Майк Гелприн, Ольга Рэйн

Зеркало для героев

♂ — Майк Гелприн

♀ — Ольга Рэйн

Зеркало для героев

Мужчины смотрятся в зеркала, женщины ищут в зеркалах себя.

Элисса Меламед

Книги — это мир, отраженный в зеркале; они обладают его бесконечной плотностью, многообразием и непредугаданностью.

Жан-Поль Сартр

Так вышло, что в астрологии правила относятся к планетам и звездам, но это просто способ думать о проблеме, позволяющий более четко представить себе саму эту проблему. Астрология никак не связана с астрономией. Она связана с размышлениями людей друг о друге.

Дуглас Адамс

…и когда спросили мужчину, почему он смотрит в ночное небо и что в нем видит, он вздохнул и стал говорить про нравственный закон внутри нас, про вечные истины, связь земного и небесного. Не забыл он упомянуть и двенадцать участков, на которые разделен пояс эклиптики, и малоизвестное тринадцатое созвездие Змееносца, и солнце, что светит над праведными и неправедными.

«Звезды отражают человека», — сказал он, а женщина кивала, соглашаясь.

…когда же спросили женщину, она ответила не сразу, потому что не услышала вопроса, блуждая взглядом среди звезд и замерев от восторга.

«Человек отражает звезды, — сказала она. — Миллиарды их взрываются и гаснут без нашего ведома. На земле жили миллиарды людей, но кто помнит о них, кто знает их имена?»

И мужчина кивал и тоже думал об этом, а потом они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

В соавторстве с Александром Габриэлем

1. Овен — Я САМ

Начало действия, приход новой жизни. Мужская воля и активность. Возрождение путем уничтожения старого. Обновление природы и человека.

♂ Механизм проклятия

Майк Гелприн

Вестовой полковника нашёл меня в три пополудни — в припортовой марсельской таверне, где мы с Бруно, Малышом Аекруа и Носатым Тибо заливали кальвадосом воспоминания. Человек полковника пришёлся как нельзя кстати, потому что деньги у нас троих уже подходили к концу, а у Бруно их отродясь не водилось.

— Господин полковник… — начал было вестовой.

— Передай ему, — прервал Малыш Лекруа, — пускай поцелует нас в задницы. За тобой должок, Рене — за тот шмен-де-фер перед кимберлийской бойней. Гони двадцать франков и проваливай к чёрту.

Малыш был кругом прав. Во-первых, с окончанием бурской войны иностранный легион расформировали, так что полковнику мы больше не подчинялись. А во-вторых, Лекруа был не виноват, что ему зашла карта, как раз когда хаки решились на вылазку. Ночная атака застала нас врасплох, и рассчитаться проигравшие не успели. Двое из них остались должниками навечно — обоих наутро отпел полковой аббат.

— Господин полковник велел передать, — невозмутимо продолжил вестовой, небрежно бросив на стол монету в двадцать франков, — кое-что для лейтенанта д’Орво. Это, Баронет, тебе, — покончив с официальной частью, протянул он мне запечатанный сургучом пакет. — Утром доставили в полковую канцелярию. Налейте, что ли, черти.

Носатый Тибо разлил остатки кальвадоса на четверых, потому что Бруно не пил ничего крепче зулусского ячменного пива. Мы опростали бокалы за тех, кого зарыли под Кимберли, Ледисмитом и Блумфонтейном. Затем я сорвал печать.

В пакете были письма, первые, что я получил за последние восемь лет. Проштампованные почтовые марки на самом старом едва умещались на конверте. Я присвистнул — отправленное шесть лет назад письмо разминулось со мной множество раз. Полгода оно провалялось в Дурбане, пока я рвал хребет на натальских алмазных приисках. Затем отправилось обратно в Ренн и оттуда вместе с двумя другими — в Кейптаун. Я тогда как раз загибался от лихорадки в Йоханнесбурге, и письма вновь откочевали во Францию. В последний вояж через океан они отправились полтора года назад и промахнулись мимо меня в Феринихинге, потому что я в то время помирал от сепсиса после штыковой раны в бедро и значился пропавшим без вести. Бруно выходил меня, но в расположение полка мы с ним прибыли, когда письма уже вновь уплыли на родину. Последний, четвёртый конверт присоединился к собратьям с месяц назад уже здесь, в Марселе, и, в отличие от прочих, имя отправителя на нём было мне незнакомо.

— Счастливчик ты, Баронет, — усмехнулся Малыш Лекруа, заказав круговую. — Письма… Небось, от родни, твоя милость?

— От родни, — буркнул я. — От кого же ещё, будь они неладны.

Насмешливым прозвищем Баронет я был обязан своему происхождению. Мой отец, его милость барон Жан-Жак д’Орво, выставил младшего отпрыска славного рода из дома, когда мне едва сравнялось восемнадцать. За последующие годы скитаний я не получил от родни ни сантима. Ненависть к отцу, мачехе и обоим братьям давно переродилась во мне в равнодушие. Я месяцами не вспоминал о них, и теперь, глядя на письма, с трудом осознавал, что отправители первых трёх имеют ко мне отношение.

— Давай, вскрывай уже, Баронет, — бросил Носатый Тибо. — Может, в каком-то завалялась купюра-другая, а то и банковский чек.

Ни купюр, ни чеков в письмах не нашлось. В них нашлось нечто другое, и по сравнению с этим «другим» деньги, чеки, события восьмилетней давности и события последних лет показались мне вдруг неважными.

— Допивайте без меня, — я поднялся из-за стола после того, как добрые четверть часа сидел, переваривая прочтённое, не принимая участия в попойке, не отзываясь на оклики и не отвечая на вопросы. — Я дам знать о себе позже. Бруно, пойдём!

— Как скажешь, Барт.

С Бруно мы были неразлучны вот уже пять лет. С тех пор как я на себе вынес его, тринадцатилетнего, из пылающей после зулусского набега бревенчатой хижины. Кроме мальчишки, на ферме не уцелел никто — непокорные племена на северной границе Трансвааля пощады бурским поселенцам не давали. Бруно остался со мной. Он один называл меня не Баронетом, а Бартом, потому что французским не владел и изъяснялся на африкаанс, в котором длинные слова не в чести. К восемнадцати годам Бруно вымахал в здоровенного малого, скуластого, белобрысого, мрачного и бесстрашного. Трижды он вытаскивал меня, уже занёсшего ногу над порогом в пустоту, из которой не возвращаются. И бессчётное количество раз, подавая мне шпагу или револьвер, подсаживая на коня или меняя присохшие к коже, задубевшие от крови бинты, говорил:

— Ничего, Барт. Пока есть я, с тобой ничего не случится.

Мы выбрались из таверны на кривую, благоухающую отбросами припортовую улицу, когда солнце уже оседлало сторожевые башни форта Сен-Николя. Гортанно покрикивал толстый зазывала у дверей сомнительного вида заведения. Суетливо запирал овощную лавку зеленщик. Вдоль фасадов таверн и кафешантанов прогуливались мрачные личности в чёрных ношеных сюртуках. На углу пыхтел порченый ржавчиной паромобиль с табличкой «таксомотор» на капоте. Потасканного вида мадемуазель строила глазки водителю из окна мансарды с обшарпанной лепниной под крышей. Из порта волнами накатывал густой удушливый смрад — немыслимая смесь миазмов от гнилых овощей с ароматом несвежей рыбы.

Стараясь не ступить в конское яблоко, я пересёк улицу, отказался от услуг вынырнувшей из дверей кафешантана грудастой девки и неспешно двинулся по направлению к кварталу Нотр-дам-дю-Мон. Там мы с Бруно ютились в душной комнатушке на втором этаже доходного дома для бедных, снятой третьего дня за гроши, но с оплатой на неделю вперёд.

Вечерние сумерки наплывали на город. Над портом поднялись в небо сторожевые аэростаты. Купаясь в последних солнечных лучах, они походили на всплывшую на морскую поверхность стаю глубинных рыб с серебристой чешуёй. Улицы и переулки пустели, в окнах жилых домов заметались свечные сполохи. Здесь не было новомодного электричества, не прогуливались сытые пузатые буржуа, а редкие прохожие передвигались поспешно и суетливо, словно крались вдоль стен, стараясь держаться в темноте и наособицу. В подобных местах я чувствовал себя спокойно и уютно. Это был мой мир — мир бродяг и авантюристов, у которых ни сантима за душой, зато к поясу подвешена шпага, а дата упрятана за голенище бывалого сапога. Я ничего и никого здесь не боялся, а с сопящим в двух шагах за спиной Бруно и подавно. Холодному оружию он предпочитал револьвер и, как и подобает всякому буру, отменно стрелял из любого положения, в том числе и в полной темноте, на звук и навскидку, не целясь.

В съёмной комнатушке я запалил свечи, отправил Бруно браниться с хозяином насчёт ужина и перечитал письма, на этот раз внимательно и неспешно.

Первое было отправлено Маргаритой д’Орво, в девичестве Бертье. Моей мачехой. Шлюхой, из-за которой восемь лет назад отец выгнал меня из дома.

«Дорогой Этьен, — так оно начиналось. — Скорби моей нет предела»…

Моей скорби тоже не было предела, когда выяснилось, что приглашённая для преподавания латыни смазливая мамзелька, которой я задрал подол через четверть часа после начала первого урока и которую с тех пор то и дело заваливал в сено, ночи проводит в спальне отца. Сколько раз после этого я жалел, что не заколол её в тот день, когда объявили о помолвке.

— Ты собираешься жениться на шлюхе, — бросил я отцу в лицо вместо этого, и он, отпихнув ногой обеденный стол, вырвал из ножен клинок.

Толстый флегматичный Робер и жилистый вертлявый Антуан, мои старшие братья, и не подумали даже вмешаться. Много позже я понял почему. Отец, считавшийся одним из лучших фехтовальщиков Бретани, отправился бы на каторгу, заколов меня. Не знаю, каким чудом мне удалось отразить атаку и провести батман, но отец, огромный, кряжистый, со страшным, багровым от гнева лицом, отступил назад.

— Вон! — рявкнул он. — Вон отсюда и никогда больше не возвращайся!

Четверть часа спустя я покинул замок Орво и побрёл, куда глядели глаза. Представляю, в каком разочаровании пребывали оба моих братца. Вместо наследства им досталась лишь двадцатидвухлетняя мачеха, расчётливая стервозная шлюха…

Я отогнал воспоминания и дочитал письмо. В нём сообщалось, что отец, который пошёл было на поправку после раны, полученной в поединке с графом Анри де Жальером, скоропостижно скончался при крайне загадочных обстоятельствах…

Вражда между Орво и Жальерами тянулась веками. Она началась ещё с тех пор, как реннский герцог пожаловал баронство роду д’Орво, поддержавшему его в войне с графом Нанта за первенство в Бретанской марке. Родовой замок новоиспечённый барон воздвиг на самой границе реннских и нантских земель. Зубцы на крепостных башнях замка Жальер по другую сторону границы из окон Орво были прекрасно видны. На протяжении добрых четырёх столетий потомки обоих родов не раз уменьшали численность соседского семейства в междоусобных войнах, на поединках, а иногда и в стычках на проезжих дорогах.

Ненавидеть соседей меня, как и обоих братьев, отец учил с детства, правда, мне, в отличие от них, наука впрок не пошла. Истории о древнем семейном колдовстве, которым славились Жальеры, вызывали у меня не ярость и злость, а лишь мальчишеские зависть и любопытство. Множество раз я мечтал дать клятву, которая наверняка сбудется после моей смерти — по словам отца, Жальеры такие клятвы давали. На рыжую зеленоглазую Шарлотту, единственную дочь вдового графа Анри, я глядел в юности с невольной опаской. Кто знает, что взбредёт рыжей соплюхе в голову — её наверняка учили тому же, что и меня.

Так или иначе, поединок не стал для меня неожиданностью. Так же, как и его причина, о которой говорилось во втором письме. Начиналось оно словами «Любезный брат», от них меня немедленно затошнило. В письме новоиспечённый барон Робер д’Орво уведомлял «любезного брата» о скоропостижной, при загадочных обстоятельствах, смерти мачехи. Немалая радость по поводу этого прискорбного события легко читалась между строк. Также господин барон сообщал о дуэли, в которой отец застрелил графа де Жальер и сам получил пулю в рёбра. По словам Робера, причиной дуэли была некоторая простота нравов, свойственная покойной мачехе. Я хмыкнул, поскольку с сутью этой простоты был знаком не понаслышке. В заключение братец выражал надежду, что я ещё жив, и приглашал как-нибудь навестить его и вволю полюбоваться многочисленными нововведениями, которые отец затеял в родовом гнезде, но так и не довёл до конца.

О нововведениях говорилось в третьем письме, где меня называли уже не любезным братом, а дорогим. Вволю налюбоваться ими барон Робер, судя по всему, не успел, потому что скоропостижно скончался при не менее загадочных обстоятельствах, чем два предыдущих покойника. Подписавший послание Антуан сетовал на одиночество и некоего шваба по фамилии Фогельзанг, превратившего замок Орво в ублюдочный гибрид от связи парового котла с угольной печью.

Последнее, четвёртое письмо, пришлось мне по душе больше остальных-прочих. Без всяческих сантиментов и фальши реннский нотариус сообщал о скоропостижной кончине барона Антуана д’Орво и вступлении мною во владение всем семейным добром по праву наследования.

— Мы с тобой стали богачами, — сказал я, когда Бруно внёс в комнатушку поднос с нехитрым съестным. — Пропади я пропадом, если знаю, что теперь с этим богатством делать.

Носатый Тибо заложил в ломбарде нашейный кулон — фамильную драгоценность, доставшуюся ему от матери. Вырученных денег нам с Бруно как раз хватило на билеты на пароход до Кале. Мы сошли с трапа ранним апрельским утром, и к полудню уже прибыли в Ренн, где нотариус зачитал завещание и занял мне сотню франков в счёт будущих доходов с владения. На эти деньги можно было нанять паромобиль, но пыхтение, стоны и всхлипы, которые, будто блудливая девка, издаёт на ходу котёл, изрядно действовали мне на нервы, так что мы попросту сели в старую добрую почтовую карету. Она плыла по дорогам весенней Бретани мимо засеянных полей, мимо цветущих яростно жёлтым, словно растёкшееся по земле солнце, зарослей дрока, мимо деревенских белёных домиков с черепичными крышами, и я впервые думал о том, что неприкаянная босяцкая жизнь золотоискателя и солдата закончилась. И о том, что причиной тому — смерти отца и обоих братьев. И что в загадочных обстоятельствах этих смертей мне ещё предстоит разобраться.

Замок Жальер вырос перед нами, едва карета, одолев лесную дорогу, вынырнула из-под разлапистых ветвей на опушку.

— Стой! — крикнул я вознице. — Мы сходим.

Я долго стоял на обочине и смотрел на замок, умостившийся на невысоком холме с пологими склонами. Был Жальер древним, величественным, обнесённым каменной оградой с вычурным гербом на воротах. А потом калитка в этих воротах вдруг отворилась, и я увидел… Мне захотелось протереть глаза, потому что высокая стройная красавица с распущенными по спине золотыми волосами совсем не походила на ту рыжую соплюху, от которой я шарахался в детстве, опасаясь козней и колдовства.

— Шарлотта? — неуверенно окликнул я девушку, когда та, сбежав по извилистой, стелющейся по склону тропе, выбралась на дорогу и оказалась в двадцати шагах. — Шарлотта де Жальер?

Она сбилась с ноги и застыла на месте.

— Я не знаю вас, господа.

Что ж — и вправду было нелегко узнать соседского мальчишку из вражеского дворянского рода в загорелом до черноты головорезе в поношенном камзоле, бывалых армейских сапогах и широкополой шляпе с потёртой тульей. А с учётом сопящего за моей спиной Бруно и подавно — мы больше походили на лесных разбойников, чем на приличных людей с достатком.

— Этьен д’Орво, — представился я. — Это Бруно д’Орво, мой названый младший брат.

Шарлотта ахнула. Пару мгновений мы молча смотрели друг на друга, и этих мгновений мне хватило, чтобы понять: я, кажется, нашёл ту, которую… Додумать, которую именно, я не успел.

— Господин баронет, — оборвал мои раздумья голос Шарлотты. — Вернее, уже барон. Будьте так любезны, господин барон, никогда, вы слышите, никогда не встречаться больше мне на пути. Иначе я велю слугам пристрелить вас. Теперь ступайте отсюда прочь.

Шарлотта повернулась к нам спиной и, легко взбежав по тропе, скрылась за воротами. Я выбранил себя последними, грязными словами. Это для меня дуэль между её отцом и моим мало что значила. Это я, забывший корни бродяга, плевать хотел на древнюю вражду и кровные узы. Для Шарлотты де Жальер я был и остался сыном убийцы её отца. Человеком, которого надлежит ненавидеть.

— Ничего, Барт, — ухватил меня за предплечье Бруно. — Ничего. Пойдём.

Опустив голову, я побрёл по усыпанной щебёночным камнем дороге прочь. Сопровождаемые угрюмыми крестьянскими взглядами, мы пересекли деревеньку Жальер, миновали церковь, за ней заросшую дроком узкую полосу ничьей земли и ступили на окраинные улицы Орво. Жители обеих деревушек традиционно недолюбливали друг друга, так же, как их бывшие сюзерены, а ныне — сдающие землю в аренду работодатели.

— Вы к кому, сударь? — сдвинув шляпу на затылок, озадаченно почесал лоб случившийся навстречу папаша Жоффре, кузнец. — Ежели к его милости, то… Его милости больше нет.

Я вскинул на кузнеца взгляд.

— Я теперь и есть его милость, папаша Жоффре.

— Господин Этьен? — охнул он. — Боже милосердный, господин Этьен, это и вправду вы?! Поль, Жак, Николя, Луиза, Сюзанна, чёрт вас всех побери!

На крыльцо примыкающего к кузнице дома высыпало семейство Жоффре.

— Барон Этьен вернулся, — надрывался папаша, — слышите, люди?! Барон Этьен вернулся домой! Мы все молились за вас, господин барон, и бог услышал наши молитвы. Какое счастье, что вы живы. Какое счастье, что владение не уйдёт с молотка. Поль, Николя, тащите вина! Нет, к чертям вино, несите коньяк, самый лучший! Я хочу выпить за здоровье его милости!

Я выпил с папашей заздравную, потом разгонную, затем ещё и ещё, со всеми подряд и с любым и каждым. Мне было хорошо, так хорошо, как никогда прежде. Я только теперь понял, что вернулся. Вернулся… Вернулся! Я вернулся домой.

До замка Орво Бруно меня донёс на закорках.

— Ничего, Барт, — бормотал он, взбираясь по узкой винтовой лестнице. — Не волнуйся, пока есть я, с тобой ничего не случится.

Продрав наутро глаза, я спустился в гостиную и я не узнал места, в котором прожил восемнадцать с довеском лет. Мрачная зала с портретами предков по стенам стала ещё мрачнее за счёт громоздящейся в углу уродливой латунной махины с трубами до потолка и сцепленными друг с другом зубчатыми шестернями.

— Барт, к тебе с визитом старик, — появился на пороге гостиной Бруно. — Тот, что живёт в восточной пристройке. Дрянной он, этот старик, и склочный. Впустить?

Дрянного и склочного старика звали Фридрихом Фогельзангом, и через полчаса после знакомства мне уже нестерпимо хотелось отрезать ему язык или на худой конец вбить в рот кляп.

— Электричество, герр барон, есть прогресс, — безостановочно дребезжал старик. — Вы знать, кто я есть? Я есть учёный, герр барон, я учиться Венский университет, когда вы ещё пачкать штаны. Механика и магический механика. Мне уже три месяц не платить деньги. Герр Антуан забывать платить и помирать. Я есть подать в суд, герр барон. Я жить здесь, пока не получать мои деньги. Я…

— Довольно! — прикрикнул на него я. — Какого чёрта я должен вам платить? За это? — я подскочил к уродливой махине в углу и пнул ближайшую трубу так, что она загукала, будто рассерженный филин. — Я лучше заплачу жестянщикам, чтобы они это барахло отсюда вынесли.

— Вы есть глупец, герр барон, — укоризненно покачал головой Фогельзанг. — Вы есть молод и потому много глуп. Вы знать, какой сейчас есть век? Двадцатый, герр барон, если вы не знать. Я учиться вся моя жизнь. Герр барон Робер платить мне много деньги. Герр барон Антуан платить много деньги, когда не забывать. Я показать вам замок, герр барон. Вы много радоваться.

До полудня под непрерывный дребезжащий тенорок я обходил залу за залой и много радовался. В библиотеке по стенам висели провода и что-то жужжало из отдушин под потолком. В обеденной застыл у стены приземистый агрегат, из которого торчали по сторонам трубы, словно из плохо ощипанного ежа иглы. Старик, беспощадно перевирая слова, объяснил, что агрегат называется механизмусом, и внутри этого механизмуса имеются лампы, поэтому, когда он подаёт на стол, вокруг всё сверкает и становится очень красиво. На кухне от нагромождения труб, проводов и шестерней попросту рябило в глазах. Лишь оружейная почти не изменилась, если не считать врезанного в стенную нишу и оплетённого проводами уродства с множеством отростков по бокам. Уродство походило на лохматого осьминога, но старик назвал его катушкой и объяснил, что на этой катушке, мол, всё и держится, потому что электричества за просто так не бывает, и механизмусы хорошо работают, когда в катушке много энергетической силы, а когда мало — работают кое-как.

Развешанные по стенам доспехи и оружие на время примирили меня со старым брюзгой. Алебарды, копья, мечи, арбалеты, шпаги, мушкеты, которыми владели мои предки, латы и шлемы, которые они носили, с детства внушали мне трепет — я кожей ощущал сопричастность тому, что происходило столетия назад. Бережно касаясь пальцами рукоятей, лезвий и гард, я двинулся вдоль стены и остановился у створчатого окна, где на своём обычном месте стоял скелет. Кому принадлежал скелет при жизни, было неизвестно — мечтающий выучиться на врача Антуан выклянчил его у знакомого гробовщика, когда я был ещё ребёнком. Назвал Антуан своё приобретение Жальером, так что отец, поначалу впавший при виде скелета в нешуточный гнев, расхохотался и позволил его оставить.

— Привет, Жальер, — поздоровался я и, как частенько проделывал в юности, пожал скелету костлявое запястье. — Как дела?

Жальер не ответил, и я, сопровождаемый неумолкающим стариком, спустился в сад. Электричество добралось и досюда — у ворот урчал, скрежетал и булькал отвратного вида котёл, из подвалов ему вторило утробное уханье, словно там поселилось привидение. С десяток механизмусов, натужно скрипя, ползали вдоль ограды, то и дело спотыкаясь, останавливаясь, вздрагивая и перемигиваясь гнойного цвета вспышками.

— Они есть сторожить, — гордо тыча в механизмусы пальцем, пояснил старик. — Много надёжно, очень много. Вор не входить. Разбойник не входить. Убийца…

Он внезапно осёкся и смолк. Походило на то, что убийц сверхнадёжные сторожа остановить не сумели. Или не захотели, подумал я, борясь с желанием наградить старика добрым пинком под зад.

До вечера я знакомился с приходящей прислугой, которая за восемь лет успела полностью смениться. Герра Фогельзанга и его творения камердинер, кухарка, садовник, конюх и горничная дружно ненавидели. Разве что экономка мадам Леду к нововведениям относилась терпимо и лишь поджимала губы, глядя на вездесущих механизмусов.

На следующее утро мы с мадам Леду заперлись в библиотеке и принялись разбирать бумаги. Со слов экономки выходило, что я унаследовал весьма значительное состояние в акрах, франках, закладных, векселях и процентах. Вскорости я во всей этой галиматье изрядно запутался, а потом и вовсе взбесился от непрерывной череды цифр. Тогда я грохнул кулаком по столу, выпроводил мадам вон и решил никогда впредь не прикасаться к бумагам, если не будет на то крайней необходимости.

Ни из бумаг, ни со слов прислуги мне не удалось выяснить обстоятельства обрушившихся на семью д’Орво смертей. Поэтому на следующий день я позвонил в дверной колокольчик участка окружной жандармерии.

Капитан жандармерии Куапель человеком оказался свойским и понимающим. Служебными обязанностями он явно обременён не был, так что из участка мы вскоре перекочевали в трактир, распили бутылку сотерна, перешли на «ты» и разговорились.

Однажды вечером барон Жан-Жак д’Орво застал свою супругу в обществе графа де Жальера при обстоятельствах, близких к ин флагранти. Наутро мужчины встретились в уединённом месте, откуда обоих унесли на носилках. Граф на следующий же день скончался. Мой отец два месяца пролежал в постели под присмотром сиделок, затем пошёл на поправку. Мачеху он, по всей видимости, простил — она и нашла его однажды утром лежащим навзничь на пороге гостиной. Врач определил смерть от разрыва сердца, наступившую в результате сильного потрясения. Что именно вызвало потрясение, выяснить не удалось.

— Я знал твоего отца, Этьен, — капитан разлил вино по бокалам, — он был сильным человеком и мужественным. Не представляю, что могло напугать его до смерти.

— Убийство исключено? — спросил я.

— В случае с твоим отцом — полностью. А вот жену его, Маргариту — её убили.

Через полгода после смерти барона вернувшийся январским утром из загородной поездки Робер обнаружил Маргариту д’Орво в постели задушенной.

— Никаких следов, — развёл руками Куапель. — Ничего. В доме Маргарита была одна. Твои братья находились в отлучке, у прислуги абсолютное алиби.

Сумасшедший старик-шваб клялся, что адские создания, которых он наплодил, не пропустят вовнутрь чужака. Да и сыщики это подтвердили — посторонних следов обнаружено не было. По версии сыска злоумышленник проник в замок загодя, дождался, когда уйдут слуги, и потом… Но вот куда делся убийца после того, как задушил твою мачеху — это вопрос. Предположительно скрылся, когда поднялась суета, хотя как ему это удалось, сыщики объяснить не сумели.

Робер д’Орво пережил мачеху на два года. Его, как и отца, нашли мёртвым в гостиной зале. Врачебный диагноз совпадал также — смерть от сильного потрясения. Однако в отличие от отца, Робер не умер на месте, поза мертвеца свидетельствовала о том, что он пытался спастись, убежать от смертельной опасности.

— Никто ничего не видел и не слышал, Этьен, — капитан вновь разлил по бокалам. — Ночью была гроза, гремело так, что можно было оглохнуть. Твой брат Антуан находился в соседней спальне, он свидетельствует…

— А может… — прервал я капитана. — Может быть, сам Антуан и убил?

— Исключено, — махнул рукой Куапель. — Следов насилия на теле Робера не обнаружено. Теоретически младший брат мог, конечно, испугать старшего до смерти, но на практике вряд ли он сумел бы это проделать. Хотя гроза, молнии… Кстати, гроза была и в ту ночь, когда умер твой отец. И в ночь, когда убили Антуана — тоже.

Антуан д’Орво, видимо, напуганный предыдущими смертями, в семейном замке ночевал редко. Накануне убийства он оказался там потому, что привёл с собой девушку, на которой собирался жениться. Она и нашла его наутро в оружейной, зарубленного. Убийца воспользовался висящим на стене двуручным мечом, которым владел один из моих предков. Лезвие меча раскроило Антуану череп да так и осталось в теле, застряв в плечевой кости.

— Нет-нет, девушка ни при чём, Этьен, — опередил мой вопрос капитан. — Ей этот меч и не поднять вовсе. Однако в замке, кроме них двоих, никого не было. У прислуги алиби, посторонние внутрь ограды не проникали. В общем, та же история, что и с твоей мачехой. Разве что грозы в ночь её убийства не было.

— Понятно, — протянул я. — Скажи, а Жальеры не могут иметь отношение ко всему этому?

Капитан невесело улыбнулся.

— О семейной вражде я наслышан, — сказал он. — Жальеры… От всего рода осталась одна Шарлотта. Каким образом, по-твоему, она может быть причастна? Бедная девочка живёт одна. По слухам, она в крайне стеснённых обстоятельствах после смерти отца. Ты бы посмотрел на того господинчика, который к ней сватается.

— Что за господинчик?

— Некий Лапорт из Кале, тот ещё тип, охотник за графским титулом. Денежный мешок с разбойничьей рожей, нажил состояние на подпольных тотализаторах. Его много раз хотели закрыть, только не вышло — изворотливый, как змея. Не даёт Шарлотте проходу — ездит в Жальер едва ли не каждый день в сопровождении пары молодчиков, по которым давно истосковалась гильотина.

Следующие несколько недель я немало размышлял над тем, что услышал от капитана. Ни к чему размышления мои не привели. Таинственных убийц я не боялся, к тому же, у меня был Бруно, с которым никакие убийцы не страшны. Но размеренная унылая жизнь и сытое безделье явно были не по мне. Я тяготился нежданно свалившимся на меня достатком. Я не находил себе места в мрачных старинных залах и спальнях, и даже электричество и механизмусы герра Фогельзанга, к которым я притерпелся, а потом и привык, не сильно скрашивали однообразную каждодневную скуку.

Продать всё, не раз думал я. Уехать в Индию, может быть, в Персию. Или обратно в Южную Африку, на родину названого брата. Жить там простой, не обременённой условностями жизнью. Путешествовать, охотиться. Возможно, воевать.

Я не мог решиться на это. И потому, что не мог бросить на милость нового землевладельца семейство папаши Жоффре и шесть дюжин других крестьянских семей. А в основном потому, что в получасе пешей ходьбы стоял на невысоком холме замок Жальер, в котором жила Шарлотта. Она снилась мне по ночам и грезилась наяву. Стройная, зеленоглазая, с распущенными золотыми волосами.

Шарлотта де Жальер… Гордая, как и подобает девушке графского рода. Ненавидящая меня, как и подобает женщине рода Жальер. Велевшая не попадаться на её пути, если не хочу нарваться на пулю.

Я потерял аппетит и сон. Стал натыкаться на стены и однажды едва не свалился с лестницы, промахнувшись ногой мимо верхней ступени. Трое суток подряд я пропьянствовал в Орво с крестьянами, но алкоголь перестал меня брать и забвения не дарил. Я мучился желанием хотя бы увидеть Шарлотту, хотя бы просто посмотреть на неё, это превратилось для меня в навязчивую идею.

— Бруно! — крикнул я, когда терпеть стало больше невмоготу. — Вели седлать коней. Мы отправляемся с визитом.

— Хорошо, Барт. Куда отправляемся?

— Туда, где нас, возможно, застрелят.

— Хорошо, Барт.

К подножию холма, на котором стоял Жальер, притулился новый, с иголочки, паромобиль. Два дюжих молодчика при виде нас вылезли из салона наружу и замерли, облокотившись на капот.

Я соскочил с коня, бросил поводья Бруно, взлетел по извилистой тропе и заколотил кулаком в ворота.

— Что вам угодно, сударь? — отозвался мужской голос по другую их сторону.

— Мне угодно видеть графиню де Жальер. Прямо сейчас.

— У графини гость, сударь.

— Мне наплевать. Передайте ей…

Договорить я не успел. Створки ворот приоткрылись, и в образовавшемся зазоре я увидел шагающего ко мне по садовой дорожке усатого брюнета в котелке и чёрном сюртуке с белой розой в петлице. Брюнет помахивал тростью, наверняка скрывающей клинок. Он остановился в пяти шагах, глядя на меня надменно, с прищуром, будто оценивая, чего я стою.

— Ты кто таков? — спросил он, так, видимо, и не составив мнения.

В этот момент из дверей замка выбежала Шарлотта и застыла, прикрыв рукой рот и глядя на нас.

— Я спросил, кто ты таков.

— Не твоё дело, ублюдок, — машинально ответил я, не в силах оторвать от Шарлотты завороженного взгляда.

— Что ты сказал, щенок?

Я тряхнул головой и пришёл в себя.

