Ударом ноги я повалил аппарат набок и колотил по нему еще с минуту.

Потом вытащил из кармана шинели пачку «Османа», зажег спичку из профессорского коробка, закурил папиросу.

Пусть все идет, как должно.

Играть со временем и пространством, пытаться изменить ход истории? Увольте, это не мое. Я парень не робкого десятка, и Фортуна меня любит. Как- нибудь устроюсь в жизни.

Я брел прочь от Покровки, ориентируясь по далекому грохоту канонады. Метель стихла, загорался тусклый рассвет. С минуты на минуту я ждал погони, которая настигнет меня. Вот так, шашкой с размаху – и не увижу никогда, думал я, какое оно будет – наше будущее.

Гнаться за будущим не имело смысла, оно давно настало для нас и уже довольно прочно утвердилось в мире, который мы раньше самонадеянно считали своим. С каждым новым днем будущее все прочнее утверждало себя, изрядно сдабривая кровью ростки нового мира.

Погоня меня так и не настигла. На рассвете Покровку атаковали наши, а к полудню меня уже отпаивали спиртом на позициях моего эскадрона. Провал порученного мне предприятия привел полковника в бешенство, но сделать он со мной ничего не успел, потому что красные начали контрнаступление, полковника убило шрапнелью, а про историю с профессором и его «материалами», которые мне не удалось доставить, никто никогда не вспомнил. А потом забыл про нее даже я, потому что Будущее взялось за меня по-серьезному.

Настало время беглецов.

Бежали все.

Одни бежали следом за великой мечтой, ослепленные ее призрачным сиянием и еще не чувствующие того жара, что вскоре изрядно опалит их, а кого и испепелит вовсе.

Другие бежали прочь от этого сияния.

Основная же масса бежала потому, что все бегут, повинуясь тому смутному и страшному инстинкту, что, должно быть, движет печально известными стадами леммингов.

Бежал и я.

После разгрома Директории мне, можно сказать, повезло. Я отправился в Манчжурию, потом в Корею, потом в Китай, где, подключив врожденный авантюризм и склонность к аферам, я оказался даже в некотором выигрыше. Наконец судьба и личная инициатива занесли меня в Соединенные Штаты, рай предприимчивых циников и дельцов с хваткой. Выброшенный, как рыба на берег, революцией в собственной стране, я пошел на подъем благодаря депрессии в стране чужой, которая стала для меня новой родиной. Скупой на ласку, но щедрой на подарки мачехой. Бутлегерство, игорный бизнес, банковские махинации. Я начал свой путь к процветанию. Мировая война лишь укрепила мое положение. В отличие от многих, я точно знал, чем все закончится. После того, как малая родина русских императоров, захваченная шайкой дорвавшихся до власти бюргеров, ополчилась на тот самый народ, с которым уже имела несчастье сражаться в этом веке и вроде бы должна была сделать соответствующие выводы, мне стало ясно, что все эти бюргеры обречены. Так и случилось.

Время шло, люди не менялись. Дела мои шли в гору. В моих имени и фамилии давно уже не осталось и намека хоть на что-нибудь русское, остатки акцента мне удалось искоренить путем долгих тренировок.

К началу шестидесятых многие могли бы позавидовать мне.

Будущее любит упорных и настойчивых.

Об истории, приключившейся много лет назад в деревне Покровке, и о профессоре, с которым свели меня дороги забытой войны, я вспомнил лишь однажды, в апреле шестьдесят первого.

Мои американские внуки были очень удивлены реакцией дедушки на утренние газеты. На первых полосах в них были фотографии улыбающегося русского парня в летной форме и признание победы Советов в космической гонке.

Дэдди выжил из ума, решили дети. Но мне было все равно.

Я, степенный седовласый господин, отец семейства, успешный предприниматель, друг конгрессменов и банкиров, добропорядочный христианин и убежденный республиканец, выпил в одно лицо бутылку русской водки и долго ходил по обширному саду резиденции в георгианском стиле, топтал лужайки и цветники и горланил песни на почти забытом языке. «Калинку», «Славянку», «Олега», что-то еще из репертуара моей дикой и страшной юности.

– У них получилось, профессор! – кричал я. – Ну что там, в будущем? Слышишь меня? Я шлю тебе привет через годы! Говорил: гунны, вандалы, гибель культуры? Небось ничего, прорвались. Красные ли, белые, а она, матушка наша, живет. Живет и побеждает, профессор, слышишь?! Первые во всем, пер-вы-е! Так-то, знай наших!

Софья Ролдугина

Глаз

Проблемы начались, когда Айзек нашёл на обочине глаз.

В тот день погодка была жуткая. Атлантический циклон завалил город снегом, трамваи и автобусы встали, люди бросали автомобили у подножья холмов и к домам шли пешком. Айзек тоже после двух неудачных попыток решил не испытывать судьбу – загнал свою «ностру» на подземную стоянку при супермаркете, затянул шнурки на капюшоне и поплёлся наверх, сгибаясь пополам от встречного ветра.

Где-то на полпути, за табачной лавкой, дорога превратилась в узкую, едва расчищенную тропинку между тридцатисантиметровыми сугробами. Перчаток не было, пальцы окоченели, и руки пришлось сунуть в карманы. Айзек уже и не следил, куда наступает, когда вдруг под ногу попалось что-то круглое, скользкое.

Конечно, не удержал равновесия.

Конечно, упал, напоролся спиной на какой-то штырь – к счастью, не смертельно, но в глазах ненадолго потемнело от острой боли.

И конечно, из карманов выпали ключи и бумажник. Пока Айзек искал их, случайно нашарил в снежной каше и то самое – круглое, скользкое на ощупь – стеклянное. Машинально прихватил с собой, вместе с ключами и прочей мелочёвкой. И только дома вытер, как следует разглядел – и чуть коньки не отбросил.

– Матерь Божья! Так это ж глаз!

Глаз был очень красивым, темно-синим и совершенно точно женским – только женщины могут смотреть так уязвимо и требовательно одновременно. Время от времени он моргал, затягиваясь чёрной плёнкой, и тогда нарисованные ресницы щекотали Айзеку ладонь прямо как настоящие. Капли воды от растаявшего снега были точь-в-точь будто слезы.

– Самайн же вроде, – пробормотал Айзек, рассматривая глаз, потерянно моргающий на ковре. – На Самайн всегда разное случается. Почему нет. Почему нет…

Сначала глаз перекочевал с ковра на комод, потом – во внутренний карман Айзековой куртки. Иногда он щекотно ворочался и теплел, как живой, но когда Айзек доставал его и смотрел на него, то моргал все так же беспомощно и требовательно.

Так Самайн прошёл, а глаз остался.

Постепенно снег расчистили, заново пустили троллейбусы, а потом витрины и фонарные столбы увили рождественскими гирляндами, и вечера стали светлее. Айзек чаще возвращался с работы пешком – мимо переполненных кофеен, дышащих в морозные сумерки ванилью и горячим шоколадом, мимо стендов, зазывающих на тотальные распродажи, мимо безразличных пластиковых Санта-Клаусов, мимо бездомных собак, потрошащих мусорные баки за университетской столовой, мимо захрясшего в пробках шоссе – линия алых огней по одной полосе, белых – по другой. И постепенно Айзек начал замечать странные вещи… точнее, странные не сами по себе, а из-за концентрации на единицу площади.

Сначала это был просто мусор. Фантики от арахисовых батончиков, консервные банки, смёрзшаяся жвачка, окурки и пластиковые пакеты – такого добра в любом городе много, но обычно в глаза оно не бросается, распиханное по контейнерам и урнам. А тут вся дорога оказалась усыпана разной дрянью, как будто дворники вымерли. Срезая путь через парк, Айзек даже остановился у детской площадки – не выдержал и сгрёб вонючий хлам в одну кучу, а потом долго и брезгливо оттирал ботинки в сугробе.

Настроение в тот вечер было ни к черту.

Затем появились и другие странности. Трещины в сияющих витринах; провалившиеся крыши в библиотеке и музее; детские игрушки и разорванные книги, неряшливо сваленные во дворе почти каждого дома; заброшенные автомобили, занесённые снегом едва ли не целиком…

Однажды Айзеку показалось, что вечернее небо тоже иссечено трещинами – еле заметными, но глубокими, как в толстом слое льда. Цвета вдоль них были немного ярче, точно свет отражался от сколов и разбивался радугой, а из глубины таращилась мгла.

Самая тоска была в том, что люди вокруг словно и не замечали ничего. Нервы у Айзека сдали, когда однажды он увидел, как две девчонки-официантки из пиццерии напротив стоят посреди улицы по щиколотку в мусоре. Та, что посимпатичнее, блондинка в коричневых лакированных сапогах, топталась прямо по старой кукле. Фарфоровая голова хрустела под каблуком, как свежий наст, и осколки путались в искусственных кудряшках и обрывках голубого платья. Девушка переступила с ноги на ногу, и из-под каблука выкатился стеклянный глаз – почти такой же, как тот, что лежал у Айзека дома, в кармане куртки.

После этого гулять вечерами расхотелось.

Он стал больше ездить на машине, а когда не получалось – уходил с работы позже, после того как улицы становились безлюдными. Сами по себе кучи хлама не так уж и раздражали – к ним можно было привыкнуть.

Иногда, если усталость не слишком душила, Айзек отправлялся на уборку. Обычно ближе к ночи, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из соседей. В преддверии Рождества света хватало – перемигивались гирлянды с заборов и фасадов домов, город у подножья холма сверкал рекламой. Айзек надевал рукавицы, брал пакеты для мусора и выходил на улицу. Собирал все подряд, попутно сортируя – фантики и жвачки в один мешок, книги – в другой, игрушки – в третий, железный хлам, не поддающийся опознанию, – в четвёртый. Он сам не знал, зачем делает это, но после каждой такой уборки из груди исчезал противный скользкий комок – на время, конечно.

Мусор Айзек потом распихивал по бакам, а игрушки и книги приносил домой. Работы хватало на все выходные – подклеить корешки, кое-где подновить обложки, заштопать кукольные платья и распоротые заячьи бока, отмыть румяные фарфоровые лица, расчесать спутанные кудри. Синий глаз довольно жмурился с серванта и, кажется, одобрял. Починенные вещи Айзек тайком разносил по всему городу; что-то оставлял у дверей детской больницы или у библиотеки, иногда наугад сажал игрушки на порог чьего-нибудь дома. Небольшое кукольное семейство в потёртом английском твиде, оставленное у калитки соседей, на следующий день расположилось уже на подоконнике, в уютном тепле, и разглядывало заснеженную улицу нарисованными глазами.

Ночные вылазки становились все дольше. Иногда Айзек брал с собой термос с имбирным чаем и устраивал небольшие перерывы во время уборки – присаживался на чей-нибудь забор, грелся и глазел на пустой город.

Тогда-то и он и начал замечать их – «арестантов».

Первого он принял за припозднившегося прохожего. Мало ли кто и куда может идти ночью по городу? Длинное пальто черно-белой арестантской расцветки подметало обочину, высокий воротник почти целиком скрывал лицо. Проходя мимо Айзека, незнакомец не удивился ни грязным рукавицам, ни большим черным мешкам, наспех сложенным у забора, – наоборот, кивнул, как старому знакомому, и слегка приподнял шляпу в знак приветствия. Айзек машинально ответил тем же и только потом сообразил, что ему показалось неправильным.

Иглы и ножницы.

Иглы были заткнуты за рукав – сверкающей стальной полоской, как в наборе для шитья, Айзек уже насмотрелся на такие, выбирая инструменты для своей «мастерской выходного дня».

Ножницы торчали из кармана – шесть или восемь, судя по количеству ручек.

Странный прохожий надолго запал в память. Айзек думал о нем целую неделю, до следующего вторника, пока не повстречал второго такого же. На сей раз в весёлую черно-белую полоску были комбинезон и шарф. Из нагрудного кармана так же торчали разнокалиберные ножницы, а вокруг пояса, как пулемётная лента, был обмотан ремень с кармашками для катушек и швейных игл.

Айзек в этот момент пытался отодрать от асфальта намертво примёрзшего плюшевого кенгуру. Задние лапы попали в лужу, а накануне ударили морозы, и теперь игрушке грозило остаться без солидного куска плюша.

– Помочь? – хрипло спросил человек в комбинезоне. Шарф, намотанный до самого носа, и низко надвинутое кепи не давали толком разглядеть лица, но, судя по голосу и прядям рыжих волос, это был совсем молодой парень – может, даже студент. – С ними так часто случается, особенно зимой.

– И что делать? – Айзек уставился на нежданного собеседника, дыша на озябшие пальцы. – Может, за кипятком домой сбегать?

Парень качнул головой.

– Не надо.

Он присел на корточки, достал из кармана ножницы и принялся методично и аккуратно сбивать лед. Кое- где приходилось долбить прямо по ткани, но парень умудрился нигде не прорвать ветхий плюш. Кенгуру извлекли практически целым и невредимым, а потом торжественно усадили на самый большой мешок – любоваться городом. Парень убрал ножницы и натянул на покрасневшие пальцы рукава, чтоб хоть немного согреться.

Айзек спохватился и полез в сумку за термосом. Горячий чай исходил густым паром, а имбиря было столько, что горло продирало после каждого глотка, как от крепкого алкоголя. Пить из одной крышки с незнакомцами Айзеку раньше не приходилось, но сейчас все вышло настолько естественно, словно он каждую ночь это делал.

Только разговор не клеился.

Допив чай и согревшись, парень махнул рукой, замотал получше шарф и зашагал вниз по улице. Снег той ночью не шел, и видимость была прекрасная; Айзек некоторое время наблюдал за парнем, пока тот не остановился тремя улицами ниже, у табачной лавки, и начал что-то то ли рисовать на стене, то ли соскребать с нее… От пристального разглядывания у Айзека вскоре заслезились глаза, и он вернулся к своей работе. Хлама по обочинам оставалось еще предостаточно.

А на следующий день Айзек, проходя мимо табачной лавки, заметил, что с боковой стены исчезла здоровенная трещина. Раньше через неё было видно, как продавщица внутри листает учебники, пока нет клиентов, а теперь стена стала целой, будто новая. Только вдоль того места, где раньше змеилась трещина, шли мелкие, аккуратные стежки.

После этого Айзек стал искать людей в полосатой одежде уже специально. Он бродил с мешками не только по окрестным улицам, но и забирался в соседние кварталы. Там хлама было гораздо больше, но и «арестанты» встречались чаще. Выглядели они по-разному. Мужчины и женщины всех возрастов, от стариков до школьников, и объединяло их только одно – черно-белые полоски и швейные принадлежности. «Арестанты» принимали помощь Айзека как должное и сами помогали ему иногда, а он наблюдал за ними – и чувствовал, что медленно сходит с ума.

В ночь на двенадцатое декабря черно-белые собрались на площади перед библиотекой целой толпой, человек пятнадцать наверное. Был среди них и рыжий парень в комбинезоне. «Арестанты» откуда-то притащили гигантские, в три этажа, стремянки и расставили вокруг библиотеки, взобрались на них и принялись тянуть что-то – Айзек никак не мог разглядеть что. А потом проваленная крыша вдруг начала выпрямляться с хрустом и треском, как обледеневший купол сломанного зонтика. Черепичные полотнища хлопали на ветру, словно куски брезента. Рыжий парень тогда заметил Айзека, глазеющего с видом идиота, окликнул его и попросил подержать стремянку, а сам вдруг пополз по крыше вдоль разрыва, орудуя здоровенной иглой как заправский сапожник. Ближе к утру от огромного разрыва не осталось и следа; парень скатился по крыше обратно к стремянке, спустился, молча пожал Айзеку руку, и все вокруг начали расходиться. Через несколько минут остался только сам Айзек – в грязных рукавицах и с пустыми черными мешками для мусора.

Промаявшись на работе весь день, на следующие две недели он взял отпуск, вплоть до Рождества.

По ночам Айзек все так же бродил по округе, днём чинил книги и игрушки – сколько мог. На соседних улицах хлама уже почти не было, да и в ближайших районах стало почище. Но с того самого раза «арестанты» словно избегали Айзека – или случайным образом перестали попадаться навстречу. Он маялся, как от гриппа, и с каждой прогулкой заходил дальше и дальше, наворачивая круги по окрестностям. Сторожил «арестантов» у самых больших трещин, одну даже попытался заштопать сам, но то ли иглы были неправильные, то ли нитки, но трещина так никуда и не делась.

И вот однажды, уже под самое Рождество, возвращаясь из больницы с пустыми руками, Айзек заметил на дороге перед своим домом девчонку в полосатых чулках и в платье с длинными рукавами. Она была босая, но, кажется, ей это не доставляло никаких неудобств, даже в снегопад, на морозе. Ножницы и катушки ниток валялись рядом в беспорядке, а сама девчонка сидела, низко склонившись над чем-то.

Айзек недолго поколебался, но потом стянул рукавицы, распихал их по карманам и направился к «арестантке».

– Э-э… Привет.

– Привет, – буркнула она недовольно. – Отойди, фонарь загораживаешь.

– Сейчас. – Айзек послушно отступил в сторону. – Э-э… тебе не холодно?

– Есть немножко.

Волосы, заплетённые в небрежную косу, свесились через плечо и подметали асфальт. Они были красновато-каштановые и жёсткие, почти как у тех кукол в твиде, которых Айзек подкинул соседям.

– Хочешь, чаю налью? У меня осталось в термосе.

– Хочу. – Девчонка на секунду замерла. – Только вот доделаю работу…

Айзек облизнул пересохшие губы. Было слегка нервно. Или не слегка.

– А… а что ты делаешь?

– Штопаю кошку.

Айзека прошибло холодным потом.

– Кошку?

– Ну да, – сосредоточенно ответила девчонка. – Её утром сбила машина. А кошка красивая, совсем новая. Жалко.

– Э-э… – Айзек присел на корточки рядом с «арестанткой». – Игрушечная кошка?

– Не-а. Настоящая.

Кошка, которую девчонка штопала, действительно была как настоящая. Свалявшаяся от снега серая шерсть, стеклянно застывшие жёлтые глазищи, неестественно вывернутая и закоченевшая лапа, кровяные подтеки. Айзек, подавив в себе тошноту, принялся чересчур тщательно заниматься термосом. Расстегнул сумку, вытащил термос, открутил крышку, налил чай, вытер капли с горлышка рукавом, выпил чай, протёр крышку снегом, завинтил.

– Все, готово! – Голос у девчонки был исключительно довольный.

Она убрала иглу и нитки в карман платья и на секунду прижала мёртвую, закоченевшую до деревянного состояния кошку к себе. Подышала на неё, почесала за ухом, чмокнула в окровавленный нос. И вдруг кошка недовольно зажмурилась и принялась вырываться из слишком крепких объятий – сперва вяло, а потом все активнее и активнее, пока наконец не съездила девчонке лапой по щеке, не выскользнула на дорогу и не убежала, отряхиваясь по пути от снега. «Арестантка» царапине, кажется, только обрадовалась.

– Во злющая! И красивая, да?

– Кто?

Вопрос застал Айзека врасплох.

– Кошка.

– Да.

– Жалко ее было… – со вздохом сказала девчонка и улыбнулась: – Слушай, ты мне ведь чай обещал, да?

У «арестантки» были красивые синие кукольные глаза, фарфоровая кожа и тёплая, человеческая улыбка.

Айзек механически отвинтил крышку термоса и налил ещё чаю. Чай был уже не таким горячим, но пар всё же шёл. Девчонка выхлебала свою порцию в один глоток и попросила ещё, а пока Айзек разливал – разглядывала его руки.

– Ну-ка дай, посмотрю.

Он едва успел отставить крышку и термос, когда девчонка схватила его за руку и потянула на себя, а потом бесцеремонно – и больно – развернула к свету, к фонарю.

– Да-а… – протянула она, трогая холодными пальцами грубую ладонь Айзека, едва зажившие следы от уколов швейных иголок и порезов от ножниц. – И давно ты занимаешься починкой?

– Почти два месяца.

– С Самайна?!

– Попозже начал.

– Плохо, – резюмировала девчонка и огляделась по сторонам, наконец отпустив руки Айзека. – То есть хорошо, что ты кругом прибрался, но для тебя – плохо. Скажи, а ты случайно не находил ничего необычного? Ну, незадолго до…

Айзек сразу понял, о чем речь – ведь ответ был прямо перед ним, на фарфорово-белом лице.

– Глаз. Я нашёл ярко-синий глаз. Тогда, давно, когда город завалило снегом. Атлантический циклон…

– А… Ясно. – Она растерянно тронула ножницы. В её голосе появились неожиданно ласковые нотки. – Тогда все ясно, – повторила она, почему-то избегая глядеть на Айзека. – Слушай, ты ведь недалеко живёшь? Сбегай за глазом, хорошо?

Отказаться Айзек не смог – просто язык к гортани присох при одной мысли об этом.

Дома было холодно и темно. Айзек забыл включить отопление, уходя на свою ночную вылазку, но заметил это только сейчас. Как и скопившуюся пыль на комоде, и посуду – в раковине. В стенах, конечно, не было трещин, да и сломанные игрушки нигде не валялись, но в целом дом сейчас куда больше напоминал выстывшую пустую улицу, чем место, где живут люди.

Глаз нашёлся быстро – он лежал там же, где его оставили, в вазочке на серванте, мигал себе и мигал, грустно и понимающе. На этот раз Айзек не рискнул сунуть глаз в карман – нёс в руке, и от нарисованных ресниц было слегка щекотно.

– Ну точно, – вздохнула девчонка, когда Айзек показал ей глаз. – Это его наверняка. Вот же растяпа… Пойдём, вернём глаз хозяину.

Айзек послушно встал и закинул на спину рюкзак. Руки и ноги словно онемели.

– Слушай… когда я его отдам, то перестану… видеть?

Вопрос звучал по-дурацки, но девчонка поняла.

– Не совсем. И не сразу. Может, до равноденствия ещё продержишься, ты ведь долго его у себя хранил… Эй, ну не грусти, это же к лучшему.

Девчонка пихнула его локтем в бок, и Айзек только тогда понял, что они уже долгое время идут по незнакомой улице. Кусок памяти словно ножницами вырезали. Вокруг валялось много хлама, очень – не только книги и игрушки, но и машины, и какая-то бытовая техника… Пару раз Айзек заметил что-то похожее на человека, но ему хотелось верить, что это была всего лишь ростовая кукла или манекен.

– Все это, куклы и вещи… они откуда?

– Отовсюду, – передёрнула плечами «арестантка». Платье липло у неё к коленкам, как наэлектризованное. – Что-то выбрасывают, что-то забывают – так хорошо забывают, что оно проваливается оттуда сюда. Ну, ты знаешь, как это бывает. Дети вырастают и все такое.

– А кошка?…

– Кошку, наверно, тоже выбросили. Но вообще иногда это происходит случайно. Когда что-то уже не нужно там, но и сюда этому чему-то рановато… Ладно, сам поймёшь когда-нибудь. Или нет.

Они некоторое время молчали и просто шли. Айзек хотел спросить что-нибудь ещё, но тут девчонка заговорила сама, очень тихо:

– Слушай, ну… а у тебя есть что-нибудь важное? Или кто-то? Девушка?

– С весны вроде бы нет, – сознался Айзек. Сейчас это уже не казалось трагедией. – Ушла к другу. Моему.

– Значит, друга у тебя теперь тоже нет?

– Ну да. Бывает.

– Конечно, бывает… А семья?

– Нет.

Айзек сказал, как отрезал.

– Ясно… – пробормотала девчонка и уткнулась взглядом в дорогу. – А у тебя есть… Впрочем, ясно, что нет. То-то и оно… то-то и оно…

– Ты о чем?

Айзеку стало уже не тревожно – тягостно. Как во сне, когда хочется проснуться, но не выходит. Фонари перемигивались жёлтым и синевато-белым, освещая груды хлама и битые автомобили, а вдоль дороги тянулась глубокая трещина.

– Да так, ни о чем. Мы уже пришли, кстати.

Они остановились перед большим старым домом. Он весь был в разломах и не разваливался на части, кажется, только из-за грубых ниток, стягивающих края трещин. От калитки к порогу стелился вытертый красный ковёр, а через щель в двери сочился мягкий, тёплый свет.

Девчонка пихнула ногой дверь и бесцеремонно шагнула через порог. Айзек ожидал увидеть что угодно, кого угодно… только не того рыжего парня в комбинезоне, методично штопающего потрёпанного игрушечного медведя.

Парень обернулся с интересом, но тут же заскучал и поплотнее подоткнул шарф.

– А, это ты. Помочь пришла? Я думал, ты по живым.

– Я думала, ты по игрушкам, – едко передразнила она его и отобрала у Айзека синий глаз. – Ничего не терял?

– Вроде нет.

– А это?

И она небрежно бросила ему глаз, как мячик для пинг-понга.

Парень вскочил на ноги и в невозможном прыжке поймал его – у самого пола. Потом подбежал к окну, блестящему, как зеркало, повернул кепку козырьком назад, поднёс руку к лицу, ойкнул… Когда он развернулся, то смотрел на Айзека и девчонку уже двумя глазами – кукольно синими, кукольно томными и лукавыми.

Парень моргнул.

Айзек рефлекторно сжал кулак, чувствуя иллюзорное щекотание нарисованных ресниц.

– А теперь правда лучше видно! – обрадовался парень. – Нет, серьёзно, я думал, что все, конец теперь… Ты молодец! А это кто? – Он ткнул в Айзека пальцем.

– Тебе лучше знать, – пожала плечами «арестантка». – Твоя ведь работа.

Он сощурился, недоверчиво моргнул.

– О, точно. Должны быть такие аккуратные стежки, я старался… Так это у тебя был мой глаз? Спасибо! – И он горячо потряс руку Айзека. – Тогда такая метель была, я все время лицо тер, тер, уронил, стал искать, а нашёл тебя, и вот… Спасибо!

Парень ещё долго рассыпался бы в благодарностях, но девчонка решительно отстранила его:

– Не надо. Ему пора уже домой возвращаться, а это, сам понимаешь, тяжело… Пойдём. Я тебя отведу.

Обратную дорогу Айзек запомнил плохо – или, вернее, не запомнил вообще. Девчонка крепко держала его за руку, но все остальное плыло, как в бреду. В память врезалась только страшная чёрная трещина, рассекающая небо от горизонта до горизонта.

У калитки дома девчонка выпустила руку Айзека и вздохнула:

– Всё. Дальше сам. Не пугайся – сначала сложно будет, но потом сообразишь, что к чему… И напросись на Рождество к кому-нибудь в гости, что ли. Мы проследим, чтобы тебя позвали.

Она улыбнулась и потрепала его по щеке – белой, фарфоровой рукой.

Айзек как будто от сна очнулся.

– Погоди… А я когда-нибудь встречу тебя? Или не тебя, но кого-нибудь из ваших?

– Ты? – Она наклонила голову набок, и тяжёлая коса мотнулась через плечо. – Да, конечно. Ты – обязательно встретишь, ведь у тебя хорошие руки… Только нескоро.

Девчонка заставила Айзека наклониться, привстала на цыпочки и поцеловала его в лоб – холодными, кукольными губами с запахом имбиря.

– Как тебя зовут?

– Айзек.

– Возвращайся домой, Айзек. Спасибо тебе за все.

А дома было пусто, холодно и темно.

Первым делом Айзек включил отопление. Потом прошёлся с мокрой тряпкой по всему дому, безжалостно смывая пыль и грязь. Разогрел в духовке пиццу. Зачем- то позвонил домой напарнице с работы, выслушал массу нелестного о людях, которые трезвонят в пять утра, и с облегчением извинился, пообещав все объяснить завтра. Да-да, завтра, в канун Рождества, в офисе.

Конечно, он туда придёт. Почему нет?

Позже, в ванной, Айзек долго стоял под горячей водой, а потом разглядывал спину в мутном зеркале. От спины до поясницы, конечно, тянулся еле заметный шов. Очень-очень аккуратные стежки.

Айзек медленно выдохнул и закрутил воду.

– Завтра, – произнёс громко, – завтра все будет по- другому.

Но подумал, что штопать игрушки и клеить книги некоторое время продолжит. В конце концов, видеть всякое Айзек будет ещё до равноденствия. А кукла сказала, что у него хорошие руки.

9. Болото

Все мы погрязли в одном и том же болоте, но некоторые из нас смотрят на звезды.

Оскар Уайльд

Провидению препоручаю вас, дети мои, и заклинаю: остерегайтесь выходить на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно.

Артур Конан Дойл. Собака Баскервилей

Сергей Игнатьев

Смородова Горка

Вечером накануне Купалья, едва над сосновыми верхушками важным сомом всплыл под облака лунный диск, старый дом начал оживать. Нехотя, лениво, принялся стаскивать с себя покровы сонного оцепенения, покряхтел, поскрипел. Проснулся…

Домочадцы еще находились в своих комнатах, еще только вылезали из лилового бархата и черного шелка постелей, а Фаня Ичеткин, самый младший, уже томился в холле, у подножия величественной дубовой лестницы.

Стоял под портьерой, сложив руки за спиной, мялся, потирал потрепанным кедом, в который обута была правая нога, поцарапанную голень левой. Чутко прислушиваясь, ждал взрослых.

Заскрипели ступени лестницы, эхо подхватило звуки длинных и сладких зевков, зашуршали длинные юбки.

Стали выходить тетки, племянницы, сестры:

– Скоро уж начнут съезжаться…

– Да-а-а, скоренько…

– Как спалось-то, сестренка?

– Хорошо, милочка, а тебе?

– Ничево-о-о!

– Да уж пора бы, да… Уж некоторые выехали небось.

– А вам как спалось, тетушка?

– Да чего там, неплохо!

– Уж и нам начинать готовиться надо бы.

– Хорошо спалось, спасибочки.

– То сказать, у нас и конь не валялся.

– Пойдемте в кухню, приступать пора!

Зарокотали каблуки, заныл мозаичный пол, затряслись стекла в стрельчатых окнах – из глубин своих покоев дирижаблем выплыл дедушка, Транквилион Астериусович Ичеткин, владелец театров гомунькулюсов и Живых теней, паппет-мастер, черный маг- визионер и заслуженный прорицатель, для домашних же просто «Траня».

Одет он был в шелковый халат густо-винного цвета, на бритой голове – расшитая серебряными змеями черная шапочка. Клиновидная огненная борода острием указывала на побрякивающие золотые амулеты, что терялись средь рыжих зарослей на груди. Пламенная рыжина у Трани была от матери, а глаза – отцовские, желто-зеленые, кошачьи; зрачки игольным ушком.

Остановился, крякнул, требовательно пробасил:

– Ну, чего, прекрасная половина? Сестрицы-племяшки-внучки… Чего сонные такие?! Уж Луна взошла! А ну вперед, в кухню! Работа не волк, работа – ворк.

Траня очень любил заезженные плоскости и штампы.

Сестры-племяшки засмеялись, ладошками и углами шалей с длинной бахромой замахали на него – уйди, постылый!

Тут Транквилион Фаню заметил, крякнул громче прежнего. Изобразил ему, по традиции, кота: щеки надул, ухоженные огненно-рыжие усы встопорщил, а глаза – блюдцами!

– Пфффушшш… Мя-я-я-ЯЯЯЯ!

Фаня засмеялся – сил нет как, чуть не задохнулся. Согнулся пополам, стал хлопать себя по заклеенной пластырем коленке.

Траня, довольно крякая, зажал в жемчужных зубах длинную бразильскую сигару «фина корону», поплыл далее – курить на балюстраду.

А вот показался на свет канделябров, постукивая по паркету тростью, прадед Астериус Ичеткин, по- домашнему Стеша, худой и сухонькой, в домашнем вязаном кардигане (конечно же, с модно завязанным галстуком).

– Готовятся, значит, – прислушался он, добавил, ни к кому особо не обращаясь, в пространство. – Стало быть, скоро гостей жди!

Увидел Фаню, сверкнув агатом фамильного перстня, запустил узкую морщинистую ладошку в карман, вытащил золотые очки в тонкой оправе, поднес к глазам.

Требовательно посмотрел:

– Ты кто?

– Фанаг-х-хион! – старательно попытался выговорить Фаня, аж подпрыгнул, но на букве «Р» по обыкновению сбился, страдальчески сморщился.

– А фамилия твоя…?

Фаня в ответ, звонко, хлестко:

– Ичеткин!

– Молодец…

Прадед очки спрятал, из того же кармана выудил леденец (оскаленная сахарная черепушка на палочке), правнуку вручил. Одобрительно потрепав по вихрам, последовал дальше, отмечая свой путь гулким стуком трости.

Старый Дом ожил…

Вечер накануне Купалья – великий вечер. Со всех концов страны, из ближнего и дальнего зарубежья, из выбеленных ветрами пустынь и блистающих огнями мегаполисов, из затерянных в тайге плесневелых избушек и заросших мохом замков, съезжаются родственники. Съезжаются сюда, на Смородову Горку, на традиционный семейный праздник.

Так среди них заведено не первое столетие. Грядет заветная ночь – и вот съезжаются, слетаются, сползаются. Племянники и племянницы, внуки и внучки, дядюшки и тетушки, кузены и кузины.

Фаня Ичеткин прокрался по коридору, как шиноби-фандорин, никем не замеченный, на цыпочках зашел в одну из гостевых комнат.

В дальнем углу ее сидел на бамбуковом коврике одетый в черное кимоно двоюродный дед, Патрик Ичеткин (урожденный Патримицин Астериусович). Большой оригинал и космополит, позапрошлым вечером прилетевший из Сиднея.

Сидел, погрузившись в медитацию, скрестив ноги и выставив сложенные особым образом пальцы расслабленных рук, невидящим взглядом смотрел в стену.

Фаня, высунув язык от старательности, тихонько подкрался, чтоб не потревожить. Уселся рядом, попытавшись скопировать дедовскую позу.

Патрик Ичеткин молчал, созерцал.

Бледный и худощавый, он словно сошел с одного из старых портретов (Горынчинская порода! – восклицали взрослые), что висели по стенам дома.

Прямые черные волосы расчесаны были на пробор, ресницы вызолочены, на скуле татуировка – навечно застыла на полпути от уголка глаза золотая слеза, мерцающая в неярком свете развешенных по углам китайских фонариков.

Патрик был хорошо известен за границей, как держатель ярмарочных балаганов, кочующих цирков уродов и всяческих диковин, устроитель ярмарок и лабиринтов ужасов.

Фаня сидел рядом, держался из последних сил – ноги затекли, заболели. Смотрел в ту же сторону, что и двоюродный дед – на стену.

Там, между конической вьетнамской шляпой и изрезанной рунами замшелой плитой, висел фотопортрет. В теплых кошенильных тонах, в штрихах ретуши, с него смотрел человек в пенсне, с застывшей неприятной улыбкой и чеховской бородкой.

Это был Горынчин. В 1881-м году он начал строить Дом.

Был он боевым колдуном Ближнего Круга, по ранению отставленным со службы после турецкой кампании. Поселился на Смородовой Горке, женился и, как писал в мемуарах: «пустил корни сквозь хвойный ковер, что помнит еще легкую поступь ичиг моих языческих предков». По одной этой интонации можно заключить, что был Горынчин, как говорили в те времена, «нелюдью передовых взглядов», западником.

Горынчин взял в жены одну рыжую колдунью, что родила ему Мартишию-Первую. Та, впоследствии, широко прославилась в узких кругах своим эпатажем, вышла замуж за блистательного в свое время чародей- изыскателя Запрятова, полжизни проведшего в разнообразных экзотических местах вроде амазонских джунглей и тибетских снегов.

У Запрятова и Мартишии-Первой родилась Мартишия-Вторая, полностью унаследовавшая материнский нрав и пламенно-рыжую красоту. А уж ее в свою очередь взял в жены прадед, Стеша Ичеткин. В злое голодное время пришел на Смородову Горку Стеша с одним потертым чемоданом и заспиртованным птицеедом в банке (свадебный подарок прабабушке – спирт выпили, птицееда покрошили на зелье). И остался навсегда, стал патриархом рода.

Чуть левее вьетнамской шляпы висит черно-белое фото, на котором запечатлен прадед Стеша. На нем он изображен в строгом черном костюме и узком галстуке. На лацкане поблескивает орден. Стеша пожимает руку толстяку в сером френче. Лицо толстяка размыто – это тот самый Вампир-лишенный-имени, что, пойдя против соплеменников (которые его за это прокляли), подавил знаменитый Первый Вампирский Мятеж, встал у руля Черного Совета, а позднее возглавлял долгие годы его Исполнительный Комитет. На фотографиях он никогда не получался в фокусе.

Времена тогда были страшные. Прадед Стеша в анкетах всегда писал «из домовых». Лишь в девяностых, после роспуска Черного Совета, стало уместно вспомнить, что происходил он из рода богатых петербургских знахарей-чернокнижников, отец его объездил пол-Европы и по службе вхож был в высочайшие дома и блистательнейшие кабинеты.

После Первого Мятежа, в начале 20-х, перебрался Стеша из голодного Питера в голодную Москву, и стал пробовать себя на педагогической ниве.

Если пойти из гостиной в библиотеку, оставив деда Патрика медитировать (Фаня так и поступил), то можно было увидеть высокие книжные шкафы, ряды которых терялись во тьме, сплошь уставленные прадедовскими трактатами.

Блистали в сумраке библиотеки тисненые золотом кожаные переплеты, и яркие корешки учебников и пестрые стопки глянцевых брошюр…

«Занимательная некроматика», «О чем говорят нам лунные циклы», «О чем шепчет твоя Тень», «Волчата и мышата – дружные ребята», «Травы и зелья. Учимся, играя!», «Принципы бинарно-выворотного Мироустройства для самых маленьких» и прочая, и прочая…

И, конечно же, знаменитая Черная Азбука, по которой и теперь преподавали в Магических Школах от дальневосточных сопок до мурманских льдов, принесшая прадеду столько наград, почестей и званий.

Про Стешу рассказывали, что во время войны с фашистами он однажды в одиночку уложил штурмового гримтурса, в качестве оружия имея одну лишь только березовую слегу. Прадед о войне вспоминал неохотно, в своих учебниках ее не касался, а этот случай комментировал обычно так: «смотрю – прет! он сюда, я туда, он туда, я так, он эдак, а тут вижу – слега. Думаю, все! Или я его, или одно из двух! Взял, как впердолил ему в ноздрю…» На этом месте он морщился, смущенно улыбался, махал сухонькой ладошкой и менял тему разговора.

Фаня уперся головой в книжную полку, руки развел – как бы обнял ее всю. Втянул ноздрями сладкие запахи пыли, старой бумаги, паутины и плесени, неведомых пряностей и крепкого табака, что хранили старые переплеты.

Громко чихнул.

Насторожился. Принял стойку, как охотничий пойнтер, аж ушами малиновыми зашевелил от напряжения.

Вся эта пантомима была оттого, что услышал в коридоре ласковый, чуть хрипловатый, матушкин голос, эхом отдававшийся под высокими сводами.

Матушка, Игнесса Ичеткина, шла рука об руку с отцовской сестрой, Мартишией-четвертой. Говорили:

– Ох, милая моя Игни, что за чудесный наряд на вас. Этот воротник из перьев – что за чудо! и крой подола, и дерзкий вырез… Была бы я чуточку пополней, так непременно бы тоже такое себе сшила!

– О, мерси! Ваш фасон мне гораздо сильнее импонирует, драгоценная моя Марти, эта черно-красная шашечка, и дивные, дивные плетеные шнуры, и кайма! Я так жалею, что будучи в двенадцатилетнем возрасте с родителями в Галерее Лафает, они отказали мне в таком платье!

Медленно прошуршали подолы, дамы миновали высокие двери библиотеки.

Неслышной тенью Фаня последовал за ними. Вдруг он замер, прислушиваясь.

Речь зашла о нем:

– А Фаня-то ваш… – вздохнула Мартишия-четвертая. – Милая Игни, мы все, вся наша семья… так переживаем за него!

– Отчего бы вдруг, драгоценная Марти?

– Голубушка! Такой он у вас румяненький, скоренький! Так и носится, так и скачет. Эдакий, Тьма помилуй, живчик… Зубки-το растут у него?

– Растут, – холодно ответила Игнесса. – С этим все в порядке.

– А летать вы с ним пробовали?

Игнесса промолчала.

– А он у вас как уже – обращается? У кузена Мики детки уже вовсю, я видала, такими знаете, черными вервольфами. Вот, что значит, анкилонская школа шаманская! Хотя они, говорят, по-русски не очень. Даже учителя в лицее жалуются. Я тут недавно с их матерью болтала. А вы же знаете ее – Айталына. Ох! Ни слова в простоте! Фотомодель, эдакая принцесса, держится так – мрачно, знаете, с достоинством. Неудивительно, в общем, что Мика на нее запал. У него же и у самого матушка из тех краев, дочка секретаря обкома Анкилонской А-эс-эс-эр, они с Патриком познакомились, когда он у них на Высших шаманских курсах по обмену практику проходил, поэтому Мика, можно сказать, и сам наполовину анкилон. Как сейчас помню матушку его, Туярыма… Да-а, такая, знаете, породистая женщина была.

Игнесса молчала. Воздух в коридоре наполнялся отчетливым привкусом электричества.

– Иногда так посмотришь на вашего Фанечку, – щебетала Мартишия, возвращаясь к волнующей теме. – Такой он у вас маленький, розовенький… Простите за прямоту, так вот прямо хочется сказать, Нормальный…

В воздухе затрещали искры, запахло озоном.

Мартишия, очевидно, это почувствовала, потому что с некоторой поспешностью добавила:

– Впрочем, вам видней, милая Игни! Вы мать. Чего это я хлопочу, своих-то у меня нет пока. И когда будут…? Так, небось, и прохожу в девках еще лет триста!

И нарочито громко засмеялась, как бы подчеркивая немыслимую смехотворность такого предположения.

Фанина матушка хрипловато хохотнула в ответ. Атмосфера несколько разрядилась. Ведьмы скрылись за поворотом коридора, шурша по паркету фестонами подолов.

А Фаня стоял, как громом пораженный, пытался собраться с мыслями.

Так вот как он выглядит, оказывается, в глазах взрослых! Как это она сказала, «нормальный»? Чтобы значило это странное, неприятное слово?

Уж не болен ли я, испугался Фаня, поспешно прижимая ко лбу ладонь.

Не зная, как справиться с накатившим вдруг смутным волнением, стремительной тенью, отчаянным капитаном ваймсом, побежал по гулким коридорам, искать бабушку.

Бабушка Гри (в девичестве Гризелла фон Гармарис) царила на кухне. Бабушка повелевала!

Как полководец на поле брани, средь паровых клубов, вырывающихся из-под крышек, средь яростного печного жара, средь грохота и звона посуды, возвышалась она, с половником-скипетром в одной руке, с полотенцем-знаменем в другой.

Вокруг метались, как адъютанты на взмыленных конях, сестры-племянницы-тетки…

По правую руку от бабушки Гри стоял, едва не задевая затылком потолок и молчаливо ожидая указаний, Зверила, отставной гомунькулюс, садовник и повар, служивший стольким поколениям Ичеткиных, что все уже позабыли, сколько же ему на самом деле лет. Сам он на эту тему не распространялся и вообще был неразговорчив, ограничиваясь, в основном, тремя словами «хы-ы-а» (да), «ы-ы-ых» (нет) и «ы-ы-ы-у-у» (доброй ночи!).

Фаня понял, что бабушке некогда теперь выслушивать его вопросы, и вместо того, чтобы поделиться с ней своим волнением, спросил, чем может помочь.

Поводя скипетром-половником, бабушка Гри велела взять с третьей сверху полки, из второго от входа шкафа, специальную банку, и идти с ней в ближний лес, собирать пауков и поганки для будущего соуса.

Выбежав из кухни с банкой под мышкой, Фаня увидел за столом в малой гостиной прадеда Стешу и дядю Мику, сына Патрика Ичеткина. Но главное – папу! С ними был Фанин папа, только что приехавший из Москвы, с важных переговоров, касающихся экспортных поставок отрицательно заряженного напатума.

Страшно обрадовавшись, Фаня бросился к нему с объятиями, на которые отец, Траня-младший, отвечал мужественным похлопыванием сына по спине и своей очаровательной улыбкой. Фаня всегда восхищался тонкостью и изяществом папиных клыков, даже немного ему завидовал.

– Ичеткин! – кивнул на Фаню прадед Стеша, адресуясь к его отцу и дяде.

– Иче-еткин! – согласились Мика и Траня-младший.

Траню-младшего, сперва пошедшего по отцовским стопам – в визионеры, а затем сменившего это почетную ипостась на бизнес, и Мику, унаследовавшего от матери крутые анкилонские скулы и необыкновенно выразительный взгляд чуть раскосых глаз, державшего элитную артефактную лавку в Замоскворечье, старшие иронически называли «Упыриным поколением» (по названию одноименной Теневой пьесы Трани-старшего), имея в виду их стремительный карьерный рост после устроенных вампирами Второго Мятежа и роспуска Совета, и связанные с этим ростом нарочито светский образ жизни и показное потребительство.

Перед Стешей стояла громадная бутыль, заполненная темной, густо-баклажанного оттенка жидкостью. Это Черноплодовка, знаменитая домашняя настойка на черноплодке, царской водке и волчьей ягоде, рецепт которой оставил основатель рода Горынчин. Прадед угощал ей внуков.

Фане тоже предложили стакан. Попробовал, скривился – кислая, горькая, жжется! Мужчины необидно засмеялись. Фаню потрепали по плечу, погладили по вихрам. Спросив о назначении банки, велели идти, куда отправила бабушка.

По дороге к задней калитке, выходящей к пологому обрыву и лесу, Фаня не удержался и заглянул через соседский забор. Привлекло странное змеиное шипение, доносившееся оттуда.

Оказалось, сосед Клюква, в мятых форменных бриджах и выцветшей гавайке, поливал из садового шланга свою черную бмв-семерку, маслянисто блестящую в лунном свете.

Клюква, суприм-архонт вампирской Внутренней Стражи, некоторое время командовавший спецбатальоном «Цепеш» и, по слухам, лицо, приближенное к самому Князю, среди Ичеткиных подвергался постоянным заочным насмешкам как выразитель всех тех тенденций, что противостояли патриархальному укладу Смородовой горки.

Кроме того, он состоял в отдаленном родстве с одной из Запрятовских ветвей фамильного древа, а Фаниной матушке приходился мужем ее сводной сестры, иначе говоря, зятем (или шурином?). Игнесса, впрочем, со сводной сестрой находилась в состоянии прохладного нейтралитета, считая ее самозванкой.

Все эти сложные семейные связи (и их отсутствие) не мешали ни Фане, ни младшей дочери Клюквы Филумантине, лазать друг к другу в гости через дыру в заборе, играть в подкидного, в «оборону Мордора» и «спасение Вольдеморта» и азартно обсуждать последние новости.

О чем сожалел Фаня, так о том, что Филя находилась с классом в турпоездке по Трансильвании, и не могла разделить с ним его душевных переживаний, вызванных подслушанным ненароком разговором взрослых.

К слову о дыре в заборе. Она была надежно укрыта от взглядов взрослых дебрями непроходимой ежевики, и Фаня с Филей справедливо полагали, что это их личная тайна, тайна для двоих.

Детям неведомо было, что каждое предыдущее поколение Ичеткиных и Клюквы, находясь в их возрасте, с удовольствием пользовалось этой дырой. Но, со временем, дети взрослели, и вот наступал момент (обычно в деле была замешана большая политика), когда они предпочитали забыть об этой прорехе в Железном занавесе, покрывая вчерашних своих товарищей волнами обоюдного ледяного презрения.

Уж так было заведено на Смородовой Горке!

Между тем, Фаня миновал калитку, и, помахивая банкой, углубился в лес.

О, русский лес! Что за чудо ты, русский лес ночной порой, на самой середине лета? Где найти слов, чтобы описать твои чудеса?

Сказочный край, где под густым лиственным шатром бродят и шепчут тени, в шипастых дебрях сокрыты сладкие ягоды, молчаливо и жадно тянутся навстречу дождю чудные грибы, в сонной дреме веками пребывают твои жители, надежно спрятанные в своих укромных берлогах, сокрытых жесткой серой корой и мягким изумрудным мохом.

Лишайником ли поросший бродяга-леший, избушка ли с курицыной ногой, или корнями изогнутые лапы мертвецов тянутся из-под палой листвы? А может, лишь лунный сом смеется над нами, из своего черного звездного омута ворожит и приворотит, играет гибкими тенями, как ему вздумается…

Годы идут, сменяются эпохи – лишь ты все тот же! О, Русский лес, сладкий обман и морок! Обрядишься по осени в золото и пурпур, уже предчувствуя тяжелую поступь злого старца Колотуна, призрачного морозного властителя, но и тогда – все ворожишь, все манишь… А после сбросишь свой царственный наряд, укутаешься в белы снеги, уснешь… Шепчет ветер в твоей резной листве – все тлен, все обман, все пустое… Есть только вольная песня соловья на рассвете, да шмелиным звоном полный дремотный покой полуденной неги…

Все мы странники средь веселых хороводов твоих нарядных берез, Русский лес! Все мы странники под сумрачной сенью твоих дубов…

Фаня брел под лунным светом, хрустя валежником, обструганной палочкой шурша в папоротниках и осоке, выискивая изящных, как балерины, тонконогих поганок.

Искал хрупкие серебристые кружева паутин, аккуратно снимал с них неутомимых многоногих ткачей, прятал в банку.

Лес шелестел листвой, поскрипывал ветвями, шептал. Едва долетал со стороны Смородовой Горки слитный стрекот цикадового оркестра.

Издалека приносил ветер тревожное «угу-гу-гу» – кричала неясыть. Ближе к болотам пустельга вывела вдруг звонкое и пронзительное «три-ти-ти-ти», будто заробев, смолкла. «Ууум-блум, у-уум-блум», утробно басила на болотах выпь. «Куа-а-а, куа-а-а», на разные тона вторили ей лягушки.

Но вот хрустнула ветка за спиной…

Вот, показалось, что-то чавкнуло в овраге по правую сторону?

Фаня пошел через сосновник, мягко ступая кедами по ковру из хвои.

Вот хрустнула позади шишка, за ней другая. Что- то прошуршало по земле, будто волоком тащили громадный мешок.

Кто-то следовал за ним…

Фаня обернулся.

Смутная тень показалась за сосновыми стволами, слилась с ближним оврагом. Что-то перекатилось, булькнуло там, в клубящемся тумане.

Фаня помялся, обеими руками прижимая к груди банку с лесными дарами.

Послышались смутные звуки. Там, в глубине оврага кто-то тоненько хныкал да улюлюкал. Будто мать, качая, успокаивала расплакавшееся дитя. А непослушное чадо не верило, продолжало плакать:

– …хны-ы-ы!.. лю-лю-лю-лю… хны-ы-ы!.. лю-лю- лю-лю…

Страх вступил в Фанином сердце в противоборство с любопытством. Крепко сжимая банку, будто в ней заключена была тайная магическая сила, аккуратно ступая по мягкому настилу из сосновых игл, он двинулся на звук…

К самому краю подобрался Фаня. Туман холодным языком лизнул коленки, поколебался, открывая вид на одно оврага:

– … хны-ы-ы!.. лю-лю-лю-лю… хны-ы-ы!.. лю-лю- лю-лю…

Фаня так и обмер.

Покатилась вниз по откосу, к овражному дну, подскакивая на корягах, оброненная банка, упала на мох, отлетела от нее крышка. Перебираясь по рассыпавшимся поганкам, торжествующие пауки ринулись всеми многочисленными ногами навстречу свободе.

Но не убежали далеко – что-то массивное и темное, скользкое и раздутое, неспешно покатилось по хлюпающей жиже, по рытвинам и бочагам. Накрыло густой тенью, и тотчас подмяло – и рассыпанные поганки, и бегущих пауков, и банку Фанину накрыло, с треском раздавив своей тяжестью. Поперло, кряхтя, скрипя, треща корнями, вверх по откосу – к Фане.

– …хны-ы-ы!.. лю-лю-лю-лю… хны-ы-ы!.. лю-лю- лю-лю…

Со дна оврага ползет на Фаню что-то, свивая кольца длинными щупальцами, поводя круглой голой башкой с фасетчатыми буркалами, выгибая длинные гребни на спине. Щерится страшный кривой рот, в несколько рядов усеянный бритвенно-острыми клыками. А из самой утробы чудища доносится жалобное детское хныканье и ласковое улюлюканье:

– … хны-ы-ы!.. лю-лю-лю-лю… хны-ы-ы!.. лю-лю- лю-лю…

Стоит Фаня, смотрит вниз, сердце замерло, рот раскрылся. И не в силах пошевелится, оцепенел от ужаса.

Внутренний голос, собравшись с силами, завопил: беги, дурак! И Фаня побежал…

Фаня понесся стремглав – но куда?

Умолкли птицы, замолчали лягушки. Затаившись, замерев, стали следить за погоней.

Даже лунный сом, недовольный таким зрелищем, поспешно затянул занавеси из клубящихся туч. Тьма застила лес – не найти дороги!

Фаня бежит, не разбирая пути, а хныканье с улюлюканьем преследуют его по пятам. Как оторваться от страшного преследователя? Как ускользнуть?

Стать бы маленьким-маленьким, быстрым-быстрым…

И едва только загадал это, вдруг и впрямь – побежал втрое быстрее прежнего, и деревья стали выше, а заросли гуще.

Зачесалась спина, встопорщилась черной шерстью, подушечки лап мягко коснулись земли, уши прижались. Жалобный мяукающий вопль сорвался с губ.

Маленький черный котенок несся через лес, уходя от преследователя. Изумрудные глаза-блюдца горели в темноте. Яснее стало видно дорогу и лес, новым звериным зрением. И сподручнее стало бежать на четырех когтистых лапах, но…

Все! Некуда бежать – дальше булькало в тишине, раскинувшись от края до края, укутанное туманом болото. Дальше только топи, только погибельная трясина.

Врезавшись в осоку, в хлюпающую жижу, Фаня заполошно обернулся, топорща смоляную шерсть на загривке, прижимая уши и нервно маша коротким хвостом, тихонько зашипел…

Чудовище подступало. Перло, подминая под себя валежник и папоротниковые лапы, приближалось, кольцами свивая щупальца, поводя гребнями, щеря страшную слюнявую пасть, оставляя на сучьях нити густой слизи.

– …хны-ы-ы!.. лю-лю-лю…

Вопреки и наперекор, обрывая улюлюканье чудища на полутакте, раздался из чащи яростный хриплый рык, переходящий в напористый и наглый кошачий вопль, а из него в злое, предваряющее атаку, шипение:

– Ррр-р-р-мя-яяЯ! Пффф-ш-ш-ш…

Из леса выскочил к болотам громадный зверь. Пепельно-серый, в россыпях темных пятен, снежный барс – ирбис. Громадные желто-зеленые глаза горели огнем, раздраженно подрагивали серебристые усы, острые клыки торчали из-под гневно натянутой мохнатой губы.

Хлеща себя по бокам длинным пушистым хвостом, зверь стал медленно подступать, рыча, сверкая во тьме фосфоресцирующими глазами. Пригнулся, напрягая сильные когтистые лапы, готовый к прыжку…

Шипя, оскалил клыки, прижал уши, подобрался… Атаковал!

Закрутилось веретено – слизистые щупальца, встопорщенный хвост, длинный гребень, растопыренная когтистая лапа! Катаются по земле снежный барс и его страшный противник. Улюлюкает и ноет чудище, рычит и вопит мартовским котом ирбис!

И вот… все кончено.

Стихло. Хлюпает вода в болоте. Но молчат, притаились, лесные птицы и лягушки – прислушиваются, настороже – чем закончился поединок?

С любопытством выглянул из-за занавеси туч лунный сом, серебристым светом залил болота и лес.

Фаня боится выглянуть из зарослей. Что там – кто кого?

Вот зашелестела совсем рядом осока. Зажмурился!

Чьи-то сильные мускулистые руки подхватили Фаню под мышки, вытащили из мокрой осоки. Бережно поставили на твердую землю.

Открыл глаза:

Дедушка!

– Смотрю, ты превращаться научился, – пророкотал Траня, придирчиво осматривая, отряхивая дрожащего внука. – Ну, чего дрожишь? Ну, страшная кракозябра, да! А мы ее – р-раз, и одной левой! Во как! Хотя я бы тоже на твоем месте ошалел! Ну, приходи в себя, все позади… Ты ж толковый парень у меня, Фанька. Хотели родители, чтоб из меня вышел толк… Толк и правда вышел, зато бестолочь – осталась, хе-хе-хе.

Очень любил Траня всякие заезженные плоскости и штампы.

Весь он был огромный, необъятный, в черных сатиновых трусах парусами, и совершенно мокрый, будто только что из бани, поблескивающий и лоснящийся в лунном свете.

Траня вытащил откуда-то из воздуха мобильный телефон, прижал к уху:

– Алло, дежурный?! Смородова горка, Изнаночный прорыв второй категории… Высылайте бригаду! Что? Кто это говорит?! Это, юноша, говорит ИЧЕТКИН!

В трубке что-то залепетали, а Траня пнул пяткой поблескивающую в лунном свете неподвижную исполинскую тушу:

– Да! Жду… Конец связи.

Посмотрел на Фаню:

– Испугался?

Фаня почесал вихры на затылке, неопределенно пожал плечами.

– Шогты погвались, – проговорил еле слышно, сглотнул.

В лунном свете видно стало дедовскую широченную улыбку в обрамлении пушистых усов и бороды.

Фаня про себя подумал – конечно, я испугался, но вот теперь – дедушка рядом, вон какой здоровенный, и смелый! И сердце бьется уже почти спокойно, и как жадно дышится прелым болотным воздухом, пахнущим тиной. Никогда раньше не дышалось так жадно! И сладкая мысль – я живой, я дышу! – бередит душу.

Подумал, что сейчас, кажется, самое время задать важный вопрос, который зазвучал вдруг в голове с новой силой. Сейчас не спросить – потом и подавно духу не хватит:

– Тганя…

– А?

– А я ногмальный?

Дед, который с прищуром вглядывался в туман над болотами, почесывая рыжие заросли на груди, осененной тяжелыми золотыми цепями с амулетами, посмотрел на внука.

Расширив черные кошачьи зрачки, хмыкнул. Растянул губы в улыбке. А затем расхохотался.

– Ох! – смеялся он. – Ох, не могу! Ну, Фанька… Нормальный он… Я держал ее за талию, а она меня за идиота, ах-ха-ха!

Отсмеявшись, вытерев пудовым кулаком выступившие на глазах слезы, Траня потрепал Фаню по плечу.

Тут из-за туманной пелены послышался нарастающий шелест и отрывистые хлопки, как от множества кожистых крыльев.

На краю болота появилось несколько фигур в длинных черных одеяниях, испещренных узорчатым орнаментом и множеством застежек, ремешков и петель.

Один из них выступил вперед. На левом рукаве у него белая вышита черная роза, на правом – летучая мышь, раскинувшая крылья, превращающиеся в огненные языки. Лицо, обрамленное высоким черным воротником, было совершенно бескровным, серым, под натянутой кожей проступали темные жилки. Глаза посверкивали в ночи рубиновым огнем.

Вампир!

Фаня попятился, стараясь держаться позади деда.

– Внутренняя Стража, архонт Чеснок! – вампир вытащил из кармана одеяния и показал Тране серебристый значок. – Вызывали?

Траня пнул лежащую у его ног тушу:

– Вот, принимайте…

Вампир поглядел вниз, присвистнул. Кивнул своей свите. Сказал Тране уважительно:

– Как ее только занесло сюда?

– А чего ты хотел, – крякнул Траня. – Смородова Горка! Да перед Купальем! Магия тут разлита повсеместно.

– Дивные места, – прошелестел вампир без эмоций, хлестнув по земле длинными полами одеяния, опустился возле туши на корточки.

– Идем, малыш, – сказал Траня. – тут без нас разберутся… – строго добавил, адресуясь к вампиру. – разберетесь ведь?

– Разберемся, – заверил Чеснок. – Благодарю за содействие, сир!

Вместе с подчиненными уже переворачивал тушу, брезгливо хватаясь затянутой в кожаную перчатку рукой за перемазанный слизью мясистый щупалец.

Фаня и дед пошли обратно.

На полдороги Фаня замер, сокрушенно ухватил себя ладонями за голову, взъерошил и без того растрепанные вихры.

– Банку потегял! – сказал он севшим голосом.

– Ничего, – успокоил Траня. – Бабушке объясню, она поймет.

Фаня вздохнул.

– А про чудище это, – продолжал Траня. – Мы знаешь, что? Мы про него никому не скажем! Будет наш секрет.

– Нельзя говогить?

– Забудь! Праздник к нам приходит, гости съехались. Надо радоваться, не надо напрягаться! А чудища… мало-ли их вокруг? Главное… Главное, ты помни, Фаня, и знай, ты – на Смородовой Горке! Здесь тебе нечего бояться. Здесь все тебя любят… И все мы тебя любим таким, какой ты есть. А что касается того твоего странного вопроса…

– Что такое ногмальный? – кивнул Фаня.

– Ага. Так вот… Ты поменьше тетушку Мартишию слушай, – улыбнулся Траня. – Она хорошая женщина, только голову себе забивать любит ерундой разной. И остальным тоже… А ты совсем взрослый… превращаться вот научился! Должон понимать!

Они дошли до калитки. Кругом колыхались влажные от росы травы, стоял неумолчный стрекот сверчков и цикад. И вот уже за разлапистыми ветвями, за пышными кронами черноплодных рябин, зажелтели стрельчатые окна дома.

Миновали калитку, дед запер ее на засов, за спиной, за высоким забором остался лес, в котором шумел ветер, ухала неясыть, квакали жабы, пиликала пустельга…

Снова дома, снова в безопасности.

– Уже рассвет скоро, – сказал дед. – Я не сплю, я просто медленно моргаю… Ты иди, Фаня в дом, а то бабушка волноваться будет. А я еще загляну к кое-кому…

Подмигнул заговорщицки.

Фаня сначала даже не понял – куда это он направился? Оказалось – к дыре в заборе, что отделяет владения Ичеткиных от владений Клюквы!

Значит, и дедушка про нее знает! А может, даже пользовался ей когда-то…

А пошел, понятно, звать соседа на завтрашний праздник. Какой ни есть Клюква упырь, а все-таки – родня.

Из окон дома струился теплый свет, ронял колеблющиеся оранжевые блики на тропинку, на лужайку, на ежевичные заросли.

Фаня не удержался от соблазна, тенью-гарретом вскарабкался по водостоку до окна первого этажа, одним глазком заглянул в окно столовой.

В раскрытых ставнях, в просвете тяжелых бархатных портьер, двигались силуэты в темных костюмах и платьях, с тарелками и стаканами в руках, слышались голоса, смех, музыка. Зверила, с невозмутимым выражением лица и гигантским подносом в руке, прошел мимо окна.

Это бабушка устроила легкий фуршет для прибывающих гостей, утомленных долгой дорогой. В столовой раздвинули длинные столы, и чего только не было на пурпурных скатертях:

Сардинский сыр Касу-марцу, облепленный беспокойными мушками и личинками. Приправленный соусом гуакомоле мексиканский Эскамолес из яиц гигантских черных муравьев. Корейский Сан Нак Джи, поедать которого надо начинать с головы, чтобы он не задушил вас своими сильными щупальцами. Ядовитые камбоджийские А-пинг, размером с ладонь, щедро сдобренные солью и чесноком, поджаренные до красноты, с хрустящим хитиновым панцирем, изнутри нежные, как молодая курятина. Горьковатые скорпионы в салатных листьях, на сырных подушечках. Бьющееся сердце кобры и суп из броненосцев. Фаршированные парагвайские крысы и жареные кузнечики в соевом соусе с острым красным перцем. Запеченные в тесте африканские термиты и запеченные в шоколаде тайские сверчки. Жареные парагвайские морские свинки и цыплячьи сердечки, маринованные в свиной крови…

И что касается крови – недаром несколько дней подряд приезжал на Смородову Горку черный автобус с красной надписью на борту «Корпорация «Наследники Крови» – Продуктовые поставки»! Мрачные парни в комбинезонах с логотипом мясокомбината «Осташковский», под бдительным надзором бабушки, таскали через холл и вниз по ступеням, в погреба, тщательно закупоренные пятилитровые канистры.

Погреба теперь были забиты под завязку – выпивки должно было хватить на всех.

А ведь это только легкий фуршет, чтобы могли подкрепить силы усталые путники, прибывающие на семейные торжества! Главный пир грянет завтра.

Вздохнул Фаня, слез с водостока.

Обошел вокруг дома, увидел – у беседки мерцали огоньки разожженного мангала, в их свете виден был худощавый нахохлившийся профиль.

Прадед Стеша, завернутый в шотландский плед в черно-красную клетку, покачиваясь в кресле-качалке, сидел перед мангалом с фляжкой в узкой ладошке и задумчиво покусывал тлеющий уголек.

Увидел Фаню, поманил его скрюченным морщинистым пальцем.

– Отдыхаю, – кратко, по обыкновению, и ни кому особенно не обращаясь, пояснил Стеша. – Ишь, съехались, шумные, лопают да горланят…

– Деда, я… Я…

Фаня хотел, было, поделиться с прадедом всем пережитым, всем тем, что он сам еще не успел осмыслить и что наполняло все его таким стойким и сильным чувством хрупкости, легкости… и в то же время чувством необычайной полноты жизни.

Хотел сказать, но запутался в собственных мыслях! Только жадно хватал ртом ночной воздух, пахнущий сладким дымом, углями и вином, болотной сыростью, свежей росой и плывущим со Смороды обманчивым туманом…

– Научился обращаться? – напрямик спросил прадед.

Фаня отчаянно закивал.

– А летать?

Фаня наморщился, замотал головой.

Прадед ободряюще кивнул, махнул узкой ладошкой. Мол, успеешь, куда там!

Некоторое время Стеша молчал, задумчиво покусывая уголек, поплевывая на сторону искорки. Затем сказал:

– А вот ежели так смекнуть, – возле желто-зеленых глаз его собрались глубокие борозды морщинок. – Ужасно енто здорово, жить! Скажешь, нет?

– Да, деда! – выдохнул Фаня. – Жуть, как здогово!

(Опять «р» сбилась – ну что ты будешь делать!)

Догрызя уголек, Стеша Ичеткин закутался поплотнее в свою шотландскую мантию, неспешно выбрался из качалки. Сказал:

– Светает уж. Идем-ка спать… Завтра нам, ох, как силы понадобятся!

Стеша помедлил. Положил сухонькую ладошку на Фанино плечо:

– Как звать, напомни?

– Фанар-р-рион!

(наконец, получилось!)

– А фамилия твоя…?

– Ичеткин!

– Молодец…

Софья Ролдугина

Болото

Цвай с детства видел странные вещи, которые никто иной более не замечал.

Белый глаз во лбу у женщины в доме напротив; тень дракона в небе перед закатом; бледные, измождённые русалочьи лица в воде под пирсом, вечно голодные и тоскливые; кошку с шестью хвостами… впрочем, когда её сбила машина, их осталось только пять. Он был достаточно умён, чтобы не рассказывать о своих наблюдениях никому, однако глубоко внутри засело парадоксальное желание доказать: мир не так- то уж прост.

Цвай видел странные вещи, но только по мелочи, и потому вечно пребывал в поисках настоящего чуда. Такого, которое не смогут игнорировать даже слепые недотёпы вокруг, и уж тогда-то он… Дальше этого его фантазия, конечно, не заходила.

Однако он не прекращал охотиться за чудесами; именно эта страсть и привела его на Болото.

Поокраинный городок был несуразным, грязным и жутковатым, как отросший ноготь у мертвеца. Всех достопримечательностей – церковь, сложенная из костей, колодец на ратушной площади и гостиница «Первый и последний», название которой восходило к местечковой легенде: мол, тот, кто уходит на Болото, никогда не возвращается. Но несмотря на зловещий антураж, хватало и туристов, жаждущих добраться до сердца топей, и алчных экскурсоводов с маршрутами на любой вкус и кошелёк.

– Я тут кое-что уже разузнал… Вот ту стриженную бабу в камуфляже видишь? С ней лучше не связываться, – кивнул на плечистую женщину в углу бара новый приятель Цвая, бородатый искатель приключений, немного похожий на профессора. – Она водит маленькие группы, по два-три человека, и берёт очень дёшево.

Цвай моргнул.

– Так это же вроде хорошо?

Бородач заговорщически наклонился, опираясь на стол:

– Что б ты понимал, студентик… А живёт-то она на что? Домишко у неё будь здоров, тачка тоже. Ну, а подопечные её то и дело пропадают на обратном пути. Она их оставляет в баре, который на самой окраине, а до гостиницы они и не доходят. Смекаешь, а?

Женщина в камуфляже поймала взгляд Цвая и усмехнулась, точно знала, что это о ней шепчутся. Нутро продрало морозцем.

«Может, ну её, болотную мистику?»

– И к тому дядьке опять-таки не пойдём, – продолжал тем временем бородач, исподтишка указывая на обаятельного коротышку-хохотуна у барной стойки, вокруг которого собралась уже компания барышень.

– Он тоже грабит?

– Ну, цены у него точно грабительские, – хмыкнул бородач. – Группу он всегда провожает прям до вокзала, пока на поезд не посадит – не отцепится. Но каши с ним не сваришь, вглубь топей он не пойдёт – покружит по краешку, потравит байки и повернёт назад. Нет, нам такого не надо, несерьёзно это. Так что нанимать будем во-он того парня. Слау его кличка.

И он указал на человека, к которому Цвай подошёл бы в самую последнюю очередь – высокого франта в шляпе с необъятными полями. Красная кожаная куртка в заклёпках, чёрные джинсы, сапоги по колено с отворотами… он был одет не для путешествия – для маскарада. Пустых пивных кружек на его столе скопилось порядочно, а вот потенциальных клиентов было не видать: похоже, многих аляповатый костюм откровенно отпугивал.

– Серьёзно? – отважился усомниться Цвай. – Вот этого?

Бородач кивнул без тени сомнения:

– Он здесь лучший.

Вблизи Слау производил ещё более плачевное впечатление: волосы немытые аж до болотистого запашка, отвороты сапог в тине… Взгляд у него, впрочем, был цепкий, а запросы – под стать самым востребованным проводникам.

– Группу сами наберёте, вожу семерых за раз. Пять тысяч с носа. А, и за выпивку сейчас заплатите.

– Сколько?! – вырвалось у Цвая.

Нет, он, конечно, понимал, что путешествие дорого обойдётся, и даже скопил немного за год – побегал с поручениями от профессоров. Но настолько неподъёмная сумма…

С неожиданной для выпивохи ловкостью Слау поймал его за воротник, потянул вниз; прозрачные глазищи оказались до жути близко.

– Оплата после возвращения, – шепнул он. – Скидок не делаю никому, мертвецам разве что. В общем, ровно пять тысяч… Или что-нибудь твоё.

Шум и вонь переполненного бара вдруг отдалились; взгляд плечистой женщины в камуфляже стал голодным и злым, а на плечах у неё выросли погоны из детских черепов; девчонка за стойкой, беззвучно хохоча, смешивала в шейкере что-то тёмно-красное, маслянистое, от чего разило ржавчиной; у весёлого толстячка, окружённого туристками, из рукавов падали пиявки – жирные, ленивые.

Именно в этот момент Цвай острей, чем когда-либо, захотел взвалить рюкзак с пожитками на плечо, рвануть к вокзалу и на ближайшем поезде вернуться в Университет – и гори оно всё синим пламенем, и зелёным, и прозрачным… Но бородатый его приятель снова залопотал бодро, заторговался, подозвал официантку, оплатил счёт, и потусторонняя маета развеялась. Слау уткнулся в своё пиво; группа как-то сама набралась, незаметно и необременительно, выходить договорились назавтра – словом, отступать стало некуда.

И Цвай решил, что как-нибудь выкрутится.

Не в первый же раз.

Болото начиналось сразу за Поокраинным городом, но сперва пейзажи вокруг нисколько не напоминали те зловещие картинки, которые продавались на сувенирных развалах. Оно словно заманивало неосторожных путников, притворялось безвредным, дружелюбным даже. Разбитая дорога выводила к бару на окраине, а затем словно растворялась в долине, рассечённой множеством речушек, быстрых и чистых. Кое-где ещё горбились между берегами выщербленные мосты, но чаще перебираться приходилось вброд или скакать с камня на камень – а попробуй-ка подпрыгни в сапогах. Дальше вода только прибывала, но одновременно и загаживалась. Так песчаное дно озерца, вытянувшегося по самой границе, постепенно заиливалось, стеклянная глубина мутнела, студенилась, белые и розовые нимфеи уступали ряске и тине.

– Дальше – след в след за мной, – отрывисто скомандовал Слау, надвинув свою дурную шляпу на лоб. – Чтоб ни шагу в сторону. Топи шутить не любят.

– Ух-ху-у! – согласилось что-то утробно вдали, там, где поблёклые, точно плесенью подёрнутые равнины терялись в сером тумане.

И, хотя пока ярко светило солнце, а под ногами была твёрдая земля, у Цвая спина взмокла и колени на секунду задеревенели. Но никто больше, кажется, не испугался; наоборот, бородач принялся разглагольствовать о трудностях пути, приобняв за плечо попутчицу с глазами настороженной оленихи, со всех сторон защёлкали створы фотоаппаратов, а сутулый парень в очках забубнил в диктофон что-то про неизученную реликтовую фауну.

– Наконец-то, – капризно заметила седая дама. И вдруг подмигнула Цваю: – Я уже думала, нас никогда не начнут развлекать.

…Слау сказал – «идите след в след», но это оказалось не так-то просто. Шагал он размашисто и совсем не смотрел под ноги, точно знал: тропа непременно появится там, куда он наступит. Руки его болтались туда-сюда, как два маятника, тонко и чисто звенели цепочки и заклёпки на пижонской куртке – то ли шутовские бубенцы, то ли мистический камертон, настраивающий реальность сообразно желаниям владельца. Бородач, который упорно нёсся за ним по пятам, кое- как попадал в быстро исчезающие отпечатки сапог, но остальные… Через часок более-менее чистой осталась только седая дама, но она явно не впервые ходила на Болото, потому время от времени бормотала себе под нос что-то вроде:

«Ага, этот дуб совсем высох…»

Или:

«А где же развалины?»

– Привал, – объявил проводник, когда добрался до относительно надёжного места – сухой, изрядно заросшей площадки с печным остовом посередине. – Я отлучусь за дровами, но вы отсюда ни ногой: утопленников кругом как грязи. Они вообще не опасные, но, это… общительные. С непривычки можно концы отдать.

Сказал – и сам же и заржал, обнажая белые, по- лошадиному крупноватые зубы. Но Цваю уже было всё равно: после перехода он вымотался сильнее, чем ожидал. Пока более сноровистые попутчики кипятили на керосинке воду и вскрывали консервные банки, он привалился спиной к кирпичной кладке, почти невидимой под слоем зеленоватого мха, и смежил веки. Неодолимо накатила дрёма; замелькали перед глазами амфигурические образы, жутковатые, но притягательные. Потом кто-то вульгарно рассмеялся совсем рядом; рефлекторно сократились натруженные за день мышцы, нога резко дёрнулась – и Цвай очнулся.

Голова была мутная; лицо отчего-то горело.

Отмахнувшись от предложения похлебать супу, он обошёл стоянку по периметру, угадывая под дёрном очертания большого дома или таверны. Несколько комнат, узкая кладовка, терраса. Иногда кирпичи проступали сквозь мох и вьюны, но чаще контуры фундамента можно было различить лишь наощупь: где нога утопала, а где погружалась совсем чуть-чуть. Так, в сонной одури, Цвай сам не заметил, как отошёл от лагеря дальше положенного, и спохватился только, когда едва не провалился в бочаг.

Вода там была ледяная и – вот уж точно чудо – чистая. В ровной глади отражалось нелепое веснушчатое лицо в ореоле мелких кудряшек, которые даже квадратная студенческая шапка с кистями не могла удержать в порядке. Цвай поплескал немного на щёки для бодрости, продрал наконец глаза – и едва не заорал.

Из тёмной глубины на него пялилась утопленница.

Спасла его собственная беспомощность. Пока он в растерянности покачивался над бочагом ни живой ни мёртвый от ужаса, не имея сил даже отпрянуть, поверхность снова успокоилась, прояснилась. И бросилась в глаза странная неподвижность утопленницы, и шов у неё надо лбом, и слишком уж знакомая улыбка…

– Да это же манекен! – догадался Цвай, вспомнив, что точно такая же блондинка, только в платье за баснословную сумму, зазывно скалилась с витрины магазина совсем рядом с Университетом. – Торс от манекена, точнее. Кто же его сюда приволок?

Первым желанием было поделиться находкой с остальными. Но затем что-то наложило печать на уста; наверное, то же самое, что побуждало молчать, когда он замечал необъяснимые странности в повседневной жизни, вроде рога посреди лба у мрачноватого профессора-затворника или сушёных человечьих голов над воротами тюрьмы. Ему захотелось сохранить тайну, изучить её со всех сторон и – эта мысль особенно тешила самолюбие – затем с помпой преподнести недалёким, в глубине души презираемым спутникам, ошарашить их, поразить и, наконец, очаровать.

Если упростить, то, подобно многим одиноким и непонятым людям, Цвай хотел любви – или хотя бы признания.

Движимый наполовину честолюбием, наполовину любопытством, он с риском для жизни облазил все окрестные углубления, наполненные водой. В некоторых из них, по большей части растянувшихся вдоль намеченного на завтра маршрута, покоились манекены и парикмахерские муляжи-головы; кое-где под срезанным дёрном спрятаны были механические устройства, воспроизводящие звук.

Над всем этим витало отчётливое амбре лжи.

…Слау застал его буквально на месте преступления, за попыткой достать из бочажка торс от ростовой куклы, облачённый в военную куртку. Подкрался бесшумно – у других-то сапоги чвакали по грязи так, что за триста метров слыхать – и навис, уперев руки в бока, на фоне темнеющего неба.

«Позёр и аферист», – мстительно подумал Цвай – и едва не сверзился в болото.

– Куда, куда, – Слау со смехом поймал его за шиворот, водворил на твёрдую почву. – Положи-ка на место игрушку, парень. Что тебе не сидится в лагере?

– Так значит… это вы…

– Тс-с. – Грязный костлявый палец прижался к губам, и Цвай онемел. Прозрачные глаза снова приблизились. – Пусть это будет нашим секретом, а?

Он честно хотел возмутиться, запротестовать, может, даже позвать на помощь… Но почему-то кивнул. Слау одобрительно похлопал его по плечу и зашагал через болото к лагерю, по-журавлиному высоко вскидывая длинные ноги. Да ещё и, точно издеваясь, весь вечер рассказывал у костра истории об утопленниках, перемежая их заверениями, что лично-де видел сегодня болтливых мертвяков; кое-кто из компании даже поддакивал. Выглядело это ужасно натянуто и подозрительно, однако никто, кроме Цвая, ничего не замечал – ни умудрённый опытом бородач, ни скептически настроенная седая путешественница.

«Да они вовсе не за тайнами явились на Болото, – осенило его, и жестяная кружка с морсом едва не вывернулась из обмякшей руки. – Они за красочным обманом пришли, за развлечениями».

От неожиданного открытия сделалось гадко на душе; тут бы и сбежать в сон, но, как назло, стали чудиться в темноте бледные одутловатые лица мертвецов, и отрешиться от них никак не выходило. Только под утро удалось задремать. А Слау, трепливый авантюрист, точно всю ночь просидел у кострища; рассвет застал его в той же позе, с тем же стеклянным выражением глаз и, кажется, с той же травинкой в зубах.

Цвай мысленно зарёкся ему отомстить. И стал – намеренно уже – подмечать знаки обмана.

Временами на Болоте попадались вещи и места, которые никак не могли там оказаться.

Большой, блестящий, совершенно новый автомобиль с откидным верхом – как его занесло в топи, где на своих двоих-то приходилось идти гуськом, проверяя глубину щупом? Или, скажем, голубятня, где на жерди под козырьком сидело с два десятка прекрасных белых птиц. Или огромное раскидистое дерево посреди небольшого клочка сухой земли, которое седая дама опознала как платан – под ним дремали тощие пёстрые кошки, издали провожая путников по-человечьи внимательными взглядами. Или чёрная, гладкая скала, издали похожая на воткнувшийся в торф кусок полированного стекла высотою в трёхэтажный дом… Слау называл такие диковинки «игрушками болотной госпожи», особо о них не распространяясь.

И тут же всё портил.

– Посмотрите вон на то сухое дерево, – сказал он вечером второго дня, указывая на обгорелую сосну в три обхвата толщиной. – На развилке – гнездо болотного чмыря. Весьма опасная птичка! Приближаться к нему не рекомендую, но за отдельную плату могу достать осколок скорлупы. Ну, или парочку, – и он подмигнул.

У Цвая аж горло перехватило от омерзения. Между двумя толстыми ветвями и впрямь чернелось что-то, больше всего напоминающее спущенную покрышку от грузовика. Если задуматься, то наткнуться посреди непролазной трясины на вековую сосну с таким занятным украшением – само по себе чудо. Вот только с собой в город его не унесёшь, на полку не поставишь. А вот куски скорлупы от яиц несуществующей птицы – запросто. Слау неплохо наварил на сувенирах: каждый приобрёл себе осколок, а то и два. Цвай тоже купил – и, когда остальные заснули, тщательно изучил добычу с увеличительным стеклом.

И у самого-самого краешка обнаружил то, что искал: фрагмент синей буквы «р» и цифру четыре.

– Заводское клеймо, – бормотал он потом в полузабытьи, ворочаясь с боку на бок. – Небось, вазу расколотил… аферист… коммерсант…

Спалось ему скверно: посреди ночи вдали что-то заухало, заскрипело, закричало, а проводник, как назло, куда-то испарился. Поднялся шум; седая дама достала из заплечной клади ружьё, а волоокая дева расплакалась на плече у бородача. Через некоторое время звуки стихли, зато появился довольный Слау и заявил, что это чмырь взбесился из-за разорения гнезда и надо-де быть настороже.

Следующим вечером комедия повторилась. Снова проводник отправился прогуляться в полумраке, и вскоре в отдалении начали загораться огоньки. Цвай заметил их первым и втихую засел с биноклем на краю лагеря. Зыбкие болотные сумерки и поднимающееся от бочагов марево изрядно сбивали с толку, однако главное он разглядел: оранжевый язычок пламени, вспыхивающий на секунду и сразу гаснущий, и знакомый долгоносый профиль. Слау зажигал грошовые разноцветные фонари, развешанные на жердях.

«Болотные удильщики ищут поживы», – сказал он. Ему с удовольствием поверили.

Это было отвратительно.

Дорога к сердцу топей заняла в общей сложности пять дней. Список фальшивых чудес пополнился гигантским скелетом болотной рыбы – естественно, пластиковым муляжом, хотя за отдельную плату можно было купить обточенные фрагменты настоящих костей, скорее всего, коровьих; призраками печальных дев – плакали они душевно, не отнять, вот только записи хватало лишь на две минуты, а дальше она шла сначала; таинственными письменами, высеченными на камне – десятка два неглубоких, явно свежих сколов.

Терпение Цвая лопнуло, когда Слау привёл группу к каким-то развалинам и объявил, что здесь и есть самый центр трясины, конечная точка маршрута и самое-самое мистическое место в округе.

– Могила болотной госпожи, – поиграл он бровями многозначительно. – Если приплатите немного – отведу на неё взглянуть. Только лапами воду не баламутить, фотоаппараты убрать, рот держать на замке. Иначе назад нам не выбраться, как пить дать.

После недолгих торгов цену Слау сбавил вдвое.

Шли долго – петляли в полном молчании по мхам, среди полузаросших останков фундамента. Когда-то здесь, верно, стоял замок, величественный и мрачный, но время не оставило от него почти ничего. Время – и топи.

«Спросили бы лучше, как здесь вообще могли что- то строить. В сырости, на ненадёжной почве, – злился Цвай, исподтишка заглядывая в торжественно-одухотворённые лица спутников. – Дураки, дураки… И я дурак, что повёлся».

А потом Слау, которому, верно, надоело уже бродить кругами, сделал знак рукой – и увлёк группу под сень полуразрушенной беседки. Даже сейчас каменное кружево, почти сожранное сыростью и ветром, вызывало благоговение; под дырявым куполом, в полумраке, стояла самая обыкновенная чугунная ванна, обложенная дёрном и мхом. Цвели вьюны – фиолетовые, розовые, восково-белые; в воздухе стоял головокружительный аромат, дорогой, сладкий и одновременно терпкий, как дорогие женские духи. Проводник, кривляясь, приложил тощий палец к губам. Цвай, поддавшись очарованию момента, вместе со всеми на цыпочках приблизился к ванне и заглянул внутрь. Там, под слоем слоистой, студенистой жидкости покоилась прекрасная белокурая женщина. Глаза её были закрыты повязкой, а загадочная улыбка…

Ему словно под дых ударили; заволокло взор багровой пеленой.

– Вы… ты… Бред… – Голос хрипел, срывался; из горла вырывалось какое-то бульканье. – Зачем? Можно было постараться хотя бы здесь?

Цвай увернулся от бородача, который пытался зажать ему рот, поднырнул под грозное ружьё седой дамы – и по самые плечи погрузил руки в липкую, слизистую жижу.

Загадочная «хозяйка болот» на свежем воздухе подрастеряла весь свой лоск и стала тем, чем, в общем- то, и являлась с самого начала: потрёпанным, призывно улыбающимся пластиковым манекеном в карнавальном костюме. Волоокая дева попыталась упасть в обморок, но промахнулась мимо объятий поклонника и сноровисто откатилась на безопасное место, наблюдая из-под прикрытых век; бородатый авантюрист позеленел и протянул отчего-то тоненьким голосом:

– Ах ты ж псиный выкидыш…

Кто кому первый вмазал, почему – этот факт история не сохранила. Однако Цвай искренне гордился тем, что сумел-таки дотянуться и хорошенько расквасить Слау нос. Прокричал, кажется, «Обманщик» или «Получи!»… а может, наоборот, всхлипнул: «Ну зачем?», оплакивая несостоявшуюся мечту о великих чудесах. А Слау – корень бед, пропойца, бесполезный франт – ничего не ответил, даже сдачи не дал. Улыбался только, как конченый псих, и пялился этими жуткими прозрачными глазищами.

И долго бы продолжалась безобразная свалка, но тут громыхнуло оглушительно, и посыпалась каменная крошка.

– Довольно, – хладнокровно приказала седовласая дама, опуская ружьё. – Нам ещё возвращаться. Не ночевать же рядом… с этим, – и она кивнула на нелепую чугунную ванну, с края которой на полкорпуса свисал белобрысый манекен.

Спорить с вооружённой старухой ни у кого не хватило пороху.

В путь выдвинулись тут же, хотя уже начало смеркаться. Слау шёл, насвистывая, словно ничего заслуживающего внимания и не произошло; бородач отчётливо нервничал, то и дело прикладывая пряжку к подбитому глазу, и бормотал:

– Вот теперь заведут нас… заведут… Как выбираться-то будем?

Внезапно проводник остановился, и улыбка его впервые померкла.

– Давайте-ка шагу прибавим, а? – произнёс он, глядя в темнеющее небо. – Что-то мне не нравятся эти тучи.

Он как в воду глядел.

Не прошло и получаса, как мрак сгустился непроглядный – и не только потому, что солнце окончательно село. Налетела гроза; облака клубились так низко, что почти касались болотных кочек. Край неба засверкал, издали загрохотало… Слау скомандовал привал, кажется, даже по сторонам не глядя. Место ничем не отличалось на вид от остальных топей, однако ноги тут перестали проваливаться в жижу, точно мхи и травы накрепко сплелись в ковёр, уплотнились, упрочились.

И разверзлась бездна над головами, и полило.

Кое-как удалось растянуть навес, зажечь керосинку, обложиться одеялами. Однако дождь всё равно захлёстывал, да и грохотало уже непрерывно… Потом кто-то закричал: «Вода прибывает!», а бородач заметил, что проводник исчез, и в ярости обернулся к Цваю:

– Это ты виноват, ты! – заорал, замахал руками. – Дурила! Думаешь, я не видел? Думаешь, один такой умный? Кто нас теперь выведет? Кто? Ты? Ты?

С каждым выкриком он подступал всё ближе – и наконец пихнул Цвая в грудь. Тот повалился, цепляясь за навес – и выкатился под ливень. Всё хлипкое сооружение рухнуло; погасла керосинка. Пронзительный визг смешался с грохотом грозы.

– Успокойтесь! – командным голосом кричала седая дама, но никто её не слушал. – Только успокойтесь! Не разбегайтесь! Держитесь ближе друг к другу!

И Цвай вроде бы слушался её – полз на четвереньках туда, где звучали голоса; и вроде бы не так уж далеко он в первый момент откатился от лагеря, однако рухнувший навес всё никак не попадался на пути. Зато в какой-то момент исчезла твёрдая земля, разошлись под ногами травы со мхами, обнажилась жижа, как язва.

«Конец всему, – пронеслось в голове. – Точно утону».

Он развернулся, рванулся назад, как ему казалось, но провалился ещё глубже. Где-то неподалёку голосил бородач – у него дела шли не лучше. Цвай сам уже не понимал, куда двигается и зачем; сознание застлала паника. Отчаявшись, он закричал что есть сил: «На помощь!» – и тут в свете молнии, в мгновенном озарении, увидел его.

Слау.

На нём была та же дурацкая красная куртка и щегольские сапоги с отворотами, но росту он сделался огромного; чудовищные птицы сидели у него на плечах, а у ног отирались кошки, и хвосты у них были змеиные. Одной рукой Слау поднимал небо выше, а другой отводил в сторону мутный поток воды от единственного более-менее сухого островка – того, где стоял лагерь, а седая женщина с измождённым лицом палила вверх из ружья.

Слау заметил взгляд, усмехнулся уже из темноты:

– И что тебе на месте-то не сидится, парень, – и пальцами взяв Цвая за шиворот, перенёс его в безопасное место.

…каким-то чудом никто не погиб и даже не простудился. Однако возвращались в Поокраинный город в молчании; после смерти, прошедшей так близко, что дыхание её осело инеем у некоторых на волосах, шутить не хотелось, да и любопытство как-то поугасло. Наиболее стойко держалась, как ни странно, обморочная девица; она шла третьей, следом за седой дамой, постаревшей за одну ночь на сто лет. Слау довёл группу до бара на окраине, невозмутимо собрал оплату с тех, кто соизволил её отдать, и ушёл назад, к топям.

Цвай застал его у того самого озерца, которое плавно переходило в Болото. Слау сидел на бережку, закатав штаны до колена, пил пиво и смотрел на закат.

– Чего вернулся, парень?

Помявшись немного, Цвай сел рядом. От волнения сердце колотилось в горле.

– Я тут подумал… – Он невольно скосил взгляд; от голых ступней проводника под водой отходили корни и терялись в мутной глубине. – Я тут подумал, что аттракцион с удильщиками можно усовершенствовать.

– Да ну?

– Есть такие фонарики, они из бумаги, а внутри свеча. В сложенном виде много места не занимают, зато, если свечу поджечь, поднимаются вверх на горячем воздухе… А часть манекенов можно заменить куклами, на которых медики учатся, так правдоподобней выглядит.

– Мыслишь здраво, – хмыкнул Слау. Поболтал ногами в воде; корни всколыхнулись. – А тебе-то это зачем?

Цвай стиснул кулаки, сминая штаны на коленках.

Это был самый скользкий момент в его плане. Даже не потому, что настоящую причину так на словах не объяснишь – про истинные чудеса, которые сами себя охраняют и которыми делиться не хочется, про смысл жизни и прочее. Он-то был уверен, что Слау и так всё понимает без слов.

Но зачем-то просит подтверждений.

«Испытывает?»

– Я. – Цвай осёкся. И тут его осенило: – У меня денег нет. В смысле, пяти тысяч. Может, думаю, отработать? Вам помощники не нужны? Вы же тогда сказали, перед походом: «Пять тысяч или что-то твоё». Вот он я, свой собственный. Ну как, подходит?

Слау расхохотался, а отсмеявшись, хлопнул его по плечу:

– Почему нет, парень ты явно смышлёный. Поработаешь сезон, а там посмотрим. Что смотришь?

Во рту у Цвая пересохло.

– Ну, это… Если уж вы согласны… Я хотел спросить, ещё с той самой ночи, когда гроза была. Зачем настоящему хозяину топей вот это всё? Фальшивые аномалии, экскурсии, туристы? Я ведь видел проводников в баре. Все, хоть чего-нибудь стоящие – из твоих. И сувениры эти…

Он осёкся.

Слау запрокинул голову. Неподвижные, светлые его глаза были как мутноватая водица в бочагах.

– Если объяснить в двух словах, то вы, люди, как Болото.

Цвай кивнул. Многое становилось понятным – и автомобили с голубятнями в топях, и нарочито фальшивые аттракционы, и нелепый этот наряд…

Чуду нужно нечто его уравновешивающее. Дурная привычка; нелепая привязанность, нечто настоящее за аляповатыми декорациями; тайна.

Люди – как Болото.

А Болото затягивает.

10. Бармен, еще одну

Будь осторожен с крепкими напитками. Они могут заставить тебя выстрелить в сборщика налогов… и промахнуться.

Роберт Хайнлайн

Пьянство – особая форма самоубийства, позволяющая тебе оживать на следующий день. Я, кажется, уже прожил десять или пятнадцать тысяч жизней.

Чарлъз Буковски

Вкус кофе прекрасен, но непонятен. Его нужно научиться понимать и любить, только при этом условии можно с упоением наслаждаться им в полной мере.

Гюстае Флобер

Если кофе – яд, то исключительно медленно действующий, поскольку сам я умираю от него более полувека.

Вольтер

Сергей Игнатьев

Город черного снега

1. Тоттен-штаффель «Уроборос»

Walk on through the wind,

Walk on through the rain,

And your dreams be tossed and blown.

Walk on, walk on with hope in your heart

And you’ll never walk alone,

You’ll never, ever walk alone.

Rodgers, Hammerstein «Carousel»

(В)ступление

Город похож на действующую модель вселенной, как ее описывают святые отцы.

Внизу адская жара, клубы черного дыма и белого пара, исходящие ржавыми слезами лабиринты труб, среди которых импами снуют чумазые истопники.

Вверху – серебряные сигары дирижаблей ползут меж острых готических шпилей и расписных пряников-куполов, блестят зеркальные грани, за которыми в алмазном сиянии и шелесте пальм обретаются князья мира сего.

Между верхом и низом – кипит жизнь.

Город напоминает живой организм – в струпьях сажи и плесени, вдыхает и выдыхает смог, потеет потоками грязи и талого снега, ржавая вода, дерьмо и пар струятся по кровеносной системе его трубопроводов.

Мы обретаемся между адом и раем.

По берегам затянутой радужной пленкой, запруженной судами полноводной Нави, чьи парапеты поросли ракушками и шерстью шевелящегося сизого мха.

По берегам гнилостной, узкой, причудливо изгибающейся Яви, из омутов которой тянутся к поверхности, шумно лопаются пузырьки воздуха.

В осаждаемых клопами пыльных каморках многоквартирных домов. Под ажурными мостами, дрожащими и гремящими от проходящих по ним составов. Под сенью рубиновых звезд и расправивших крылья платиновых соколов.

Между небом и землей обретаемся мы – двенадцать миллионов живых историй, глупых мечтаний и черно-белых снов – гребаная душа это города. То, что делает его по-настоящему живым.

Это Яр-Инфернополис. Город похороненных надежд. Это мой дом.

(Я)нкова

Я тяну абсент за столиком на верхнем (для особо важных персон) этаже арт-кафе «Сад расходящихся Т.»

Тускло светят неоновые лампы, мерцают на испещренных фианитами стенах, бликуют на обтянутых серебряной тканью диванах. Все здесь пропахло приторными духами и перегаром, наркотиками и сексом.

Кроме меня посетителей нет. Нет и персонала. Сегодня кафе закрыто. На высоких дверях, поверх традиционного «Мертвяков после 22:00 не обслуживаем», висит крупная табличка:

«МОРИМ НАСЕКОМЫХ».

Это ложь. Просто я решил устроить себе выходной.

Я могу позволить себе такую роскошь – кафе принадлежит мне.

Некогда мое полное имя звучало как Фенхель Огюст Дюваль граф де Пуазен де Айпан-Тиат де Данст барон фон Мизгирефф.

Длинновато, а?

Было время, меня звали и совсем коротко – Пурга. Поганые были деньки.

Все это в прошлом.

В теперешней жизни, в арт-кафе «Сад расходящихся Т», я просто Фенхель Данст.

Если вам приходилось бывать здесь хотя бы однажды – вы наверняка видели меня. Я – тот парень в фиолетово-черном фраке и цилиндре, в лиловых перчатках и с лиловой гвоздикой в петлице, вокруг которого здесь все крутится.

Я смакую призрачную зелень, мертвенную горечь абсента.

Смотрю на пустую сцену, засыпанную ковром из цветных конфетти, спиралек серпантина и мерцающих блесток.

Вчера на этой сцене извивались расписные девочки с ангельскими лицами и бриллиантами в пупках. Гудел контрабас, звенел бубен, вибрировало под смычком полотно двуручной пилы, завывали трубы и хрипела каллиопа.

Я смотрю на пустые столы с расплывшимися по скатертям винными потеками, пятнами жира, приставшими крошками и кокаиновой пылью.

Вчера между ними разлетался оглушительный хохот и женский визг, выстрелами хлопали пробки шампанского, шныряли клетчатые парни в шапках с бубенцами и карлики, жонглирующие ножами.

Мне нравится такая жизнь. Это и есть я. То, что было прежде, я почти позабыл.

Сегодня, один на один сам с собой, я утоплю остатки своей памяти в туйоновых парах и сладком дыму каруманьского гашиша. Я хочу забыть все. Хочу стать человеком-без-прошлого.

И только одну историю из той, прежней жизни, я бы хотел сохранить.

Зажигаю сигарету, зажав ее в зубах, пододвигаю к себе массивный наборный аппарат.

Пальцы щелкают по клавишам, лист ползет из-под каретки и рядами буковок-жучков убористого шрифта перед моими глазами встает минувшее:

«…Нас называли «крыланами» Ударная сила и авангард 4-го Императорского флота, тоттен-штаффель «Уроборос». Три десятка дирижаблей-бомбовозов первой категории, класс «Химера».

Мы приходили с неба. Нас боялись так, как можно бояться падающих с облаков туч саранчи, огненного смерча, дождя лютой кислоты, сокрушающих молний. Нас боялись флюги и тюрбаны, боялись рубберы и айсы, итхины и вистирцы…

Нас боялись даже свои.

Мы считались армейской элитой, но с репутацией – хуже арестантских рот.

Папаша Ветчина говорил, потрясая своей паровой клешней-протезом: «плох тот крылан, кто доживает до тридцати. Мне тридцать два, ребятки, и гляньте-ка на меня – кто я, если не поистине дерьмовой хренотени шмат?»

Не мне судить, какой он был «крылан», но он был поистине классный мужик.

Мы звались тоттен-штаффель «Уроборос». Три десятка экипажей по 15 «крыланов». У каждого – собственный штандарт. Одна из наших немногих привилегий.

По черному знаменному шелку вышит золотой нитью змей, свернувшийся кольцом, выставивший острые гребни и узкие перья, с жадностью пожирающий оскаленными клыками собственный хвост.

Выше – полукругом, изломанными, под старину стилизованными ладийскими рунами:

«В ЯРОСТИ ПАВШИМ НЫНЕ ПРИСУЖДЕН СЛАВНОЙ ВЕЧНОСТИ УДЕЛ».

– Снова твой гребаный роман, а?

Я чувствую приторный аромат духов.

Янкова совсем еще молодая для своей должности женщина, что-то около тридцати. Ее карьерный взлет впечатляет.

Она заведует нижним этажом здания, в котором расположен «Сад», и работающими там девочками.

Немного об архитектуре здания:

Уродливый краснокирпичный куб между приземистыми складскими корпусами Шоколадной Фабрики Даля и поросшими чахлым леском Твариными Выпасами (давшими название всему округу).

Раньше здесь размещались Т-конюшни. Внешний вид и внутренняя планировка стандартные: стены покрепче, подвалы поглубже – в «нашем» некогда помещались аж шесть Котлов.

Потом подразделение перекинули куда-то к черту на рога, рубберам под нос, и некоторое время здание служило местом пикников и сборищ для местных люмпенов и фабричной мертвечины.

Оно мне сразу приглянулось. Напомнило одну почти забытую историю. Можно сказать, ключевой момент моего гребаного романа.

Впрочем, я отвлекся…

Итак, в подвале бывшей Т-конюшни, а ныне «Сада расходящихся Т.» заправляет Янкова – присматривает за тем, чтобы все желания клиентов были исполнены, но и доверенный ей «материал» не попортился.

Сама она давно не работает. Где-то за пределами Яр-Инфернополиса, на западе, в Любшице или Вилице, у нее остался муж. Приличный тихий человек.

Ее холодные голубые глаза чуть прикрыты длинными ресницами, на губах застыла всегдашняя полуулыбка. Светлые гладкие волосы аккуратно уложены.

– Мы закрыты, – говорю я. – Видала вывеску?

– Решила проведать тебя, птенчик. Узнать, не смогу ли развеять твою печаль?

– Навряд ли, детка.

– Позволишь мне попробовать?

Я оборачиваюсь, смотрю на нее. Что меня привлекает в ней? Она красива, да. Но это холодная, змеиная красота. В ней есть отточенное совершенство порока. Оно завораживает.

Боюсь представить, что ее интересует во мне. Не хочу знать.

…Заводит в ней все – ее будуар, вульгарный, жаркий, пропахший сладкими духами. Зеркало в вычурной раме, заставленное множеством флакончиков, бутылочек, пудрениц, пуховок, шкатулочек. Эти ее длинные ноги, разведенные ножницами поверх леопардовых покрывал, и туфля с высоченным каблуком и пушистым помпоном, падающая на толстый ковер. Звериное влечение двух тел, и больше ничего…

– Может, спустишься ко мне, когда закончишь? – спрашивает она.

Да какого черта, думаю я.

– Я закончил со всем этим, – вырываю лист из каретки, комкаю его и бросаю через зал. – Пошли, детка.

Янкова сидит у зеркала, расчесывая светлые волосы щеткой, на ней бесстыдно распахнутое хынькайское кимоно, светло-голубое, с серебряными Сакуровыми ветвями. Косметика слегка размазалась, на щеках довольный румянец.

Я лежу на ее гигантской кровати под расшитым пасторалями балдахином, среди одеял чудовищной леопардовой расцветки.

Пускаю вверх, в розовощеких амуров и грудастых пастушек, клубы табачного дыма и пью из бутылки, которую притащил с собой.

– Девочки мои изрядно напуганы, – говорит Янкова. – Слыхал про этого Веди-Ребуса? Извращенец гребаный…

– О чем речь?

– Ты что, зайчик, не читаешь газет?

– Никогда, детка.

– Вчера на крыше Окружного банка нашли еще три тела.

– Три?

– Он всегда убивает по трое. Всегда в полнолуние. И выкладывает трупы на крыше. Типа какой-то фигуры магической. Псих перегребанный!

– Чушь собачья.

Она улыбается, смотрит через плечо:

– Хочешь еще разок, зайчик?

Я лениво машу рукой, разгоняя табачный дым:

– Надо позаниматься с бумагами. Вся эта гребучая бухгалтерия… Оформить малышей с ножами. Публика от них в восторге, а мы до сих пор не утвердили тарифную сетку. Коль уж мы сегодня закрыты – и впрямь поработаю.

– Узнаю старину Фенхеля! Все мысли только о работе.

– Уж такой я замороченный парень, детка.

– Иначе бы ты не отхватил это лакомое местечко, а?

Я молчу. Место я получил совершенно случайно. Один мой приятель из Верхнего Города искал, куда бы незаметно вложить денег. Другой мой приятель из Нижнего города искал, куда бы незаметно вложить денег.

В пьяных разговорах и с тем, и с другим, время от времени проскальзывало: «нам нужен свой долбаный бар!» Ни тот, ни другой, в виду своей основной деятельности, занять эту почетную, но поистине утомительную должность не могли. А здание уже тогда было у меня на примете.

Когда были улажены все вопросы с Верхним и Нижним начальством, и дело даже начало приносить какую-то прибыль – оба парня пропали с горизонта. Первый уехал с каким-то туманным проектом за океан, в одно из наших консульств у рубберов. Второго из-за какого-то туманного проекта взорвали вместе с его шикарным пароциклетом.

Мне это заведение давно осточертело, но из уважения к покойникам…

– Когда-нибудь, – мечтательно тянет Янкова. – Когда я соберу достаточно гребаных красненьких бумажек на своем счету. Я завяжу со всем этим дерьмом. Уеду нахрен в провинцию и открою маленькую гостиничку. В медвежьем углу. Парное молоко с утра, свежий сыр. Всякая такая пежня.

– Об этом тебе надо переговорить с Разилой. Он разбирается в вопросе.

Янкова смеется:

– Этот твой Разила – настоящее животное. Не понимаю, за что ты держишь этого парня? Постоянно пялится на мои сиськи, чуть не слюну роняет. Того гляди сожрет, ха-ха-ха!

– Он надежный, как имперская «Армадила». А на твои сиськи я и сам роняю слюну, детка.

– Ох, Фенхель. – Янкова откладывает щетку для волос и смотрит на меня умильно. – Никто не умеет говорить комплименты так, как ты…

(Р)егина

Госпиталь Преподобной Даны – одно из самых мрачных мест Яр-Инфернополиса. И одно из самых величественных зданий города.

Строился как дворец для тогдашнего нашего императора, Павела Шестого Полоумного. Парень был зациклен на покушениях, интригах и мятежах, настоящий параноик. И свой дворец спроектировал чем-то средним между крепостью, многоэтажным линкором и вычурным купеческим особняком.

Грандиозная серая махина в побеленных голубиным пометом обшарпанных химерах и облупившихся ангелах, двенадцать этажей Истинного Имперского Величия.

С Региной мы встречаемся у восточного крыла, в котором располагается психиатрическое отделение. Здесь она работает медсестрой.

Мы молча гуляем по больничному саду, дождь шелестит в ветвях. Над нами зеленая дымка расцветающих почек, в которой теряются дождевые капли. Я только сейчас понимаю – оказывается, теперь весна. В городе забываешь, что существует что-то, кроме постоянного дождя и пара, и временами – черного снега (зима) и душного смога (лето).

В эти цветущие дебри в духе рубберских «живоградов», за высокие крепостные стены госпиталя, с трудом пробиваются зловонные городские испарения. Кажется, будто мы находимся в другом мире. В параллельной реальности.

Напоминание о том, где мы на самом деле – сутулые и мрачные фигуры в застиранных полосатых пижамах. Это психи из «спокойных», которых выпускают на прогулки.

За переплетениями цветущих ветвей виднеются зарешеченные окна-бойницы, из них изредка доносятся вопли и крики «буйных».

Регина говорит:

– Мне уже пора… Ты так и не сказал, зачем приходил.

– Увидеть тебя.

– Фенхель… Не начинай опять.

– Мы давненько не встречались. Нашим старым составом… Клуб Покойников, а? Как тогда, на Циприке, помнишь?

– Не хочу вспоминать. Как там Кауперманн?

– Сто лет с ним не виделись. Но отрадно знать, что хотя бы его судьбой ты озабочена.

– О чем ты?

– Не хочешь спросить, как дела у меня?

– А зачем спрашивать? Раз пришел сюда – значит жив.

– Он тебе всегда нравился, да? Кауперманн.

– Я думаю, у него большое будущее.

– А как же Ибис?

– А что Ибис?

И впрямь – зачем я сюда приперся, думаю я.

Все что между нами было, быльем поросло. Нас теперь не связывает ничего, кроме общих знакомых. И кроме той истории, благодаря которой мы познакомились.

Нам навстречу идет вислоусый худой старик в полосатой пижаме, машет сухонькими ладошками, бурчит себе под нос: «… над ареной ярой моря буревестником слетавши я как пингвин нежно спрячу тело жирное в утесы…»

Проходит мимо, бормоча, жестикулируя и не замечая нас. Мы останавливаемся, чтоб пропустить его. По лицу Регины пробегает тень.

– И смешно и страшно, – говорит она, будто сама себе. Внезапно оборачивается ко мне. – Знаешь, кто это?

– А должен?

– Это Лукисберг старший.

– Автор «Имперских Хроник»?! Ох, жешь гребаный заедрический…

– Да, я примерно так же подумала, когда узнала. Вообрази себе. Наш живой классик… Младший Лукисберг часто бывает тут, проведывает отца. Хороший сын. Да и человек, судя по всему, хороший. Находит время, несмотря на всю эту свою занятость синематографическую, навещает старика. А помочь ничем не может.

– Грустно, Регина.

– Грустно, Фенхель, – кивает она. – Иногда мне кажется, что и мы тоже… Впрочем, неважно. Мне и впрямь пора идти.

Она вяло машет ладонью, прощаясь, уходит прочь.

Я смотрю вслед удаляющейся хрупкой фигурке в белом халате.

Регина – единственная женщина, которую я сделал героиней своего гребаного романа.

Что она имеет в виду?

Мы – такие же психи, как старший Лукисберг, на синеме которого я вырос?

Мы такие же – потерявшиеся в реальности живые трупы?

Я не смогу уточнить – она не расскажет мне. Теперь уже нет, хотя раньше я был бы первый, с кем он поспешила бы поделиться тем, что ее тревожит.

Мы чужие люди, и нет больше никакого «мы», есть она и есть я.

И остались от «нас» только воспоминания о том дне, когда мы праздновали свое чудесное спасение, распивая вчетвером в Т-конюшнях возле циприкской гавани, а у пристаней шумела толпа, завывала сирена, и гнусаво бубнили что-то громкоговорители.

О том дне, когда нас объявили покойниками и вычеркнули из списков.

О том дне, когда мы четверо положили начало войне.

«…в тучах рыжего песка, царапающего линзы защитных очков и респиратор, под палящим солнцем, где-то на краю пустыни и неподалеку от центра ада – затерялись мы.

Выброшенной на берег мертвой китовой тушей громоздился дирижабль, вихри самума безжалостно терзали его, спешили занести песком.

Черный штандарт колыхался над руинами.

Самум нес со стороны Каярратских минаретов, из- за дрожащих в мареве дюн, бредовые переливы:

«…лелей лелей ла-а-аи ди лаалима аафрина ди нин ваах хуузаин ди ди вах ди, ди нин ваах хуузаин али яа- а-а, ди хуузаин ди ди…»

Я стащил респиратор, злые солнечные лучи впились в кожу. Поднес к пересохшим губам горлышко фляги. Ничего там не оставалось.

Ибис, кряхтя и спотыкаясь, тащил по плоской крыше тела в перепачканных алыми брызгами белых бурнусах, выкладывая из них триангуляцию – знак тем, кто, как мы надеялись, придет за нами с неба.

Солнце прожигало насквозь рыжую кожу летного комбинезона. Я сидел, прижавшись затылком к стене, слушал, как плачет эта девчонка из Благотворительной миссии. Все плачет и плачет, и не было уже никаких сил ее успокаивать. Хотелось кричать на нее – дура, ты должна быть счастлива, что мы тебя вытащили. Пока до тебя не добрались джаферы или национальное ополчение Файдала – потому что у тех и других руки по локоть в крови, а у тебя слишком рыжие волосы и слишком голубые глаза, которые не спрятать ни за какой паранджой. А им уж нет разницы – приехала ты сюда кормить их грязных чумазых детей пилюлями и ставить им клистиры или прилетела, как мы, жечь их напалмом и травить хлорцианом, если будет приказ. Но у нас не было даже этого долбаного приказа – травить и жечь. И не было сил на крик и оставалось только ждать.

Ибис остановился посреди крыши, над телами в белых бурнусах. Приложил руки в перчатках к гогглам в подобие козырька. Потом заковылял ко мне на полусогнутых, слабо маша рукой и бормоча сквозь респиратор. Стал показывать знаками, но солнце слепило и опять проснулась боль в левом боку: «Твою мать, Ибис, ты можешь говорить внятнее?!» Он повалился на каменное крошево рядом со мной: «Всадник, Пурга, я вижу всадника! Идет сюда, к нам»

Я на карачках пополз к митральезе, которую мы закрепили на краю крыши. Черное полотнище трепетало над ней.

Я полз и думал, какая ирония будет погибнуть именно тут, рядом с этим городишкой, ставшим местом действия стольких героических баллад и торжественных гимнов (исполняемых на ладийском, фурунси и джаферском). Он был знаком мне с самого детства по красочным картинкам в исторических книжках, которыми я зачитывался. Каярратский десант – это у меня (как и у сотен мальчишек моего поколения) был любимый исторический эпизод. Библиотека у отца была отличная, дома он бывал редко – разъезжал в экспедициях где-то за краем мира. Я и его представлял себе кем-то вроде каярратского фараона. В бороде и меховом малахае, на которые так похожи были сшитые из леопардовых шкур колпаки фараонов. Только вместо трона из слоновой кости – сани, запряженные собаками, вместо церемониальных жезла и зеркала – секстант и теодолит.

Теперь предстоит подохнуть в прямой видимости города своих детских грез. Ирония, в корень ее ядрить. В том самом городе, где высаживался десант генералиссимуса Сирена-Ордулака, князя Буконийского, графа Хиризтанского, Легендарного и Непобедимого. Все эти его гренадеры и мушкетеры и драгуны с казаками.

В Каяррате были сразу три чуда света – Маяк Похититель Солнца, Библиотека Викитолиса и Пирамида Завета. Но контр-адмирал фон Корне (напудренный парик, треуголка, золотая шпага) осмотрев место высадки со своего флагмана через подзорную трубу, бросил крылатую фразу «Мне нужен обзор!» Артиллеристы взяли под козырек, обстрел продолжался трое суток, обзор значительно улучшился, а каярратские чудеса превратились в живописные руины, растиражированные впоследствии на миллионах открыток. Легендарный город-призрак грудился по берегам мутной желтой речки, выставив иглы минаретов. Скопище причудливых многоэтажных построек, стилистика всех минувших эпох, и расползался от него в обе стороны – в пустыню – глинобитными хибарами, выжженными солнцем площадями, уставленными пестрыми рыночными палатками и торчащими то тут, то там пучками блеклых пальм и кактусов, именовавшимися в довоенных буклетах Легендарными Каярратскими Садами (Четвертым Каярратским Чудом). Все это продолжалось сотни лет, а потом этот гребаный полковник Файдал Аль-Гассейни решил плеснуть немного маслица на сковородку, урвать от пирога, угодив и вашим и нашим, и две супердержавы сделали на него ставку, и оба высочайших монарха решили, что эта новая подружка первым даст именно ему. А потом у Файдала все пошло наперекосяк, а потом нас подняли по тревоге, а потом в Каяррат вошли джаферы. Но мы все равно успели первыми. Мы успели первыми, но это не отменяло того факта, что теперь мы, дружок мой Ибис, в полной заднице…»

Мы с Ибисом сидим во флюговской пивной «Оркел Жуковице».

Подвальный этаж утопает в клубах табачного дыма. Со стороны кухни несет тушеной капустой. Радиоточки по углам зала на трех частотах ведут репортажи со скачек на Каян-Булатовском Гипподроме, забегов Т-варей на Визардовых болотах и рубберского Чемпионата по хедболу в Линьеже. Смутные личности в потертых пиджаках сопровождают истерические выкрики комментаторов возгласами радости и отчаяния, со звоном сдвигают кружки и брякают ими по дощатым столам.

Ибис самый спокойный, самый нормальный из моих приятелей. Знакомы с ним чертову прорву лет, с тех легендарных времен, которые я, хотелось бы верить, вполне успешно забыл. Ему в моем гребаном романе отведена значительная роль.

У Ибиса совершенно невозмутимый вид. Пенистый, отдающий кислятиной «оркел» он цедит с таким же выражением лица, с каким, наверное, пьют чай на приеме у итхинской королевы.

– Как идут дела?

– Дела не идут, – говорит Ибис. – Дела стоят.

Он заведует рекламой в «Гаймен & Притчетт», сети магазинов модной мужской одежды, поэтому одет, как истинный денди.

– Недавно виделся с Региной.

– И как?

– Никак.

– Ясно…

Молчим, тянем пиво, слушаем бормотание комментаторов. Я закуриваю сигарету.

– Есть вести от Кауперманна?

– Никаких.

– Все «вращается в кабинетах», а? Небось, далеко пойдет.

– Кто его знает. Может, плюнул на все и загорает на пляже где-нибудь в Ливадане и тянет коктейль через соломинку. Он всегда был замороченным парнем, наш Кауперманн. Себе на уме.

– Это точно.

С Ибисом мы можем говорить о чем угодно, но иногда хочется просто помолчать. Когда знаешь, что собеседник понимает тебя без слов.

– Ты не думал о том, чтобы уехать отсюда? – хмуро глядя в глубину зала, говорит Ибис.

Отпив из кружки, я недоуменно переспрашиваю:

– Уехать из Яр-Инфернополиса?

– Да.

– Как-то даже не задумывался…

– Я бы хотел свалить отсюда, Фенхель. Уехать туда, где жизнь, понимаешь? Что-то такое… Не знаю как сказать, настоящее. Солнце и… Может быть, море… Что-то реальное, яркое…

Он тихо смеется.

Я неуверенно пожимаю плечами.

– Все это вздор, – говорит Ибис, поднимая бокал. – Давай выпьем за то, что нам удалось выбраться живыми из того дерьмища, через которое нам с тобой посчастливилось пройти.

Мы пьем, не чокаясь.

Я думаю над его словами. Уехать… но куда? И зачем?

Мечты. Его рекламные рисунки, все эти буклеты- приветы, плакаты и витрины… Ведь собирался стать настоящим художником. И мой гребаный роман.

Нужны ли наши мечты кому-нибудь за пределами Города, если даже здесь на них нет спроса?

(О)леся

Олеся Клокендорф – дочь моего бывшего сослуживца, военврача нашего штаффеля.

Я почти не пишу о нем в своем гребаном романе. Не такой он был и интересный человек.

Только двух вещей про него я не понял.

Неразгаданные загадки:

Первое – как он умудрился оказаться в нашем тоттен-штаффеле? Каких военных богов прогневил он, тихий человек с собачьими бакенбардами, пенсне на сизом от пьянства носу и манерами доброго, ленивого гувернера. Когда-то, сто тысяч лет назад, в сказочном золотом детстве, у меня был такой воспитатель – воспоминания о нем сложились с воспоминаниями о Клокендорфе. Теперь кажется, что это был один человек.