— Сказал, что кто я такой, не твоё дело, пёс, — моя ладонь метнулась к эфесу шпаги.

— Не здесь! — резко бросил он. — Спустимся вниз, сопляк.

Я развернулся и, стиснув зубы, широко зашагал по тропе. Я не видел, как Лапорт за моей спиной подал знак. Я успел лишь заметить вскинутый навстречу мне ствол, а в следующий миг началась заваруха. Бруно, изогнувшись в седле, выстрелил, револьвер вылетел у целящегося в меня молодчика из ладони. Второй отскочил в сторону и пал на одно колено, в каждой руке у него было по стволу, он выпалил из обоих разом, но мгновением раньше Бруно поднял жеребца на дыбы. Конь, грудью приняв предназначенные седоку пули, завалился на круп. Бруно соскочил, перекатился в падении и оказался в двух шагах от стрелка. Страшный прямой в лицо швырнул того на землю, и Бруно бросился на второго. В этот момент я уловил движение за спиной, развернулся, выдернул шпагу и чудом успел отразить летящее в лицо острие. Шатнулся в сторону и рубанул наотмашь.

Удар пришёлся Лапорту по плечу. Трость выпала у него из руки, хлестанувшая из раны кровь перекрасила белую розу в петлице в алую. Лапорт тяжело осел на тропу, глядя на меня снизу вверх, надменности в его взгляде больше не было.

— Ещё раз увижу — убью, — пообещал я. — Ты понял?

Я спустился вниз на дорогу и эфесом шпаги высадил у паромобиля лобовое стекло. От души заехал ногой в живот корчащемуся у переднего колеса молодчику, который в меня целился, и обернулся к Бруно.

— Неплохо ты их, — сказал я. — Этот запросто мог бы меня пристрелить.

— Не мог бы, Барт. Пока есть я, с тобой ничего не случится.

* * *

Бруно убили неделю спустя, майской ночью, в грозу.

Я вскинулся на постели, вскочил, отчаянно пытаясь удержать ухом звук, вторгшийся в сон между двумя громовыми раскатами. Потом бросился вниз по лестнице, уже понимая, зная уже, что это был за звук. Бруно с револьвером в руке лежал навзничь на пороге библиотеки. Я подскочил к стене, рванул на себя похожий на птичий клюв рычаг, под потолком вспыхнули электрические лампы. Бруно был мёртв, арбалетная стрела пробила ему переносицу. Я подхватил револьвер, метнулся из библиотеки в гостиную, оттуда в оружейную. Нигде не было ни души, лишь стоял у створчатого окна, скалясь мне в лицо, дурацкий скелет по прозвищу Жальер.

С четверть часа я метался по замку, затем вернулся к тому месту, где лежал названый брат. Рядом с ним я просидел до утра, пока нас не нашла прислуга. Не помню, что было потом. Жандармы, врачи, бормочущий нескладные слова утешения папаша Жоффре. Пришёл в себя я лишь к вечеру.

— Пока я есть, с тобой ничего не случится, — вслух повторил я слова покойного брата.

Бруно больше нет, осознал я. Теперь моя очередь. Невидимый убийца расправится со мной так же, как с моими предшественниками. Он и вчера приходил за мной, и прикончил бы меня, не будь Бруно.

Продать всё и уехать, навязчиво билась в висках единственно верная, спасительная мысль. Собрав волю, я отмёл её, отринул. Я знал, что никуда не уеду до тех пор, пока не поквитаюсь с тем, кто преследует мой род, или пока он не сквитается со мной.

На следующее утро в Орво пришла Шарлотта.

— Графиня де Жальер, — доложил камердинер.

Я вскочил, метнулся вниз по лестнице в сад. Застыл на пороге, глядя на стоящую на садовой аллее Шарлотту.

— Вы, — промямлил я. — Вы…

— Барон Этьен, — мягко сказала она, потупившись. — Вам следует уехать отсюда. Немедленно, не теряя времени.

— Почему? — подался к ней я. — Почему я должен уехать?

— Если вы останетесь, мой отец убьёт вас.

Я ужаснулся, решив, что Шарлотта повредилась умом.

— Ваш отец? — повторил я участливо. — Полноте, ваш отец мёртв.

— Он умер. Но за три часа до смерти дал клятву Жальеров, ту, что всегда сбывается. Передо мной и вашей мачехой отец поклялся извести мужчин баронского рода д’Орво, всех, под корень. Он почти сдержал клятву. Вы — последний.

— Шарлотта, — пролепетал я. — Шарлотта, умоляю вас. Граф Анри де Жальер не может сдержать никакой клятвы. Он умер, мой отец убил его в поединке. Я сожалею об этом, но…

Шарлотта вскинула на меня взгляд.

— Барон Этьен, прошу вас, уезжайте. Вам не избежать мести моего отца, но вы можете отдалить её. Здесь вы обречены.

Она повернулась и по садовой аллее заспешила прочь. Я ошарашенно смотрел ей вслед. Затем рванулся, в десяток прыжков догнал и заступил дорогу.

— Что случилось между моим отцом и вашим? — твёрдо спросил я. — Прошу вас, ответьте, и я не стану больше вам докучать.

Шарлотта отвела взгляд.

— Что ж… Маргарита д’Орво вступила с моим отцом в связь. Она уговаривала его помочь ей избавиться от мужа, чтобы завладеть наследством. Отец был влюблён в неё, но нашёл в себе силы отказать. Тогда ваша мачеха устроила так, что барон застал её наедине с любовником. Остальное вы знаете. Но есть ещё кое-что. Однажды, когда ваша мачеха была ещё жива, ко мне приходил человек. Он предлагал огромные деньги, если я соглашусь наложить на Маргариту заклятье Жальеров.

— Вы? — опешил я. — Так это вы её…

Шарлотта грустно улыбнулась.

— Вы ошибаетесь, барон, — проговорила она. — Я отказалась. Теперь прощайте. Я благодарна вам за то, что вы неделю назад сделали для меня.

Следующие трое суток я провёл взаперти, пытаясь разобраться в том, что произошло. Одну за другой я строил догадки и выдвигал версии, одну за другой их отметал. Шарлотте я поверил, поверил безоговорочно. Но разобраться в фатальной цепочке смертей оказался не в силах.

Догадка забрезжила у меня в голове наутро четвёртого дня. «Мой отец убьёт вас», — сказала Шарлотта. Но граф Анри де Жальер мёртв и, следовательно, сделать этого не может. Однако с чего я взял, что он и на самом деле мёртв?

Я вскочил с кресла и заходил по гостиной. В смерти графа были уверены все, с кем я до сих пор имел дело, включая его собственную дочь и капитана жандармерии. Но если предположить, что Анри де Жальер жив, тогда…

Тогда тоже ничего не выходит, осадил себя я. Пробраться незамеченным в замок и совершить пять убийств не под силу ни живому, ни мёртвому. Хотя почему, собственно, пять? Маргариту д’Орво явно задушил кто-то иной, не тот, что расправился с прочими и теперь готовится прикончить меня. Шарлотта сказала, что к ней приходил некто и предлагал деньги в обмен на за заклятье. Этот некто явно не тот, кто умертвил остальных. То есть, по словам той же Шарлотты, не граф де Жальер, покоящийся сейчас на кладбище.

На кладбище, задумчиво повторил я. Если предположить, что граф жив, то в могиле его нет.

Часом позже я растолкал в кладбищенской сторожке гробовщика.

— Хочешь заработать, приятель? — предложил я.

— Заработать любой не прочь, — уклончиво ответил он. — Всё зависит от того, сколько платят, и что надо делать за эти деньги.

— Сущие пустяки. Плачу пять тысяч франков, если разроешь одну могилу и покажешь мне, кто или что там лежит.

Гробовщик истово закивал.

— Конечно, сударь. Разумеется. За такие деньги я готов разрыть десяток могил. Какая именно вас интересует?

— Та, в которой лежит граф Анри де Жальер.

Гробовщик отпрянул, затем в страхе уставился на меня.

— Вы что же, сударь, — пролепетал он. — Вы были с ней заодно?

Я ухватил его за грудки.

— С кем заодно? Говори, ну!

Через пять минут я, ошеломлённый и ошарашенный, покинул сторожку. Могилу не было нужды раскапывать — она пустовала. Шесть лет назад меня опередили. Маргарита д’Орво заплатила гробовщику за эксгумацию тела графа, от которого остались к тому времени одни кости.

Какого чёрта, раз за разом пытался сообразить я. Мачеха украдкой изымает останки. Она же присутствует при предсмертной клятве покойного. Вскорости от разрыва сердца умирает мой отец. Получается, что эти три события связаны. Только как?

Я чувствовал, что разгадка близка. И только теперь осознал, что Шарлотта права — я в смертельной опасности. Кто бы за этим всем ни стоял — я следующий. Усилием воли подавив желание срочно бежать отсюда куда подальше, я дал телеграмму в Марсель. Адресована она была Иву Лекруа и Эжену Тибо. Содержание телеграммы уложилось в два слова: «немедленно приезжайте». Кем бы ни был убийца, ему теперь предстояло иметь дело с тремя, каждый из которых не раз чудом разминулся с костлявой.

Допустим, чтобы клятва исполнилась, покойника из могилы надо извлечь, рассуждал я, шагая от телеграфной станции к замку Орво. Вопрос — зачем? Зачем извлекают покойников из могилы? Не для того же, чтобы оживить.

Внезапное прозрение садануло меня по сердцу и перехватило дыхание. С минуту я стоял недвижно на ставших вдруг ватными ногах. Затем побежал. Старик Фогельзанг, отдуваясь, пил чай у себя в пристройке. Я ухватил его за тощее предплечье и выволок наружу.

— Кто тебя нанял? — рявкнул я на старого механика. — Кто, спрашиваю, выписал тебя из твоей Австро-Венгрии или откуда ты там и привёз сюда?

— Вы есть идиот, герр барон? — скривил дряблые губы старик. — Вы не уметь задавать вопрос. Я не отвечать.

— Извините, — выдохнул я. — Скажите, это баронесса д’Орво нашла вас?

— Да, — гордо кивнул старик. — Теперь вы уметь спрашивать. Я иметь честь служить баронесса.

— Что находится под полом оружейной?

— Вы знать, герр барон? — удивлённо заломил бровь старик. — Откуда вы знать?

— Не имеет значения. Я спрашиваю, что там.

— Там есть провода. Много провода. Они идти от катушка к другой механизмус.

— Этот механизмус ловит молнии, так?

— Вы есть глуп, герр барон. Много глуп. Молния нельзя ловить. Можно превращать сила. Свет молния есть энергетический сила, вы понимать?

— Теперь понимать, — сказал я устало. — Теперь я много понимать, старая сволочь. Ты что же, видел, что рядом с тобой убивают людей и молчал?

Старик распрямил узкие костлявые плечи.

— Это не есть мой дело, — сказал он. — Мой дело есть работать за деньги. Вы знать, кто я есть? Я есть лучший мастер Европа. Магический механика, герр барон. Я учиться Венский университет. Механизмус превращать светлый энергетический сила в тёмный, вы понимать? Свет превращать в тьма. Я есть…

Я не дослушал. Плюнул старику под ноги и отправился в оружейную.

Скелет стоял на прежнем месте — у створчатого окна. Я внимательно осмотрел его, нашёл выбоину в грудине, которую оставила пуля Бруно. Отступил на шаг. Покойный Антуан назвал скелета Жальером. Что ж — он как в воду глядел.

— Приветствую вас, граф Анри, — сказал я скелету. — Жаль, вы не можете сейчас меня слышать. Другое дело гроза, не так ли? Увы, грозы вы здесь не дождётесь. Я распоряжусь — вас сегодня же отнесут обратно на кладбище.

Мне хотелось сорвать со стены ближайшую алебарду и разрубить, раскрошить эти кости. Вместо этого я подбил ботинком ступни скелета, плюнул в щерящийся проводами механизмус и пошёл прочь.

Маргарита д’Орво подменила человеческий костяк. Безымянного бродягу по кличке Жальер сменил Жальер настоящий. Одержимый клятвой, которая посмертно сбывается. Маргарита выписала из Вены чудаковатого старика, и тот довёл задуманное ею до конца. Свет молнии становился смертельной тьмой, стоило только заполнить механизмус энергетической силой.

Не мудрено, что отец и Робер умерли на месте от ужаса, увидев оживший кошмар. Антуан и Бруно нашли в себе силы сопротивляться, и возродившийся на считаные минуты к жизни покойник убил их тем, что попалось под руку, после чего спокойно занял обычное место у окна.

Обессиленный, я добрёл до спальни и повалился в постель. Ночь прошла без сновидений, а наутро я велел подседлать коня.

— Барон Этьен д’Орво с визитом, — заколотил я кулаками в ворота, врезанные в ограду замка Жальер. — Я хочу видеть графиню.

Шарлотта встречала меня в дверях, так же, как я её каких-то пять дней назад.

— Человек, который приходил к вам, сударыня, был моим братом? — спросил я вместо приветствия.

Шарлотта кивнула. Последняя деталь кровавой мозаики встала на место. Робер, не добившись от Шарлотты согласия на заклятие, решил рискнуть. По-видимому, он спрятался в каком-либо укромном уголке замка. Ночью выбрался из укрытия и задушил ненавистную мачеху. Затем имитировал возвращение из загородной поездки. Дело сладилось — Робер получил наследство и титул, но он не знал, что в оружейной зале ждёт своего часа припасённая для него покойной мачехой смерть.

— Барон Этьен…

Я вскинул на Шарлотту взгляд.

— Я не стал глумиться над останками вашего отца, — сказал я. — Во мне нет к нему ненависти.

— Благодарю вас.

Я стоял и смотрел на неё. Зеленоглазую, золотоволосую, гордую. Я чувствовал себя так, словно вместе с останками графа похоронил нечто другое — возможно, самое дорогое и ценное для меня.

— Прощайте, — сказал я и двинулся к воротам.

— Постойте же!

Я обернулся через плечо.

— Этьен, клятвы Жальеров всегда сбываются. Вы получили всего лишь отсрочку. Пока последний мужчина рода д’Орво жив, клятва остаётся в силе.

Я криво усмехнулся.

— Что ж, меня это устраивает.

— Вы уверены, барон? Вы могли бы… — Шарлотта вдруг покраснела. — Могли бы сменить фамилию.

Я медленно отрицательно покачал головой. За восемь лет скитаний я в грош не ставил семью и родовой титул. Но теперь…

— Никогда, — сказал я. — Меня зовут его милость барон Этьен д’Орво. Закончим на этом.

Я спустился с холма на дорогу и вскочил в седло. От леса, нещадно пыхтя, катился видавший виды паромобиль. В паре десятков шагов от меня он остановился. Малыш Лекруа и Носатый Тибо выскочили на дорогу.

— Ты живой, Баронет? — подбежал ко мне Малыш. — Слава богу! Мы уж думали…

— Живой, — признал я, спешившись. — Вернее, пока живой. Только уже не баронет, а барон, как вам это нравится, парни? Мне тут посоветовали сменить фамилию, чтобы уцелеть, — я обернулся к замку и вдруг увидел замершую в воротах Шарлотту. — Сменить фамилию, — повторил я растерянно. — Посоветовали. Мне. Только что.

— Что с тобой, Баронет? — обеспокоенно заглянул мне в глаза Носатый Тибо. — Мы думали, тебя уже нет на свете. Спешили так, что черти бы не угнались. И, выходит, всё равно опоздали?

— Нет, — пробормотал я, не отрывая от Шарлотты взгляда. — Мне сейчас кажется, вы приехали как раз вовремя. Возможно, мне и в самом деле надо сменить фамилию. Видите ту девушку? Это она посоветовала. Я, правда, не знаю, верно ли её понял. Но вдруг… Вдруг верно? Нам тогда понадобятся два свидетеля на церковной церемонии.

♀ Письмо из Сингапура

Ольга Рэйн

Викарии

Одной рукой держась за широкополую шляпу, другой — за ноющую поясницу, преподобный Оуэн перелез через низкую каменную стену, отделявшую его маленький домик от церковного двора, и принялся за розы. Желтый «Деспрез», красная «Графиня Портлендская», белоснежный с нежнейшим розовым отливом «Девичий румянец».

Преподобный очень скучал по жене. Тридцать семь лет душа в душу, в этом году было бы сорок. Где ты, Агнес? Хорошо ли тебе там, светло ли? Видишь, я подрезаю твои розы, как ты любила — нижние ветки коротко, верхние оставляю подлиннее.

— Доброе утро, мистер Оуэн!

Викарий опустил ножницы, с трудом разогнулся, охнул, поздоровался.

Каждую пятницу в любую погоду Присцилла Брукс приходила на церковное кладбище. Убирала тройную могилу под высоким темным тисом. Большая — отца с матерью. А в ногах у них — совсем маленькая белая плита размером с книгу и мраморная вазочка с цветами.

Гробик тогда тоже был маленький, легкий, будто шляпная коробка. Присцилла малышку свою едва на руках успела подержать, и как хоронили не видела — неделю лежала в родильной горячке, думали, не встанет. А поднялась и первым делом на кладбище. Каждый день подолгу сидела у могилы, бледная, в черном платье, тоненькая, несчастная. Преподобный Оуэн жалел, что рядом нет его Агнес — уж она бы успокоила девочку, утешила, приголубила, нашла бы слова.

— Доброе утро, Прис! Погода оставляет желать лучшего, не правда ли?

Молодая женщина кивнула, улыбнулась, натягивая черные кружевные перчатки.

— Да, — сказала она. — Удивительно холодный и ветреный май. Вижу, вас продолжает беспокоить поясница? Я собираюсь в Лондон на следующей неделе, непременно привезу вам патентованный пояс от ревматизма.

Преподобный Оуэн улыбнулся — ну до чего же славная девочка!

Они с Агнес о такой долго мечтали, но аист ошибся, промахнулся, принес Присциллу в семью мистера Вудза, учителя музыки, в каменный коттедж на холме за речкой.

Когда мистер Оуэн её крестил, малышка крепко схватила его за палец и прямо в глаза посмотрела, будто в душу насквозь.

— Бедняжечка, — вздыхала Агнес, показывая могильщикам, где копать могилу для мистера Вудза, который всю зиму кашлял кровью, а по весне и вставать перестал. Присцилла на похоронах не плакала, стояла опухшая среди распускающихся по всему погосту нарциссов и крокусов, кусала губы. Лет десять ей тогда было.

А в семнадцать преподобный Оуэн сам обвенчал её с мистером Бруксом, обосновавшимся в их маленьком курортном городе удачливым торговцем средних лет. Была суббота, но народу в церкви собралось совсем немного — ни у жениха, ни у невесты родни почти не было.

— Ничего хорошего, — сказала Агнес, и это было одним из последних их разговоров, — Глаза у этого Брукса — как дохлые медузы. Плохой человек, ох, зачем же Мэри за него девочку отдает, да так рано. Будет несчастье!

На следующий день Агнес слегла с простудой, да больше и не поднялась.

Преподобный долго горевал по жене, даже уезжал на несколько месяцев в Шотландию к её родне — поговорить, повспоминать, пожить в местах, гда она выросла. А когда оправился от потери и вернулся, то увидел, что Присцилла приходит на службу в церковь одна, без мужа, что она очень бледна, и то на лице, то на руках у нее все время синяки и царапины.

— Я ударилась о дверь, — говорила она, не глядя ему в глаза.

— Я поскользнулась, помогая Дженет вешать белье.

— Я слетела с лестницы, ничего страшного, невысоко.

— Я случайно обожглась чайником. Не обращайте внимания.

Что мог поделать старый священник?

Два месяца назад Брукс уехал в Сингапур, где торговля процветала и капиталы росли, как на дрожжах. Он собирался купить дом, обосноваться и вернуться за женой, либо вызвать ее к себе.

Мистер Оуэн боялся, что Присцилла в тропическом климате долго не протянет — девочка была хрупкой, после неудачных родов казалась болезненной и бледной. А в тех частях Азии, как писал «Лондонский иллюстрированный еженедельник», ходило много тропических заболеваний, а жара была такой, что «хотелось снять с себя всю плоть и сидеть в одних костях».

Несмотря на недобрые перспективы, с тех пор, как муж уехал, Присцилла казалась куда счастливее. Она будто ожила и вспомнила, что ей лишь двадцать лет — посвежела, снова начала улыбаться, перестала обжигать руки и набивать синяки.

В церковь вот только больше не приходила, но кладбище по пятницам никогда не пропускала.

— Прис, — начал мистер Оуэн. — Не напомнишь ли мне, когда я тебя в последний раз видел на проповеди?

Послезавтра я буду говорить о семейных ценностях, от Марка три-двадцать и далее. Я бы настоятельно…

— Почту несут, — перебила его она, махнула рукой, здороваясь.

Почтальон улыбнулся в ответ, открывая черную форменную сумку.

— Преподобный, — сказал он, отдавая мистеру Оуэну завернутый в коричневую бумагу пакет с каталогом садового инвентаря из Лондона. Его присылали каждый год в непреходящей надежде, что провинциальный священник вдруг возьмет да и закажет дорогую немецкую лопату или лейку.

— Миссис Брукс, — почтальон протянул Присцилле кремовый конверт, подписанный красивым крупным почерком. — Вам привет из дальних стран. Это первое письмо от мистера Брукса из Сингапура?

Присцилла смотрела на конверт, как на змею в траве. Потом улыбка раздвинула ее губы, и преподобный Оуэн вздрогнул. Теперь она казалась смотрящей на змею Евой, уже съевшей яблоко, уже ослушавшейся господа, познавшей добро и зло.

— Да, — сказала она и взяла конверт. — Но я уверена, что следующим пароходом получу еще одно.

Она убрала письмо в карман, но тут же достала, покачала головой, глядя на почтальона и мистера Оуэна.

— Лучше так, — сказала она непонятно. Сняла перчатку, надорвала конверт, вытащила письмо и начала читать.

В секунду, когда ее пальцы коснулись бумаги, у преподобного Оуэна стиснуло сердце от отчетливого предчувствия беды — как тогда, когда его Агнес, вернувшись с рынка, сказала «ноги промочила, замерзла так, что их не чувствую, ну да ерунда, сейчас отогреюсь».

Порыв ветра бросил с серого неба пригоршню холодной водной пыли, тряхнул ветки тиса, загудел в колокольне.

— Нет, — сказала Присцилла. — Нет! Нет!

Она скомкала лист бумаги в кулаке, огляделась невидящим взглядом, подняла голову к небу и закричала в страхе и отчаянии. Кинулась бежать, запуталась в платье, упала на дорожку, прямо на обрезанные ветки. Перекатилась и замерла без чувств.

— Джон, в церкви на подоконнике ларец с нашатырем и солями, — скомандовал старый священник, приседая над женщиной. Он свернул свой плащ, подложил Присцилле под голову. Она дышала ровно, на щеке наливалась кровью царапина от шипа. Поднял письмо, пробежал глазами мятые строчки.

Дорогая миссис Брукс, с глубоким прискорбием я вынужден сообщить вам о смерти вашего мужа, Джеремайи Брукса, 16-го апреля сего, 1864 года. Перенесенный на корабле тиф сильно ослабил его организм, и, хотя окончательное выздоровление казалось не за горами, вчера его состояние резко ухудшилось. Ночью он скончался в своем номере отеля «Раффлз».

Мы с Джереми должны были стать партнерами по торговле в Сингапуре, а впоследствии и в Австралии. Многие мечты умерли прошлой ночью вместе с вашим мужем и моим добрым другом.

Я направляю официальные документы поверенному в Лондон, они свяжутся с вами по вопросам вступления в наследство и уплаты необходимых налогов. В бумагах я нашел этот подписанный на ваше имя конверт и, на правах друга, сообищю горестную весть лично.

Джереми вспоминал вас перед смертью и все повторял «Прис пусть простит, пусть простит». Я не знаю, к чему это относилось, но молю вас простить его и носить траур с чистым сердцем.

Засим остаюсь, с глубоким прискорбием,

Искренне ваш,

Адам Лоренс, эсквайр

Мистер Оуэн опустил руку с письмом и увидел, что Присцилла очнулась и лежит, не двигаясь, смотрит серыми глазами в низкое серое небо.

— Я не знал, что ты его так любила, — пробормотал священник. — Мне очень жаль, девочка моя. Прими мои соболезнования.

— Нет, — тихо, но отчетливо сказала женщина. — Никто никогда никого так не ненавидел, как я его.

— Тогда почему ты плачешь? — спросил мистер Оуэн. — Почему ты плачешь, Прис?

Не отвечая, она села, огляделась, вытерла слезы и кровь со щек. Поднялась, не глядя старику в глаза.

— Мне нужно побыть одной, — сказала она и ушла, склонив голову.

Преподобному Оуэну показалось, что вслед за Присциллой двинулась с кладбища тень, рябь воздуха, на мгновение размывшая ее тонкую фигурку в простом черном платье.

Почтальон наконец подоспел с ненужным уже нашатырем.

Священник кивнул, забрал у него ларец, рассеянно попрощался. Сейчас пойдет Джон Аллен разносить почту и новости. К вечеру весь городок будет знать, что Присцилла Брукс овдовела, и в какое отчаяние ее привело письмо из Сингапура.

— Что-то тут нечисто, Агнес, — сказал старик, и ветки розовых кустов кивнули на весеннем ветру, соглашаясь с ним.

Медиум

Мадам Клэр остановилась отдышаться, оглядывая живописные окрестности. Хорошо, что она отказалась от предложения вдовы Брукс взять экипаж. Хотелось прогуляться, подышать свежим морским воздухом, чудно отличным от лондонской дымной гнилости.

Только поэтому она и ответила на письмо, согласилась приехать так далеко — уж очень место хорошее, море. Клиентов ей и в Лондоне хватало — и безутешные вдовы, и потерявшие детей родители, и любовники, взыскующие наставлений из высших сфер.

Глубока река человеческого горя, мощна ее стремнина. Если не уметь грести — разобьет твою лодку, утащит на дно. Но мадам Клэр была потомственной ясновидящей, ее небольшое комфортное судно направлялось умелой, слегка циничной рукой. Вот и сейчас, любуясь зелеными изгибами окрестных холмов, стальным блеском моря, обрамленного чистой линией белых утесов, она прикидывала в уме, во сколько обойдется вдове Брукс выяснение отношений с поселившимся в доме призраком.

У молодых вдов призрак почти всегда — муж. А еще чаще — их собственная истерия.

Истерическое нервное расстройство поражало женщин направо и налево. Хорошо, что медицина шагнула вперед, и умелый врач, применяя очищенное масло и особую технику массажа тазовой области, за несколько минут снимал нервические симптомы.

«И дышится легче», — Клэр с удовольствием подумала о ресницах молодого доктора Хьюго, крепости его длинных пальцев и сладком опустошении «нервного пароксизма», достигаемого в конце массажа. То же ощущение, впрочем, вспоминалось ей из ранней юности в совсем другом контексте — когда в доме гостил кузен Джек и они убегали от гувернантки на чердак…

Мадам Клэр вздохнула, зашагала вверх по дорожке, и вот уже стучала скобой в виде лебедя в дверь премилого коттеджа миссис Брукс.

Дверь открыла молодая горничная в простом черном платье и с забинтованной рукой. Очень красивая и грустная. Гостья ожидала, что девушка почтительно присядет и отправится за хозяйкой, но та кивнула.

— Добро пожаловать, мадам Клэр.

Значит, это и была вдова Брукс.

Клэр шла по длинному коридору в гостиную, неодобрительно думая о мужчинах, которые женятся вот на таких совсем еще девочках, вместо того, чтобы искать пару среди достойных ровесниц, которые уже и жизнь узнали, и приобрели душевные достоинства, недоступные особам юным.

Присцилла сначала нервничала, сидела на самом краю кушетки, и все оглядывалась по сторонам, но потом подала чай с печеньем — сама, в доме больше никого не было — и вроде бы успокоилась.

Призрак появился месяц назад, в тот день, когда пришло письмо о смерти мужа.

Сначала его видела только сама Присцилла — в углах комнаты, на расстоянии. Черная рябь в воздухе, если присмотреться, складывалась в человеческую фигуру. Через несколько дней рябь стала внезапно возникать на пути, Присцилла не успевала остановиться и входила в нее, как в клок тумана. Тогда у нее закладывало уши, темнело в глазах и появлялось чувство, что она не может вздохнуть. Через неделю, шагнув в рябь, она будто провалилась в темную, горькую воду.

— Меня нашла Дженет, наша служанка, — сказала Присцилла. Её зубы стукнули о край фарфоровой чашки. — Она говорила — лицо у меня было серое, я дышала хрипло. Сама я этого не помню. Очнулась в постели.

— Обращались ли вы к доктору? — осторожно спросила мадам Клэр, откусывая очередное хрустящее печенье. Необыкновенно вкусно, нужно спросить рецепт!

Присцилла невесело усмехнулась.

— На следующий день Дженет тоже увидела в воздухе темную фигуру. Та метнулась от окна прямо к ней и расцарапала ей лицо. Три царапины через левую щеку.

— Где сейчас Дженет? — спросила Клэр, отставляя чашку. — Можно ли с нею поговорить?

— Она через два дня попросила расчет и уехала к сестре в Корнуэлл, — вздохнула молодая вдова. — Еще через неделю ушла кухарка. Я одна.

Она поднялась, отошла к окну, положила на перекладину тонкую белую ладонь, вглядываясь во что-то в саду. Потом повернулась, разбинтовывая вторую руку.

— Уже после того, как я увидела ваше объявление в шляпном каталоге и написала вам письмо, призрак стал… Вот, посмотрите.

Она протянула вперед руку, на запястье которой краснели множественные следы зубов. Мадам Клэр, склонив голову, рассматривала багровые укусы на белой коже, и прикидывала, могла ли девчонка сама себя кусать под этим углом. За восемнадцать лет спиритической карьеры она насмотрелась всякого.

— Он пьет мою кровь, — сказала Присцилла. — Душит меня, царапает, кусает. Я вижу, как кровь выходит из раны и исчезает. На прошлой неделе я ездила в Лондон к поверенным, останавливалась в гостинице. Черная рябь прошла по обоям, сгустилась в фигуру и вот это сделала с моей рукой.

Морщась, она принялась снова бинтовать запястье.

— Мне очень нужна ваша помощь.

Мадам Клэр задумчиво кивнула. Она часто привирала, играла роль, говорила клиентам то, что им было нужно услышать. В меру своих скромных сил и за хорошее вознаграждение врачевала израненные горем души. Был у нее и настоящий опыт прикосновения к потустороннему, но она знала — почти все мертвецы просто уходят, уходят насовсем, не оглядываясь на остающихся.

Грань миров мнится живым тонкой, проницаемой, как тюлевая занавеска между домом и садом. Но для мертвых, с той стороны это высокая кирпичная стена с битым стеклом наверху. Зачем на нее лезть, мучаясь и истекая кровью, если уже зовет вдаль светлый путь, ждут добрые проводники, а со стены назад все равно не спрыгнуть, ничего не изменить?

— Чего вы хотите, миссис Брукс? — спросила она. — Если призрак реален, то, скорее всего, это ваш покойный муж. Вы хотите его изгнать? Упокоить?

— Это не мой муж, — сказала Присцилла твердо. — Мой муж умер своей смертью. Я не знаю, кто это, но думаю, что очень перед ним виновата. И хочу узнать, как мне искупить свою вину.

Мадам Клэр брала деньги за загадки мертвых, а не живых. Она кивнула Присцилле и откинулась на спинку кресла.

С самого детства, закрывая глаза, Клэр умела уходить в маленькую комнату со стенами из лунного света. В деревянном комоде там хранилось зеркальце с оправой в виде кусающей себя за хвост серебряной змеи. Иногда Клэр видела в нем отражения людей, которых не было в комнате. Она видела мертвых. Всего шестнадцать раз за все эти годы.

Клэр подняла тяжелое зеркало за ручку. Посмотрелась в него — в отражении ей всегда было семь лет, и вместо двух верхних зубов — дырки. Потом обвела зеркалом комнату вокруг — и закричала, задохнулась в темной ряби, хлынувшей на нее со стен…

Сидевшая в кресле полная сорокалетняя блондинка в модном голубом платье широко раскрыла глаза, и Присцилла ахнула — они были совершенно черными, без белков и зрачков.

— Ты! — гулко крикнула женщина, указывая на Присциллу. Женщина задрожала, упала на колени, не отводя взгляда от страшных глаз.

— Простите меня! — сказала она. — Простите! Что мне сделать?

— Приди, — крикнуло то, что сейчас было мадам Клэр. — Найди их. Спаси их. Исправь! Торопись!

И она уронила трясущуюся руку, захрипела и обмякла, как тряпичная кукла.

Присцилла поднялась, вытерла слезы. Пыхтя, перетащила мадам Клэр на кушетку, уложила, ослабила ее корсет. Принесла графин воды, намочила полотенце, положила на лоб лежащей женщины. Села рядом.

Мадам Клэр очнулась четверть часа спустя.

— Что… случилось? — спросила она, садясь и проводя рукой по лицу. Глаза у нее были красные, словно она долго плакала. — Со мной такого никогда… Я не… Что-нибудь получилось?

— Да, — сказала Присцилла. — Мне нужно узнать, что случилось в Сингапуре. Пароход отплывает восьмого числа каждого месяца. У меня неделя на сборы.

Мадам Клэр давно ничему не удивлялась. Она села на кушетке, массируя виски. Зевнула во весь рот.

— Налейте-ка мне еще чаю, милочка, будьте добры, — попросила она. — И передайте печенье.

Повеса

Оливер ее приметил еще на причале. Тоненькая, сероглазая, особенная. Такая, как он любил.

Сначала решил — девица в трауре по родителям. Юная, небогатая — платье вон простое совсем, да и фасон такой уже относили два сезона назад. Оливер разбирался после пяти месяцев в любимом Лондоне, колыбели цивилизации и прогресса, где жизнь кипит, а не тащится полудохлой тропической змеей, как в Сингапурском гарнизоне. Всех-то событий за два года службы — прошли по острову пятью отрядами и перебили тигров.

За месяц обнаглевшие зверюги унесли в джунгли троих китайских кули с лесных вырубок, бригадиры пожаловались подрядчикам, те подали прошение губернатору, губернатор пригласил на ужин генерала, и вот — пиф-паф, тридцать прекрасных шкур и пять тигрят на продажу, хорошеньких, как котятки, и не скажешь, что вырастут в трехсотфунтовых стремительных убийц.

Оливер улыбнулся. Хороша была та охота — сердце ёкало от жара и опасности, и утробного, до костей пробирающего рыка затаившихся в зелени хищников. Добрую охоту он предвкушал и сейчас, когда выяснилось, что намеченная дичь — не робкая юная девица, а обеспеченная вдовушка, путешествующая без компаньонки и первым классом. Улыбка и монетка стюарду — и красавица Присцилла Брукс будет обедать и ужинать за одним столом с Оливером Эвансом.

— Я помню, как поразил меня фруктовый рынок Сингапура, — мечтательно говорил он за ужином, подливая вина Присцилле и полной жене колониального чиновника, миссис Ли. — Запах разогретых солнцем плодов заполнял все пространство вокруг. Их щедрые соки — кровь влажной и горячей земли, а вкус — запертые под кожей лучи свирепого тропического солнца. Все было золотым и зеленым — груды бананов, корзины ананасов, телеги крем-яблок и манго. Подобного пиршества чувств я, неопытный юнец, никогда до этого не испытывал!

И он бросил через стол призывный, чуть застенчивый взгляд, говорящий, что теперь-то он совсем не юнец, испытал, повидал, вошел в сок.

Многое можно сказать, говоря совсем о другом. Ходили слухи, что в особо благочестивой прослойке лондонского общества именно во избежание подобного драпировали ножки мебели. А то начнется разговор о новомодном мебельном стиле Уильяма Морриса и изящных ножках кабинетов — а там слово за слово, и вот уже красавица позволяет кавалеру провести рукой по своей.

Оливер отпил вина. Присцилла смотрела не на него, а в окно, за которым догорал ярко-розовый, еще северный — только вышли из Саутгемптона — закат над морем.

В попытке привлечь ее внимание он рассказал об охоте на тигров. О том, как его, Оливера Эванса, усилиями, остров стал безопасен и никто больше не жрет работящих китайских лесорубов. Миссис Ли ахнула и поблагодарила господа за британскую храбрость и винтовки.

— Наверняка в джунглях уже снова полно тигров, — сказал молчавший до этого молодой азиат небольшого роста. Одет он был по-европейски и весьма дорого, говорил без акцента, держался свободно. — Тигры хорошо плавают, им не составит труда добраться до пустующих охотничих угодий с Малайского полуострова.

— Вы же — мистер Юджин Монк, — всплеснула руками миссис Ли. — Тот самый гениальный сирота, усыновленный леди Монк в Гонконге. Вы в десять лет говорили на четырех языках! А в семнадцать уже закончили Оксфордскую школу медицины!

Китаец покраснел, опустил глаза и положил себе на тарелку кусочек вишневого торта. Присцилла покосилась на него с интересом.

— О вас же тогда писали все газеты, вы знаменитость! — воскликнула миссис Ли.

— Про двухголовых телят тоже пишут все газеты, — не выдержал Оливер.

Присцилла сверкнула глазами, миссис Ли смущенно улыбнулась. Азиатский гений Юджин ел свой десерт, не вступая более ни в какие разговоры.

Когда прошли Мадейру, Оливер осмелел и спросил Присциллу, почему она так редко выходит на палубу, не скучно ли ей в каюте? Она коротко ответила, что рисует и читает. Что читает? Сейчас — Шопенгауэра, «Мир как воля и представление». Китаец посмотрел на нее с любопытством, а Оливер чуть не поперхнулся компотом.

Тут же пришлось пресечь попытку китайца узнать, согласна ли миссис Брукс с тем, что возможность человеческого сострадания возникает из трансцендентности эгоизма.

Оливер снова перевел разговор на фрукты, оттуда — к сладостям греха, осуждаемым обществом, но по сути таким невинным, никому не вредящим. Увлеченно кивала ему при этом не Присцилла, а миссис Ли.

— Слушая ваши рассуждения, я подумал о дуриане, который считается в Азии королем фруктов, — китаец никак не хотел есть молча. — Он покрыт острыми шипами, каждый сразу видит, что можно оцарапаться. Но внутри дуриана — кремовая сладость, люди раскрывают плод и наслаждаются сочной мякотью. И тут они понимают, что прекрасный вкус сопровождается невыносимым запахом — описать его невозможно, для каждого он ужасен по разному. Гнилой лук, разлагающаяся плоть, грязный свинарник. И от этого запаха не избавиться — он моментально въедается в одежду, в кожу, в предметы. Он очень стоек. Я думаю, что, согрешив, душа начинает задыхаться в облаке моральных миазмов, независимо от намерений и воли согрешившего.

— И что же делать такому человеку? — вдруг спросила Присцилла.

Юджин посмотрел ей прямо в глаза.

— Исправить содеянное, найти новую точку душевного равновесия и больше не грешить, — сказал он. — Хотя многие привыкают к запаху. Он перестает беспокоить.

Оливер подумал, что надо умно окоротить много о себе возомнившего коротышку, но взамен зачем-то сказал, что любит дуриан. Как фрукт.

— Я тоже, — кивнул Юджин. — Удивительный вкус. Очень по нему скучал в Англии.

Кейптаун проходили на двадцатый день пути, до Сингапура оставалось еще столько же. Оливер решил, что охоту пора переводить в следующую стадию, самую приятную. Три недели тайных свиданий и сладких минут — хорошо, что дама путешествует без компаньонки. И все, приплыли, пора и честь знать. Оливер любил пароходные романы.

Присцилла сидела в шезлонге с зонтиком и книгой. Иногда оглядывалась, будто кого-то хотела увидеть. Оливер надеялся, что его, кого же еще, не китайца же? Этот Юджин ей еле-еле до уха ростом, смешно, ей-богу.

Оливер смотрел на нее через палубу, продумывая план на вечер, и вдруг понял, что перегрелся — черная рябь прошла между ним и девушкой, сливаясь с маревом раскаленного воздуха, застилая невыносимо яркую синеву океана. Впрочем, это длилось лишь пару секунд.

Вечером небескорыстный стюард передал Присцилле послание, молившее о помощи. Место встречи Оливер выбрал вроде бы публичное — столовую, где они обедали. Миссис Брукс не будет знать, что сюда никто не зайдет в ближайший час.

Пришла. Села за стол, посмотрела на часы. Оливер вышел из-за колонны — бледный, с горящими глазами, он перед зеркалом тренировался. Упал на колени, объяснился. Аккуратно, но страстно обнял ее ноги.

— Отпустите меня, — сказала Присцилла.

Он сел так, что ей было не уйти. Она молчала, и Оливер решил, что она готова ему кое-что позволить.

— Мне нужно знать, бьется ли ваше сердце так же часто, как мое! — воскликнул он и положил руку ей на грудь, чувствуя стальные ребра корсета, а под ними — упругое молодое тело. Возбуждение нарастало.

— Уберите руки, — сказала Присцилла и попыталась его оттолкнуть.

Но Оливер придвинулся ближе, обнял ее — он знал эту игру, играл в нее не впервые. Без натиска лед не треснет, нужно нажать лишь еще чуть-чуть… Она снова попыталась высвободиться из его объятий, но он был куда сильнее и держал ее крепкой, звериной хваткой. Грудь у нее была божественная.

— Никто до меня больше не дотронется против моей воли, — хрипло сказала Присцилла, взяла со стола серебряную вилку и воткнула ее Оливеру в бедро. Вилка вошла глубоко, качнулась, как в запеченном окороке. Оливер уставился на неё, не понимая. Потом закричал от боли и обиды, отшатнулся, чуть не упав со стула.

— Истеричка проклятая, — крикнул он. — Чертова дура!

Накатила ярость, он хотел размахнуться и ударить девчонку так, чтобы голова дернулась. Но тут со стен на него хлынула темная рябь, окружила, сжала, он захрипел, не в силах вдохнуть, повалился на пол.

— Нет, нет, не надо, — услышал он голос Присциллы сквозь уходящее сознание.

Очнулся под столом, с вилкой в ноге, с расцарапанной щекой и горечью во рту. Что с ним сделала эта ведьма? Полное помутнение в голове. И хорошие брюки испорчены.

Пришлось хромать к каюте китайца, стучаться, просить остановить кровь — к судовому врачу было стыдно, а к Юджину — не очень, азиат ведь, хоть и после Оксфорда. Заодно увидит, на что способны безумные белые женщины, чтобы у него мыслей никаких не возникало.

Китаец перебинтовал ему бедро, качая головой и странно улыбаясь.

Присцилла попросила пересадить ее задругой стол. Оливер был рад, сидеть напротив ведьмы-истерички ему больше совсем не хотелось. Китаец вот все оглядывался. Наверное, скучал по разговорам о Жопенгауэре, или как его там.

Через неделю, когда подошли к Бомбею, на чувства Оливера неожиданно ответила миссис Ли.

— Сюда, сюда, — шептала она, увлекая его в свою каюту. Китайская служанка средних лет и удивительного даже для азиатов безобразия, тут же вышла, пряча глаза.

— Мужу не расскажет, я ее тут же рассчитаю, как прибудем в Сингапур, — бормотала миссис Ли, поворачиваясь спиной, чтобы Оливер мог расстегнуть ее корсет. Он представил перед собою совсем другую женщину и обнял ее так страстно, что она застонала.

В следующие десять дней Оливер с угасающим энтузиазмом слушал, как стонет миссис Ли, а пароход «Леди Мэри Вуд» взбивал тихоокеанскую воду в пенный след до самого Пинанга, столицы британских владений у Малаккского пролива.

Здесь китаец, вызывавший у Оливера все большее раздражение, наконец сошел на берег. Он долго стоял на причале, задрав голову и придерживая шляпу. А на палубе стояла Присцилла и смотрела вниз, на него. Начался тропический ливень, но она будто и не заметила, даже зонт не раскрыла, вода стекала по ее лицу. Оливер ушел с палубы в непонятной тоске. Нога у него уже почти зажила, а в сердце что-то тянуло, болело по несбывшемуся.

Дверь каюты миссис Ли приоткрылась, она выглянула, оглядела коридор.

— Заходи, быстрее, — жарко шепнула она.

Оливер не очень хотел, но шагнул в ее дверь.

Пахло дурианом.

Убийца

Портье в «Раффлз» был старым, изумительно красивым малайцем. Присцилле захотелось его нарисовать, но она одернула себя и спросила, свободен ли номер, в котором четыре месяца назад скончался ее муж, мистер Брукс. Портье никак не показал своего удивления, если оно было.

Да, номер свободен. Нет, океана из окон не видно, но набережная в пяти минутах ходьбы. Комната для прислуги в номере оборудована на двоих. Мадам без служанки? Управляющий с удовольствием порекомендует хорошую недорогую прислугу из местных.

Укрепившись душою и глубоко вздохнув, Присцилла спросила о друге своего мужа, Адаме Лоренсе. Она догадывалась, что сейчас услышит. Распорядился похоронами, отправил письмо, к вечеру слег, начал задыхаться, вызвали врача, промучился ночь, не проснулся.

— Мистер Лоренс отбыл в Австралию две недели назад, — ответил портье.

— Живой! — ахнула Присцилла. И тут же провалилась в пропасть: «кого же я тогда убила?»

— Да, мадам, абсолютно живой, — удивляться портье, кажется, не умел. — Съезжая из отеля, пребывал в отменном настроении и самочувствии.

«Раффлз» был прекрасен. Сияющая белизна стен и колонн, мрамор и темное дерево пола, изысканные золотые канделябры, чудесные ковры. Мягкий свет пронизывал комнату, пахло цветами и пальмами из сада и мастикой от пола.

Присцилла сдвинула москитную сетку, легла на кровать. По потолку прошла рябь. Прис расстегнула рукава, раскинула истерзанные руки — пей! Она признавала право тени убитого питаться жизнью убийцы — до тех пор, пока грех не будет искуплен, если это возможно. Да и чёрт с нею теперь, с жизнью этой!

— Кто ты? — спросила она в никуда.

Тьма спустилась на нее с потолка, подмяла под себя. Присцилла почувствовала во рту горечь, левую руку обожгло болью. Дышать стало трудно. Она закрыла глаза и подумала о том, как перед смертью мать отдала ей крохотный пузырек синего стекла.

— Забери, Прис, — попросила мама, облизнув сухие губы. — Выброси. Только аккуратно. Не знаю, куда. В уборную? Нет, вдруг разобьется, выгребать приедут — отравится кто-нибудь… Ох!

Вставать она уже не могла, на подушках поднималась с трудом.

— Что это, мама? — Присцилла рассматривала на свет прозрачную жидкость под притертой крышкой.

— Я помню, как умирала твоя бабушка, — невпопад ответила мать. — Ужасно, совсем не по-христиански. Два года назад, когда я нащупала у себя в груди первый большой узел, я достала цианид у знакомого ювелира в Лондоне. Хотелось иметь выбор, даже если он между болью и грехом. Но теперь, в самом конце, я не выберу грех.

Она протянула руку и погладила дочь по щеке. Присцилла сидела рядом на кровати, беременный живот натягивал платье.

— Спрячь пузырек, Прис, — попросила мать. — Не отдавай, даже если я умолять буду. Потом мне в гроб положишь.

— Присцилла! — громко позвал Джеремайя из гостиной. Прис вздрогнула, хотя это был лишь первый год после их свадьбы и он ее еще толком не бил — ну, не считая редких пощечин и щипков.

Мать заметила, заплакала.

— Прости меня, Прис, — сказала она. — Не надо было тебя замуж заставлять… Я как лучше хотела…

Она трижды просила Присциллу вернуть пузырек. Но когда приступ проходил, каждый раз благодарила, что дочь не отдала.

Утром ее последнего дня Прис улыбнулась молочнику и сказала, что да, дождя, наверное, сегодня не будет. Когда она вернулась на кухню, Джеремайя отвесил ей за это такую пощечину, что кожа на скуле лопнула. Он ушел в лавку, а Присцилла баюкала у щеки ледяной компресс и старалась не плакать.

Мать открыла глаза, наконец не замутненные болью, и долго смотрела на нее.

— Пять капель — быстрая смерть, — сказала она. — Чем меньше, тем дольше. Если всего каплю, то будет мучиться, но коронер не поймет. Цианид впитывается в кожу, надевай перчатки.

— Мама! — всплеснула руками Присцилла. Но мать закрыла глаза и больше уже их не открывала.

Присцилла, стоя у гроба, собиралась положить пузырек матери в руку. Но не положила.

Джеремайя мечтал о большой семье — выводке послушных, опрятных мальчиков в бархатных костюмчиках. Когда доктор сказал, что детей у Присциллы больше быть не может — телу дорого дались первые роды — муж начал бить ее по-настоящему.

Всегда продуманно, аккуратно, чтобы не сильно повредить.

Всегда за дело — когда она была в чем-то виновата.

— Смотри, что ты заставила меня сделать, Прис, — говорил он. — Я не хочу делать тебе больно, но долг мужа — воспитывать жену.

Он лгал. Ее боль распаляла в нем желание, он пользовался своими супружескими правами страстно и подолгу.

Он вступил в наследство ее матери — теперь коттедж принадлежал ему, ведь Присцилле, замужней женщине, владеть имуществом не полагалось.

— Мы поедем в Сингапур, — говорил Джеремайя, сидя за столом и разбирая письма. Он любил хорошую бумагу, перьевые ручки, запах чернил. — Мой торговый партнер обещает, что уже через три года мы сможем удвоить капитал. Я поеду первым, все подготовлю. Буду тебе писать, как и что.

Присцилла смотрела, как он заклеивает письма, проводя языком по полоске клея и придавливая уголок. На следующий день она купила на почте большой конверт из лучшей кремовой бумаги и старательно подписала его на свой адрес. Надела перчатки и добавила в ложку клея одну каплю из синего пузырька. Кисточкой нанесла на полоску на конверте и высушила. Кисточку, ложку и перчатки сожгла в тлеющей в глубине сада груде зимнего мусора. Перед отъездом отдала конверт мужу.

— Я буду очень-очень ждать этого письма, — с замирающим сердцем сказала она. Муж был тронут и обещал написать, как только приедет.

— Смотри, что ты заставил меня сделать, Джеремайя, — прошептала она, когда его поезд отошел от перрона.

Присцилла открыла глаза, села и дернула шнур звонка у кровати. Через пару минут, кланяясь, вошла молодая китаянка.

Если мадам желает отправить письмо в Англию, то кто-нибудь из служащих отнесет его на почту. И позаботится о конверте и марках, если мадам некогда. Нет, она здесь работает не очень давно, чуть больше трех месяцев. Горничная, бывшая до нее, к сожалению, неожиданно скончалась. Слабое сердце бывает даже у совсем молодых женщин. Очень печально — ведь у бедняжки Саомин, говорят, осталось двое малышей. Жаль, что мадам расстроилась.

Поклонившись, девушка вышла.

Прис прижала руку к груди, мир бился в тяжелом ритме ее сердца.

— Саомин, — сказала она в пустоту. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я их найду.

Она переоделась и вышла в белую жару сингапурского вечера, полную сырых и горячих запахов, многоязыких криков торговцев, смеха и разговоров гуляющей публики. Швейцар в дверях отеля махнул рукой — и к Присцилле из толпы ожидающих неподалеку с повозками подбежал рикша, крепкий молодой малаец в белой соломенной шляпе. Присцилла уже ехала на таком из порта, и хотя то, что в повозку запряжен человек, по-прежнему казалось ей странным, она залезла в маленький экипаж.

Рикша тут же двинулся с места, будто сам знал, куда ее везти. Присцилла вспомнила, как на пароходе Юджин рассказывал ей о буддийском «потоке» — течении под поверхностью мироздания, которое, если с ним не бороться, приводит все вещи к равновесию. Она мысленно попросила Саомин ей помочь, направить поиск. И немного помолилась. И чуть-чуть, украдкой, опять подумала о Юджине Монке.

Повозка остановилась — рикша пережидал обоз с рыбой. Повернув голову, Присцилла увидела знакомую неказистую фигуру — служанка миссис Ли с парохода стояла на углу с баулом в руках и с выражением страдальческой покорности на широком лице. Присцилла поймала ее взгляд, махнула рукой. Женщина подошла.

— Что с тобой случилось? — спросила Присцилла.

— Госпожа уволила, — пожала плечами та. — Жить нету где. Думаю, что делать.

— Мне нужна служанка, — сказала Присцилла. — Как тебя зовут?

Через минуту рикша вез уже двоих. Женщину звали Мэйли, что означало «прекрасная слива». Родители надеялись на лучшее, но она и до оспы была некрасива, хотя это ничего, она уже привыкла.

— Мэйли, мне нужно найти одну семью, — сказала Прис. — Но я не знаю, как. Женщина умерла четыре месяца назад. Она была горничной в отеле «Рафлз». Ее звали Саомин…

— Я знала Ду Саомин, — кивнула Мэйли. — Она жила с белым мужчиной. Французом. Плохой человек. Много курит опиум. Саомин была полукровка и сирота, иначе бы с ним не спуталась. Жаль, что умерла.

Присцилла воспрянула духом. Поток принес ее к Мэйли, приведет и к детям.

— Да, были дети, — пожала плечами китаянка. — Девочки, маленькие еще. Но я была год в Англии, не знаю новостей. Наверное, подросли, если не умерли. В том районе вода плохая, дети много умирают.

Присцилла схватила ее за руки, сжала.

— Мы можем туда поехать? — спросила она с надеждой. — Ты поможешь мне их найти, Мэйли?

— Темно скоро, — ответила та. — Плохой район. Завтра утром поедем?

Присцилла задумалась. Рикша вез их по набережной, океан сиял глубокой синевой, вокруг проносились другие повозки — с пышно одетыми европейцами, с богатыми китайцами в ярких шелках и парче. Трое высоких сикхов в одеждах из белоснежного муслина стояли у перил и разговаривали, жестикулируя. Прошла очень грациозная малайка в ярко-желтом саронге. От красок и движения рябило в глазах. Потом потемнело, сердце стиснуло.

— Нет, — сказала Присцилла. — Сегодня, сейчас, быстрее.

— Оой! — крикнула Мэйли, и рикша остановился так резко, что всаднику, ехавшему позади, пришлось осадить лошадь. Китаянка что-то объяснила, рикша повернул оглобли повозки. Побежал быстро, а Присцилле все казалось, будто тень Саомин стелется за ними, погоняет, торопит.

Рикша остановился там, где кончалась мостовая, махнул рукой — дальше не проехать. Присцилла попросила его подождать, подобрала юбки, пошла по скользкой грязи.

Дом не выглядел лачугой, но был узок и очень неухожен. Дверь открылась нескоро. Мужчина, явный европеец, был очень худ и по самые глаза зарос неопрятной темной бородой. Он осмотрел их, подозрительно сощурившись.

— Я не вас ждал, — сказал он по-французски. — Чего вам?

— Я жила по соседству, — сказала Мэйли. — Давно. Пришла спросить про Саомин, вашу мертвую женщину.

Щека у француза дернулась, синие глаза сверкнули.

— Я жду важных людей, — сказал он. — Уходите.

Он начал закрывать дверь, но Присцилла выставила вперед ногу.

— Я заплачу, — сказала она. — Я хочу увидеть детей.

Француз облизнул губы.

— Англичанка? — сказал он. — Сколько заплатишь?

— Два фунта.

— Три, — ответил он и, дождавшись ее кивка, посторонился и пропустил их в дом.

Было грязно, в воздухе витал сладковатый дымный запах.

— Опий, — сказала Мэйли, увидев, что Присцилла принюхивается.

— Не ваше дело, — бросил француз, не оборачиваясь. — Эй, вы! Зое, Ирен!

Из-за невысокого бамбукового шкафа вышли две девочки лет пяти-шести, в простых хлопковых платьях, порванных и грязных. Молча встали посреди комнаты. Присцилла смотрела на них с бьющимся сердцем.

— Вот дети, — сказал их отец. — Давайте три фунта и о’ревуар.

Ирис сглотнула. Она смотрела на девочек, осиротевших по ее вине.

— Я бы хотела их забрать, — внезапно вырвалось у нее. — Я удочерю и воспитаю их. Вы, кажется, не сильно этим озабочены.

Француз расхохотался, запрокинув голову. Во рту у него почти не было зубов.

— Я бы с вами, мадам, поторговался, — сказал он, отсмеявшись, — но на этот товар уже есть покупатель. За ними вот-вот придут. Я много должен некоторым уважаемым китайцам, — он отвесил в сторону Мэйли шутовской полупоклон.

— Обратно за шкаф! — рявкнул он девочкам. Младшая вцепилась в сестру, та сверкнула из-под нечесаных волос такими же синими, как у отца, глазами.

— Постойте! — сказала Присцилла. — Сколько вы хотите? Кому вы их собираетесь продать?

— Тут уже дело не в деньгах, — пожал плечами француз. — Говорю же — много задолжал. Если не отдам, китайцы меня на стейк тартар порубят, причем не торопясь.

— Выбор между болью и грехом, — пробормотала Прис. — Зачем им дети? Что с ними будет?

— Откуда я знаю? — огрызнулся он. — Может, тоже удочерить кто хочет. Они вон, на вид почти белые.

— Когда чуть подрастут, в бордель заберут, — сказала Мэйли. — Тут много, есть с совсем молодыми.

— Ну может и так! — крикнул француз. — А мне что делать теперь? Уходите!

— Саомин, — позвала Присцилла. — Саомин!

По стенам прошла рябь. Француз в ужасе огляделся. Темная фигура накрыла его, вобрала в себя, он задушенно закричал.

— Выходите на улицу, — сказала Присцилла девочкам. — Мэйли, выведи их.

— Это тень мамы? — спросила по-французски младшая девочка, показывая на темное облако. — Мама!

И она рванулась через комнату прямо в жуткую черноту. Стон прошел по дому, тень распалась, ушла затихающим всхлипом.

Француз сидел на полу, на лице у него сочились кровью глубокие царапины. Он обнимал дочь и плакал. Протянул руку, позвал: «Зое!» Вторая девочка тоже бросилась в его объятия. Он крепко сжал их и поднял глаза на Присциллу.

— Забирайте их и уходите.

— А вы? — спросила Прис. Он невесело усмехнулся.

— Я буду мертв к утру. Или к концу недели. В лучшем случае — года. Забирайте их и храни вас бог.

В отеле портье с удивлением проводил глазами даму, вышедшую на прогулку в одиночку, а вернувшуюся со служанкой и двумя детьми.

Девочки сидели в в большой эмалированной ванне, как две лохматые куклы, все в синяках, царапинах и въевшейся грязи. Стоя на коленях у ванны, Присцилла расстегнула свои рукава, чтобы не замочить, и при виде ее покрытых подживающими ранками рук девочки наконец проявили интерес.

— С тобой это сделали, потому что ты плохо себя вела? — спросила Зое.

Присцилла кивнула.

— Мама-тень сказала, что ты хорошая, — тихо сказала Ирен.

Присцилла разрыдалась, обняла их сразу обеих — мокрых, грязных, еще почти чужих, но уже прорастающих в ее сердце чувством горячим, острым, нерассуждающим, как в ту минуту, когда, истекая кровью после родов, она прижала к груди крохотное тело своей дочери, и больше никогда ее не увидела.

— Я буду вас очень любить, — пообещала она.

Девочки спали на большой кровати под москитной сеткой, когда Мэйли вернулась, отдала Присцилле чуть полегчавший кошелек и разложила на диване несколько красивых детских саронгов, и один взрослый — красный, как кровь, из плотного шелка с золотым шитьем.

— Мне? — усмехнулась Прис.

— Говорят, даже ноги бинтовать не так больно, как каждый день носить европейский корсет, — покровительственно сказала Мэйли. — Попробуй, госпожа. Будет легко и красиво. И не так жарко.

Присцилла снимала слои плотной одежды, как старую кожу. Тяжело стукнула о пол зашитая в ткань стальная клетка корсета. Прис скользнула в гладкий шелк саронга, улыбнулась. Мэйли поклонилась и ушла в свою комнату.

Рябь прошла по обоям, начала сгущаться. Прис раскрыла ей навстречу руки, ожидая знакомой боли. Но тень Саомин скользнула по ней невесомой лаской, последним прощанием. На секунду она накрыла спящих девочек и растаяла, как облачко тумана.

Присцилла вдруг подумала, что она совсем еще молода, что теперь ни от кого не зависит, что впервые в жизни она свободна. Она может остаться здесь, или уехать с девочками в Англию, в Австралию, в Америку — куда угодно.

Она вышла на балкон, вдохнула ароматный ночной воздух и вздрогнула — в саду под балконом стоял человек, его было хорошо видно в свете окон нижнего этажа. Он приподнял шляпу и поклонился.

— Мистер Монк? — спросила Прис, боясь поверить своим глазам. — Как же вы?.. Что вы здесь делаете?

— Тсс… — сказал Юджин, поднимая к ней руку. — Какой там свет мелькнул в окне! То луч востока, а Присцилла — солнце! О, встань, мое светило, и затми завистливое лунное сиянье!

Это было так глупо и прелестно, что Присцилла смеялась и плакала, стоя в красном саронге на белом балконе в черной-черной тропической ночи.

2. Телец — Я ИМЕЮ

Утверждение, развитие и укрепление. Мягкость, выдержка и женская сила. Созидание, материнство.

♂ Скучать по Птице

Майк Гелприн

Уно выбрался из носовой пазухи, встряхнулся, разминая затекшие за время вахты мускулы. Запрокинув лицо, улыбнулся жёлтому южному солнцу, неторопливо катящемуся к зениту навстречу белому, северному. В тот момент, когда солнечные диски ободьями коснутся друг друга, настанет конец первой вахты, тянущейся от рассвета до полудня и зовущейся утренней. Его вахты, Птицы-1, которого братья называют Уно. Одновременно начнётся вторая вахта, вечерняя.

Птица-2, которого братья называли Дуалом и которому эту вахту предстояло нести, уже спешил вдоль левого гребня на нос. Там, где голова корабеллы заканчивалась и переходила в кожистый бугристый загривок, братья встретились. Привычно обнялись, затем Уно шагнул в сторону, освобождая проход.

— Спокойной вахты, брат, — пожелал Уно. — Передай Птице, что я буду скучать по ней.

— Я передам ей это.

Дуал, преодолев загривок и махнув на прощание рукой, ловко нырнул в пазуху. Обе фразы были неизменными, ими мореходы издревле обменивались при смене вахт. Однако бессмысленными, как большинство ритуальных фраз, эти две никогда не были. Сдавая вахту, мореход и в самом деле начинал скучать по корабелле, так же, как та по нему. Знать, что команда непрестанно думает о ней, для Птицы было важно.

Так они корабеллу назвали — Птицей. Назвали в тот самый день, когда та, будучи ещё детёнышем, завершила отбор команды. Тем же вечером Птица впервые отвалила от причалов Острова Кораблей, а они вчетвером утратили сухопутные имена и, как положено мореходам одной команды, назвались братьями.