Второе – за каким хреном, как ему только в голову взбрело переложить ответственность за свою драгоценную дочурку (безвременно ушедшая чахоточная мать, похожее на монашескую обитель Благотворительное Училище за счет Генштаба – полный набор для дешевого романа) на меня? Эти его слова перед смертью, сквозь кровавый кашель: «Фенхель, заклинаю, позаботься о моей дочке».

Да каким местом он, мать его, вообще думал?

Но отказать ему я не мог.

Я устроил Олесю секретаршей к одному своему старому приятелю – некрократу, чиновнику окружной Пожарной инспекции.

Эти ребята после всех тех метаморфоз, которые претерпевает их организм на государственной службе, не особенно склонны к романтическим отношениям.

Нет, в физическом смысле никаких проблем. Теоретически они могут разжиться кучей детишек и румяной женушкой-хозяюшкой или неделями не вылезать из борделей (и я знавал и тех, и других, а один даже совмещал обе ипостаси).

Но вот в эмоциональном смысле – что-то меняется кардинально.

Поэтому за добродетель своей «воспитанницы» я был спокоен.

По поводу ее «свободного времени» я тоже не беспокоился. Секретарша в окружной Пожаринспекции (тем более, под началом у некрократа) – эта не та работа, после которой остаются силы шляться по ночным клубам типа моего, и цеплять ребят типа меня.

Это та работа, после которой хочется придти в свою комнатушку в общежитии для госчиновников-людов (строгая вахтерша на входе, пропускной режим), бросить на пол портфель и завалиться спать, не снимая чулок, туфель и строгого делового костюма.

Мы с Олесей встречаемся в «Зугмильском Розане», что в переулке сразу за Площадью Архиличей и Костяным собором. Эта кофейня известна своей чопорностью, высокими ценами и псевдо-восточными интерьерами.

Само название отсылает к Зугмиле-Пеле, тот городок на дальнем востоке Вистирии, на самой границе с джаферами, в затяжных боях за который положили в свое время треть 1-го Ударного Куруманского корпуса.

Владельцам кафе об этом, наверное, невдомек. Но интерьеры их мне все равно нравятся. Я обращаю на такие вещи внимание – профессиональное чутье.

В любом случае, «Розан» – не место для романических свиданий. Здесь заключают сделки, обмываемые ведрами шампанского, крупные дельцы. Здесь знаменитости дают симпатичным журналисткам приватные интервью за бокалом шерри. Сюда ходят чопорные пары, чтобы отметить N-ный юбилей, а маститые академики чествуют своих лауреатов.

Никакой романтики. Все по-деловому.

Поэтому я и вожу сюда Олесю.

Мы говорим о литературе. Обсуждаем графа Парагорьева, пишущего в «Ладийское душемерцание» под прозрачным псевдонимом м-р Твин Пикс.

Его очерки блистательны и противоречивы, некрократическая цензура рвет его на части, он был официально отлучен четырьмя официальными церквями Империи, публика им восторгается. Настоящий властитель дум.

Я говорю, а сам смотрю на Олесю.

Она из тех девушек, для которых сложно подобрать какие-то другие эпитеты, кроме как «ангельской красоты». Пошло и избито, но она действительно похожа на ангела.

У нее волосы цвета платины, точеная фигурка, громадные голубые глаза с искорками насмешливой иронии и звонкий, совсем детский голосок.

В наших отношениях нет и намека на что-то большее, чем просто беседы. Для меня это важно.

Между нами грань, стеклянная стена, которую выстраиваю я сам. Это помогает мне. Я отвык общаться с такими девушками.

Но всякий раз меня волнует ее присутствие. Сам факт того, что я сижу с такой девушкой в кафе, что она слушает меня, прислушивается к моим словам…

Так не похожа на своего отца. Она кажется гостьей из другого мира. Может, спустилась сюда, в Яр-Инфернополис, с Млечного пути… Сюда, ко мне.

Приказываю себе не думать так.

Глаза ее светятся любопытством, но это не оловянные отблески любопытной домохозяйки, не похотливый глянец мальчишки-лифтера, заглядывающего за декольте роскошной дамы. В ее глазах чистая, открытая жажда знания, жажда нового.

Этой жаждой она, будто вампир, одаривает и меня.

– Парагорьев поражает меня, – говорю я увлеченно. – с самого детства. Громадные масштабы, движения войск, панорамы сражений…

Мы обсуждаем новый роман «Баталии Пир», исторический эпос, где переплетаются темы взаимоотношений аристократических родов Яра и Шнеебурга, ладийцев и адриумцев, фарлецийцев и флюгов, широчайшая панорама Винклопенских войн и нравов той поры.

– Почему же он так поступил с Ксенией? – спрашивает Олеся. – Она была легкая, чистая как мотылек. То есть, она и была мотыльком. Все первые три части. Ее полеты над отчим краем, прекрасные крылья и усики… А в конце? Дети, семья. Она становится маткой Роя… Земная основательная барыня! А где же тот легкий трепетный мотылек? Безвозвратно погиб. Это несправедливо.

– Быть может, это неизбежно для любой девушки… Для людей вообще. Может, это просто взросление?

Олеся смотрит на меня удивленно.

– Вы и правда так думаете? Мне кажется, это мужской взгляд. Взгляд собственника, мужа. Мужчины хотят запереть женщин в золотые клетки, прервать их полет. Превратить из мотыльков – в неповоротливых маток.

Олеся задумчиво молчит, добавляет:

– Я не хотела бы такой участи. Я хочу полета.

Меня захлестывает чувство ирреальности происходящего. Не знаю, что возразить.

– Знаете что, – говорит Олеся, и на губах ее вдруг расцветает улыбка. – Принесите мне еще что-нибудь того автора, у которого страшные истории? Этот руббер.

– Поэ?

– Да, он!

– Понравился вам?

– Очень, ведь у него так стра-ашно! – она смеется, показывая жемчужные зубки, и возле ее глаз пролегают крошечные складочки. – Он мне нравится даже больше, чем этот ваш Парагорьев. Все-таки, он невозможный зануда!

– Хорошо, – улыбаюсь я. – Только обещайте, что не будете винить меня в своих ночных кошмарах.

Глаза ее становятся задумчивы.

– Ох, Фенхель, – говорит она негромко. – Не в кошмарах мне бы хотелось вас винить.

Олеся, смутившись, обрывает себя на полуслове. А я только рад переменить тему. Гребаная стеклянная стена.

Очередной вечер в «Саду расходящихся Т». Полный аншлаг. На сцене выступает мой приятель Витольд – конферансье Месье Картуш, блистательный пародист и мастер стэндап-скетчей.

В длинных руках пляшет бамбуковая тросточка, пиджак в красно-черно-белую клетку, соломенное канотье, канареечные брюки, рыжие гамаши. Одна половина лица у него под слоем белой пудры, из уголка глаза срывается нарисованная слеза, другая половина – скалится красной полуулыбкой, залихватски заломлена нарисованная бровь.

Витольд имеет необыкновенный успех. При этом действия его на сцене довольно незатейливы.

Например, он говорит, указывая на кого-нибудь из сидящих в зале своей тросточкой: «лысина этого парня смахивает на жопу». Все смеются.

Он говорит, указывая на кого-нибудь в зале: «эй, старичок, давно ли потрясал своими седыми мудями?» Все смеются.

Он просто говорит со сцены «жопа» и «мудя». И все смеются.

Я рассеяно слушаю шуточки Витольда и хохот публики, сижу на втором этаже, у перил, читаю газету.

Заголовок кричит:

«НОВОЕ КРОВАВОЕ ПОСЛАНИЕ ОТ ВЕДИРЕБУСА! ВАШ ХОД, ГОСПОДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ?!»

На Тваревых Выпасах нашли еще три тела. Полиция не дает комментариев, но на одном из трупов якобы имеет место вырезанная ножом тайная руническая азбука гриболюдов или рубберская пиктография.

Представление заканчивается, под грохот аплодисментов Витольд покидает сцену, я комкаю газету и иду к нему в гримерку.

Комната завалена книгами, на языках, которые я вряд ли когда-нибудь выучу, и пустыми бутылками, которые мы опорожнили вдвоем.

Витольд стирает свой «двуликий» грим – идею подсказал ему ожог на щеке – напоминание об одной хреновой танковой атаке на Вистирском фронте, в ходе которой джаферы покрошили половину витольдова батальона.

– До чего мне надоело все это дерьмище, Фенхель, – говорит он. – Ну что за публика, а?

– Как там продвигается с твоими пьесами?

– Цензура, мать ее.

Это традиционный вопрос и традиционный ответ. Немногие знают, что весельчак мосье Картуш, звезда «Сада расходящихся Т», и скандально известный анонимный драматург Мистер Смех – две половинки одной маски.

Двуликий Витольд.

Первый делает мне за вечер отличную выручку, второго преследует полиция и некрократы из Цензурного комитета.

У первого любимое словосочетание «помацал титеньки», у второго «одумайтесь, дураки».

– Плюнь, – говорю я.

Чтобы подбодрить, предлагаю ему сигару.

Витольд, как всегда, улыбается уголком рта, на котором остался след алой помады, качает головой.

Затем вытаскивает из кармана свою заветную «удачную» сигару.

Пьесы мистера Смеха в списках и перепечатках гуляют по городу, вызывая известный резонанс. Но ни одна из них еще не была поставлена на столичной сцене.

В день, когда это произойдет – Витольд и раскурит свою «удачную» сигару.

Мы давно уже разыгрываем эту пантомиму.

Я знаю, что он мистер Смех, он знает про мой гребаный роман. Парочка наивных циников, затерявшихся посреди Яр-Инфернополиса, города мертвых снов.

Тащу Витольда в мой кабинет в мансарде, пить коньяк и получать зарплату. Открываю сейф, выдаю толстые пачки купюр. Курс падает с каждым днем, пачки становятся все толще. Того, что можно на них купить – все меньше.

Ребята, сидящие в Башнях Верхнего города, знают верное средство, чтобы привести все к норме. Им нужна новая война.

Об этом пишет в своих едких пьесах и отрывках- диалогах мистер Смех, об этом говорят на засыпаемых дождевой моросью улицах и в пропахших спиртом чайных.

Я баюкаю в руках коньячный бокал и смотрю в раскрытую пасть сейфа. Мятый лист белеет там поверх толстых пачек «красненьких». Вытаскиваю его, разглаживаю на колене:

«…Папаша Ветчина повсюду разгуливает в вязаной шапке и расхристанном, перепачканном смазкой комбинезоне. Офицеры при встрече с ним берут под козырек. Изуродованные застарелыми ожогами щеки его заросли щетиной, и она совершенно седая.

Раньше он командовал тоттен-штаффелем, а теперь, списанный по ранению, заведует Ангаром.

Сжимая початую ромовую бутылку в стальной клешне на паровом движке (протез не из дешевых, но из-за заслуг Ветчины, военное министерство в конто веки расщедрилось), он сипит на нас:

– Вы хорошие ребята. Только запомните – всех победить невозможно. Смотрите не расшибите себе башку…»

Спасибо тебе, Папаша. Мы постараемся.

Я провожаю Витольда до выхода, сажаю на извозчика.

Сам уже слегка пьян, а мне еще предстоит важное дело. Оставляю кафе на Разилу. Он у меня в штате – главный специалист по безопасности.

Это дюжий парень из Словоярских крестьян. Тех самых, что прославлены своим высоким ростом, лихим нравом и тем, что сплошь заросли, как медведи, густым бурым волосом.

Говорят, словояры у себя на родной сторонке разгуливают по лесам голышом и обходятся четырьмя словами: «гыыы», «ололо», «аррр» и «водка».

Мой Разила на соплеменников мало похож, изъясняется по-городскому, порой почти изысканно, одет в отличный костюм, чисто выбрит, благоухает одеколоном. Только беспорядочная прическа, густые баки на щеках и красная шелушащаяся от постоянного бритья кожа на лбу и скулах указывают на его корни.

Еще одна деталь, выдающая его плебейское происхождение – привычка отставлять мизинец, опрокидывая рюмку. А после, с шумом выдохнув, смачно утирать толстые губы накрахмаленным манжетом.

– Ну как, босс, – спрашивает Разила. – Разобрались вы со своими бабами, ы-ы?

В интонации его нет и намека на пошлую шутку. Сказав то, после чего другой бы подмигнул и ухмыльнулся, Разила смотрит на меня своими ясными серыми глазами. Он спрашивает с искренним интересом и заботой. Всегда говорит то, что думает.

– Это не так просто, Разила.

– Там, откуда я родом, – басит он. – Все решается очень просто, босс. Женщина сама выбирает – кто ей по нраву. И ежели сумеет одолеть молодца в схватке – знамо им суждено быть вместе вовек.

– Эх, Разила…

– ыыы, босс?

– Хороший ты парень. Смотри не…

Разила смеется, показывая острые белые зубы. Он обожает демонстрировать мне свою осведомленность по части всяких характерных фразочек, которыми я поучаю свой персонал и приятелей:

– Знаю-знаю, босс, – ревет он. – Всех-то одолеть невмочно! Смотри, Разила, не расшиби свою тупую волосатую башку, ыыыы!

Я хлопаю его плечу, улыбаюсь, поправляя меховой воротник пальто, выхожу за вращающиеся стеклянные двери.

(С)ильвия

Сегодня на верхнем этаже «Сада расходящихся Т» мы чествуем нашего гения Леву Карпоффа. Наконец защитился на доктора мортомеханики.

Событие выдающееся.

Надо сказать, что для героя дня доктора Карпоффа, гордости Имперского Изыскательного Департамента, эта докторская далеко не первая.

В 17 защитился по некромномике, в 18 – докторская по научному спиритуализму, в 22 отхватил Именной Грант и Благодарственный Титул от Императора.

В Департаменте у него давно уже свой кабинет – крохотная комнатушка с видом на проспект Сирена- Ордулака. Наряду с чертежными досками и шкафами, забитыми стопками пыльных папок (непременный гриф «Мантикора» – строго секретно) в ней есть чудесный механизм – множительный аппарат. Благодаря этому «множителю» Яр-Инфернополис и познакомился с пьесами мистера Смеха.

Несмотря на свой юный возраст, Карпофф уже совершенно похож на сумасшедшего профессора из дешевых романов. Рыжие волосы всклокочены на манер Разилы и его диких соплеменников, на конопатом носу – круглые очки. Одет в традиционный для научной интеллигенции твидовый пиджак, под ним – вязаный жилет с танцующими оленями. На облике нашего Гения, в особенности на этом легендарном «оленьем» жилете, Витольд с удовольствием оттачивает свое остроумие.

Карпофф, впрочем, за словом в карман не лезет. При всей его страсти к точным наукам, перечитал такое количество художественной литературы (включая запрещенную цензурой) и столь частый гость в синематографических салонах, что свободно поддерживает разговор на любую тему, засыпая собеседника специфическими терминами в диапазоне от сленга тарчахских контрабандистов до тонкостей рубберского художественного бисеро-шрамирования.

– Я пью за своего героя! – горланит Витольд потрясая кубком пунша. – Чтобы в дополнение к очередной докторской степени он нашел себе девушку, наконец! Такую же умную, как ты, Лео! И чтобы она так много времени проводила в библиотеках, что с ее близорукостью невозможно было заметить этих твоих гребаных оленей!

– Спасибо, мессир Хохотунчик! Ты мой кумир! – орет в ответ Карпофф. – Господа. За некрократические ценности – ДО ДНА!

Рядом со мной у стойки скрежещет жвалами (он так смеется) Грегор, мой адвокат. Он из флюгов, проще говоря – жук. На хитиновом брюшке еле сходятся пуговицы взятого напрокат фрака. Я давно собираюсь его уволить, но держу при себе из ностальгических соображений. Сто тысяч лет назад он защищал меня на процессе, который устроил против меня мой дядюшка, самый толковый из рода баронов фон Мизгирефф. Мы с Ибисом тогда уже ошивались на одном из ливаданских учебных авиадромов, грезили предстоящим первым полетом. Когда дядюшка узнал, что я записался в ВВС, решил юридически доказать, что я спятил и лишить меня титула и наследства. У него получилось.

Его гребаные жабы-законники против моего гребаного адвоката-жука, с которым мы познакомились в баре перед моим отъездом на Ливадан. Эти расисты паршивые раздолбали линию защиты Грегора как в свое время рубберский десант воинов-ягуаров разнес фарлецийских королевских мушкетер – к чертовой матери в муку!

Но жук старался, надо отдать ему должное, он бился с уродами до последнего. Мы стали друзьями.

Я смотрю на присутствующих – тут коллеги Карпоффа из Департамента, мои артисты, куча общих знакомых, богемная публика, пестрый карнавал, ярмарка тщеславия, многообразие ярких, вычурных, шокирующих нарядов. Мужчины, исключая богему или лиц при мундирах, выглядят рядом с женщинами довольно тускло в своих серых и черных костюмах.

А вот и Сильвия. Сегодня на ней нечто вроде длинного клетчатого сарафана, под ним оранжевая блузка с закатанными рукавами. На ногах рыжие сапожки. Вокруг тонкой загорелой шеи обмотан светлый шарф. Ее русые волосы собраны на затылке на манер растрепанного птичьего хвоста. Дерзкая косая челка спадает на лоб.

С ней какой-то тип с безразличным сухим лицом. Он похож на кельнера или дворецкого, но на нем шикарный костюм банкира. Видимо, очередной из длинной плеяды ее ухажеров-информаторов.

Совершая сложные маневры среди захмелевших гостей, и улучив момент, когда «дворецкий» отчаливает к стойке, оказываюсь рядом с Сильвией. Она – «Золотое перо» Яр-Инфернополиса, ценнейший кадр старейшей нашей газеты «Ярские Ведомости».

– Привет, подружка!

– Привет, Фенхель! – Сильвия салютует мне бокалом «Карпахского егеря» (сливки-ром-анисовая- ягелевка).

– Ну, как ты? Как поживает мистер Неразговорчивый?

Сильвия хохочет, толкает меня в плечо.

– Завернул очередную мою статью. Зацени название – «Нерезиновая столица». Про подпольные притоны рубберов, хедбольных букмекеров и гамербировых барыг.

– Актуально!

– Еще бы, хрюнтель ты эдакий!

Главный редактор у Сильвии – важная шишка, «зашитый» некрократ, консерватор, вхожий в высочайшие кабинеты. Сильвия с веселым бешенством воюет с ним за каждую свою заметку.

– Слушай, а что там с этим маньячилой гребанутым?

– Ты про Веди-Ребуса? Охрененный материал, старичок. Но тебе-то что до него?

– Ну, мало ли, какие бывают причины. Собираю материал для книги, например.

– Ха-ха-ха! Что, решил попробовать себя в детективах?

– А почему нет, вон как твоя подруга, эта рыжая красотка!

– Жоан Солодовски?

– Да-да. С которой ты приходила в прошлый раз. Помнишь, когда Грегор, мой адвокат гребаный, накирялся и пытался показывать нам свои народные флюговские танцы?

– Жоан сегодня не смогла. Но я могу свести вас, если хочешь. Только вынуждена сразу предупредить, ты не в ее вкусе!

– Да что ты! А кто тогда – в ее?

– Ну вот хотя бы… Вон этот, слева от Карпоффа. Как его?

– Что? Гребаный Макфлай?

– Да-да, он ей приглянулся в прошлый раз!

– Ты разыгрываешь меня?! Да он же коротышка!

– Ну, знаешь ли, мой дорогой. Есть такое популярное женское мнение, что…

– Черт я совсем забыл, ты же специалист по популярным женским мнениям.

– Боже, Фенхель, я тебя ненавижу!

– Ой, Сильвия, крошка моя, прости, что напомнил про эти твои заметки в «Инфернополитан»! Как там было? «10 главных вещей, которые не стоит говорить Ему на первом свидании»? «5 главных блюд, который разожгут в Нем Огонь»?

– О Боже, это пытка! Я все скажу, все скажу, только прекратите, господин инквизитор!

– Итак, Веди-Ребус?

– Итак, очуменный материал, старичок! Жаль, толстожопый трупак снял меня с дела. Ты знаешь, у меня много недоброжелателей в Департаменте полиции. Эти ребята просто завидуют мне, гребаные хорьки.

– Ох, девонька моя, что ж тебя все время тянет на передовую, а?

– Ты так пьян, что путаешься в словах. Не на передовую, а на передовицу, ха-ха-ха!

– Точно-точно, так что там с ним?

– Поклянись, что не разболтаешь мою тайну щелкоперам из «Инфернопольского Упокойца»!

– Клянусь моим цилиндром!

– Верю, красавчик. Вообрази, какая история. Парень нападает по ночам. Всякий раз по три трупа. Жертвы – всегда – мертвяки! в основном, всякая рвань бездомная, которые ночуют в канализации и под жэдэ- опорами. Но один раз прихлопал и фабричного. Хотя тот сидел на синем, такой – совсем дохлый. Впрочем, чего я тебе рассказываю, у вас в районе их толпы – каждый день видишь, да?

– Еще бы. Кстати классный шарфик. Такой… искорками. Вульгарный, люблю такое.

– Подлец, убери лапы! Ты меня отвлекаешь! Тут проскочила хорошая конспирологическая идейка – как ты понимаешь, я не могла не тиснуть ее в статью.

– Ага. Картина проясняется – вот почему твой «Зашитый» шеф взбеленился?

– Ну, еще бы – рука руку моет же! А суть вот в чем – на последнем Съезде Архиличей зам по социальным вопросам толкнул с трибуны такую телегу, что, мол, давно пора Городу избавиться от всех этих беспризорных мертвяков, которые разгуливают где хотят, жрут, что под ноги попадется, и вообще портят собой пейзаж. Мол, это все – как насмешка над высокими принципами Некрократии, да и с точки зрения банальной экономики совсем не Вин, совсем не Тор, совсем не айс.

– Что за новая фразочка?

– Это меня наши ребята из представительства в Торнхайме научили, там местные националисты новый лозунг задвинули, слушай… Вин! Тор! Айс!

– Это дико интересно, но мы отвлеклись!

– Так вот. Ох, да убери же ты свои загребущие лапы, наконец! Кстати, клевые перчатки! Ладно, можешь оставить. Нет-нет, повыше, вот так. Шалунишка, хе-хе! Так вот, идея насчет некрократической провокации не прокатила. Но там и без этого есть, что обмозговать. На одном из тел, что были в первой тройке найденных, была вырезана ножом буква «В» – поэтому хренатора и прозвали «Веди». В последующих случаях снова были буквы. Повторяющийся почерк – как заявили жопоголовые мудрецы из Департамента Полиции. Тайное послание.

– Поэтому его и прозвали Ребусом! Да-да, я читал твои заметки.

– Мне лестно, миляга. Итак, следующие буквы. Внимание, ты слушаешь? «Я» и «Р».

– Яр?

– Получается «В ЯР». Банальное начало для открытого письма, неправда ли?

– А дальше?

– В том-то все и дело. Дальше был круг.

– Круг?

– Ну да, скорее овал, эдакая кривоватая загогулина. По правде сказать, почерк у этого парня не ахти. Было много споров, что это вообще – все-таки буквы или магические знаки, птичья азбука. Он просто гребаный мясник, этот Веди, никакого стиля. Вот помню, когда в позапрошлом ловили Каллиграфа – вот у того был целый арсенал, были такие специальные крючки, стальные перышки, специально для работы по коже.

– Ох, избавь меня от этих подробностей, нам же еще предстоит жаркое. И, опережая события, – мои поварята превзошли сами себя.

– Пьяница, твой язык снова подводит тебя – нам предстоит не жаркОе, но жАркое!

– Я весь внимание, моя богиня!

– Следующее послание. Буква «С».

– С? После круга?

– Ну да, определенно ладийская «Эс», адриумская «Цэ». Но мой Неразговорчивый начальничек, перданиол зашитый, снял меня с дела. Тупари из полиции ломают голову, а я могу объяснить, в чем тут штука, уже сейчас! Это не ребус и не магические знаки.

– Тогда что это?

– Веди пишет какую-то фразу, понимаешь? По одной букве и каждый раз три трупа… Разрази меня гром, если я знаю, что у него на уме. Но в предыдущий раз был никакой не круг, а буква «О». Он пишет В, Я, P, О, С… Вярос!

– Бессмыслица какая-то. И что говорит по этому поводу полиция?

– Фенхель, поцелуй меня.

– Что?

– Да поцелуй же меня, идиот!

В камине весело горит огонь. Завороженный и пьяный, я смотрю, как, играя огненными бликами, в рюмке переливается янтарь.

– Не спи, замерзнешь, – Сильвия тыкается носом мне в щеку.

Растрепанная русая челка, чуть вздернутый нос, зеленые глаза чертовки и мальчишеская улыбка. Похожа на девочку-подростка.

Это очень привлекает состоятельных женатых мужчин. Ее квартира забита сверкающими безделушками и нарядами. «Моя коллекция», говорит она. «Я изучаю жизнь…», говорит она.

Я готов часами слушать ее истории про города, в которых я не был – Сен-Фюнеси, Монто-Карпах, Шнеебург, Мурьентес, Тольбано. Даже от простого перечисления названий веет другой, праздничной и яркой жизнью.

Мы пьем кальвадос из высоких рюмок, и хотя бы тут я – опережаю. В силу рода занятий Сильвия привыкла пить, как сапожник, и не пьянеть.

– Почему мы вместе? – спрашиваю я с пьяной радостью.

– С тобой весело, – отвечает она, смеясь.

– Брось их всех! – говорю я, заплетаясь языком, в порыве сладкого безумия. – К черту их! Переезжай ко мне.

– В твой кабак? – улыбается Сильвия. – И буду танцевать у шеста, а вокруг карлики будут жонглировать ножами?

– Но ведь это не главное! – я смеюсь. – Я брошу все это к чертовой матери! Уедем в деревню. Медвежий угол! Свежий сыр. Молоко. Какая-то еще пежня!

Она кивает, легко соглашаясь:

– Конечно, милый, конечно.

Сильвия умеет лгать. Это у нее профессиональное.

Я залпом выпиваю рюмку, отставляю ее на пол.

С обнаженной груди Сильвии сполз край одеяла, я ловлю губами ее острый напряженный сосок. Она лежит, раскинувшись на темных простынях, запрокинув голову и свесив тонкую руку с разложенной кушетки. Огненные блики гуляют по животу, по круглой, как монетка, впадине пупка. Доходят до кустика волос ниже.

Сильвия пахнет морем. Я чертовски давно не был у моря, вокруг все время этот дождь, дождь, или снег, снег, или снег с дождем… Все время одно и тоже, и ржавые крыши и клочья пара и эти гребаные дирижабли и зеркальные башни и скользкие улочки.

Мы лежим, раскинувшись на простынях, и я глажу ее живот, ощущая пальцами дорожку невесомых волосков пониже пупка.

– Не думай, что это надолго, – говорит Сильвия с улыбкой. – Это очень хорошо. Но это не навсегда.

– Почему? – спрашиваю я, как ребенок.

Хотя и сам прекрасно знаю, что она говорит правду.

– Мы с тобой хотим от жизни разных вещей.

Сильвия нежно гладит меня по голове теплой ладонью, и я боюсь открыть глаза, боюсь прервать это чувство близости, потерять его.

В отличие от Янковой, Сильвию хочется ревновать к ним ко всем. Неистово, яростно. К богатым старикам, к сальным толстякам в дорогих пальто, к ловким дельцам с щеточкой усов под носом, к черномундирным некрократам с неподвижными серыми лицами, тусклыми мертвыми глазами…

Терзает мысль, что и с ними она была такой же, лениво пресыщенной, и в то же время сосредоточенной.

От них Сильвия тоже брала все, что нужно ей – от информации до постели.

Но не думать об этом. К черту, к черту их всех.

Здесь и сейчас я верю, что нас только двое. И больше никого, никого, никого…

Крупнейший синематеатр Яр-Инфернополиса – на площади Ориона Бомбардина. Новейший паровой энергокомплекс, из-за коррупции в Департаменте Строительства его так и не достроили и превратили в шикарный синематографический мавзолей – «Тристар Пандемоуним», «Орионовский», или же, с намеком на первоначальный замысел строителей – «Большая Грелка».

Сегодня мы идем на премьеру исторической драмы «Боги Долин», режиссер – Лукисберг-младший.

Витольд на ней выступил в качестве приглашенной звезды. Исполнил юмористическую роль Прошки, легендарного денщика генералиссимуса Сирена-Ордулака. В роли самого блистательного стратега – лауреат премий и орденоносец, суперзвезда и мощный старец Коннор де Шаун.

Витольд встречает нас на ступенях входа, в роскошном фраке, проводит через толстый бархатный канат и оцепление охраны – тщательно выбритых громил-славояров, одетых в соответствии с тематикой мероприятия в клюквенные казачьи кафтаны.

Толпа за канатом волнуется, шныряют спекулянты с веерами фальшивых пригласительных, искрят вспышки блицей, из толпы кричит срывающийся девичий голосок: «Картуш, сделай мне ребеночка!»

Подгоняя нас внутрь, Витольд рассеяно демонстрирует репортерам вытянутый средний палец.

В тесном смокинге и накрахмаленной манишке я чувствую себя полным ослом.

Здесь тоже безумие. Но не привычное мне безумие «Сада расходящихся Т.», а ступенью повыше, овеянное звездным блеском, хрустящее парадным глянцем. Пахнущее тщетой мирской, большим деньгами и мнимым бессмертием.

Утешение я нахожу у фуршетного стола.

Отвлекаюсь от выпивки, ища взглядом Сильвию. Она стоит возле колонны и очень весело общается с тем самым типом из кафе, похожим на дворецкого. На этот раз его тонкие губы растянуты в подобие улыбки.

Уличив момент, когда тип отвлекается на другую даму, по всей видимости – супругу, иду к Сильвии, подхватываю под локоток:

– Что за нахрен?

– О чем ты?!

– Может, хоть на людях сделаем вид, что типа вместе?

Сильвия вырывает локоть. Выпила уже прилично, и всем видом показывает, что в моих нотациях не нуждается:

– Это что за тон еще? Собственнические чувства взыграли?

Я только рукой машу.

Возвращаюсь к фуршетному. Официант-андрогин, наряженный ордулаковским гренадером, кивает мне, как старому приятелю. Ему тошно находится в компании всех этих расфуфыренных девиц и господ в смокингах, увенчанных звездным сиянием.

Хороший парень. Ну, или хорошая баба, хрен их разберет, андрогинов. Печально улыбнувшись, соображает мне двойной коньяк.

И тут среди блистательной толпы я вижу Регину.

С ее рыже-красными, огненными волосами, с ее хмурой складочкой меж бровей и чувственными полными губами. Несомненно, она. Но тут, среди «звезд», в серебристом вечернем платье…?

С ней какой-то кудрявый красавчик с переливающейся в свете ламп бабочкой. Лицо у него светится еще ярче.

Идут под руку, мило перешептываются.

Никогда не замечал за Региной тяги к светским мероприятия. Впрочем, я много чего не замечал. Поэтому она и ушла от меня, в конце концов.

И вот мы должны снова встретиться. И в каком месте? Я, в этом нелепом смокинге. И, конечно же, со стаканом в руке!

Ну, уж нет.

Я совершаю сложный маневр, пытаясь затеряться в толпе и оказаться как можно дальше от Регины…

Натыкаюсь на Ибиса.

– И ты здесь?! – говорим мы друг другу хором.

– Какими судьбами?

С Ибисом под ручку хорошенькая брюнетка.

– Изучаю рынок, – говорит Ибис. – Наша контора пошила всю эту форму для синемашки. Одного шитья золотого знаешь сколько ушло? А фианитов на ордена! Охренительный контракт! Да и на половине присутствующих в этом зале я узнаю, так сказать знакомые фасоны… Познакомься, Тина! Тина, это мой друг Фенхель… Писатель.

Вот ведь хренадол, думаю я.

– Очень приятно! – пожимаю узкую девичью ладонь.

Прожигаю Ибиса испепеляющим взглядом. Он беззвучно ухмыляется.

Тут появляется Сильвия.

– Глянь, Сильвия, кого я встретил! – говорю я. – Сильвия! Тина! Сильвия! Ибис…

Подружка Ибиса удивленно приподнимает брови, услышав его старую кличку. Готов поспорить, он не рассказывал ей о нашем героическом прошлом.

Сильвия обворожительна. Тут же вовлекает Ибиса с его пассией в светскую беседу. Заминка с прозвищем из прошлой жизни забыта.

Я даже прощаю Сильвии ее эскападу с типом, похожим на дворецкого. На меня уже действует выпитое, да и ждать другого от нее – глупо.

Фильм совершенно идиотский. Впрочем, об этом я уже знаю от Витольда. Поделиться с ним впечатлениями не могу – после окончания просмотра поклонники и поклонницы искрометного таланта мосье Картуша обступили его со всех сторон.

Выйдя в фойе с Сильвией под руку, мы вновь сталкиваемся с Ибисом и Тиной.

– Ну, как кино? – спрашивает Ибис.

– Раньше я думал, – говорю я. – Что самое жалкое зрелище на свете это мой гребаный адвокат Грегор, исполняющий по пьяни свои народные флюговские танцы. Но этот фильм переплюнул даже его.

Ибис заходится беззвучным смехом:

– Только прошу тебя, не говори этого режиссеру. С недавних пор он мой приятель. И у моего начальства на него планы. О! Как раз сейчас познакомлю вас.

Ибис с Тиной выдвигаются на пару корпусов вперед.

Излучая волны дружелюбия и обаяния, Ибис направляется к кудрявому красавчику, под руку с которым шествует Регина.

Тут происходит заминка. Потому что, радостно поздоровавшись с «приятелем», Ибис узнает Регину.

Косится на меня.

Яр-Инфернополис маленький город, неправда ли? – хочется сказать мне.

Кошачьи зрачки Регины заполняют собой радужку.

Но светские манеры берут верх, замешательство подавлено.

Нас всех представляют друг другу, будто мы не знакомы, и мы предпочитаем сделать вид, что так и есть.

Сильвия блистает, кудрявый рассыпается в комплиментах, Ибис предстает в образе тонкого ценителя синематографа. Регина пялится на меня, покусывая губу, а я решаю, что пора бы мне навестить фуршетный столик.

Сидим на мягких красных диванах и ведем светскую беседу.

Кудрявый красавчик, которого зовут, как выяснилось, Лукисберг младший (для вас просто Стиви!), излагает свою концепцию искусства, рассказывает о том, как при помощи гриболюдской медитации будит в себе творческое начало, внутреннего гения, и дарит людям надежду и счастье.

Тина и Ибис удачно шутят и поддерживают беседу.

Сильвия молчит, с улыбочкой прислушивается, приковывая к себе горящий взгляд кудрявого гения Стиви. Он не представляет, в какой опасности. В голове моей подружки наверняка зреет По-настоящему- Разгромная-Статья.

Впрочем, если фильм уже одобрен Некрократической Цензурой (а иначе бы его премьера не проходила с такой помпой в «Большой Грелке») почти наверняка ее «зашитый» шеф никогда статью не напечатает.

Регина бросает взгляды исподтишка – на меня, на Ибиса, снова на меня.

Я усиленно налегаю на выпивку.

– Фенхель, вы же писатель? – говорит Лукисберг. – Интересно, что вы думаете по этому поводу?

Я давлюсь коньяком. Прокашлявшись, посылаю милую улыбку Ибису. Тот невозмутим.

В глазах Сильвии появляется огонь. Она ждет скандала.

– По поводу вашей теории, – говорю я, удобно устроившись на диване. – я думаю вот что, Стиви… Вот вы говорите про внутреннего гения, скрытого в каждом человеке, это красиво, в этом есть что-то от воззрений халкантийских философов… Гора Оливус, вдохновенные творцы, расцвет поэзии. Но с другой стороны, наблюдая окружающий нас мир, что мы видим?

Я делаю выразительную паузу.

Все молчат, пожирая меня глазами. Втягиваюсь в роль светского льва.

Регина барабанит пальцами по внешней стенке бокала.

Я делаю изрядный глоток, улыбаюсь.

– Мы видим, что подавляющее большинство представителей человечества бесконечно далеко от халкантийского идеала. Неравенство здесь заключается даже не в социальном положении, а в изначальных предпосылках. Люди не равны. А некоторые вообще не люди. Не всем суждено быть гениями. Мы можем видеть это собственными глазами. А что до идеалов. Знаете, мне нравится думать что хрен у меня размером тридцать сантиметров. Хотя на самом деле он на пять сантиметров меньше.

Повисает звенящая тишина. Ибис довольно крякает.

Лукисберг хлопает глазами, а потом расплывается в улыбке.

Все оживают.

– Блестяще, – говорит Лукисберг, хлопая ладонью о стакан. – Как выразительно! Правда, дорогая?

Последняя реплика предназначается Регине. Надо видеть ее лицо при этом «дорогая».

Ибис производит неимоверные усилия, чтоб обрести контроль над лицевыми мышцами.

Сильвия радостно хохочет.

Тина, кажется, ничего не поняла.

Еще одна ночь вдвоем. Тени падают на стену от огня в камине.

Я сижу на кушетке, завернувшись в халат, с незажженной сигаретой в руке, смотрю на Сильвию.

Она расхаживает от окна к двери, читает мою рукопись, хрустя большим зеленым яблоком. Светлые волосы распущены по плечам, а из одежды на ней только ажурные чулки и намотанный на шею шарфик. Тот самый – вульгарный, с искорками.

Я любуюсь, какая она грациозная, гибкая, нездешне загорелая.

– Ну? – спрашиваю я, ломая в пальцах сигарету.

Она делает небрежное движение рукой, мол не мешай. Читает дальше, мягко ступая по паркету узкими ступнями.

Наконец, дочитав, аккуратной стопкой складывает листы на краю стола. Садится на стул, поджав под себя одну ногу, смотрит на меня, задумчиво хрустя яблоком.

– Что скажешь?

– Хороший рассказ, – говорит она. – Но его никогда не напечатают.

На миг я чувствую себя на месте ее некрократического шефа. Ну, в том смысле, что кажется, будто с моим ртом тоже поработали ниткой и иголкой – не представляю, что ей сказать в ответ.

– Ох, Фенхель, – улыбается Сильвия. – Целуешься ты, конечно классно. Но как писателю-фантасту тебе еще многому предстоит научиться.

– В каком смысле?

– Ну, знаешь, есть такое специальное определение, как вистирская поэтика. Это когда ты пишешь про флюгов, всяких там мотыльков и гусениц и Винклопенские войны, а имеешь в виду то, что происходит у тебя за окном. Читал же Парагорьева? Вот он – в этом направлении особенно преуспел.

– Но ведь это не фантастика, – шепчу я. – Это все действительно было. На самом деле…

Сильвия смеется. Я смотрю на раскрошенную в клочья незажженную сигарету в своих пальцах, отряхиваю руки от табачной крошки.

– Ну да, – продолжает Сильвия. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты так сроднился с героями, пока все это писал. У меня такое было, когда я писала очерк про гриболюдов и целый месяц тусовалась в коммуне этих ребят. В курсе, что один из них консультирует самого Императора? Поговаривают, у него интрижка с Ее Величеством, да простятся мне эти речи…

Я не понимаю, о чем она говорит. В голове у меня крутится – не роман, а рассказ. Не мемуары, а фантастика.

– Хотя сам сюжет мне нравится. Четверо ребят, которые оказались в заднице мира, в гребаном аду, меж двух огней. И из-за их действий начинается война. И когда они возвращаются – никому уже нет до них дела. Это круто. Только тебе надо перенести происходящее ну… ну, например к рубберам. В эту их материковую Латоксу, как ее там по-научному… Лаалокль-Аатцль-Тцааяс! Язык сломать можно же! Если перенесешь сеттинг – есть шанс, что прокатит в издательстве.

– Наверное, – я устало потираю виски. – Наверное, я так и поступлю. Перенесу сеттинг. Да, ты совершенно права, Сильвия. Спасибо!

– Не грусти, Фенхель. И да, кстати… Слушай, у меня тут такие новости… Э-э-э, внезапные… В общем, я уезжаю из Яра на какое-то время.

– Что?

– Я уезжаю. Тот парень, помнишь? В «Саду», и потом – на премьере в «Грелке»?

– Похожий на дворецкого?

– Не знаю, уж на кого он похож, на твой тонкий писательский вкус… Но это Иванов-Индиана, профессор археологии… тот самый, да, не делай такие глаза! Он заведует в Изыскательном этнографической секцией и рулит всеми «полевыми» проектами. Он сделал мне одно предложение. И, забегая вперед… я согласилась.

– Руки и сердца?

– Смешно. Нет, речь идет об экспедиции по Сабинее. Земли, пострадавшие от Мора. Начиная с города Масочников – Маскавеллы. Эти ребята – потомки пострадавших от Мора, это их так ПРЕОБРАЗИЛО, что они почти никогда не снимают своих масок, город их стоит на воде и там каждый день – карнавал. И заканчивая Филинийскими островами. О том, во что превратилось тамошнее население – до сих пор известно только по слухам. Ну и по всяким романам фантастическим, конечно, ха-ха!

– Даже тут не могла от шпильки удержаться, да?

– Прости. Это профессиональное.

– Я рад за тебя, Сильвия, что еще я могу сказать. Отличный шанс для отличной карьеры, да?

– Верно, Фенхель, красавчик мой. Будешь скучать по мне? Ну, чиво у нас такие пииичальные глазоньки, чивооо? М-м? Как насчет прощального секса?

– Почему бы, собственно, и нет. Только одно условие.

– Какое, что-нибудь насчет языка, м-м?

– Не совсем. Передай-ка мне вон ту бутылку с зеленой девочкой на этикетке. Угу. И стакан.

– Сию минуту, мой господин.

– Хотя… Знаешь…

– М-м?

– Бутылка – давай ее сюда. А стакан… Стакан нахрен не нужен.

(Т)амара

Все наше общество в этот пасмурный (а других у нас просто не бывает) вечер собирается в галерее «Аллея Фавна».

Здесь и всклокоченный Карпофф, который выглядит так, будто его только что подняли с постели ревом авиадромной сирены.

И Витольд, блистательный мистер Смех. Здесь он не таясь, предстает в своем главном амплуа, ведь ни одному полицейскому агенту в здравом уме не взбредет в голову плестись в художественную галерею – они не настолько идиоты, как принято считать.

Витольд фраппирует публику нарядом на манер рубберских трапперов, охотников за скальпами – пастушья шляпа с пером, наряд из кожи, с длинной бахромой и вышивкой. Он окружен хихикающими девицами.

Причесанный и смазанный бриолином Разила скалит острые зубы, с громким хлопком открывает шампанское, срывая бурную овацию.

Грегор с видом тонкого знатока поводит усиками и скрежещет, быстрыми движениями лапок делиться впечатлениями и тонкими замечаниями, переходя от картины к картине.

Сильвия отбыла два дня назад в составе экспедиции профессора Индианы.

От Регины никаких вестей, впрочем, их не было и раньше. Зато светская публика уже сплетничает насчет новой рыжеволосой пассии Лукисберга-младшего, которую он повез с собой в Ливадан. На съемки очередной серии «Имперских Хроник». Хороший сын Стиви продолжает отцовское дело.

И нет среди нас Ибиса, видимо опять занят своими рекламными делами.

Зато сегодня присутствует мрачный Кауперманн, не виделись с ним сто лет, все витал где-то в высших сферах, наш герой-гвардеец, одетый сегодня хоть и в черное, но в гражданское.

Еще один из героев моего гребаного романа. Впрочем, если верить Сильвии – никакой это не роман. И вообще, все это фантастика, выдумки. Бред воспаленного бесконечным наркотически-алкогольным угаром сознания.

Кауперманн внешне под стать моим мыслям – мрачнее тучи, смотрит на все из-за угла, баюкая в руке стакан.

А мне и самому тошно, нет ни времени, ни желания подойти к нему и поговорить.

Публика рассредоточилась по залам галереи группками по интересам. Я, как мотылек от цветка к цветку, порхаю от одной компании к другой, удачно шучу, легко завязываю разговоры и так же легко прерываю их, подхватываю с подноса Разилы бокал с шампанским… Выбиваю клин клином.

А вот еще одна история из прошлого – обворожительная Тамара, черная принцесса, причина нашего сегодняшнего междусобойчика. Автор всех этих работ, развешенных по стенам. Новая техника – икс-рэй коллаж, что-то фотографическое, связанное с передовыми технологиями. Я в этом совсем не разбираюсь. Но в эстетическом смысле – на мой вкус – как нельзя лучше соответствует всему тому, что окружает нас изо дня в день.

Выворотные изображения – белое на черном, черепа с темными впадинами глазниц, оскалы голых улыбок и кости, кости, кости – изгибы и излучины, заборы ребер и порочные овалы таза, раскрытая и избавленная от плоти структура момента, вывернутая наизнанку суть жизни. Показать то, что скрыто. Добраться до сердцевины. Вернуться к истокам. Просветить насквозь.

Про Тамару можно говорить что угодно, но в одном ей нельзя отказать – она действительно талантливая художница.

Ее смоляные волосы падают на плечи, часть прядей выкрашена в кроваво-красный. Тонны косметики, эбенового оттенка помада, ошейник с шипами. Вампирша, лунная фея, символ нашей некрократической столицы.

Ухажер ей под стать – какая-то чиновная шишка в черном мундире, с блестящими пуговицами и шитым серебром воротником под горло, с серым лицом и застывшими чертами. Не улыбается, не смеется. Никаких эмоций. Самый настоящий покойник.

На Тамаре что-то вроде черной хламиды с откинутым капюшоном, на пальцах перстни-когти, на груди серебряная пентаграмма. Хламида расстегнута, спадает складками, волочится по паркету, под ней короткое платье из черного бархата, открыты взору стройные ноги в сетчатых чулках и высоких ботинках на шнуровке.

Она курит черную сигариллу в мундштуке. Кончик носа припудрен белым порошком. Тамара или не хочет замечать этого (что ей приличия?) или просто уже не замечает (что вообще тут, вашу мать происходит?)

Я имел несчастье изучить все ее ужимки на собственной шкуре. Рад, что вовремя порвал с ней и теперь, она кажется, вполне счастливо устроилась.

Налегаю на выпивку с утроенной силой. В какой- то момент оказываюсь на втором этаже галереи, опасно перегнувшись через перила, смотрю вниз, на зал, по которому бродит публика.

– Фенхель, лапочка…

Тамара умудрилась разыскать меня здесь. Интересно, как? Впрочем, у меня во внутреннем кармане нечто такое, что, как я подозреваю, она сможет разыскать даже в глубинах Яр-Инфернопольской Свалки, которую еще называют иногда Восьмым Ладийским Морем.

Взгляд ее полон ласки, обожания, света и радости, и мне прекрасно известно, что служит этому причиной, я видел это и раньше.

– Дружочек, а нет ли у тебя чуть-чуть гамибира для старой подружки?

– Черт, Тамара, за кого ты меня принимаешь? За уличного барыгу?

– Ну миленький мой Фенхелечек. Ну совсем чуточку, ты же знаешь, как эта штучка действует на твою кошечку?

– Ты больше не моя кошечка, забыла? Что по этому поводу скажет большой мертвый парень?

– Мы ведь ему не скажем, правда? – она проводит языком по черным губам. Язык проколот двумя сережками. – А смогу тебя отблагодарить, ты не сомневайся. Помнишь, как в старые-добрые?

– Старые и добрые давно закончились, подружка. Пришли молодые и злые.

Она нервно одергивает свисающую складку своей хламиды, кусает губу:

– Какого хрена? Будешь читать мне нотации?!

– Эта штука тебя прикончит.

– Плевать! Никто обо мне не поплачет, ха-ха!

– А как же мистер Растопи-мой-айсберг-крошка?

– Ох, да иди ты… Ненавижу тебя. Представить не могу, как я могла с тобой трахаться!

– О, это было довольно мило.

Сменяющая яростную гримасу улыбка делает ее похожей на хорошенькую гимназистку, немного бледную и слегка увлекшуюся экспериментами с маминой тушью (или, может быть, сапожной ваксой?)

Я вспоминаю все ее истерики, все наши скандалы. Трижды у меня были из-за нее проблемы с полицией.

– Как там твой роман? – спрашивает она. Решила сменить тактику.

– Надо же, ты про него помнишь!

– Еще бы, – она заправляет в мундштук новую сигариллу. – Такая скука. Тебе всегда не хватало ярости. Страсти. Ты пишешь, как амеба. А для того, чтобы написать хороший роман – нужны яйца.

Мне смешно:

– Это вызов?

Беру ее за подбородок.

– Отстань, – она дергает шеей, отворачивается. – Секунду назад у меня внутри все кипело. Теперь между нами – снега. Запомни это! Все, не хочу с тобой разговаривать.

– Для чего ты рисуешь?

– Что?

– Для чего ты рисуешь? – повторяю я, мыслями находясь далеко-далеко отсюда. – Для чего тебе все это… картины, выставки. Просто от скуки или… не понимаю?

Она склоняет голову к плечу, думает. Забыла, что не хочет со мной разговаривать, забыла даже про свой ненаглядный гамибир.

– Для чего, – шепотом повторяет она. – Для того чтобы… ну, для того, чтобы быть услышанной. Чтобы зритель. Тот, кто увидит мои картины…

– Чтобы быть услышанной, – повторяю я эхом.

Мне кажется, что я нащупал что-то важное. Что- то, что не давало мне покоя все прошедшие дни, тревожило как монотонная зубная боль, сквозь пьяное марево, продолжало настойчиво звать.

Просто быть услышанным. Просто, чтобы тебя заметили.

Например, вы оказываетесь в заднице мира, в охваченной самумом пустыне, под палящим солнцем. И выкладываете на самой высокой точке, которую удалось отыскать – на развалинах какой-то фараоновской гробницы – знак своему брату-«летуну». Триангуляция.

Я здесь! Заберите меня!

И когда тебя не забирают… Когда даже элитный гвардейский отряд, ваша последняя надежда на спасение, терпит в пустыне первое, зато уж самое сокрушительное в своей истории поражение. Просто прекращает существовать, и остается от него один всадник – легендарный и непобедимый ярконник, но всего-навсего один.

И тебе приходится выбираться из ада, по территории противника, под огнем, по песку.

Каждому экипажу положен свой штандарт – одна из немногих ваших привилегий. Ведь все-таки вы армейская элита, хоть и с репутацией хуже арестантских рот.

И вот ты – все, что осталось от твоего штаффеля – обмотавшись под комбезом этим самым штандартом, пытаешься выбраться к своим.

Спустя много лет все это рикошетом отдается в твоей голове.

И что ты делаешь?

Днем ты пытаешься быть обычным человеком, самым нормальным из нормальных, ты сидишь в офисе своей конторки, придумываешь идиотскую рекламу, и тебе даже неплохо платят. А ночью – ночью ты берешь нож поострее… И идешь строить триангуляции из трупов, чтобы кто-нибудь прилетел за тобой и забрал тебя отсюда.

Из этого гребаного города, который ломает своих жителей об колено. Из Яр-Инфернополиса, города похороненных надежд. Города, который населяют призраки и которым управляют мертвецы.

Мне становится смешно. Я хохочу в голос, стучу ладонью по перилам. Это шокирует даже безумицу Тамару.

– Что с тобой нахрен не так? Приход словил?

– Ох, Тамара… Милая моя девочка… Слушай, сейчас у меня будет одно важное дельце. Не знаю, чем оно закончится. Но вдруг… Словом, если завтра я буду еще жив – может, выйдешь за меня, а?

– Совсем спятил, Фенхель… Иди ты в задницу!

Она громыхает своими сапожищами, шелестит хламидой прочь – искать своего кавалера-покойника.

Я смеюсь. Была такая старая коррадская сказка, еще времен Вторжения из Нового света. Про одного мальчишку в далекой северной деревне, где-то на границе с Фарлецией, который все кричал «рубберы! рубберы идут!» Всякий раз поднималась паника, а потом выяснялось что маленькому паршивцу просто нравилось смотреть на испуганные рожи односельчан. И когда рубберская волна дошла, наконец, до этой деревеньки и на виноградниках замелькали плюмажи воинов-ягуаров и их голые татуированные тела заблестели под ленивым коррадским солнцем. Мальчишка прибежал в деревню с этим своим традиционным воплем…

Ему просто никто не поверил.

Видимо, кому-то из деревни удалось все-таки выжить – может, попал на невольничий рынок или на галеры. Кто-то ведь должен был донести до нас эту историю с моралью.

Эта история – про меня.

Если очень долго строить из себя глупого мартовского котяку с хвостом трубой, рано или поздно тебя перестают воспринимать всерьез.

Если очень долго пытаешься что-то забыть, в конце концов оно все равно нагоняет тебя. И со всей дури бьет по башке.

Я нахожу Кауппермана на нижнем этаже. С мрачной отрешенностью тянет коньяк.

– Кауперманн, дружище… Сколько лет, сколько зим?

– Прилично, Фенхель. Впрочем, мы пили с тобой на прошлый Новогод. Ты, видимо, как всегда, забыл?

– Черт возьми, старик… Ты прав. Ты как всегда прав. У меня к тебе дело на миллион кредитов.

– Что, собрался кого-то убить?

– Совсем наоборот, приятель. Совсем наоборот. Пошли со мной!

– Стоп-стоп, куда еще? И выпусти мой рукав. Это между прочим гребаный «Гаймен и Притчетт», знаешь сколько стоит такой пиджак?

– Еще бы мне не знать, наш общий дружище Ибис столько раз грузил меня на тему шмоток, которые выпускает его контора.

– Ха, на это он горазд.

– Ха-ха-ха! Не только на это, не только!

– Да что на тебя нашло, приятель? Снова запутался в своих бабах? А впрочем, даже не начинай рассказывать. Мне это все равно. Открою небольшой секрет – сегодня я хочу основательно нажраться. Просто и со вкусом. Если ты составишь мне в этом компанию – я иду с тобой. Если нет – то катись к чертовой матери, дружище!

– Если разделишь мое маленькое путешествие, то я предложу тебе кое-что получше выпивки.

– Излагай.

– Приходилось пробовать гамибир?

– И этим ты рассчитывал купить меня? Да ты и впрямь рехнулся.

– Еще кое-что. Давно тебе приходилось лазать по крышам?

– Хм…

– Если ты пойдешь со мной, возможно, нам доведется встретить рассвет где-нибудь на высоте пяти-девяти этажей на границе между Мушиной Топью и Твариными Выпасами с прекрасным видом на наши гребаные красные звезды и платиновых соколов. А возможно – мы никогда больше не встретим рассвета.

– Ага. Вот что, Фенхель… На улице льет как из ведра. Я пока прикончу свой коньяк, а ты иди и нарой-ка нам пару зонтиков.

Лаалокль-Аатцль-Тцааяс, в просторечии – Аатокса. Она же – Империя рубберов, или каучуков, или «резиновых», привнесла в нашу культуру много нового.

Ставки на хедбольных матчах, в которых играют отрубленной головой, а проигравшую команду приносят в жертву Великому Материнскому Древу-Кормилице или ее охранителю Пернатому Змею или еще кому-нибудь из двух сотен богов…

Или жанр вестерна… Все эти страшные кровавые истории из времен Вторжения, провал экспедиции Коламбуса и Флот из Нового Света, беспощадные охотники за скальпами, расширение «живоградов», джунгли наступают на ржаные поля и средневековые замки, жрецы Пернатого жгут инквизиторов и благородных донов на площади в Мурьентесе, засевшее по лесам героическое, но безнадежное коррадское и фарлецийское Сопротивление, Живоданский Зверь, Линьежская резня, и прочее и прочее…

Или взять хотя бы томатный кетчуп!

Я уж не говорю про такой популярный продукт, как тонизирующая газировка «матэ-кокаинум»!

Или легендарная потэйта. Хотя позволить себе такое лакомство, конечно, не каждому по карману. Мне, к примеру, так и не посчастливилось попробовать.

Но гамибир – это, бесспорно, одно из важнейших культурных явлений, привнесенных в Аадию рубберами.

Маленькие «резиновые» конфетки, разноцветные, в форме священных зверьков Аоле-ва-аалоков, похожих на мишек. Страстное увлечение богемы, светских хлыщей и порочных светских львиц, завсегдатаев высочайших балов. Популярность наркотика оказалась так высока, что ее приверженцы нашлись даже среди некрократии.

Это не просто наркотик. Это не просто вызывающее смертельную зависимость средство для улучшения настроения, снятия стресса, путешествия в собственное подсознание, или кратковременного «разгона» организма.

Гамибир – это инструмент, при помощи которого организм претерпевает настоящие метаморфозы. Сожрав пару цветных мишек вы становитесь кем-то или чем-то принципиально другим.

Как тщательно засекреченные мортотехники превращают покойников в правящую элиту – некрократов. Или те же самые технологии, но попавшие не в Те руки, превращают покойников в мертвяков – дешевую рабочую силу.

Как в термометаморфических Котлах тягловый скот, пройдя сквозь процесс «варения», превращается в необычайно выносливых Т-варей, или самые обычные скаковые лошади – в грозных ярконей.

Только в случае с гамибиром процесс обратим. Во всяком случае, обратим для тела, потому что пережитые эмоции не могут не оставить следа в человеческой (или ксеноидной) психике.

Должно быть, рубберы всегда чувствует себя подобным образом.

Невероятно гибкие, ужасно сильные, прыгучие и ловкие – мы с Кауперманном скачем по крышам, заряженные наркотиком под завязку.

Мы ищем нашего друга.

Грохочет гром, молнии озаряют Яр-Инфернополис и ливень хлещет по ржавым крышам, по готическим шпилям и расписным куполам, по ажурным мостам железных дорог и лоснящимся бокам пришвартованных к вышкам дирижаблей.

Мы ищем нашего друга. Мы, сумасшедшие от гамибира, ищем нашего обезумевшего приятеля.

И мы его находим.

В потоках ливня, в розовых отсветах неоновой рекламы, он тащит по крыше бара «Мутный Хэнк» вяло сопротивляющееся тело в лохмотьях.

Пятиметровый парень в шляпе набекрень, с надкушенным яблоком – составленная из светящихся розовых трубок мерцающая реклама «Мутного Хэнка», смотрит на него сверху вниз с глупой ухмылкой.

Ибис облачен в черную клеенчатую накидку с просторным капюшоном. Призрачный Жнец, отложенное возмездие, отправитель писем-покойников.

«В ЯР…», до востребования…

Двое связанных мертвяков, мумукающих и похрюкивающих, поводящих тупыми бельмами полутрупов, ждут Ибиса и своего третьего товарища посреди крыши.

Ненужная жертва ненужным богам. Очередная безумная ночь в Яр-Инфернополисе.

– Ибис! – кричу я.

Но он не слышит нас за раскатами грома.

– Ибис, идиот гребаный! – орет Кауперманн, маша револьвером.

Но он не видит нас за вспышкой молнии.

Ибис занят важным делом – составляет из вяло отбивающихся, скрученных мертвяков триангуляцию.

Сигнал для наших «крыланов». Для тех, кто должен был забрать нас из-под Каяррата, но так и не забрал.

Для тех, кто должен забрать Ибиса из Яр-Инфернополиса.

Мы пришли.

Он нас дождался.

– В ярости павшим ныне присужден славной вечности удел, – цитирую я шепотом.

И хотя нас разделяют четыре крыши, гремящие под дождевыми потоками, хотя вовсю грохочет гром и бурлят водостоки – на этот раз он меня СЛЫШИТ.

Ибис оборачивается, стаскивает с головы капюшон. Слепо щуриться сквозь тьму и дождь, пытаясь разглядеть нас. Хватает ртом воздух, насыщенный озоном и ядовитыми испарениями мириад городских труб, заткнуть которые не под силу даже грозе.

– У него на очереди буква Т, – говорит Кауперманн. – Сколько вариантов для трактовок, а?

– Но он не успеет ее вырезать, ведь так?

– Да, – говорит Кауперманн.

Мы идем вперед, сквозь грозу.

Мы сумели расшифровать послание нашего друга. Мы увидели оставленный нам знак. Мы здесь, чтобы навсегда забрать нашего друга из Яр-Инфернополиса…

Что же произошло дальше?

Мы застрелили нашего друга из револьвера Кауперманна?

Мы сдали сумасшедшего хренадола полиции, и все закончилось публичной казнью маньяка в лучших традициях Яр-Инфернополиса?

Мы навечно упекли его за решетку, в восточное крыло госпиталя Преподобной Даны?

Мы упрятали его в одну из коммун загадочных гриболюдов, а ведь все знают – эти ребята творят чудеса – и, возможно, теперь он даже идет на поправку?

А может, мы просто упустили его – и он скрылся в струях дождя, блистая розовыми бликами на своей накидке, так похожей на балахон Призрачного Жнеца? Ведь мы были обсажены гамибиром по самое не балуйся.

Кто знает, что с ним сталось…

Эта крыша, со сложенными в триангуляцию стонущими мертвяками, с парнем, который собрался их прикончить, с двумя его приятелями, которые обнаружили его так вовремя. И главное, с этой наглой неоновой мордой Мутного Хэнка, которая всю ночь светит розовым на перекрестке между Мушиной Топью и Тваревыми Выпасами…

Эта крыша, возможно и есть тот самый

Сад Расходящихся Т.

И только одной «Т» так и не суждено было появиться – той, что мой старый друг Ибис собирался вырезать на лбу у одного из тройки бедных мертвых ублюдков.

Это я могу утверждать со стопроцентной уверенностью.

Не будь я Фенхель, мать его, Данст!

Уже светает, когда я, чертовски пьяный, мокрый и грязный, на полусогнутых погребаю к краснокирпичному кубу с бледно-зеленой неоновой вывеской. Щурюсь на надпись, пытаюсь прочитать.

Ну да, все правильно.

Мое гребаное арт-кафе. Правда, буква «Т» погасла… Когда просплюсь, надо будет сказать Разиле, чтоб разобрался.

Я не поднимаюсь на «свой», второй этаж, а следую в подвал.

Спотыкаясь и матерясь, отдергиваю портьеры, стучу в двери – ищу Янкову, хочу снять стресс, забыть обо всем. Пить вино, курить кальян, заряженный куруманским гашишом, и валяться на ее леопардовых простынях.

В золотой список ее клиентов я не вхожу, но она никогда мне не отказывала.

Вхожу в коридор, обитый красным плюшем, под красными чань-фэйскими фонариками. Останавливаюсь и не верю своим глазам.

Передо мной, прямо посреди коридора, Олеся.

На ней яркий макияж шлюхи. Глаза густо подведены черным, слой белой пудры, кроваво-красная помада, блестки на скулах. Дополняют образ туфли на высоченных каблуках, чулки с подвязками, кружевные трусики и боа из перьев, обернутое вокруг шеи. Больше на ней ничего нет.

Она пьяна вдрызг, а может обкурена, или объелась псилов или обсажена гумибирами. Невменяема.

– О, Фенхель! – хохочет Олеся. – И ты здесь?! Вот так совпадение! Будешь моим первым клиентом! Ты ведь не против, мам?

Янкова смеется своим русалочьим смехом. Подмигивает мне.

– Доброе утро, котик! Рад, что ты зашел. Только глянь – она неподражаема, правда? После четвертой затяжки начала называть меня «мамой». Даже не хочется ей перечить!

– Какого попирдолия тут творится, твою мать? – спрашиваю я у «мамочки».

– Наша новая девушка, – представляет Янкова. – Танья. Сегодня дебютирует! Правда, она мила?

– Какая еще Танья?!

Олеся хлопает накрашенными ресницами и надувает щеки. С шумом выпустив воздух сквозь сжатые губы, начинает смеяться.

– Как у этого же! Ах-ха-ха! Ну, твоего друга! В пьесе его, – пьяно похохатывает она.

Я вспоминаю, как читал ей пьесу мистера Смеха. История про парня, который сбежал из Города в глушь, встретил там новых интересных людей, влюбился в хорошую девушку и нашел друга.

А в итоге застрелил своего друга и навсегда потерял свою любовь. Сильная штука.

Она мне настолько чертовски понравилась, что я даже поделился ей с этой малолетней идиоткой.

Поворачиваюсь к Янковой:

– Я ее забираю.

Глаза моей старой подруги округляются.

– О, Фенхель! Конечно! – говорит она. – Для тебя – бесплатно и на любой срок. Ну, в разумных пределах, конечно.

– Ты, кажется, не врубилась, крошка? Я забираю ее насовсем. Где ее гребаные шмотки?!

Подхожу к Олесе, которая хохочет до слез, тыкая в меня пальцем и зажимая рот рукой.

– Что на тебя нашло? – Янкова искренне недоумевает. – Фенхель, ты предоставляешь нам это помещение, есть определенные договоренности. Это бизнес, мать его, верно? Что к чертовой матери с тобой не так?

– Это моя старая знакомая.

Олеся, давясь смехом, съезжает по стене. Сидит, расставив длинные ноги, в бесстыдной и соблазнительной позе. Но вместо похоти все это вызывает во мне прилив какой-то бешеной ярости.

Опускаюсь на корточки перед ней. Беру ее за голову, смотрю в расширенные зрачки.

– Эй?

Олеся насмешливо надувает щеки и качается из стороны в сторону.

– Чем вы ее накачали, сволота гребаная?

В дверях появляется Али. Одет в серую тройку и пепельного оттенка галстук. Но повыше галстука истинный тарчах – борода лопатой, бледные узоры татуировки на выдающихся скулах, маленькие свирепые глазки, до синевы выбритый череп. Он курирует заведение Янковой. Границы наших заведений и сфера интересов четко расчерчены. Раньше мы, изредка встречаясь, обменивались с ним приветствиями и, разумеется, как в любом приличном бизнесе – взаимными подарками на Яр-Новогод, Смеходень и Тезоименитства.

– Какие-то проблемы, Фенхель?

– Очень понравилась наша новая девушка, – сообщает Янкова и улыбка на ее лице тает. – Собирается забрать ее. Насовсем.

Я поднимаясь в полный рост и оборачиваюсь к Али. Тот, пронзая меня колючими глазками, напряженно шевелит бородой:

– Что за дела, Фенхель, дружище?

– Али, дружище, произошло недоразумение. Девочка оказалась не в том месте не в том время. Я готов уладить вопрос финансово.

Я киваю на Олесю, которая уцепилась за край моего пиджака и бубнит что-то веселое, но неразборчивое. Затем отправляю руку во внутренний карман, вытаскиваю портмоне.

Но волосатая лапа Али ложится поверх моей руки.

– Постой-постой, – щерится он. – Фенхель, она сама пришла к нам. Милая девушка, как раз собирался попробовать ее… Но если настаиваешь, по дружбе, уступлю тебе первому.

Ухмыляется, показывая крепкие желтые зубы.

Олеся слабо поводит руками, запинается высоченными каблуками, моргает, издает какой-то неопределенный возглас.

– Похоже, девушка не хочет идти с тобой, Фенхель! – ржет Али.

Пани Янкова вторит ему русалочьим смехом.

– Вы оба, заткнитесь! – приказываю я. – Я плачу за нее и я ее забираю.

– Остынь, дружище. Что-то ты раскочегарился сегодня не на шутку. Не ошибся этажом – таким тоном базарить?

– Али, не нужно, – обрываю я. – Не нужно усложнять.

– Это ты усложняешь, – он резко подается вперед, обдавая меня перегаром и табачным духом. – И дело тут не в поганых деньгах, приятель. Дело в уважении…

Я отпаиваю Олесю горячим грогом в одной из «укромных ниш» на втором этаже «Сада». И предположить не мог, что она когда-нибудь окажется здесь. Увидит, как я живу.

Она сидит на обтянутом серебряной тканью диванчике, укутанная в шерстяное одеяло, трясется от озноба.

– Ты совсем дурочка?

Только стучит зубами в ответ. Тушь потекла, помада смазалась. Сейчас передо мной перепуганная и больная девчонка.

– Как отогреешься, отвезу тебя домой.

– Нет! – просит она. – Только не это, пожалуйста. Не хочу я туда, там все эти соседи, и вахтерша… Если увидят – будут разговоры…

– Чего ты этим добивалась?

Олеся утыкается носом в край одеяла, всхлипывает.

– Прекрати! Этого только не хватало.

– Подумала… все равно… Я неудачница, ничего хорошего мне не светит. Одно и то же – каждый день, эти бумажки, бумажки, бумажки. А так – хоть весело, хоть попробовать…

– Весело?

Еще глубже зарывается носом в одеяло.

– Да у тебя совсем чердак поехал, малышка.

– Прости… Простите! Не хотела побеспокоить вас. Я не знала, что все зайдет так далеко. А потом опьянела, ничего не понимала. Вы меня выручили… Какая же я дура!

Она шумно шмыгает носом.

Я машу рукой.

Во всей этой истории я тоже выгляжу паршиво. Читал ей пьески про высокие отношения, заботился о карьере и нравственности, хренов благодетель. А сам якшаюсь со шлюхами и жульем, заведаю притоном. Хорош ухажер!

Подхожу к столу, наливаю кальвадоса. Жадно опрокидываю рюмку. Цепляю из пачки сигарету.

Тяжелая бархатная портьера, отделяющая нас от зала, деликатно отходит в сторону, в просвете появляется физиономия Разилы.

– Ыыы босс?

Я выхожу из ниши, обмениваемся парой-тройкой реплик. Ситуация с Али, в целом, улажена. Могут возникнуть некоторые вопросы на уровне Округа, но это Разила берет на себя.

Он молча тыкает себя в заросший густым волосом лоб. Я вспоминаю про свою шишку и чертово мокрое полотенце, которое до сих пор держу в руке. Прикладываю ко лбу.

– Спасибо, Разила!

– Аррр… Просто делаю свою работу, босс!

Возвращаюсь в нишу. Сажусь за стол, бросаю мокрый ком полотенца, наливаю еще одну рюмку.

– Я не думала, что все так далеко зайдет. Хотела просто посмотреть. Немного выпила, а потом эта женщина…

– Эта шлюха, – поправляю я.

Олеся снова утыкается носом в одеяло.

– Видел бы тебя отец…

Она ревет пуще прежнего.

Вот я и ввязался в очередную историю. Что же мне теперь с ней делать? Оставлять ее одну я не мог. Но быть с ней – да что я вам, гребаный святой?

Где же мне найти того, кто сможет о ней действительно позаботиться?

Я закуриваю сигарету, выхожу из-за портьеры, рассеянным взглядом обвожу зал, выпуская через ноздри струи дыма.

И вдруг вижу Карпоффа, раннюю пташку.

Сидит за столиком, разложив на нем свои чертежи, что-то увлеченно черкает в них, прикладываясь порой к кофейной кружке.

Какой-то гребаный день добрых дел, думаю я, стряхивая с сигареты пепел.

Направляюсь к Карпоффу, на ходу натягивая на лицо улыбку. Самую обаятельную из моих улыбок.

(И) то, что я называю Домом

Жизнь идет своим чередом.

Между прочим, у нас тут произошел государственный переворот.

Некрократия, конечно сохранилась. И императорское правление – куда без него. Живем же с ним как- то вот уж почитай две тысячи лет, глядишь, и третью тысячу как-нибудь протянем. Хоть бы и со скрипом. Лишь бы войны не было.

Курс стабилизировался, дефицит падает. Все как- то устаканилось.

Но ведь всегда найдутся те, кому и этого мало?

Этот лысый парень, Чайна Льенин, все призывает к революции, толкает речи на секретных собраниях, мол, выжечь золоченую сволочь, разрушить башни. По городу гуляют распечатки его предшественников, братьев Строггейц, Марека и Энгла, у которых первым пунктом в политической программе стояло: «счастье для всех, кто с нами, а из тех, кто против нас – никто не уйдет!»

Д-р Карпофф стремительно растет по службе, получил кабинет побольше, расхаживает в черном вицмундире с серебристым шитьем. Теперь, говорит, перед ним замаячила реальная возможность стать некрократом. Подумывает принять это щедрое предложение. Тем более, им с Олесей вскоре понадобится более просторное, чем холостяцкая мансарда Карпоффа, жилье. Молодое семейство ожидает прибавления.

Успешно развивается и карьера Разилы. Он по- прежнему снимает шляпу при встрече со мной, но «боссом» уже не называет. По решению Окружного Схода Тваревых Выпасов ему отошло заведение Али. Того, кстати, только на прошлой неделе выловили из Навьи. Экспертиза окружного эксперта установила причиной смерти «самоутопление по причине безудержного пьянства сего лица, и следующей за ним черной меланхолии сиречь бодунного синдрома». Бордель этажом ниже «Сада расходящихся Т» процветает. Прежние сотрудники сохранили свои места. С Янковой мы с тех пор не виделись, но поговаривают, мнение свое о Разиле она переменила, и теперь сожительствует с ним душа в душу.

Похоже, Витольд скоро раскурит наконец свою «счастливую» сигару. Тамара при помощи своего жениха-некрократа протолкнула-таки одну из его первых пьес. Там нет и намека на того Мистера Смеха, которого знает город по зачитанным до дыр скверно пропечатанным серым листкам. Зато пьесу собираются ставить в «Терпсихоре». Конечно, не обойдется без минимальной правки. Но Мосье Картуш ухмыляется уголком рта и крутит свою тросточку: «Живем один раз, Фенхель, а я все-таки люблю помацать жизнь за титеньки!»

Никаких вестей от Сильвии. Никаких вестей от экспедиции профессора Иванова-Индианы.

Регина сменила род деятельности и фамилию. В новой синеме Аукисберга-младшего играет Катарину Остиниановну, великую нашу императрицу-реформаторшу. Синема посвящена памяти Лукисберга старшего, преставившегося в госпитале Преподобной Даны.

Жоан Солодовски выпустила новый суперселлер – политический триллер «О чем молчит некрократ».

Я все еще собираюсь уволить этого жука Грегора, своего гребаного адвоката-неудачника. Впрочем, он, когда напьется, так потешно танцует свои флюговские танцы! Это надо видеть.

Вывеску на моем кафе так и не починили. Все руки не доходят. Временно оно именуется просто: «Сад расходящихся…»

Веди-Ребуса так и не поймали. Впрочем, и убийства давно прекратились – кто теперь вспомнит про эту историю?

Что касается Кауперманна… Этот парень нас всех удивил. Я же уже упоминал государственный переворот? В общем, когда следующим утром по Яр-Инфернополису начали гулять листовки с портретом нового диктатора…

А впрочем, это уже совсем другая история.

Яр-Инфернополис – царство клепаного металла и густой копоти, золоченых циферблатов и хромированных рычагов, жаркого пара и переплетений медных труб, плоскостей красного дерева и зарослей сизого мха, краснокирпичных стен и тошнотворной слизи. Город, в котором я живу.

Я иду по вечерней улице, постукивая тростью о брусчатую мостовую. И газовые фонари один за другим зажигаются за моей спиной.

Свет идет следом за мной, да никак не может поспеть.

Я останавливаюсь напротив фонаря и жду света.

Закуриваю, вынимаю из жилетного кармана часы, раскрываю крышку. Спрятанный внутри крошечный механизм начинает играть, звонкие молоточки выстукивают старинную итхинскую балладу. Песня с острова туманов и кромлехов, пучеглазых рыболюдей и мрачных жрецов – «Ты идешь не один»:

Когда идешь сквозь грозу, нос не вешай

И смело ступай сквозь тьму

Лишь гроза пройдет Небо златом зальет!

И юла свою звонкую песнь запоет

Я смотрю на фонарь и жду, когда он зажжется. Стою и жду, пока не понимаю, что он разбит.

С неба, медленно кружась, падают хлопья черного снега, оседают на меховом воротнике пальто.

Сотни труб коптят алое закатное небо густым черным дымом. Со стороны фабрики Даля несет аммиачными парами и жженной карамелью.

Мимо тенями проплывают редкие прохожие, шелестят юбки, звенят шпоры, громыхают подбитые сапоги, скрипят колеса, пыхтят котлы механистов…

Жители моего города – люди и рубберы, флюги и андрогины, гриболюды и механисты, некрократы и мертвяки, шлюхи и полицейские шпики, шпионы и революционеры, ученые и сектанты, продавцы жареных раттусов и бродячие астрологи, рабочие и капиталисты, обедневшие аристократы и карманники, безликие клерки и блистательные хлыщи, добропорядочные буржуа и нищие оборванцы… Двенадцать миллионов душ, и каждый уже успел похоронить хотя бы одну свою мечту.

Это Яр-Инфернополис. Место, где от жара сгорающего угля тают самые заветные мечты. Где в клубах пара ветер развеивает самые яркие сны.

Это мой дом.

2. Голова-мяч, цветочники и зомби

After all that, you really do have

to ask yourself, if it was all worth it…

Course it fucking was!

The Football Factory

Рев сирены раскалывает пополам низкое свинцовое небо – предгрозовое, в проблесках первых зарниц.

Начинается второй тайм.

Финальный матч Лиги Чемпионов, «Линьеж-Латокса» – «Каян-Булатовские Яркони».

Мы впервые дошли до финала. Играем с лучшим хедбольным клубом мира.

После первого тайма счет два к одному, мы ведем.

Безумие на поле, безумие на трибунах, безумие распылено в душном воздухе. Поднеси горящую спичку – и мир рванет к чертовой матери в труху.

Хедболисты на поле начинают свой разбег. Мяч у рубберов.

С шипением летят вверх струи горящей нефти, рвутся клубы пара, дребезжат решетчатые ограды, хвощи робко тянут щупальца, неохотно раскрывают пасти мухоловки…

В первом периоде мы потеряли троих, рубберы – четверых, включая вратаря.

Будет по-настоящему жарко.

Пузо взгромождается на скамью, разводит руки – сжатые кулаки, выставленные указательные пальцы – и охрипшим, сиплым голосом вытягивает из самой брюшины:

– Черно-о-о красны-ы-ый…

– ЯРЫЙ ДА ОПАСНЫЙ!!! – подхватываем мы.

– Яр-ко-ни! Яр-ко-ни! Яр-ко-ни!..

…десятки, сотни, тысячи голосов сливаются в один. Это похоже на шум волн, разбивающихся о скалы, на штормовой шквал, на вой вьюги.

Это стихия.

Моя стихия.

Трибуны поднимаются, оживают, ветер разворачивает транспаранты и флаги, ветер гонит цветной дым фаеров.

Рубберы беснуются на своих секторах, стараясь заглушить нас, рокочут барабаны, гудят дудки, развеваются трехцветные баннеры, вьют кольца тканевые змеи.

Полицейское оцепление, в полном боевом, при аргументах и газмасках, черными цепями разграничивает сектора, наши отражения пляшут на зеркальных личинах их шлемов.

Они ждут своей команды.

Мы – болеем за свою.

Мы – «цветочники», самая лютая фирма «Каян-Булатовских Ярконей».

Я будто смотрю на себя со стороны – в разрывах дымных полотен, в трепете знаменного шелка – ногами на скамье, в красно-черном шарфе, с зажженным фаером, среди толпы горланящих до хрипоты парней.

Почему я здесь?

Меня зовут Кай. Вроде как того мальчика из ютландской сказки, которому льдинки попали в глаза и добрались до самого сердца.

Но в моем случае это были не льдинки. Черный снег, который сыпет с неба в моем родном городе. Бурый пепел вперемешку с агатовыми снежинками и дымом тысяч фабричных труб.

Я родом из города, который населяют призраки и которым управляют мертвецы.

Мой дом – Яр-Инфернополис.

* * *

Чтобы собрать вещи, ушло куда меньше времени, чем представлялось.

Непонятно было, чем заниматься в оставшиеся до поезда часы.

За окном лил дождь, извергался из пастей грифонов и химер на карнизе, дребезжал в водостоках, гремел по крышам студенческого городка.

Комната, которую предыдущие три курса я делил с Родей, представляла собой странную картину. Шизофреническая раздвоенность, недосказанность:

Одна половина – голые стены, пустые полки, тщательно застеленная кровать, поверх которой громоздился мой «Индиана-Иванов», кожаный монстр с бесчисленными медными пряжками, ремешками и карманами, похожий на брюхастого левиафана (подарок отца на семнадцатилетие с присказкой «частые переезды – то, на чем строится наша профессия, сынок, и очень важно выбрать Правильный Чемодан»).

Вторая половина комнаты, родионовская – завалена хламом, стены обклеены плакатами синематографических идолов, кровать разворошена, простыни смяты.

Я сидел и смотрел на Фаину Жиску. Та призывно улыбалась со стены, выставив из укутывающих ее соболиных мехов алебастровые бедра и плечи.

До поезда была еще целая куча времени, и как его убить, я не представлял.

Рассеянно думал, как будет лучше – уехать, не попрощавшись с бывшим однокурсником, соседом и другом? Или все-таки посмотреть напоследок ему в глаза?

Выпал второй вариант.

Скрипнув дверью, Родя ввалился на заплетающихся ногах, насвистывая и спотыкаясь. Волосы набриолинены, брюки в полоску, малиновый пиджак с вензелем нашего Питбургского Императорского (впрочем, слово «наш» в моем случае уже неуместно).

Повеяло приторным дымком – какой-нибудь «тарчашки», или «дички» или куруманьского гашиша – я не успел научиться их различать.

Глядя на Родю, казалось, что вся прошедшая неделя, все, что приключилось – к нему никоим образом отношения не имело.

Продолжал развлекаться, ни в чем себе не отказывал.

Впрочем, в юридическом смысле к нему все это и впрямь не относилось.

Выгнали-το меня.

– Чува-а-ак! – на лице Роди отразилось мучительное, зубоврачебное выражение.

Видимо, не рассчитывал меня застать.

– Чувак… Ну что за уроды, а? Гребаные трупаки зашитые, мать их! Ну как ты, держишься?

Я пожал плечами. Мне хотелось посмотреть ему в глаза, но он в мою сторону не смотрел – принялся рыться в своей тумбочке, в грудах хлама, что-то напряженно искать:

– Дерьмовая история вышла, а? Я очень ценю, как ты держался! Ты настоящий, Кай, ты самый разнастоящий гребаный дружище! Не подвел меня под гребаное казнилово ректорское, а?

Разумеется, я его не подвел. С самого начала ректорского расследования было понятно, чья голова займет плаху. Моя.

Со стены на меня замахивался окровавленной секирой голый по пояс, в меховых штанах, гвардейский сотник Скоряга в исполнении артиста Христофора Бейля, герой вышедшей в прошлом году очередной части «Имперских Хроник» Лукисберга-младшего.

Мы с Родей часто спорили, чья синема лучше – старшего или младшего Лукисбергов?

Родя ратовал за младшего, ему главное было, чтоб побольше «махалова, мяса и титек».

Я смотрел на окровавленную секиру Бейля и думал – взять бы вот такую, да пройтись по нашему универу, начав с Роди, и до самого ректората, не забыв навестить Процентщицу на Корюшковой. По смутным родиным рассказам я догадывался, что гамибир он брал у нее. Тот самый гамибир, из-за которого было принято решение об отчислении меня с третьего курса Питбургского Императорского Университета, факультета журналистики…

Родя, наконец, нашел в своем хламе, что искал – пухлый конверт.

Принялся совать его мне. Мол, благодарность. От души. Ну, как бы символически. Хоть так, а, чувак?…

Чтобы ничего не говорить, я взял конверт.

Родя радостно осклабился:

– Кай, старина! – протянул для пожатия руку, чуть подрагивающую из-за остаточного действия «тарчашки». – Друзья?!

Я встал, взял с кровати свой объемистый чемодан- левиафан. Подойдя к дверям, бросил конверт в урну. Толкнул скрипучую дверь.

Остаток времени до поезда решил скоротать в вокзальном кафе.

«Вестник» поражал стилем изложения хроникеров:

«… испокон веку видно выпала долюшка хлебосольной матушке-Корюли нести на румяном челе самоцветный венец культурной ладийской столицы, сиятельного Оливуса пиитического мастерства да премудрых философических словес…»

«Упокоец» в голос кричал заголовками:

После банкета участников Некрономического Съезда приходилось откачивать электричеством – вся правда о том, как отдыхают «слуги народа»!

Принц и осьминожка: итхинское династическое бракосочетание на высшем уровне!

Куда плывет наша Ладия? Спор ведущих умов Е. И. В. Академии Наук!

Вся правда о нихилистах! Репортаж из сердца Тьмы!

Запутанное авторство: Сюжет «Кровососущих мертвецов» Никодиму Моголю подарил Бомбардин?!

Очередной всплеск хедбольного массакра?! Грядет отборочный матч Лиги Чемпионов, «Каян-Булатовские Яркони» – «Славоярский Мортинджин».

…За окнами экспресса рос, медленно надвигался город-миллионер Яр-Инфернополис. Имперская столица, которую я покинул в шестнадцать, уехав учиться на журналиста в Питбург, нашу столицу культурную.

Я снова дома.

Экспресс стучит колесами по ажурному мосту, проплывают мимо мириады ржавых крыш, заполненная судами гладь реки Нави, радужной пленкой затянутые изгибы реки Яви, величественные соборы и башни из стекла и бетона, фабричные трубы и причальные вышки дирижаблей.

Царство сияющих плоскостей, клубов пара, переплетающихся ржавых труб и облупленных заклепок, царство золота и красного дерева, спирта и кислой капусты, сизого мха и копоти…

Город разделен не только на географические округа, но, как корюльский рыбный пирог, на слои – и это становится видно тем отчетливее, чем глубже нить рельсов, натянутая над лабиринтом улиц, приближается к Питбургскому вокзалу.

Внизу – котельные, чумазые истопники-импы, «служебные» и «беспризорные» мертвяки, жар угольных топок, дымная геенна.

Вверху – средь облаков, дирижаблей и стрекочущих бипланов и трипланов – чертоги городской элиты – аристократов и некрократов.

Между верхом и низом кипит жизнь – в многоквартирных домах и гостиницах, в шумных пивных и арт-галереях, в переполненных госпиталях и общественных банях, в толчее рынков и механическом шуме фабричных корпусов…

Яр-Инфернополис, мой дом.

Герти, сестренка ненаглядная, встречает меня на пороге особняка в конце Цветочной улицы.

Встречает вопросительным взором прекрасных серых глаз:

– Получила твою телеграмму, ничего не поняла!

– А чего тут понимать? Меня вытурили.

– То есть как, Кай?? Что значит, вытурили?!

– То и значит. По итогам ректорского расследования. За хранение и распространение наркотиков в студгородке. Гребаный гумибир… разноцветные мишки, каково?

– Ты рехнулся? Вот уже не ожидала, что мой брат…

– Ну е-мое, Гертруда! Разумеется я тут не причем! Один приятель, пирданиол, сунул мне в вещи, чтоб самому отмазаться. А эти гребаные некрократы…

– В чем дело?! Объясни толком!!

– Слушай, я действительно чертовски устал.

Герти машет ладонью:

– Ладно, проходи.

Внутри я знакомлюсь с тремя Гертиными (соответственно и моими, хотя до этого я про них знал только из писем) родственниками. Пьют чай в гостиной.

Миловидная барышня с немыслимой прической – малиновыми и синими прядями, и татуировкой на открытых плечах.

Рыжий коротко подстриженный парень в черном тренировочном свитере – такие называют «оливками», от Оливусских Спортивных Игр.

И еще один домочадец, про которого Герти говорит: «вот оно, Чудо наше!»

Чудо уныло ковыряет ложкой тарелку манной каши. На нем матросский костюмчик, белые гольфы и салфетка-слюнявчик. Малиновые щеки перепачканы кашей, но дальше этого дело не продвигается. Рыжий парень и девица в татуировках увещевают Чудо съесть еще хотя бы ложечку.

– Аймиай Коапэ! – рекомендуется Чудо, при виде меня с радостью бросая ложку и маша обеими ручками.

– Адмирал Корне, – ржет рыжий парень. – А ложку- то чо бросил? Давай наворачивай, гроза джаферов!

– Хватит забивать ребенку голову всякой ерундой, – меланхолично бросает малиново-синяя барышня.

– Ничо, пусть впитывает с малых лет – боец растет, не девчонка.

Герти устало закатывает глаза, вооружившись салфеткой, вытирает контр-адмиралу фон Корпсу, покорителю Циприка и Каяррата, перепачканные кашей щеки, попутно представляя мне присутствующих.

– Брат и сестра Стояна, я тебе писала о них, помнишь?

– Кефир, – представляется рыжий, по-прежнему скалясь. – Так меня зовут.

– Полина, – скользнув по мне заранее равнодушным взглядом, сообщает девица.

Интерес ее прикован к измазанному кашей контрадмиралу.

Сажусь пить чай с новоиспеченными родственниками.

Вскоре в прихожей появляется и муж Герти. Отложив трость и портфель, снимает шляпу, устало распускает галстук. Стоян – один из бесчисленной армии клерков и чиновников младшего звена, составляющих прочный фундамент некрократии.

После ознакомительно-приветственного ритуала, Стоян отводит меня в кухню, где вручает пачку красных купюр и в паре слов обрисовывает текущую ситуацию. Они с Гертрудой, мол, гостей сегодня совсем не ждали, кое-какие планы были. Уже заказаны два билета в «Тристар Пандемониум», и домработнице заплачено, чтоб с «адмиралом фон Корпсом» посидела. Не буду ли я так любезен, и не соглашусь ли провести вечер с Кефиром? Он хороший парень, покажет где, что и как.

Одна только поправка Стояна, в самом конце брифинга, меня насторожила – по поводу того, чтобы я «денег этому хренатору в руки не давал».

Я решил списать это на усталость мужа моей сестренки. Весь день с бумажками возиться в конторе, под приглядом черномундирных некрократов – веселого мало, небось нервы закипают под вечер.

– Ну-ну, – бурчит Кефир, не слушая. – На лосях, значит, гоняете.

Мы топаем по тротуару Цветочной улицы. Мимо, пыхтя и выпуская клубы пара, проезжают механисты. Проходят, шелестя подолами, дамы под зонтиками. Проходят, постукивая тростями и чинно приподнимая котелки и цилиндры при встрече с дамами, вежливые господа.

Поверх черной «оливки» на Кефире – светлое пальто от «А. Милна», на затылке шляпа – немного помятая, но в целом он не особо выделяется из толпы.

– Дресскод строгий, – ухмыляется Кефир, – на кежуале лазаем с парнями, врубаешься?

Я не сказать, чтоб врубаюсь.

Мой наряд, если верить Кефиру, прямо-таки кричит, мол, «я мальчик-одуванчик, тихий и приличный, меня вот только что выгнали из Питбурского универа, и теперь я ищу столичных приключений».

Пробегает мимо мальчишка-газетчик, проезжают самоходные экипажи и двухэтажные рейсовые омнибусы. Мы доходим до конца улицы, и тут Кефир останавливается.

– Ну, вот что, сынок, – говорит он, хотя мы ровесники. – Рад был с тобой поболтать и всякое такое, но тут наши пути расходятся.

– Но твой брат сказал…

– Да забей, что сказал тебе этот зануда. Отдыхай, знакомься с городом, а у меня тут есть кое-какие дела еще.

Далее происходит заминка, потому что Кефиру явно нужные «красненькие», которые выдал его братец. Неожиданно для самого себя, я принимаюсь с ним спорить. Тон у него, надо сказать, довольно агрессивный. В какой-то момент он срывается, хватает меня за шкирку и говорит:

– Чувак, да ты, похоже, не въезжаешь, у меня сегодня гребаный хедбол! Я тороплюсь! Ну, живо давай сюда гребаные филки!

К нам подходит, поигрывая дубинкой, плечистый полицейский.

– У тебя с ним какие-то проблемы, паренек? – адресуется он ко мне, дубинкой оттирая на сторону примолкшего Кефира.

– Никаких проблем, офицер, – говорю я. – Это мой кузен. Так, поспорили слегка…

Полицейский щурится, внимательно смотрит на меня, потом на Кефира. Пробурчав себе под нос что-то про «долбаную молодежь», отчаливает.

Кефир, хмыкнув, качает головой:

– Ну что мне с тобой делать, а? Ты, похоже, упертый парень, прям как мой брательник.

– Между прочим, всегда мечтал посмотреть на этот хедбол.

Кефир скалит белые зубы:

– У вас там в Корюле хоть в курсе, как играют в него?

Надоело объяснять ему, что я из Яра. Вздохнув, пожимаю плечами:

– Шесть на шесть, двое ворот. Всякие препятствия. Руками играть нельзя, надо донести до ворот, ну то есть допинать… резиновый шар, вроде того?

Кефир хохочет в голос.

– Чува-а-ак, да ты и впрямь не рубишь! Я даже завидую тебе, по-хорошему. Тебе предстоит открыть целый гребаный мир! Ха-ха-ха, шар, вы его послушайте. Какой еще нахрен шар?! Это хедбол, братец! В хедбол играют отрубленной головой… сидит грудастая девица в сапогах и шляпе. Типичная композиция в стиле позднего агромакабра.

– Ты, главное, лишнего не болтай и держись меня, понял? – кидает Кефир и тянет на себя тяжелую дверь.

Публика внутри пестрая. В основном, молодые парни – короткие стрижки, кепки-таблетки, итхинская красно-желто-зеленая «клетка», темные куртки на манер руберовских цеппелиньщиков, армейские брюки хаки…

Кефир знакомит меня со своей компанией, в сутолоке бара, в клубах табачного дыма, под звон кружек, я запоминаю только нескольких:

Здоровяк Грум, поперек себя шире, в руках бутылка «Матэ-Коки»: «никакого алкоголя, я – спортсмен».

Кудрявый крепыш Пузо, сразу начавший расспрашивать про питбургских девчонок. Будто там они какие-то особенные, не такие, как столичные.

Весельчак Енот. На взъерошенную голову нахлобучена адриумская каска – с облупленным имперским орлом, с шишаком – только что вернулся с парой других парней с раскопок на Вилицкой дуге, промышляют по антиквариату.

А вот носатый Дрозд, со спутанной челкой, в застегнутой под горло серой «оливке», явно сразу меня невзлюбил. Посылает взгляды из серии «не знаю, откуда ты взялся, парень, но ты мне не нравишься».

Все стены завешаны атрибутикой хедбольного клуба «Каян-Булатовские Яркони». Отовсюду скалят страшные морды, отдаленно похожие на лошадиные, собственно – яркони. Модифицированные в Т-конюшнях (прошедшие через «варку») существа, штатная боевая единица ладийской кавалерии (механизму производства Т-варей у нас в универе был посвящен отдельный курс) – на восьминогой ходовой части, с вместительной угольной топкой и веером механощупалец.

Пивные кружки раз за разом сходятся над столами, звеня краями и плеская пеной. Мы переходим с пива на водку, и вот уже Кефир, набросив на плечи широкий черно-красный шарф, влезает на стол. Вытягивает вверх кулак с выставленным указательным пальцем и начинает петь, растягивая гласные:

– Прячется моя фортуууууна, где ее искать – не знааааю…

Весь бар вскакивает с мест и подпевает ему так, что дрожат оконные стекла:

– СОТНИ ПУЗЫРЕЙ ВОЗДУШНЫ-Ы-ЫХ, Я СНОВА В НЕБО ВЫДУВА-А-АЮ!

– Яр-ко-ни! – ревет бар, и все, как один, колотят в ладоши.

– Яр-ко-ни! – и снова серия оглушительных хлопков.

– Яр-ко-ни! – и свист, и улюлюканье, и дикие вопли.

Я вовремя прикусываю язык, чтоб не спросить «почему».

Кефир продолжает:

– А вон там, прям напротив – славояры. Гляди, как беснуются. Наш противник, смекаешь? Не самые заклятые вражины, но все же недолюбливаем друг друга. Отсюда их неважно видно, но лучше тебе, приятель, и не видеть этих ребят вблизи. Настоящие звери. У себя на славоярщине бегают по лесам голышом, шерстью с ног до головы заросли, как медведи настоящие, и весь словарный запас на четыре слова – «ололо», «аррр», «ыыы» и «вотка».

Я пытаюсь разглядеть наших противников – с той стороны арены, где плещутся сине-золотые знамена. Лиц почти не видно, но могу представить себе – мне приходилось видеть славояр раньше. Один из этих, как выражается Кефир, дикарей, служил у нас в студгородке швейцаром. Приятный пожилой дядька, и лексикон у него был вполне человеческий. Правда, кожа на лбу и скулах постоянно шелушилась от бритья.

– А на остальных? – спрашиваю я, указывая на соседние трибуны, где пестрота шарфов и флагов пореже. – Вот там кто?

– А эти, – презрительно машет рукой Кефир. – Эти вообще не при делах. Одно слово – «мирка».

На арену, разгороженную обширными секциями («стихийки», поясняет Кефир, «в этом половина драйва!») выходят команды.

С обеих сторон они состоят из мортифицированных покойников – землистая кожа, проступающие синие вены, жгуты мышцы, грубые шрамы, оскаленные голые десны, набыченные лысые лбы, яркие бельма глаз.

Ревет сирена, на арену вбрасывают мяч – им служит залитая коллоидным раствором отрубленная голова очередного погоревшего на взятках чиновника.

Лучшая карьера, которую можно сделать в Яр- Инфернополисе – стать частью грандиозного чиновничьего аппарата – некрократии. Первая ступень на пути к физическому бессмертию. Морттехники превращают заурядных клерков в некрократов – лишенных эмоций, серокожих «слуг народа» с пансионом и обширным списком привилегий. Но худшее, что можно сделать на этом блистательном пути – это попасться на коррупции. В этом отношении Имперское законодательство беспощадно и не менялось вот уже почитай тысячу лет.

Раньше это были просто публичные казни с топорами и плахами, с народными гуляниями на площадях, с пирогами и сбитнем.

А потом коррадцы, дураки несчастные, разворошили осиное гнездо – послали своего мореплавателя Коламбуса, наивного идеалиста, за океан, в поисках края мира. Вместо края мира он нашел густо населенный материк.

Они называют себя «людьми Древа», «сыновьями Пернатого Змея», мы их – рубберами, каучуками, резиновыми…

Коламбус не вернулся. В Корраду приплыл флот материковой Латоксы, рубберы высадили десант, оккупировали сначала ее, потом Фарлецию. Установили в Мурьентесе и Линьеже свою администрацию. Начали процесс превращения всех этих средневековых городков с ратушами, церковками и мельницами в оплоты своей империи – «живограды», био-города с непременными жертвенными пирамидами и Древами-Кормилицами, которые они почитают, и которым изначально посвящен был сложный жертвенный ритуал, превратившийся в спорт и получивший впоследствии название «хедбол».

Наши, имперские войска, под водительством Сирена-Ордулака, встретились с рубберами на линии Карпахи-Шнеебург-Ютланд. Началась неплохая заваруха, и мы вполне могли бы перебить друг друга, но дипломатия Яр-Инфернополиса отточена двухтысячелетней историй пактов, интриг и заговоров, сотнями войн с агрессивными соседями.

Нам удалось договориться, разграничить сферы влияния, со временем две совершенно чуждых друг другу культуры начали процесс интеграции.

Мы им – морттехники, некрократов, паро-танки, водку, синематографы и дирижабли.

Они нам – хедбол, кетчуп, матэ-коку, деликатес для богачей – безумно дорогую потейту. И, конечно же, гребаный гумибир.

Из-за пристрастия моего соседа-однокурсника Роди, происходящего из уважаемой некрократической династии (и автоматически входящего в число «неприкосновенных» студентов), меня и выгнали из универа.

Гумибир – гребаные разноцветные мишки – священные рубберские зверьки…

Не хочется вспоминать.

Я слежу за игрой, мало что понимаю. Мертвяки сначала гонят голову-мяч в одну сторону, потом в другую. Различаются между собой только боевой раскраской – наши выкрашены черно-красным, славоярские – синим с золотом.

На определенных секциях в игру вмешиваются стихийные усложнители – внезапно бьют огненные струи, фонтаны шипящей кислоты, из люков в арене выскакивают жадные рубберские мухоловки, хватают цветками-пастями зазевавшихся нападающих.

Пострадавших (съеденных, испепеленных, утонувших) игроков немедленно заменяют. При нарушениях судья свистит, пускает сигнальные ракеты. Желтая ракета – предупреждение – в воздух. Красная – удаление с поля – прямо в мертвяка. Превращает его в ревущий, беспорядочно бегающий живой факел, метающийся среди препятствий.

Над стадионом царит шум тысяч голосов, но невозможно выделить в этом гомоне ни одной отдельной реплики, ни крупицы смысла, пока, наконец, на противоположных, славоряских трибунах, болельщики не разрождаются сокрушительным шквалом хорового:

– А-а-аррр А-аррр ололо! Мортинжин! Мортинжин! – и этот многоголосый хор перекрывает все, несется вверх с клубами пара и дымом фабричных труб, к теням дирижаблей в задымленном небе.

– Вот жешь дикари гребаные, – хохочет Кефир. – Гляди, как заводят! Ну, щаз Дрозд им устроит! Вон он, вон!

Я щурюсь, пытаясь разглядеть, куда показывает Кефир. И вдруг вижу Дрозда. Тот еще мгновение назад был рядом с нами. А теперь уже бежит по «служебной» полосе между ареной и трибунами. В одной руке у него рупор, в другой – красная трубочка фаера.

Его преследуют несколько полицейских, но он оказывается быстрее. Добегает до трибун славояров, сипит в рупор – прекрасно слышно даже нам:

– Волосатый медведЯ прищемил себе мудя!..

Зажигает свой фаер и швыряет его в гущу сине- золотой толпы.

На него с двух сторон налетают пятеро полицейских, валят на землю и крутят руки за спиной. Тащат его прочь от разъяренных славояр, лающих и бранящихся, тянущих вслед шерстистые лапы.

Кефир хохочет, черно-красные трибуны поддерживают своего героя многоголосым воплем восхищения и оглушительным «Яр-ко-ни!!!»

Я чувствую невероятную усталость, говорю Кефиру, что отправлюсь домой.

Он не пытается меня задерживать, на прощание хлопает по плечу, а сам уже лезет сквозь толпу своих соратников, обнимать смельчака Дрозда.

Я бреду прочь от стадиона, сначала по засыпанным мусором задворкам Каян-Булатовского, в толпе «мирки», как их называет Кефир, обычных зрителей, таких же, как я сам – без всякой атрибутики.

Бреду, спрятав руки в карманы, и думаю о своей печальной судьбе.

О том, что вот есть люди, которые так весело умеют развлекаться! И нет им дела ни до журналистики, ни до гумибира с универом. И не предстоит им, как мне, тяжелейшего разговора с отцом, которого я так подвел…

В какой-то момент я оказываюсь вдали от оживленных улиц, понимаю что заблудился.

Смеркается. Стою между глухими стенами краснокирпичных лабазов, исписанными густой вязью непонятных граффити и обширным, сплошь поросшим сухостоем, пустырем, от которого меня отделяет ржавый, мочалом опутанный, забор из сетки-рабицы.

Из вентиляционных отверстий по сторонам улочки вырываются клубы пара, образуют подобие туманной дымки, в которой навстречу мне движутся смутные тени.

Переговариваются между собой на незнакомом, рыкающем наречии, взъерошенные патлы, просторные рубахи навыпуск, поблескивает золотое шитье на длинных шарфах. Славояры.

…я получаю прямым в нос, и сразу же теряюсь в пространстве. Вокруг мелькают тени, раздается хохот, от удара под дых едва не задыхаюсь, хватая ртом густой теплый воздух, пропитанный аммиачными парами.

Чувствую, как царапает затылок жесткая сетка забора, щеку холодит лезвие ножа:

– Где твои дружки, ыыы?

Я толком не успеваю испугаться, но тут с другой стороны проулка доносится крик Дрозда:

– Вон они! Валилово!!!

Лезвие отлипает от моей щеки, славояры бросаются прочь. Их преследуют, нагоняют. Кефир налетает слева, бьет прямым зазевавшегося противника – в выбритую до синевы скулу. Я срываюсь с места, спотыкаюсь, на меня налетает оскаленное чудище, пытаюсь отмахнуться от него сжатыми кулаками. Попадаю во что-то мягкое, податливое. Противник вопит, отскакивая, – я зацепил его по оскаленным клыкам. Попадает мне по ноге, я рушусь на землю, кто-то, кажется Пузо, а может Енот – спотыкается о меня, с матом обрушивается сверху.

В считанные мгновения все кончено, противник бежит.

Кефир тянет меня за шиворот, поднимает с земли:

– Это что, был твой тайный удар?

Смеясь, изображает меня – сжатый по-женски кулачок, движения тычком, сморщенная гримаска перепуганного мальчишки.

Я сплевываю кровь:

– Тайный корюльский удар. Тайный удар лосиной кавалерии.

– Для питбургерского неженки неплохо, – скалится Дрозд, дружески тыкает меня в ребро.

Мы идем все вместе мимо лабазов, они смеются, смеюсь я, хлюпая и шмыгая разбитым носом, но мне весело, странное новое чувство поселилось внутри – дикое и веселое электричество, придающее каждому движению, каждому жесту полноту смысла. Чувствую себя по-настоящему живым.

Ряд лабазов заканчивается, выходим на задворки фабрики, коптящей небо тремя здоровенными трубами. Впереди площадка растрескавшегося бетона, сквозь которую проросли сорняки. А на том конце площадки нас ждет целая шеренга славояр – десятка два, не меньше. Они ревут, скалят клыки и бьют себя в грудь кулаками, ярясь перед схваткой. Ждут нас.

Я что-то лепечу, тяну за рукав плаща Кефира.

– В чем дело, малыш?! – кричит он, выдергивает рукав, подпрыгивает на месте в лихорадочном возбуждении, в предвкушении. – ты же хотел посмотреть на настоящий хедбол?! Вот это – он и есть!

Сумасшедшим горящим взглядом он обводит неровный строй приятелей, кричит:

– Вперед, Яркони! Гасим их!!!

Славоярцы срываются нам навстречу. Кефир с приятелями бегут на них.

А у меня только один выбор – бежать вместе с ними вперед и, видимо, хорошенько получить по башке.

Или…

Или?

Так же и тут.

Получаешь в жбан – понимаешь, что не рассыплешься по частям, что ты не хрупкая фарфоровая куколка, а слеплен из мяса. И начинаешь чувствовать себя так хорошо, как никогда раньше. Начинаешь чувствовать себя по-настоящему живым. И хочется испытывать себя на прочность снова и снова.

Следующим утром после матча с «Мортинджином» я проснулся на квартирке у Кефира. Он работал учителем физкультуры в гимназии на Цветочной. Муниципалитет расщедрился на отдельную жилплощадь.

Все тело у меня болело – синяки, шишки. Да и башка трещала с похмелья. Мы сидели на крыше, смотрели на серебристые сигары дирижаблей, на клубы пара и фабричного дыма, тянули бутылочное «Оркел Жуковице». Он рассказывал мне про их клуб (НАШ клуб! – поправил я, и он, оскалившись, потрепал меня по плечу) «Ярконей», про нашу фирму – «цветочников», про болельщиков, про все эти дерби и махачи, про то, что выпивка – это хонки, а компания – моб. Про копперов, которым главное испортить хороший замес, или риот. Про то, как много в этом городе скама, и как легко можно растерять во всех этих риотах свои драгоценные тамбстоуны.

Но главное, что это дает смысл. Это настоящая жизнь. Это весело.

Я открывал для себя новый мир.

Сколько событий произошло с тех пор?

Я вспоминаю…

Как орала моя сестренка Герти – на нас с Кефиром. Как Стоян хотел поколотить своего братца, за то, что он втянул меня в свои дела. Как Герти выставила нас обоих из дома, и я начал тусоваться у Кефира, и в «Варипаске», с «цветочниками».

«Яркони» рубились в Лиге Чемпионов – делали одну команду за другой.

Впервые за свою историю вышли на международный уровень.

Дошло до того, что со специальным обращением по поводу успехов клуба выступил император Ладислав Первый, Государь Все-Ладийский, Вилицкий и Любшицкий, Великий герцог Пшетский, Грандфатер Винклопенский и прочая и прочая.

Мол, одобряю, слежу за, желаю и впредь.

Мы размахивали черно-красными флагами и шарфами, жгли фаера и пускали цветные дымы. Швырялись в копперов и бойцов чужих фирм вырванными с корнем креслами и пустыми бутылками.

Мы распевали хором наши кричалки, наш «цветочниковский» гимн, тот самый, про воздушные пузыри. И гимн Каян-Булатовских ярконников, тот что пели еще наши пра-пра-пра-прадеды, когда мир охвачен был Великой Рознью, и наша кавалерия – конная гвардия и кавалергарды, кирасиры и дракулы, пшетские гусарские полки и вилицкие казачьи сотни – пылили по любшицким степям, цокали копытами по адриумским трактам, перли сквозь карпахские снега и каярратские пески.

И все эти безумные дни будто слились в один, перемешавшись, наложившись на куплеты песни:

Мы черная кавАлерия

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ

…Играем против дружественных флюговских «Винклопенски Жвала». 3:2…

О том, как по степям родным

О том, как по пескам чужим

Мы яро, мы смело в бой идем

…и всухую сделали маскавелльский «Пино»…3:0

Веди, Каян-Булатов, нас смелее в бой

Пусть тьма падет

Пусть Зверь ревет, пусть Глад и Мор кругом

Мы Яра беззаветные сы-ны

И вся-то наша жизнь морОк и тлееен

…4:3 с таланскими «Шпротами», полный хаос на трибунах, прессинг полиции, но мы – снова ведем.

Каян-Булатов нас ведет

За нами Ла-ди-я

Приказ – руби с плеча

И чарку пей до дна

Ведь с нами Сирен-Ордулак

Он Яра первый воевод

Врагов развеем в прах за наш наро-о-од

…против «Хани-Поетри» из Торнхайма. 4:0 в дополнительное время.

Высоко в небе алом

Вьется черный стяг

Яркони мчат туда нас

Где таится враг

Как сель уничтожителъный

Как вихоръ упоительный

За нами Лиртия, Галан!

За нами Рюгге, Ливадан!

А завтра мы идем на Алъ-Харзам!

…и ютландский «Истергарден», под проливным дождем, с полупустыми трибунами…1:0.

Первые шишки и ссадины зажили, зато к ним добавились новые.

Я тусовался с «цветочниками», окончательно избавился от смешного своего питбургского акцента, научился пить, как они и драться, как они. Жить, как они. Изменился.

В очередной мой визит к Герти, когда она уже слегка поостыла, пока мы вместе пытались напоить компотом непослушное Чудо (теперь уже в образе воинственного генералиссимуса Сирена-Ордулака), Полина сказала мне, окинув как бы между делом оценивающим взглядом:

– В конце концов, в Яр-Инфернополисе есть не только хедбольные стадионы… На следующей неделе у меня выставка в «Аллее Фавна». Не хочешь составить мне компанию?

Я был не против.

А потом «Яркони» вышли по жеребьевке на «Спиритус Мортис». Место дислокации – Яр-Инфернополис. Закадычные соседи и заклятые враги.

До этого все шло слишком хорошо и бодро. Слишком много смеялись. Все это просто не могло не закончиться какой-нибудь крупной гребаторией.

* * *

Мы сидим в приемном Госпиталя Преподобной Даны. За высокими витражными окнами льет проливной дождь.

Дежурный хирург только что покинул нас, шелестя полами белого халата, клацая протезом и постукивая тростью по паркету.

Я смотрю на витраж и вспоминаю, как же его имя. Ведь было же на бейдже… Грегор Что-то… Хоуз, Хеуз… Что-то такое… Почему-то эта мысль кажется важной. Грегор какой-то… Какой?

Лучше думать об этом, чем о том, во что – в какую отбивную котлету – эти долбанные ублюдки из «спиритусовской» фирмы превратили Кефира. И что сейчас творится с ним там, за дверями операционной.

Герти успокаивает расхныкавшееся Чудо, качает его на коленке. В мою сторону не смотрит.

Полина задремала в кресле. Все силы израсходовала в припадке ярости, направленном на меня.

Где-то в углу переговариваются притихшие Дрозд, Енот, Пузо, Грум. Грум пытается закурить, но на него шикают, толкают… Здоровяк послушно тушит сигарету о подлокотник кресла, не найдя урны, смешавшись, прячет бычок в карман «оливки».

Я тупо смотрю на двери операционной и с отсутствующим выражением, рассеянно, слушаю радиоточку, которая тихо, едва разборчиво гнусавит откуда-то из-под потолка:

– … доктор Стивен Королефф рекомендует: Зубоврачебные порошки и эликсиры «Доктор Стив». Лучшая кока с цветущих плантаций материковой Латоксы – для здоровья ваших зубов!

– … восемнадцать новых некрохозов, таким образом добавив в перспективе еще два процента к ожидаемому росту Валового Продукта в нынешней декаде, как заявил на Ежемесячной сессии Совета Архиличей представитель Департамента Некрономики…

– … в Питбургском студгородке задержали студента Родиона С., под воздействием так называемого гумибира, зарубившего топором пожилую женщину, частным образом занимавшуюся на Корюшковой улице выдачей ссуд под проценты. Согласно источнику в ректорате университета, студент С. и ранее был замешан в незаконном обороте наркотических препаратов, но за отсутствием…

– … на столичном стадионе «Оливус» во время матча хедбольных команд «Каян-Булатовские Яркони» и «Спиритус Мортис»… беспорядки, устроенные болельщиками клубов, вылились в настоящее массовое побоище. Силами полицейских спецчастей проводятся мероприятия по пресечению беспорядков…

– … прослушать вечерний сеанс многосерийного аудио-спектакля «Элидорилия – край Любви»

– … Хосе, неужели ты говоришь серьезно? Ты действительно больше не хочешь быть со мной, неужели ты уподобился мерзавцу Гальеге?

– Ах, Клаудия, пойми… Я не могу сдержать слез, когда говорю это, но Мануэла…

Я смотрю на двери операционной, а перед глазами у меня – толпа молодых парней, схватившаяся не на шутку посреди заваленного мусором пустыря. И патрульные дирижабли крутятся над пустырем, распахивают люки, из днищ выпадает требуха тросов – разворачиваются, выпрямляются в воздухе. Скользят по ним запакованные в броню и глухие шлемы полицейские штурмовики…

Стоян ворвался в двери приемного – галстук на бок, пальто распахнуто, без шляпы, без трости, без портфеля.

Налетел на парней, принялся орать на них. По мне пробежал взглядом вскользь, страшно перекосив побелевшие губы, покачал головой. Толкнув, будто бы на прощание, Дрозда, так что тот гулко приложился спиной к стене, ушел…

Герти кинулась следом за ним, с малышом на руках. Она опоздала.

У этих парней, из «Спиритус Мортиса», разумеется, тоже был свой бар, типа нашей «Варипаски». Стоян прекрасно знал, где он находится. До того, как обзавестись семьей и стать скучным клерком на службе некрократов, он был центровой фигурой у «Цветочников». Об этом я узнал уже из газет.

«Упокоец» особенно муссировал всю эту историю с поджогом «спиритусовского» бара, покалеченными посетителями и последующим судебным процессом.

Читая отчеты о процессе, я, наконец, понял, за что Кефир так ненавидел журналистов.

Имперскому законодательству под две тысячи лет, но внедрение морттехник и некрократии в свое время позволило изрядно обогатить его.

Полина заперлась у себя.

Сперва отец, должно быть, меня не узнал – с моей новой короткой стрижкой, в черной «оливке» под горло. Не говоря уж про все эти отметины на лице, которые оставила суперсерия «Ярконей».

Мы вышли на крыльцо, сидели на ступеньках и курили.

– Нечего тебе тут делать, – сказал отец. – Я увожу отсюда Герти. Не хочу, чтобы мой внук рос в этом аду. И Полину увожу. Знал ее родителей, хорошие люди. В отличие от обоих ее братцев. Что один, что второй…

У меня было свое мнение. Но мне не хотелось с ним спорить.

– В Атхин? – только и спросил я.

– Там спокойно, – кивнул отец. – Возможно, самая спокойная страна в мире. Там нет всего этого бардака.

Ну да, подумал я, у них нет бардака. Морт- генераторы не используют, Т-варей не разводят. Хедбол под официальным запретом. Живут в изоляции, губительным тенденциям не подвержены. Туман, дольмены, поклоняются какому-то спруту подводному, который якобы должен проснуться. Сами уже давно похожи на рыб – пучеглазые, бледные, из-за всех этих межвидовых скрещиваний.

Вырождение. Тоска.

Скука.

– Подумай хорошенько, – сказал отец.

– Я подумаю, – соврал я.

– В любом случае, чтобы ты не решил… приходи на авиадром. Хотя бы проводить нас.

* * *

Я завернул извозчика на полдороги к авиадрому.

Полина с ее бледными плечами в вязи татуировки… Чудо с его малиновыми щеками… Тусклый взгляд сестренкиных серых глаз… Разочарованный отец…

Пошло оно все!

…Рев сирены раскалывает пополам низкое свинцовое небо – предгрозовое, в проблесках первых зарниц.

Мы впервые дошли до финала.

Мы играем с лучшим хедбольным клубом мира.

Хедболисты на поле начинают свой разбег. Безумие распылено в вязком предгрозовом воздухе.

– Яр-ко-ни! Яр-ко-ни! Яр-ко-ни!..

…десятки, сотни, тысячи голосов сливаются в один. Это похоже на шум волн, разбивающихся о скалы, на штормовой шквал, на вой вьюги.

Рубберы беснуются на своих секторах, стараясь заглушить нас.

Наши отражения пляшут на зеркальных личинах полицейских шлемов.

Пьяный и счастливый, я будто вижу себя со стороны – в разрывах дымных полотен, в трепете знаменного шелка – ногами на скамье, в красно-черном шарфе, с зажженным фаером.

Мы орем до хрипа, и я ору громче всех:

– Прячется моя фортунаааа, где ее искать не знаааю… Сотни пузырей воздуууушных, я снова в небо выдуваааю…!

Меня зовут Кай.

Черный снег-пепел, который засыпает мой родной город, мешаясь с дымом мириад фабричных труб, застелил мне глаза, добрался до самого сердца.

Моя родина – Яр-Инфернополис, город похороненных надежд.

3. Листопад Мортиарха

В укор нашему неверию, как знак нам, недоверчиво качавшим головами на крики тиунов, читавших на площадях официальное воззвание Совета – нам, с детства привыкшим называть его Бессмертным и Вечным – в тот день были даны очевидные и недвусмысленные знамения.

Отвечая на тоскливый вой выводка тех страшных черных зверей с опаловыми глазами, что держал он в своих палатах, высоко вознесенных над городом, тех, что первыми почувствовали его уход – по всему Яргороду стали выть собаки и выли с утра до самого наступления сумерек.