Уно постоял с минуту недвижно, понаблюдал, как жёлтое солнце наползает в серо-голубом небе на белое, и неторопливо двинулся вдоль спинного хребта к хвосту. Птица была огромна, величественна, заботлива и надёжна — как и положено зрелой корабелле на пятом году хождения по морям. Уно на мгновение остановился, затем шагнул в сторону, к полупрозрачному, с перламутровыми прожилками и золотистыми складками правому гребню. Гребни шли вдоль спины корабеллы, от загривка до самого хвоста. Или, как говорили мореходы, по палубе вдоль бортов до кормы. На высоте в два с половиной человеческих роста гребни смыкались, создавая над палубой подобие купола. Он надёжно защищал команду от ветра, дождя и града, а заодно от атаки извне, хотя атаковать мореходов не рискнули бы ни сухопутные смельчаки, ни морские удальцы. Выгоды нападение не принесло бы: даже удайся атакующим перебить команду, товар бы корабелла не отдала. И хотя причинить вред ей самой было под стать невозможному, умерла бы вслед за своей семьёй, выбросившись на прибрежные камни.

Уно запустил руки в складки гребня, и тот вздрогнул под его пальцами, а миг спустя Птица ответила на ласку — обдала ладони и запястья мягким влажным теплом.

— Птица моя, — сказал Уно, прижавшись к гребню щекой. — Птичка моя, Птиченька…

Он поцеловал корабеллу и пошагал дальше, кряжистый, бородатый, наголо бритый, с распирающими рукава нательной рубахи узловатыми мышцами. Было Уно под сорок. Чем он занимался до того, как стать мореходом, не знали даже братья. Где взял деньги, чтобы уплатить ловчим свою долю, не знали тоже.

Триал ждал брата на корме. Он сидел, скрестив ноги и привалившись спиной к левому гребню. Поджарый, тонкий в кости, горбоносый и черноглазый Птица-3, в отличие от братьев, не был потомственным мореходом. Долю за него внёс отец, состоятельный столичный вельможа. Как правило, корабли и корабеллы таких, как Триал, в команду не брали, чутьём определяя чужака. Птица-3 стал исключением: морем он грезил с детства, хотя и сам не верил, что удастся когда-либо в него выйти. За торговлю в семье Птицы отвечал он, и он же выбирал очередной маршрут. Морские карты Триал держал в голове, географию Мира Тысячи Островов знал едва ли не наизусть, начиная со столицы в восточной части архипелага и заканчивая населённой полудикими скотоводами Западной Грядой. Плавание в неизведанные южные моря, к островам, на карты не нанесённым, затеял также он. Мореходы рассказывали о южных островах истории удивительные, противоречивые и странные. Некоторые поговаривали, что земли там богаты и плодородны, а островитяне простодушны и дружелюбны, так что за одно плавание можно обогатиться. Иные, напротив, утверждали, что южные моря ядовиты, а аборигены воинственны и коварны. Веры, впрочем, не было ни тем, ни другим, потому что говорили они с чужих слов. Все, кроме братьев Стрел.

Стрела вернулась с юга чудом, обессиленная, едва держащаяся на плаву и с неполной командой на борту. И уже без всякого чуда выбросилась на камни, стоило двоим уцелевшим братьям её покинуть.

Триал вспомнил, как отрешённо, безучастно глядел перед собой Стрела-2, седой, с измождённым лицом старик, и как бросился с прибрежного утёса Стрела-4, совсем ещё юнец. Стрела-2 ненадолго пережил брата, но перед смертью успел рассказать кое-что. По его словам выходило, что южные земли богаты товаром, а аборигены цен на него не знают, не торгуются и отдают чуть ли не даром. О том, что случилось с не вернувшимися братьями, Стрела-2, однако, не сказал ни слова, лишь точил редкие стариковские слёзы по щекам, когда о тех заходила речь.

— Квар ещё не проснулся? — Уно присел рядом с братом на корточки.

— Пока спит.

Квар был самым юным из них четверых. Сын ловчего, он и сам хотел стать ловчим, но корабелла распорядилась иначе. Птица была торговым зверем или, как говорили мореходы — торговым судном. Тем, кого она из множества претендентов выбрала для себя, предстояло стать торговцами. Ни один мореход не станет противиться решению судна — так было испокон, так есть ныне и будет всегда. Квару досталась самая трудная вахта — с полуночи до той минуты, когда на юге восходит жёлтое солнце и делает первый робкий шаг по небосводу навстречу северному. Квар не жаловался, тем более что в ночные часы единение с Птицей было глубже, полнее, чем в дневные. А ещё оттого, что кормилась корабелла ночью, на втором часу четвёртой вахты, под неровным и бледным светом трёх лун. Следить за тем, чтобы она насытилась, было обязанностью Квара.

— Я хочу поговорить с тобой, брат, — сказал Птица-1. — Я волнуюсь за Дуала.

— Я тоже, — признался Триал. — Но мы забрались слишком далеко на юг. Возвращаться нелепо — мы можем достичь суши со дня на день. Дуалу придётся потерпеть, брат. Нам всем придётся.

— Ты уверен?

Триал пожал плечами.

— Если южные земли не выдумка, мы скоро увидим их, — твёрдо сказал он. — А значит, увидим людей и среди них женщин. Дуал выберет любую… Птица чует, вот в чём беда, — задумчиво добавил Триал. — Чует, что Дуал не в себе.

Птица-2 пребывал не в себе вот уже много дней. Принимая у него вахту, Триал всякий раз успокаивал корабеллу, которой состояние Дуала передавалось и которая неизменно начинала тревожиться, рыскать, иногда даже теряя связь с вахтенным и сбиваясь с курса. Женщина была Дуалу необходима, вынужденное воздержание неблагоприятно сказывалось на нём. Птица-2 то замыкался в себе, то срывался, метался, не находя себе места, по палубе. Двое суток в лечебной пазухе не помогли — Птица умела врачевать телесные раны, но не душевные.

— Будем надеяться на лучшее, — подытожил Уно. — Пойду, разбужу Квара. Нечего ему столько спать.

* * *

Дракон-1, которого братья называли Примо, цепляясь за гребень, пробрался по палубе на корму. Он только что сдал вахту Секондо. Терцо и Куатро спали вповалку у борта.

— Подъём, бездельники! — гаркнул Примо и для убедительности беззлобно пнул Терцо в бок. — Просыпайся, увалень! Пьян?

Терцо трудно завозился, затем разлепил глаза и часто заморгал.

— Пьян, спрашиваю? — Примо нагнулся и ухватил Терцо за грудки.

— Немного во хмелю, — заступился за брата пробудившийся Куатро. — Не волнуйся, к смене вахт Терцо протрезвеет.

Дракон-1 недовольно поморщился. Древняя пословица гласит: «корабельщики братьев не выбирают, их выбирает судно». Один раз и на всю жизнь. Дракон и выбрал, давно, семь лет назад. По мнению Примо, с Терцо корабль ошибся. Был тот рыхлым, неуклюжим и неопрятным, зато настойку из хмельной ягоды потреблял исправно.

— Ладно, — проворчал Примо и протянул брату руку. — Вставай. К закатам изволь протрезветь.

— Как скажешь, брат.

Примо подавил в себе недовольство. В конце концов, Дракон знал, что делал, когда брал Терцо в команду. И хотя в кулачной сваре тот слаб, зато стрелок отменный. Стреляет из пистолей с двух рук, навскидку, не целясь и редко промахиваясь. И сопли не распускает, когда приходится палить в сухопутных людишек. В отличие, кстати, от зануды Куатро, которому больше пристало быть плакальщиком на похоронах, чем морским удальцом.

— Не нравится мне это плавание, братья, — в который раз заладил Куатро. — Можно подумать, кроме нас Кистеням некого было послать.

Братья Кистени возглавляли стаю из полусотни кораблей, или, как говорили морские удальцы — эскадру. Эскадра наводила страх на малые острова и взимала дань с больших. Почему для плавания в неведомые южные воды Кистени выбрали именно команду Дракона, было неизвестно. Но приказ вожаков — закон, а ослушание равнозначно выдворению из эскадры. В одиночку морским удальцам не прожить, даже если их корабль самый быстрый, маневренный и послушный во всём Поморье.

— Гордиться надо, — буркнул Дракон-1. — Гордиться, что выбрали нас, ты понял?

— Да понял, понял, — Куатро явно особой гордости не испытывал. — Было бы чем. Сложим головы и корабль угробим.

Примо смолчал. Плавание к южным островам, пробное, разведывательное, поначалу казалось лёгкой морской прогулкой. Еды и питья братья загрузили вдоволь, и пускай Дракон не торговая корабелла с утробой, достаточной для хранения сотен сундуков с товаром, съестного должно было хватить на многие месяцы. Шесть из них, однако, уже позади, а южных земель так и не видать. В последние дни Примо начал сомневаться, есть ли эти земли вообще. А если даже есть, неизвестно, как там их встретят.

Дракон-1 опустился на палубу рядом с братьями. С Терцо надо что-то делать, думал он, скосив взгляд на одутловатую, заросшую щетиной физиономию с мутными глазками. С каждым днём тот распускается и разгильдяйничает всё больше, уж лучше бы канючил и ныл, как Куатро. Недаром Дракон стал капризным и плохо слушался вахтенного, даже когда в носовой пазухе лежал он, Примо, или немногословный, надёжный и решительный Секондо. Если так пойдёт и дальше, неровен час, случится самое страшное — то, чего отчаянно боятся и торговцы, и ловчие, и морские удальцы. Примо вздрогнул, стоило ему подумать об этом: если судно разлюбит команду, им всем не жить.

* * *

Ночь высеребрила небосвод, разбросав по нему звёзды. Прямо по курсу молочным подтёком на чёрном холсте зависла полная луна. Две другие, ущербные, медленно надвигались на неё с запада и с востока.

Лёжа в носовой пазухе, Триал глядел на подсвеченное лунами, разрезаемое Птицей напополам ночное море. Сейчас, как и любой вахтенный, он чувствовал себя частью корабеллы, её продолжением, её птенцом. Человеческому языку Птица не разумела, но мыслям внимала и воле была покорна. Сквозь прорезь в пазухе Триалу были хорошо видны голова корабеллы, два ряда узких, с неподвижными зрачками глаз и чудовищных размеров зубастая пасть. Триал мысленно приласкал Птицу, передал ей свои почтение и любовь, окутался ответным теплом и нежностью — той, что исполинский зверь дарил людям, которых для себя избрал. Триал вспомнил, как страшно ему было, когда впервые поднимался на борт — вслед за полусотней неудачников, которых Птица отвергла, сбросив с палубы в воду. Как готовился полететь за ними вслед, когда спинная пазуха внезапно раскрылась, распахнулась перед ним, и он не сразу понял, что это означает, а когда, наконец, понял, не сразу смог поверить своему счастью.

Стать мореходом мечтал каждый мужчина в Мире Тысячи Островов, но удавалось это лишь избранным. Будущие корабли и корабеллы доставлялись из северных морей ловчими — смельчаками, сумевшими отбить детёныша от дикой свирепой стаи. Ловчие просили за корабль огромные деньги, за корабеллу ещё большие. Скопить четвёртую часть этой суммы удавалось немногим. Но даже скопив и даже сумев не расстаться с золотом в пути на Остров Кораблей, куда ловчие пригоняли будущие суда, большинство претендентов так и оставались ни с чем.

Корабеллы были самой большой ценностью островного мира. Морским торговцам не приходилось надрываться на каменистых склонах, распахивая скудную почву и получая за это гроши. Не приходилось отказывать себе в еде и питье. Не приходилось отдавать последнее морским удальцам. И, главное, не приходилось оставаться бездетными из-за того, что заплатить женщинам за рождение детей было нечем.

У Триала на Острове Ткачей рос сын, на Острове Рыбаков — две дочери. За дочерей он не беспокоился, как не стал бы беспокоиться любой на его месте: пройдут годы, девочки созреют и станут женщинами. Тогда недостатка в желающих провести с ними время мужчинах не будет, а значит, появятся деньги и на рождение детей, и на обеспеченную почтенную старость. А вот сын… Кто знает, сколько ещё сыновей у Триала будет, и кто знает, сколько он сумеет отложить для них, чтобы исполнить отцовский долг, обязательный для каждого морехода. Неизвестно, сумеет ли он отложить деньги вообще. Жизнь вольного торговца сытна, беззаботна, но крайне недешева. Прибыль от торговли велика, однако время с красивой женщиной стоит немалых денег. А её постоянство вплоть до дня зачатия так просто бешеных.

Триал на мгновение посочувствовал Дуалу, который брал женщин на каждом острове, в гавань которого заходила Птица. Остальные братья умели воздерживаться, Дуал же меры не знал. А значит, сыновьям его не достанется ничего, им придётся пробиваться самим, и шансы выйти в море у них невелики.

Когда ущербные луны разминулись на небосводе и поползли друг от друга прочь, Триал покинул пазуху. Близилась полночь, Птица-4 уже ждал своей очереди. Братья обнялись.

— Спокойной вахты, брат, — пожелал Триал. — Передай Птице, что я буду скучать по ней.

— Я передам ей это.

Птица-3 медленно побрёл к корме. Четвертая часть суток пролетела, казалось, единым мигом. Триал мысленно улыбнулся: дай ему волю, он нёс бы вахту круглые сутки — все сорок восемь часов. Однажды он поделился этой мыслью с Уно, и тот согласно кивнул. Дуал и Квар, однако, такую беззаветную привязанность к Птице не разделяли. Они любили её, как и положено мореходам, каждый по своему. Но свободные от вахты часы предпочитали тем, что приходилось проводить в пазухе.

На корме, там, где гребни плавно истончались, сбегая к плоскому раздвоенному хвосту, Триал обнаружил Дуала. Поникшего, ссутулившегося, обхватившего руками голову. Триала передёрнуло: в Птице-2 сейчас нелегко было узнать рослого атлета и красавца, самого весёлого и жизнерадостного из них четверых. Триал приблизился, обнял брата за плечи. Он собрался было произнести слова ободрения, но не успел.

* * *

— Земля! — донёсся из носовой пазухи крик Ква-ра. — Земля, братья! Земля!

— Земля! — донёсся из носовой пазухи крик Куатро. — Земля, братья! Земля!

Трое свободных от вахты Драконов высыпали из спальных пазух на палубу. Обгоняя друг друга, помчались на нос. Примо застыл, глядя на подсвеченную лунным серебром сплошную чёрную полосу на южном горизонте. На глаз оценил расстояние — судно должно было достигнуть суши с рассветом, как раз к началу его вахты.

— Готовьтесь, — хрипло бросил Примо. — Кто знает, что нас там ждёт.

Когда северное белое солнце перекрасило небосвод из чёрного в серо-голубой, смахнуло с него звёзды и погасило луны, Дракон приблизился к суше на расстояние пистольного выстрела. Распластавшись в носовой пазухе, Примо повёл судно вдоль берега. Был тот каменистым, обрывистым и безлюдным, волны с маху расшибались о прибрежные валуны и пенными бурунами откатывались в море. Поросшие редким лесом утёсы, подобно зубцам крепостной стены, шли вдоль берега сплошной чередой.

Примо нервничал, его волнение передавалось Дракону, тот двигался резкими гребками, то удаляясь от суши на полсотни шагов, то вновь приближаясь к ней. Так продолжалось час, другой. Глубоко врезавшаяся в берег бухта открылась, лишь когда южное жёлтое солнце оседлало вершины прибрежных скал.

Повинуясь приказу вахтенного, Дракон сбавил ход, затем замер, покачиваясь на ленивой волне. Бухта вдавалась в сушу подковой, и вдоль обеих её ветвей берег отстреливал в воду побеги деревянных мостков-причалов, к которым жались десятки рыбачьих лодок, плоскодонок, баркасов и шаланд. Селение начиналось сразу за неширокой полосой сбегающего к воде галечного пляжа. Ряды глиняных хижин, прячущихся в тени широколистых, осыпанных бордовыми цветами деревьев, поднимались по склону пологого прибрежного холма и обрывались на полпути к вершине.

— Людей нет, — крикнул с палубы Секондо. — Никого, словно все вымерли.

Он замолчал, всматриваясь в ряды глиняных построек. Рослый, грубый, решительный, до отчаяния храбрый Секондо считался в команде человеком из стали.

— Нас боятся, — сквозь зубы процедил Терцо. — Разбежались все. Это хорошо, братья. Мы у них возьмём, что хотим.

— Как же, «что хотим», — заворчал Куатро. — Женщин ты тоже возьмёшь? Откуда, позволь узнать, если все дали дёру?

— Заткнитесь оба! — каркнул Секондо. — Вот они!

По разделяющей ряды глиняных хижин тропе к пляжу спускались двое здоровяков. Оба кряжистые, босые и выряженные в перепоясанные широкими ремнями белёсые туники. За ремень у каждого был заткнут и колотил при ходьбе по щиколоткам длинный кривой клинок.

Примо направил Дракона в бухту. С каждым гребком лица застывших у береговой кромки аборигенов становились видны всё отчётливее. Они были похожи друг на друга, эти двое. Сероглазые и светловолосые, скуластые, сосредоточенные. У одного щёку пересекал косой шрам. Примо вгляделся — страха в глазах у этих двоих не было.

— Я Дракон-2, — зычно выкрикнул Секондо, когда судно остановилось в двух десятках шагов от берега. — Со мной мои братья, мы нуждаемся в пище, крове и женщинах. Дайте нам это, и мы уйдём.

Аборигены не ответили.

— Вы понимаете наше наречие? — сменил брата Куатро. — Мы просим дать нам то, в чём нуждаемся. Не задаром, у нас есть золото, мы заплатим.

Абориген со шрамом на щеке шагнул вперёд.

— Мы говорим на одном языке, — неторопливо ответил он. — Почему бы вам не сойти на берег, братья Драконы? Здесь живут свободные люди, они не прислуживают чужестранцам.

— И вы дадите то, что мы хотим, в обмен на золото? — недоверчиво переспросил Терцо.

Абориген пожал плечами.

— Золото нам ни к чему, — небрежно обронил он. — Если вам нужен кров — берите любую хижину и живите, сколько пожелаете. Если голодны — берите пищу, мы не знаем в ней недостатка и не торгуем ею. И женщинами не торгуем тоже — берите тех, которые придутся по душе.

Примо стиснул зубы. Ему внезапно стало не по себе, он сам не знал отчего.

Секондо переглянулся с братьями.

— Хорошо, — принял решение он. — Мы спускаемся.

Секондо размашисто пошагал на корму, Терцо и Куатро двинулись следом.

— Будьте осторожны, — напутствовал братьев При-мо. — Очень осторожны. Кто знает, не ловушка ли это.

— Не волнуйся, брат, — Терцо поправил пару пистолей, заткнутых за пояс спереди, затем ту, что сзади. — Мы будем осторожны. Пошли.

Терцо спрыгнул с хвоста Дракона на дощатый причал вслед за братьями.

— А как же ваш четвёртый? — по-прежнему неторопливо осведомился абориген со шрамом. — Он не нуждается в пище, крове и женщине, как вы?

— Дракон-1 несёт вахту, — буркнул Куатро. — Он не может оставить корабль.

— Вы называете этого зверя кораблём? — поинтересовался абориген. — Мы слыхали, что люди севера приручили морских зверей, только видеть их ни разу не доводилось.

Примо, подобравшись в носовой пазухе, не сводил напряжённого взгляда с братьев, пересекающих вслед за аборигенами галечный пляж. Дракона-1 не оставляло ощущение надвигающейся опасности, он нутром чуял, что происходит что-то не то, только не мог понять, что именно. Он понял это, лишь когда процессия уже почти одолела пляж.

«Четвёртый! — Примо прошибло холодным потом. — Островитянин спросил, где четвёртый. Если аборигены никогда не видели кораблей, они не могут знать, что в носовой пазухе таится вахтенный. И что такое вахта, знать тоже не могут».

Примо рывком выбросил себя из пазухи наружу.

— Назад! — отчаянно закричал он. — Живо назад, ну! Быст…

Он не успел закончить фразы. Абориген со шрамом крутанулся на месте и всадил Куатро ногой в живот. Второй, выдернув из-за пояса клинок, бросился на Секондо.

Птица достигла гавани за три часа до полудня.

— Вот это да… — ахнул прильнувший к левому гребню Дуал. — Это же настоящий город. А нам, похоже, решили устроить торжественную встречу.

Гавань лазурным клином врезалась в берег, вдоль которого бежала умостившаяся на сваях набережная. Утопающие в садах глиняные строения начинались сразу за ней. Несколько сотен островитян, столпившись на набережной, приветливо размахивали разноцветными лентами.

— Женщины, — не сводя с толпы взгляда, шептал Дуал. — Красивые женщины.

Уно, плашмя лёжа в носовой пазухе, осторожно и медленно провёл Птицу в гавань. В тридцати шагах от набережной велел судну остановиться.

— Мы торговцы, — крикнул с палубы Дуал. — Нашу корабеллу зовут Птицей. Я Птица-2, со мной мои братья. Как называется этот остров?

От толпы встречающих отделился рослый седобородый старик с перетягивающей лоб алой лентой.

— Я Стрела-1, — представился он, — управитель этого селения. Вы…

— Стрела-1? — прервал Дуал. — Я не ослышался? Если ты тот, о ком я думаю, то мы знали твоих братьев.

Старик отшатнулся, будто его ударили. Замер, уставившись себе под ноги.

— Что с ними? — не поднимая глаз, глухо спросил он.

— Они погибли, — за брата ответил Триал. — Стрела-4, как подобает мореходу, бросился в воду с утёса. Стрела-2 истаял от горя.

Старик долго молчал. Притихли и окружающие его аборигены. Разноцветные ленты больше не развевались.

— Что ж, — сказал наконец Стрела-1 и вскинул голову. — Они знали, что выбрали. Добро пожаловать, Птицы! Сходите на берег и ничего не бойтесь: мы не причиним вам вреда.

Братья переглянулись.

— Ты так и не сказал, как называется остров, — подал голос Квар.

— Никак. Здесь нет островов. Земля, которую вы видите, называется землёй и никак иначе. Она простирается на много тысяч шагов с запада на восток и с юга на север. Никто не знает, где её края.

— Тебя не интересуют наши товары, Стрела-1? — вступил Триал. — Корабелльная утроба полна. У нас есть ткани из шёлка и ситца, изделия из бронзы и стали, украшения из серебра и драгоценных камней. У нас есть хмельные напитки, горячащие сердце и радующие душу. Есть настой горной ягоды, который женщины пьют, чтобы избежать зачатия. И ещё… — Триал выдержал паузу, — ещё у нас есть золото.

Старик усмехнулся.

— Мы не торгуем, — сказал он. — Мы можем принять ваши товары в дар, а можем обойтись без них. Наши земли плодородны, моря богаты рыбой, а леса дичью. Наши кузнецы и оружейники трудолюбивы и сильны, а ювелиры искусны. Мы рады гостям-мореходам, потому что сами мореходы и их потомки. Я ещё раз приглашаю вас сойти на берег, но настаивать больше не буду.

— Идите, — велел из носовой пазухи Птица-1. — Мне кажется, он говорит правду.

Два часа, что прошли с ухода братьев до полудня, Уно провёл в беспокойстве. Неспокойна была и Птица. Когда южное солнце встретилось на небосводе с северным, на борт вернулся мрачный нахмуренный Дуал.

Братья встретились на загривке, обнялись.

— Мы попали в беду, брат, — с горечью сказал Дуал. — Старик не соврал: они ни в чём не нуждаются, и всё, что пожелаешь, отдают даром. Кроме одного.

— Чего же?

— Они не ценят золота, брат. И их женщины не отдают своё время мужчинам в обмен на деньги.

— Как же так? — изумился Уно. — В обмен на что же они его отдают?

— В обмен на… Они говорят, что в обмен на любовь.

— На что?!

Уно опешил. Любовью называлось чувство, которое возникало между командой и судном. То чувство, которое превращало пятерых в единое целое, в семью. То, которое начиналось со дня, когда судно впервые отваливало от причалов Острова Кораблей с командой на борту, и длилось вплоть до дня, когда оно умирало. Как можно любить женщину, Уно не понимал. Ради чего её любить — тоже.

— Спокойной вахты, брат, — пробормотал Уно. — Передай Птице, что я буду скучать по ней.

— Я передам ей это.

* * *

На мгновение Примо растерялся, окаменел, глядя, как из-за глиняных хижин, из-за деревьев, из-за садовых оград выбегают и мчатся к пляжу вооружённые люди. А затем зарычал от боли и гнева Секондо, и вслед за ним взревел и вздыбился под ногами у Примо Дракон.

Терцо выстрелил с двух рук, островитянин со шрамом запрокинулся, рухнул навзничь, но второй увернулся и наотмашь хлестанул Куатро клинком по горлу. Терцо бросил разряженные пистоли, выдернул из-за пояса оставшуюся пару. Он не успел — оперенная стрела пронзила предплечье, вторая вошла меж рёбер, пущенный из пращи камень угодил в висок.

Секондо метнулся, подхватил падающего Терцо, потащил, прикрывая своим телом, назад. В трёх шагах умирал с перерезанным горлом Куатро.

Примо влетел в пазуху.

«Вперёд! — отчаянным усилием мысли подстегнул он Дракона. — Вперёд!»

Корабль выгнулся, мощным гребком покрыл расстояние до берега и выбросил страшное, закованное в хитиновую броню тело на сушу. На мгновение вид поднявшегося в полный рост морского чудовища ошеломил аборигенов, и эта задержка подарила уцелевшим братьям шансы на жизнь.

«Мой Дракон! — взмолился в пазухе Примо. — Вперёд, заклинаю, вперёд!»

Корабль рванулся. Слабые лапы подломились, Дракон, изнемогая от ярости и боли, упал на брюхо и, извиваясь, пополз.

Окровавленный, с располосованным бедром Секондо, надрывая жилы, тащил и тащил Терцо к кораблю.

В десяти шагах Примо не выдержал. Вывалился из носовой пазухи, с высоты в три человеческих роста спрыгнул. Обдирая кожу, прокатился по гальке. Вскочил, грудью принял пущенную с полусотни шагов стрелу. Устоял на ногах, превозмогая боль, выдрал наконечник и перехватил Терцо из рук у брата. Он не помнил, как удалось добраться до корабля, скрыться от камней, стрел и копий за его могучим торсом. Не помнил, как одного за другим затаскивал братьев на борт. Он пришёл в себя, лишь когда Дракон, пятясь, достиг воды и оттолкнулся от берега. Трое аборигенов боевыми топорами рубили тело мёртвого Куатро.

* * *

Стрела-1 отхлебнул хмельной настойки из глиняной кружки, затем отставил кружку в сторону.

— Забытый вкус, — задумчиво сказал он. — Местное вино никуда не годится. Крепкие напитки, пожалуй, единственное, чего мне не хватает. Я скучаю по выпивке.

Уно подобрался.

— А по братьям? — жёстко проговорил он. — А по Стреле?

Старик поморщился.

— Стрела-3 жив и здравствует, — сказал он. — Что до покойников — каждый избирает свой путь. Мир Тысячи Островов скверный мир, Птица. Люди в нём подобны зверям. Мы здесь живём по-иному. Мы не грабим, не обманываем, не унижаем женщин. Мы сыты и не думаем о том, как бы не протянуть ноги с голоду. Одеты и не заботимся о том, чтобы не околеть от холода. Наши женщины не принадлежат всем, как в стае диких зверей. А их дети видят своих отцов каждый день, а не два-три раза в жизни. И эти отцы — мужья их матерей, а не пришлые незнакомцы на ночь. Нашим детям не приходится полжизни тратить на то, чтобы скопить золото, которое купит для них любовь морского чудовища. И не приходится бросаться с утёсов на камни, если чудовище раньше срока издохнет. Или если раньше срока умрут чужие люди, по недоразумению называемые братьями.

Уно вскочил, злость и ярость распирали его.

— Ты кощунствуешь, старик! — выкрикнул он. — Корабеллы, которых ты назвал чудовищами, жертвуют собой ради команды. Они…

Уно осёкся и не стал продолжать. Он мог бы сказать, что корабеллы изменяют своё тело, перекраивают его, чтобы было удобно и уютно команде. Что обрекают себя на бесплодие ради неё. Что дарят четвёрке избранных то, о чём мечтает каждый из них. Дарят волю, кров, безопасность. Семью. А ещё дарят любовь.

Уно смолчал — говорить не было смысла — собеседник знал всё это и без него.

— Вы уже много дней прожили у нас, — насмешливо сказал старик. — Вы забили вонючую утробу своего зверя товаром. Взяли у нас, что пожелали, мы не прекословили. Почему же вы не отплываете, Птица?

Уно смутился. Старик прав — отплыть можно было бы уже давно. Только вот Дуал каждый день всё откладывал и переносил отплытие на завтра. И Квар его в этом поддерживал.

— Мы покинем вас через три дня, — решительно сказал Уно.

— Ты уверен? — усмехнулся старик. — Мореходы желанные гости для нас. Все, если не считать разбойников. Этим среди нас места нет, мы их уничтожаем, чтобы не вернулись с ватагой. Но таких, как вы, мы не гоним. Живите с нами, сколько хотите, любите наших женщин и делайте им детей — нам нужна свежая кровь. А хотите — оставайтесь навсегда, как остался я и такие, как я.

— Этого не будет, старик.

Уно развернулся и размашисто пошагал прочь.

* * *

Дуал потянулся за сладким сочным плодом, разломил его пополам, поднёс половину золотоволосой девушке, сидевшей у него на коленях.

— Спасибо, — поблагодарила та. — Что ты решил?

Дуал закаменел лицом. Он не решил ничего, он страшился, отчаянно боялся решать.

— Бросить команду всё равно, что убить, — мрачно сказал он. — Если один из братьев уходит, судно с его уходом слабеет и гибнет. А значит, зачастую гибнут и остальные.

— Это ужасно, — охнула девушка. — Почему это происходит?

Дуал не ответил. Он сам не знал почему. Он знал лишь то, что положено знать мореходу. В сутках сорок восемь часов, четыре двенадцатичасовых вахты. Так было, есть и будет. Судну необходима команда из четырёх человек, по одному на вахту. Так тоже было всегда. Судно само выбирало этих четверых и выбирало под стать себе. Корабеллы — людей торговых и мирных. Корабли — лихих и отчаянных. А потом судно дарило команде любовь, одну на всех. Если же один из четверых выбывал, любовь рвалась, истончалась, а затем…

— Иногда судам удавалось найти замену, — буркнул Дуал. — Иногда. Только это случалось редко.

* * *

Дракон умирал. День за днём от тянул на восток вдоль кажущейся бесконечной береговой линии, с каждым днём всё хуже слушаясь вахтенного и двигаясь всё медленнее.

Примо знал, что Дракон умирает, так же, как знал, что ничего поделать нельзя. В лечебной пазухе угасал Секондо. В прежние времена Дракон излечил бы его за несколько суток. Он и сейчас старался, отдавая Секондо последние силы. Но их было недостаточно и с каждым днём становилось всё меньше.

Примо теперь нёс в носовой пазухе все вахты, пытаясь поддержать судно тем, что в нём ещё оставалось. Тщетно, он знал это.

На корме доходил Терцо. Раны его воспалились, кое-как наложенные повязки набухли кровью. Толстое обрюзгшее лицо Терцо истончало, кожа обтянула скулы, и запали глаза. Терцо пил. Нырял в забытье, выныривал и снова пил, благо хмельной настойки оставалось ещё немало. Примо не препятствовал, нести вахту Терцо по-любому был не способен, а запретить ему умереть было невозможно.

Вот и всё, думал Примо, тоскливо глядя в прорезь носовой пазухи на зависшие в зените солнца. Им осталось несколько дней, в лучшем случае. В худшем — Секондо умрёт уже сегодня. Или Терцо — неизвестно лишь, кто раньше. Тогда Дракон выбросится на береговые камни, а вместе с ним испустит дух сам Примо и тот его брат, который переживёт другого.

* * *

За два часа до отплытия Триал встречал братьев в условленном месте и едва не приплясывал от нетерпения.

— Наконец-то, — выпалил он, увидев приближающегося Дуала и плетущегося за ним Квара. — Вы опоздали, Уно, небось, уже заждался.

Братья остановились в пяти шагах.

— Уно напрасно ждёт, — бросил Дуал. — Мы остаёмся.

— Что? — выдохнул Триал ошеломлённо. — Что ты сказал?

— Сказал, что мы остаёмся, — повторил Дуал. — И надеемся, что вы с Уно останетесь с нами.

Триал потряс головой.

— Ты шутишь? — едва слышно прошептал он.

— Нет, он не шутит, — за Дуала ответил Квар. — Я кое-что понял, Триал. Мы оба поняли. Любовь и счастье это не то, что мы думали. Это совсем другое. И вольная жизнь тоже другое. Воля — это не когда на долгие годы повязан с морским зверем и тремя чужаками. Не когда спишь в тесной пазухе, которую этот зверь отрастил для тебя. Не когда понукаешь его, чтобы плыл, куда тебе нужно. И не когда бездельничаешь в ожидании своей очереди понукать.

Триал, переводя взгляд с одного брата на другого, словно изучая их, молчал. Долго. Потом произнёс спокойным, лишённым выражения голосом:

— Вы только что убили меня. Убили Уно. И нашу Птицу, вы тоже её убили.

Дуал пожал плечами.

— Мне жаль Птицу, — проговорил он. — Но себя мне жаль гораздо больше. Что касается вас с Уно — ты преувеличиваешь. Никто вас не убивал. Вы попросту должны остаться здесь с нами.

Триал попятился.

— Подожди, — метнулся к нему Квар. — Это ещё не всё. Выслушай меня, брат!

Триал плюнул ему под ноги.

— Ты мне больше не брат, — сказал он.

Повернулся и побрёл прочь. Дуал и Квар наперебой кричали что-то ему в спину, Триал не слышал, слова потеряли смысл, всё потеряло смысл, всё вообще.

Нервничал Уно с самого утра, с той минуты, как принял у Квара вахту. Когда солнца подобрались к зениту, а братья так и не появились, Уно уже не находил себе места от беспокойства. Он чувствовал, как под ним исходит тревогой Птица, и к полудню окончательно извёлся.

— Что ж такое, — сказал Уно вслух. — Что ж такое творится? Может быть…

Он не договорил. Корабелла вдруг дёрнулась под ним, затем рванулась и понеслась прочь из гавани. Вылетела в глубокие воды, помчалась вдоль берега на восток.

Распластавшись в носовой пазухе, Уно с ужасом смотрел на застывшую на вершине берегового утёса человеческую фигуру. Разглядеть лицо было невозможно, но Уно знал, кто это, понимал, кто это всем своим существом. И для чего человек оказался на вершине, понимал тоже.

Корабелла описала в воде полукруг и понеслась к берегу. Уно выскочил из носовой пазухи.

— Триал! — отчаянно закричал он. — Триаааааааал!

Человеческая фигура оторвалась от вершины холма и полетела в прибой. Птица-3 отправился в последнее плавание.

Уно не видел, как тело брата размозжило о камни. Он знал, что сейчас произойдёт с корабеллой, а значит, и с ним. Уно опустился на колени и, сложив на груди руки, приготовился умереть.

Он не умер. Он успел лишь увидеть, как раскрылись над ним гребни, а в следующий момент Птица накренилась вправо и ушла под воду. Уно выбросило с палубы за борт, завертело в тугой, солёной воде. Затем он всплыл и закричал, завыл от бессилия и отчаяния. Преданная командой Птица неслась к берегу умирать. В одиночестве. Пощадив последнего своего птенца.

Уно закрыл глаза, чтобы не видеть, как корабелла выбросится на камни. Когда он разлепил веки, всё уже было кончено. Задыхаясь от горя, Уно поплыл за Птицей вслед. Чудом одолел прибой, из последних сил дотянул до берега и на негнущихся ногах побрёл к тому, что осталось от его мореходного счастья.

Корабелла была ещё жива.

— Птица моя, — припав к распоротому о камни брюху, лепетал Уно. — Птичка моя, Птиченька…

Он не знал, сколько пролежал так. Поднялся он, когда корабелла начала уже остывать. Невидящим взглядом окинул высыпавшиеся из разверзшейся утробы товары. Тюки с тканями, сундуки с оружием, ларцы с украшениями, мешки с отборным зерном, ящики с плодами и корнеплодами. Белое северное солнце закатывалось на юге. Жёлтое южное — на севере. Пора было умирать.

С минуту Уно решал как. Броситься в воду с утёса, как пристало торговцам, или уплыть на закат, как поступали морские удальцы. Третий способ — смерть от горя — Уно не подходил, в нём оставалось ещё слишком много сил.

Он задрал голову, оценил расстояние до ближайшей вершины, затем перевёл взгляд на ткнувшееся в северный горизонт жёлтое солнце и, наконец, решился. Сорвал рубаху, отбросил в сторону и пошёл в море. Когда вода стала по грудь, Уно поплыл на закат.

Он плыл, отдаляясь от берега мощными размеренными гребками. Когда солнца зашли и в чёрном небе зажглись звёзды, сил у Уно было ещё вдоволь. А потом в бледном свете полной луны он вдруг увидел корабль.

Он решил, что ему померещилось. Протёр глаза, но корабль не исчезал. Он шёл прямиком на Уно, грузно осев в воду и накренившись на левый борт. Тогда Уно перестал плыть. Он завороженно смотрел на приближающийся корабль и думал, что сошёл от горя с ума, потому что взяться здесь кораблю было неоткуда. Он продолжал так думать, даже когда судно приблизилось, поднырнуло под него и плавным движением раздвоенного хвоста забросило на палубу.

* * *

Прильнув к гребню, Примо в ошеломлении смотрел на сидящего на палубе, сгорбившегося и закрывшего руками лицо незнакомца.

— Ты кто? — спросил Примо, когда пришёл в себя.

Незнакомец не ответил. Он был коренастый, наголо бритый, с могучими плечами и вздувшимися на руках мускулами. Примо невольно подумал, что они с этим человеком похожи.

— Кто ты? — вновь спросил он.

Незнакомец поднял голову, и в глазах у него плеснулось такое, что Примо отшатнулся.

— Я… — пришлый запнулся. — Меня зовут Птица-1.

Примо скривил губы.

— Торговец? — недоверчиво переспросил он. — Ты лжёшь, Дракон никогда не стал бы спасать торговца.

— Дракон? — вслед за Примо повторил пришлый. — У твоего корабля хорошее имя. Я не всегда был торговцем. Я начинал разбойником, морским удальцом, но мой корабль погиб, когда был ещё детёнышем. А потом меня взяла себе Птица.

— Ты лжёшь! Корабелла никогда не взяла бы в команду разбойника.

— Я говорю правду, — Птица-1 опустил голову. — Я умирал от горя после того, как погиб Альбатрос. Птица… Знаешь, я думаю, она пожалела меня. А теперь я потерял её. И братьев.

Примо охнул.

— Прости, — сказал он. — Я не знал этого. Скольких братьев ты потерял?

Назвавшийся Птицей-1 незнакомец долго молчал.

— Всех, — выдохнул он наконец.

— Всех? — с ужасом повторил Примо. — Всех троих?

Он опустился перед незваным гостем на корточки.

— Я Дракон-1, — сказал он. — Братья называют меня Примо. Недавно мы потеряли Куатро. А теперь умирают и остальные двое.

Птица-1, не поднимая взгляда, молчал.

— Дракон взял тебя, — сказал Примо.

Птица-1 молчал.

— Он взял тебя вместо Куатро, — сказал Примо. — Ты поможешь нам… — он запнулся, потом добавил несмело: — поможешь нам, брат?

* * *

Белое солнце подсветило северный горизонт. Смахнуло с небосвода звёзды и погасило луны.

Примо шёл по палубе к носу. По пути пожал руку хромающему навстречу Секондо, потрепал по плечу Терцо. Тот был трезв, с того самого дня, как на судне появился Птица-1. Бочонок с хмельной настойкой тот выбросил за борт, Терцо тогда схватился за пистоли, но стерпел и стрелять не стал.

Дракон шёл на север. С каждым днём он набирал силы, и вместе с ним набирала силы команда. Мешки с отборным зерном и ящики с плодами и корнеплодами — прощальный дар погибшей Птицы — не дали команде умереть с голоду.

Примо добрался до загривка, когда Уно показался из носовой пазухи. Они обнялись.

— Спокойной вахты, брат, — пожелал Уно. — Передай Птице, что я буду скучать по ней.

— Дракону, — поправил Примо.

Уно глядел на него в упор.

— Птице, — сказал он.

Примо помедлил. Кивнул.

— Я передам ей это.

♀…и видеть сны, быть может

Ольга Рэйн

Велик дворец халифа Алияра, истинно прекрасен.

Стоит он на вершине горы Ид, словно сияющая жемчужина в зеленой короне, которой венчают своих королев белокожие русалки, большегрудые, яркоглазые, одетые в радужное свечение.

Ид неприступна, по склонам не подняться, но если встать под горою, то можно разглядеть белые стены дворца, прекрасные башни с расписными куполами, высокие ворота в сине-золотой изразцовой плитке. На них львы охотятся за единорогами, драконы закрывают крыльями синее небо, герои скачут на оседланных тиграх или сливаются в страстной неге с золотокожими женщинами, а может, и не женщинами, поближе бы взглянуть, а никак нельзя.

В самой верхней комнате высокой башни на ложе мягкого серебра спит халиф Алияр — телом он силен и молод, ликом прекрасен, а про то, какие у него глаза, никто из живущих не ведает, потому что спит он от начала мира и, говорят, этот мир во сне и видит. А как проснется Алияр, так и исчезнет воздух, рассыплются города, разрушатся горы, уйдет вода из океанов и время прекратится.

А что тогда начнется — как знать.

Поэтому просто так во дворец халифа Алияра не войдешь, а уж если вошел — просто так не выйдешь…

Сонаи проснулась рано, до рассвета.

Долго лежала в темноте, перебирая в уме осколки своего сна, потом, вздохнув, убрала их глубже в память, где уже пылилось несколько десятков таких же. Она не могла вспомнить, снились ли ей эти сны до гибели Ваджарата.

Месяц назад с недоброго Внешнего моря накатилась страшная буря, подобных которой старики не помнили. Она бушевала пять дней, но уже к исходу третьего — когда в берег одна за другой ударили восемь волн высотой с гору Ид, а далеко в море рухнули утесы Зубы Джа, стоявшие от начала мира — тогда стало совершенно ясно, что те, кто вышел в море, домой не вернутся никогда.

От горя Сонаи слегла, ничего не ела, по нужде ползала на четвереньках — ноги не держали. Попив воды, опять падала в широкую низкую постель, гладила доски кровати, будто плечи мужа.

Ваджарат сбил кровать своими руками, срубив свое дерево.

Посмотрев новорожденному в глаза, родители выбирали ему саженец и зарывали под корни детский послед. Такие деревья росли быстрее обычных, а срубались в день свадьбы. Молодой жених делал из своего кровать, в которой родятся их дети, а из дерева своей невесты строгал стол, за которым семья будет пить и есть. Потом, в конце, кровать или стол ставились в основание погребального костра.

У Сонаи не было своего дерева. Младенцем ее нашли на берегу моря, там, куда прибой выносил водоросли, глубоководных медуз, а один раз — мертвую русалку с вытекшими глазами и костяным копьем под левой грудью, совсем небольшую, в два человеческих роста.

Крохотная голая девочка на горе разноцветных водорослей не плакала, смотрела вокруг бездумным младенческим взглядом. Из собравшейся толпы рыбаков к ней вышла недавно родившая Решми, подняла ее на руки и покачала. Девочка загулила и начала искать грудь.

Женщина поклонилась морю и унесла ребенка в свой дом.

Так и выросла в деревне Сонаи — без дерева и без корней. И новых деревьев посадить не довелось. Ваджарат очень ее любил, но за все эти годы никто не подсел к столу в доме с маленькой деревянной ложкой, не размазал по дереву жидкую кашу, не похлопал столешницу пухлой рукой. Сонаи и не помнила, почему так вышло — воспоминания у нее путались, наползали друг на друга, новое и старое перемешивалось в памяти.

Но помнила, как улыбался Ваджарат, сверкая темными глазами, когда резал из ветвей своего дерева три маленьких ложки. Ни одна не пригодилась.

А теперь у ее глаз уже морщинки залегли, сминая нежную бронзовую кожу, а Ваджарат не вернулся из моря, не вернется никогда, лег костями в тяжелый придонный ил, куда не доходит свет. В тишину, в темноту, в молчание.

загадка

Я видел свет и светом был, я думал, чувствовал, любил. Теперь глаза мои пусты, и надо мной поют киты.

отгадка

Пятьдесят шесть рыбаков, отправившихся промышлять икряную весеннюю макрель за день до бури. И Ваджарат.

Сонаи лежала, придумывала загадки про умерших, глотала слезы.

Хлопнула входная дверь, по полу зашуршали ноги, по стене — руки. Вошла мама, держась за стенку — в своем доме она управлялась не хуже зрячей, а у Сонаи так не могла.

— Все лежишь, дочка? Так, смотри, и самой помереть недолго.

Сонаи через силу поднялась, забрала у нее корзинку, поцеловала мамины руки, усадила ее за стол. Решми кивнула на корзинку — доставай и ешь! Сонаи послушно вытащила из корзины горшочек теплой каши, зеленые перья лука, два яблока.

— Спасибо, мама!

Есть совершенно не хотелось, но она хорошо знала женщину, которая ее вырастила, знала, чем кончится спор. А если так — зачем начинать? Сонаи взяла ложку, сняла с горшочка ткань, начала есть. Вкусно было, как в детстве. Она всхлипнула от благодарности.

— Опять тот сон снился? — спросила Решми, внимательно к ней прислушиваясь. Белесые глаза смотрели в никуда. — Что на этот раз запомнила?

— То же самое, — вздохнула Сонаи. — Темнота. Звезды. Тоска по Ваджарату, одиночество, страх. И голоса. Они говорят, повторяют мне, что я должна… — голос ее сорвался.

— Разбудить халифа Алияра, — продолжила за нее Решми. Она уже слышала про этот сон, про голоса, требовавшие невообразимого. — Муж тебя просил?

— Нет, — покачала головой Сонаи. — Я и во сне знала, что Ваджарат умер. Другие голоса говорили. И, казалось, я вот-вот вспомню, кто они… Откуда я взялась, — ее голос упал до шепота. — И что мне нужно сделать.

Мать покачала головой.

— Что тебе нужно сделать, они тебе говорят. Не говорят только, как…

Сонаи отставила кашу, поднялась, заварила две чашки душистого морского чая — водоросли тонко и аппетитно пахли. Поставила одну перед Решми, о вторую села греть руки.

— Никто не может войти во дворец, — сказала она. — Даже если бы я пошла… одним глазком… На гору Ид взобраться нельзя. Да и не стала бы я… Не до того мне… Но сегодня во сне голоса плакали, говорили, что времени остается все меньше…

— Принеси-ка, дочка, свои гадальные камни, — попросила Решми и Сонаи вздрогнула. Раньше она дня не проводила без россыпи камней, без игры, без попытки выудить из мира несколько смыслов и обещаний. Но уже больше месяца к ним не прикасалась — с самой бури.

Сонаи поднялась послушно, сняла со стены и подала матери мешочек, тканый из морских трав. Камни в нем она всю жизнь собирала, покупала, выменивала где могла. Тянули ее самоцветы, влекли, будто, трогая их, лаская пальцами, она каждый раз что-то важное о себе почти вспоминала, только не удержать было, как легкий цветочный запах, принесенный ветерком и тут же исчезающий.

Решми положила руки на мешок.

— Буду по одному доставать и класть перед тобой, — сказала она. — Ты мне говори, что за камень, а я тебе объяснять гадание буду.

Сонаи вдруг поняла, что на губах ее — слабая улыбка, первая за долгое время. Мама тоже любила играть в игры и дочь свою знала хорошо. Узловатые бронзовые пальцы нырнули в мешок, помедлили, выбрали камень.

— Агат, — сказала Сонаи. — Черный агат, редкий.

— Под правой башней дворца в основании горы Ид есть черная пещера, — сказала мать. — Если по ней пойти, то через две сотни шагов пол оборвется в глубокое подгорное озеро. Тени скользят в прозрачной воде, а в глубине дремлет неописуемый ужас Алияра, который трогать никак нельзя. Переплывешь озеро — увидишь большую трубу, ведущую во дворец…

Решми вытянула из мешочка второй камень, положила рядом с первым.

— Хризопраз. Прозрачный, яблочно-зеленый, — Сонаи смотрела на мать во все глаза.

— По трубе лезть может быть страшно, я знаю, ты не любишь тесноту. Но недолго — и окажешься во дворце, в комнате с бассейном. В нем давно нет воды, молчат фонтаны, трескаются прекрасные изразцы. Когда-то здесь плескалась молодость Алияра, его телесная жизненная сила, жажда плоти. Ушли желания, но пока человек жив — они всегда возвращаются, нелегко тебе будет пройти через купальный павильон…

Смуглые пальцы пошарили в мешочке, выбрали новый камень. Сонаи не знала, связано ли то, что говорит мать, с сутью выпадающих камней, она не видела никакой связи.

— Не молчи, дочка, говори, какой камень, — поторопила ее Решми. — Путь увидеть непросто, как по скользким камням поток перейти. Не стой на одной ноге, шагай.

— Тигровый глаз, — тихо сказала Сонаи.

— Через двор, — кивнула мать. — Лучи солнца на горе Ид безжалостны, как свет острого разума Алияра. Но нужно пересечь двор, направляясь прямо к высоким дверям дворца. Разум поможет. А вот теперь я сама знаю, какой следующий камень будет. Топаз, непременно топаз. Только цвета не вижу.

— Фиолетовый, — сказала Сонаи. Это был ее лучший камень, самый любимый, самый дорогой. Ваджарат привез его пятнадцать лет назад из-за Внешнего моря, с гномьих островов. С ним пришел к ней свататься.

— Я знаю, ты любишь загадки и самоцветы, — сказал он тогда. — Я знаю, что ты напеваешь, если тебя никто не слышит и кусаешь губу, когда у тебя что-то не выходит. Я знаю, что ты добра к детям и животным, что никогда не заходишь в море, хотя, говорят, родилась из его воды. Вот камень, который напомнил мне о тебе. Его цвет густой и темный, как твои глаза. Говорят, что родившимся осенью он дает дружбу и любовь, а родившимся весной — бурную фантазию. Я слышал твои загадки, для фантазии этот камень тебе не нужен. Но я бы очень хотел твоей дружбы и любви. Стань моей, Сонаи.

Сонаи протянула руку и погладила гладкий камушек.

— Он что значит, мама?

— За дверью будет сердце дворца — тронная комната. Она то велика, то мала, то потолок у нее до неба, то приходится голову нагибать. А какой тебе явится — не знаю. Там ты, дочка, все и вспомнишь и найдешь, что тебе нужно. А эти камни с собой возьми, они тебе пригодятся…

Решми вдруг рассмеялась, отбросив серьезность и пророческий тон, показывая, что игра кончилась. Сонаи перевела дыхание и рассмеялась вслед за ней. С легким сердцем она расспросила мать, как протекает беременность молочной сестры Немали и есть ли знаки, что, наконец, будет девочка — мальчишек и так полон дом.

— Сходи сама и спроси, — предложила Решми.

— А может, и схожу завтра, — расхрабрилась Сонаи. — Загадку ей загадаю.

загадка

У женщины семь детей, ровно половина из них — мальчики. Как так?

отгадка

Эта женщина — Немали, все семь детей — мальчики, вот сейчас еще восьмого родит, то-то будет весело!

— Хорошая загадка, — кивнула Решми. — Только завтра ты уже далеко будешь. Уйдешь ведь, дочка, к горе Ид.

— Что ты, мамочка, — удивилась Сонаи, целуя ей руки на прощанье. — Какая мне гора, по дому еле хожу.

Проводила мать, допила чай, забралась опять в кровать.

Посмотрела на выложенные в ряд на столе камушки — свет играл на их боках красиво, будто поглаживал.

— Не пойду никуда, — сказала она, накрываясь с головой одеялом и собираясь снова думать о Ваджарате.

Рассвет застал ее в негустом лиственном лесу на полпути к горе Ид.

Луна была полной, в ее медвяном свете Сонаи шла всю ночь, завернувшись в плащ. Заплетать тяжелые волосы не стала, они стекали по спине вторым плащом, темным и шелковым.

Сонаи села на большой валун — посмотреть, как над горой Ид восходит огромное розовое солнце и съесть прихваченное из дому яблоко. Неподалеку заревел медведь. Сонаи огляделась — без страха, с любопытством. За последний месяц она слишком исстрадалась, чтобы бояться.

Яблоко было вкусным, кисло-сладким. Рассвет — ярким и оглушающе огромным. Весенний лес пах обещаниями щедрой жизни, зеленого изобилия, доброго лета впереди. Пели птицы. Сонаи улыбнулась.

загадка

Как далеко может медведь в лес зайти, до какого места?

отгадка

До середины, потом он будет идти уже не в лес, а из лесу.

В эту минуту Сонаи поняла, что она дошла до середины своего горя.

Она достала из кармана и взвесила на ладони четыре гадальных камешка — небольших, с фалангу пальца.

Подставила солнцу свое честное, взрослое лицо в темных веснушках — отпечатках ярких весен и лет. Солнце ласково лизнуло ее бронзовую кожу.

Дворец был необыкновенно красив, красивее всего в мире, решила Сонаи. Кроме некоторых камней, заката над морем и спящего Ваджарата.

Пещера оказалась там, где сказала Решми — в основании горы. Высокая щель разрезала тело камня, а в ней было темным-темно. Сонаи шагнула из света, ослепла, начала считать шаги, а после сорокового вдруг поняла, что глаза привыкли, начали различать стены, потом своды пещеры. И с каждым шагом Сонаи почему-то знала о ней все больше.

Она видела, что пещера — карстовая, вымытая водой в толще мрамора и доломита. Видела натёчные образования — сосульки сталактитов, толстые фаллосы сталагмитов. Когда она дошла до озера, ее уже била крупная дрожь — и от этих неожиданных, непонятных знаний, и от того, что предстояло нырнуть в глубокую воду — Сонаи этого очень не любила, моря избегала, а мылась, залезая в пустую лохань и поливаясь водой из кувшина.

Она присела перевести дух и заплести свои длинные темные волосы в косу. Плела долго, тянула время. Озеро простиралось под низким мерцающим сводом очень далеко, краев было не видно. Где вход во дворец? Куда нужно плыть? Она отчего-то знала, что умеет плавать, но что это очень страшно. Клубилась в памяти изначальная тьма, ощущение соленой воды в легких, боль в груди и потеря себя, когда все, что ты о себе знаешь, разлетается вокруг светящимися пузырьками, и не собрать, нужно заново учиться тому, кто ты есть.

Волосы, хоть и длинные, кончились. Сонаи завязала конец косы узлом. Свернула и убрала в заплечную котомку плащ. Подумав и вспомнив, что говорила мать, достала тот камешек, что указал на пещеру — черный агат — и положила его в рот, остальные засунула в карман поглубже.

Сонаи подошла к уступу, которым заканчивался пол пещеры, посмотрела на черную мерцающую поверхность внизу, глубоко вдохнула, оттолкнулась и прыгнула. Ждала, что вода обожжет холодом, но она оказалась ни холодной ни теплой, так что и не ощущалась вообще. Сонаи вынырнула, придерживая языком камень во рту. Осмотрелась, загребая руками. Озеро тускло мерцало, одинаковое во все стороны. Сонаи не видела и того карниза, с которого прыгнула. Слишком высоко, или уже не здесь?

Куда плыть, она не знала, камень никаких указаний не давал.

загадка

Беда, когда вокруг вода и непонятно, плыть куда.

И как решить, куда же плыть?

отгадка

Сонаи, чтоб не утонуть, плыви уже куда-нибудь.

Сонаи толкнулась ногами и поплыла, рассекая темную воду сильным телом. Плыть было приятно, но странно — из-за того, что температура воды не чувствовалась и веса тоже почти не было, ей стало казаться, что она летит, потом — что засыпает, потом — что тела у нее вовсе нет, ни рук, ни ног. Начала накатывать тошнота, и в эту минуту что-то большое, шершавое и холодное коснулось ее ноги.

В панике Сонаи дернулась, взмахнула руками, забилась и ушла глубоко под воду. Тут же она перестала соображать, где верх, где низ и куда выныривать. Мимо нее, качая огромным хвостом, проплыл морской ящер со светящейся зеленоватой чешуей и узкой головой на длинной шее. Он не заинтересовался замершей в ужасе женщиной, проплыл и исчез. У лица Сонаи мелькнули три серебряные рыбки, две совсем маленькие и одна побольше, описали круг, задержались, вернулись.

Сонаи уже тонула, тело хотело воздуха, она дернулась в одном направлении, в другом, и, наконец, не сдержавшись, против воли разума глотнула черной воды. Грудь обожгло мучительным кашлем, гортань свело, она выгнулась, замычала и случайно проглотила камень, который держала за щекой.

И тут же боль исчезла, тело успокоилось, будто в легких у нее была не вода, а чистейший морской воздух, каким он бывает среди скал прохладным, нежным летним утром. Глаза еще горели от агонии, но, моргнув несколько раз, Сонаи поняла, что видит в воде теперь гораздо лучше. Прямо перед нею по-прежнему были рыбки, они шевелили плавниками и никуда не уплывали.

Сонаи быстро освоилась со своим новым положением, огляделась вокруг с любопытством, вдохнула, выдохнула, улыбнулась, протянула руку, ожидая, что рыбки бросятся наутек. Две маленьких действительно подались назад, но большая легла ей на ладонь, прижалась шелковистым касанием, пощекотала кожу плавниками.

— Здравствуй, мама, — услышала Сонаи невесомый голос. — Это я, Павас. И брат и сестра, которых вы не успели назвать по имени.

Сонаи прижала руку ко рту, закусила и смотрела на рыбок во все глаза.

Ваджарат плачет, глаза запали от горя, но, увидев, что она очнулась, он бросается к ней, целует, сжимает ее руку.

Нет. Я хочу его подержать, мертвого. Дайте мне хоть минуту подержать сына, я его семь месяцев носила, слышите, принесите, принесите, сейчас же!

Камень, окруженный гирляндой цветов. Белый жасмин — непорочность младенца, не вдохнувшего земного воздуха. Желтые цветы чампаки — любовь. Гирлянда пахнет сладко. Сонаи опускается на колени, проводит пальцем по холодным буквам «Павас». Ваджарат обнимает ее за плечи.

— Ты плачешь, мама, — сказал серебряный Павас. — Слезы соленые, как море.

Сонаи протянула вторую руку к маленьким рыбкам, они, помедлив, тоже подплыли, коснулись ее ладони. Она погладила пальцами их гладкую чешую.

— Плыви за нами, — сказал Павас. — Мы знаем, зачем ты здесь. Мы покажем, мы проводим.

Сонаи поплыла за рыбками, и все смотрела на них, смотрела, насмотреться не могла.

— Ты не плачь, — говорил ей Павас. — Ты ни в чем не виновата. В смерти рыбки нет вины моря. Есть лишь кружение вечного водоворота. Он всех в свой срок затягивает, всех уносит, ты сама увидишь. Три струи у водоворота — «не было», «есть», «не будет». Сначала кажется, что несет он вниз, а потом оказывается, что вверх, да и вообще неважно, потому что все — одно. Не плачь, мама, а то разбудишь в глубине смертный ужас Алияра. Чем дольше он спит, тем ужас сильнее. Посмотри вокруг. Не задень его щупалец, он преодолевает страх неизбежности, выпивая чужие жизни.

Сонаи огляделась — сквозь воду теперь было видно во все стороны, будто она подсвечивалась. Тут и там из глубины поднимались будто бы толстые лианы — у них не было цвета и плотности, они были никакие, как полосы зияющей пустоты, колышущиеся от течения. Вдалеке снова мелькнул огромный ящер, за ним, с раскрытой пастью — другой, еще больше. Вцепился первому в шею, тряхнул мощной головой, заревел — вода задрожала. Тот выгнулся, пытаясь укусить врага за хвост, но тут к ним метнулось щупальце пустоты, удлиняясь на глазах. Оплело обоих, яростно ревущих, потащило в черную глубину.

Сонаи задрожала.

— Не бойся, мы уже приплыли. Вот лестница.

Сонаи увидела в воде перед собою мраморную лестницу, камень зарос светящимися водорослями — красными, оранжевыми, зелеными.

— Прощай, мама.

Сонаи протянула руки, рыбки прижались к ним на мгновение гладкими маленькими телами. И уплыли, исчезли в огромной воде вокруг.

Сонаи долго смотрела им вслед, шепча что-то одними губами.

Лестница оказалась очень скользкой, под водой это было не важно, но над поверхностью Сонаи сразу поскользнулась и упала, ушибла плечо и разбила губу. Когда она попыталась вдохнуть воздух, ее вырвало чистой водой, потом водой с кровью. На этом боль кончилась и она опять задышала нормально.

Подниматься она решила на четвереньках — некрасиво, но не упадешь. Лестница была длинная, Сонаи считала ступеньки. После ста обернулась посмотреть на озеро, но озера внизу не было, лишь туман клубился в слабом свечении пещеры.

Еще ступеней через двести сорок или пятьдесят — она несколько раз подскальзывалась и теряла счет — была ровная мраморная площадка. Лестница от нее раздваивалась пролетами направо и налево, а внизу в обе стороны уходила медная, с пятнами зелени, труба толще человеческого роста. На расстоянии броска камня в ней зияло отверстие, достаточно большое, чтобы спуститься.

Сонаи осторожно сползла с площадки на трубу, выпрямилась, поймала равновесие. Медь была крепкой, шаги гулко отдавались в пространстве вокруг. Дойдя до дыры, Сонаи опустилась на колени, сунула в темноту голову, прищурилась, пытаясь хоть что-нибудь увидеть, понюхала. Пахло металлом, пылью, почему-то розами.

Она опустила в дыру ноги, подумала. Конечно, идти надо туда, где труба поднимается вверх — она ведь под горой, а дворец — на горе. Внутри оказалось нестрашно, только очень темно, но дно гладкое, знай себе переставляй ноги.

Сердце замерло, когда труба собралась было сужаться — голову приходилось наклонять все ниже. Но тут Сонаи уперлась в стенку — труба уходила вертикально вверх на пару ее ростов, и в круглом отверстии наверху она видела солнечные лучи и растрескавшуюся зеленую крышу купального павильона халифа Алияра. Больно растягивая непривычные к такой нагрузке ноги и напрягая руки, Сонаи полезла вверх, к усиливающемуся запаху роз.

Купальный павильон был очень красив, хоть и совершенно заброшен. Крыша выгибалась куполом и была сделана из разных сортов хризопраза, все оттенки камня — яблочный, травяной, бирюзовый, изумрудный — перетекали один в другой, окрашивали солнечный свет в нежную, мистическую зелень. Трещины разбегались по куполу золотистой сеточкой.

Труба выходила на дно старого неглубокого бассейна, покрытого изумительной мозаикой с чудесными фруктами и яркими цветами. Яблоки, манго, бананы, персики — Сонаи проглотила слюну, глядя на их спелые бока. Она сделала шаг, другой, и к запаху роз добавился запах фруктов, прогретых солнцем, истекающих сладким соком. Откуда-то послышалась нежная музыка. Она началась, как пение свирели, но почти сразу подключились и другие инструменты, в ней становилось все больше ритма.

Сонаи шла по пыльному дну бассейна, во рту у нее была изысканная сладость земных плодов, и с каждым шагом ей все сильнее хотелось танцевать, выгнуться в такт музыке, качнуть головой и руками, выбить ритм босыми ногами. Наконец она, не удержавшись, станцевала несколько движений и ахнула — мир тут же изменился. Под ногами плеснула зеленая прозрачная вода, подул теплый ароматный ветер, по краям бассейна блеснули золотом и забили пенными струями фонтаны.