По приказу главы Совета Архиличей, князь- кесаря Большакова, сокрушенного известием глубокого старца, бывшего с мортиархом с самого начала, прошедшего путь от торговца пирожками до императорской десницы – звонили колокола на всех башнях, были приспущены стяги и отменены празднества, чей шум и радостная толкотня наполняют Яргород по осени. Мортиарх ушел в канун Величальных Дней, когда по всей стране готовятся машкерадные шествия и скоморошьи карнавалы, прилавки торговцев заполняют пряничные черепа и сахарные скелетики, а хорошенькие девичьи личики украшает грим Матери-Уравнительницы. Ярко-белая пудра, черные полукружия вокруг глаз, перевернутое черное сердце на запудренном носике, алые цветочные завитки по лбу и скулам. Белая помада на губах, поверх нее – тонкие черные черточки, изображающие межзубные щели.

Листопад пришел в город – шуршащая на ветру пестрота золота, фуксии и багрянца обрушилась на нас. Обрушилась на мортиархов дворец, с сухим печальным шорохом оседая на его длинные скаты и изогнутые коньки, вырезанные в форме расправивших крылья соколов, падая на нисходящие каскады крыш и остроконечные башенные шпили.

Там, внутри этих вознесенных над городом покоев, лежал он, в полысевшей накидке из медвежьего меха, в потускневших и потрескавшихся сапогах змеиной кожи с серебряными носами в виде оскаленных черепов. Лежал, вцепившись скрюченными пальцами в мозаичные плиты пола, на которых зодчими с предельной точностью воспроизведена была мировая карта – упавший на них, как и прожил свою жизнь – прямо и неуклонно. Вцепившись мертвыми пальцами в Великую Ладию – ту часть суши, на которой жили мы, и которой повелевал он, единовластно и непререкаемо, всю свою невозможно долгую по человечьим меркам жизнь.

Робея и едва дыша, мы вошли в его покои – несколько этажей, соединенных крутыми лестницами, разделенных толстыми дубовыми дверями и фигурными коваными решетками. Расписные потолки и стены, пустота открытых пространств. Не было здесь ни гор костей, ни гор золота, ни прикованных девственниц, ни огнедышащих драконов, что приписывала людская молва.

Мы с треском растворили высокие витражные окна, вросшие в оконные переплеты, чтобы впустить тусклый осенний свет и холодный осенний воздух. Сквозняк погнал по узорчатым плитам пола, по мозаичной карте мира, крошечные панцири высохших насекомых.

В темной каморке, что служила ему кабинетом, мы нашли раскладную походную кровать, стеллаж, заставленный хрупкими книгами на неведомых нам языках, и обитый железом сундук. В сундуке было яйцо неведомой птицы – размером с голову взрослого человека, темно-фиолетовое в редких алых крапинках, окаменелое от древности. Там было поцарапанное кавалерийское седло, пустая вместительная фляга в шитом бисером кожаном чехле, ржавый клинок с рукояткой из лосиного копыта и пара новых неношеных сапог, сшитых из змеиной кожи, с носами в виде серебряных черепов и на размер меньше, чем носил мортиарх.

Мы почти позабыли его первое имя, с которым восходил он на престол, провозглашая себя императором. Вопреки всем, против воли карнипольского Владыки и адриумского Пасынка. Ни одна из церквей не согласилась признать легитимность его прав на престол, поэтому ему пришлось создать свою. Карнипольский ставленник в Яргороде, епископ Тенебрий, выслушав его предложение, поставил только одно условие – согласиться совершить помазание елеем и надеть на его темноволосую голову корону лишь в том случае, если мортиарх выиграет в шести раундах в кости. Епископ, до того, как встать на путь служения, воевал в вистирских пикинерах, исходил весь восток, о чем напоминали его кулаки, похожие на тыквы, и нос, свороченный набок. Самый благочестивый человек в Яргороде, он не мог отказаться от двух греховных пристрастий – игры в кости и белого сабинейского, оттого и был сослан в незапамятные времена нести Свет веры болотным варварам. Мортиарх из вежливости проиграл первую партию, и выиграл, одну за другой, следующие пять. «На все воля его», сказал Тенебрий, «я согласен».

В те времена звали его еще не Бессмертным, но уже – Непобедимым.

Со временем, сами уже став стариками, мы вспомнили, что носил он имя Лександр. В честь Лександра Халкантийского – легендарного полководца, с фалангами своими прошедшего огнем и мечом весь Восток до Курумани. Такое имя дал будущему мортиарху отец, царский сотник, уходя в печально памятный поход на Курумань, оставляя беременную жену. Поход закончился резней в южных лесах, отец его не вернулся. Знаменитый их предшественник, легендарный халкантиец Лександр, повернул свои фаланги с полдороги, едва повеяло в лицо ему душным гнилостным духом джунглей. Царские и вистирские полки – не свернули, ведомые стратегами, мыслившими халкантийца суеверным варваром, а себя – новыми живыми легендами, так и сгинули без следа в полных дикарями лесах. Что до матери – она погибла от чумного мора, про который говорили, что наслали его на Ладию недобитые лиртийские шаманы. Оставшись сиротой, был он отдан на воспитание инокам Стародубского монастыря, успел даже выучиться грамоте, но продержался там недолго – уж очень был дерзок умом.

Лександром Навским он стал много позже. Когда на реке, что несет ныне свои ленивые воды через наш Яргород, ведомые им мятежные войска, под черными знаменами с вышитым на них серебряным соколом, сошлись с 50-тысячным вистирским корпусом. Вистирцы пришли в наши леса и болота, чтобы посадить на царский престол жениха царевны Златы, единственной уцелевшей в усобице от крови прежнего, законного царя, ведшего свой род от самого конунга Рарога. Этот жених, высокомерный, загорелый юноша, едва достигший шестнадцати, с дивными пепельными волосами и глазами цвета янтаря, приходился племянником вистирскому кесарю, и семя его должно было положить начало династии, которой предстоит править Ладней следующую тысячу лет.

На скованных льдом берегах реки Нави Лександр выстроил свои полки. По рядам ходил ропот, воины матерно ругались, плевались, поминали Заступника, стучали зубами, зябко поводили плечами и дышали в сложенные ладони. На противоположном конце равнины увидели нечто такое, что не приходилось видеть им никогда прежде – припорашиваемую снегом, тускло блистающую сталью и золотом, лучшую армию мира, выстроенную к бою. Видели бесстрашных кесаревых катафрактов и боевых элефантов, дикую тарчахскую кавалерию и ко всему привычных сабинейских наемников, тысячи пеших и конных, и трепет ярких знамен, и пышное шитье гербов и хищный блеск томимой жаждой стали.

Воины дрогнули, заволновались и затрусили, и кто- то уже призвал свернуть, попятится, покаяться, разбежаться по домам, укрыться по лесам, бросить эту дурную затею. Потому что все, что видела мятежная армия до этого – сожженные царские фортеции, бросавшие оружие при первых раскатах их барабанов, бежавшие с позиций клюквенно-кафтанные стрельцы одиночных гарнизонов, невеликие ладийские городки и глухие деревни, встречавшие их увенчанными солонками караваями на расшитых полотенцах. Все это ни в какое сравнение ни шло с тем, что предстояло.

Он выехал перед войсками в сопровождении блистательной свиты. Рядом скакал в доспешном серебре и голубых песцовых мехах князь-кесарь Большаков, совсем еще мальчишка, недавно еще разносивший пирожки на мукшинской Базарной площади. Седой тридцатилетний старик с пустыми глазами – Ратислав Таланский, ходивший еще на Курумань, ратный гений, бивший по лесам зловещих лиртийских берсеркеров, снимавший Таланскую осаду, отставленный с царской службы по вольнодумству и пьянству. Укутанный в лисьи меха Ясудер Ветер, с исписанным ритуальными шрамами лицом, молчаливый тарчах, пришедший из степей, получив знамение от своих богов, что должен стать тенью, верным цепным псом мортиарха. Его вольные конники, и знаменосцы, и трубачи, и его телохранители – блистательная малая рать, на фоне которой он, мортиарх, терялся, казался незаметным.

Длинный и худой, прямой, как палка, на вороном жеребце, укутанный в меховую медвежью накидку без украшений, со спадающими на лоб спутанными темными прядями, он вскинул над головой руку в грубой черной перчатке…

Мортиарх выехал перед войсками, и когда зазвучал его голос – хриплый и яростный, умолкли вначале крикуны в первой линии копейщиков, затем во второй, затем среди стрельцов – а потом уже умолкло все войско, привставая на цыпочки, толкаясь, выискивали его взглядами впереди, жадно ловя каждое слово, разносящееся над равниной.

«Нас ведет Триада мирская – Явь, Навь и Правь», хрипло кричал он воинам, шагом пустив коня перед строем, «Явь, из которой соткано все наше бытие. Навь, куда забредаешь порой лишь во снах. Правь – великий закон предвечный…»

Северный ветер прикрывал их с тыла, вел за собой орды черных туч. Нес завихрения вьюги, снежную крошку, ледяную крупу. Ветер голодным волколаком завывал, серым зайцем нырял в дебри рыжего сухостоя, стелился по земле. Хлопал черными стягами, наполнял серебряные крылья вышитых соколов. Трепал плетеные кисти и перья, тканевые треугольники и лисьи хвосты. Гонимые ветром тучи заслоняли солнечный свет.

«Нам не нужно света», кричал он воинам.

Холод сковывал льдами воду, серебрил ветви, дыхание превращал в клубы пара. Снежные хлопья падали на равнину, на броню и меха, на обветренные лица.

«Нам не нужно тепла», кричал Лександр воинам.

Тысячи врагов наступали им навстречу. Верные своему кесарю и верные тому золоту, что получили от него, алчущие схватки, не знающие – ни пощады, и жалости.

«Нам не нужна – ни пощада, ни жалость!» кричал он, «Отныне и навсегда – мы бросаем вызов всему миру. Мы стальная стена, что ощетинилась лесом копий. Встаем против всех – обезумевших богов, божественного безумия, против озверелых людей, против очеловеченных зверей. Что противопоставишь нам? Швыряй громы и молнии, что выжгут наши леса, заставят закипеть наши болота. Всех, небось, не пережжешь! Пошли на нас легионы смертников – мы упокоим их всех на пепелищах наших лесов, в кипящих недрах наших болот!

Триада мирская – Явь, Навь и Правь… Явь ваша ныне перед вами – на том краю поля. Мы пойдем и сокрушим ее. Навь несет за вашими спинами свои воды, и за нее не переступит ныне никто. Что до Прави – отныне ведомо мне истинное имя той Прави, того предвечного закона, что предписан нам от века… С именем его мы пойдем ныне в бой. Имя его – Смерть».

Он наступал в первой линии, среди латников – и вражеские снаряды – огненные шары, тяжелые ядра, горшки с «каярратским огнем» не задевали его, будто был он заговоренный. С рокотом барабанов, с бередящим душу снегириным посвистом флейт, хрустя по свежему снегу стальными каблуками сапог, настропалив бердыши и пики, прикурив запалы пищалей, войска его двинулись вперед, навстречу своей судьбе.

Битва при Нави решила исход противостояния. Определила наши судьбы на сотни и сотни лет вперед. С того дня стали именовать его Лександром Навским.

Вместе с листопадом, мортиарх ушел в одиночестве, никем не замеченный, будто истончившийся до призрака, но окруженный повсеместно плодами рук своих. За пыльными витражными окнами его пустых палат он мог видеть город, ставший олицетворением его славы, прочными нитями связавший всю его империю.

Но мортиарх не смотрел сквозь пыльные окна. Бродя по спиралям винтовых лестниц, по пустым галереям, шаркая стертыми подошвами змеиных сапог, кутаясь в полысевшую медвежью накидку, он с масляным фонарем проверял запоры на окнах, пересчитывал бутыли и бочонки в кладовых, принимал отчет от начальника караула, поднимался в дворцовую оранжерею, давал указания садовникам, спускался в лабораторию, давал указания алхимикам. Как отголосок тех дней, когда все в империи происходило согласно его воле, за каждым действием был его пригляд и во всем его личное участие. Наравне с простыми работниками, поплевав на ладони, засучив рукава рубахи, валил корабельный лес под Таланом. Налегая плечом, по колено в грязи, вместе с конюхами и конвойными «драконами», толкал застрявшую в распутице карету. Он учил сажать редис и принимать роды, учил мореходов ходить по звездам, а артиллеристов – наводить бомбарды. Не уставая учиться сам, учил нас, за уши вытягивая страну из болот и лесов, на свет, как сказочный адриумский граф Миниганзен вытянул себя из топи за свою косичку с бантом.

Мортиарх вытягивал нас на свет, повсеместно насаждая мрак – официально разрешенным культом Матери-Уравнительницы будто подводя черту под теми работами, что вели его алхимики и чернокнижники. Теми работами, которыми одержим был он сам.

Граурон Искушенный стал его первейшим спутником на этом пути. Ярмарочный знахарь, которого привели к нему в день взятия Мукшина, из царского подземелья, в кандалах. «Я должен увидеть Вестника», бормотал он, безумец, содержавшийся на нижнем ярусе царской Тайной Палаты, предназначенной для «помутненных» и политических преступников. Повезло, что попался на глаза князь-кесарю. Тот знал о страсти мортиарха к разнообразным колдунам, и не мог не воспользоваться случаем и не принести ему дар. Хотел отвлечь мортиарха в поистине черный для него день.

Граурон был похож на восставшего из могилы мертвеца – в лохмотьях и кандалах, с голым серым черепом, серой морщинистой кожей. С черными, вовсе белков лишенными глазами, длинными черными ногтями и черными зубами. «Я знаю, как подчинить смерть», сказал он мортиарху, «Ожидание мое затянулось, но час пробил. Лишь тебе, Вестник, я открою свою тайну».

Они взяли Мукшин, столицу царства. Мортиарх, слушая речи Граурона, сидел на царском престоле, с саблей на коленях, водя рукой по вытертому до блеска подлокотнику. Только что невозмутимый Ясудер принес ему весть: «царевна Злата, о судьбе которой вы спрашивали, увидев через окно наших воинов, въезжающих во двор отеческого Окраинного дворца, приняла яд».

Безумие нашло на него, и он личным приказом велел воинам то, за что карал прежде – грабить и жечь, насильничать и убивать в захваченной царской столице. У каждого из них был зуб на прежнюю власть, и они бросились на торговые ряды и боярские и купеческие палаты, коих в Мукшине было не счесть. К небу вскинулись истошные женские крики и языки пламени. Мортиарх сидел посреди ада, в самом центре его, в престольном зале царского дворца. На высоком троне, вырезанном из драгоценного бел-древа в виде обвивших друг друга шеями ладийских лебедей. С саблей на коленях, он молча смотрел перед собой, не слушая курьеров, прискакавших с донесениями о бесчинствах, не слушая военачальников, пытавшихся образумить. Сомкнув тонкие губы, молчал и поглаживал по стертому до блеска подлокотнику – крутому изгибу лебединого крыла. Бело-голубое ладийское знамя, с царским лебедем, верным и милосердным, успели уже сорвать, бросив перед ступенями зала, каждого входящего приглашая вытирать об него сапоги, а вместо него вывесили мортиархов черный стяг – с расправившим крылья серебряным соколом, беспощадным и гордым.

Он слушал чародея и знахаря Граурона, обвиненного в черном колдовстве, казнь которого отложена была престольным наместником Светозаром, чья голова ныне была вздета на пику над северными мукшинскими вратами, только из-за того, что к столице подступили мятежники. Слушал его и вспоминал, как впервые увидел царевну Злату, еще до всех своих блистательных завоеваний, до всех своих позорных падений.

Звали его тогда просто Ксаня. Мальчишка тринадцати лет, он брел через базарную площадь, неся завернутую в холстину доску в лавку купцу Аюбиму, старому отцовскому сослуживцу, для которого он малевал вывески. Послышались крики тиунов, щелканье кнутов и лихой посвист – через толпу двигался возок царевны, сопровождаемый стражей в синих кафтанах с золотыми позументами и в ярко-алых шароварах. Народ поспешно сдергивал шапки, сгибался в поклонах, а он стоял – высокий, нескладный и прямой, как палка, смотрел на украшенный золотым лебедем царевнин возок, несущийся среди согнувшихся цветных спин. Пока не ожгло его по локтю кнутом одного из конвойных, и тогда он тоже содрал шапку и согнулся пополам. Но то, что хотел увидеть – он уже увидел. В окошке на миг промелькнуло – тонкое нарумяненное лицо, золотые косы, алые губки. Тонкие пальчики придерживали золоченую шторку, и любопытно глянули широко распахнутые голубые глаза в тени пушистых ресниц.

Разорванный кнутом рукав не давал забыть о той встрече до самой ночи. А когда пришла ночь, Ксаня все ворочался с бока набок, никак не засыпая, и все пытался понять, что ему мешает. Когда понял – успокоился. Закрыл глаза и провалился в сон. И во сне видел тонкие белые пальцы, с длинными ногтями, выкрашенными густо-винным цветом, что придерживали золотую шторку. Во сне уже понимал – теперь не будет ему другой жизни, кроме как добиться ласкового прикосновения этих пальцев, радости сплести их со свои пальцами, счастья держать их в своей руке, перепачканной краской. Рано или поздно, любой ценой.

Граурон сказал ему, сидящему теперь на мукшинском престоле, с сомкнутыми губами и застывшим взглядом: «я знаю, что тревожит вас, мой Господин, и я знаю, что надо делать»

Все были против, никто из его свиты не доверял этому безумцу с маслянисто-черными, нечеловеческими глазами. Но никто не осмелился спорить, он уже тогда был – мортиарх, хотя никто из них тогда не мог предположить, что появится когда-нибудь в Ладии такой титул. Но всю ту власть, что будет заложена в этот титул, вся его свита ощущала уже тогда.

Запершись в верхних хоромах царского Окраинного дворца, двое суток Граурон колдовал над телом царевны, запретив входить всем, включая самого Лександра, изредка давая через приоткрытую дверь поручения приставленным к нему людям. Они выполняли беспрекословно все, чтобы он не приказал. Принести ли истопленного оленьего сала или кофейных зерен, или живого черного петуха, или грубую нитку, иглу и масляную лампу. Грабежи и погромы в городе к тому времени сами собой сошли на нет. Нечего было больше грабить, некого было больше громить. Лишь воронье, радостно галдя и переговариваясь, хлопая крылами, пировало теперь на исходящих дымом развалинах столицы, которую велеречивые вистирские пииты называли «искристой жемчужиной средь мрачных северных болот».

Когда же истекли вторые сутки, Лександр, так и не сомкнувший глаз, не желая больше ждать, сопровождаемый следующим за ним как тень Ясудером, вошел в верхние покои – он увидел царевну. Он понял, что Граурон выполнил обещанное и, значит, заслужил обещанную ему в обмен жизнь. Но он понял также, почему по приказанию покойного Светозара ярмарочный знахарь с черными глазами без белков дожидался казни на нижних ярусах подземелья Тайной Палаты, среди безумных убийц и преступников, угрожавших царскому венцу.

Царевна стояла посреди комнаты, облаченная в белую ночную рубаху, через тонкую ткань просвечивало стройное девичье тело. Лександр вглядывался в ее тонкое лицо в алых завитках ритуального рисунка, выведенных пальцем Граурона кровью черного петуха. Смотрел на ее ярко-золотые тяжелые косы, падавшие на грудь, остриями напряженных сосков натягивавших ткань рубашки. На синие губы, тонкой строчкой прошитые ниткой. В широко распахнутые глаза ее – голубые, как сапфиры чистейшей воды, в тени пушистых ресниц, без единого проблеска мысли и чувства. Она была неподвижна и холодна и лишь тонкие иссиня-бледные пальчики, на которых проступала каждая тончайшая жилка, потянулись к нему, поманили приветственным жестом.

Он велел отправить ее за край света, в таежную гриболюдскую обитель, в закрытой повозке, под присмотром трех верных людей. Поспешил вычеркнуть из своей памяти, но то преображение, свидетелем которого он стал, отныне вошло в жизнь Ладин. Стало неотъемлемой частью ее на годы и годы вперед. Граурон возвысился до второго лица в стране, в обход прочих ревнивцев и льстецов, в обход самых преданных – неистового Ратислава и блистательного Большакова, осыпанный почестями и доверием, набирая с каждым годом все больше людей, которых обучал сам, а после – уже им доверял обучать новых.

Они сумели победить смерть. Преодоление смерти они поставили на поток. Зашелестели страницы запрещенных трактатов, заварились котлы с водой мертвой и водой живой, и потянулись от них вереницы преобразованных, новых людей, не живых, но и не мертвых.

На следующий день после воскрешения царевны он выступил перед перепуганным, чудом уцелевшими жителями Мукшина, которых воины согнали на площадь перед дворцом: «Я верну вам всех, кто погиб в эти дни, если вы обязуетесь отныне доверять мне всецело, присягнете мне, как единственному вашему правителю и охранителю».

Они присягнули ему. Стараниями Граурона никто из тех, кто погиб в дни разграбления Мукшина, не упокоился в земле на съедение червям, по карнипольской традиции. Никто не был сожжен на костре вместе с фигурками духов-хранителей и запасом еды, как заведено было в Ладин издревле. Черной магией, тайной забытой техникой – все они вернулись к своим родным. Переменившиеся, совершенно иные, чем те, что были прежде – но вернулись.

Мортиарх и до, и после тех событий, всегда держал свое слово.

Из-за тайной страсти своей ввязавшийся в одну войну и развязавший другую, еще более страшную, он сумел, в конце концов, дотянуться до своей мечты. И вынужден был отвернуться от нее, предать ее забвению.

С тех пор и до самого пришествия листопада, страсть посещала его лишь дважды.

Окончились страшные дни Вторжения, на западе именовавшегося Очистительным Походом, когда соединенные силы Священной Адриумской Империи, Фарлецийского королевства и Торнхаймского Альянса перешли через наши границы. Желали покончить с «царствием воплощенной Тьмы, самая суть которого оскорбляет своим присутствием на нашей земле всех честных людей, в чьем сердце остались еще малейшие крупицы света», как вещал, благословляя поход, адриумский Пасынок.

Наступление их захлебнулось у самых стен столицы, перенесенной в Яргород на Нави. Велик был вклад многочисленного племени славояр, прежде не принимавшего участия в исторических событиях, и почитавшегося в Ладии вовсе дикарями. Пропустив через свои земли армию вторжения, рассеявшись по лесам, они устроили Пасынковым «очистителям» такую малую войну, что вражеские полководцы поневоле задумались о переговорах. Когда в дело вступили еще и извечные ладийские союзники – распутица и мороз, стало понятно, что речь идет уже не о переговорах, а лишь о сдаче на милость победителей.

В благодарность славоярам, мортиарх отправился с долгосрочным визитом к диким подданным, про которых говорили, что все они сплошь заросли бурым волосом и по лесам бегают голышом, хватая редкую дичь острыми зубами. Ему сразу бросилась в глаза эта хрупкая девочка, едва вошедшая в возраст, дочка Громоеда из рода Зверил, одного из старейших в Ладии, могущего поспорить в знатности с самими Рарогами. Чистая лицом, почитавшаяся дурнушкой среди сородичей, у которых буйство волос на лбу и щеках было равнозначно обилию пудры и умелой расстановке мушек при фарлецийском дворе, она с первого взгляда покорила почитавшееся мертвым сердце мортиарха. Владыка Тенебрий венчал их во вновь отстроенном Яргородском Всехсвятском соборе, из-за обильного украшения фасада в духе обновленной, смерть покорившей Ладии, получившем в народе прозвание «Костяной».

Недолгое счастье, выпавшее им, осталось на его памяти краткими эпизодами, позднее размытыми, совершенно потускневшими за хороводом впечатлений его невозможно длинной жизни. Как он сам расчесывал ее длинную, ниже колен, каштановую косу, как всякий раз жадно ловил посылаемый снизу вверх взгляд ее доверчивых серых глаз, а морозными ночами, в плену меховых одеял, утыкаясь в ее терпко пахнущую подмышку с завитками мягких волос, спасался от извечного своего одиночества. Наследник их, который должен был, по пророчествам славояр, соединить в себе звериную удаль предков матери и сияющее величие отца, погиб при родах. Несколькими днями после скончалась от лихорадки и его мать.

Следующей и последней его страстью, много лет спустя, стала Вермилия Козалевски, пшетская маркитантка и вдова гусарского трубача, взятая в качестве трофея в Рюгге и успевшая побывать в кухарках у князь-кесаря Большакова. Поэт в душе, любитель поесть и выпить, горлопан в завитом парике и кружевах, с золоченой саблей, тот посвятил ей нежно-похабное стихотворение «девочка-коза, зеленючие глаза».

Узнав о страсти мортиарха, князь без возражений уступил свою кухарку другу и повелителю. Только вдохновенное стихотворение его очень быстро превратилось в народную песню. Ее распевали пьяными голосами в кабаках и на ночных улицах. Распевали с лихим посвистом, ужимками ложечников и барабанным боем, выдвигаясь к чужим границам с пищалями на плече. Распевали, прячась в лопухах и бренча по гуслям под окнами волоокой зазнобы, ловко уворачиваясь от помоев, что выплескивает из ведра, внезапно распахнув ставни, ее строгая матушка.

С песней мортиарх ничего не мог поделать. «Ты можешь убить каждого из этих певунов», сказала ему Вермилия, «но по силами ли тебе убить песню? Пусть веселятся, что это изменит?» Она была прирожденным политиком, не в пример своему легендарному мужу. Еще у нее было чувство юмора. На личном своем гербе, украшавшем дверцы возка, посуду и кафтаны прислуги, велела увековечить и образ непоседливой девочки-козы, и образ «меча возмездия» из финала песни – крапивную ветвь.

Говорили, что узнав об этом, князь-кесарь Большаков велел подать водки, сказав «хороня мою кухарку, ныне чествую мою повелительницу», стал пить. Пил целую неделю или две, до того как присутствие его не понадобилось срочно на Совете Архиличей, и ему не пришлось рано поутру приводить себя в порядок, купаясь в проруби и обтираясь снегом.

Вермилия Благословенная, покорившая черное сердце мортиарха, очаровавшая весь его двор, всех его вассалов и наместников, всех заграничных посланников и владык, что имели удовольствие беседовать с ней, включая даже джаферского визиря, даром, что тот был евнухом. Вошедшая с тяжелой руки мортиарха в наши жизни, став нашей правительницей. Как и он сам – вездесущая и неотъемлемая от этой страны и этого города, ныне засыпаемого листопадом. Мортиарх пережил даже ее, Благословенную государыню, сопровождавшую его во всех поздних походах, подарившую ему двух мальчиков, хохотунов и непосед, ничем не похожих на своего мрачного отца, и, как показало время, совершенно неспособных к правлению.

Он пережил все три своих страсти и всех тех уличных девок, трактирных потаскушек и походных шлюх, что охотно отдавались ему за звонкую монету, а он равнодушно брал их, будто выполняя давным-давно заученный ритуал, не сбрасывая с плеч своей медвежьей накидки, не снимая с ног своих змеиных сапог с серебряными носами-черепами. Он пережил всех своих сподвижников, кроме старца Большакова, первым из вельмож осмелившегося пройти через то Превращение, что некогда продемонстрировал им Граурон.

Он пережил всех своих врагов – от вистирского кесаря до адримуского Пасынка, но даже он – наш Бессмертный и Вечный, наш мортиарх, хотя в это невозможно было поверить, оказался не вечен.

Мортиарх ушел, а за распахнутыми витражными окнами его громадного и чудовищного, пестрого и безвкусного терема-дворца, дышал и жил его город, сердце его империи. Горожане не оплакивали его, потому что давно смирились с его кажущимся бессмертием. Потому что давным-давно позабыли о его существовании. Как и его величественные хоромы, ставшие прижизненным памятником-склепом, он, сперва так пугавший и восхищавший своими ужасающими нечеловеческими пропорциями, своим темным величием, своей неуместностью в мире живых, сроднился с нашим зрением. Стал неотъемлемым, незаменимым и… незаметным. Как рука или нога, ухо или нос, как всякая часть тебя, что считаешь неотъемлемой, истинную важность ее присутствия в твоей жизни начинаешь замечать – лишь потеряв.

Потеряв его, мы поняли, как необходим он нам был. Пугало ушедшей эпохи, страшный старик, слепленный будто не из плоти и крови, а из пепла, железа и льда. Бессмертная мумия, чьим истинным знаменем был вовсе не серебристый сокол на черном поле, но страшный лик Матери-Уравнительницы, девы- с-косой, что в Величальные Дни примеряют на себя пригожие девицы – черные провалы глаз, перевернутое сердечко носа, оскал голых зубов. Влюбленный в смерть, мортиарх и нас приучил любить ее, сроднил с мыслями о ней. Избавив навсегда, от рождения и до встречи с Ней – от сомнений и страха.

Листопад стал вестником его ухода. На смену ушедшему мортиарху в Яргород входила осень – в шорохе сухих листьев цвета багрянца, фуксии и золота, в мрачно-торжественном вдовьем уборе. Единственная плакальщица по ушедшему – заморосила по улицам и крышам, зубцам стен и флюгерам башен скучным серым дождем.

Софья Ролдугина

Чашка кофе, Белый Лис

О невезении Летиция да Манча знала всё.

Если у вас, предположим, важная ассамблея на носу, а с вечера отключают душ ровно в тот момент, когда вы намылили голову – это лёгкая степень неудачливости. Даже если в доме ни капли воды, можно заказать срочную доставку канистры с минералкой – и вуаля, проблема решена.

Средняя степень означает, что назавтра вы проспите, а не высушенные с вечера волосы будут виться мелким бесом. Главное – не запаниковать. Обязательно перекусите перед дорогой, наденьте лучший деловой костюм – разумеется, мятый, хотя вы только вчера забрали его из прачечной – и очки для строгого вида. Прекрасно! Теперь случайный прохожий даже не заподозрит, что перед ним ходячая проблема.

Полагаете, это всё? Как бы не так!

Высшая степень невезучести гарантирует, что по дороге вы соберёте ещё целый букет неприятностей. Стая голубей обгадит сумку, тонкий каблук намертво застрянет в канализационной решётке, а пока вы будете вытаскивать его, в вас врежется на роликах разносчик пиццы.

Спокойствие!

Сумку можно отчистить форменной бейсболкой, отломанный каблук помянуть грязной бранью на трёх языках, испуганного разносчика поднять, успокоить и всучить ему свою визитку – на всякий случай. Затем вызвать такси… конечно, на полпути оно встанет в пробку, но вообще-то ассамблея уже началась, так что расслабьтесь: опаздывать – так с размахом. Пока машина ползёт через город, воспользуйтесь паузой и расчешитесь. Ситуацию это не исправит, но поможет расслабиться.

Неудача обломает зубы о ваш неистощимый оптимизм и рванёт к стоматологу – ловите момент! Путь к ассамблее расчищен!..

…если только вы не Летиция да Манча, мастер Складных Речей второго ранга.

– Сожалею, – в четвёртый раз повторила высокая суховатая распорядительница, между прочим, совершенно равнодушно. – Аккредитация выдана на имя Лисиции ду Ранча. Ничего не могу поделать…

Летиция выдохнула, считая про себя до пяти.

«Что ж, не в первый раз».

И широко улыбнулась.

– Видите ли, госпожа… – она скосила взгляд на бейдж – … госпожа Веста, здесь явно вкралась опечатка.

– Целых четыре опечатки? – вежливо осведомилась распорядительница.

В голосе у неё проскользнули иронические нотки.

«Вот и хорошо – значит, броню официоза я уже пробила. Есть с чем работать».

– Четыре опечатки, да. Но остальные данные совпадают – год рождения, номер свидетельства, телефон. Пожалуйста, проверьте! Вы очень-очень выручите меня.

Летиция подмигнула, прекрасно сознавая, как жалко выглядит в этот момент – маленькая, кудрявая, в съехавших очках, в мятом сером костюме и с разбитой коленкой…

Распорядительница вздохнула и зарылась в папку с документами.

– Тяжёлое утро, госпожа да Манча?

– Надеюсь с вашей помощью немножко его исправить, госпожа Веста. Вы моя последняя надежда.

Накрашенные оранжевой помадой губы дрогнули – тень симпатии, след улыбки.

– Поглядим…

«Получилось!»

Что Летиция умела и любила делать, так это толкать проникновенные речи в правильный момент. В том, в конце концов, и заключалась её работа.

Пока распорядительница листала бумаги, она говорила.

О дурацких совпадениях, которых, честно признаться, многовато для одного утра; о том, что вообще- то в жизни и не такое бывает; о самых смешных заказах; о том, как важна эта ассамблея и как трудно сюда попасть… Тембр, выбор правильных слов, расстановка пауз – в такие моменты Летиция чувствовала себя немного волшебницей, буквально из ничего создавая благоприятный, дружеский фон. Вскоре уже госпожа Веста кивала ей, как старой знакомой, и наконец прошептала заговорщически, протягивая свежеотпечатанный бейдж:

– Проходите, госпожа да Манча. Действительно, досадная ошибка получилась. Я поменяла ваш номер с одиннадцатого на сто второй, будете выступать с презентацией в финале.

– Замечательно! Большое спасибо, – горячо поблагодарила её Летиция. – На самом деле, это даже неплохо: ведь лучше всего запоминаются первые выступления и финальные. Можно сказать, что мне повезло.

Пожав распорядительнице руку, она, слегка прихрамывая, пересекла огромный гулкий холл, похожий на морскую раковину изнутри, и остановилась перед лифтами. Ноги болели: купленные наспех «лодочки» оказались маловаты. Кнопка вызова долго мигала красным, точно предупреждая, что лучше бы положиться на лестницу, затем позеленела, и перламутровые створки разомкнулись. В кабину Летиция вошла вместе грузным мужчиной в чёрном костюме и, вдохнув резкий аромат одеколона, едва не закашлялась.

«Только бы не застрять», – проскочила мысль.

Оставалась надежда, что удача незнакомого попутчика окажется сильнее родного невезения. Но тщетно.

Лифт встал аккурат между семнадцатым и восемнадцатым этажом. Лампы сперва погасли, но затем быстро включились аварийные; в мертвенном синем свете мужчина стал напоминать сущего упыря.

– Это ужасно, – сдавленным голосом произнёс он. – У меня к-к-к… клаустрофобия.

«Один из худших вариантов», – подумала Летиция и усилием воли выдавила из себя обворожительную рекламную улыбку:

– Тогда считайте, что вам повезло. Ведь вы застряли с человеком, который может отвлекать вас хоть целую вечность!

– Три часа, Бэтс! – Летиция протяжно вздохнула и тронула трубочку. – Мы застряли там на три часа! Я даже немного охрипла, кажется.

Бариста – высокий, слегка сутулый рыжий парень с кучей металлических колечек в ухе – только фыркнул и подвинул к ней блюдце с нарезанным кексом.

– Не преувеличивай, Летти. День как день. А ассамблею всё равно прервали из-за пожарной тревоги.

– Знал бы ты, сколько в прошлый раз я набрала там заказчиков… Она могла бы кормить меня целый год.

– Видимо, не судьба, – развёл руками Бэтс. Это не было его настоящим именем, но так его звали все, включая жену, соседей и даже арендодателя. Летиция смутно припоминала, что прозвище вроде как пошло от фамилии, но назвать её не сумела бы даже под страхом повешения. – Ну, если дело совсем плохо, можешь порыдать на моём мужественном плече.

– Ага, и Мина прикопает меня на заднем дворе, – хмыкнула она. – И будет совершенно права, кстати.

– Долг баристы – флиртовать с клиентками, – гордо возразил Бэтс, поправляя на лбу повязку с таким видом, с каким принц мог бы касаться венца на челе. Но потом не выдержал и опасливо оглядел зал, слегка вжимая голову в плечи: Мина славилась способностью появляться неожиданно и совершенно бесшумно. – А если серьёзно, то как ты?

У Летиции вырвался вздох:

– Средне. Нет, это был провал на девяносто девять процентов, но я сумела пристроить сегодня целых три своих карточки, и одна уже себя отыграла. Тот парень, ну, разносчик, спросил, напишу ли я поздравительную речь для свидетеля на свадьбе к следующим выходным.

Бэтс скосил тёмный глаз – один, а второй прикрыл по-кошачьи.

– И как, возьмёшься?

– Почему нет, – Летиция пожала плечами. – Люблю свадьбы… Они смешные. И времени уходит не так чтобы много: переводишь со среднечеловеческого на выспренно-литературный пару комплиментов и добрых пожеланий, ностальгически вспоминаешь о прошлом, вворачиваешь две-три шутки – и готово. А ещё слушай, Бэтс, мне же потом присылают такие смешные фотки! – оживилась она, вспомнив последние заказы. – Жених рыдает, невеста уткнулась в плечо свекрови, у клиента лицо одухотворённое-одухотворённое! Погоди, сейчас покажу.

Она полезла в сумку за планшетом, но выронила его; Бэтс с нечеловеческой ловкостью перегнулся через стойку и поймал устройство в последний момент.

– Держи, – вручил он планшет Летиции. – Честное слово, я бы свихнулся, если бы мне так же не везло. Сколько у тебя уже это творится? Четыре года?

– Почти пять, можно сказать, юбилей… – Привычная улыбка вышла на сей раз не рекламной, а кривоватой. Летиция заметила своё грустное отражение в полированной стойке и скорчила ему рожу. – Ну и ладно. Переживу, я привыкла. Надо только всё время держать в голове, что события обязательно пойдут по самому паршивому сценарию и готовиться именно к нему. А там… людей всегда можно уговорить, ноги и руки пока целы, голова работает, заказов хватает – на что жаловаться?

– Оптимистка, – хмыкнул Бэтс. – Это не тебе «заказов хватает», это ты их хватаешь везде, где только можно… Кстати, с тебя новый девиз для вывески – и можешь взять ещё один десерт за счёт заведения.

– Да без проблем. «Рыба ищет, где глубже, а человек – где кофе»… Или нет, заумно, давай так: «Любовь за деньги не купишь» – крупно, зачёркнуто, ниже, со сноской – «А капучино с собой – за полцены» и мечтательная рожица. И сердечки, побольше сердечек.

Бариста задумчиво поскрёб щетину на подбородке, потом показал большой палец.

– Скину Мине, пусть рисует. – Дверной колокольчик звякнул. – О, посетитель, я отойду, Летти. Дообрый вечер, чем согреетесь сегодня? У нас новый латте с кленовым сиропом…

Бэтс когда-то закончил Высшую Школу по той же специальности, что и Летиция – «мастерство складных речей», однако немного не дотянул на выпускных по баллам и устроился в ближайшее кафе, буквально на полгода, как он считал, до следующих экзаменов. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, к тому же работа баристы ему удивительно подходила: умение поддержать разговор на любую тему, от обмена фривольными комплиментами до сетований на стерву-судьбу, проникновенный взгляд тёмных глаз, ловкие руки, которые справлялись с любым кофейным аппаратом, безупречное чувство меры. Дурацкие форменные фартуки до колена – и те ему шли необыкновенно. Он задержался за стойкой сперва на год, затем ещё на несколько месяцев, сделал неплохую карьеру и женился. А потом, неожиданно для самого себя, продал квартиру на окраине Сити и выкупил кофейню – и понял, что теперь-то ему из-за стойки никуда не деться.

Ко всеобщему, впрочем, удовольствию.

Сперва Летиция заходила сюда лишь затем, чтобы поддержать приятеля, но постепенно пристрастилась к еженедельным визитам. К мягкому рассеянному свету розовых, оранжевых, жёлтых и аквариумно-зеленоватых ламп, не разгонявших полумрак, но робко проглядывающих сквозь него, к запаху немудрёной выпечки и экзотических специй, к замысловатым рисункам на пенке от капучино. Здесь было спокойно. И даже когда началась полоса невезения, и в самые мерзкие дни все неприятности оставались за порогом, словно не могли пройти под частой гребёнкой с глиняными колокольчиками, на удачу подвешенными над дверью.

«Бес с ней, с ассамблеей, – лениво проползла мысль. Бэтс, облокотившись на стойку, интимно приглушённым голосом расписывал паре измождённых женщин достоинства латте на кокосовом молоке. Судя по круглым значкам, гостьи были репортёршами, а интересная синева под глазами говорила о том, что дамы завернули в кофейню аккурат после сдачи номера. – Зато меня ждёт долгий приятный вечер в компании друга».

И тут, подгадав момент, телефон тренькнул – пришло сообщение.

– Готова спорить, что ничего хорошего, – пробормотала Летиция, вглядываясь в экран. И повысила голос: – Бэтс, с фотками облом, мне пора бежать. Мой заказ пришёл в книжный на улице Тюльпанов, если потороплюсь – успею забрать.

– Удачи, Летти, – серьёзно откликнулся он.

Кажется, Бэтс был единственным, в чьих устах эта фраза не звучала издевательски. И – имела определённый вес.

Летиция действительно успела – влетела в книжный за пять минут до закрытия. Выцветший от бумажной пыли хозяин выдал ей увесистый свёрток, перетянутый ярко-синей бечевой.

– Э-э… тяжеловато для упаковки бумаги и янтарного набора для письма.

Хозяин посмотрел исподлобья, сдвигая очки к кончику носа; седоватые бакенбарды затрепетали от возмущения.

– Я помню о том, что у вас есть определённые трудности, госпожа да Манча, – сухо произнёс он. – Но я ни разу за пятьдесят лет не ошибся с заказом. Хотя магазин закрывается, вы, разумеется, можете проверить содержимое посылки…

– Нет-нет, всё в порядке, – поспешила отказаться Летиция. Хозяин магазина пусть и был со странностями, однако частенько подкидывал ей богатых заказчиков, и его добрым отношением она дорожила. – Спасибо!

«И даже если посылки и перепутали, я всегда могу вернуться и поменять заказ», – успокоила она себя мысленно.

Небо тем временем заволокло; неоновые городские огни увязали в низких тучах, и казалось, что верхние этажи высоток обволокло светящейся ватой. Издали погромыхивало, и ветер доносил запах прибитой пыли и сырого асфальта. Дворничиха в кислотно-зелёной робе курила трубку, присев на бордюр, и дым стелился над тротуаром.

– Вот польёт, ей-ей, польёт, – пробормотала она.

Эти слова так и засели в голове. «Польёт, польёт», – дразнились автомобили, толкающиеся в пробке на мосту; «Поль-о-о-от!» – истерически вопили коты в подворотнях. Летиция не рискнула вызвать такси, потому что оно бы наверняка застряло на полпути, и три квартала прошла пешком, опасливо поглядывая на небо. Дождь застигнул её в парке, уже перед самым домом – накатил шелестящим потоком, не щадя выходного костюма. Зонтик, разумеется, заело, и на крыльцо она влетела промокшей вплоть до кружевных лент на чулках и продрогшей до костей. В лифт даже соваться не стала – механик бы не простил четвёртого вызова за неделю – и, пока поднялась на двадцать пятый этаж, уже почти согрелась. Тяжеленная посылка в скользкой восковой бумаге валилась из рук. Летиция сунула магнитную карту в прорезь – и замерла, не услышав привычного писка.

«Неужели сломалась?»

Но уже в следующую секунду дверь распахнулась. На пороге стояла домработница, Дора Моретти, немногословная смуглая женщина высокого роста; владельцу дома она приходилась троюродной сестрой и поэтому сумела заключить контракты на уборку и готовку с доброй половиной жильцов. Летиция всегда робела при встрече с ней: приказывать своей ровеснице, разговаривать с которой приходилось изрядно задрав голову, было неловко.

Впрочем, кухарничала домработница выше всяких похвал, и это искупало любые трудности в общении.

– Задержалась с уборкой, – хмуро пояснила она вместо приветствия. – В синей кастрюле – острый томатный суп, в сотейнике – рагу с кроликом, на завтрак оладьи гречневые, кекс черничный. Два дня беру выходных. Чек под книжкой. Приду в четверг.

– Большое спасибо, госпожа Моретти, – откликнулась Летиция, чувствуя себя виноватой за то, что пройдётся по начищенному паркету в грязных туфлях, и с мокрого костюма натекут целые реки…

Дора засопела, уставившись на заляпанные «лодочки» – точно мысли читала.

– Пожелания? – так же неласково спросила она. – Рыба, птица? Овощи?

С рукавов капало, и на полу образовались уже маленькие лужицы. Взгляд домработницы потемнел. Летиция ужасно растерялась и не сразу даже поняла, что от неё требуют меню на следующую неделю.

– Надо устроить разгрузочный день, пусть будут овощи, – пролепетала она, прижимая к груди свёрток из книжного. – И нет-нет, госпожа Моретти, не утруждайтесь, ваши часы на сегодня закончились, я сама за собой притру и костюм в чистку отправлю.

Дора покусала нижнюю губу, покачала головой. Потом сурово сдвинула брови – наставила палец, как дуло револьвера.

– Идите и переоденьтесь в сухое, госпожа да Манча. Костюм положите в пакет. Ну?

Летиция пискнула жалко, как мышь, и просочилась в квартиру. Поскользнулась, едва не упала – домработница вовремя подставила руку и не позволила упасть – и почти панически забилась в спальню. Возилась вроде бы недолго и даже коленом стукнулась о тумбочку всего один раз, но когда вышла в мягкой флисовой пижаме и с собранными волосами, то Дора успела не только заново прибраться в прихожей, но и сварить какао.

– Грейтесь, – недовольно бросила домработница, натягивая своё по-вороньему чёрное пальто. – Не болейте.

Хлопнула дверь.

Полка для шляп с надрывным скрежетом покосилась и повисла на одном шурупе. Котелки, федоры и шейные платки разноцветной волной спланировали на паркет, натёртый до блеска. Летиция выдохнула, зябко обнимая себя руками.

«Завтра, – пообещала она себе. – Мастера я вызову завтра, а сегодня просто отдохну».

Шляпы и шарфики обрели временное пристанище на крышке сундука в холле. Отключённый мобильный телефон отправился в ящик стола – опыт показывал, что чем меньше средств связи остаётся поблизости, тем меньше вероятность, что к ночи заявится кто-нибудь с кучей претензий и проблем. Горячая ванна с пышной шапкой пены, пиала пряного супа, серия «Детективов Нового Вавилона» по кабельному – и Летиция почувствовала себя нормальным человеком.

– И почему у меня такое чувство, словно я о чём-то забыла, – пробормотала она, потягивая глинтвейн. Покосилась экран, где бравая миниатюрная блондинка в полицейской форме гонялась за звероподобным маньяком, потом на пустеющую кружку… – За орешками, что ли, ещё сходить?

На кухне свет не горел. И на фоне перемигивающихся городских огней отчётливо было видно большой, тёмный и совершенно посторонний предмет, примостившийся на подоконнике.

– Заказ! – ахнула Летиция. – Заказ из книжного, вот бес, совершенно вылетело из головы!

Под одним слоем упаковки, обычной бечевой и вощёной бумагой, прятался другой – обёртка, напоминающая нечто среднее между папирусом и тканью, желтоватая, старинная, опутанная шелковистым красным шнуром. Шнур приклеивали сургучные печати со сложным рисунком – иероглифы, скрещённые факелы, колючие лозы…

Сердце сжалось.

«Что-то не похоже на письменный прибор».

Одна из печатей почти раскрошилась. Это позволило распутать обёртку, не повреждая остальные; внутри обнаружился футляр из тиснёной кожи, примерно локоть на локоть величиной. В футляре покоилась книга, обтянутая нетканым материалом сродни замше тонкой выделки или хорошей синтетике. По обложке, между углами из чернёного металла, крест-накрест протянулись цепочки сложного плетения.

– Так и знала, – вздохнула Летиция. – Вместо перьевых ручек и состаренной бумаги мне подсунули какой-то антиквариат.

Немного поколебавшись, она всё-таки открыла фолиант и немного полистала его, но толком так ничего и не поняла. Записи велись в три столбца, теми же незнакомыми значками, которые не распознавал даже универсальный переводчик на планшете; некоторые страницы вообще пустовали, на других неведомый художник изобразил целые сцены – люди в странных одеждах, чудовища, травы и цветы. Особенно привлекала внимание одна иллюстрация – стилизованная лисья морда, окольцованная цепочкой неизвестных символов. Сама страница была толще других и казалась на ощупь шершавой, словно изнутри проступали тоненькие-тоненькие иголочки. Летиция зачарованно провела пальцами по странице, прикрыла глаза; чудилось, что микроскопические точки складываются в некий дополнительный, не видный простому человеку текст, нечто вроде шрифта для слепых, и…

– Ой!

Она отдёрнула руку от книги – безымянный палец кровоточил, причём не так, как бывает, когда порежешься о бумагу, а точно от наждачки. Прямо поперёк лисьей морды багровел мазок, выцветая с каждым мгновением.

Летиции стало жутко.

– Так, – произнесла она вслух, чтоб отделаться от ужасного чувства, что вокруг разворачивается действие паранормального триллера. – Хватит с меня невезучести, пожалуй. Прости, антиквариат, ты зашибись какой интересный, но завтра вернёшься обратно в книжную лавку.

Летиция захлопнула книгу, сунула в коробку и даже завернула в папирус, но от мурашек по телу это не избавило. Казалось, что лисьи сощуренные глаза пялятся и сквозь упаковку. От двух стаканов глинтвейна полегчало, но накатила такая сонливость, что едва-едва получилось доползти до кровати и свить более-менее приличное гнездо из одеял. Но антиквариат достал и там. К привычным уже кошмарам вроде аварий, сломанных рук и срочных заказов от мафии добавились дивные видения о демонических зверях, окутанных синим пламенем.

Посреди ночи Летиции примерещилось, что она очнулась нос к носу с огромным белым лисом, из пасти у которого вырывался огонь; девять хвостов скользили по стенам, заполняя всю комнату.

– Не ешь меня, господин лис, я тебе пригожусь, – жалобным голосом попросила Летиция сквозь сон.

И, подумав, что для полноценной переубеждающей речи этого маловато – приподнялась и звонко чмокнула чудовище в нос. Оно то ли расфыркалось, то ли раскашлялось, а потом послышался тихий шёпот:

– Тики-шики, тики-шики, злые духи – вон! – и чьи-то сильные пальцы во мраке отвесили ей щелчок по лбу.

Летиция отключилась мгновенно. И до самого утра впервые за пять лет ей снились только хорошие сны.

Долгие годы тотального невезения приучили не планировать никаких дел на следующий день после важного или сложного мероприятия. Во-первых, бег с препятствиями двое суток без остановок – это уже немного слишком, во-вторых, готовься не готовься – всё равно ничего толком не получится. Тем не менее, подчиняясь общему закону подлости, будильник, по рабочим дням хранивший торжественное молчание, разражался противной трелью в каждый импровизированный выходной. И обычно – на рассвете.

Но это утро началось не с металлического трезвона, а с куда более загадочных звуков: глухого звяканья и размеренных ударов.

– Что за ерунда? – пробормотала Летиция, садясь на кровати. За окном давно уже рассвело; гудели клаксоны, откуда-то доносилась музыка и, кажется, даже стрекотал вертолёт. – Может, Дора?

Зябко кутаясь в одеяло и поджимая зябнущие пальцы на ногах, она поплелась в гостиную. С трудом нащупала увёртливую дверную ручку, шагнула, зевая.

…и едва не заорала.

Одеяло соскользнуло с плеч.

Ночной кошмар никуда не делся – он был тут как тут. Дробил себе тросточкой будильник, словно так и надо, и никуда не торопился. Правда, облик кошмарного сна претерпел некоторые изменения: лисьи хвосты, порождение больного воображения, исчезли, звериная морда – тоже… Посреди комнаты стояло на одной – босой! – ноге существо неопределённого пола, укутанное в целый сноп белых одежд, расшитых синими узорами. Чёрные волосы, по-пижонски длинные и ухоженные, были стянуты голубой лентой на затылке; лицо укрывала объёмная фарфоровая маска, точь-в-точь, как на злополучном рисунке в книге.

– Шики-тики, шики-тики… – шептало существо. Заметив Летицию, оно, не оборачиваясь, пояснило громче: – Вот ведь исполненный лютости механизм! Там точно обитает демон!

Голос оказался низкий, обольстительный и определённо мужской.

– Демон? – жалко пискнула Летиция. Как-то сразу бросилось в глаза, что гость выше её как минимум на полторы головы.

Трость врезалась в покорёженный будильник, окончательно превращая его в горку стеклянно-железного мусора.

– Это место населено множеством зловещих демонов, – любезно пояснил незнакомец. – Воистину ужасное время! Но не бойся, дева, я избавлю тебя от них, и проклятие спадёт.

– Да? – робко уточнила Летиция, соображая, успеет ли она добежать до тревожной кнопки.

– Обязательно, – успокоил её гость. – А потом я тебя съем.

– И-и!

Из горла вырвался какой-то маловразумительный и ужасно беспомощный звук. С абсолютно пустой головой Летиция шмыгнула обратно в спальню, закрылась на щеколду и придвинула к двери комод, смутно припоминая, что прежде во время генеральной уборки силачка Дора не сумела его и с места стронуть. Мобильный телефон остался в гостиной, в ящике стола, отключённый ещё с вечера и совершенно бесполезный. Тревожная кнопка находилась в холле, под полкой для ключей и визиток, вне досягаемости…

«Покричать? Высунуться в окно и постучать чем- нибудь в квартиру этажом ниже? – вертелись в голове мысли, ни одна из которых и приблизительно не выглядела спасительной. Или хотя бы успокаивающей. – Произнести речь против каннибализма? Или вообще за вегетарианство?»

Беспокойно мечась по спальне, Летиция прихватила с тумбочки кухонный топорик и прижала его к груди, точно куклу. И только на четвёртом круге заметила, что кое-какая деталь интерьера определённо лишняя.

Псих в маске неведомым образом миновал закрытую дверь и непринуждённо возлёг на кровати, подперев щёку рукой.

– Печальные времена, – вздохнул он. – Ай-ай, прекрасные девы хранят оружие у изголовья ложа, чтоб уберечь свою невинность… Куда исчезла справедливость этого мира, где сгинуло благочестие?

От обиды за родную эпоху торжества прогресса и гуманизма Летиция на секунду даже забыла, что боится.

– Три поправки, если позволите! – кашлянула она. – Во-первых, это не оружие, я им орехи колю… ну, и лёд для коньяка. Во-вторых, я не дева, в-третьих, современный мир меня более чем устраивает.

Псих от огорчения даже приподнялся.

– Не дева? Такая красивая – и томится в одиночестве, без умелого любовника либо честного мужа? Чем же ты прогневила судьбу?

Профессиональный интерес требовал спросить, почему муж именно «честный», а любовник – «умелый», и нельзя ли как-нибудь совместить их в одном лице. Но тут незнакомцу в маске, видимо, надоело валяться на постели, и он, шелестя одеждами, направился к Летиции – неспешно, плавно, однако неумолимо, прямо как поезд в туннеле.

«Да вот и мне интересно, чем прогневила!» – в панике подумала она, ретируясь в гостиную.

Неподъёмный комод, этот безжалостный айсберг капитальной уборки, опрокинулся, производя адский грохот. С трудом продравшись в щель между дверью и косяком, Летиция рванулась в холл, к тревожной кнопке – и, наверное, добежала б, если бы не запуталась в забытом на полу одеяле. Запнулась, потеряла равновесие…

«Упаду и убьюсь о топорик для льда, – успела она подумать с ошеломляющей чёткостью. – Идиотское завершение идиотской жизни».

– Тики-шики, что ж такое… – вздохнули рядом.

Бум!

Топорик вонзился аккурат в щель между паркетинами.

– Ой!

Летиция улетела прямёхонько в объятия психа. И – застыла инстинктивно. Держать-то её держали – но не удерживали, словно говоря: «Хочешь, так беги, а хочешь – оставайся». Рука была сильной, но определённо человеческой, за исключением разве что слишком длинных ногтей. Пахло от незнакомца деревяшками на снегу, сладкими яблоневыми цветами и совсем немного – гарью; грудная клетка вздымалась спокойно, а сердце билось ровно.

И почему-то казалось, что странному гостю… весело?

Он склонил голову набок. И вдруг – щёлкнул зубами за маской, резко наклоняясь.

– Ам!

Летиция зажмурилась.

Ничего не произошло.

Через минуту примерно она почувствовала себя глупо и рискнула открыть один глаз. Псих на удивление миролюбиво и сосредоточенно тыкал тросточкой в скомканное одеяло на полу.

– Демоны, – пояснил он трагически. – Маленькие, вёрткие и крайне зловредные. Как блохи на волчьей шкуре – легче сжечь вместе с волком, чем переловить по одной.

– Не надо меня жечь.

– Хорошо, не буду, – покладисто согласился он. И – легонько, самыми кончиками когтей провёл ей между лопатками, успокаивая. Прикосновение отозвалось слабостью в ногах и звоном в висках. – Но тогда ответь на два вопроса, о прекрасная дева… то есть не дева. Как твоё имя и откуда у тебя «Книга многих чудес»?

Летиция отступила на два шага назад, инстинктивно скрещивая руки на груди – рубашка от пижамного комплекта теперь казалась слишком тонкой и легкомысленной. Незваный гость наблюдал молча, слегка наклонив голову к плечу, словно давал время прийти в себя. Тёмно-красные узоры на лисьей маске глянцево блестели, ярко выделяясь на фоне матового, точно старая кость, материала.

«А может, это и есть кость…»

Он определённо был психом, в этом даже сомнений не возникало. Но теперь становилось ясно, что со старыми добрыми маньяками из полицейских сериалов, а также с вполне реальными завистниками и сталкерами он ничего общего не имеет.

«Так. Нельзя затягивать паузу, надо говорить. А болтовня – как раз моя специальность».

– Меня зовут Летиция, Летиция да Манча, – представилась она, остро сожалея о том, что не может вручить визитку – это бы придало уверенности. – Если «Книга многих чудес» – такой здоровенный фолиант, тёмно-коричневый, с цепочками крест-накрест, то он ко мне попал по ошибке. Я заказала бумагу и новый письменный прибор… Мне частенько приходится это делать, потому что я пишу речи, выступления, доклады, лекции и всё в таком духе. Материалы обычно заказываю в одном и том же месте, но прежде там ничего не путали…

Гость терпеливо дослушал витиеватое объяснение, больше смахивающее на оправдание, и прижал руку к груди:

– Благородная госпожа занимается искусством сочетания изящных слов? Что ж, тогда прошу простить мою грубость. Ай-ай, какой позор, напугал столь изысканную особу! Позволь мне загладить свою вину, о прекрасная. Давай же продолжим нашу беседу за пиалой хорошего чая, как подобает тем, кто получил достойное воспитание.

Летиция и рада была бы согласиться, но возникло непредвиденное препятствие: чая дома не водилось уже лет семь. Пиал, впрочем, тоже.

– Ладно, – улыбнулась она, решив, что как-нибудь выкрутится. – Выпить так выпить, утончённые беседы так утончённые беседы. Да, чуть не забыла! Я-то представилась, теперь ваша очередь… твоя.

Незнакомец в маске едва слышно фыркнул – так тихо, что звук можно было принять за выдох – а потом медленно повёл рукою в сторону двери в спальню. Многослойный рукав, широкий, как перекинутая через плечо простыня, закрывал кисть почти до самых пальцев и ниспадал едва ли не до колена. Сверху – тёмно-синяя ткань, невесомая, почти прозрачная, под ней – более плотная голубая и, наконец, белая, атласно сияющая… Летиция поймала себя на том, что следит за всеми движениями незваного гостя, как загипнотизированная.

Он плавно перевернул руку ладонью вверх.

Тяжеленный комод в дверях, подчиняясь жесту, вскочил на ножки, подобрал выпавшие ящики и понуро побрёл на своё место в ореоле парящих статуэток, носков и нижнего белья. Незнакомец же слегка опустил голову в намёке на вежливый поклон и вкрадчиво произнёс:

– Я был великим волшебником – последним хозяином, а позже и пленником «Книги многих чудес»; когда-то моё имя гремело повсюду, даже в западных землях и далеко на севере. Ныне же я лишь скромный странник, которого ветер перемен прибил к твоему порогу, о любезная. Зови меня Белым Лисом.