Сонаи покраснела, ее бросило в жар. Золотые русалки сжимали друг друга в объятьях; женщины страстно отдавались огромным птицам, выгибаясь в неописуемой неге; кентавр настигал прекрасную длинноногую кобылу с совершенно однозначным, подробно запечатленным скульптором намерением.

— Ссс-она-иии, — под куполом заблудился нежный шепот.

Воды было по колено, но из нее поднялась золотоволосая русалка, совсем крохотная для своего народа, ростом с саму Сонаи. Груди ее были полными и ослепительно белыми с сосцами из яблочного хризопраза, глаза сияли страстью, а внизу живота у нее было все, что положено женщине, только немного выше, чем обычно у женщин, ниже сжатые вместе мускулистые ноги сливались в золотистый хвост.

— Сонаи, дочь великого моря, — пропела русалка глубоким голосом и дотронулась до руки Сонаи, властно потянула ее к себе, обожгла ее рот своим. Ее прикосновение было как нежное касание прогретой солнцем морской воды, как мелкий теплый песок под подошвами босых ног, как чистая прозрачная соль на губах. Пряди золотых и черных волос перемешались. Сонаи застонала и отпрянула. Русалка рассмеялась — смех звоном пронесся по павильону — погладила свои груди, глядя Сонаи прямо в глаза, закусив темную губу очень острыми белыми зубами, и ушла под воду, исчезла.

Повернувшись, Сонаи увидела перед собою двух мужчин. На обоих были лишь легкие повязки на бедрах, не скрывавшие их страсти. Она сглотнула, рот пересох.

Ваджарат, блестя темными глазами, улыбался ей. В его улыбке была уверенность долгой, спокойной любви, когда двое тысячи ночей спят под одним одеялом, когда вместе много раз пережиты горе и радость, а разговоры по-прежнему длинны и интересны.

Алияр, потомок детей пустынь, смотрел насмешливо, его улыбка обещала опасность, новизну, дикую страсть, обжигающую тоску. Огонь обещала его улыбка, яркий, безжалостный, от которого тают кости и плоть становится светом.

— Иди ко мне, Сонаи, — сказал Ваджарат. — Я возьму тебя так, как тебе всегда нравилось — долго и нежно, твои стоны я заглушу своими поцелуями, и потом ты уснешь на моем плече.

— Иди ко мне, Сонаи, — сказал Алияр. — Я возьму тебя так, как тебе всегда хотелось — грубо и резко, твои крики я заткну своей ладонью, и ты будешь кусать ее до крови.

Сонаи шагнула к ним обоим, пока еще не зная, к кому именно, и вдруг поняла, какое неописуемое наслаждение испытывает всего лишь от движения мышц под кожей, от гладкого сопротивления воды, которую рассекают ее ноги, от воздуха, входящего в легкие. Каждая частица ее тела изнывала, она с усилием держалась на ногах, с трудом помнила, кто она такая.

Удержать себя, остаться собой, не исчезнуть в сладкой, засасывающей пустоте, делалось труднее с каждой секундой. Наслаждение выжигало все, как бьющий из подземного вулкана столб раскаленной лавы, за которым не остается ничего, кроме застывших черных потоков кимберлитовой трубки, в которых века спустя находят алмазы…

С усилием, преодолевая мучительное удовольствие от прикосновения ткани, от холодной гладкости самоцветов, Сонаи отыскала в кармане свои гадальные камешки, выбрала зеленый хризопраз, засунула его в рот и проглотила, умирая от восторга, когда он проскользнул глубоко в горло…

Через секунду все исчезло. Вода ушла в трещины плитки, фонтаны замерли, в лучах света закружилась пыль. Лишь слабый розовый запах еще держался в воздухе и последние ноты музыки затихали в глубине павильона…

Спотыкаясь и тяжело дыша, чуть не плача от того, что наслаждение ушло, Сонаи брела к выходу.

И вспоминала, как в серебряно-желтом сари она стояла у огромного окна, за которым в бесконечной пустоте горели яркие звезды и сиял серо-зеленый диск с белыми разводами облаков.

— Ну, хвала Аллаху, почти у цели, — сказал Алияр и положил ей на плечо горячую руку. — Красив Гамлет, а мои расчеты правильны, хоть в них и было слишком много неизвестных. «Как часто нас спасала слепота, где дальновидность только подводила».

Ваджарат откашлялся, подходя сзади.

— «О, женщины, вам имя — вероломство»?

Сонаи повернулась, краснея, шагнула к мужу, взяла его за локоть.

— Все готово, Алияр, — Ваджарат пожал руку друга. — Твоя очередь. Ложись, подключайся, завершай перелет. Посмотрим, чем нас встретит Гамлет.

Алияр расправил плечи, улыбаясь.

— Когда из команды экспедиции мы станем колонистами, я тут же оспорю твою женщину, Ваджарат.

— Женщина решает сама, — сказала Сонаи, вскидывая подбородок.

— О, я знаю, — склонил голову Алияр. — Эта женщина — как дивный самоцвет среди людей. Ей все подвластно, она на все способна.

— Ты уже начал ее отбивать? — усмехнулся Ваджарат. — Тонко и издалека, ничего не скажешь. Опусти нас на Гамлет, друг, там разберемся. Мои расчеты показывают вдвое большую потенциальную плотность астероидного пояса, чем твои. По-твоему — прогулка по пустыне с верным верблюдом, по моему — толкучка на базаре в Мумбай. Но капитан решил твои расчеты не оспаривать…

— И не надо. «Век расшатался — и верней всего, что я рожден восстановить его!»

Алияр подмигнул Сонаи и Ваджарату, повернулся и побежал по упругой дорожке. Сонаи смотрела ему вслед и хмурилась.

— «Скверней», — сказала она, когда муж посмотрел на нее с вопросом. — У Шекспира «скверней всего». Лучше бы ты, Ваджарат, лёг в Махину и провел нас на планету. В тебя я больше верю.

— Поэтому ты — моя женщина, — муж обнял ее, и тут Сонаи вышла из павильона в залитый солнцем двор дворца халифа Алияра, и яркие лучи солнца мгновенно выжгли из нее все воспоминания, и старые и новые.

Весь двор был замощен огромными разноцветными квадратами, красными, желтыми, синими, белыми. Они отражали свет и горели так, что смотреть было больно. Внизу, под ступенями купального павильона, на белой клетке сидел огромный каменный тигр с тремя хвостами. Сонаи ахнула, когда он вдруг зевнул, обнажив мраморные клыки, потом склонил голову и снова замер неподвижно.

Глаза у тигра были из золотисто-желтого камня, обработанного в виде выпуклых кабошонов. Сонаи достала из кармана такой же камешек, положила его в рот. Тигр снова ожил, тройной хвост сердито дрогнул в пыли. Он нашел ее каменными глазами.

— Зачем ты пришла, рыбачка? — спросил он человеческим голосом, глубоким и надломленным. — Нету тебе места во дворце халифа. И дела нету. Возвращайся в свою деревню.

— Мне нужно увидеть Алияра, — твердо сказала Сонаи.

— Зачем тебе? Выйди в ближайшую дверь и окажешься дома, и тут же ребятишки побегут по улице, надрываясь: «Плывут! Плывут!» Рыбачки побегут на берег, и ты с ними. И все ваши рыбаки вернутся, исхудавшие, почерневшие от солнца на острове, куда забросила их буря. Но живые. И твой рыбак тоже.

— Не могу, — сказала Сонаи. — Я теперь даже не знаю, был ли у меня рыбак.

С усилием, потому что во рту было сухо, она проглотила тигровый глаз. Тигр поднял голову и угрожающе зарычал так, что задрожал весь мир вокруг.

— Не оборачивайся, Сонаи, — послышался сзади голос. — Смотреть на меня тебе нельзя. Но я здесь, всегда здесь, за твоим левым плечом.

— Ты умер, — сказала она горько. — Ты умер в том, другом мире, вы все умерли. Ваши тела по-прежнему лежат в разгерметизированных частях корабля, сгоревшие, замороженные, открытые космосу. Твое можно узнать по смешной нашивке с Ганешей на спине…

Она задыхалась.

— А здесь, в этом мире, я тебя сама придумала, Ваджарат. Тебя нет, ты не настоящий, вся жизнь моя ненастоящая.

Она почувствовала на шее его теплое дыхание.

— Мистики говорят, что люди все едины, Сонаи. Что наши души — часть общей, слитной космической души. И умирает только тело. Что, если твоя любовь ко мне коснулась этой общности, потянула меня в новый мир, создала здесь заново? Пока ты меня любишь — я здесь. И всё по-настоящему.

— Люблю, — сказала Сонаи.

— Ну тогда пойдем, жена. Нам нужно пройти цифровой Лабиринт Алияра. Сложный, зараза, восемь на восемь…

— Какой же это лабиринт? — спросила Сонаи. — Просто клетки.

— Между ними силовое поле, — прошептал Ваджарат. — Будет бить током. Держись. В клетках цифры — на сколько шагов мы можем двинуться. Если клетка красная — по горизонтали или вертикали. Если желтая — по диагонали. Белая — правила не меняются.

— А синяя? — спросила Сонаи, чувствуя, как сквозь усталость и печаль пробивается любопытство, как одуванчик сквозь остывший пепел.

— На синих Страж будет загадывать тебе загадки. Отгадав, ты получишь правильное число. Ошибившись — неправильное, и тебя ударит током. Если ошибусь с расчетами я, тебя тоже ударит током…

— Ох! — хлопнула в ладоши Сонаи. — Пойдем же быстрее! Смотри, первая угловая клетка красная и цифра в ней — шесть. Давай же, Ваджарат. Поединок навигаторов! Направо или налево?

Через час ее ударило током уже четыре раза, она хромала, правая рука не слушалась, глаза слезились от безжалостно яркого солнца. Во рту был вкус меди.

— Опять синяя клетка!

загадка каменного тигра

Воздухом дышит, что было живым — пожирает.

Трудно родиться ему, а напившись воды — умирает.

отгадка Сонаи

Огонь.

цифра

5

— Последняя цифра, Сонаи, — сказал голос Ваджарата. — Я рассчитал лабиринт. Ты отгадала все загадки. Молодец, девочка моя. Молодец.

Сонаи ступила на широкую ступень у арки дворца. Ухватилась за резной камень, чтобы не упасть, прижалась к нему горячим лбом, тяжело дыша.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За все тебе спасибо, мой хороший.

Никто не ответил. Сонаи обернулась — не было ни Ваджарата, ни каменных квадратов, ни двора, окруженного высокими белыми стенами. Прямо у ступени стояло море, вода чуть рябила, в глубине виднелись камни разного размера, все сплошь тигровый глаз.

Хромая и морщась, Сонаи вошла во дворец.

Под потолком тронного зала летали птицы, высокие колонны были покрыты изысканной резьбой — звери, люди, планеты, созвездия, цветы, рыбы и космические корабли.

Гранит пола был нежного светло-серого оттенка, геолог Шестнадцатой колониальной экспедиции Сонаи знала — это значит, что в камне преобладает плагиоклаз, а полевого шпата почти совсем нет.

Она добралась до середины зала и усмехнулась — низкий трон был полностью вырезан из фиолетового топаза. Сонаи села, положила уставшие руки на подлокотники.

— Я пришла, Алияр, — сказала она. — Пришла за тобой.

И она положила в рот и проглотила последний камень, самый драгоценный, цвета ее глаз.

Они сидели вокруг большого овального стола, все сорок пять выживших после столкновения с астероидом членов экипажа. Капитан Фатимата, месяц назад — первый лейтенант, мрачно смотрела на заживающую культю своей правой руки, ее черная кожа блестела от пота.

— Какой у нас выбор? — спросила она. — Я бы сама легла и подключилась. Но в гребаной капсуле второго навигатора выставлена гребаная биометрия, а настройки не поменять, пока гребаный Алияр намертво сцеплен с гребаной Махиной. Поэтому пойти в тот гребаный мир за Алияром может только один из вас восьми, — она повела культей, очерчивая группу напротив.

— Я пас, — быстро сказал Джеймс, техник. — Ты, кэп, не представляешь, каково там. Рождаешься бестолковым. Память не удержать, все на куски распадается. Живешь там, живешь, годам к тридцати только вспоминать начинаешь. А у Алияра там — пятнадцать степеней защиты. А память ускользает… В первый раз, помните, я девяносто три часа в капсуле провел? Я за это время прожил семьдесят пять лет, каждый день помню, и смерть от разрыва сердца помню хорошо. Оно у меня и здесь теперь побаливает.

— Все с твоим сердцем нормально, — отмахнулся врач Илья. — Я же тебе диагностику прогнал.

— А психосоматика? — не унимался Джеймс.

Фатимата вздохнула.

— У нас все меньше времени. Резерва систем хватит еще на две недели, потом ситуация из критической станет безнадежной. Майк?

Майк, биохимик, покачал головой.

— В прошлый раз мне за украденную лошадь руки по локоть отрубили и сбросили с пирса в море. Там у них такие… типа акул… Видите, руки теперь трясутся? Алияр все Шекспира цитирует, а в подсознании — совсем средневековый.

— Шекспир тоже средневековый, — отмахнулась Фатимата.

— Если соблюдать правила мира и быть в нем хорошим, добрым человеком, ничего такого не случится, — тихо сказала Сонаи.

Джеймс покачал головой, Майк хмыкнул.

— Ты, Сонаи, диснеевских сказок насмотрелась. Или болливудских фильмов. Запеваешь песню, к тебе выбегают зайчики, слонята, триста человек подтанцовки. И все в мире исправляется силою добра.

— Ты была нестабильна после… Ваджарата, — сказала капитан, глядя Сонаи в глаза. — Но времени все меньше, Сонаи. Если ты готова попробовать — пойдем, прямо сейчас.

Крыша над ложем Алияра разрушилась сотни лет назад. В дыры хлестал дождь, светило солнце, залетали птицы и насекомые. В углу комнаты пустело старое осиное гнездо, в пыли тут и там виднелась скорлупа ласточкиных яиц.

Сонаи шагнула к возвышению, на котором неподвижно лежал спящий человек.

— Алияр, — сказала Сонаи, — Алияр, я пришла за тобой. Мне пришлось прожить тридцать пять лет и заново собрать себя, чтобы прийти за тобой…

— Алияр, — сказала Сонаи, — Я понимаю, почему ты не просыпаешься, Алияр. Ты знаешь, что совершил ошибку и что из-за этого случилось. Знаешь, сколько людей погибло, и кто. Знаешь, что, открыв глаза, ты должен будешь начать с этим жить, посмотреть в глаза тем, кто остался…

— Ты нужен нам, очень нужен, Алияр, — сказала Сонаи. — Шестьсот пятьдесят четыре человека в криосне никогда не проснутся, если не проснешься ты. Не увидят восход над Гамлетом. «Быть или не быть», Алияр. У них кончается время, а планета уже так близко, рукой подать…

Сонаи склонилась над Алияром. Его смуглое лицо было истощено, черты заострились. Из-под закрытых век сочились медленные слезы.

— Я прощаю тебя, Алияр, — сказала Сонаи. — За себя, за Ваджарата, за живых и за мертвых, за спящих и проснувшихся. Отпусти свою вину, Алияр.

Она нежно провела рукой по его лицу, взяла за волосы, запрокинула его голову и поцеловала в запекшиеся губы.

Они пахли пустыней, морем, солнечным ветром в серебряных парусах, смертью, горящим пластиком, космической пылью и слезами.

Губы дрогнули, отвечая.

Алияр проснулся.

Молча, рука об руку, Сонаи и Алияр вышли на балкон башни.

Мир лежал перед ними — огромный, но полностью видимый, как будто дворец стоял на дне гигантской чаши, а на ее уходящих вверх стенках вылеплены были равнины, горы, реки, города, бескрайние океаны. Устремив взгляд в любую точку, сколь угодно далеко, можно было ее отчетливо увидеть, словно место это приближалось к дворцу.

Сонаи видела, что все обитатели мира остановились и смотрят сейчас на них.

Из глубины Внешнего моря всплыли русалки — от самых маленьких до огромных — и их королева, прекрасная лицом и грудью, размером с синего кита. В ее короне сияла белая жемчужина, зеленые глаза смотрели требовательно, по щекам струились слезы.

Из шахт вышли коренастые чернокожие гномы, они стояли плечом к плечу. Некоторые держали в руках тяжелые самоцветы, еще не сияющие, не очищенные от породы.

Подняв морды вверх, в лесах и на равнинах покорно ждали звери — лисы, медведи, олени с россыпью солнечных пятен на шкуре, красные белки со светящимимся глазами, лохматые мамонты с мощными бивнями, вараны с радужной чешуей и серые крокодилы с умным и недобрым взглядом.

Люди. Все люди мира смотрели на них — молча, уронив руки, медленно дыша. Взрослые и маленькие, в городах, деревнях, поселках, хижинах в горах, больные и здоровые, очень счастливые и ужасно несчастные — все они ждали, как решится судьба мира. Сотни тысяч сознаний, воспоминаний, надежд.

Сонаи увидела маму — она обнимала за плечи все еще не родившую Немали, та поддерживала живот обеими руками. Слепые глаза Решми, затянутые белесой пленкой катаракты, смотрели прямо в душу Сонаи.

— Хороший получился мир, — сказал Алияр и взял Сонаи за руку. — Живой. Жаль его. Жаль, что он спонтанно возник из нашей катастрофы и будущего у него нет…

— Возможно, наш мир тоже возник из катастрофы, — задумчиво пробормотала Сонаи. — И вселенная начала расширяться, в ней пошло время и материя собралась в планеты. А потом зародилась жизнь и существа стали пожирать и любить друг друга. Обрели разум. Люди научились смеяться и плакать, откопали кости динозавров и постигли шесть доказательств бытия Творца…

— Семь, — поправил Алияр.

— Без разницы. А потом в том мире родились мы… Что если творец нашего мире тоже однажды проснется и перестанет видеть его во сне? Окинет взглядом, пожмет плечами: «жалко», и шагнет обратно в свой, который тоже кому-то снится?

Алияр вздохнул, нежно отвел с ее лица прядь тяжелых темных волос, провел пальцем по губам.

— Говори, — сказал он. — Я сделаю, как ты скажешь.

— Сколько процентов Махины задействует этот мир?

— Полтора, — сказал Алияр, прищурившись. — Плюс оператор. Он, то есть я — процессор, ядро.

— Меня взяли в экипаж главным образом из-за Ваджарата, — сказала Сонаи. — Экспедиция переживет недостачу третьего геолога. Я могу быть полезна, да, но мое присутствие не критично…

— Сонаи…

— Отдай мне полтора процента Махины.

— Я думал, — сказал Алияр, — что тебе чуждо милосердие. Особенно такое, глобальное. За которое ты заплатишь собой.

— Это не милосердие. Это ответственность и выбор. Отдашь?

— Отдам.

— Поклянись мне, Алияр.

— Клянусь, — сказал он. — Клянусь Аллахом, что оставлю тебе этот мир.

— Он станет немного другим, — усмехнулась Сонаи. — В нем будет больше игр…

Они вернулись в комнату. Сонаи легла в низкий серебряный саркофаг, ни теплый ни холодный, как будто у тела не было температуры, ни жесткий ни мягкий, будто и веса не было.

— Передавай всем нашим привет, — сказала она Алияру. — Удачи вам на Гамлете. И, может быть, кто-нибудь когда-нибудь захочет родиться здесь, полюбить этот мир, а потом найти путь во дворец?

— Может быть, — грустно улыбнулся Алияр.

Сонаи опустила голову в мягкое серебро изголовья и уснула.

Мир перевел дыхание и продолжился.

Тигр погнал оленя, промахнулся в последнем прыжке, покатился кубарем, поднялся, сердито рыча и молотя по траве гибким хвостом.

У Немали начались схватки и она быстро разродилась девочкой с такими же чуть раскосыми темно-фиолетовыми глазами, как и у Сонаи. Откинувшись на подушки, держа на груди крохотное влажное тельце, женщина отдыхала, а над домом к морю неслись птицы, поднимались все выше, скользили в тугих потоках теплого ветра.

— Спи, моя несбывшаяся, — тихо сказал Алияр и погладил спящую по нежной бронзовой щеке. Шагнул к высокому темному зеркалу на стене, чуть помедлил, глядя в свои глаза. Вздохнул, потер виски. Потом шагнул в зеркальную поверхность и исчез из мира, как и не было.

Где-то в другой реальности запищали сенсоры, моргнули экраны и исхудавший длиннобородый человек открыл те же усталые серые глаза. Вокруг него облегченно заговорили, заплакали, засмеялись.

Гамлет был совсем близко, его сине-зеленая поверхность с белыми вихрями облаков заполняла половину обзора.

Велик дворец халифы Сонаи, истинно прекрасен, словно сияющий топаз в гладком черном теле кимберлитовой трубки.

3. Близнецы — Я ДУМАЮ

Мысль, взаимопонимание. Руки мужчины и женщины соприкасаются, контакт двух начал. Врата знания.

♂ Земля, вода и небо

Майк Гелприн

До Береговой гряды парламентёры добрались на закате. Старый Дронго описал над похожей на изогнутый клюв скалой полукруг и плавно приземлился на выступ. Сапсан и Зимородок опустились на камни поодаль.

Со стороны моря гряда была отвесной, а значит, неприступной. Однако со стороны суши горные склоны спускалась в низины полого. Это означало, что на Береговой гряде поднебесникам жить заказано: взять гнездовья приступом для равнинников не составило бы труда. Сапсан, прищурившись, вгляделся в прилепившееся к подножию скалы селение равнинников. Уродливые, под стать обитателям, тесные жилища. Кривые проходы между ними, слякоть и грязь. Несколько строений размером побольше, в них равнинники собираются вместе, если следует принять важное решение — к примеру, когда собирать урожай, чтобы уплатить водникам дань, и сколько его приберечь, чтобы не сдохнуть с голоду.

Старый Дронго, отдышавшись, поднялся на ноги. С силой тряхнул крыльями раз, другой, затем сложил их за спиной и стал освобождаться от поклажи.

— Завтра будет нелёгкий день, — напомнил он. — Надо выспаться.

Сапсан кивнул, стянул через плечо перевязь с мечом, аккуратно уложил на камни. Умостил рядом лук, колчан со стрелами. Отцепил с пояса берестяную бутыль с ядом горной змеи, тщательно укутал в льняную тряпицу и прикрыл мешковиной. Зимородок раздал вяленую баранину и, пока сородичи насыщались, сноровисто расстелил в местах, пригодных для ночлега, постели — перины и покрывала из козьей шерсти.

Сапсан долго не мог заснуть. От предстоящих назавтра переговоров с водниками зависит многое, если не всё. Захотят водники помочь, и горные племена будут жить. Не захотят — всеобщая гибель лишь вопрос времени. Равнинников в десятки раз больше, их кузнецы и оружейники искусны, а воины злы и безжалостны. Вот уже третьи сутки равнинные орды стягиваются к предгорьям. Гнездовья на отвесных склонах неприступны, но длительной осады поднебесникам не выдержать. Не уберечь овечьи отары и козьи стада, а значит, не избежать голода. Тогда не помогут ни ядовитые стрелы, ни стремительные налёты: равнинников слишком много, они попросту одолеют горцев числом.

Дронго считает, что с водниками удастся договориться. Вернее, с водницами, поправился Сапсан, у них же верховодят женщины. За свои неполные двадцать четыре Сапсан видел водников лишь однажды. Год назад, когда летал на разведку в ничьи земли. Издалека видел, с уступа прибрежного холма на самой границе с этими землями, бесплодными и безжизненными. Были водники даже уродливее обитателей равнин. Сапсан отчётливо помнил охватившие его отвращение и брезгливость. Равнинники хотя бы скрывают уродство под одеждой, а эти расхаживают, как ни в чём не бывало, нагишом, выставляя напоказ хрящеватые плавники, растущие прямо из плеч на том месте, где подобает быть крыльям.

Наутро на скорую руку позавтракали, и Дронго велел собираться. Сапсан нацепил на пояс бутыль с ядом, перекинул через плечо перевязь, подвесил на неё меч и лук с колчаном. В своём племени он был первым воином, вожаком стаи, и с оружием управлялся лучше любого сородича. В отличие от Зимородка, который воинскими умениями не блистал, зато был вынослив в полёте.

Взлетели, едва солнечные лучи вызолотили восточный горизонт. Дронго занял место в голове клина, медленно, натужно набрал высоту и устремился солнцу навстречу. Остров был в полутора часах лёта. Сапсан на мгновение позавидовал птицам, в честь которых в горных племенах матери традиционно называли детей. Покрыть расстояние до острова для птиц было пустяком. Людям же дальние безостановочные перелёты давались с трудом, особенно, когда человек был уже немолод, как Дронго, или тяжёл и при оружии, как Сапсан.

Море раскинулось внизу бескрайним серо-зелёным ковром со стелющейся по поверхности белой вязью. Водники наверняка заметили парламентёров, едва те прошли над береговой кромкой, и теперь наблюдали. Наблюдателей, однако, было не разглядеть на глубине. Интересно, думал Сапсан, сколько их сейчас, разрезая воду, скользит попутным курсом.

Острова достигли, когда солнце проползло уже половину пути от горизонта к зениту. На подлёте старый Дронго выбился из сил и стал терять высоту. Зимородок, лёгкий, тонкий в кости, извернулся в воздухе, поддержал старика за плечи. Сапсан, хотя сам порядком выдохся, зашёл снизу и подстраховал, так что на кряжистые, отвесно дыбящиеся из воды камни все трое опустились одновременно.

* * *

Мать Барракуда, сопровождаемая свитой из молодых акулыциц, неспешно ступала по дну вдоль коралловых заграждений. Мужчины-дозорные при виде процессии кланялись, Мать Барракуда отвечала лёгким кивком. Заграждения строились и укреплялись поколениями водников. Они опоясывали сушу и отделяли обитаемые прибрежные воды от населённых морскими чудовищами глубин.

Процессия миновала плантацию донных водорослей, обогнула рыбные вольеры и выбралась к крабовому питомнику как раз к началу утренней кормёжки. Мать Барракуда остановилась, благосклонно наблюдая за неторопливо расправляющимися с пищей боевыми крабами. Свита приблизилась, акулыцицы, оттолкнувшись от дна, всплыли, чтобы лучше видеть. Восемнадцатилетняя Сайда завороженно смотрела, как хватают запущенную в питомник кормовую рыбу тысячи и тысячи клешней. Боевые крабы были силой, главным оружием водников, грозным и непобедимым.

— Матушка!

Мать Барракуда оглянулась, властным жестом приказала остановиться спешащему к ней дозорному. Сайда вгляделась: молодой Спинорог, пытавшийся ухлёстывать за ней со времён прошлогодней Акульей охоты. Сайда пренебрежительно хмыкнула: у ухажёра не было никаких шансов. Если она кого и приблизит к себе, это будет гарпунщик, охотник на китов, а не дозорный, планктонщик или какой-нибудь бездельник из крабовой обслуги. Впрочем, зачать от гарпунщика, то есть от ровни себе, мечтает большинство водниц, только вот неробких и сильных мужчин рождается крайне мало.

— Говори, — велела Мать Барракуда дозорному.

— На восходе три человека-птицы взлетели с прибрежных скал, — дозорный развёл плавники в стороны и сложился в поклоне. — Летят, направляясь к Острову.

Мать Барракуда удивилась, но внешне осталась невозмутимой. В последний раз крылатых жителей гор она видела полвека назад, когда была ещё девчонкой-акульщицей, и Мать Мурена, тогдашняя предводительница, затеяла поход в пресные воды. Они тогда поднялись вверх по реке вдесятером и добрались до самых предгорий. Вернулись не все: стычка с равнинниками на обратном пути унесла шесть жизней…

Мать Барракуда презрительно скривила губы: в те времена равнинники ещё были уверены, что властелины мира — они. Сорокалетней давности Береговая война с этой уверенностью покончила.

— Сайда, Макрель, — позвала Мать Барракуда. — Поплывёте со мной. Приготовьтесь: поднебесники уродливы, и от них смердит, как от каждого, кто живёт на суше. Эти трое, однако, явно летят к нам с умыслом. Мы выслушаем их, постарайтесь не выказывать отвращения.

Сайда невольно залюбовалась Матушкой. Подводным языком жестов та владела в совершенстве, с лёгкостью выражая любые мысли синхронными движениями рук и плавников. Сама Сайда по молодости предпочитала язык надводный, голосовой, хотя для разговора на нём и приходилось всплывать на поверхность.

Мать Барракуда оттолкнулась от дна и неторопливо поплыла по направлению к Острову. Отставая на предписанные ритуалом полтора корпуса, акулыцицы последовали за ней.

* * *

У окраины селения Ласка осадила коня. Её сотня пылила по просёлочным дорогам и петляла по лесным тропам вот уже пятые сутки. Всадники подустали, и коням не мешало бы день-другой попастись в лугах, но на отдых времени не было. Общий сбор воевода назначил на послезавтра, и сейчас к предгорьям стекались ополченческие отряды со всех равнинных земель.

В селение сотня въехала на закате. Здесь в избах остались лишь старики и дети, молодёжь ушла в ополчение поголовно, как всегда бывало во время войн.

Впрочем, о войне Ласка знала лишь со слов деда, да и тот не любил о ней вспоминать. Как и всякий старик, заставший времена, когда на равнины хлынули из прибрежных вод полчища клешнястых чудовищ, погоняемые умостившимися на панцирях бесстыдными уродинами, голыми, словно собирались на случку.

У коновязи Ласка спешилась. К ней, сгорбившись, семенил старик в латаной белёсой рубахе и холщовых штанах, по всему видать, староста.

— Приветствую тебя, сотница.

— Привет и тебе, старик, — Ласка бросила поводья подоспевшему десятнику и шагнула старосте навстречу. — Мы нуждаемся в ночлеге, еды не прошу, питаться будем тем, что осталось в торбах.

Еды в селении не было, как и в любом другом. С тех пор, как водники обложили равнины данью, люди жили впроголодь, наедаясь досыта от силы раз пять в году, по праздникам. Ничего, победа над горцами положит голоду конец.

— Дикобраз! Оцелот! — подозвала Ласка обоих полусотников. — Разведите людей по домам.

Она стремительно зашагала к ближайшей избе. Война будет кровопролитной, это понимали все. Поднебесников мало, на земле они неуклюжи, неповоротливы и едва ковыляют на своих коротких, слабых ногах. Их изнеженные малахольные женщины не воюют. Но мужчины тверды и отважны, а от пущенных с воздуха отравленных стрел не спасает даже кольчуга.

Так или иначе, война с поднебесниками неизбежна. И не только оттого, что заливные луга и чернозёмы предгорий жителям равнин необходимы. И даже не оттого, что пограничные селения стонут от разбойничьих ночных налётов, и люди из них бегут, и залежные поля не засеяны. А в основном потому, что перед новой войной против водников следует избавиться от врага в тылу, и это понимает любой ополченец.

С горцами необходимо покончить, пускай это будет стоить жизни множеству равнинников. Пускай даже каждому второму. Да хоть и ей самой.

* * *

Потупив глаза в землю, Сапсан старался не смотреть на голую старую каргу, лохматую, с обвислой морщинистой грудью и дряблым телом. За спиной карги маячили ещё две нагие «красотки», и от всей троицы нестерпимо разило несвежим.

— Пойдём, — велел старый Дронго.

Он поднялся и заковылял по прибрежным камням к крошечному галечному пляжу, на котором дожидались водницы. Сапсан, сглотнув, двинулся следом, запах с каждым шагом становился всё более отвратительным.

— Приветствую вас, — донёсся до Сапсана булькающий надтреснутый голос, глухой, будто карга говорила в сложенные ковшом ладони. — Вы проделали долгий путь. Зачем?

Дронго резко остановился, Сапсан едва не налетел на него. Скосил и быстро отвёл глаза — наполовину расправив крылья и гордо задрав голову, старик смотрел на водниц в упор. Ну и выдержка у него, уважительно подумал Сапсан, вновь упёршись взглядом в галечную россыпь под ногами.

— Меня зовут Дронго, — представился старый вожак. — Со мной поднебесные воины Сапсан и Зимородок. Могу ли я узнать ваши уважаемые имена?

— Тебе они ни к чему.

Сапсан вздрогнул и, наконец, поднял глаза. Кровь прилила Дронго к лицу, старческая рука метнулась к заткнутому за пояс кинжалу. И застыла на рукояти. Сапсан вновь позавидовал выдержке вожака: старый Дронго сумел стерпеть оскорбление.

— Как скажешь, — проговорил он медленно. — Ты права: мы проделали неблизкий путь. И мы здесь для того…

В этот момент Сапсан вздрогнул, метнулись за спиной крылья и враз замерли. Замер и он сам. Дронго продолжал говорить, но Сапсан больше его не слышал. По правую руку от уродливой старой карги стояла… он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд. Белокурая голубоглазая красавица с высокой грудью, впалым животом и…

Сапсан отшатнулся. И с хрящеватыми полупрозрачными плавниками там, где у людей крылья. Взгляд метнулся ниже, на секунду замер на том, что стыдливые и робкие женщины гор прячут под одеянием, прошёлся вниз по стройным длинным ногам и застыл на бесформенных, перепончатых утиных ступнях.

— Что с твоим спутником, пришлый? — насмешливо спросила старуха. — Кость проглотил?

Сапсан тряхнул головой, отгоняя морок. Лохматая карга скалилась на него. Рослая черноволосая воительница по левую её руку хихикала в кулак. А белокурая девушка с высокой грудью, закусив губу, не мигая смотрела ему в лицо ставшими вдруг огромными глазами цвета полевой незабудки.

Их взгляды встретились, и Сапсан перестал воспринимать окружающее. О чём-то настойчиво и размеренно басил старый Дронго, клокочущий надтреснутый голос ему отвечал, но Сапсан больше не слышал слов, не обонял запахов и не видел ничего вокруг.

Он не знал, сколько времени простоял недвижно. Он пришёл в чувство, лишь когда Дронго с силой хлопнул его по плечу.

— Что? — вскинулся Сапсан. — Что ты сказал?

Водницы одна за другой уходили по мелководью прочь. Вот присела и скрылась под поверхностью лохматая карга. Изогнулась дугой и с шумом вонзилась в воду рослая. Сапсан подался вперёд и, не ухвати его Зимородок за локоть, помчался бы к замершей на отмели, вполоборота оглядывающейся на него белокурой красавице с высокой грудью и полупрозрачными крыльями.

— Плавниками, — вслух сказал, словно сплюнул, Сапсан. — Жабрами, — со злостью добавил он. — Ластами.

Плевать, понял он миг спустя, когда девушка, грациозно качнувшись, ушла под воду. Какая разница, что у неё: плавники или крылья. Она…

— Очнись, — донесся, наконец, до Сапсана ворчливый голос Дронго. — Знал бы, что ты такой чувствительный, взял бы кого-нибудь другого. Что, противно? Тоже мне — вожак стаи. Ладно, можешь проблеваться, только отойди за камни, чтоб эти не увидели.

Сапсан на нетвёрдых ногах побрёл по берегу прочь. Обогнул каменную осыпь, тяжело опустился на землю и закрыл глаза.

«Неужели… — беспорядочно думал он. — Неужели я…»

Ни одна поднебесница подобного остолбенения не вызывала и близко. Даже Чайка, самая смелая, самая отважная из всех, даже красавица Оляпка, даже Пустельга, от которой у него сыновья.

— Что с тобой? — присел рядом на корточки Зимородок.

— Видимо, подурнело от смрада, — солгал Сапсан. — Пора в путь?

— В какой ещё путь? — изумился Зимородок.

— Прости. О чём Дронго с ними договорился?

Зимородок укоризненно покачал головой и стал рассказывать. Выяснилось, что просьбу о помощи старая карга обещала обсудить с приятельницами, наверняка такими же уродинами, как сама. Поэтому ночевать предстоит на острове, а завтра карга явится вновь. Но толку точно никакого не будет, да и с чего бы ему быть — что можно ждать от народа, где вожаками голые зловредные старухи поганого вида.

* * *

Сказавшись хворой, Сайда улизнула из свиты. Забравшись в самую гущу коралловых насаждений, уселась на рыхлый песок, подтянула к себе колени и, свернувшись в клубок, попыталась выбросить из головы этого горбоносого атлета с хищным лицом и властным взглядом. А ещё с крыльями за спиной и скрюченными когтистыми пальцами на ногах.

Ничего у Сайды не выходило, чужак упорно не шёл из головы. Как он на неё смотрел… Пристально, жадно, безотрывно, словно она застила ему свет. А может, так и было, заполошно думала Сайда. Может, он действительно потерял голову, так же, как и она. Сайда вскочила на ноги, заметалась, распугивая снующие между кораллами стайки мелкой рыбёшки. Она внезапно представила себя с чужаком, как с мужчиной. Мгновение спустя её заколотило: вместо ожидаемого отвращения она почувствовала вдруг слабость в низу живота. Ту слабость, о которой рассказывали более опытные подруги и которую сама Сайда не испытывала ни разу.

Она с силой оттолкнулась от дна, всплыла, глотнула чёрный вечерний воздух. Слабость ушла. Раскинув руки, Сайда легла на спину. Это чудовищно, отчаянно думала она, невозможно, немыслимо. Она мечтает о крылатом уроде, словно о храбреце-гарпунщике, которого готова приблизить к себе.

Он не урод, поняла Сайда мгновением позже и вновь представила себя с чужаком. Слабость тотчас вернулась и пошла гулять внутри неё жаркими волнами. Сайда едва не закричала, сама не зная, от страха или от наслаждения. Выдохнула, перевернулась, головой вниз ушла под воду и, вытянувшись в струну, ни о чём уже больше не думая, стремительно понеслась к острову.

Она ни мгновения не сомневалась, что чужак с хищным лицом её ждёт, и ничуть не удивилась, увидев его, нервно расхаживающего вдоль берега. Полная луна серебрила вздыбившиеся за спиной крылья. Сайда вынырнула, в рост поднялась на мелководье, и чужак, разбрызгивая воду, бросился к ней. Сходу прижал к себе, так крепко, что у неё перехватило дыхание. Отстранил, придержал за талию, и долгое растянувшееся мгновение они смотрели друг другу в глаза, и Сайда вдыхала исходящий от него запах облаков и неба, ещё утром казавшийся ей отвратным и гнилостным, а ныне сладостным и пьянящим. А потом чужак стал срывать с себя одежду, и Сайда неумело помогала ему, пока он не стал полностью обнажённым, как она. Тогда он подхватил её за бёдра, рывком приподнял, она закинула руки ему на плечи, и мгновение спустя он с силой надел её на себя.

Сайда вскрикнула от пробившей её боли и попыталась вырваться, но крылатый чужак не позволил, удержал её в мускулистых руках и стал ритмично насаживать на себя, и боль ушла, а затем покачнулась и рухнула с неба луна, и посыпались вслед за ней звёзды.

Матери-предводительницы соседних племён прибыли под утро, каждая со своей свитой. Молодые акульщицы привычно сбились вместе посплетничать. Сайда улизнула в водорослевые заросли и по плечи зарылась в песок. То, что произошло этой ночью, до сих пор кружило ей голову и заставляло таиться от сверстниц. Это было постыдно. И это было прекрасно, так прекрасно, как ничто в целом подводном мире.

Сапсан, повторяла Сайда хлёсткое, похожее на звук, издаваемый пробившим китовую шкуру гарпуном, имя. Сапсан, Сапсан, Сапсан…

Они расстались ещё затемно, когда Сапсана окликнул с берега его сородич. Поднебесник на мгновение выпустил Сайду из рук, обернулся, и она скользнула на глубину. Она не простилась, прощаться было ни к чему, и слова были ни к чему, все, кроме тех немногих, которыми они успели обменяться в перерывах между тем яростно прекрасным, что у них было.

Что же теперь, подытожила, наконец, разрозненные мысли Сайда. Она перевернулась на спину и рывком села. Если матери-предводительницы откажут чужакам в помощи, то они с Сапсаном больше никогда не увидятся. А возможно, он погибнет, потому что жестокие и многочисленные равнинники затевают войну.

Войну! Сайда вскочила на ноги. Устройство мира было знакомо каждому воднику с детских лет, с первой пары сменившихся перепонок. Три человеческих расы испокон заселяли воду, землю и небо и испокон враждовали друг с другом. Так было до тех пор, пока жадные и жестокие люди равнин не смастерили страшное оружие, которое взорвало мир. Людей в мире почти не осталось, и появились ничьи земли и ничьи воды, бесплодные, мёртвые, где ничего не растёт и никто не живёт. Появились чудовища. Знания предков были утеряны, города, в которых они жили, превращены в прах. Много поколений расы боролись за то, чтобы выжить, и им было не до войн. Но потом люди суши истребили чудовищ, а люди воды отгородились от них, и войны начались вновь. Равнинная раса одерживала в них верх до тех пор, пока водникам не удалось приручить самых страшных чудовищ — исполинских панцирных крабов. С их помощью сорок лет назад водная раса перекроила мир. Крабовые фаланги вторглись на сушу, в Береговой войне разбили ополчение и клешнястым валом прокатились по равнинам, добравшись до самых предгорий. Равнинники были вынуждены заключить позорный мир, с тех пор раса победителей не знает нужды.

Совещание матерей-предводительниц завершилось незадолго до полудня. Едва солнце перевалило через зенит, Сайда вслед за Матерью Барракудой ступила на островную отмель. Трое поднебесников стояли рядом, плечом к плечу, на берегу и ждали, что она скажет. Сайду вновь омыло изнутри сладостной жаркой волной, стоило Сапсану встретить её взгляд своим.

— Слушайте меня, чужаки, — медленно проговорила Мать Барракуда. — Наши предания говорят, что расы воды и неба никогда не враждовали друг с другом. Но никогда не были и союзниками. Пускай так остаётся и впредь, воевать за чужой интерес мы не будем. Теперь прощайте.

У Сайды внезапно подломились колени, она бессильно опустилась в воду по пояс.

— Матушка, — едва слышно прошептала Сайда. — Но ведь равнинники истребят их.

Мать Барракуда пожала острыми старческими плечами.

— Нам нет до этого дела, — бросила она и ушла под воду.

* * *

Лагерные костры красными языками сполохов лизали сгущающиеся вечерние сумерки. Исполинскими безмолвными часовыми застыли горы. Там, на отвесных склонах, готовились к войне крылатые стаи. Ласка, ощупывая взглядом острые, словно наконечники копий, вершины, медленно двигалась вдоль костров. Завтра подтянутся последние ополченческие сотни, и воевода отдаст приказ. Предгорья опустели, поднебесники отогнали стада на склоны. Если ополчению удастся прорваться к горным подножиям, обороняющиеся будут вынуждены зарезать овец и коз, и начнётся осада — долгая, на измор.

— Ласка!

Сотница обернулась через плечо. Оцелот, рослый, рыжебородый силач и храбрец, её полусотник и отец двух её дочерей, манил Ласку рукой. Она нерешительно переступила с ноги на ногу. Приказ о воздержании отдан, за беременность во время войны наказывают, как за трусость — плетьми и позором. Если забеременевшая выдаёт виновника, то обоих. Желание, однако, раздирало Ласку по ночам, подчас становясь нестерпимым, а Оцелот сильный мужчина, он не потеряет голову и не допустит бесчестья.

Ласка коротко кивнула на чернеющий за лагерными шатрами лес. Оцелот кивнул в ответ, растворился в набухших чернотой сумерках. Когда из-за горных вершин поднялась полная луна, Ласка, намертво стиснув, чтобы не заорать, зубы и вцепившись Оцелоту в плечи, вбирала и вбирала в себя его естество, копьём пронзающее её нутро и сладостью терзающее сердце…

Она проснулась посреди ночи, осторожно выбралась из мужских объятий, бесшумно поднялась на ноги. Постояла, любуясь залитым лунным светом суровым, мужественным лицом. Нагнувшись, сдула у Оцелота со лба травинку. Счастливо улыбнулась и легко зашагала к лагерю.

* * *

Сапсан оглядел скопившуюся на плоском карнизе стаю. Сорок семь воинов, оставшихся от полутора сотен. В других племенах не лучше — за шесть месяцев осады равнинники выбили две трети способных держать оружие мужчин. Но и сами дальше горных подножий не продвинулись. Семь раз конные и пешие лавины накатывались на склоны. И всякий раз были отбиты и отброшены вспять, так и не добравшись до мест, где пастбища заканчивались и начинались рудные залежи, и где, вмурованные в породу, таились кузницы и оружейные мастерские. Сейчас, судя по суете далеко внизу, у подножий готовилась новая атака.

Сапсан кинул взгляд вверх, на гнездовья — прилепившиеся к отвесному склону над головой известняковые хижины, жилые пещеры и гроты. Остались в них лишь женщины, дети и старики. В гнездовьях голод — с гибелью стад не стало молока и сыра, а порции мяса урезаются с каждым днём. Зерно и мука ещё есть, но их запасы тоже стремительно тают.

Сапсан с тоской переводил взгляд с одной горной хижины на другую. В каких-то из них были женщины, которых он когда-то любил, а на самом деле лишь думал, что любит. Которые хотели его, отдавались ему и рожали от него сыновей. Ни одна из них не сумела подарить ему того, что он испытал тогда, на островной отмели, с белокурой длинноногой водницей по имени Сайда. И никогда, видимо, не испытает вновь: им не выстоять в этой войне, не уцелеть, всеобщая гибель лишь вопрос времени.

Третьего дня старый Дронго предложил безумный план. Всем вместе сняться с насиженных мест и улететь на ничьи земли, бросив утварь и скарб и забрав с собой лишь то, что можно унести в руках. Отсидеться, сколько возможно, и оттуда нанести по равнинным селениям ответный удар.

— На ничьей земле жить нельзя, — возразил Бекас, вожак стаи из соседнего племени. — Предания говорят, что ничьи земли убивают всякого, кто рискнёт задержаться на них.

— У нас нет другого выхода, — насупился Дронго. — Если остаться здесь, вскоре всех мужчин уничтожат, а женщины и дети умрут с голоду. Предания много о чём говорят, но они слагались в давние времена. Кто знает, не изменилось ли кое-что с тех пор.

С последним замечанием Сапсан был согласен. Предания были древними, они передавались поднебесниками из уст в уста, из поколения в поколение.

Когда-то, очень давно, человеческая раса была едина. Люди были богаты, могущественны, жили высоко в горах и звались богами. Потом произошёл раскол, и боги низвергли с гор самых жадных и жестоких из них. Те заселили равнины, потеряли способность летать и размножились числом несметным. Тогда произошёл новый раскол, и победившие в нём равнинники вновь низвергли отколовшихся, на этот раз под воду. Поднебесников по-прежнему почитали и называли богами, но потом та раса, что осталась жить на равнинах, научилась изготовлять оружие, и начались войны. Одна из таких войн взорвала мир и на долгое время погрузила в хаос. После неё и остались земли-убийцы, называемые ничьими — порождающие чудовищ и убивающие людей.

Суета у подножия закончилась. Это было Сапсану знакомо — равнинники построились для атаки. Сейчас там отдадут приказ, и конные отряды метнутся в прорыв вверх по склонам, поддерживаемые сзади пешими ордами.

— Готовьтесь! — хрипло крикнул Сапсан.

Он оглянулся через плечо на напряжённые, суровые лица сородичей. Зимородок, Кондор, Вальдшнеп… Кто-то из них умрёт ещё до полудня. Возможно, с ними умрёт и он.

Человеческая масса у подножия пришла в движение. Сапсан дождался, когда передовые отряды преодолели треть расстояния до оружейных мастерских, и, сложив крылья, бросился с карниза вниз.

Он камнем падал на накатывающиеся по вытоптанному войной горному лугу цепи. На расстоянии полёта стрелы распластал крылья и сдёрнул с плеча боевой лук. Стая клином прошла над атакующими, сорок семь отравленных стрел разом обрушились на прикрывшихся щитами всадников. Внизу хватала добычу смерть. Встал на дыбы и сбросил седока конь. Запрокинувшись в седле, сползла на землю черноволосая ополченка. Ткнулся лицом в гриву и выронил не уберегший его щит русый копейщик.

Стая прошла над конными, новый залп проредил цепь наступающих вслед за ними пеших. Сапсан взмыл, увернулся от встречной стрелы, описал петлю и повёл сородичей в новый заход. На этот раз смерть не забыла и их. Завертелся в воздухе и рухнул вниз пронзённый метнувшимся от земли копьём Вальдшнеп. Пал на крыло и, теряя высоту, потянул прочь подбитый стрелой Зимородок. Не дотянул, сломался в воздухе и камнем полетел вниз.

Стая вновь взмыла, и Сапсан, наметив себе рослого рыжебородого всадника в голове уцелевшего отряда, выдернул из ножен меч.

* * *

— Матушка!

Мать Барракуда оторвалась от созерцания крабовой кормёжки и обернулась к Сайде.

— Матушка, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Мать Барракуда отплыла в сторону.

— В чём дело? — спросила она, окинув акулыцицу взглядом и задержав его на мгновение на округлившемся животе.

— У меня будет ребёнок, Матушка.

Мать Барракуда пожала плечами. Она не слепая, чтобы не видеть подобных вещей.

— Лёгких родов, — пожелала Мать Барракуда. — Что-нибудь ещё?

— Его отец… — Сайда осеклась и замолчала.

Вот оно что, поняла Мать Барракуда. Она уже забыла, как всё это бывает, а у девчонки-несмышлёныша первая беременность, и та хочет похвастаться мужчиной, который её обрюхатил. И наверняка ждёт от Матушки бурного восторга по поводу совершенно заурядного жизненного события.

— Кто же он? — вежливо поинтересовалась Мать Барракуда.

— Он, он… — молодая акулыцица замялась. — Он один из тех, кто прилетал на Остров семь месяцев назад. Его зовут Сапсан.

— Что? — опешила Мать Барракуда. — Что ты сказала сейчас?

Девчонка потупилась и не ответила. Мать Барракуда ошеломлённо смотрела на неё. Расы не скрещиваются, это она знала точно. На том стоит мир — не скрещиваются даже разные породы рыб, а уж о том, что можно скрестить подводных обитателей с поднебесными, нечего и говорить. Более того — отвращение, которое расы питают друг к другу, само соитие делает невозможным. Мать Барракуда вспомнила историю времён Береговой войны, когда несколько гарпунщиков решили было изнасиловать пленниц. У них ничего не вышло, над гарпунщиками немало после этого потешались.

— Ты шутишь со мной? — строго спросила Мать Барракуда. — Знай, что твои шутки глупы.

— Нет! — девчонка вскинула взгляд. — Клянусь, у меня не было другого мужчины. Матушка, мне страшно подумать, что может произойти из моего чрева.

Мать Барракуда в задумчивости скрестила на груди руки. Если девчонка не врёт и зачатие от поднебесника возможно, то… У Матери Барракуды закружилась голова, стоило ей осознать, насколько важно то, о чём она услышала. Было это, однако, невозможно, немыслимо, это противоречило не только преданиям подводного народа, но и самой природе вещей.

— Как это случилось? — бросила Мать Барракуда. — Каким образом этому уроду удалось соединиться с тобой?

— Он не урод, — выпалила в ответ акульщица. — Он, я… Мне кажется, мы с ним полюбили друг друга.

— Что-о-о?! — Мать Барракуда изумлённо ахнула. — Ты, девочка, в своём ли уме?

* * *

Ласка приняла на щит пущенную с неба стрелу. Припав к холке, пустила коня в намёт навстречу налетающей стае. Поднебесник с искажённым яростью лицом и клинком в отведённой за спину руке нёсся прямиком на неё. Ласка осадила коня на скаку, вздёрнула его на дыбы, наотмашь рубанула перед собой. Горец увернулся, взмыл в небо, но на его месте тотчас очутился другой и нанёс удар. Осел на круп зарубленный жеребец, Ласка вылетела из седла, покатилась по лугу. Вскочила на ноги, в десяти шагах слева могучий поднебесник с дерзким и хищным лицом рубился на мечах с Оцелотом. Отбил выпад, клинок вылетел у полусотника из ладони.

— Оцелот! — зашлась в отчаянном крике Ласка. — Оцелот!

Поднебесник взмахнул клинком, развалил Оцелота пополам и взмыл в небо. От горя Ласка на миг потеряла голову, бездумно бросилась вперёд, словно хотела взлететь за врагом вслед. Опомнилась, метнулась к жеребцу Оцелота, хрипом заходясь от ярости, вскочила в седло. Мимо промчался конь, волоча за собой запутавшегося в стременах убитого седока.

— Вперёд! — хриплым, сорванным голосом закричала Ласка. — Вперёд!

Во главе трёх десятков всадников и спешащей вслед за ними пехотной полусотни она погнала жеребца вверх по склону. Впереди стая группировалась в воздухе для новой атаки. Ласка плохо помнила, что было дальше. Храпели кони, умирали люди, кто-то истошно орал за спиной «Отбой!», но она, не обращая внимания, гнала и гнала коня.

* * *

Пущенное с двух десятков шагов копьё подбило Сапсану крыло. Его закружило, меч выпал из ослабевшей руки. Тщетно пытаясь удержаться на уцелевшем крыле, Сапсан падал. Чудом выровнялся, поймал воздушный поток, превозмогая боль, потянул над стелющимся по горному склону лесу. На лету оглянулся: позади рубились с равнинниками остатки потерявшей вожака стаи.

Крыло надломилось, Сапсан рухнул вниз. Грянулся о верхушку разлапистой горной ели, ломая ветви, полетел к земле. Упал на неё плашмя лицом вниз, рыча от боли, перевернулся набок. Дрожащими руками ощупал переломанные крылья, застонал от бессилия. Собрав волю, встал на колени, затем поднялся. Подобрал отлетевший в сторону при падении лук и на нетвёрдых ногах заковылял по склону вниз, туда, где стихал уже шум сражения.

На всадника Сапсан напоролся, едва выбравшись на опушку. Конь еле переставлял ноги, всадник, отпустив поводья, мотался в седле. Сапсан вырвал из колчана отравленную стрелу, в этот момент равнинник вздёрнул голову, и их взгляды встретились.

Женщина, понял Сапсан, углядев метнувшееся на ветру облако светлых волос. Мгновение он помедлил, затем ожесточённо пустил стрелу. Равнинница взмахнула руками, завалилась назад и рухнула с коня оземь.

Сапсан сплюнул, постоял, ухватившись за еловый ствол, затем побрёл к упавшей. Он сам не знал, зачем. Пройдёт немного времени, и яд горной змеи сделает своё дело. Что-то, однако, было в этой равниннице, отличающее её от дюжин других, которых Сапсан зарубил или застрелил из лука. Он не понимал, что именно, но было определённо.

Сапсан приблизился. Равнинница, раскинув руки, лежала на земле навзничь. Стрела, пробив тонкую металлическую рубаху, впилась в тело между грудей. Сапсан шагнул ближе, взглянул умирающей в лицо и оцепенел, забыв даже о боли в покорёженных крыльях. Равнинница была похожа на ту, белокурую и голубоглазую с островной отмели. Да что там похожа — чуть ли не одно лицо, только та, что лежала сейчас без сознания перед ним, была на пять-шесть лет старше и без плавников.

Сапсан метнулся, с ходу пал перед равнинницей на колени, вырвал стрелу, через голову стащил металлическую рубаху и разодрал исподнее. Сглотнул: у них и форма груди была одинаковая. Яд уже начал действовать, вокруг раны растекалось синюшное пятно. Сапсан охнул, выдернул из-за пояса кинжал, накрест полоснул остриём по ране. Припал к ней и стал отсасывать кровь.

* * *

— Так я и думала, — Мать Барракуда осмотрела произведённого на свет Сайдой мальчика. — Что ж… Завтра я отправлю в равнинные селения гонцов. Если война ещё не закончилась, мы её остановим.

Матери-предводительницы соседних племён согласно кивнули. Младенец умостился у Сайды в руках. У него были плавники за плечами, в том же месте, где у любого водника. Но вдобавок к ним из плеч у него росли крылья, пока ещё совсем крохотные, неоперившиеся.

— Если среди поднебесного племени найдётся ещё несколько мужчин, подобных этому твоему Сапсану, — Мать Барракуда пристально глядела Сайде в глаза. — И если у нас найдётся хотя бы несколько женщин, подобных тебе…

— Что тогда? — подалась вперёд Сайда.

Мать Барракуда неожиданно подмигнула.

— У равнинников есть свои предания, — поведала она. — Отличающиеся от наших. Они гласят, что человеческая раса была когда-то едина и жила на равнинах. Но потом, после большой войны, уцелевшие люди изменились. У равнинников для этих изменений есть особое слово — мутация. Я слыхала его от пленных во времена Береговой войны. Часть мутантов стала жить под водой, как рыбы. Часть — в горных гнездовьях, подобно птицам. Не мутировавшие сохранили тот образ жизни, который был свойственен людям раньше. Появились три расы. С каждым днём они отдалялись друг от друга до тех пор, пока полностью не обособились. Но вместе с тем легенды равнинников говорят, что так будет продолжаться не вечно. Что настанет время, и расы соединятся вновь. В одну, более могущественную и умелую, чем каждая из трёх по отдельности. Я полагаю, первый день этого времени уже настал.

— Что же теперь, Матушка? — растерянно спросила Сайда.

— Теперь? Надеюсь, войне мы положим конец. Когда твой сын немного подрастёт, я отправлю с тобой вверх по реке двадцать акулыциц. Посмотрим, сумеешь ли ты вновь найти этого человека с птичьим именем.

* * *

Ласка подбросила сучьев в костёр и взглянула в глаза сидящему на корточках Сапсану.

— Завтра я ухожу, — сказала она. — Никогда бы не поверила, что смогу несколько месяцев прожить бок о бок с врагом. Ты выходил меня, и я должна быть тебе благодарна. Но ты мой враг и убил отца моих дочерей, поэтому я не стану благодарить.

Сапсан поднялся на ноги. Повёл крыльями, поморщился от боли в неверно сросшихся костях. Огляделся с тоской. Горный склон опустел, так же, как известняковые хижины, пещеры и гроты — поднебесники снялись с гнездовий и улетели в ничьи земли. Победители свернули походные лагеря и откатились на равнины.

— Значит, завтра уходишь, — проговорил Сапсан задумчиво. — Ты могла бы остаться со мной.

— Зачем?

Сапсан долго не отвечал. Глядел в землю, вдыхал запах жарящихся на прутьях грибов.

— Тебя ведь сородичи не примут, — сказал он наконец. — Возможно, подвергнут позору за предательство. Возможно, казнят. Ты могла бы остаться и жить со мной, как с мужчиной.

— Ты спятил? — Ласка отшатнулась.

— Я в своём уме. Пока ты лежала в беспамятстве, я много раз мог взять тебя. Но не стал.

Ласка издевательски расхохоталась.

— Ты? — переспросила она, отсмеявшись. — Меня? Ты наверняка повредился умом. У тебя ничего не вышло бы, поднебесник.

Сапсан вскинул на неё взгляд.

— Вдохни воздух, — велел он. — Чувствуешь ли ты мой слякотный отвратный запах?

Ласка вздрогнула.

— Нет, — неуверенно проговорила она. — Хотя… Нет, не чувствую.

Сапсан кивнул.

— Не понимаешь? — обронил он. — Однажды у меня была женщина. Когда она приблизилась ко мне впервые, от неё несло тиной. Ты поняла? Затхлым, несвежим смрадом. Это потому, что за спиной у неё росли плавники, а на шее были шрамы от жабр. Но стоило мне раз посмотреть на неё, и запах пропал, сгинул. Знаешь, почему я оставил тебя в живых?

— Почему? — эхом откликнулась Ласка.

Сапсан опустил голову.

— Ты всё равно не поверишь, — сказал он глухо. — Мне уже не взлететь, а значит, не добраться до моря. Я никогда больше её не увижу. И я думал… Неважно, я был неправ. Не жди до завтра, ступай, я не хочу больше тебя видеть.

— Ты гонишь меня? — едва слышно прошептала Ласка. До неё внезапно дошло, о чём говорил этот чужак с перебитыми крыльями. — Я похожа на неё, да?

Сапсан стиснул зубы.

— Мужчины моего народа рождаются реже женщин, — сказал он, — а умирают гораздо чаще. Поэтому у наших мужчин по несколько женщин, и верность для нас — ничто. Ты права: я, видать, повредился умом, когда думал, что могу хранить верность одной женщине с другой. А может быть, мой рассудок ни при чём, и у нас попросту настали новые времена. Теперь ступай.

— Что ж, — выдохнула Ласка. — Прощай.

Она стремительно зашагала прочь, потом побежала. Новые времена, навязчиво думала она на бегу. Он прав, настали новые времена. Она не была уверена, что не захочет вернуться.

Сапсан долго смотрел ей вслед. Вот и всё, с горечью думал он. Новые времена настали не для него. С перебитыми крыльями ему не добраться ни до ничьих земель, ни до моря. Три последних месяца он прожил по ошибке. Опустив голову, Сапсан медленно побрёл вниз по склону, туда, где ярился на донных камнях стремительный горный ручей. На берегу встал на колени, до ломоты в зубах лакал ледяную чистую воду. Поднялся, безучастно посмотрел вниз. Где-то там ручей расширялся, набирал мощь и превращался в полноводную реку. Сапсан не знал, что вверх по этой реке уже спешат в предгорья два десятка акулыциц.

♀ Русалочка

Ольга Рэйн

Царица умирала. Её огромное тело уже не двигалось, остановившиеся синие глаза смотрели далеко вверх, туда, где поверхность океана пронзали солнечные лучи. Подданные Царицы подплывали, прижимались трепещущими губами к перепонкам её рук, к обмякшим плечам, к бессильно повисшим плавникам. Разбирали на пряди длинные зелёные волосы, нежно прикасались к едва движущимся жабрам. Прощались.

Глаза многих были красны от горя — Царицу любили, она была очень сильной, сильнее тех, что были до нее. Она укрепила Скалу, возвела загоны для рыбы, помогла поднять из бездны множество вещей из канувшего города Ремисэ — артефакты, оружие и машины. Сейчас ими занимались ученые. Одни пытались разобраться, другие — вспомнить. И она оставляла двенадцать Детей — столько не удавалось ни одной Царице уже много десятков лет.

В старых легендах Детей было всегда много, каждый год десятки юных голосов звенели среди белых стен, молодые плавники рассекали воду просторных улиц, звучал смех, много смеха. Юные смеются легко, радуются себе, миру, друг другу. Смех, радость и любопытство закручиваются солнечными водоворотами, и тёплыми течениями несут весь народ в будущее, туда, где все они будут лучше, свободнее, сильнее. Легенды канули в бездну вместе с молодым смехом, великими городами, чудесными подвигами, силой и будущим.

Миима, Плывущие, были старым народом. Царицы стали слабы, они не могли поправить изменившуюся планету. Они перестали оставлять достаточно Детей. Плывущие еще длились, но из года в год усиливалось ощущение поражения, выцветания красок, истончения расы. Несколько тысяч жили в осколках цивилизации, построенной миллионами.

Но каждые три года одна девочка по-прежнему становилась Царицей, обменивая собственное бессмертие на силу для своего народа. И всегда находился мужчина, готовый слиться с нею, породить Детей и умереть, чтобы продолжить Миима, стрелой из гарпуна выстрелить собою в будущее. Пока они были, были и Плывущие.

И была надежда.

Дерке сидела на слишком большой для нее стулке, выточенной из коралла. Синего, как глаза ее умирающей матери.