«…», – подумала Летиция.

Посмотрела на комод, в недрах которого, как змея в норе, исчезали кружевные чулки.

Прониклась.

«Ну, что ж, зато я теперь знаю наверняка, что тревожная кнопка мне не поможет».

И в ту самую секунду, когда она готова была уже принять непостижимую реальность и свыкнуться с присутствием в своей жизни хаоса, мракобесия и колдовства, раздался звонок в дверь. Сначала короткая, робкая трель, затем – длинная, настойчивая, беспокойная. Ручка дёрнулась, снаружи заколотили по косяку.

– Госпожа да Манча! – глухо позвал мощный разбойничий бас. – Госпожа да Манча, вы в порядке? Соседи жаловались на шум…

Белый Лис заинтересованно шагнул вперёд, перекладывая тросточку из одной руки в другую:

– Демоны? – мурлыкнул он.

Летиция поняла, что ситуацию надо брать за шкирку и разворачивать в правильном направлении, иначе крыша поедет, грянет инфаркт, мир рухнет – и жрать бедному голодному гостю будет попросту некого.

– Нет, никаких демонов, – решительно преградила она путь Белому. – Это мой квартирный хозяин, то есть, э-э, человек, у которого я арендую жильё. Сейчас не принято покупать себе дом, гораздо дешевле и удобнее платить помесячно и переезжать куда и когда вздумается… В общем, мне надо выйти и сказать ему пару слов, пока он сам не вошёл. Это быстро.

Звонок снова разразился трелью.

«Если мне сейчас придётся долго и занудно объяснять, что такое аренда и зачем разговаривать с хозяином…»

– Ах, долг вежливости, – понятливо кивнул Белый Лис. От сердца отлегло. – Что ж, не смею мешать.

И исчез.

Летиция только и успела, что нацепить очки и накинуть одеяло на плечи, когда пискнул электронный замок, и на пороге показался Умберто Физзел, приземистый, чернявый и, пожалуй, слишком подвижный для своей комплекции мужчина. По крайней мере, он мог бы пореже пользоваться мастер-ключом, чтоб врываться в сдаваемые квартиры. Из двадцати случаев за последние три месяца это было оправдано лишь однажды, когда прорвало трубу на кухне, и соседей снизу изрядно затопило.

– Госпожа да Манча, шум… – взревел он, влетая сразу на середине коридора, и замер, заметив Летицию в одеяле и в перекосившихся очках. – Я не вовремя? О, простите, простите великодушно…

И – принялся стрелять глазками, выискивая следы присутствия посторонних.

По договору приводить в квартиру гостей, конечно, не воспрещалось, но обо всех визитах господин Физзел просил оповещать его заранее, якобы в интересах остальных жильцов. Где-то года два назад, после дружеской беседы с художником с первого этажа за бокалом грога, Летиция начала подозревать, что это правило касается только молодых одиноких женщин, но переезжать не стала: вид из окна ей нравился, стоимость аренды – даже больше.

Ну, а с господином Физзелом можно было смириться.

– Доброе утро. Я спала. Благодарю за беспокойство, но всё в порядке, – заспанно улыбнулась она.

– Может быть, вам что-то от меня нужно?

«Ага, нужно – как вилка для бульона», – подумала Летиция, но вслух сказала:

– Вы очень добры. Упала полка для шляп, – указала она на полированную доску с бронзовыми завитушками, которая болталась на одном креплении. – Наверно, этот шум соседи и слышали. Было бы замечательно, если бы вы на днях прислали мастера по ремонту.

Умберто Физзел нахмурился и потёр подбородок, всем своим видом выражая сомнения в том, что такой грохот произвела одна маленькая полка, которая к тому же и упала не до конца. А у Летиции в душе боролись два желания. Первое – глупое: немедля рассказать о вторжении волшебника из книги – невидимого, разумеется – и таким образом свалить на хозяина часть своих проблем. Второе – крайне глупое: попробовать во всём разобраться самостоятельно, к тому же план постепенно начал выкристаллизовываться, пока неясный, но всё же…

Одно гарантированно вело в Дом для Скорбных Умом, а другое… Другое предполагало много-много разговоров, убеждающих и переубеждающих речей и вдохновляющих выступлений.

«Врач-психиатр или волшебник-каннибал? Даже и не знаю, что выбрать, всё такое заманчивое…»

– Мастера я пришлю к вечеру, – наконец ответил господин Физзел, видимо, не обнаружив в квартире ничего подозрительного. Переступил с ноги на ногу, скрестил руки на груди, побарабанил пальцами, обвёл Летицию внимательным взглядом. – Как Дора? Вы ею довольны? У неё ревнивый характер, хе-хе, и если вас что-то не устраивает – только скажите, я ей устрою, так сказать, свойский разбор.

На кухне что-то пискнуло. Летиция вспомнила про «демонов» и нервно поёжилась: бес с ним, с будильником, но прощаться с кофемашиной или плитой она была морально не готова.

– Всё в порядке, – с нажимом повторила она, намекая, что пора бы хозяину и честь знать. – Мы с Дорой в прекрасных отношениях и весьма довольны друг другом. А вы слишком суровы к сестре.

– Троюродной сестре! Мы, позвольте, почти что чужие люди, так что никакого фаворитизма! – наставительно воздел палец Физзел. – Словом, не стесняйтесь обращаться, нисколько, да.

– Спасибо за беспокойство.

– И мастера я пришлю обязательно, да.

– Вы очень добры.

– И прошу прощения за вторжение ещё раз.

– Ничего страшного.

– Кхм.

Повисла неловкая пауза. Летиция готова была уже некуртуазно указать Физзелу на дверь, когда на лестнице вдруг раздался отвратительный скрежет. Хозяин встрепенулся:

– С вашего позволения, я…

– Конечно-конечно.

Стоило только закрыть за ним дверь, на сей раз – на цепочку, чтоб гарантированно обезопасить себя от несвоевременных визитов, как Белый Лис материализовался у вешалки, элегантно стряхивая с рукавов бетонную пыль.

– Такие страсти творятся! В каменной норе ездит железный ящик, пищит по-мышиному. А вокруг обвился страшный демон, истекающий слюною, о двух пастях, о трёх крысиных хвостах. Ай-ай, я едва не ослеп от отвращения, бедные мои глаза! Но теперь ты можешь без опаски выходить, о прекрасная – я избавился от него.

– Так вот что это был за скрежет, – вздохнула Летиция. – Покойся с миром, лифт, ты служил нам долго и славно… ну, не мне конкретно, но всё-таки.

– Что-что?

Бело-красная маска, разумеется, не могла выражать никаких чувств, но Летиция поспорила бы на половину своих сбережений, что сейчас выражение лисьей морды было откровенно ёрническим.

– Ничего. Кухня там, дальше. И, пожалуйста, оставь демонов на время в покое, хорошо?

– Как будет угодно не деве.

«Вот это точно было шуткой», – подумала Летиция, прямо-таки чувствуя, как в голове шевелятся подозрения, но пропустила «недеву» мимо ушей. Всё же иногда безопаснее считать, что перед тобой псих, а не человек с особенным чувством юмора, и потом приятно удивиться, чем наоборот.

Краткая инспекция кухни подтвердила два, в общем-то, и раньше известных факта: Дора готовит изумительно и с изрядным запасом, а чая нет ни грамма. Белый Лис следил за обыском с интересом, но смирно: не тыкал тростью в подозрительные приборы, не шики-тикал огорчённо и ничего не ломал – видимо, такая крупная добыча, как лифт, несколько остудила его жажду разрушений.

Поэтому Летиция решилась на краткий экскурс в правила своей счастливой одинокой жизни.

– Сейчас десять утра. По моим меркам – жуткая рань, поэтому плотно завтракать я не собираюсь, хотя тебя могу чем-нибудь угостить. Не знаю, как было в твоё время, а у нас принято кормить гостей, если, конечно, они не сильно сопротивляются… Или ты сам не хочешь их выставить пораньше, – начала она вдохновенно. – Так что угощайся, вот. Суп, рагу – острые, оладьи или кекс – сладкие, сыр – пресный. Ещё есть орехи, овощи и немного фруктов. Если ты не прочь рискнуть – закажем пиццу, но учти, что моя любимая – с ананасами, креветками и чили, это не для всякого.

– О-о-о? – заинтересованно протянул Белый Лис и рассмеялся, бархатно и обволакивающе. – Можно попробовать и пиццу. Многие говорили, что у меня извращённый вкус.

Последняя фраза прозвучала бесконечно далеко от кулинарии, и Летиция, ради собственного спокойствия, предпочла её проигнорировать:

– Вот и прекрасно. Значит, пицца, хотя Дора опять будет ворчать. – Двумя щелчками по экрану мобильного она повторила последний заказ, дождалась отбивки и продолжила. – Что же до напитков… Стыдно признаться, конечно, но чая у меня нет. Чтоб утолить жажду, есть вода, – Летиция демонстративно открыла на секунду кран с фильтром. – Когда хочу взбодриться, я пью кофе. Надо просто включить, сюда залить воду, нажать кнопки здесь и здесь, – продемонстрировала Летиция возможности кофемашины и добавила настойчиво: – И, нет, никаких демонов тут не живёт, даже не начинай. Так… когда надо немного подсластить жизнь, я пью шоколад. – Банка со стуком опустилась на стол. – Две ложки растворить в чём-то горячем – и в путь. Когда требуется привести нервы в порядок – коньяк, – и Летиция достала из бара бутылку. – Правда, редко… Ну, что, всё понятно?

Белый Лис терпеливо дослушал объяснение, затем поднялся и с неожиданной для гостя из далёкого прошлого ловкостью оттеснил Летицию от кофемашины. Пощёлкал кнопками, погремел банками.

– Попробуй, о прекрасная. Если я понял правильно, то именно в этом ты и нуждаешься сейчас.

Он протягивал полную до краёв чашку – крепкий кофе, две ложки шоколада, щедрая порция коньяка.

Летиция потерянно моргнула: случалось уже, что её читали как открытую книгу, но как книгу рецептов – ещё никогда.

– Спасибо… Вкусно, правда, – поблагодарила она от души.

Инстинкт самосохранения требовал не расслабляться и срочно искать способ избавиться от подозрительного пришельца с замашками луддита, но чуткое сердце – или, что вероятнее, коньяк на голодный желудок – робко просило довериться. И, пока они боролись между собою, на несколько минут воцарились мир и покой. Сквозь полузакрытые жалюзи просачивалось по-летнему яркое солнце. Белый бродил по кухне, постукивая тросточкой то по холодильнику, то по микроволновке – явно подыскивал следующую жертву. Но выглядело это умилительно, почти по-домашнему…

– Вот так самый обычный день может превратиться в точку отсчёта для новой жизни, – пробормотала Летиция.

И – замерла, прокручивая в голове только что изречённую фразу.

Вдохновение легкокрылой феей пощекотало затылок – и тут же безжалостно воткнуло волшебную палочку в спину. Руки сами потянулись к дежурному блокноту на столе и к перьевой ручке. За первое предложение зацепилось второе, потом третье, потом выскочила из тёмных глубин подсознания рискованная шутка про невесту – пауза, воображаемые гости посмеялись, захлопали…

– Что ты делаешь? – Белый Лис заинтересованно склонился, заглядывая ей через плечо.

– Работа, – едва ли не прорычала Летиция, чувствуя, что ещё немного – и укусит его за несвоевременное вмешательство. – Речь на свадьбу… «И хотя не принято, чтобы мужчины говорили о сердце»… Нет, «и хотя нормальные парни про сердце не говорят»… Так, они в одной уличной банде гоняли… «Пацаны»?

– О, достойный юноша состоял в разбойном братстве вместе с женихом? Тогда можно добавить сентиментальности.

Летиция обернулась в священной ярости:

– Белый. Заткнись.

Самое удивительное, что он послушался. Сел напротив, сцепив пальцы в замок, умилённо промурлыкал что-то насчёт беспечности, страсти и молодости, а потом застыл, наблюдая. По кухне метались неясные тени, до ужаса напоминающие пушистые хвосты, орала внизу на улице автомобильная сигнализация. Через какое-то время в дверь позвонили. Летиция бросила взгляд искоса на мобильник – на экране мигал значок оповещения о доставке – и буркнула невнятно: «Сходи, открой, забери – оплачено».

Послышался смешок, когтистая рука растрепала ей кудри, ветер поддел лист блокнота.

– «… пусть чувства не угасают. Счастья, любви, света – как в этот день. За вас – Эрик, Люси!». Уф, – откинулась Летиция на спинку стула, переводя дыхание. Свадебная речь свидетеля, свеженькая, с пылу с жару, красовалась перед ней – оставалось внести пару-тройку поправок и переписать набело. Шея затекла, запястье побаливало от напряжения. – Слушай, я прошу прощения, но это всегда накатывает внезапно, и важно ухватить вдохновение за хвост. Я и без вдохновения нормально пишу, но лучше всё-таки… ой.

«Ой» восседало на широком подоконнике, подобрав под себя ноги, и доедало пиццу. Лисья маска была сдвинута на одну сторону так, что от стола всё равно не было видно лица, но лакомиться тем не менее не мешала. В картонной коробке оставался один жалкий кусок, из которого выковыряли все ананасы.

– Ужасающая, неутончённая еда, – посетовал Белый, облизывая пальцы. – Острая… сладкая… кислая… Тянется. Отрава, сущая отрава. – И добавил, подумав: – Хочу ещё.

Летиция похлопала ресницами, переваривая его заявление – и рассмеялась.

– Будет тебе ещё. Этой штуки, – она постучала пальцем по свеженаписанной речи, стараясь не размазать чернила, – хватит на пять-шесть пицц. Так что гуляем.

Белый Лис обернулся, одновременно изящным движением возвращая маску на место.

– Вот как? Мне сразу подумалось, что твоё занятие, о прекрасная, воистину благородно и достойно всяческого почитания, но ныне я укрепился в этой мысли. Было верным решением не мешать тебе в сих возвышенных изысканиях.

В голове что-то щёлкнуло, и – не иначе, на волне ускользающего вдохновения – явился план.

Нет, не так.

«План Обезвреживания Белого Лиса».

Стараясь не выдать охватившего её волнения, Летиция потянулась к телефону, чтобы повторно заказать пиццу, уж если гостю она пришлась по вкусу. Для исполнения Плана на первом этапе требовалось переговорить с владельцем книжного магазина, желательно с глазу на глаз, и теперь она приблизительно представляла, как это устроить.

«Хочешь обмануть кого-то – говори правду и только правду», – напомнила себе Летиция мысленно, а вслух произнесла, сосредоточенно нахмурив брови:

– Так, у меня небольшая накладка по времени. Пиццу подвезут в течение часа, я заказала «Особую номер девятнадцать», с морепродуктами, тебе понравится. Но мне срочно надо отойти на почту и ещё кое-куда заскочить по делу. Тогда у меня освободится вторая половина дня, и мы сможем прогуляться по городу. Тебе наверняка интересно посмотреть, как сейчас живут, да? А я бы показала место, где готовят самые потрясающие десерты и самый крепкий кофе на сто миль вокруг. С пиццей ничего сложного, как и в тот раз – всё оплачено, – и она подвинула к себе блокнот, наскоро набрасывая на свободном листе простенькие рисунки: динамик дверного звонка, курьер из пиццерии, коробка. – Надо только выйти и забрать. Да, умоляю: не сломай ничего в моё отсутствие, ладно? Потом мы обсудим и демонов, и бесов, и твою технофобию – но именно потом. Договорились?

Про себя такие речи Летиция называла НОПА – «Неотразимый Обескураживающий Поток Аргументов». Один удар ноной – и неподготовленный человек соглашался со всем, что ему ни предложить.

И нечеловек, как выяснилось, тоже.

– Хорошо, – несколько рассеянно ответил Белый. И, видимо, чуть оправившись, уточнил: – А как мне узнать, что час миновал? Вдруг демоны нападут на тебя по дороге, о прекрасная? А я, пребывая в уверенности, что должное время не пришло ещё, задержусь в твоём благородном обиталище вместо того, чтобы спешить на помощь?

У неё вырвался нервный смешок.

– Ну, учитывая мою невезучесть, застрять я могу хоть до следующего утра… Давай поступим так. – Она присела перед духовкой и прокрутила механический таймер на полтора оборота. – Когда эта штука затрезвонит – можешь начинать беспокоиться. Прижми её, и она замолчит, только не вздумай разбить. Ладно я и мои вещи, но таймер Дора нам не простит. А Дора, между прочим, тут готовит и убирается, без неё я долго не протяну. Или одичаю.

– Воистину устрашающая судьба, – цокнул он языком – и плавно махнул от себя кистью руки, словно бабочку отгоняя. – Поспеши же навстречу своим важным делам, о хитроумная. Я же останусь здесь, вверив себя твоей мудрости. И пицце.

Внезапная замена «прекрасной» на «хитроумную» нежно пощекотала уснувшую было паранойю, но Летиция усилием воли погасила беспокойство: в конце концов, даже если Белый и понял, что она пытается избавиться от его компании и провернуть что-то в одиночку, то условия всё равно принял. А жизненный опыт подсказывал: если не получается воспользоваться наивностью противника за неимением таковой – пользуйтесь его любопытством, снисходительностью и разгильдяйством. На то, чтобы переписать поздравительную речь начисто и сунуть её в конверт, ушло не больше четверти часа. Белый Лис за это время передумать не успел, к счастью. Он устроился на подоконнике со злополучным антиквариатом, «Книгой многих чудес», вдумчиво листая её, и выглядел при этом ужасно домашним и безобидным – наверное, из-за босых пяток, торчащих из-под длиннополых накидок.

«Жаль, не получилось утащить фолиант с собой, – подумала Летиция, влезая в любимые красные туфли. И дураку было ясно, что ключ к появлению и гипотетическому исчезновению незваного гостя кроется именно там. – Ладно, работаем с тем, что есть».

Пятьдесят лестничных пролётов вниз она преодолела на удивление легко – ни разу не подвернула ногу, не оступилась, даже чулками не зацепилась ни за что. И только подумала о самом удачном за последние годы спуске, как на последней площадке едва не влетела в господина Физзела. Он стоял, опираясь на перила, и надзирал за рабочими, копошащимися у лифта, которые старались как можно аккуратнее разомкнуть заклинившие двери.

– О-ла-ла! На прогулку, госпожа да Манча? – тут же заулыбался хозяин, приглаживая бакенбарды.

Рабочие, пользуясь моментом, вставили лом между створками и налегли на него – энергично, но молча. Один из них подмигнул, почти беззвучно шевеля губами: «Не выдавай, амига».

Не то чтобы Летиция не умела отказывать людям или горела желанием пофлиртовать с хозяином, но любой условный враг Физзела как-то по умолчанию становился её союзником.

– Нет, надо выбежать по работе… О, кажется, я забыла телефон, господин Физзел, – повинилась она и, подхватив хозяина под локоть, ненавязчиво потянула на улицу. Рабочие налегли на лом с двойным усердием; кто-то подтащил к лифту устрашающего вида механизм. – Вы не могли бы вызвать мне такси?

– О, с превеликим удовольствием! – горячо отозвался хозяин.

Из холла он вышел, ни разу даже не обернувшись, всецело увлечённый сетованиями на пробки. Двое рабочих показали большие пальцы, один молитвенно сложил руки и закатил глаза, а последний придвинул жуткую машинку к лифту.

После вчерашнего дождя солнце шпарило, кажется, ещё сильнее. Стояла влажная духота. Пока Физзел вызывал такси и сыпал вопросами, Летиция успела взмокнуть. Вдобавок чудился пристальный, недобрый взгляд в спину, прямо как лазерная точка прицела. В холле что-то надрывно заскрежетало, видимо, створки сдались лому или адской машинке – и взгляд сам собой метнулся в ту сторону.

Ничего. Ну, или почти ничего.

Из окна на четвёртом этаже пялился кто-то смуглый, чернявый, узколицый, но не понять было даже, мужчина это или женщина. Чудилось, правда, что-то знакомое в силуэте, в манере потирать переносицу. А потом – р-раз! – и незнакомец в окне, хлопнув ладонью по стеклу, исчез.

Почти наверняка к ней это не имело отношения, но всё равно на секунду стало неприятно. Плечи потяжелели, словно на каждое плюхнулось по кирпичу, и настроение слегка испортилось.

– … госпожа да Манча?

– А? – откликнулась Летиция, возвращаясь в реальность. И, к счастью, почти сразу заметила подъезжающую машину. – О, а вот и такси. Большое спасибо вам, господин Физзел, очень выручили.

Не слушая больше слащавых словоизлияний, она дёрнула дверцу такси, конечно, заехав себе по коленке. Устроилась на сиденье, назвала адрес книжного магазина и загадала, что если не встанет в пробку – значит, невезение закончилось.

Зря.

Кто бы ни заведовал судьбами, удачами и неудачами, но чувство юмора у него оказалось отменное. Нет, ни в какие заторы машина не угодила, но зато сломалась намертво, не доехав до книжного магазина каких- то полквартала: двигатель взревел, капот исторгнул облако дыма, а водитель – поток отборных ругательств. Большие часы за перекрёстком равнодушно напомнили, что через сорок минут кухонный таймер, скорее всего, отойдёт в лучший мир, а Белый Лис отправится на поиски «прекрасной», одержимой демонами.

«И ведь наверняка найдёт, сволочь», – с каким-то странным свербящим чувством в душе подумала Летиция, ныряя в подземный переход.

Колесо неудач где-то заело; оно провернулось ещё на пол-оборота и застряло. Хозяин книжного магазина стоял у закрытых дверей и вешал большой замок, судя по большому чемодану и цветастой рубашке с закатанными рукавами явно планируя свалить в незапланированный отпуск.

«Успела!»

– Стойте! – издалека закричала Летиция тем самым особенным голосом, от которого прогульщики замирают в подворотне, роняя сигареты, сплетники прикусывают языки, а нерадивые мастера Скорых Расчётов сворачивают пасьянс на компьютере. – Стойте, у меня к вам разговор! Срочный! Личный! Смертельно важный!

Хозяин книжного вжал голову в плечи, однако не обернулся, продолжая терзать замок.

«Значит, знает, о чём я хочу поговорить! – ахнула про себя Летиция и ускорила шаг. – Вот гад!»

– Господин… – она запнулась, внезапно осознав, что не знает его имени – за столько лет не удосужилась спросить. – Послушайте, произошла ошибка! Ко мне попал чужой заказ!

Фраза сработала как триггер. Хозяин магазина оставил в покое замок и гневно обернулся.

– Я уже сказал, что никогда не ошибаюсь, госпожа да Манча, и повторю это вновь.

Летиция поняла, что ещё немного – и у неё начнёт дёргаться бровь. Или рука… хорошо, если пустая, а не та, в которой тяжёлая сумка.

– Но я вместо бумаги и перьевой ручки с чернилами забрала какой-то антикварный фолиант! Это, по- вашему, нормально? Господин, э-э…

Несколько секунд они буравили друг друга взглядами, а потом он неожиданно смягчился – и усмехнулся, оглаживая кустистые бакенбарды.

– Можете звать меня Книжником, госпожа да Манча. Что ж, судя по вашему боевому настрою, с содержимым книги вы ознакомились.

– О, да! – не выдержала Летиция, пряча в ладонях лицо. – Знакомство было незабываемым.

– И позвольте вас уверить, что я отдал именно то, что вам сейчас нужно, – невозмутимо закончил Книжник, глядя на неё из-под буйных бровей, которые топорщились, как клочки волчьего меха. – Даже если пока вам кажется иначе.

Он снова развернулся и уже неторопливо принялся разбираться с замком. А Летиция впервые за долгие- долгие годы просто не знала, что сказать. Точнее, слова- то так и просились на язык, но всё больше касательно репродуктивной системы человека, умственных болезней, передающихся по наследству, и нестандартных особенностей сексуальной жизни. Для разумной, взрослой, взвешенной беседы это категорически не подходило, хотя нервы, возможно, поправило бы не хуже коньяка.

– У меня дома псих в лисьей маске, который называет себя волшебником, – наконец произнесла она. – Механофоб, гурман и, кажется, извращенец.

– А! – откликнулся Книжник, не оборачиваясь. Замок наконец защёлкнулся – с радостным металлическим звуком, похожим на тот, с каким смыкаются зубья капкана. – Белый Лис.

Он одёрнул рубашку, посмотрел на часы и с уверенным видом покатил чемодан мимо Летиции, направляясь, очевидно, к стоянке для такси.

– И вы так спокойно это говорите? – Летиция попыталась заглянуть Книжнику в лицо в поисках угрызений совести.

Тщетно – оно выражало лишь блаженное предвкушение долгого и заслуженного отдыха, ну, и тщательно скрытую нервозность, если присмотреться. Одно было ясно: с таким лицом с полдороги не возвращаются, даже если валяться в ногах, угрожать пистолетом и сулить золотые горы одновременно.

– Если кто и может справиться с вашей проблемой, госпожа да Манча, то только Белый Лис.

– Но он обещал меня сожрать! – в отчаянии прибегла к последнему аргументу Летиция.

Книжник посмотрел на неё искоса и поджал губы, затем ответил задумчиво:

– О, он, безусловно, может. Поэтому я бы не советовал потакать его тёмной стороне. Тогда знакомство пойдёт на пользу вам обоим.

Одно из такси на стоянке просигналило, и книжник ускорил шаг.

– На пользу? Если меня не съедят?

– Именно. Вижу, вы уловили суть проблемы.

«Вы надо мной издеваетесь, что ли?!» – хотела возопить Летиция, но взяла себя в руки и ангельским голосом предложила:

– Если вы так хорошо знаете его, почему бы вам не остаться и не помочь нам найти общий язык?

– Отношения лучше налаживать без посредников, госпожа да Манча. Особенно такие.

Книжник махнул рукой; из такси выбежал водитель, забрал чемодан и попытался уместить его в багажнике, хотя провернуть подобное удалось бы разве что обманув законы физики. А пока шла неравная борьба, Летиция использовала свой последний шанс переубедить упрямого старика. Взяла его за руку, проникновенно заглянула в глаза и с интонациями дамы- в-беде проговорила:

– Прошу вас, одумайтесь! Вы моя последняя надежда!

Стрела попала в цель. Книжник побагровел, пошевелил губами; внутри у него явно что-то дрогнуло, вероятно, сердце, в наличии которого уже можно было и засомневаться. Однако дальше мук совести дело, увы, не зашло.

– Госпожа да Манча, – не менее проникновенно ответил он. – Я старый больной человек, мне, скорее всего, немного осталось, лет тридцать-сорок. У меня шестеро внуков, не очень доходное, но всё же дорогое мне дело и молодая любовница на соседней улице. Я бы не хотел всего этого лишиться – и головы в придачу.

Ложь от правды Летиция отличать умела, а потому на секунду остолбенела и выпустила его руку. Книжник, пользуясь моментом, юркнул в такси; водитель же наконец уговорил чемодан уменьшиться в габаритах и захлопнул багажник.

Двигатель, очнувшись, заурчал; автомобиль готов был тронуться в путь.

– Но зачем Белому Лису может понадобиться ваша голова? – наконец выдохнула она, уже не надеясь толком на ответ.

Стекло дверцы поехало вниз. Книжник сумрачно посмотрел из глубин такси, а затем негромко произнёс:

– Зачем? А кто, вы думаете, в последний раз засунул его в книгу? А вы поезжайте, поезжайте, юноша, – обратился он к водителю. – Рейс всего через два часа. Как я люблю острова!

Такси укатило, просигналив. А Летиция осталась на площадке, растерянная и задумчивая.

«Информацию-то я получила в итоге, теперь бы её переварить».

На почте не было очередей и работали все четыре приёмных стола. Симпатичный паренёк, судя по горе конспектов на столе, студент Высшей Школы, без проволочек принял конверт со свадебной речью. Но и такая невиданная – даже по меркам среднестатистического человека – удача не вывела Летицию из затянувшегося ступора. Сквозняк сочувственно тёрся о ноги, щекотал шею, а в голове вертелось одно и то же:

«И что теперь делать?»

Деятельный оптимизм всегда был её сильной стороной. В самых жутких, безвыходных ситуациях – когда застопорилось колесо обозрения и страшно заскрипела кабинка на ветру, когда нога провалилась между рельсов и застряла, когда отказали тормоза в автобусе, и он улетел в кювет. Даже тогда она сохраняла веру в счастливый финал, в человеческий разум и порядочность, и это позволяло найти выход или хотя бы дождаться помощи.

Теперь Летиция чувствовала себя беспомощно, словно села играть с компанией шулеров по незнакомым правилам, а на кон поставила собственную жизнь.

– Поберегись!

Из-за поворота вылетел курьер на велосипеде. Летиция едва успела шарахнуться в сторону – и, конечно, неудачно, врезавшись в урну для мусора. Сбила её, упала сама – да так и застыла среди пластиковых стаканчиков, упаковок из-под мороженого и окурков. В металлическом боке урны отражалась растрёпанная женщина в перекосившихся очках, испуганно озиравшаяся по сторонам.

Открытие неприятно поразило.

«Это что, я так жалко выгляжу? Я?»

– Ну уж нет, – вслух произнесла она и улыбнулась – широко, хищно, благо в желудке заурчало от голода, и представить себя тигром на охоте было совсем не трудно. – Отчаяние – отставить. Раз Книжник смылся и бросил меня, пускай пеняет на себя. Буду договариваться с Белым, как умею. – Желудок вновь издал заливистую трель. – Нет, сначала всё-таки позавтракаю.

Видимо, судьбе такое решение показалось разумным, и она не стала выстраивать препятствий для Летиции по пути домой. Троллейбус подошёл вовремя, да и в пробку потом встал ненадолго, можно сказать, штатно. Отпущенные самой себе полтора часа давно ушли в минус, уже на тридцать минут, но, несмотря на опоздание, никто не спешил падать с небес с карающей тростью наперевес.

И вскоре выяснилось почему.

Пицца в запечатанной коробке стыла на подоконнике. Белый Лис расселся прямо на столешнице и гипнотизировал взглядом кусочки чего-то металлического и пластмассово-розового, в которых намётанный глаз с трудом опознавал обломки таймера.

– Смею заметить, но я этого не хотел, – грустно произнёс Белый, стоило только скрипнуть входной двери. Я это не собирался ломать. Но вдруг выскочил демон.

Сумка соскользнула с плеча и шмякнулась на пол. Летиция хохотала, пока не стало больно дышать.

– Ладно, – наконец сумела выговорить она. – Таймер, да покоится он с миром, мы выбросим. Вряд ли даже великому волшебнику под силу оживить эту кучку мусора. Но потом обязательно зайдём и купим новый, шутки шутками, а Дора в гневе и правда страшна.

– Ведьма?

– Профессиональная домохозяйка…

Белый уважительно цокнул языком.

На часах было два пополудни – идеальное время для завтрака. Летиция сунула пиццу в духовку на минимальную температуру и строго-настрого приказала «великому волшебнику» за ней следить – как показала практика, единственным эффективным способом переключить его внимание с изощрённых издевательств и разгромления квартиры на что-то менее деструктивное было дать ему задание.

«Хоть в порядок себя приведу, – загадала Летиция, без особой, впрочем, надежды на атравматичный исход. – Столкновение с мусорным баком никому не добавляет обаятельности».

От локтей пиджака и правда попахивало, не критично, но ощутимо – пришлось отправить его в очередь на химчистку. В «Дыхании чистоты» госпожа да Манча уже считалась элитной клиенткой и имела максимальную, тридцатипятипроцентную скидку, но всё равно еженедельные визиты туда съедали значительную часть доходов, больше приходилось только на сломанные электроприборы и порванные колготки. По самым приблизительным прикидкам невезение стоило двух третей совокупных выплат за полгода, исчезни оно – и можно было бы позволить себе квартиру в одной из высоток у залива, навсегда распрощавшись с господином Физзелом.

«А синяки бы сошли наконец», – мрачно подумала Летиция, разглядывая собственную спину в затуманенном зеркале.

И – чуть не закричала, увидев за плечом знакомую фигуру в долгополых белых одеяниях.

– Ты!.. – Неимоверная внутренняя мощь ушла на то, чтобы погасить раздражение и подавить исконные женские рефлексы – комбо визг-разворот-пощёчина. – Ты, наверное, опять что-то сломал? Не переживай, я скоро вернусь и посмотрю, нет неисправимых вещей – есть дорогие запчасти. Только предупреждаю на будущее, во избежание эксцессов: у нас не принято врываться к людям, когда они не одеты, если только не слышны крики о помощи. Ладно, уравновешенная и спокойная я в нижнем белье, ничего криминального, считай, как на пляже, но вообще чья-нибудь неокрепшая психика могла бы понести невосполнимый ущерб, ну, и тебя бы затаскали по судам. Понимаешь?

Это была «облегчённая нопа», которая применялась не для дезориентации собеседника, а исключительно в благотворительных целях – чтоб обстановку разрядить. Но удар пришёлся в пустоту. Белый Лис проявил не больше эмоций, чем его расписанная костяная маска. Он вежливо дослушал, кивнул – и вдруг обнял Летицию под грудью, пристраивая подбородок на плече.

Сердце замерло, а потом забилось жарко, гулко, как эхо в колодце, как пламя в печи. Кровь бросилась в лицо, дыхание сбилось.

– Эй… Белый, ты…

Договорить не получилось – язык сделался вялым.

А с ответами Лис не спешил.

– Надо же, какие дела творятся, – произнёс он в конце концов. – Даже в купальне демоны не дают покоя тебе, о прекрасная… о прекраснейшая.

Летиция сглотнула, потом облизнула губы. Отражение настороженно глядело из затуманенной глубины зеркала – раскрасневшееся, с блестящими глазами, напряжённое.

– Не имею в виду ничего плохого, но если кто меня сейчас и беспокоит, так это ты.

– О, отрадно слышать, – усмехнулся Белый и, вместе с ней подавшись вперёд, стукнул тросточкой по крану. – Тики-шики, шики-тики, уходи, злой дух. – и отстранился, оглаживая прохладной ладонью живот. Летиция почувствовала, как напрягаются мышцы пресса. – У тебя нежная кожа, недева. Хотел бы я собрать с неё капли воды после купания… языком.

Сказал – и исчез.

Летиция села на корточки, обхватывая гудящую голову руками. В виски настойчиво билась мысль:

«Похоже, что сожрать – это он не в буквальном смысле».

И такая перспектива почему-то не пугала – а должна бы.

Когда мир, споткнувшись на ровном месте, летит в тартарары, а собственная крыша отбывает на зимовку в тёплые края, игнорируя время года, есть несколько способов отвлечься.

Первый вариант: запереться в квартире и впасть в панику. Удивительно, но факт: бестолковое метание в замкнутом пространстве настолько съедает ресурсы организма, что потом, когда минует острая стадия, можно даже и не вспомнить, с чего всё начиналось. А часть проблем, как известно, решается сама собой, стоит оставить их без внимания – примерно по тому же принципу, как грибы растут только вдалеке от любопытных взглядов.

Второй вариант: принять ударную дозу успокоительного – в зависимости от личных предпочтений, шоколад, ликёр, два сезона любимого сериала за одну ночь, свидание вслепую, новый цвет волос или «Пофуин форте» в капсулах – и засесть за разработку детального плана. План, вероятнее всего, уже на следующий день покажется полной ерундой, однако, как и в пункте первом, проблема в девяти случаях из десяти критически потеряет в весе или даже исчезнет.

Третий… Третий просто-напросто исключает лишние этапы и предполагает, что вы займётесь чем- то другим, не впадая в панику или прокрастинацию.

Конечно, Летиция выбрала последний вариант – провернуть первые два в присутствии Белого было бы довольно затруднительно.

«Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – мысленно загадала она, глядя на равнодушную бело-красную маску. – Пусть день пройдёт без потерь, а к завтрашнему утру всё как-нибудь устроится».

Обломки таймера жалобно пискнули из мусорного ведра и заткнулись. Это показалось хорошим знаком. Впрочем, сейчас Летиция готова была принять за хорошую примету что угодно, начиная с явления кометы и заканчивая нашествием жуков-носорогов.

– Вот, – сказала она, открывая на планшете карту событий в городе. – Ты только посмотри, какие блестящие перспективы. День, можно сказать, едва начался. Мы можем пойти в парк аттракционов, на выставку современного искусства в Эль Галери, на цветение лилий в Воздушные Сады, в кино на премьеру «Громового удара Чонго» и, если успеем на площадь Свиданий до часа ночи, то Бэтс угостит нас лучшим кофе из всех, что я знаю. Что выбираешь?

Белый протяжно вздохнул, склонил голову к плечу, затем к другому, прошёлся вокруг стола.

– В Эль Галери продают чёрное мороженое с острым перцем. А в парке развлечений есть такой аттракцион, на котором мой последний парень струсил прокатиться… И предпоследний тоже. Воздушные Сады… Гм, в двух словах не опишешь, надо смотреть. «Громовой удар Чонго» – самый дурацкий фильм года, если видел его, считай, уже ничего не страшно, – попыталась Летиция облегчить муки выбора, но сделала только хуже.

– Решено! – хлопнул Белый в ладоши. – Мы посетим все эти великочудные места!

– За… замечательно, – скрепя сердце, отреагировала она. – Остаётся одна небольшая проблема, точнее, даже две: твоя одежда и, э-э, маска.

– А что с ними не так?

Выражение удивления было таким вежливым, таким деликатным и опасливым, что, исходи оно из уст кого-то из соучеников по Высшей Школе, Летиция ни на секунду не усомнилась бы, что над ней издеваются. К счастью, происхождение и манеры гостя оставляли пространство для манёвра – и для блаженного самообмана.

«Предположим, что он серьёзно».

– Ну, маски носят только на карнавалах, не говоря уже о том, что патрульные наверняка попросят у тебя документы – так, на всякий случай, ибо рожа, точнее, её отсутствие, наводит на подозрения. А что до твоих шмоток, то лично я в восторге, но, опять-таки, мужчины сейчас одеваются по-другому. Ты точно будешь в центре внимания, а я пока не готова к тому, чтобы нас фоткали на каждом углу.

– Ах, так ты беспокоишься о внимании черни, не разумеющей ничего в истинном изяществе! – понятливо закивал Белый. И приложил руку к груди, делая намёк на поклон: – Не бойся, о гроза моего рассудка: стоит мне пожелать, и никто не станет обращать на нас внимания. Пусть времена моего величия прошли, но и крохи волшебства могут утолить наши желания.

В переводе на человеческий язык это означало, что переодеваться и снимать маску он не станет – надо положиться на авось, гордо задрать нос и сделать вид, что всё идёт по плану. Даже если городской патруль будет придерживаться иного мнения.

– Прекрасно, – вздохнула Летиция. – Просто прекрасно. Но я всё-таки переоденусь, чтобы не искушать судьбу: одни колготки я сегодня уже порвала – пожалуй, хватит.

Через пять минут она в полном обмундировании – джинсы, чёрная рубашка, кроссовки и кожаный (на случай дождя) рюкзак – стояла на пороге.

– А как же твоё украшение для носа, о прекрасная?

Если бы Летиции не приходилось так часто по долгу службы общаться с косноязычными людьми, она бы ни за что не признала в «украшении для носа» очки. Но по её меркам эта метафора даже до среднего уровня сложности не дотягивала, обретаясь на нижнем вместе с «запасными фигулинами для хреновины, которая сливки взбивает, тёще надо» – венчиками. Там же, где обитала «такая фигня на трубочке, тут накручивается и здесь накручивается, но пошире, медненькая такая, ну, для воды под раковиной и там ещё гайка» – штуцер.

– Я их надеваю, когда хочу казаться серьёзнее, – объяснила Летиция, захлопывая дверь. Пискнул, срабатывая, электронный замок. – Ну, и чтобы создать дистанцию с собеседником. Для работы и околоделовых выходов – хорошая штука, но отдыхать предпочитаю без очков.

Белый, кажется, искренне заинтересовался:

– Почему же?

– Бьются, – коротко ответила она.

Смешок ей, конечно же, только померещился.

Первое испытание «великого волшебства» прошло вполне успешно. Ни рабочие у лифта – гора деталей на площадке выросла до воистину внушительных размеров, – ни надзирающий за ними Физзел не обратили ровным счётом никакого внимания на странно одетого мужчину, более того, никто из них даже не обернулся на звук шагов. Операция «такси» также завершилась без эксцессов: водитель, грузный усач, спокойно выслушал пожелания насчёт маршрута и покатил по улице, жалуясь на дорогой бензин, пробки и чудаков-клиентов. В ответных репликах он не нуждался, вполне удовлетворяясь редкими «угу» и «а-а».

– Шики-тики, тики-шики, – шептал Белый Лис, разглядывая в окно зеркальные небоскрёбы, светофоры на перекрёстках и рекламные экраны. – Сколько демонов, сколько демонов! Слетелись, словно бабочки на нектар.

Посматривая на него, такого смирного и послушного, Летиция непозволительно расслабилась. Без жертв и потерь прибыв в пункт назначения, она пересела на первое сиденье, чтоб расплатиться, отвлеклась – и едва не подскочила, когда трость замолотила по багажнику и окнам.

– Что-то не так, госпожа? – непонимающе моргнул водитель. – Клянусь моей бывшей женой, я со счётчиком не мудрю!

Он, похоже, ничего не замечал.

– Э-э… – Летиция, собрав волю в кулак, улыбнулась. – Всё в порядке. Подумала просто, что мы очень быстро доехали. Повезло!

Помятый багажник отъезжающей машины она проводила долгим сочувственным взглядом. Потом обернулась к Белому, как ей показалось, грозно, и спросила:

– И что опять? Демоны?

Механофоб в маске скромно скрестил руки на груди и опустил голову.

– Ай, нет, разве какой демон отважится приблизиться ко мне, грозному? Если только его науськает другой могучий колдун. Нет, просто сей возница кидал на тебя слишком пламенные взоры, а потому я счёл необходимым вразумить его.

Летиция только вздохнула:

– Как именно? Испортив его автомобиль?

Белый Лис приподнял руку, закрывая широким рукавом часть лица, словно кокетливая барышня на старинной восточной гравюре.

– Тщеславный мужчина лучше понимает язык отметин на стенах своей повозки, чем на собственной шкуре. Ибо шкура заживает в уединении и требует лишь терпения, а повозку чинят другие люди и просят за это денег.

– Ну, предположим, – согласилась она, поразмыслив. – А как он поймёт, что ему досталось именно за жаркие взгляды?

Он застыл.

– Ох, позор. Об этом я не подумал…

Выставку в Эль Галери Летиция выбрала по нескольким причинам. Во-первых, из-за самого здания: высокая розовая башня, опирающаяся на «крылья» боковых корпусов, сконструированных так, что они создавали иллюзию надетых друг на друга и полураскрытых веером куполов. Во-вторых, там действительно продавали чёрное мороженое с острым перцем – и не только: в буфете только отдел десертов насчитывал больше пятидесяти позиций, одна другой чуднее, например, чизкейк с маринованными оливками или сладкий лосось с творожными шариками. В-третьих…

В-третьих и в-главных, в восточном корпусе была особая экспозиция: «Механическое очарование». В шести залах разместилось больше двух сотен экспонатов, от старинных паровозов или прессов для вина до современных кухонных роботов, всё причудливо изукрашенное. Причём их не засунули за стекло под сигнализацией, нет – выставка была интерактивной. «Трогайте, лазайте, нюхайте – только не ломайте!» – жизнерадостно предупреждал плакат на входе, и Летиция дважды зачитала его вслух перед тем, как войти. В глубине души она надеялась если не отучить гостя из прошлого от технофобии, то хотя бы напугать как следует.

И просчиталась… Нет, приобрела больше, чем рассчитывала.

Белый Лис был в полном, непередаваемом восторге, словно ребёнок в стране чудес.

– Это что, творение человеческого разума? – восторженно вопрошал он, наворачивая круги рядом с машиной для скручивания сигар, одетой в плащ и цилиндр. В одной руке у Белого было то самое чёрное мороженое, а в другой – сэндвич с клубникой и брокколи. – Какая невообразимая дурь! – А это? – и он склонялся над вскрытым механическим пианино, любуясь разноцветными струнами и молоточками в виде крошечных зелёных гоблинов. – Прелестная нелепица! – и бросался к следующему экспонату.

Например, к хлебопечке в свадебном платье.

Или двигателю самолёта, обложенному алыми и жёлтыми цветами.

Или к двум манекенам-рыцарям, застывшим посреди тяжкого сражения на бензопилах…

О демонах он не упомянул ни разу, точно вообще о них забыл.

Но, как говорит народная мудрость, если всё идёт хорошо, то ожидай неприятностей от погоды, от налоговой и от детей. Небо пока оставалось голубым и безоблачным, а инспекторы если и присутствовали на выставке, то инкогнито, поэтому судьба с энтузиазмом ухватилась за третий вариант. Благо цветов жизни на выставку завезли на целую оранжерею – студенты- прогульщики, школьники на экскурсии, совсем ещё мелкие непоседы с хронически уставшими родителями… Выбирай по вкусу!

Летти совсем ненадолго упустила Белого из виду – наклонилась завязать шнурки, не более того. А уже через мгновение людской гомон в зале и что-то задорно-классическое на фоне, с флейтами и барабанами, перекрыл один-единственный звонкий девчачий голосок:

– Нянечка! Дяденька в платье меня испачкал! Ы-ы-ы!

«Ох ты ё-моё», – грустно подумала Летти. По её наблюдениям, если ребёнок говорил что-то неожиданно и громко, то в девяти случаях из десяти он делал это так, что понимали его совершенно превратно. Вот и сейчас, не успели отгреметь первые рулады заливистого рёва, как с трёх концов зала послышались свистки патрульных. В толпе образовалась прореха, практически идеальный круг, а в центре застыл Белый Лис, перед которым барахталась в истерике на полу девочка лет этак пяти. Её розовый комбинезон носил отчётливые следы чёрного перечного мороженого и чуть менее заметные – клубничного джема. Рослая накачанная женщина с короткой стрижкой, видимо, та самая нянька, протискивалась через глазеющих посетителей с криком: «Зоинька, заинька, не плачь!».

Судя по всему, древняя маскировочная магия не выдержала столкновения с одним гиперактивным ребёнком.

– Ох, как нехорошо получилось, – всплеснул руками Белый Лис, разглядывая то остатки мороженого, то раздавленный сэндвич. – О, дитя, разве тебе не говорили почтенные родители, что своеволие, капризы и непоседливость ведут к беде? Мне не говорили, и поглядите, где я оказался.

Патрульные засвистели вновь, близко, громко и напористо. Летиция с удвоенным усердием начала пробираться через толпу, используя все существующие в языке извинения. Удивлённых возгласов и шепотков становилось больше, гул нарастал; кто-то снимал происходящее на планшет, подняв его над головами зевак.

«Нам конец».

– Белый! – закричала она, застряв между дородной дамой в чёрном облегающем платье и широкоплечим мужчиной в офисном костюме. – Надо выбираться! Сделай что-нибудь!

И – пожалела об этом ровно через три секунды.

Белый Лис дважды стукнул тростью, возникшей из ниоткуда, по гулким каменным плитам пола, и произнёс негромко:

– Демоны, большие и малые, мерзкие и злокозненные, хвостатые, ушастые, голодные, пребывающие в свете и тьме – все, кто меня слышит! Ваш господин приказывает – пляшите и пойте!

…бардака, подобного этому, «Эль Галери» ещё не видела.

Механизмы, заполняющие три выставочных зала, испустили долгий натужный скрип, перекрывая прочие звуки – и медленно тронулись с постаментов. Посетители заметили это не сразу, но потом началась давка, крики, беготня. Мускулистая няня, словно крейсер, лавировала в человеческом море, посадив Зою-заиньку на плечи, патрульные то ли пытались навести порядок, то ли подавали свистками сигналы бедствия. А экспонаты! Кофеварка отплясывала с ракетным двигателем, завернувшись в кипу разноцветных лент, роботизированный манекен отбивал чечётку на крышке рояля, а с потолка пикировали, зловеще вереща, компьютерные мыши, мельницы для специй и механические куклы. Летицию толкнули в бок, отбросили на хлопающий капотом ретро-автомобиль, едва не затоптали – и, когда надежда спастись уже почти угасла, Белый возник из пустоты и протянул руки:

– Хватайся, о прекрасная!

Летиция уцепилась за него, как тонущий студент – за подсказку с задних рядов… и они полетели.

Вверх, вверх, вверх – прямо сквозь купол, издали такой красивый, воздушный, розовый, а вблизи – скучный, грязноватый, в облупившейся краске. Ноздреватый бетон они проскочили насквозь, как туман, и взмыли ещё выше, мимо трепещущих на ветру флагов, мимо дрожащих от напряжения флагштоков, вонзающихся в оглушительно свежий ветер.

«Мы как парашютисты в прыжке, только падаем вверх», – пронеслась мысль.

Пульс зачастил, ощущение невиданной свободы ударило в голову игристым вином – и Летти рассмеялась.

– Ты не боишься? – спросил вдруг Белый совершенно нормальным современным голосом, без обычных своих «О-о» или «Ах».

И – сжал её руки ещё крепче.

– Нет, – ответила она честно. – Это офигенно… Ой, смотри! – заметила она с высоты колесо обозрения, огромное, красно-золотое. – Видишь вон ту штуковину? Там парк аттракционов!

Хватка Белого не то чтобы стала сильнее, но у него явно прорезались коготки.

– О-о, – протянул он задумчиво. Узор на лисьей маске вроде бы и не поменялся, но сейчас она совершенно точно лыбилась самым язвительным образом. – То место, где твой возлюбленный не сумел проявить свою доблесть, и ты в гневе отринула его?

До проезжей части под ними было метров семьдесят захватывающего полёта. Летиция покосилась вниз и решила, что с человеком, который в буквальном смысле держит тебя над бездной, следует проявлять больше искренности.

– Вообще-то последний сам меня бросил. Я рассказала ему, как сдрейфил предпоследний, ну, в общем, взяла на слабо. Мы всё-таки прокатились на «Смертоносной вагонетке», его стошнило на мои ботинки, и после этого он не звонил.

– Людям свойственно охладевать к тем, кто был свидетелем их слабости, – сочувственно ответил Белый. Ветер усилился, явно снося их в сторону парка аттракционов. – Однажды я прогуливался вечером с девой, прекрасной как цветок лотоса в свете луны, когда внезапно путь нам преградил разбойник. Я со всей деликатностью попросил его отступить и даже сложил об этом возвышенные строки, однако он не внял.

Обогнув в полёте офисную высотку – долговязый очкарик за окном проводил их долгим взглядом, наливая кофе мимо чашки, – они вышли на финишную прямую. До парка было уже рукой подать.

– Строки… Под этой дивною луною ступай, о путник, стороною, а то финал сего стиха твои украсят потроха? – рассеянно откликнулась Летиция, наблюдая за тем, как внизу переругиваются клаксонами застрявшие в пробке водители.

– Ты воистину догадлива, о прекрасная, а вкус твой изыскан! – обрадовался Белый. – Примерно так всё и было. Когда даже благородство поэзии не тронуло чёрствое сердце разбойника, я понял, что слова тут излишни, и оторвал ему голову. Увы, глубокая печаль из-за несовершенства сего мира омрачила мне зрение, и я сделал это небрежно: голова откатилась к ногам прекрасной девы.

Повисла трагическая пауза.

Они пролетели над оживлённым перекрёстком и спланировали на площадь.

– И что произошло дальше? – спросила Летиция. – Ну, с девой, прекрасной как лотос в лунном свете?

– Лотос увял, – коротко ответил Белый.

Внутреннее чувство ритма подсказало, что лучше бы сменить тему.

– Соболезную, – от души произнесла Летти, оглядываясь в поисках предмета для нового разговора. И тут же нашла его: – О, ты только посмотри, какая очередь за билетами! Мы так полдня простоим!

– За билетами? – полюбопытствовал Белый, отвлекаясь от травмирующих воспоминаний.

Летиция объяснила. Он выслушал и склонил голову к плечу:

– А внутри сего парка кто-то проявляет интерес к билетам, дабы выявить проникших беззаконно?

– Обычно нет… А! Так ты предлагаешь сэкономить и проскочить мимо билетёров?

– Ведь ты сама говорила, о благоразумная, что люди вашего варварского века не способны оценить безупречную красоту моего облика, – скромно ответил он. – А если меня всё равно не видно, то есть ли смысл в билетах? Полагаю, что нет.

– И правильно полагаешь, – азартно откликнулась Летиция, хватая его за руку. – А меня за компанию проведёшь?

– Поступить иначе было бы крайне невежливо и недостойно.

В голове начала зреть идея.

– А если на аттракционы будут очереди, то мы сможем незаметно проскользнуть мимо них?

Белый Лис наклонился и щёлкнул её по носу:

– Пребывая в игривом расположении духа, я порою входил в самый богатый дом в деревне, присоединялся к трапезе, ночь проводил на ложе хозяйки, а меня никто не замечал. Хотя вино и ласку я получал в достатке.

– Ух! – восхитилась Летиция, заткнув внутреннюю зануду, которая гундела, что Лис поступал нехорошо. – Парк развлечений без билетов и очередей – это мечта! Так чего мы ждём?

– Мы отправляемся немедленно, о неде… – лукаво откликнулся он, но внезапно умолк на полуслове и точно в воздух вмёрз.

Летиция проследила за его взглядом.

На другой стороне от площади, через дорогу, невысокий сутулый мужчина тащил на поводке остроносую собачку мелкой породы – волоком, на поводке. Она упиралась всеми четырьмя лапами и, кажется, скулила, но из-за расстояния ни звука не долетало.

– Ты чего? Раздумал?

Динамики на площади транслировали что-то цирковое, маршевое, бездумное; пожилая женщина в белом деловом костюме рассыпала из гигантского бумажного пакета семечки горстями, и голуби слетались к ней со всех сторон; уличный мим на велосипеде без руля колесил перед кучкой случайных зрителей. Солнце лилось сверху, жаркое, вездесущее, ослепляющее, и в жилах ещё бродили отголоски адреналина после полёта над городом. Белый отчего-то тянул с ответом, точно стоял на пороге дома, где кипела вечеринка, и никак не мог шагнуть ни туда, ни сюда. И тогда Летиция крепко-крепко ухватила его за руки – и закружила.

Он был выше, сильнее и тяжелее, сдвинуть его с места оказалось непростой задачей. Но попробуй-ка, постой столбом, когда вокруг тебя скачет – ну, пытается скакать – кто-то упрямый, как заедающий замок, и жизнерадостный, как будильник. Быстрее, быстрее – они закружились, пока площадь не начала раскачиваться у Летиции под ногами, а брусчатка не прыгнула навстречу.

– Эй, поберегись!

Испуганные голуби взвились в небо – шумная, беспорядочная стая.

Летти упала на одно колено, тяжело дыша. Белый выждал несколько секунд, а затем помог ей подняться.

– Зачем, о прекрасная? – Голос звучал мягко и как- то… по-настоящему. Так странно и реально одновременно, как если бы получилось разглядеть в прорезях лисьей маски глаза.

«Интересно, а как он выглядит под всеми своими тряпками?»

При мысли об этом накатил жар. К счастью, румянец можно было списать на незапланированные физические нагрузки.

– Просто так, – пожала плечами Летиция и, улыбаясь, потянулась к нему – сперва огладив шею сзади, а затем выше, запуская пальцы в чёрные волосы. Маска держалась на верёвочках; это оказалось полной неожиданностью. – Ты слишком много думаешь. Слушай, мы, конечно, внезапно свалились друг на друга, и у каждого за спиной своя сложная и муторная история, психологические травмы, потери и обретения. Первый шок миновал, пришло время строить коварные планы и всё такое. Но, знаешь, иногда надо просто отдыхать. Немного отпускать себя на волю, понимаешь?

– Боюсь, о прелестная, если я отпущу себя на волю… – начал он насмешливо, и Летти мстительно ущипнула его за ухо.

Судя по сдавленному вздоху, точка была очень даже чувствительная.

– Когда у тебя перебор пафоса в жизни, то и проблемы тоже становятся пафосными. Нужно добавить немного ерунды, и они превратятся… в какие?

– В ерундовые? – опасливо уточнил Белый, не предпринимая, впрочем, попыток отстраниться.

– Бинго! – просияла Летиция. – А потому сейчас мы идём развлекаться. Если уж выбирать жанр своей жизни, то пусть это будет комедия. Или приключения на худой конец.

Если что и прививали занятия мастерством Складных Речей, так это чувство уместности. Преподаватели называли его «обострённой интуицией», но Летти считала, скорее, чем-то вроде хорошего вкуса, умения балансировать в рамках безупречного стиля. Она не раз замечала, что если какие-то слова идеально подходят к моменту и к обстановке, мир услужливо подшлифует все выпирающие углы и несуразности, дабы не нарушать гармонию.

Так и сейчас – возникшее было напряжение улетучилось. А Белый без видимых усилий подхватил её на руки, прижал к себе и, разбежавшись, легко перемахнул через белую колоннаду, через турникеты и билетёров, приземляясь уже внутри парка, и осторожно отпустил Летицию. Переждав головокружение от прыжка, она подбежала к информационному стенду и разжилась картой, пестрившей указателями и смешными мини-комиксами.

– Куда направимся сначала? Можно начать с чего- то попроще, например, с колеса обозрения. Хотя тебе, наверное, после полётов над городом… Оу! – удивлённо воскликнула она, обернувшись.

Белый Лис, как заворожённый, пялился на обыкновенную детскую карусель.

– Люди катаются в огромных чайных чашках, в пирожных и фруктах, – слабо выдохнул он. – И верхом на гигантских мышах. Кому вообще в голову пришло такое? В каком пьяном сне можно вообразить подобное?…

Летиция сощурилась, потом заглянула в карту и просияла:

– А, всё просто. Пару лет назад вышел мультик, ужасно популярный, назывался вроде бы «Рикки, Нина и марципан». Ну, про детей, которые съели уменьшающие конфеты и оказались запертыми в праздничную ночь внутри витрины кондитерского магазина. В общем, довольно весело получилось, и заглавная песня взорвала радиоэфир… Не в буквальном смысле, конечно, я имею в виду, что многим она очень понравилась, – поправилась Летти на всякий случай.

– Мультик, – задумчиво протянул Белый, точно слово на вкус пробуя. – Ты упоминала, о предусмотрительная, что мы сегодня тоже станем что-то смотреть. Тоже мультик?

– Нет, боевик, – засмеялась она, представив фантастическое появление двух фриков в зале посреди детского сеанса. – Хотя если задуматься, то не так уж сильно мультики отличаются от фильмов для взрослых. В «Рикки и Нине», например, герои тоже сражаются – с огромными мышами, с кукольной мафией, даже с Призрачным Вором. Ну, а карусель сделали для тех, кто хочет снова погрузиться в атмосферу истории, так сказать, продлить эффект. Хочешь прокатиться?

Вместо ответа Белый подхватил её под локоть – и потащил к карусели. Окончания сеанса он дожидаться не стал, высмотрел пустую чашку, ярко-малиновую с золотыми узорами, и заскочил в неё на ходу.

Естественно, вместе с Летицией.

В кресло, рассчитанное на хрупкие детские кости, она втиснулась с некоторым трудом. Белый в соседнее не поместился и устроился прямо на истоптанном полу, нисколько не смущаясь своего положения. Внутри чашки пахло старой пластмассой, пылью и чем-то кислым; золотистая краска узоров изрядно облупилась, а под кромкой бортика уместилась окаменелая коллекция прилепленных жвачек. На дверце было тщательно выцарапано «школа зло», в одно слово, точно какое-то наречие образа действия: скучно, облезло, школазло. На другой стороне карусели хныкал ребёнок и просился к бабушке.

«Может, куда-нибудь ещё сходим?» – хотела спросить Летти и прикусила язык.

В соседнем домике-пирожном, полминуты назад совершенно пустом, кто-то явно шевелился, точнее, плавно колебался, словно в ускоренном темпе поднималось тесто на дрожжах. Заполнив всю кабинку, тёмная призрачная масса застыла, заблестела, как карамель, покрылась сеткой трещин…

…и с хрустом разлетелась, выпуская на волю мышей размером где-то по колено взрослому человеку и полупрозрачных безглазых девочек в красивых платьях, видимо, «кукол». А чашки разом забурлили, задымили, наполняясь зеленовато-коричневым чаем, иллюзорным, конечно, однако тёплым и щекочущим по-настоящему.

Крики грянули со всех сторон разом.

– Ой! – Летиция не выдержала и вскочила на ноги, чуть не перевалившись через бортик. – Это ты? Зачем?

Одна мышь взвилась в изысканном пируэте и врезалась ей в грудь, от удара распадаясь клочьями тумана; было похоже на удар воздушным шариком, только пушистым и пищащим.

– Как же – «зачем»? – откликнулся Белый с деланным удивлением. – Разве люди не садятся в эту твою карусель, дабы предаться сладостным воспоминаниям? Я всего лишь немного помог.

– Ага, и перепугал несчастных детишек!

Белый с каким-то аномальным кошачьим удобством расположился в чашке, спиной опираясь на один край, а ноги закинув на другой; лисья маска носила выражение крайнего смирения.

– Дети, о прекрасная, не боятся чудес, потому что не думают о смерти. Если бы я… То есть если бы великий демон явился перед ними во всём блеске своей силы, то его б тут же оттаскали за хвост и подёргали за усы.

При всей сомнительности утверждения, он оказался прав. Дети визжали, конечно, но не плакал почти никто; один мальчик с азартом отстреливался от мышей из водяного пистолета, две девчонки по соседству с восторгом плескались в иллюзорном чае, а какой-то карапуз сосредоточенно жевал кукольную ногу – словом, всяк развлекался, как мог.

Чего нельзя было сказать о бедных родителях – вот кто впал в панику.

– Всё-таки дети – это нечто, – вздохнула Летиция.

– Тебе ли удивляться, о драгоценная.

– Чего-чего? – И тут карусель остановилась: работник опустил рычаг. – Линяем? То есть бежим?

И они спешно ретировались – под хлопки сдувающихся мышей, детские вопли и негодующие трели- пересвисты патрульных.

Чтобы немного передохнуть от чудес, Летиция коварно купила две сладкие ваты и одну предложила Белому, втайне надеясь, что он наконец-то снимет маску. Тщетно! Угощение он оценил и похвалил, перепачкался страшно, однако загадочную лисью морду лишь сдвинул вбок, держась таким образом, чтобы лица его не было видно. Потом они прогулялись по центральной аллее – изумлённые посетители получили редкий шанс увидеть, как в пляс пускаются огромные муляжи самых популярных героев, которые прежде неподвижно стояли по обеим сторонам от мостовой.

На «Смертельные вагонетки» Летиция вела Белого с опаской и даже заранее взяла с него слово не чудить и не колдовать.

– Аттракцион и так жутковатый, знаешь ли, многим становится плохо, – предупредила она. – Ну, и вообще- то люди сюда пришли развлекаться, зачем портить им отдых?

– Я тоже пришёл сюда развлекаться, – проникновенно ответил Белый. – Считаешь, о жестокая, что лучше испортить отдых мне?

Летти пораскинула мозгами и зашла с другой стороны.

– Ну, вот, например, кофе. Со сливками – замечательно идёт, со специями, с сиропами, ликёрами – ещё лучше. Карамельный соус на шапке из взбитых сливок с шоколадной крошкой – вообще роскошь. Но чтоб оценить вкус, собственно, кофе, надо хоть разок попробовать без всего.

Белый Лис усмехнулся.

– О, что ж, отведаем же твоих «Смертельных вагонеток» без моих приправ. Но тогда и с тебя слово, о прекрасная: однажды ты примешь что-нибудь и от меня, не пытаясь перебить вкус ничем посторонним.

– По рукам!

Предложенная сделка явно больше напоминала аккуратно расставленную западню.

«Поинтересоваться, что ли, была ли это высокая поэтическая метафора или скабрезная острота? – размышляла Летиция. – Или не будить лихо?»

Интуиция молчала; возможно, это значило, что Белый сам пока не определился, что, собственно, имеет в виду, и оставил себе пространство для маневров.

Так или иначе, но на «Смертельных вагонетках» он вёл себя смирно, даже, пожалуй, слишком, а за поручень цеплялся так, что оставил вмятины. А когда состав вскарабкался на высшую точку и натужно заскрипел, точно вот-вот готов был свалиться, из-под маски донеслось что-то подозрительно похожее на ругательство.

«Ну-ну, тут тебе не спокойный, контролируемый волшебный полёт – подумала Летти с лёгким злорадством. Видеть спутника слегка напуганным было даже приятно. – А непредсказуемое творение человеческих рук, что гораздо страшнее».

– И ты получаешь от сего демонического механизма удовольствие, о… о… – спросил Белый кротко, очутившись на твёрдой почве. Подобающее случаю обращение он подобрать не сумел.

– Ну да!

– Воистину страшная женщина…

Летиция ощутила нечто вроде гордости за саму себя и в порыве хорошего настроения купила им по мороженому. Правда, после «Смертельных вагонеток» Белый смотрел на угощение без былого энтузиазма, и она решила следующим пунктом программы выбрать что-нибудь расслабляющее. Обзорная экскурсия по парку на музыкальном паровозе также обошлась без эксцессов, за что следовало бы поблагодарить очаровательную блондинку-гида, прочитавшую на редкость бессмысленную лекцию об аттракционах.

– Тебе нравятся женщины со светлыми волосами? – спросила Летти в шутку, накручивая каштановый локон на палец.

Белый обернулся к ней через плечо и замер. В ярком солнечном свете, посреди аляповатых декораций, он как никогда походил на призрак.

По спине пробежали мурашки, как на приёме у очень-очень красивого портного, который вроде как считается по умолчанию бесполым, но смотрит слишком внимательно и, снимая мерки, касается прохладными пальцами слишком легко.

– А ты, о прекрасная? Какие мужчины услаждают твой взор?

В горле разом пересохло.

– Услаждают? Конечно, нарисованные – пропорции идеальные, а проблем в перспективе никаких! – на рефлексах отшутилась Летиция и завертела головой, лихорадочно разыскивая повод сменить тему. – О, кстати о романтических предпочтениях. Ты знаешь, что общего между «Сплавом в гондоле по Туннелю Поцелуев» и «Домом бесконечного ужаса»?

– О, совершенно не представляю. Просвети же меня, – любезно предложил Белый, скрещивая руки на груди.

– В туннель идут парочки, которые уже определились со своими чувствами, а в дом ужаса – те, которые нет, – пояснила Летти довольно. В конце концов, за это наблюдение, подкреплённое логическими выводами в эссе, она получила в Высшей Школе свою первую награду на конкурсе. – Потому что в первом случае тискаются и целуются по взаимному согласию, а во втором… Ну, если изобразить испуг и в порыве чувств броситься спутнику на шею, то вроде как вы пообнимались, конечно, но – не считается… Э-э? Куда ты меня тащишь?

– Как – куда? – последовал исполненный достоинства ответ. – Разумеется, в «Дом бесконечного ужаса»!

– Ты хоть понимаешь, что сейчас косвенно признался мне в сердечной симпатии? – прыснула Летиция, увернувшись поочерёдно от тележки мороженщика и работника в костюме Зайчихи Марбл с кипой листовок.

Белый проигнорировал провокационный вопрос с изяществом, выдающим многолетний опыт в уклонении от неприятных тем, и поинтересовался:

– Ты бывала здесь прежде, о прекрасная?

– Да как-то не складывалось, – дёрнула она плечом.

– О, так ты имела исключительное счастье не сомневаться в своих чувствах и чувствах твоего спутника?

– Я имела счастье не сомневаться в отсутствии серьёзных чувств. Так что проверять, в общем-то, было нечего. Ну, за исключением тех случаев, когда я не была уверена, стоит ли суровый профиль или натуральный блонд волнительной перспективы слушать весь вечер сагу о подвигах в спортзале. Но тогда я прибегала к «Смертельным вагонеткам». Безотказный способ, знаешь ли.

– Любопытно.

Что именно его заинтересовало, Белый не пояснил. Да и на какое-то время стало не до разговоров – впереди показался хвост длиннющей очереди на аттракцион, а затем, собственно, и сам «Дом бесконечного ужаса» – фантасмагорическая чёрно-зелёная громадина, комбинация из слепленных между собою башенок, похожих на оплывшие свечи, неровных стен и кишок-переходов. Внутрь пускали только посетителей старше пятнадцати лет, якобы потому что жуткие кровавые инсталляции и проекции могли шокировать аудиторию помладше. Но удостоверение личности при входе никто не спрашивал, а большая часть очереди явно перекочевала в парк прямо со школьной скамьи.

Запретный плод сладок.

– Эй! А вы куда? Если хотите войти, вернитесь к стартовой линии!

Тембр был так похож на пронзительное сопрано старшей преподавательницы по риторике, которая не терпела опозданий, что Летиция невольно втянула голову в плечи. Белый тоже остановился.

На них почти в упор, с расстояния в полтора шага, пялилась сотрудница, следившая за порядком на аттракционе. Высокая дама с копной мелких-мелких пережжённых кудряшек, узколицая, сухая, строгая, она чем-то неуловимо напоминала надзирательницу в женской тюрьме.

И она явно видела.

– Ах, какая незадача, – промолвил Белый Лис с незнакомыми интонациями, ломкими, острыми, ледяными; казалось, что вот-вот расступятся края пореза на щеке, и выступит кровь. – Ну, что ж, иногда такие встречаются – один видящий на десять тысяч слепцов. Тебе не рассказывали, что иногда лучше отвернуться?

В руке у него неведомо откуда появилась тросточка – слишком короткая и тонкая, чтоб опираться, но её определённо было достаточно, чтобы разломать металлический лифт в многоэтажном доме. Летиция посмотрела на надзирательницу, на Белого, перевела дыхание…

…и сама не поняла, как умудрилась перехватить уже занесённую руку.

– Не надо, – сказала Летти очень-очень серьёзно. – Ты ведь ещё стихи не попробовал.

Лис не шевелился, наверное, целую секунду, явно пытаясь сообразить, причём тут поэзия. А потом рассмеялся:

– Будь по-твоему, о великодушная. В конце концов, всегда есть по меньшей мере два способа получить желаемое. Или избегнуть нежелательного.

И – стукнул тросточкой по мостовой.

Они тут же оказались внутри Дома Ужаса. А кудрявая надзирательница осталась снаружи – возможно, недоумевающая или рассерженная, зато невредимая.

Летиция привстала на цыпочки, опираясь Белому на плечи, и поцеловала его в шею; хотела просто губами прикоснуться, но увлеклась… увлеклась ещё… и, когда отстранилась, на коже краснело отчётливое пятно.

– Вообще из благодарности или по дружбе полагается легко чмокнуть в щёку. Но ты сам виноват – закрылся и сбил меня с пути истинного, – покаянно вздохнула она, глядя исподлобья.

– Не то чтобы я был сильно этим опечален, – задумчиво пробормотал Белый, прижав ладонь к шее.

Искусственные свечи таинственно мерцали, озаряя зеленоватым светом нейлоновую паутину, готичную чёрную мебель и набор склянок с надписью «яд» на трюмо. В глубине аттракциона, за перегородками, кто-то завывал и вздыхал. Сердце застучало громче, чаще, голову повело… Романтический момент испортила истошно заоравшая и вмиг поседевшая картина.

Летти отпрыгнула в сторону, едва не снеся декорации. Белый Лис одним ударом трости расколотил выпавший из шкафа скелет и огорчённо развёл руками:

– А ведь там даже завалящего демона не было – о, постыдная слабость! Механическая игрушка?

– Угу, а ещё экраны и лазерные проекции, – откликнулась Летиция, потрогав седеющий портрет. – Ух ты, как настоящий! Пойдём дальше?

Ей всегда хотелось поближе рассмотреть элементы аттракционов, узнать, как всё устроено, однако она раньше не рисковала выбираться за пределы маршрута, отмеченного светящимися линиями на полу. Но теперь не мешали ни формальные запреты, ни камеры наблюдения, ни замаскированные сотрудники в залах – на парочку странно ведущих себя посетителей никто не обращал ровным счётом никакого внимания. Можно было, например, заглянуть в чулан, где гнездилось привидение, и убедиться, что саван сделан из тонкой светящейся ткани. Или перегнуться через бортик и зачерпнуть из аквариума горсть резиновых глаз. Или забраться в ведьмину каморку – выяснилось, что у страшной-страшной куклы в «окошке» нижняя половина попросту отсутствовала. Или…

Белый не отставал – везде совался, всё ощупывал, исправно шарахался от муляжей, всплёскивал руками, охал, ненавязчиво обнимал, скользя ладонями то по талии, то по бедру. Это было весело, бездумно; временами накатывало ощущение вседозволенности – то ли из-за полумрака, то ли из-за поцелуя в самом начале.

«А нам ведь ночевать вместе, – думала Летиция. – Интересно, дойдёт до чего-нибудь серьёзного? Вообще мы знакомы меньше суток… И это были самые удачные мои сутки за последние лет пять».

За очередной поворот она завернула первой. И – застыла, как в стену врезалась.

В петле, тянущейся с потолка, покачивался труп.

В глазах потемнело.

…нет, никакой не труп, конечно, очередная роботизированная кукла, уже начинающая медленно тянуть руки и поднимать веки. Но Летиция пыталась вдохнуть – и никак не могла; перед глазами стояла другая комната, солнечная, светлая, с взмывающими вверх пылинками, с покосившимся карнизом над окном…

– Драгоценная? – осторожно спросил Белый, кончиками пальцев невесомо касаясь её плеча.

Обнимать не стал, как почувствовал что-то.

«Глупо было бы думать, что дом ужасов обойдётся без повешенного».

– Мне надо на воздух, – сказала Летиция, пытаясь выдавить из себя улыбку, любую, хоть даже страшненькую. – Всё в порядке, я не собираюсь играть по чужим правилам… по чужим правилам… – она резко выдохнула и шлёпнула себя по щекам. – Так. Здесь душно, правда, может, выйдем? И я хочу матери позвонить. Ничего?

Он молча взял её под локоть и повёл наружу – прямо сквозь стены, декорации, механизмы и муляжи. Заняло это не более минуты. Снаружи Летти достала телефон и набрала мамин номер; ответили не сразу.

– Давненько ты не звонила, солнышко.

– Ну, работа, всё такое! – с деланной живостью отозвалась Летиция. – Как вы там? Съездили на побережье, как собирались?

В течение следующей четверти часа на неё вывалили, как обычно, гору бессвязной информации – о повышении у отчима; о том, что младший из братьев готовится к поступлению в Высшую Школу и хочет пойти по её, Летиции, стопам; об ошеломляющих тропических ливнях на Южном море; о том, что во двор забрела чёрная собака, и на семейном совете постановили удочерить её и назвать Паркой…

Постепенно от сердца отлегло.

Коротко попрощавшись и пообещав звонить чаще, Летти обернулась к Белому, который всё это время терпеливо ждал в стороне, ковыряя информационный стенд. К тому времени от стенда, честно говоря, осталось не так уж много – собственно, только каркас.

– В парке, конечно, весело, но тут один недостаток: слишком много народу, – улыбнулась она бодро. – И ещё тут отвратительно кормят. Как насчёт того чтоб прогуляться до Воздушных Садов? Во-первых, там сейчас в разгаре сезон цветения лилий. Во-вторых, в конце бамбуковой аллеи есть кафе с традиционной кухней, где готовят просто потрясающе, только там бы и питалась, если б не Дора. Дора, как понимаешь, это святое.

– Ты умеешь сделать соблазны неотразимыми, о прекрасная, – степенно ответил Белый. – Что ж, веди. Мы снова поедем в ужасной механической повозке, начинённой демонами?

– На такси? Да, пешком тут далековато…

Так, болтая, они покинули парк аттракционов. Инцидент в доме ужасов по взаимному – безмолвному – соглашению решили замять, но Летиция понимала, что рано или поздно объясниться придётся.

«Всё потом, – думала она, вызывая такси. – Сначала – цветы и обед… или ужин? Нам определённо нужна пауза, передышка. А то уже глаза разъезжаются…»

Чешуйчатое глазастое существо размером с кошку, притаившееся у мусорного бака, ей определённо померещилось.

Если что и роднило Летти с городом, куда она переехала больше десяти лет назад, так это сложные отношения с везением, логикой и в целом с родом человеческим. Сити начали строить всего два века назад, но взялись за дело с размахом – лихо и разухабисто. Начать хотя бы с того, что холмистая местность, изрезанная бесчисленными глубокими оврагами и бурными речушками, долгое время вообще считалась непригодной для возведения чего-либо, кроме охотничьих времянок или рыбачьих навесов.

«Да ну, ерунда какая-то, – сказали первопроходцы. – Законы градостроительства – для слабаков».

Исходя из этого, собственно, они и продолжили действовать.

Невозможно проложить прямые дороги? А давайте тогда пророем холмы насквозь, под землёй оно даже лучше – солнышко не припекает, дождик не донимает.

Речки мешают? Так мостов наделаем всяких, покрасивее, от туристов отбоя не будет!

Нельзя строить здания выше четырёх этажей и заводы? Ну так давайте натыкаем по округе пока то, что можно, а там авось научный прогресс шарахнет.

И ведь шарахнул же!

Казалось, что само существование Сити бросает вызов учёным, архитекторам и инженерам. Сколько диссертаций было защищено, сколько консерваторских судеб разрушено – не перечесть! Город рос, словно какой-то безбашенный монстр, набивая пещеру сокровищами: чуть дальше на север, где холмы переходили в такие вполне себе полноценные горы, обнаружили и железо, и уголь, а на равнинах стали добывать известняк и доломит. Разбогатев на добыче и переработке, Сити получил в глазах человеческих ещё большую притягательность, почти гипнотическую. Если здесь что-то делали, то оно было либо самым-самым, либо вопреки.

Самая первая телебашня.

Самый большой театр.

Небоскрёб, возведённый по особой технологии там, где этого ещё никто и никогда не делал.

Апофеозом стали Воздушные Сады.

«Часть территории вы освоили, конечно. Вон, даже до залива добрались, – брякнул однажды некто высокопоставленный и скептически настроенный. – Но вот этот дикий-дикий участок с перепадами высоты в четыреста метров вам вечно глаза мозолить будет».

«Да вы что? – флегматично отозвался мэр, правнук тех самых первопроходцев. – А по-моему, вам».

И набрал пару номеров, созывая потомков гениальных безумцев, которые положили начало Сити. А через тридцать лет на пустыре, где глубокие каменистые расщелины прежде соседствовали с островерхими возвышенностями, раскинулся парк. Девяносто видов только деревьев, каналы, водопады, ручьи, застеклённые оранжереи… Изломанность рельефа на руку сыграла – здесь было теперь на редкость живописно, а необходимость передвигаться в основном на фуникулёрах и по подвесным дорогам лишь добавляла романтики. Воздушные Сады хорошо пропиарили в местной и иностранной прессе, обозвав «невиданным чудом света».

Неназванный высокопоставленный чиновник, говорят, то ли удавился от зависти, то ли съел собственный галстук.

Мэр наконец-то ушёл на пенсию, овеянный славой.

– … ну, а мы получили самое чудесное место для отдыха, какое можно вообразить, – закончила Летиция длинный рассказ. – И хорошие поступления в бюджет, спасибо туризму. Эй, ты слушаешь?

– А? – рассеянно откликнулся Белый. И честно добавил: – Нет.

Летти проследила за направлением его взгляда и улыбнулась:

– Это глицинии, – повела она рукой, указывая на деревья с широкими сплющенными кронами, словно бы сплошняком увешанные пушистыми гирляндами – лиловыми, розовыми, белыми. – Они уже отцветают, жаль, мы самый пик не застали.

– Я знаю, – мягко ответил он. – В императорских садах, недалеко от того места, где я родился, тоже росли. Впрочем, не имеет значения. Пройдём же в парк. О, счастливая, счастливая моя доля, дважды отмерено мне удовольствие!

– Почему это? – заинтересовалась Летиция, направляясь к кассам. В отличие от парка аттракционов, очередей здесь особенных не было.

– Буду любоваться и цветами, и тобой, о прекрасная.

– Жаль, не могу вернуть тебе комплимент, – покаянно вздохнула она. Белый споткнулся и, удерживая равновесие, замахал руками самым неизысканным образом. – Тебя ведь, собственно, и не видно. Что не под маской, то под хламидой. То есть я хотела сказать «под роскошными одеждами, что ниспадают складками до земли».

Не успела Летти договорить, как он исчез. В горле сразу пересохло; за весёлыми приключениями и перепалками как-то совершенно позабылся первый момент страха и это совершенно серьёзное «я тебя съем». Но стоило Белому Лису скрыться, а значит, перевести её из разряда «своих», посвящённых, в категорию случайных прохожих – сразу всё прекрасно вспомнилось.

Здесь, рядом с Воздушными Садами, даже в ясные, жаркие дни на границе между поздней весной и началом лета, царила прохлада. Вход в парк располагался в низине, подъездная дорога долго-долго петляла между заросшими холмами; кое-где в глубине живописных чащоб виднелись особняки, большей частью сделанные «под континентальную старину», но довольно новые: когда Сады только открылись, многие проницательные дельцы закупили себе участки по дешёвке. С тех пор цена на окрестные земли только росла, дома и участки переходили из рук в руки, оставаясь просто предметом инвестиций: мало кто из приобретателей решался обосноваться тут надолго и таким образом упустить выгоду.

Истошно орали птицы; из касс, в которые упиралась мощёная булыжником мостовая, доносилась негромкая бодрая музыка; на автостоянке поодаль кто- то курил крепкие дешёвые сигареты, и смешивался с мощным, сладким и чуть затхловатым ароматом отцветающих глициний.

– Эй… – Летиция сглотнула. Потом взяла себя в руки и придурковато улыбнулась: – Эй, если ты прячешься, потому что хочешь сэкономить на билетах, то с радостью сообщаю, что Воздушные Сады – одно из немногих мест в Сити, где твой вид будет вполне гармонировать с окружающей обстановкой.

Совсем рядом послышался смешок. Летти обернулась – и никого не увидела.

– Я не беспокоюсь об этом, о прекрасная. Что до моих одежд… Есть время для тайн – и время, чтоб обнажить истину.

На плечи ей легли две ладони; сильные тонкие пальцы оканчивались не ногтями, а когтями – прозрачными, красивыми, аккуратно подпиленными, но слишком уж хищными.

– А сейчас – время стать невидимкой и напугать бедную беспомощную недеву? – со вздохом поинтересовалась Летиция, с трудом подавляя порыв дотронуться до злосчастных когтей.

Белый рассмеялся – и проявился, легко спрыгивая на брусчатку. Рука его соскользнула вниз, до талии.

– Ах, разумеется, нет. Прости меня, о остроязыкая: я задумался и затерялся между миром людей и духов.

Летиция, уловив момент, потащила Белого к кассам.

– Действительно, с каждым бывает. Я один раз села на автобус до Ремини, а приехала в Риццу. Тоже задумалась… Здравствуйте, нам два билета за полную стоимость, пожалуйста, – заглянула она в окошко.

Пока седоватый кассир, судя по многочисленным плакатам на стенах – поклонник тяжёлой музыки, маленьких белых собачек и раритетных паровозов, неторопливо распечатывал билеты и проводил оплату по терминалу, Белый с интересом осматривался. Из ворот как раз вывалилась занятная компания, трое парней и две девушки. Судя по странной одежде – у кого мешковатые пёстрые штаны и драные майки, у кого рубища, перепачканные красками – и по ожесточённым спорам о том, чья школа сильнее, Макгрегора или Ли Дацуо, это были молодые художники, скорее всего, из выпускного класса Академии изящных искусств.

– Склоняюсь перед твоей мудростью, о наблюдательная, – произнёс Белый, провожая их взглядом. – Похоже, здесь мой облик действительно не вызовет вопросов.

Летиция сграбастала в окошке билеты и подхватила его под локоть, утягивая к входу.

– Ты что, какие вопросы! Сюда частенько приезжают фотографироваться. Невесты в платьях и в откровенном белье, исторические реконструкторы, косплееры, молодые дизайнеры – кого только местный персонал не видел! Живописцы сюда приходят за вдохновением, чтецы проводят выездные выступления, туристы лишаются чувств от переизбытка прекрасного – словом, настоящее культурное место, куда там Эль Галери… Говорят, что если ты хочешь заставить досужего болтуна наконец-то заткнуться – приведи его в Воздушные Сады. И…

– И?

– И в подтверждение я умолкаю, – торжественно заключила Летиция.

Впрочем, совсем замолчать, конечно, не получилось. Ведь надо же было объяснить, как пользоваться фуникулёром, спасти лифт от разрушения, показать, как можно купить в автомате холодный кофе… Наконец, вежливо отвадить настырного фотографа, который и не подозревал, что шики-тики – это не приглашение к сотрудничеству и даже не грубое ругательство, а первый этап катастрофы. Словом, было весело, шумно и разнообразно.

И – красиво.

Ручьи, пруды, озёра, водопады, мосты; розы плетущиеся, кустовые, миниатюрные и гигантские; крупные колокольчики амариллисов и крошечные – гиацинтов; рыхлая пена голубых и пурпурных гортензий; душноватые лилии, яркие фрезии и герберы, нежные альстромерии, строгие каллы и скромные гвоздики – чего только не было! Склоны некоторых холмов точно укрывались красочными вуалями, с обрывов спускались лозы, цветущие и больше похожие на колючую проволоку, а потом буйство расцветки сменялось успокоительной глубокой зеленью… Не зря по Сити ходила легенда: мол, когда первого управителя Воздушных Садов спросили, на что уходит бюджет, он привёл вопрошающих в самое сердце парка. Говорят, они устыдились своих обвинений и, дабы смыть позор, бросились всей группой в самый глубокий овраг.

Впрочем, ни в архивах Серого Дома, ни в рапортах у патрульных не было ни одного упоминания о подобном происшествии. Разве что старый Мастер врачевания в соседнем госпитале припоминал, как давным-давно к нему привезли целую группу высокопоставленных столичных чиновников с переломами и ушибами.

Но то старый человек, он мог и ошибаться.

Подбираясь к кафе «Под сенью дерев» в дальнем конце бамбуковой аллеи, Летиция чувствовала себя одновременно измотанной, отдохнувшей и полностью удовлетворённой. Настроение стремилось к отметке «превосходно». Белый Лис не чудил; хорошенько оглушённый местными невероятными красотами, видимой хлипкостью канатной дороги и говорящими автоматами с напитками, он послушно занял место за столиком. Летти как раз объяснялась с официантом, когда зазвонил телефон.

– Ох… В общем, ему то же самое, что мне, – быстро закончила она, глядя на экран. И шепнула Белому, сделав страшные глаза: – Это Дора. Я отойду и отвечу, ладно?

Уже по тону, с которым телефонная трубка поприветствовала её, стало ясно, что домработница не в духе.

– Господин Физзел сказал, что вам нужна помощь, госпожа да Манча, – сухо произнесла Дора. – С упавшей полкой. И я взяла на себя смелость войти в квартиру в ваше отсутствие. Не в оговоренное время. Только чтобы впустить мастера. Приношу извинения.

– Нет-нет, госпожа Моретти, это мне стоит просить прощения за то, что я испортила вам отдых, – покаялась Летиция, пробираясь наружу, подальше от официантов с их любопытством, поближе к молчаливому и равнодушному бамбуку. Настроение стремительно поползло вниз, придавленное чувством вины. – У вас ведь были планы до четверга…

Под ногой что-то чавкнуло; мысок кроссовки погрузился в подтаявшее мороженое кислотно-розового цвета, видимо, обронённое невезучим ребёнком.

– Пустое, – отрезала Дора. – Но я расстроена. Очень расстроена. Томатный суп, рагу с кроликом, оладьи гречневые, кекс черничный – всё нетронутое. В мусорном ведре две упаковки от пиццы.

Совесть оскалила зубы и вцепилась в ногу. Ощущение было таким реалистичным, что Летиция невольно покосилась вниз, и вовремя: оказалось, что за джинсы действительно зацепился обрывок проволоки, обмотанный вокруг фонарного столба.

– Мне очень-очень жаль, госпожа Моретти, правда. Ко мне неожиданно пришли гости…

– Со своей едой? – несколько смягчилась домработница.

Гостей Летиции она не без оснований считала стихийным бедствием, хотя воочию наблюдала только депрессивно-психотическое пришествие Бэтса в один из тех редких моментов, когда они с Миной ссорились.

– Ну… – Несколько секунд честность поборолась со здравым смыслом и, увы, победила. – Нет, я сама заказала. Простите. Мне очень-очень нравится ваша готовка, правда.

– Но для гостей она недостаточно хороша. Понимаю.

– Нет-нет, просто речь зашла о пицце…

– И таймер. Мой таймер.

Это был удар в самый центр совести. Небо, конечно, не рухнуло на землю, а твердь не разверзлась, изрыгая огнь и дым – а ведь могли бы, из солидарности с внутренним состоянием Летиции.

«Вот ведь засада, – обречённо подумала она, застывая на месте. – Я совершенно забыла про таймер».

– Он сломался. Нечаянно.

– Конечно, – ответила Дора тоном, которым можно было бы наносить моральные травмы, несовместимые с жизнью. – Я куплю новый, с вашего разрешения, госпожа да Манча. И включу в месячный счёт за домашние расходы.

– Хорошо, – убито ответила Летти. – Правда, простите.

Но в трубке уже слышались гудки.

Обратный путь до кафе показался вдвое длиннее прежнего. К кроссовке, перемазанной мороженым, налип сор; содранная проволокой кожа противно саднила. Уже в дверях Летиция столкнулась с официантом, который нёс чайничек со свежезаваренным чаем и пиалы, и увернулась от кипятка только чудом.

Точнее, Белым.

– Шики-тики, тики-шики, – разочарованно вздохнул он, замахиваясь тростью – и мягко опуская её на плечо Летти. – И на минуту не оставить тебя, о прекрасная. Снова демоны сладострастно обвили тебя, точно заклятые. Гнев какого могучего и зловещего колдуна ты навлекла на себя?

– Всего лишь своей домработницы, – вздохнула Летиция. – И она не ведьма. Я сама виновата, надо было купить этот дурацкий таймер, а уже потом ехать развлекаться. Да и заказывать пиццу, когда целый холодильник еды… Ладно. Дора никогда не сердится долго.

Белый склонил голову плечу.

– Не стоит недооценивать женский гнев, о прекрасная. Но в одном ты права: всякая буря проходит. А та, что проходить не желает, пусть винит только себя за упрямство и не сетует на жестокую судьбу, что столкнула меня с нею. Ибо разве может буря тягаться с волшебником?

– Смеёшься? – фыркнула Летиция.

Тёмные тучи моральных терзаний, клубящиеся над самой макушкой, стали потихоньку развеиваться.

– Смеюсь, о прекрасная, – покорно согласился Белый Лис. – И смиренно напоминаю, что человек, названный тобою официантом, ожидает, когда мы выберем напитки.

В голове у Летиции тут же промелькнула идея, шальным хвостом сметая подступившую было хандру.

«Интересно, как он отнесётся к чаю с лотосом?»

Задуманный эксперимент с напитками провалился – или, наоборот, имел колоссальный успех, смотря с какой стороны подходить. Два чайничка должны были принести в конце трапезы, один с самым простым пакетированным чаем, другой – тот самый запредельный дорогой, лотосовый. На себе Летиция благородно решила сэкономить, однако не учла важного фактора: средняя порция острых овощей с морепродуктами здесь была в полтора раза больше, чем других в городских ресторанах. Белый опустошил свою тарелку воистину стремительно: видимо, полёты над городом и распространение хаоса забирали много сил. Маску он традиционно сдвинул набок, устроившись вполоборота. И пока Летти осторожно косилась на него, стараясь рассмотреть отражение его лица в далёкой витрине, подошло время десерта.

Белый приступил к нему первым.

– Как тебе лотосовый чай? – спросила она, сосредоточенно пытаясь насадить на вилку предпоследнюю креветку, особенно поджаристую и увёртливую. – Я сама ни разу не пробовала, говорят, это их специализация. В смысле, чайных мастеров тут.

– Восхитительно, божественно! – кажется, вполне искренне восхитился Белый Лис, пригубив из своей пиалы, и тут же потянулся к пирожному. Вилку он держал довольно ловко. – О, хоть что-то не испоганили вездесущие демоны!

Летиция удовлетворилась этим и только угукнула в ответ, добивая бесконечный, кажется, обед. И лишь добравшись до чая, обнаружила катастрофический промах: ей досталась порция с лотосом, а Белому – бурда из пакетиков. По большому счёту это было не страшно, тем более что основное блюдо и сладости его явно заинтересовали гораздо больше, но что-то щёлкнуло в голове, переключая мозги в режим детектива. Слишком уж много накопилось странностей, связанных с гостем из книги.

Первая странность – его облик. Нарочито церемониальные одеяния, страшно неудобные в повседневной жизни; маска, в которую он вцепился, образно говоря, всеми четырьмя лапами, и в которой невозможно есть или пить. Всё это ассоциировалось у Летиции с неким искусственно возведённым барьером между Белым Лисом и окружающим миром. Подсознание любезно подкидывало целых три варианта культурно-исторических трактовок. Так мог бы выглядеть, к примеру, средневековый врачеватель, входящий в заражённый город – маска, закрывающая лицо, и многослойные одежды должны были защитить его от болезни. Невеста в традиционном наряде с фатой тоже оказывалась полностью спрятанной от посторонних взглядов, но уже по другим причинам: чтоб не сглазили, не навредили. Ну, и третья…

«В принципе, у многих народов погребальные обычаи сходятся: завернуть мертвеца во что-нибудь понадёжнее, да ещё и физиономию прикрыть. Или монеты положить на веки. Или вообще глаза выколоть», – мрачно подумала Летиция.

Последняя версия была особенно неприятной, а потому казалась наиболее подходящей; по ней выходило, что это не Белый Лис прятался от людей, а людей от него защищали.

Вторая странность – манеры. Он представился пришельцем из далёкой страны, из другого времени, однако уж слишком быстро освоился в Сити. Говорил практически без акцента, хотя и немного странно; периодически забывал стилизовать речь, набивая её дурацкими «о, прекрасная» и «ах, как досадно», и тогда начинал походить на вчерашнего школяра, любителя розыгрышей и маскарадов. Наконец, Белый постоянно акцентировал внимание на своей механофобии, но в общем и целом вовсе не боялся механизмов. И даже больше – искренне интересовался ими, прямо как человек, по растерянности пропустивший десяток- другой лет, версий телефонов и моделей автомашин.

Третья странность… Белый Лис практически не врал.

Уж это-то Летиция могла сказать наверняка – любой более-менее опытный мастер Складных Речей раскалывает лжецов с пятой-шестой реплики, ориентируясь по ритму дыхания и порядку слов в предложении, по интонациям, даже по непроизвольным паузам в речи. А там, где не хватало объективных признаков, включалось чутьё.

«Я был великим волшебником – последним хозяином, а позже и пленником «Книги многих чудес»; когда-то моё имя гремело повсюду, даже в западных землях и далеко на севере. Ныне же я лишь скромный странник, которого ветер перемен прибил к твоему порогу», – сказал Белый при первой встрече.

Летиция не сомневалась, что это была правда. Хотя, разумеется, он что-то недоговаривал, причём по- крупному. Упоминание об Императорских садах, о главенствовании над демонами, даже о том неудачном свидании с «увядшим лотосом» – всё было фрагментами головоломки, которую пока не получалось сложить.

Некоторые детали откровенно пугали. Например, то, что Белый Лис был заточён внутри фолианта – и то, что в последний раз его туда засунул не кто иной, как Книжник.

– Ты смотришь на меня, как на врага, о прекрасная, – сам того не ведая, вмешался Белый в мысленное детективное расследование.

Летиция только вздохнула и призналась:

– Я сейчас смотрю на тебя, как на нелинейное уравнение с параметром. Штука красивая, интересная, но как к ней подступиться – бес знает, у меня гуманитарное образование.

– Это оскорбление, угроза? – осторожно поинтересовался он.

– Это комплимент, даже комплиментище, – ласково ответила Летиция. – Иными словами, ты прекрасен и непостижим.

Белый Лис, кажется, был польщён. А у неё мысли опять свернули в сыщицкую колею.

…И вот теперь – дурацкая путаница с напитками, открывшая новую странность.

Белый, когда только появился, предложил обсудить дела за пиалой чая. Звучало это так, словно подобный способ вести дела – самый естественный, естественнее не придумаешь. А сейчас выходило, что он и приличного чая-το никогда не пил, иначе даже из вежливости не стал бы нахваливать ту бурду.

«Значит, в чайных церемониях он не участвовал. Или участвовал так давно, что успел вкус позабыть. Но знал, что благородным людям положено обсуждать дела за пиалой чая. Может, он кому-то подражал? Может, тому, кто запихнул его в книгу? Мне не хватает образования в области мистики и сверхъестественного, а Книжник, как назло, свалил, – размышляла Летиция. – Дорогая вселенная, ты мне изрядно задолжала за годы невезения, и я никогда не жаловалась. Будь другом, пошли хорошего консультанта, а? Можно по бартеру».

Из кафе они выбрались, когда уже смеркалось. Воздушные Сады закрылись; точнее, они ещё около часа должны были работать только на выход, чтобы все посетители сумели добраться до главных ворот, вдоволь налюбовавшись креативной подсветкой. Ну, а чтобы не ввести никого в искушение нарушить правила и задержаться в парке на ночь, из скрытых динамиков вместо расслабляющей музыки стали доноситься зловещие крики, шорохи, рычание и чавканье.

– Не то чтоб это сильно влияло на местных. На художников, например, или на разбежавшиеся парочки – те вообще люди страшные, вне зависимости от пола, – пояснила Летиция. – Но туристы с непривычки выметаются очень быстро. А тот, кто рискует остаться, частенько радикально меняет имидж.

Белый заинтересованно покосился на пышные заросли пурпурных гортензий, откуда слышался многозначительный хруст костей и причмокивание:

– И как же, о прекрасная? Неужели убеляются благородными сединами?

– Если бы! – вздохнула она. – Кто в готы подаётся, кто в экстрасенсы. Бывали даже вопиющие случаи, когда человек потом становился образцовым налогоплательщиком.

– Ах, страсти какие, – пробормотал Белый, оглядываясь уже более опасливо. – А кто такие готы и экстрасенсы, о умудрённая многими бесполезными знаниями?

– О, это просто! Готы одеваются в чёрное, слушают клёвую музыку, рассуждают о смерти – в общем, ребята симпатичные, если их не трогать. А экстрасенсы делятся на два типа: мошенники, которые разными забавными способами вынуждают тебя заплатить за несуществующую услугу, и люди, которые всерьёз уверены, что у них открылись способности к волшебству, прорицанию и прочему в том же духе.

Он застыл в непритворном ужасе:

– Какой кошмар! Нет, пожалуй, мы не станем оставаться в этом, без сомнений, удивительном месте дольше, чем предписывают правила.

– Я и не собиралась, – утешила его Летти. – У меня там в планах ещё «Громовой удар Чонго». И, представь себе, есть один удобный сеанс в кинотеатре недалеко от кофейни Бэтса. Если повезёт – успеем и туда, и туда… Ауч! – зажмурилась она, когда Белый Лис неожиданно отвесил ей болезненный щелчок по лбу. – А это за что?

– На удачу, – последовал ласковый ответ.

И ведь правда – им несказанно повезло.

Во-первых, они ухватили такси прямо на стоянке у Воздушных Садов. Во-вторых, водитель попался опытный, ежевечерние пробки в этом районе Сити он объезжал по боковым улочкам с воистину непостижимой ловкостью. В-третьих, несмотря на забитый зал, им почти что чудом удалось купить два места по центру ряда: к кинотеатру они подъехали аккурат за пятнадцать минут до сеанса, когда забронированные, но невыкупленные билеты вновь поступали в продажу.

– Слушай, я уже и забыла, что время от времени с нормальными людьми такое случается! – Летиция рассмеялась от избытка эмоций, недоверчиво глядя на разноцветные прямоугольнички билетов. И обернулась к Белому: – Знаешь, если это твоя заслуга, то, кажется, я уже не против, чтобы ты меня съел. Хотя нет, «съесть» – слишком радикальное решение, давай для начала остановимся на «немного пожевать».

Белый Лис остановился посреди толпы в холле перед залом, склоняя голову к плечу. Люди обтекали его с двух сторон, как вода – камень; кто-то спешил к кассам, кто-то – за попкорном; мужчину в странном одеянии никто не замечал, и только мальчик, испуганно вцепившийся в руку своего отца, долго оглядывался, разевая рот.

– Ты пошутила? – спросил Белый пугающе серьёзным и нормальным голосом.

В горле у Летти пересохло. Но не от страха, а как- то… по-другому.

– Э-э… Что-то вроде того… Не бери в голову, я всегда много болтаю, профессиональная деформация. Просто с тобой мне так легко и хорошо, что думать ни о чём не хочется, а хочется жить одним моментом и, не знаю даже… Тоже сделать тебе что-то хорошее? – предположила она вслух. И – страшно смутилась ни с того ни с сего: – Ладно, правда, забудь. Пойдём в зал?

Белый Лис наконец отмер, неуловимым скользящим движением приблизился – и обнял её. Не так, как кто-то из бывших, небывших и прочих преходящих парней – но и не так, как, скажем, Бэтс. Летиция закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям, и потёрлась виском о чужое плечо.

«Жаль, невозможно прочитать чужие мысли…»

А потом Белый вдруг подхватил её на руки, одним длинным прыжком пересёк половину холла, проскочил стену насквозь, как туман, и они очутились в зале, минуя билетёра. Вовремя – верхний свет уже начал гаснуть, а на экране появилась рекламная заставка. Летиция спохватилась и, пробираясь к нужным местам, начала сбивчивым шёпотом производить экстренный инструктаж: что такое кино, почему нельзя драться с монстрами на экране и так далее.

– И знаешь, почему синематограф можно считать величайшим из искусств? – громким шёпотом спросила она, усадив Белого в тринадцатое кресло и уютно устроившись в соседнем.

На экране герои некой грядущей мелодрамы обнимались, рыдали, стрелялись и зазывали зрителей на скорую премьеру – через две недели. Лис следил за ними заворожённо.

– Увы, невежественному чужестранцу не постичь этого своим скорбным умом.

– В театре, в музее, в библиотеке или на концерте классической музыки принято разделять голод плотский и духовный, – пояснила Летиция. – И только в кинотеатрах понимают, что некоторые шедевры необходимо заедать чем-нибудь. Или запивать. Поэтому рядом с кассами обычно продают попкорн, кофе и газировку. Но мы за ними уже не успеваем, да и я после кафе не голодная, так что будем внимать чистому искусству, без вкусоароматических добавок.

Пока она говорила, череда рекламных трейлеров подошла к концу. На экране засиял логотип кинокомпании «Чудо Инт.», затем из темноты начали всплывать титры.

– Ещё какие-нибудь правила? – тихо поинтересовался Белый.

Летиция замотала головой:

– Да нет, в общем. Не мешать остальным зрителям, не комментировать громко происходящее… Словом, делай то, что и все – не ошибёшься.

– Хорошо, – задумчиво кивнул он и затих.

Легонько сжав его руку – на всякий случай, чтоб обезвредить волшебную трость ещё до того, как на киношного монстра обрушится смертельный удар, Летти наконец повернулась к экрану, где уже разворачивалась погоня банды Байкеров-Черепов за отважным Чонго. И – через некоторое время начисто позабыла о своём спутнике.

У Летиции был маленький секрет.

При всей своей любви ошарашить иногда собеседника, она бы никогда и ни за что не призналась, что обожает подобные фильмы: совершенно неправдоподобную, но красочную космическую фантастику, масштабные фэнтези-саги, леденящие душу ужасы о заброшенном доме у озера или, к примеру, о вселившемся в утюг злом духе… А также слезодавительные истории о всепобеждающей любви (в которую по жизни не верила ни на гран), детективы с мрачным гением в главной роли – или такие вот боевики, в которых главный герой в юности страдал от унижений, переживал тяжёлое предательство, потом уходил на пять лет в горный монастырь, а потом возвращался и наводил порядок по-своему.

«Громовой удар Чонго» был в этом плане просто образцовым произведением. В наличии имелся и простой честный парень, как потом выяснялось – сын местного бога грозы, и мудрый учитель-отшельник, и управитель сиротского дома, в свободное от порабощения мира время практикующий унижение беспомощных воспитанников… И, разумеется, справедливое возмездие. Чего Летиция не ожидала абсолютно в сем царстве тестостерона, так это трогательной и нежной любовной линии. Когда перед кульминацией героиня, красивая богатая наследница корпорации, смертельно раненная злодеем, давала последние наставления Чонго и признавалась ему, что-де с детства восхищалась им, добрая половина зала захлюпала носами.

И Летти, разумеется, тоже.

От избытка чувств она стиснула руку Белого сильнее и невольно подалась к нему. На экране Чонго склонился над теряющей сознание героиней, под пронзительно печальную музыку приникая к её устам…

…и в тот же момент свет померк, а на языке стало сладко.

«Это Белый, – машинально отметила Летиция, оцепеневая от удивления и какого-то странного, жгущего изнутри чувства. – Закрыл мне глаза рукой и целует».

Возможно, он действительно никогда не пробовал чай и не вполне понимал, что такое кино, но зато целовался так, словно практиковался в этом пару сотен лет. Причём именно с ней, с Летти, иначе откуда он мог знать, как правильно?

В нём была какая-то невероятная, гремучая смесь уязвимости, агрессии и трогательной нежности.

Белый сегодня много нервничал; вон, как истерзал себе губы, горячие теперь, слегка припухшие и шершавые. Если провести по ним кончиком языка, Белый вздрагивал и, скрывая слабость, едва ли не кусал в ответ. А потом долго-долго заглаживал вину, так, что воздуха уже не хватало.

Он был на вкус, как тот самый лотос, только не в кафе, а в какой-нибудь легенде.

Он не стеснялся сбитого дыхания.

Он не удерживал её, а только невесомо скользил кончиками пальцев от затылка к шее, и от этого изнеможение накатывало.

Он…

«Что я делаю? – с подступающим ужасом подумала Летиция вдруг. – Это что, магия?»

Наверное, у неё внезапно включились некие глубинные инстинкты самосохранения. Не упустить контроль, не довериться тому, кого и не знаешь-το толком, не потерять себя… Летти поняла, что ещё поцелуй, даже полпоцелуя – и ей уже станет плевать и на людей вокруг, и на всё остальное, кроме Белого.

Под грохот взрывов и пламя на экране она выскочила из зала. Кажется, отдавила кому-то ноги в процессе и наслушалась проклятий на пару лет вперёд. Язык саднило, голова кружилась, сердце выскакивало из груди – в тексте Летиция ни за что бы таких банальностей на написала, но в жизни всё было именно так.

Она пронеслась мимо билетёра, таращившегося рыбьими глазами, мимо очереди на кассе и влетела в туалет. Оттолкнула кого-то от раковины, включила холодную воду и намочила обе руки до локтей, затем побрызгала на лицо. Пульс немного замедлился, и мысли прояснились. Рядом кто-то смеялся, болтал по телефону; работала сушилка. Летиция уставилась на своё отражение в зеркале: мелкие каштановые кудри стояли дыбом, как от удара электрошоком, тушь расплылась… Зато губы алели, а глаза блестели, как у пьяной.

Рядом стояла дама с аккуратно подстриженными седыми волосами; она покосилась на Летти и начала копаться в своём клатче.

– Милая, всё хорошо, – улыбнулась она, передавая пачку влажных салфеток. – Он того не стоит.

– А… – Летиция поначалу даже растерялась. Волнение-то прошло, но внутри появилось тянущее ощущение, словно чего-то важного недоставало. – Спасибо, – от души поблагодарила она и принялась оттирать пятна туши. – Нет, он стоит. В том-то вся и проблема. Я, кажется, до сих пор не встречала никого, кто стоил бы, вот и испугалась.

Она вернула красивой даме упаковку с салфетками. Хлопнула дверь, и ввалилась целая компания школьниц в невообразимых мини-юбках.

– Нашла чего бояться, – несолидно фыркнула дама и завела прядь за ухо. Блеснул дорогущий бриллиант в серёжке. – Вот я когда-то влюбилась и выскочила замуж за два дня.

– И вы ни разу не пожалели об этом? – недоверчиво поинтересовалась Летиция.

– Почему, через две недели примерно пожалела. И развелась, – ослепительно улыбнулась дама. – И в этом не было абсолютно ничего страшного, милая. Есть не так уж много неисправимых вещей в этом мире, и, к счастью, большинство из них не в нашей власти. Удачного свидания!

Она махнула рукой и вышла, цокая каблуками. Чуть погодя, Летиция последовала её примеру, внутренне содрогаясь.

Конечно, Белый Лис ждал – посреди холла, белый и неприступный, как айсберг. Одежды ниспадают до самого пола, голова покаянно склонена. Завидев Летти, он встрепенулся.

– Прошу простить моё невежество, о прекрасная. Из-за своей простоватости я буквально понял твой совет – поступать так же, как люди вокруг. И когда некоторые из них приникли к устам своих спутниц…

Летиция слушала, слушала – а потом рассмеялась. Белый тут же умолк.

– Нет, отмазка классная, – признала она. – Я оценила, правда. Проблема в том, что я убежала не потому, что мне не понравилось.

– А почему?

Белый протянул ей рюкзак, тот самый, второпях позабытый в зале. Летти с благодарностью его приняла.

– Даже не знаю, как объяснить, не впадая в гендерные стереотипы, – вздохнула она. – Наверное, мне надо просто привыкнуть к мысли… А, ладно! К бесам лирику. Пойдём пить кофе? Всё равно фильм уже кончился.

– Закончился, что весьма прискорбно, – откликнулся Белый пробирающим до мурашек голосом, причём не похоже было, что интересовали его похождения Чонго. – Скажи, о прекрасная, а есть ли там кофе, подобный тому, что ты пила нынче утром?

Летиция просияла, счастливая оттого, что хоть на какой-то вопрос может ответить однозначно:

– У Бэтса есть всё!

Есть вещи, один вид которых вызывает смутное ощущение беспокойства, неудобства. Например, школьная доска, экзаменационная ведомость, налоговая декларация, длинный-длинный чек в ресторане, где вы заказали только один салат… А есть такие, которые успокаивают и возвращают душевное равновесие.

К последним для Летти однозначно относилась тёплая, неяркая витрина кофейни, затёртой между книжным магазином и старым жилым домом с барельефами. Тёмно-фиолетовые тенты, грифельная доска с предложением дня у дверей – «Любовь за деньги не купишь, а капучино с собой – за полцены»; жалюзи на окнах опущены и наполовину закрыты, над дверью – вывеска с едва заметными в темноте буквами: «Кошкин Дом».

Но даже больше самой витрины, больше, чем разваленные оранжевые кресла и столешницы с коричнево-золотистой мозаикой или блюзовое мурлыканье старого музыкального автомата в глубине, гармонию мироощущения возвращал силуэт Бэтса, склонившегося над стойкой в работе над очередным кофе-артом. Рыжий, сутуловатый, с кучей колечек в ухе, он был той точкой стабильности, осью, которая не давала развалиться безумному-безумному миру вокруг.

Увы, не сегодня.

Летти едва успела дух перевести после самой неловкой прогулки по улице за всю свою жизнь – надо признать, кинотеатр располагался и впрямь довольно близко от «Кошкиного Дома», и мучиться пришлось всего минут десять – и порадоваться, что хоть что-то в этой жизни идёт по-прежнему.

– Добрый вечер, дорогой гость… А, это ты! Привет, боевая подруга, как день прошёл? – заулыбался Бэтс.

Но не успела Летиция ответить, как он вдруг резко съёжился и одновременно напрягся. На мгновение – а потом наоборот расправил плечи, демонстрируя какие-никакие мускулы под рубашкой, и криво усмехнулся.

«Точь-в-точь как дворовый кот, на чью территорию посягнули», – пронеслось в голове.

Белый Лис немного замешкался на пороге, точно преодолевая невидимое сопротивление, а затем проскользнул в зал и занял место в дальнем конце стойки; никто из поздних посетителей не обратил ни малейшего внимания на эксцентричный наряд, да и Бэтс даже не покосился на странного гостя, точно не видел его. Однако в атмосфере чувствовался некий драматизм; будь это сцена из «Громового удара Чонго», на фоне обязательно заиграла бы тревожная музыка, но автомат в глубине зала, как нарочно, выдал что-то легкомысленное в ретро-стиле, с нежным женским вокалом.

– День, признаться по правде, сумасшедший, – вздохнула Летиция, усаживаясь на свой любимый стул.

– А когда у тебя были другие? – фыркнул Бэтс. И нервно облизнул губы. – Тебе как обычно или… Кстати, у меня тут появилась шикарная идея, заслушаешь?

– Ну, давай, – кивнула она, размышляя о том, как бы заказать кофе для Белого и при этом не довести до сердечного приступа баристу и своего лучшего друга.

Бэтс залез под стойку, достал белую картонку, начеркал что-то на нижней стороне маркером, перегнул пополам и «домиком» поставил перед Летицией.

– Ну, как тебе?

На картонке были изображены три чашки с навороченным кофе – с трубочками, коричными палочками, облаками зефира и сливок. А сбоку змеилась надпись:

«Нет насилию! Если свидание пошло не так, а твой парень тебя пугает – мы поможем!

Закажи «Ледяной Белый Кофе», и бариста вызовет для тебя проверенное такси.

Закажи «Лунный Тайный Кофе», и бариста выведет тебя через помещение для персонала незаметно для партнёра.

Если дело совсем плохо, закажи «Острый Жгучий Кофе», и бариста позвонит патрульным! (или экзорцисту)».

Летти сглотнула. Судя по последней приписке мелкими буквами, Бэтс заметил Белого Лиса – и совершенно точно записал его в опасные парни. Сам перепугался до подгибающихся коленей, но готов был рискнуть, чтобы вытащить подругу из неприятностей, настоящих или мнимых.

– Ты прелесть, – призналась она. – Мне ничего такого не надо, но идея хорошая. Вляпалась я однажды в свидание с придурком, который считал, что за розу в целлофане и чашку капучино я должна сразу к нему в постель прыгнуть на первой же встрече… Наверняка не одна я такая везучая.

– Ты уникальная, – с чувством ответил Бэтс, облокачиваясь на стойку. И – скосил глаза на Белого, на долю секунды буквально; если не следить внимательно, то можно и не заметить такое движение зрачков. – Точно не хочешь ничего попробовать?

Летиция улыбнулась:

– Да нет, мне как обычно. Точнее, одну порцию – как обычно, а другую… Ну, что-нибудь крутое. Чтобы прямо ух! И пирожные на твой выбор.

Бэтс отклонился, скрещивая руки на груди, постучал мыском ботинка по паркету и, кажется, ухом дёрнул.

– Как скажешь, – произнёс наконец. – Кстати, Мина давно хотела с тобой поболтать. Если хочешь – оставайся у нас ночевать сегодня. Ты знаешь, мы тебе всегда рады.

Летиция почувствовала себя растроганной; с точки зрения постороннего наблюдателя Бэтс поступал глупо, подставляя не только себя, но и жену. Но это только для тех, кто не знал Мину. Пару лет назад на «Кошкин Дом» наехали местные бандиты; хрупкая нежная Мина смиренно кивала, выслушивая требования, потом выспросила имена «хозяев», а когда бандиты свалили, то позвонила кому-то. То ли по двум, то ли по трём номерам…

Больше про рэкет в этом районе не слышали.

– Всё правда хорошо, Бэтс, – проникновенно ответила Летиция – и от избытка чувств ткнулась лбом в стойку. Потом добавила, понизив голос: – У меня был потрясающий день. Странный, но хороший. И самый восхитительный поцелуй в моей жизни… вот последнее я до сих пор пытаюсь осознать.

– Тогда тебе лично нужен не кофе, а чай со льдом, – хмыкнул Бэтс, немного расслабляясь. – И пауза на размышления. Уж что-что, а паузы я организовывать умею. Положись на меня!

Он отлучился на кухню, благо посетителей в это время уже почти не было, и вернулся только минут через пять – автомат успел доиграть весёлую песню и выкатить тоскливый блюз о любви к опасному красавчику с двумя револьверами.

– Вот, – Бэтс выставил на стойку две кружки. Одну, с ледяным чаем, поближе к Летти, а другую, высокую и прозрачную, с невероятным слоистым кофейным коктейлем, в аромате которого чувствовались отчётливые нотки смородинового ликёра – почти на полметра левее, ближе к Белому. – Тебе и… для тебя, в общем. О, забыл про пирожные! Сейчас вернусь.

И снова смылся, явно давая возможность Белому уничтожить свою порцию кофе, не прибегая к отвлекающему внимание волшебству.

– Ну как тебе? – шепнула Летиция, когда тот пригубил коктейль.

Ответом ей был блаженный вздох.

– Невероятно. Мне прежде не доводилось пробовать ничего подобного. Слаще только месть заклятому врагу, – поделился Белый Лис впечатлениями и облокотился на стойку, подпирая рукой челюсть. С необходимостью цедить кофе через трубочку он освоился довольно быстро. – Твой друг не только храбр, но и разумен. Первое среди котов не редкость, а вот второе… Коты обычно живут среди людей, а не равных себе, и привыкают к своему превосходству, а потому зачастую безрассудны. Но этот не таков. Просто услада для глаз, – усмехнулся он.

У Летиции холодком потянуло между лопаток от беспокойства за Бэтса. Следующий вопрос она выбирала очень аккуратно; ледяной чай пришёлся как раз впору, чтоб пыл охладить.

– В каком смысле – кот?

Белый ответил не раньше, чем опустошил свою кружку на две трети. Судя по разморённым, слегка развязанным интонациям, смородинового ликёра Бэтс не пожалел.

– В прямом, о прекрасная. Издревле духи и демоны жили среди людей – волчьего рода, кошачьего, лисьего. Иногда бродили неузнанными или незримыми, охотились, шутили по-своему над неуклюжими смертными. Иногда влюблялись, и плодом от такого союза становилось дитя границы. – В его голосе неожиданно прорезались печальные ноты, так, что сердце кольнуло. – Не принадлежащие ни духам, ни людям. Но от первых в них всё же больше. Судя по тому, что я вижу… а глаза меня редко обманывают, о дивная… из кошачьего рода был или дед твоего друга, или бабка. Он кот, только в человечьем обличье.

Открытие было, мягко говоря, не из тех, которые легко переварить. Летиция ощутила настоятельную потребность в коктейле вроде того, что был у Белого. С другой стороны… Она не раз сама замечала, что Бэтс слишком ловок и быстр для своего роста, взять хоть тот раз, когда он запросто поймал планшет, перегнувшись через стойку. Да и чего стоило его невероятное обаяние! Даже скорая на расправу Мина не могла злиться на мужа дольше пары минут.

А сейчас Бэтс подглядывал за ними через щель между приоткрытой кухонной дверью и косяком, бесшумно перетаптываясь на пороге.

Летти стало смешно.

«Точно, котик, – подумала она. – Храбрый котик!»

А вслух крикнула:

– Бэтс! А как насчёт ещё кофе?

…Она совершенно забыла об одной кошачьей особенности: кошки весьма мстительны и, как правило, очень последовательны в своих симпатиях и антипатиях. И если уж они записали кого-то к себе во враги. Нет, портить обувь Белому Бэтс не стал, да и не носил тот ботинки. Но вот на напитках отыгрался по-своему, с особым цинизмом.

Вариации на тему кофейных, шоколадных и молочных коктейлей появлялись и исчезали; Бэтс сновал туда-сюда с деловым и независимым видом, шутил, флиртовал даже. Всё было проделано с такой виртуозностью, что даже Летиция – с её-то обширным опытом по разоблачению чужих коварных планов и составлению собственных – ничего не заметила. Она заподозрила неладное только тогда, когда Белый ополовинил очередную чашку, слегка пошатнулся – и обмяк, растекаясь по стойке. Маска перекосилась.

– Как мне хорошо, – пробормотал он и протяжно вздохнул. – Только всё кружится почему-то.

Летиция тут же спрыгнула со стула, сунула нос по очереди во все пустые чашки и едва не расхохоталась.

«Ликёр, виски, текила и даже абсент. Бэтс что, весь бар опустошил?»

– Если хорошо – постарайся запомнить это ощущение, – серьёзно посоветовала она Белому. – Потому что завтра тебе будет очень-очень плохо. Я, конечно, возьму что-нибудь от похмелья, но демоны знают, как на тебя оно подействует.

Белый начал болтать под столом ногами, потом пробарабанил пальцами по столешнице, надавил когтями – и срезал аккуратную, завитую стружку.

– Хочу ещё, – попросил он кротко.

– Обойдёшься, – ласково ответила Летиция, наклонилась и дунула ему в ухо. Белый захихикал. – Только великого пьяного волшебника мне и не хватает для полного счастья. Нет уж, мы едем домой. И так впечатлений выше крыши.

Белый завозился, потом ответил послушно:

– Хорошо… – И, помедлив, попросил тихо: – Поцелуй меня? И погладь. И.

Желание засмеяться стало воистину невыносимым. Бэтс понимающе хмыкал, опершись спиной на стену, и выражение лица у него было по-кошачьи шкодным.

– Тс-с, – присела Летти рядом с Белым и погладила его по голове. – Обязательно. Только потом. Поедем домой?

Он пробормотал в ответ что-то довольное и засопел. Летиция обернулась к Бэтсу, делая страшные глаза:

– Ты зачем?

– Ну, ты же просила что-то такое, чтобы ух, – невинно развёл руками тот. – Вот я и постарался. Кстати, я тоже пьянею очень быстро, – добавил он с намёком. – Наверное, это общая черта у нас всех.

Летти сразу уловила смысл.

– Ты слышал наш разговор. Ну, насчёт котиков.

Бэтс не стал отпираться. Наоборот, дёрнул ухом, уже не скрываясь, а тень его изогнулась, отращивая пышный хвост и вставая на четыре лапы.

– У меня хороший слух, Летти. И ты не думай, я не лезу к тебе советами, но кошки, в общем, одомашнены давно. И, вопреки стереотипам, мы весьма привязчивы. А вот лисы – дикие хищники, и людям они особо не доверяют. Так и норовят тяпнуть и убежать.

– Или сожрать, – пробормотала Летиция, соглашаясь. Телефон у неё пискнул – такси подъехало. – Спасибо, Бэтс. Буду начеку. А сейчас будь другом, помоги мне дотащить это тело, – она потыкала Белому в плечо, – до машины.

То такси они худо-бедно доковыляли втроём, хотя «тело» едва ноги переставляло. Агрессии Белый, впрочем, не проявлял, и тросточкой никому не грозил. Наоборот, бормотал что-то восхищённое, счастливое, и, падая на заднее сиденье, даже назвал Бэтса «очава… очервательным юношей, пада-а… падьющим большие надежды». Водитель, прожжённый хитрюга-усач, и не такое повидавший, и бровью не повёл, спокойно выслушал адрес, пообещал домчать в мгновение ока и покатил по ночным улицам. За окном быстро мелькали фонари, в сон клонило неумолимо, несмотря даже на выпитый кофе; словом, ничего не предвещало катастрофы.

– За провоз пьяных – расчёт по двойному тарифу, – нагло заявил водитель, когда они добрались до места.

В другое время Летиция бы искренне возмутилась, но теперь ей стало просто обидно: в шаге от родного дома, от уютной постели вдруг появляется препятствие и просит денег. Да ещё щерится самоуверенно: мол, заплатишь, заплатишь, ещё сверху накинешь, чтоб доволочь помог.

– За что двойной тариф? Он ведь ничего не испортил в салоне, – попыталась возразить Летти, косясь на тёмные окна дома и раздумывая, обратиться ли за помощью к господину Физзелу, или это ещё дороже в моральном плане выйдет.

Белый тем временем зашевелился на заднем сиденье – то ли забеспокоился из-за шума, то ли немного протрезвел.

– Ты мне поговори! – возмущённо надвинулся на неё водитель, взмахивая руками. – Пьяных по двойному, я же сказал! Поспорь мне тут, умная, да?

«Умная, умная, – раздражённо подумала Летиция. – Именно поэтому ничего лишнего ты от меня не получишь».

А вслух произнесла, по-рекламному широко улыбнувшись:

– Хорошо, хорошо. По двойному – так по двойному. Только у меня наличных нет, одна карточка. Давайте счёт, я перечислю.

Водитель заскрипел зубами. Лишнюю наличку он явно планировал положить себе в карман, но что делать с электронной квитанцией, которую автоматически составляла программа, не представлял. В итоге счёт выставил ей нормальный, без накруток, правда, на то, чтобы добиться этого, ушло ещё минут десять. Пришлось даже задействовать облегчённую нону; голова разболелась от необходимости говорить много и убедительно. Зато Белый вполне очухался и выбрался из такси сам, хотя и стоял явно с некоторым трудом.

– Какой наглый, жадный, бесстыдный человечишка, – процедил он сквозь зубы. Практически трезво – видимо, из головы алкоголь немного выветрился, только тело ещё подводило. – Жадность надо наказывать.

И – плавно махнул рукой вслед машине, отъехавшей уже на приличное расстояние. Летиция даже остановить его не успела, растерялась.

Такси резко вильнуло в сторону, не снижая скорости, и влетело в ограждение. Звук был такой, словно молот с размаху опустили на наковальню. Потом крыша как-то странно промялась внутрь, двери смялись, точно стиснутые чудовищными когтями.

– Хватит! – опомнилась Летиция, хлопнула Белого по руке, развернулась, обняла, погладила по спине. – Хватит, пожалуйста. Это не стоит того, правда, не надо. Пожалуйста, иди ко мне домой. Ты ведь можешь?

Белый как-то странно навалился на неё, стискивая плечи до боли. Голос у него был ясный, ноги заплетались.

– С людьми нельзя по-хорошему, – отчётливо произнёс он. – За хорошее… бьют. Надо бить первым, всегда.

Летиция сглотнула. Ей стало по-настоящему страшно.

– Я поняла, – ответила она мягко и улыбнулась, стараясь не показать испуга. – Пожалуйста, иди домой. Я скоро приду. Мне тут надо доделать кое-что.

Целую секунду, совершенно ужасающую, ей казалось, что Белый рявкнет в ответ. Но он кивнул, отступил на шаг, шатаясь, и исчез. Летти отдышалась, достала телефон.

– Доброй ночи, это Управление Помощи? На моих глазах произошла авария… Да, адрес диктую.

Она дождалась, пока приедут медицинские службы и патруль и только тогда начала подниматься к себе. Впервые лестницы наверх, до двадцать пятого этажа, показались ей такими короткими. Белый не дождался; он уснул на её кровати, беззащитно и открыто разметавшись на одеялах. Многослойные одежды сбоку задрались почти до бедра; пальцы ног у него во сне поджимались.

Летти взяла плед и пошла дремать на диван. Боялась, что долго не уснёт из-за дурных мыслей и страхов, но отрубилась почти сразу – усталость взяла своё.

Утром же раздался звонок.

– Слушаю, – сонно пробормотала в телефон Летиция, судорожно пытаясь сообразить, сколько уже времени.

За окном висела серая хмарь – то ли было ещё слишком рано, то ли на Сити опустился туман.

– Вы меня, наверное, не п-помните, – заикаясь, предположила трубка. – Мы с вами встречались т-только однажды, в лифте… П-перед ассамблеей. Моя фамилия Жермен, я, т-только не смейтесь, п-профессиональный маг. Мы можем встретиться и п-поговорить о д-деле, госпожа д-да Манча? Я хочу, чтобы вы мне написали речь. П-понимаете, у меня есть п-проблемы с заиканием…

Сердце сначала замерло, а затем забилось вдвое чаще. Похоже было, что вселенная не только услышала просьбу послать консультанта по оккультным вопросам, но и не замедлила её исполнить.

Встречу назначили на улице Хризантем, недалеко от делового центра.

Белый ещё спал. Летиция чувствовала себя немного виноватой, оставляя его одного, но с другой стороны хорошо понимала: возможно, потом шанса поговорить с господином Жерменом с глазу на глаз и не представится. Она немного успокоила свою совесть, поставив у изголовья кровати бутылку с подкислённой водой; оставлять лекарства не рискнула, побоялась, что гость, явно чуждый достижений цивилизации, превысит дозировку.

«В конце концов, я ненадолго, – успокаивала себя Летти, сбегая вниз по лестнице. – Наверняка вернусь до того, как он проснётся».

Между десятым и одиннадцатым этажом поджидала засада. Несмотря на ранний час, Умберто Физзел уже начал обход своих владений и прицепился к кому-то из персонала. Видимо, он пребывал не в самом радужном настроении; его поучения и упрёки разносились далеко по лестничной клетке, и от сварливых интонаций даже совершенно невиноватому человеку хотелось вжать голову в плечи и забормотать извинения.

– Ненавижу скандалы, – пробормотала Летиция, нервно одёргивая пиджак, и с некоторой опаской вызвала лифт. – Вот только бы не застрял… и не остановился на неправильном этаже.

Пока она ждала лифта, Физзел внизу слегка выдохся и дал второй шанс оправдаться. То была женщина. Говорила она тихо, но горячо, с умоляющими нотками.

– Берто, я тебя прошу! Мы ведь не чужие люди!

– Ещё раз вспомнишь о нашей общей ошибке – и вылетишь отсюда в мгновение ока. Радуйся, что я вообще дал тебе работу.

– Наш сын – не ошибка!

– Этот слабоумный ко мне отношения не имеет! Слушай, если мне хоть одна жилица снова пожалуется, что ты её запугиваешь из-за своей дурацкой ревности…

«Дора? – с лёгким ужасом узнала Летиция женский голос. Створки лифта дзынькнули, расходясь. – А разве она не кузина Физзела?»

В кабинке позёвывал сосед с пятнадцатого этажа, несколько угрюмый и неразговорчивый; он кивнул в знак приветствия и отвернулся, поправляя портфель под мышкой. Вероятно, соседская удача перевесила невезение Летти, и свежеотремонтированный лифт спокойно добрался до холла.

«Что, правда? – пронеслась мысль. – Не застряла? Не столкнулась ни с кем неприятным? Тут где-то должен быть подвох…»

Но время шло, а несчастливые случайности так и переминались за углом с ноги на ногу, стесняясь подойти ближе. Троллейбус подъехал почти сразу, да и пробка по дороге попалась только одна, немного не доезжая до улицы Тюльпанов. Правда, Летиция пропустила свою остановку, но исключительно потому, что постоянно возвращалась мысленно к услышанному обрывку разговора.

«Значит, когда-то Дора встречалась с Физзелом, – думала она, рассеянно глядя в окно. Дворничиха в ядовито-зелёной робе чистила газон от окурков и обёрток; вокруг скакала собачонка, пытаясь поймать грабли. – И у них общий ребёнок… Чудеса».

Потом троллейбус остановился, и внезапно выяснилось, что это уже не улица Тюльпанов и даже не улица Хризантем, а Сиреневая площадь. Бранясь вполголоса на собственную невнимательность, Летиция припустила дворами, но всё равно, конечно, опоздала на встречу. Господина Жермена это, впрочем, нисколько не смутило. Он, как и договаривались, ждал на скамейке под цветущим каштаном. Полноватый, весь в чёрном с головы до ног, со смешными торчащими усиками – его действительно сложно было не узнать. В одной руке у него был томик в тёмном переплёте, а другой он, не глядя, крошил булку с маком на брусчатку. Вокруг толпились и курлыкали голуби, едва ли не по головам друг у друга ходили; серая одноглазая ворона, как самая умная, сидела на лавке, на расстёгнутом дипломате, и время от времени прицельно клевала булку, не дожидаясь подачек.

– А вот и вы! – заулыбался господин Жермен ещё издали. – Хорошо выглядите, госпожа д-да Манча.

– Спасибо, – улыбнулась она, присаживаясь рядом. Голуби, сначала разлетевшиеся в стороны, вновь начали подбираться ближе, заинтересованно курлыча: потенциально набитые желудки для них явно были важнее опять-таки потенциальной опасности. – Если вы не против, давайте перейдём сразу к делу. Почему вы обратились именно ко мне?

– Сложный вопрос, г-госпожа да Манча, – вздохнул он и бросил булку на асфальт. Ворона тут же позабыла свои аристократические замашки и спикировала в курлыкающую массу. – У меня д-довольно много п-проблем. С к-клаустрофобией ещё можно смириться, но заикание… Вы бы д-доверили свою судьбу заикающемуся магу?

– Нет, – честно призналась Летиция. – Но и не заикающемуся тоже. И даже не магу бы не доверила.

– Разумно, – согласился он. – Я взял на себя смелость использовать часть фраз, к-которыми вы отвлекали меня в лифте, во время п-публичного выступления. И я п-почти не сбивался. Чутьё говорит мне, что это не совпадение, а чутью я п-привык д-доверять: я именно п-потому и разбогател, что умел отличить золотую монету от солнечного зайчика на полу. К-как насчёт сделки? Будете п-писать для меня речи и репетировать со мной в-выступления? Я хорошо заплачу.

Летиция невольно сглотнула. Наступал поворотный момент. Ещё можно было бы сделать вид, что это обычный заказ, просто клиент слегка с чудинкой…

– Зависит от того, сможете ли вы ответить на один вопрос, – услышала она свой голос точно со стороны. – Возможно, вы встречали упоминания о некой книге. Она довольно старая, обтянута замшей, углы укреплены чернёным металлом, на обложке – цепочки крест- накрест.

Господин Жермен задумался. Достал из дипломата другую булку, на сей раз с тыквенными семечками, и рассеянно надкусил.

– Утверждать что-то определённое я бы п-поостерёгся, – произнёс он наконец. – Но если г-говорить о закономерностях. К-книги, закованные цепями, обычно содержат опасные знания. Если бы я мог свериться с п-первоисточником, т-то есть взглянуть на неё хоть одним глазком… На каком языке написана к-книга? Обложка светлая или тёмная? Есть ли б-буквы, надписи на к-корешке?

У Летиции от сердца отлегло. Маг, похоже, ей достался настоящий.

Специалисты – неважно, в какой области – делились, как правило, на две группы. Первая, подавляюще большая – всезнайки: они на любой вопрос сразу отвечали с уверенностью, иногда попадали в яблочко, иногда говорили чушь. К предмету обсуждения не приглядывались, так, скользили уверенным взором эксперта, и сразу выдавали вердикт, чаще всего основанный на «мне кажется», «меня так учили» или «очевидно же, что».

Вторая, куда как меньше: собственно, специалисты. Ответ они часто начинали с фразы: «Минуту, сейчас уточню» – и засыпали клиента миллионом дополнительных вопросов.

– Со «свериться» есть одна проблема – книга исчезла. Но где проблема, там и решение, – сказала Летиция, доставая планшет. – У меня осталось несколько фотографий.

Придвинувшись ближе, она показала ему снимки, которые сделала, когда пыталась идентифицировать своё «сокровище» в интернете: обложку, первую страницу с непонятными письменами – и, немного поколебавшись, изображение лисьей маски. Лицо у господина Жермена в процессе менялось так выразительно, что впору было его фотографировать и вставлять стоп- кадром в фильм ужасов.

– «К-книга многих чудес», – выдохнул мужчина и вытер лоб тыльной стороной ладони. – П-паниковать рано, скорее всего, это к-качественная копия… Откуда она у вас?

Летиция прикинула, стоит ли покрывать того, кто так здорово подставил её саму, но затем решила, что честность – лучшая политика.

– Некто Книжник. У него здесь лавка неподалёку…

– Не т-трудитесь, я п-представляю, о ком вы говорите, – откликнулся господин Жермен. Судя по выступившим на щеках красным пятнам, он уже десять раз пожалел, что воспользовался визиткой Летти. – П-поправьте меня, если я ошибаюсь, но за свои услуги вы хотите не денег, если задаёте п-подобные вопросы.

– Назовём это работой по бартеру, – осторожно предложила Летиция, вовсе не уверенная, что сделка состоится.

Господин Жермен покосился на булку в своей руке, на голубей; аппетит у него явно пропал.

– П-подавитесь, – ласково пожелал он птицам, по кусочкам бросая хлеб на брусчатку. – Прошу п-прощения, госпожа да Манча, но я несколько обескуражен. Не каждый день сталкиваешься в б-буквальном смысле с легендой. Вы д-давно практикуете магию?

Летиция, оскорблённая до глубины души, замотала головой:

– Нет-нет, я только составляю речи! Книгу мне подсунули, а сейчас она к тому же и пропала. Да и не в книге, собственно, дело, а в том, кто из неё вылез. Скажите, в духах и демонах вы разбираетесь?

Господин Жермен почему-то покосился ей под ноги и ответил:

– Немного. Б-буду премного б-благодарен, если вы опишете п-проблему поподробнее.

И Летти наконец-то с превеликим удовольствием описала Белого Лиса – от его эпического появления в скромной квартире на двадцать пятом этаже до не менее масштабного похмелья. Господин маг слушал, не перебивая, но временами косился с откровенным ужасом; под финал даже не выдержал, выудил из глубин своего бездонного дипломата керамическую баклагу и сделал хороший глоток – видимо, всухомятку история совсем не лезла в голову.

– И чего вы хотите от меня, г-госпожа да Манча? – спросил он совершенно несчастным голосом, когда Летиция договорила.

Она пожала плечами:

– Для начала – понять, с кем же я имею дело.

Лицо у него просветлело:

– О, это п-просто! С одним из старших д-демонов- полукровок, попавшим в рабство к к-книге и, вероятно, испытывающим б-боль разочарования и ненависть к ч-человеческому роду. Г-госпожа да Манча? Вам д-дурно?

По скромному мнению Летиции, «дурно» – это было прискорбное до полнейшей безвкусицы приуменьшение. Однако она стиснула зубы, пообещала себе сладкий-сладкий кофе с кексами по возвращению домой и, вперив взгляд в смертоносную битву, закипевшую вокруг булки на мостовой, попросила:

– Расскажите поподробнее.

До господина Жермена наконец-то дошла счастливая мысль, что втягивать в тёмные делишки его не будут, а потому роль консультанта он взял на себя с превеликим удовольствием. И рассказал такого, что волосы становились дыбом.

…по большому счёту, с маской и многослойными одеждами Летиция практически угадала – они имели ритуальное значение. Белый Лис, кем бы он ни был, скорее всего, родился десять-одиннадцать веков назад далеко на востоке, где в это время шла тихая, но кровопролитная война за Книги. Именно так, с большой буквы – в магии, как уже стало понятно, было довольно много пафоса и больших букв. Подробностей его биографии Жермен не знал, мог только предполагать. Белый, судя по его одеждам и манерам, был полукровкой – сыном человека и демонической лисы. Многослойные одежды, наверняка по подкладке расписанные защитными знаками, ограничивали его трансформацию в демона – то есть как бы склоняли весы в «человеческую» сторону. Маска наоборот, была сосредоточием потусторонних сил: пока он её носил, то находился как бы посередине между мирами людей и духов. Получал огромную мощь – но в то же время становился уязвимым для чужих ловушек.

Так он, скорее всего, и попал в рабство «Книги многих чудес», которая позже переходила от одного владельца к другому, пока не добралась до Сити. Белого Лиса призывали, решали с его помощью свои трудности и снова упекали под обложку. Таким образом, он действительно был немного знаком с ходом истории, с прогрессом и вряд ли действительно боялся механизмов.

Но вкус нормальной еды и напитков он давно позабыл: маловероятно, что кто-то из хозяев коротал с ним время за пиалой чая или отпускал прогуляться по округе.

– Я бы от такого отношения точно взбесилась, – честно призналась Летиция. И подумала про себя:

«Зато ясно, почему Книжник так быстро свинтил из города, если он был когда-то владельцем книги».

– И я п-понимаю, – согласился маг великодушно. – Но не одобряю. Мне ближе д-духи-пацифисты… Жаль, т-таких не бывает. Если же обобщить, г-госпожа да Манча, то у вас есть власть т-только над Белым Лисом, но не над книгой. Верно? К-кровью вы п-поили только одну страницу?

– Я не поила вообще, я случайно порезалась, – скрупулёзно уточнила Летиция. – Но можно сказать и так. Да и от Белого я ничего не требовала. Получается, что я его разбудила – но не привязала к себе, так?

– Так. Хорошо, – важно кивнул господин Жермен. – Жадность – это п-плохо, как б-богатый человек вам говорю. Разорвать связь с книгой б-было бы сложнее. А с Белым Лисом. Есть один способ. Если разбить его маску, он навсегда освободится от власти «Книги». Колдовского дара не потеряет, да и д-демоническая кровь его никуда не д-денется, но б-большей части силы он лишится. А связь с «Книгой» идёт через силу. Есть, п-правда, одна тонкость…

У Летиции по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

– И какая же?

– Если маску снимет не сам Белый Лис, то он п-погибнет от истощения, – ответил маг после паузы. – Насилие, к-как-никак. А на то, что он д-добровольно пойдёт на это, я бы не рассчитывал. Если он за столько веков не избавился от маски, т-то, следовательно, не оставил мысли вновь стать хозяином «Книги» и устроить своим обидчикам к-кровавую б-баню.

Домой после таких откровений ехать не хотелось совершенно.

Свою часть сделки Летти добросовестно отработала: ознакомилась с материалом, набросала и согласовала с Жерменом план выступления, отрепетировала несколько пробных фраз для ответа на звонки. Если не вдаваться в детали, то его «магия» ужасно походила в плане продвижения на нечто среднее между медицинскими услугами и психоанализом. Вникать, скажем, в таинство аквариумистики в своё время было гораздо сложнее.

«К-кровавая б-баня».

Оно так и звучало в мыслях, прокручивалось раз за разом – с лёгким заиканием, застенчивое, а потому особенно убедительное. Небо над Сити, вторя внутреннему разладу, завернулось в густые серые облака, точно в нестираную шаль, и грозило к вечеру разразиться дождём. Распрощавшись с господином магом, Летиция побрела по улице Хризантем вдоль троллейбусной линии и сама не заметила, как вышла к крыльцу знакомого книжного магазина. У его дверей переминалась с ноги на ногу женщина лет сорока, ухоженная, почти не накрашенная, в бледно-голубом платье. Она то стискивала мобильный телефон, то принималась копаться в сумочке, крошечной, почти кукольной, и выглядела при этом совершенно потерянной.

«На покупательницу не похожа, – подумала Летиция. – Неужели та самая любовница? А, была не была, надо же развеяться!»

– Добрый день! Простите, вы по личному вопросу или за книжками? – весело спросила она, взбегая на крыльцо.

Женщина обернулась, прижимая сумочку к груди, и уставилась совершенно несчастными глазами. С ответом помедлила, но затем, вероятно, дорогущий деловой костюм, фальшивые очки и располагающая улыбка решили вопрос в пользу Летти.

– По личному… Вы случайно не знаете, куда пропал Хавьер… То есть хозяин этого магазина? С ним всё в порядке?

Мысли о «кровавой бане» тут же отдрейфовали на задний план, не в силах тягаться с женской солидарностью – да и просто порядочностью.

«Ишь, какой! Отчалил, значит, и даже любимой женщине не сказал, куда?»

– С господином Книжником всё просто чудесно – он нежится на южном побережье и думать о нас не думает! – радостно отрапортовала Летиция и, ухватив женщину под локоть, свела её с крыльца. – И знаете, что я думаю? Нам надо поступить точно так же. Вот вы давно были на море, госпожа…

– Де Рив, – несколько ошарашено откликнулась женщина. В глазах у неё стало проступать осмысленное выражение, овечья беспомощность уступила место тому хрупкому ледку, который на деле оказывается куда неуступчивей показной бравады. – Госпожа де Рив. А вы?…

– А я – просто покупательница господина Книжника, которую он смачно подставил с заказом! – охотно ответила Летиция. Развернула женщину к себе, посмотрела ей в лицо. – Думаю, мы с вами достойны лучшего, чем какой-то трусливый обманщик, да?

Госпожа де Рив слабо улыбнулась.

– Полагаю, да.

– Ну вот видите! И кстати, – Летиция заговорщически понизила голос. – Если даже с морем не сложится, то со следующей недели Академия изящных искусств набирает студентов на вечерний курс. У вас очень изящные пальцы, вы никогда не хотели заняться музыкой? Или рисованием? О, троллейбус! – уловила она краем глаза движение и отступила, пожимая женщине руку напоследок. – Ну, удачи вам! Весна – самое время для новых свершений!

Это происшествие изрядно подняло ей настроение. Не то чтобы Летиция была мстительной, нет, ни в коем случае! Но когда вершилась справедливость, на душе всегда становилось легко и приятно.

«Посмотрим, как отнесётся господин Книжник, этот любитель менять чужие судьбы, к переменам в своей собственной жизни».

В том, что к лавке на улице Тюльпанов госпожа де Рив больше и близко не подойдёт, Летти не сомневалась.

А природа меж тем настроилась даже не на лёгкий тёплый дождичек, а на полноценную бурю с громом, молниями и шквалистым ветром. Телефон пищал каждые пятнадцать минут: Управление Катастроф рассылало предупреждения: рекомендовало не выходить на улицу и держаться подальше от ненадёжных конструкций.

– Вся моя жизнь – нагромождение ненадёжных конструкций, – вздохнула Летиция, пробежав глазами очередное сообщение.

Её мучила совесть. Небольшая отлучка из дома обернулась трёхчасовыми блужданиями по городу, и с каждой минутой всё сложнее становилось убеждать себя, что-де с похмелья важнее всего отоспаться и что покой – главное, что необходимо Белому. Поэтому в собственную квартиру она возвращалась крадучись, нагруженная покупками, как верблюд у жадного караванщика – поклажей.

– Эй, ты живой? – робко позвала она, разуваясь.

Ответом ей был тяжкий стон из тёмных недр спальни.

«Ну, хотя бы я его не разбудила», – оптимистично решила про себя Летти.

Белый Лис пытался держаться с достоинством, но получалось явно не очень. До минералки он не добрался, не сумел спросонья открутить крышку, и всё это время страдал в одиночестве. Длинные волосы, предмет зависти киноактрис и неформалов, теперь больше напоминали растрёпанный веник, тросточка вываливалась из рук. Выходя из спальни, он запнулся о что-то невидимое, выругался на незнакомом языке – книжки и статуэтки на полках синхронно подпрыгнули, ковёр скатался в рулон и уполз за диван – и едва не врезался в дверной косяк. Неловкую заботу Летиции Белый принимал скорее со смирением, чем с благодарностью.

– Я пробовал вино, но мне от него не бывало так плохо, – признался он, с трудом доковыляв до стола и уткнувшись лицом в сложенные руки. – Можно ещё воды?

– Да-да, конечно, – засуетилась она и полезла за стаканом. – Тебе холодной? Тёплой? Может, томатного сока с солью? Или маринованных патиссонов? Я вроде покупала…

– Патиссоны?

– А, ты ж почти наверняка не пробовал! – хлопнула себя по лбу Летти. – Рядом с тобой пакет, загляни в него, я пока бутылку открою.

Он последовательно извлёк из сумки с покупками пузырь для льда, грелку для шеи, особую подушку ортопедической формы, острый тиварский соус, пачку пирожных, две банки солений, оливки с начинкой из тунца и в довершение всего – массажёр для головы с металлическими шариками.

– И что из этого патиссоны? – совершенно несчастным голосом поинтересовался Белый Лис.

– Жёлтые солнышки в банке, – улыбнулась Летиция. Сейчас в «к-кровавую б-баню» не верилось совершенно. – У великих волшебников не бывает заклинаний от похмелья?

– Есть несколько, – вздохнул он. – Но сначала нужно отбросить бренный мир и сосредоточиться на духовном… духовном… как его?

У неё вырвался смешок.

– Красноречиво.

Белый ослабил завязки маски сдвинул её выше ко лбу, припал к минералке, затем опасливо попробовал одно «жёлтое солнышко» и, кажется, впал в прострацию. Он не отреагировал ни на осторожные поглаживания по плечам, ни на попытки распутать пальцами волосы. Только на прикосновение металлически прохладного массажёра к затылку тихо выдохнул.

У Летиции появилась идея.

– Слушай, страдалец… А как насчёт ванны? Вымоешь голову, в водичке понежишься – а потом снова спать.

– Внутри вода, снаружи вода, – откликнулся он меланхолично. – Впрочем, почему бы и нет?

Но когда ванна превратилась из абстракции в нечто вполне конкретное, с облаком пены, с лёгким ароматом лимонной цедры и лаванды, витающим в воздухе, Белый воспрянул. Летиция в порыве великодушия достала всё самое-самое лучшее из закромов: пушистый махровый халат для Идеального Парня, ещё ни разу не пригодившийся, огромное банное полотенце, какие-то мочалки сюрреалистических расцветок, то ли купленные в приступе безумия, то ли подаренные Бэтсом, гору шампуней, масок, масел и солей.

– Вот, пользуйся! – заявила гордо, проталкивая его в ванную комнату. – Чего-то ещё?

– Тишины? – робко попросил Белый.

– Как прикажете, ваше нежное высочество, – улыбнулась Летти. Он отчего-то дёрнулся. – Ладно-ладно, выметаюсь. В отличие от тебя, у меня нет склонности подглядывать за людьми.

– А жаль, – пробормотал он так тихо, что это могло просто показаться.

…Бесспорно, господин Физзел имел множество недостатков. Но кое в чём ему нельзя было отказать: в безупречном вкусе.

Много лет назад, когда Летиция да Манча, тогда ещё вечно голодная выпускница Высшей Школы, каждую монетку подсчитывающая, начала искать квартиру, то шикарные высотки с консьержем, домработницей и прочими радостями жизни она и близко не рассматривала. Согласилась глянуть одним глазком на квартиру, из которой после скоропостижной свадьбы выехала профессор риторики, – и пропала.

Разумеется, главным достоинством помещения на двадцать пятом этаже был вид из окна. Но как господин Физзел этот вид обставил!

Тот, кто входил в квартиру, оказывался в просторном холле. Налево – гостиная и спальня друг за другом, направо – арка без дверей, ведущая в кухню и, по совместительству, столовую. А там – окно. Широкий-широкий подоконник, выстланный тёмно-красными подушками, по периметру тяжёлая рама с позолотой и никаких занавесок, только сюрреалистический пейзаж Сити. Вот в эту-то шикарно обрамлённую картину Летиция и влюбилась.

– Первые два месяца оплачены. А вот потом-то ты аренду потянешь, детка? – спросила профессор тогда.

И Летти, прижимая к себе единственную сумку с вещами, с жаром кивнула, подумав, что это вообще-то будет неплохим стимулом срочно стать состоятельной дамой.

Так и случилось.

К квартире и виду она с тех пор немного поостыла, повидав много чего поинтересней, но вот широкий мягкий подоконник обожала по-прежнему: там хорошо думалось. И сейчас, пока Белый дремал в ванне, Летти забралась на подушки с ногами – и уставилась вниз, на город, который неумолимо накрывала гроза. Небо было почти чёрным; сумрак сгустился настолько, что включили вечернее уличное освещение. Хозяин цветочной лавки напротив закрывал витрину щитами; кто-то из соседей тащил к высотке сразу четыре пухлых пакета из супермаркета, точно пытаясь запастись продуктами не на один ненастный вечер, а как минимум на неделю непогоды…

– А мне что делать?… – пробормотала Летиция.

Можно было устроить назавтра, когда отступил бы призрак похмелья, ещё одну экскурсию по городу; или завалиться на весь день смотреть сериалы; или махнуть на побережье; или…

Проблема была в том, что насущных проблем ничего из вышеперечисленного не решало.

Дверь ванной комнаты почти бесшумно отворилась. Летти среагировала на звук и буквально скатилась с подоконника. Белый уже стоял в холле, в полураспахнутом махровом халате. Маску он не стал надевать, просто держал у лица; вода стекала с мокрых волос и лужицей собиралась на паркете.

Кровь отчего-то бросилась в лицо.

– Ты… гм, ты как? – спросила Летиция.

Получилось хрипловато, многозначительно и совсем не по-дружески.

– Гораздо лучше, о прекрасная, – откликнулся он, кажется, улыбаясь: в голосе у него появились особенные нотки, тёплые и щекочущие одновременно. – Но воистину было бы наслаждением поспать ещё немного.

– А… Ну, поспи! – разрешила Летти, чувствуя себя даже более неловко, чем минуту назад; смотреть куда угодно, кроме разошедшегося выреза, было сложно, а когда взгляд там задерживался, Белого это явно веселило. – Я постельное бельё поменяла и вообще… Ты иди, я пока поработаю! – с облегчением ухватилась она за последнюю соломинку.

Посмеиваясь, Белый скрылся в спальне; судя по ленивой грации и безупречной осанке – он шёл, точно боясь расплескать стоящую на макушке банку с водой, – самочувствие у него до сих пор оставляло желать лучшего. Летиция одним махом села на пол, хватаясь за голову, и протяжно вздохнула.

– Что со мной творится-то такое?

Надо сказать, некоторое время она действительно честно работала: закончила две не очень срочные речи, немного поковыряла задание от Жермена… Но затем поймала себя на том, что вот уже полчаса листает сайт с легендами и сказками народов мира. И на глаза попадались, как назло, одни и те же сюжеты.

«… Младший же брат поехал берегом реки. Внезапно он увидал, как с неба спускаются три птицы – медная, серебряная и золотая. Подивившись такому чуду, он спрятался за кустом бузины и стал смотреть дальше. Коснувшись земли, птицы сбросили своё оперение и обернулись прекрасными девами. Хороша была та, чьи волосы сияли, как розовая медь, ещё красивей вторая, с волосами как белое серебро. Но воистину прекраснейшей была третья, с косами яркими, точно золото. И тогда младший брат, не колеблясь, схватил её оперение…»

Ни к чему хорошему для волшебницы или заколдованной принцессы, оставившей свою «магическую шкурку» без присмотра, такое поведение, как правило, не приводило – по меньшей мере, несколько глупых заданий, которые приходилось выполнять за ленивого героя, семейные проблемы и кризис личности. А если герою хватало ума сжечь пресловутое оперение, это гарантировало дополнительные испытания.

«Он вышел в халате, – размышляла Летиция, опустив планшет и прикрыв глаза. В окна начали колотиться первые струи дождя; ветер завывал, как брошенная собака. – Он вышел в халате, а его одежды остались в ванной».

Видимо, это и называлось логической ловушкой.

– Я пожалею, наверняка ведь пожалею, – пробормотала Летти, на цыпочках подбираясь к собственной ванной.

Остановиться было решительно невозможно.

Белый Лис оказался тем ещё неряхой. Он весь пол залил водой с пеной, рассыпал шипучую соль, а полотенце утопил в ванне. Бело-синие расшитые одежды неопрятной горой лежали под раковиной – сыроватые, очевидно более поношенные, чем показалось сначала… Руки к ним потянулись сами собой.

– Это не фетиш, нет, ни в коем случае, – успокаивала себя Летти, вороша ткань. – И не обыск. Я просто сложу их, и всё. Ой!

Под чем-то бледно-синим, до ужаса напоминающим женскую ночную сорочку, обнаружилась поясная кожаная сумка. А в ней – фолиант, звенящий металлическими цепочками.

«Книга многих чудес».

Вокруг неё клубилось что-то… что-то… как пар или дым, но только отчётливо красное. Господин Жермен не зря интересовался, поила ли Летиция страницы своей кровью. Теперь было отчётливо видно: эта вещь жадная, жаждущая, опасная. Разумеется, ею не могла владеть обычная женщина, даже и целый мастер Складных Речей второго ранга, но и оставить её Белому.

– Невозможно, – выдохнула Летиция, вытряхивая книгу из сумки и в панике прижимая к груди. Выскочила в холл, влезла в туфли – и застыла в нерешительности.

«Невозможно оставить книгу ему. Надо их разделить… Но как? Спрятать? А где?»

Она не сомневалась, что даже если Белый спит, то вот-вот почувствует пропажу каким-нибудь дурацким мистическим образом или примитивно выглянет на шум. И тогда сумасшедшая выходка потеряет смысл, а другого шанса избавиться от книги, может, и не представится. В квартире было слишком мало места, где можно что-либо спрятать, а добраться до Жермена в такую погоду вряд ли бы получилось.

«Крыша!» – озарило вдруг Летицию.

Кроме телеантенн, на верхушке дома был телескоп, лавочка – и заброшенная голубятня, которую устроил один из жильцов прежде. Преуспел ли в разведении птиц или нет, наскучило ему хобби или он столкнулся с непреодолимыми трудностями – таких подробностей история не сохранила. Зато сам домик с вольерами остался – притулился в углу крыши, в противоположной стороне от астрономической площадки.

Цокая каблуками, Летиция буквально взлетела по лестнице, благо до крыши оставалось всего пять этажей. Завёрнутая в целлофановый пакет книга словно горела, пульсировала, как живая.

«Только бы успеть».

…Везения не хватило совсем чуть-чуть.

Ветер на крыше сбивал с ног, но дождь почти перестал – видимо, буря отступала. Громыхало уже где- то вдали. Пригибаясь, Летти пересекла половину крыши и почти добралась до вольеров, когда совершенно отчётливо почувствовала чужой взгляд. Он, конечно, не имел веса, температуры или других физических характеристик, но был отчётливо тяжёлым и горячим.

Она остановилась, вцепившись в поручень, и, не оборачиваясь, произнесла.

– Знаешь, мне всегда казалось, что между неудачей и удачей довольно много общего. Это же просто экстремумы. И то, и другое – невероятное стечение обстоятельств, когда случаются именно те события, которые наименее вероятны. А остальное – эмоциональная окраска. Что одному плюс, другому минус… Ну, вот как у нас сейчас.

Белый ответил не сразу. Сначала проявился – босоногий, в сползшем с плеча халате, затем сделал несколько невесомых шагов. Смотрелось это жутко, иномирно; маска сдержанно светилась, точно впитывая отблески далёких молний.

– А ведь мне в некоторый момент показалось, что ты моё доверие не обманешь, – произнёс он очень усталым голосом. – Вот женщина, подумал я, которую не сломили неудачи. У неё лёгкий нрав, открытый разум – и это не меняется, сколько бы бед ни обрушивалось на неё. Может, я что-то делаю не так, подумал я тогда… О, прискорбная ошибка. Вот и ты поддалась жадности.

«Жадность тут ни при чём!» – хотелось запротестовать Летиции, но она сдержалась.

Один из первых законов построения убедительной речи: не оправдываться, особенно когда обвинения размытые и туманные, а чувства кипят.

– Глупая ситуация, – признала она и невольно присела, когда очередной порыв ветра вдавил её в поручень. Сорваться с крыши ей как-то совершенно не хотелось. – Ладно, попробуем по-другому. Зачем тебе книга, Белый? Хочешь отомстить? Кому? Людям, которые уже пару веков как умерли? Или Книжнику? Если что, то ему я уже отомстила, лотос увял, все дела. Может, на этом остановимся, а?

– Да что ты можешь знать о мести? – он сделал ещё шаг вперёд. – Об этом чувстве, которое кипит…

– Если оно кипит, то это изжога, – возразила Летиция, отодвигаясь вдоль поручня на всякий случай. – А месть, конечно, штука приятная, но только пока не требует больших затрат и не портит здоровье. Прямо как острая пицца. В мире есть довольно много интересных вещей, ты ведь и сам вчера убедился, зачем зацикливаться на чём-то одном?

Над крышей заколыхались призрачные белые хвосты, смешиваясь с грозовыми облаками. Запахло озоном.

– Ты не поймёшь. Моя свобода…

– Если я правильно поняла то, что мне объясняли, все твои проблемы – от этой штуки, – потрясла она книгой. Лис дёрнулся, потом застыл на месте, словно в стену врезался. – Почему ты не избавишься от неё? Из-за силы? Брось, я же с тобой целый день провела. Тебе не интересны все эти пляски с доминированием, тебе нравится просто играть. Тогда почему?

– Ты не…

– Ну так объясни! – рявкнула она.

Белый вздрогнул и немного отступил. Отступил, встряхнул головой, точно смахивая наваждение…

– Я родился очень давно, – произнёс он наконец громко, перекрывая завывания ветра. Призрачные хвосты бесновались у него за спиной. – Плод союза принца из павшей династии и легкомысленной лисы. Меня обучали как волшебника, а затем отправили служить при дворе, дабы род моего отца возвысился снова. Не прошло и десяти лет, как я превзошёл всех своих учителей и начал писать собственную книгу.

Голос у Летиции оборвался:

– Эту?

– «Книгу многих чудес», – подтвердил он. – Хотя тогда она названия не имела. Так её назвали другие люди, намного позже.

«Значит, чувства автора».

К несчастью, Летиция его понимала. И даже больше, начинала проникаться сочувствием, а это уже совсем никуда не годилось: нельзя убедить кого-то в том, в чём не уверен сам.

– А… маска?

– Маску мне поднесла любовница, – очень мягко ответил он. – Изумительно красивая женщина. И очень, очень умная. Я примерил её подарок без раздумий, и следующее, что я помню – развалины императорского дворца. Ту женщину и называют первой владелицей «Книги многих чудес», а с книгой ей достался и трон… Она продержалась довольно долго. Когда следующий хозяин завладел книгой и распорядился убить государыню, той было уже за семьдесят. Почтенный возраст. Впрочем, и тогда казалось, что красота её не поблекла.

Летиция замерла, вжимаясь в поручень.

– Не за все воспоминания стоит держаться. Иногда надо сделать выводы – и двигаться дальше, а не хранить токсичные сувениры.

– Ты определённо много рассуждаешь о вещах, о которых не знаешь ничего, – ответил Белый с теми же странными интонациями.

Тут до неё наконец дошло: он ведь не злится. Он действительно разочарован, подавлен и чувствует себя обманутым снова. И Летиция решилась.

– Ладно. Ладно… – Она отлепилась от поручня и провела рукой по лицу, отводя волосы в сторону. Из-за ветра получилось не очень. – Откровенность за откровенность. Не буду разводить сопли, скажу сразу по делу. В общем, со счастливым детством мне как- то не повезло: папин банк разорился со скандалом. Нам пришлось переехать в другой город, буквально ютиться по углам, вот это всё… Конечно, мы страшно страдали. Друзей у меня не осталось, я и даже думала о самоубийстве, ну так кто не думал в нежном возрасте? А потом я однажды пришла домой, а он там. Папа в моей комнате. Висит.

Картинка опять ожила в воспоминаниях, чёткая, вплоть до последней пылинки, кружащей в солнечном луче. Голову повело; Летти зажмурилась.

– Соболезную твоей…

Белый говорил так, словно боялся разбить её голосом.

– Не надо. Давно было, – дёрнула она подбородком. – Я чего хотела сказать… Тогда я стояла, смотрела на него и думала: ну вот почему он? Нам всем ведь было плохо. А теперь стало ещё хуже, ну как он мог, в конце-то концов? После этого мне полагалось заработать психологическую травму и полжизни провести по клиникам, но я решила: нет, хватит. Я не буду играть по чужим правилам. Плохое случается, и чаще, чем думаешь, но нельзя позволять ему контролировать всю дальнейшую жизнь. Понимаешь? Иначе получается какая-то спираль бед, которая раскручивается и раскручивается.

Мельтешение хвостов прекратилось.

– Я услышал тебя, о прекрасная. Насчёт маски… я подумаю.

– А что с этим? – и Летти подняла пакет с книгой повыше.

– Книгу я предпочёл бы оставить у себя хотя бы потому, что так она меньше принесёт… Осторожнее!

Всё случилось слишком быстро.

Ветер, как живой, взъярился, ударил наотмашь, и книга выскользнула из пальцев. Летиция рефлекторно рванулась за ней, вытянулась, и вдруг каблуки проскользнули по грязи, поручень ударил под дых, крыша сделала сальто перед глазами – и стала стремительно отдаляться.

«Моя последняя неудача, – пронеслось в голове. – Какая эпичная-то!»

А потом небо разошлось трещинами – голубоватыми разрядами молний, и оттуда, с высоты, рухнул огромный призрачный лис о девяти хвостах. Летиция и ахнуть не успела, как оказалась в пасти. Снова замелькали этажи, только теперь уже не вниз, а вверх, показались приметные жалюзи с узором из кофейных чашек… Оконное стекло оказалось так же просто пройти насквозь, как декорации в Доме Ужасов. Мягкая кровать ткнулась в спину, матрас прогнулся…

Летиция оказалась в собственной спальне, в постели, почти в полной темноте. Всё это походило на сон, если б не промокший от дождя костюм и не единственная уцелевшая после падения туфля.

Белый нависал сверху; халат куда-то подевался, видимо, для прыжков в лисьем обличии он приспособлен не был.

– Ух ты, – пробормотала Летти, обнимая Белого за плечи, скользя ладонями вверх, запуская пальцы в волосы. – Ух ты… Я думала, что ты будешь ловить книгу.

– При всём уважении, о драгоценная, – он провёл ей кончиками пальцев от скул к уголку рта, – ты слишком много болтаешь.

– Ну да, в общем, логично. Книгу ещё можно найти потом, а вот похоронные речи – явно не твой конёк. Там не краткость важна, наоборот, чем пышнее, тем лучше… Что я несу, заткни меня, пожалуйста, а?

И он, конечно, заткнул.

…Летиция не могла разглядеть его лица – слишком темно, да и не до того совсем было. Только исследовала на ощупь, пальцами, губами… Адреналин после падения гулял в крови, и хотелось чего-то сумасбродного.

– Ещё посмотрим, – выдыхала она, – кто кого съест.

Белый не особенно возражал.

Получилось жарко, нервно и бестолково. И, как и всё, связанное с ним, ужасно похоже на игру – но только на такую, где надо другому сделать лучше, чем тебе. Он целовался так, что кровать начинала кружиться, как карусель – может, мерещилось, а может, и взаправду было, кто этих волшебников разберёт. Один раз Летиция расцарапала ему спину, другой – повалила и устроилась сверху, в третий, кажется, пробормотала скороговоркой что-то вроде «я-тебя-люблю», и вот это почему-то запомнилось больше всего.

Как и то, что в ответ он не сказал: «Я тоже».

Летиция проснулась одна и только к полудню.

Спальня была в полном разгроме, словно по ней промчался кавалерийский полк. Лисья маска, сейчас невзрачная и дешёвая на вид, обнаружилась под комодом, расколотая на две части. Летти долго смотрела на неё, растерянно и бездумно, пока не услышала на кухне шум.

«Белый!» – промелькнуло в голове.

Но это оказался не он.

– А, госпожа Моретти, – зевнула Летиция, кутаясь в плед и радуясь своей предусмотрительности: появляться перед собственной домработницей в одной весьма откровенной сорочке было бы неудобно. – Вы же вроде бы только в четверг собирались. Или уже четверг?… А что это вы делаете?

Дора отпрянула от шкафа и резко закрыла сумку-торбу, но оттуда всё продолжали и продолжали вываливаться крошечные, не больше хомячка, существа. Хвостатые, с крылышками, мохнатые и с чешуёй, с шипованными гребнями, двухголовые. Они были всех цветов радуги и беспрестанно перемещались. Такие же существа выглядывали с полки в холле, глазели из-под циновки, о которую Летиция постоянно запиналась, и свешивались с настенных часов, прежде не раз останавливавшихся в самый неподходящий момент.

– Госпожа да Манча, я…

– Дора, – от удивления Летиция перешла на ты. – Дора, ты что подсаживаешь мне демонов невезения? Серьёзно?

Домработница посмотрела на неё испуганно, впервые за всё время знакомства становясь похожей не на строгую дуэнью, а на обычную тридцатилетнюю женщину.

– Вы раньше их не видели.

Летти только и успела отпрыгнуть, когда особо любвеобильное существо попыталось приклеиться к её ноге.

– Да я раньше и не подозревала, что они вообще существуют! А теперь мне кажется, что вокруг меня буквально все что-то знали, одна я прозябала во мраке невежества. Но за что? – спросила она.

Дора молчала.

Память услужливо воскресила подслушанный накануне диалог, точнее, одну фразу из него: «Слушай, если мне хоть одна жилица снова пожалуется, что ты её запугиваешь из-за своей дурацкой ревности…»

– Нет-нет, это же слишком по-дурацки, – выдохнула Летиция, массируя виски. – Хотя, если подумать. Физзел за мной волочится, хотя замечу, что он за всеми женщинами моложе себя приударяет. А у вас в прошлом был неудачный брак и, возможно, общие дети. Ревность – страшная штука… Но, Дора, ты серьёзно думаешь, что если я съеду, то он к тебе вернётся?

На какое-то мгновение Летиции показалось, что госпожа Моретти сейчас её ударит. Но та сдержалась. Она помедлила немного, а затем взвалила сумку на плечо и чеканным шагом вышла; за ней разноцветной вереницей потянулись все те странные существа.

Хлопнула дверь.

– Ну вот, – пробормотала Летти, опускаясь на пол и приваливаясь спиной к шкафчику. – Мало того что меня кинул самый потрясающий парень в моей жизни, так теперь ещё и домработница сбежала. Чудесно, просто чудесно! – В ногу ей ткнулось что-то пушистое; это был крошечный жёлтый демон, больше похожий на ушастого цыплёнка. – А ты что смотришь? Голодный, что ли?

Молоко мелкие демоны лакали, как котята – и спали потом так же, вповалку. Она некоторое время наблюдала за копошением этих маленьких существ, а потом нехотя начала убираться.

Белый Лис не показался ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Иногда по утрам, спросонья, мерещилось шелестящее «шики-тики» из кухни или клокотание кофейной машины, но реальность неизменно разочаровывала. К середине лета Летиция плюнула на романтические мотивы и переехала на другой конец города, поближе к берегу. Благо теперь, когда неудачи отступили, заработки взлетели раза в три.

С Книжником она не общалась довольно долго – похоже, тот догадывался, кого следует благодарить за быстро охладевшую любовницу. Но потом он всё- таки появился на пороге новой квартиры с оплаченным сто лет назад янтарным набором для письма. Вручил, сухо кашлянув, и пожелал успехов в делах. О «Книге многих чудес» даже не обмолвился – и это, пожалуй, устраивало обе стороны.

Работа действительно спасала. А ещё то, что мир внезапно расцвёл новыми красками: причудливые существа, прежде незримые, теперь шныряли под ногами, а некоторые, самые наглые, приходили клянчить молоко. Иногда Летиция замечала у случайного прохожего не принадлежащую ему тень или даже две, а как-то раз увидела в небе над Сити огромного серебряного дракона.

Это было действительно очень-очень красиво.

Однажды, уже ближе к осени она заглянула в кофейню к Бэтсу перехватить чего-нибудь перед ужином – да так и застыла на пороге.

Белый Лис ждал там.

Его невозможно было не узнать, хотя прежде Летти не видела его без маски в дневном свете. Но лукавый прищур синих глаз, полуулыбка, аккуратная чёрная коса, перекинутая через плечо – всё это казалось таким знакомым!.. Расписных балахонов и след простыл; теперь Белый облачился в тёмно-серый деловой костюм, явно пошитый на заказ. И надо сказать, что классическая «тройка» шла ему невероятно.

– Долго же ты добирался, – проворчала Летиция, подсаживаясь к нему за столик, и махнула Бэтсу и пальцами показала цифру два. Тот сделал страшные глаза, потом недовольные глаза, потом умоляющие – и наконец взялся за приготовление пары порций капучино. – Надеюсь, хорошо провёл время.

– Отвратительно, – покаялся Белый, подпирая кулаком щёку. – Но зато уладил некоторые семейные дела, и теперь могу начать собственное. Я немного осмотрелся в городе, о прекрасная, и подумал, что здесь не хватает. Скажем так, агентства для решения оккультных проблем. А агентству непременно понадобится мастер по продвижению. Как тебе такая идея?

– Это весьма непростой вопрос, ответ на который можно найти только за чашкой лучшего кофе в Сити, – улыбнулась Летиция. – Но могу обещать, что я по крайней мере подумаю над твоим предложением.

Что-то ей подсказывало, что жизнь скоро примет восхитительный оборот.

* * *

В поезде развлекался чтением «Питбургского вестника» и столичного «Инфернопольского Упокойца».

Прогрессивного литературного альманаха «Ладийское душемерцание», которое более пристало студенту (бывшему студенту – мысленно поправился я), в вокзальном киоске не оказалось – очередной тираж в который раз пустила под нож некрократическая цензура.

* * *

– А чо правда, что у вас там лосиная кавалерия все еще в ходу, в Питбурге вашем? – смеется Кефир. – Вместо самоходок или дирижаблей, как у нас?

– В Архаровске, – поправляю я. – Лосиная кавалерия в Архаровске. Это крайний север, и там снега, поэтому… В общем, неважно. И я не из Питбурга, я же говорил. Я тут, в Яре родился. Это я потом уже, в шестнадцать уехал в универ поступать…

* * *

Бар называется «Варипаска», на логотипе, составленном из неоновых трубок – силуэт костяка Т-вари с рогатым оскаленным черепом, верхом на котором

* * *

Мой первый хедбольный матч: «Яркони» – Славоярский «Мортинджин».

Опьянение подстегивает любопытство, я донимаю Кефира расспросами. Он поясняет скупо и неохотно, предпочитая от меня отмахиваться, как от мухи – сам весь в предстоящей игре.

Миновав полицейское оцепление, мы вливаемся в поток зрителей, который затягивают циклопические ворота Каян-Булатовского Стадиона. Поднимаемся на сектор трибун, который пестреет черно-красными флагами, доносятся обрывки песен, пьяные голоса распевают стишки-кричалки.

– Вот Виповские трибуны, – машет рукой Кефир. – Сегодня почти пусто, но обычно там заседают всякие знаменитости, миллионщики, некрократия… А вон там гребаные журналисты – этих гадов я вообще не перевариваю.

* * *

Матч закончен. Полицейские выпускают поостывшего Дрозда. Сегодня он – герой вечера, приятели качают его, несут через оцепление на руках.

* * *

Тот момент все изменил.

Я сделал выбор. Все, что происходило в дальнейшем, происходило уже с другим, новым мной. Это уже был какой-то совершенно новый Кай.

Кто бы мог подумать, что стоит словить пару отличных плюх – и с тобой происходит настоящее преображение.

Должно быть, что-то подобное делает с человеческим организмом гумибир, что-то подобное делают мортинджинские Котлы. Гребаные разноцветные мишки, из-за которых меня выперли из универа, или кипящая, смешанная со сложными химикалиями Мертвая и Живая вода Т-конюшен и Морт-технологических комплексов. Кем бы ты ни был раньше – эти штуки навсегда меняют тебя.

* * *

На следующий день после оглашения приговора Стояну, дирижаблем Департамента Иностранных дел, по какому-то срочному спец-маршруту, из Атхина прилетел мой отец. Наконец-то нашел время.

Он ждал меня в гостиной у Герти. Она не смотрела в мою сторону. Обходила взглядом по дуге. Без косметики, одетая в черное. Вдова при живом муже.

* * *

Рисунок на кофейной пенке медленно расплывался и оседал; симпатичный котик превращался в хтонического монстра с тёмными провалами вместо глаз. Старенький музыкальный автомат в глубине зала хрипло выводил что-то ритм-энд-блюзовое, лампы сквозь мозаичные абажуры излучали рассеянный тёплый свет. Несколько уютных, разваленных тёмно-оранжевых кресел у окна были заняты: коротко стриженная девушка рисовала на планшете, женщина средних лет читала и одновременно слушала музыку, барабаня пальцами по краешку стола, мужчина медленно пил капучино и разглядывал прохожих за окном.

Стулья у барной стойки пустовали, за исключением одного.

Примечания

1

Шасс-Маре – от фр. chasse-marée, «охотники за приливами». Тип двухмачтового парусника, также называемого люггером.

Content

Сергей Игнатьев, Софья Ролдугина
Зеркало воды

Зеркало воды

1. Чистой воды глоток

Сергей Игнатьев Тотопка. Temp

Софья Ролдугина Та, что всегда возвращается

2. Облака высоко

Сергей Игнатьев Семь мгновений Ефима Зильбермана

1

2

3

4

5

6

7

Софья Ролдугина Классики

3. По тонкому льду

Сергей Игнатьев Девочка с ароматом полыни

Софья Ролдугина Навья дорога

4. Великая река

Сергей Игнатьев Психея

Софья Ролдугина Лисы графства Рэндалл

5. Слезы

Сергей Игнатьев Цепочка

1. Филипп «Видак» Ворсотеев

2. Валерий «Теннис» Кольбец

3. Софья «Барби» Багревская

4. Арсен «Мафон» Царбумян

5. Эрнест «Акциз» Громеев

6. Федор «Сникерс» Завятский

7. С. И. Урманяк («Фикус»)

Софья Ролдугина Никогда

6. Кровь

Сергей Игнатьев Корни (Эра Садовода)

1. Посев (Общество примечательных господ)

2. Прививка сеянца («Дриады» прорывают фронт)

3. Копулировка в расщеп (Город-сад)

4. Срастание привоя (Письмо оксфордскому профессору)

5. Вегетация (Осень в Ялте)

Софья Ролдугина Ампутация

7. В провинции у моря

Сергей Игнатьев Москва – Атлантида

Москва – Пижва

Пижва – Верденбрюк

Верденбрюк – Аанс-дю-Руа

Ланс-дю-Руа – Сан-Андреас

Сан-Андреас – Кахимарро

Софья Ролдугина Охота за приливами

8. Метель начинается

Сергей Игнатьев Время беглецов

Софья Ролдугина Глаз

9. Болото

Сергей Игнатьев Смородова Горка

Софья Ролдугина Болото

10. Бармен, еще одну

Сергей Игнатьев Город черного снега

1. Тоттен-штаффель «Уроборос»

(В)ступление

(Я)нкова

(Р)егина

(О)леся

(С)ильвия

(Т)амара

(И) то, что я называю Домом

2. Голова-мяч, цветочники и зомби

3. Листопад Мортиарха

Софья Ролдугина Чашка кофе, Белый Лис

Примечания