— Ей еще больно? — спросил Оанес, Великий Везир, Первый из Семи.

— Нет, — сказала Дерке. — Ей уже хорошо. Спокойно. Она нами довольна. Особенно мной.

Оанес кивнул, погладил девочку по длинным темно-красным волосам, задержал в пальцах шелковые пряди.

— Конечно, тобой. Таких, как ты, я много лет не видел. Такие, как ты, были давно, до Сдвига. Удивительно, что в наши угасающие времена ей и твоему отцу удалось подумать такую, как ты.

Он надавил на какие-то выпуклости на предмете, который держал в руках. Тот щелкнул, засветился зеленым, начал раскладываться в замысловатой формы широкую трубку.

— Это древний прибор для чтения небосвода, — объяснил он девочке. — Мы все поднимемся на поверхность и простимся с Царицей. Будет ночь и будут звёзды.

— Что такое звёзды? — спросила Дерке.

Оанес сложил трубу.

— Солнца других миров, — сказал он. — Если ты закроешь глаза и о них подумаешь, то вспомнишь и поймешь.

Дерке послушно закрыла глаза. Ничего не происходило. Было темно и спокойно, так же, как до того, как толчок изнутри «пора!» заставил ее тело выгнуться, забиться, разорвать тесную кожистую оболочку икринки.

— Не помню звёзд, — сказала она, открывая глаза и потирая живот там, где ещё вчера был тёплый тугой жгут пуповины. — Помню темноту, тепло, любовь мамы, шёпот отца. И голоса. Нам пели. И ты пел.

Оанес усмехнулся.

— Да, у меня очень запоминающийся голос. Каждый раз, когда я пою среди людей, они бросают в меня различные предметы. Иногда попадают. По своей воле я бы не стал вас так терзать, но это обязанность Везиров — петь нерожденным Детям. Они обычно туго спеленуты в икринках и ничем в меня бросить не могут.

Дерке рассмеялась.

— Я помню, мне нравились твои песни. Спой мне. Я не уплыву и не буду в тебя ничем бросать… даже этими непонятными предметами…

Она подняла прозрачный диск размером с ее руку. Чем дольше она его держала, тем больше ей казалось, что она вот-вот поймёт, что он такое и что с ним можно делать.

Темны воды будущего,

А в небе звезды

Сияют глазами Парящих,

Мой плавник разрезает воду,

Я не знаю, куда я плыву,

Но я верю, что свет впереди…

— Свет! — сказала Дерке, дважды сжимая диск. Он засветился мягким белым сиянием, сначала слабым, потом все ярче, и вот уже вся пещера заполнилась им, девочка видела каждую деталь цветных мозаик на потолке, связки книг на стенах, радостное удивление на прекрасном лице Оанеса, его губы, все еще изогнутые в мелодии. Дерке знала — он сам сочинил эту песню. Только что, для нее.

— Сколько тебе лет? — спросила она тихо.

— Сто семьдесят девять, — ответил он.

— А сколько живут Царицы?

— Три года, Дерке. Всего три года.

— А если я не стану Царицей? И никто не станет?

Оанес вздохнул и отвернулся к окну.

— Тогда никто не умрет. Но никто и не родится. Никогда. Мы все будем жить долго-долго. Но без будущего. Пока нас не станет. Мы будем погребены в обвалах наших руин, побеждены в схватках с животными, раздавлены бесцельностью жизни, которая может только длиться, но никогда не сможет продолжиться.

Он повернулся к девочке. Глаза его были красными.

— Не обязательно это будешь ты, — сказал он. — У тебя семеро сестер…

Дерке смотрела ему в лицо, но слушала не его.

— Мама готова, — сказала она. — Нам пора.

Процессия медленно двигалась вверх сквозь темную воду. Тело Царицы было огромным и тяжёлым, двигаться сама она уже не могла. Сотни Плывущих тянули её к поверхности в ритуальной сети, сплетенной из мягких трав. Еще несколько сотен, вооруженные, охраняли процессию — сверху, снизу и кольцом. Прежде, чем отправиться в путь, Оанес приказал пересмотреть тюки с артефактами, выбрать все световые диски, раздать их воинам и научить ими пользоваться.

То здесь, то там из руки воина бил луч белого света, выхватывая из темноты оскаленную гигантскую морду кровавого олфина, или щупальца скуда, или пасть окулы в кольце невероятно мерзких черных круглых глаз. Воины дергали копьями, пару раз стреляли, но в целом яркого света было достаточно, хищники испуганно ретировались.

Дерке плыла впереди вместе с остальными Детьми. Они не разговаривали между собой — каждый из них был занят разговором с Мамой. Последние слова, любовь, напутствие.

Царицы не уходят насовсем. Её тело, истраченное на Детей, изъеденное Силой, будет колыхаться на поверхности, ожидая восхода. Когда взойдёт солнце, оно превратится в кроваво-красную пену океана. Мама растворится в мире, вольётся в Океан, останется его частью. Но океан огромен, он куда больше мамы, её станет не слышно.

— Любимая моя, — шептала мама в голове Дерке. — Ты — это самое лучшее, самое великое, что мне удалось сделать за всю жизнь. Ты — наше последнее творение, младшая дочь, морская Царевна. Ты — наш последний, отчаянный рывок в будущее, мой и вашего отца. Я не могу сказать тебе, как туда попасть, не могу показать дорогу. Могу лишь сказать, что у тебя достанет силы пройти по любой. Если ты станешь Царицей — ты будешь великой царицей. Если ты станешь везирой, охотницей, охранительницей, ткачихой — кем угодно, ты будешь велика и прекрасна. Проживешь ли ты сто тысяч лет или умрешь завтра от укуса морены — ты уже была, уже осветила собою наш народ, уже оставила след. Следуй своему сердцу. Я ухожу, вот уже совсем ухожу, я растворяюсь в мире, а вместе со мной — моя любовь. Мир огромен, и моя любовь к тебе станет его частью. Мир любит тебя, Дерке. Помни об этом. Помни…

— Дай мне посмотреть, — попросила Дерке. Оанес неохотно оторвал от глаза и протянул ей древний прибор. Девочка припала к окуляру, обвела трубой небо.

Звезды поразили Дерке. Вселенная была бескрайней и прекрасной превыше любых слов.

Дерке вспомнила, что такое звёзды, она вспомнила, как вращается её планета — вторая от Солнца, белого карлика спиральной галактики. Она вспомнила, что случилось с её зелёной планетой двести лет назад, когда гигантский астероид с шипением ударил в океан, и вода вскипела и встала до неба, и твердь погрузилась в океан, и была тьма, и была ночь, и было утро, наставшее уже в новом мире. Течения в океане стекали в бездну кровью Плывущих, а с неба на его поверхность дождем лилась кровь Парящих…

— Ты ли это? — раздался рядом щёлкающий голос. Дерке повернула голову. Парящий был совсем небольшой, чуть крупнее её плавника.

Когда суша ушла под воду, над поверхностью остались Столпы — вершины самых высоких гор. Теперь Парящие гнездились там, в немыслимой тесноте, в чудовищных лишениях. Но они выживали. Они соединялись в семьи, любили друг друга и обменивались клетками своих тел, и каждый год новые птенцы взмывали в небо.

— Я ли? — спросила Дерке. Парящий подлетел ближе. У него были большие глаза и острый клюв. В темноте было не различить цвета его перьев.

— Ты — она? — спросил Парящий. Его голос отражался от воды металлическим звоном. Дерке протянула ему руку. Парящий сел на запястье, тут же клюнул его, пробивая крепкую кожу, пронзая Дерке нетрудной острой болью. Защелкал клювом, сглатывая каплю крови, растирая её по нёбу.

— Да, я узнаю тебя, — защебетал он. — Мы видели тебя, мы ждали. Мы смотрели в будущее. Посмотри в небо, Великая Царица. Посмотри на огни в черной пустоте. Их свет летит к нам сквозь пустоту много лет. Некоторых из них уже нет, они взорвались, перегорели, вывернулись наизнанку, но мы еще долго будем видеть их свет. Потому что свет — часть оболочки мира и у него есть скорость, законы и правила. У тебя, у твоего внимания и страсти правил нет. Понимание мгновенно. Посмотри на звезды, Дерке. Нащупай жизнь. Пойми её. Впусти её в себя.

Дерке подняла к глазам прибор Оанеса. Парящий сердито зашипел, прыгнул ей на плечо, опять больно клюнул руку.

— Не так. Смотри глазами. Смотри сердцем.

— Смотри сердцем, — откликнулась в голове у Дерке ее Мама. Море вздохнуло.

Дерке заметалась глазами по небосводу, уже слегка бледнеющему — над горизонтом востока зарождалось предчувствие скорого света. Её взгляд остановился на неприметной желтой звездочке в созвездии Окулы, у самого хвоста. Она смотрела в её дрожащий ореол, и понимала, что прямо сейчас…

Лодку уносило все дальше в океан. Арам смирился со скорой и неприятной смертью. Ураган сломал его весла, унес парус, бросил рыбака о скалы, приложил головой о выступ, но потом зачем-то позволил залезть обратно в лодку, не стал утягивать на дно. Теперь шторм улёгся, как и не было, морская поверхность стала гладкой, отражала звёздное небо, казалось, бросишься вниз — и не будет всплеска, улетишь. Голова звенела болью, перед глазами проходили странные видения — Арам видел города в глубине, огромных чудовищ, плывущих в небе и прекрасную девочку с красными волосами. Когда девочка приподнялась над водой, Арам увидел, что она наполовину рыба.

«Богиня!» — понял он.

Смотреть на чудесную девочку было приятно, Арам улыбнулся растрескавшимися губами, откинулся на груду старых рыболовных сетей на дне лодки. Тима не дождётся его с уловом. Поплачет, наверное. Утешится быстро — женаты они были недавно и особенного счастья пока друг в друге не находили. Арам смотрел на девочку, а та — на него.

— Дерке… Деркето… — понял Арам. Девочка в море-небе улыбнулась и исчезла. На звезды нашла туча, поверхность моря вскипела нежданым ливнем. Арам лежал на дне лодки, пил воду из неба, и снова наполнялся жизнью. Она его ждала еще длинная.

Дерке была поражена. Она видела их, видела и чувствовала то же, что они — похожие на Миима, но сухопутные, вдыхающие воздух. Мужчины сидели у бивачных костров, женщины склонялись над колыбелями, дети смеялись, умирали от лихорадки, пели, рисовали на песке. Десятки жизней промелькнули перед нею быстрыми образами, воспоминания о том, что было не с нею.

— Миима умели читать звезды, — грустно сказал Парящий, все еще сидевший на её руке. — Они видели жизнь в бесконечности, они вбирали её в себя, учились любить её — непохожую, разную, любую. Понимая иные миры, они умножали свою силу. Мы, Раави, смотрели для них в прошлое и будущее. Дыхание их Цариц ветром проходило по планете и стаи Парящих взмывали над своими городами, радуясь и кувыркаясь в теплых потоках, и деревья качали листьями и роняли в воду сладкие плоды. Дети Миима ловили их и смеялись… — он замолчал, сглотнул, пощелкал клювом.

— Это было давно, царевна, — сказал он. — Теперь это не имеет никакого значения.

— Кто ты? — спросила Дерке. Парящий смотрел на неё, склонив голову.

— Риик-Ра, — сказал он наконец. — Мы больше не увидимся. С тех пор, как мир изменился, Раави не переживают зиму. Мы вьем тугие гнезда из морских трав. В немыслимой тесноте наших скал мы укутываем в них яйца. С первыми холодами мы запечатываем гнезда своими телами и умираем. Весной новое поколение разбивает скорлупу и вылезает в мир, раздвигая наши гладкие кости и растрепанные перья. Они смотрят в прошлое — великий дар нашей расы — и видят, как мы их любили и тосковали по ним. Мы перед смертью смотрим в будущее — и видим, как они будут любить нас и тосковать по нам. Так мы выживаем, из года в год пролетая по тонкой струне любви над морем скорби и смерти.

— Прощай, Риик-Ра, — сказала Дерке, поднимая руку. Легкое тело Парящего взмыло с её ладони в небо, наполняющееся пурпурным рассветом.

— Прощай, Дерке, — сказала Мама, и в её голосе девочке послышался отзвук другого — её отца. Эхо эха, отражение отражения.

Солнце взошло. Миима запели в воде, Раави вторили им из воздуха. Тело матери Дерке вскипело на свету, стало пеной, разошлось по поверхности океана.

— Так проходит Атарге, Царица Морская, а с нею Даарис, — провозгласил Оанес. — Пусть всегда их души звучат в течениях океана.

В году было шесть сезонов, они считались от зимы, когда поверхность океана застывала коркой льда, а обитатели солнечного слоя воды уходили в глубину или умирали. Дерке ежилась, представляя себе застывшую ледяную пустыню размером с планету, с заметенными снегом Столпами, усиженными трупами Парящих.

Вода становилась холоднее с каждым днем, и Мнима торопились убрать урожай тугих маслянистых гурдов и круглых рыблок до того, как холод придаст им горечь.

Дети играли в высоких залах Скалы. Снаружи, за пределами обжитой воды, было опасно, стерегли хищники. Охранителей не хватало, а окулы и олфины, чувствуя приближение холодных сезонов, торопились нагулять жир, нападали агрессивно и смело. Были раненые, их лечили в пещере лазарета. Дерке, её сестры и братья помогали, учились работать с ранами, меняли повязки.

Дети помнили многое, что было до них, но не всё. К воспоминаниям матери и отца они могли обратиться легко, но чем дальше в память предков они пытались заглянуть, тем путанее были картинки, образы и слова. Но однажды, держа сосуд с бинтами для лекаря, который обрабатывал раны от окульих зубов охранительнице с волосами темно-красными, как у неё самой, Дерке вспомнила совершенно точно, что когда-то все было не так. Огромные генераторы вырабатывали энергию, свет заливал улицы городов, в красивых зданиях было тепло, фильтры очищали воду, а та, кого Дерке вспоминала, смотрела в гладкую светящуюся поверхность, улыбалась и разговаривала с кем-то, кто был далеко, на другой стороне планеты.

Это было давно. Теперь, как сказал тот обречённый Парящий, это не имело никакого значения. Раненая окулой воительница мелко тряслась от озноба, согреть её было невозможно и через три дня она умерла. Зубы окулы выделяли паралитический яд, справиться с которым могли не все.

Дерке и её братья и сестры спали вместе, в одной пещере. Дети согревались друг у друга на груди, их длинные волосы переплетались в слабом течении пещеры. Засыпая, они пели. Иногда взрослые приплывали послушать, и глаза их краснели от сильных чувств. Когда среди них был Оанес, сонной Дерке казалось, что он смотрел только на неё.

— Звезда, про которую ты спрашивала — это жёлтое солнце, свет от которого летит к нам чуть больше нашего года, — сказал Оанес, выныривая из связки огромных книг. — На третьем из его миров есть жизнь. Была еще на четвёртом, но больше нет.

— Почему? — спросила Дерке.

— Потому что миры меняются, — Оанес повёл рукой, очевидно имея в виду планету вокруг. — Иногда необратимо. И несовместимо с продолжением жизни.

— Расскажи мне, — попросила Дерке, устраиваясь поудобнее. Она росла быстро, стулка была ей уже почти по размеру.

— О том мире?

— О том. И об этом. Раньше. Ты помнишь?

Оанес кивнул.

— Тот мир очень быстрый. Планета кружит вокруг своей звезды в сотни раз быстрее нашей. Многие её обитатели устроены почти как мы, но с одним странным отличием — их клетки стареют, тела дряхлеют и скоро, совсем скоро, все они умирают. Смерть для всего живого в том мире — не случайность, а необходимость, встроенная в их тела, в саму структуру их плоти.

— Как у меня, — сказала Дерке. Оанес всплеснул руками, ударил хвостом, книги разлетелись по всей пещере. Дерке знала, что сейчас он будет горячо спорить, поэтому бросилась к нему и приложила руку к его губам.

— Не надо, — сказала она. — Ты же понимаешь, что это буду я. Так она меня подумала.

Оанес смотрел на неё в упор. Его глаза быстро наливались красным. Дерке пожалела о своем порыве.

— Расскажи мне о нашем мире, — попросила она, убирая руку. — Каким он был.

— У нас был свет, — медленно сказал Оанес. — Мы управляли стихиями. У нас были машины, знания, сила. Города были разбросаны по всей планете — как правило, неглубоко и близко к суше. Мы живем в руинах окраины одного из великих, Ремисэ. Это было дно тёплого голубого моря, лежавшего в полукольце самого большого из островов Парящих. Воздух и вода были сладкими, потому что остров был покрыт деревьями и их листья струились кислородом, насыщали им планету. Сейчас цикл, конечно, нарушен, кислорода едва достаточно для дыхания, мы выживаем, но…

Оанес говорил, и перед глазами Дерке вставали стройные башни, верхушки которых поднимались над искрящейся поверхностью, счастливые Миима с лентами в волосах, живущие в тепле и безопасности, занятые искусством, изобретениями, обустройством мира, в котором будущее их народа было светлым и прекрасным.

Оанес отнес её, уснувшую, в детскую пещеру, где уже спали, тихо напевая во сне, остальные, и долго смотрел на прижавшихся друг к другу Детей. Повернувшись, заметил еще двоих Везиров, тоже наблюдавших за ними от стены.

— Они так прекрасны, — сказала беловолосая Атарге. — Жаль, что они растут так быстро.

— Я думаю, следующей Царицей станет Дерке, — заметил Рамес. — Такая красивая девочка, давно такие не рождались. Жаль… Оанес, нас ждет важное обсуждение — как мы будем распределять урожай рыблок, если хранилища неполны и до весны их явно не хватит…

Год спустя Дерке стояла над бездной. Трое из её сестер и братьев стояли рядом, глядя вниз, в темноту. Чуть позади держались опытные ныряльщики, вполголоса переговариваясь и посмеиваясь над новичками.

— Держаться всем вместе, — говорила Атарге, Третья из Семи. До того, как стать Везирой, она много лет водила в Бездну отряды ныряльщиков — они доставили в Скалу множество книг, оружия и артефактов. Сегодня она снова вела группу — новички, едва перешагнувшие порог взросления, хотели попробовать свои силы.

— Ты уверена? — опять спросил Немис, любимый брат Дерке. — Зачем тебе? У тебя же в лазарете все так хорошо получается.

Дерке упрямо передернула плечами. Как она могла объяснить ему, что, когда чувствуешь, что времени остаётся так мало — до церемонии Воцарения оставалось лишь полгода — то попробовать себя хочется во всем, схватить как можно больше жизни, разной, разной…

Они спускались вниз очень долго, давление нарастало, дышать становилось тяжело. Даже опытные ныряльщики перестали переговариваться — берегли силы.

Ремисэ предстал перед ними мутной громадой во тьме. Лучи света, который они принесли с собой, скользили по темным поверхностям, как крохотный люминесцентный планктон по шкуре Крита — морского гиганта. Ныряльщики разделились на команды и с разных сторон заплыли в большое здание, отмеченное на карте Атарге. Разведка полагала, что здание было библиотекой или лазаретом.

— Свет, — сказала Дерке, быстро сжимая диск. Немис и Атарге плыли впереди неё, еще двое — позади. В белом облаке света Дерке видела прекрасные мозаики потолка — счастливые люди танцевали, читали, управляли машинами, мчались сквозь воду на запряженных олфинах. Лекари склонялись над больными, дети кружились в лучах солнца. У стены она увидела то, что осталось от одного из счастливых персонажей мозаик — зеленоватый узкий череп, кости, сосуд для бинтов, полоски из неизвестного материала, изогнутый трубчатый предмет из него же. Дерке подняла предмет, долго вертела его в руках, пытаясь вспомнить, что это и как им пользоваться. Трубка заканчивалась острым лезвием, на боках были выпуклости. Дерке вдруг осознала, что все вокруг уже заканчивают загружать книги и предметы в большие кожаные мешки. Она встрепенулась и начала наполнять свой. Путь наверх казался быстрее, и, несмотря на давление, все переговаривались возбужденно и облегчённо — опасное приключение заканчивалось благополучно.

Кровавые олфины атаковали их стаей, когда они были уже у самого края Бездны — еще чуть-чуть, и выплыли бы к Скале. Крупный самец схватил Немиса за плечо мощными челюстями, потащил за собой. Немис успел выхватить копье свободной рукой, вонзил в твёрдый бок. Олфин закричал, мотнул головой, почти без усилия вырвал его руку из сустава и тут же проглотил.

Как во сне Дерке увидела, как кровь ударила в воду, окутала оседающего без памяти Немиса мутным облаком. Вода сжималась и разжималась вокруг — те, у кого было оружие, стреляли. Закричала Атарге, взвизгнул один из воинов. Дерке бросилась к Немису, схватила его поперек туловища, потянула его к Скале, уже понимая, что не успеет — кровь била из разорванного плеча слишком сильно. Олфин развернулся, поплыл прямо на них. Дерке плечом ощутила горячие волны — Атарге трижды выстрелила прямо в раскрытую пасть. Голова олфина взорвалась кровавой кашей. Крови вокруг было много, слишком много, наверняка на эту кровь уже спешили окулы — они её чуяли издалека.

Немис застонал, и Дерке, в отчаянии, внезапно вспомнила назначение гнутой трубки из своего мешка. Через несколько секунд она уже орудовала ею, заваривая и прижигая обрывки сосудов в плече Немиса. Один из ныряльщиков потерял большой кусок мышцы из хвоста — она остановила кровь и ему. Они едва успели уплыть из кровавого облака, когда появились первые окулы.

Все добрались до Скалы живыми. Дерке била крупная дрожь. В лазарете им тут же дали успокаивающей травы, Дерке послушно жевала, обнимая Грие, свою сестру. Но по-настоящему она успокоилась только когда увидела Оанеса. Он на миг сжал её плечо, проплывая в глубину лазарета. Она закрыла глаза и погладила сестру по мягким синим волосам.

Дерке и Атарге сидели на стулках в лазарете, ожидая, когда Немис очнется.

— Он хотел быть воином, — мрачно сказала Дерке. — Он уже им был. Что с ним теперь будет?

Атарге пожала плечами.

— Есть много других занятий. И потом… — она помедлила. — Найдутся такие, кто скажут, что теперь он, как никто другой, должен предложить себя Царице в качестве Отца Детей на предстоящей церемонии.

Жить так сильно искалеченным ему будет трудно и неприятно, а всё, что требуется от Отца — это его часть клеточной информации. Чистая биология. Необязательно тратить на ритуал… полноценного члена общества.

— И ты так скажешь? — прищурилась Дерке. Атарге с тоской посмотрела на Немиса, погладила его волосы.

— Очень трудно править умирающим народом в обреченном мире при нехватке ресурсов, — сказала она. — Если ты станешь Везирой, то поймешь.

— Почему ты не стала Царицей? — спросила Дерке. Глаза Атарге стали серебряными от гнева, но Дерке очень хотелось знать.

— Наша биология причудлива, — наконец ответила Атарге. — Девочка может стать Царицей лишь однажды в жизни — во время самой первой Церемонии, когда она только-только достигает порога зрелости. Тогда же она выбирает самца и впитывает его информацию, поглощая его тело. Её клетки меняются. Она рождает Детей. Спеленутые в икринках, они созревают и оформляются. Эти два процесса — слияние и нерест — меняют саму природу её плоти. Она получает Силу — и может возводить стены, двигать воду, управлять огромными косяками рыбы — никто не знает пределов этой силы. Царица растет, её тело становится огромным, клетки меняются и, под воздействием Силы, начинают разрушаться. Перед смертью она поднимается на поверхность, где солнечный свет вступает в реакцию с… Впрочем, ты спросила не об этом, правда? Ты спросила обо мне…

Атарге оттолкнулась от стулки и поплыла к выходу. От двери она обернулась, в облаке белых волос.

— Я бы давно уже стала Царицей, — сказала она. — В любой год из последних ста. Мужчины живут с этим выбором всю жизнь — они могут стать Отцами в любом возрасте. Но женская природа нашего вида требует, чтобы эту жертву принес еще по сути ребенок, девочка. Я оказалась не готова. Если подумать, то это чудо, что каждый раз находится одна, которая готова.

Атарге исчезла за дверью, а Дерке долго сидела в тишине, вцепившись в края стулки. Подняв глаза, она обожглась о взгляд Немиса.

— Я все слышал, — сказал он. Они оба помолчали.

— Иди сюда, царица, — сказал Немис.

Дерке лежала на его забинтованной груди, он гладил её по волосам, а она смотрела в стену остановившимися красными глазами.

Дерке снова была на поверхности и искала глазами свою любимую звездочку. Два светящихся пятнышка отвлекли её — к ней спускался Парящий, совершенно такой же, как прежний.

— Риик-Ра? — спросила она удивленно, протягивая руку.

— Саат-Ра, — ответил Парящий, опускаясь на её запястье. — Я вышел из костей того, кто вышел из его костей. Я знаю о вашей встрече.

Парящий пронзительно вскрикнул, пощелкал клювом.

— Знаешь ли ты о том, какой была наша планета, царевна? Знаешь ли ты о цикле, дающем жизнь — в воде и в воздухе?

— Я знаю о Сдвиге, — сказала Дерке. — Я знаю, как ушла суша и провалилось океанское дно…

— Планета умирает, — перебил её Парящий. — Мы все поглощаем кислород, вы — из воды, мы — из воздуха. Водоросли выдыхают его, но недостаточно. Цикл не воспроизводится. Еще девяносто-сто лет, и мы начнем задыхаться, и однажды весной птенцы не разобьют свою скорлупу. В море все будет дольше, но день придет, и ваши Дети не выйдут из икринок…

Парящий молчал долго. Дерке слышала, что вокруг начинают поговаривать о возвращении. Воины оглядывали волны с нарастающим беспокойством.

— Мы живем лишь год, Дерке, — наконец сказал Саат-Ра. — Мы умираем каждую зиму, потому что море замерзает, мы не можем охотиться, нам нечего есть. Но в сердце каждой из наших Скал мы храним самое дорогое сокровище нашей планеты. Это капсулы с семенами и спорами всех деревьев и трав, которые росли на суше и яйца насекомых, опылявших их. Их хватило бы на зиму любому из наших поколений. Им было бы необязательно умирать в морозных муках. Но поколение за поколением умирает, не прикасаясь к семенам. Знаешь, их достаточно, чтобы вновь завести кислородный цикл. Чтобы спасти планету. Для ваших и наших детей. Но им нужно где-то расти.

— Зачем ты мне об этом говоришь, Саат-Ра? — медленно спросила Дерке.

Парящий не ответил, снялся с её руки, исчез в темном небе.

Желтая звездочка подмигнула ей, притянула её взгляд. Там сухопутные люди строили города, убивали друг друга сверкающим железом, молились друг за друга богам — добрым, строгим, равнодушным, множественным, единому, прижимали к груди орущих младенцев, поднимали на копья других орущих младенцев, плавали по океанам на деревянных кораблях, сжигали и мучили тех, кто не угодил их добрым богам, и любили, так любили друг друга…

Дерке стояла в центре огромной мраморной чаши — Царской Площади. Она уже сказала ритуальные слова и голос её не дрожал. Она была Царицей Морскою. Трое Везиров, среди которых не было Оанеса — почему-то её это больно удивило — увенчали её древней короной. Ей отчаянно хотелось, чтобы все неизбежное уже состоялось и прошло.

Все Мнима ждали у краев чаши — тысячи глаз смотрели на Дерке. Многие глаза были красными — её любили, её жалели. Дерке ждала Немиса, всё было уже решено. Ему помогут выплыть в центр площади. Он заучил свои ритуальные слова.

Ряды у края чаши дрогнули, Дерке узнала синие волосы Немиса. Она с болью смотрела, как он, прежде такой ловкий, боком выдвигается из толпы, пытается поймать равновесие, кружится на месте. Сестра, Грие, ловит его за здоровое плечо, выправляет, пытается подтолкнуть. Наблюдая за ними, Дерке не заметила, как кто-то другой появился на площади. Что что-то случилось, она почувствовала по реакции толпы — это было потрясенное, тяжелое, абсолютное молчание.

Перед нею на мраморе ждал Оанес — невозможно прекрасный, с черными волосами, собранными в тяжелые косы, с загадочной улыбкой на гордых губах.

— Ты? — выдохнула Дерке, ошеломленная.

— Перед Пдрицей простираюсь я, — начал Оанес ритуальную речь, но смотрел на Дерке, как будто говорил что-то совсем иное, только для неё одной. — Возьми мою плоть и умножь её, возьми мое будущее и сделай его будущим моего народа…

Вокруг неё Плывущие переговаривались, от удивления забывая понизить голос, шелест и восклицания расходились вдаль, далеко за площадь, дальше, чем она могла видеть. Никогда еще на народной памяти Великий Везир не отрекался от правления, не оставлял руководство, не отказывался от бессмертия ради почетной, но чисто биологической функции продления рода. Люди не верили своим ушам и глазам.

Оанес поднялся и поплыл к Дерке.

— Возьми меня, — сказал он.

— Почему? — спросила она. — Почему ты? Почему сейчас?

— Потому что это ты, — сказал он просто и взял её руку. — Ты — великая Царица, которая изменит мир. И ты — девочка, которой нравится, как я пою. Знаешь, я живу уже целую вечность, и никому никогда еще не нравилось, как я пою.

Дерке задрожала, чувствуя, как краснеют её глаза. Оанес смотрел прямо, не отрывая взгляда.

— Возьми меня, Царица, — повторил он настойчиво. — Возьми меня с моими знаниями, с информацией и силой в моих клетках, с моей любовью к тебе. Никого и никогда я так не любил, как тебя. Возьми меня — для будущего нашего народа. И для меня. И… — он прошептал ей в самое ухо — для себя.

Дерке дрожала все сильнее, она боялась, что это было уже заметно всем. Она помнила слова ритуала — «я беру… я принимаю… я сливаюсь… да будет…» и так еще долго. Она молча вцепилась в плечи Оанеса, он махнул толпе рукой, рассмеялся в тишину и повлек Дерке к ритуальной капсуле Скалы.

— Всем спасибо за прекрасные годы, — крикнул он. — Жить среди вас и править вами было неописуемым удовольствием!

В ритуальной капсуле не было времени, не было пространства, не было ничего, кроме них двоих. Древние механизмы в их крови запустились, изменяя клетки, создавая одно из двух, перекачивая информацию, переписывая структуру материи.

Дерке пила кровь Оанеса, принимала его семя, сливалась с его плотью. Энергия обволакивала их.

Как малёк в икринке, в древней каменной сфере рождалось новое существо — недолговечное, но очень могущественное.

Перед их глазами проходили миллионы жизней изо всех уголков Вселенной — проходили в борьбе, в наслаждении, в голоде познания, в радости открытий, в любви и страдании. Носители мужского и женского начал сливались в бесконечных огненных поцелуях, сплетали щупальца, терлись перьями, прорастали друг в друга, погибали, дав жизнь, жили вечно, жили недолго, рожали в муках, нерестились в оргазмах, кормили крохотных существ своими телами, телами своих жертв, молоком, кровью, плодами своих планет. Солнца всходили и заходили над мирами — красноватые, желтые, пурпурные и ослепительно-белые двойные. Дерке и Оанес смеялись и были везде, и всем, и всегда. Они были в начале вселенной — той самой безумной плотности и температуры точкой, в которой не было времени. И они были в конце — ею же.

— Деркето, — сказала та, что была Дерке, приходя в себя. — Мы — Деркето.

Оанес, физическая оболочка которого уже растворилась в ней, перестала существовать, счастливо рассмеялся в её голове.

— Давай изменять мир, — сказал он. — Начнем с Детей.

Они думали Детей. Они представляли себе образ, качество, взаимоотношение с миром, мелодию, оттенок любви — и он облекался в плоть, закручивался спиралью генетического кода, прорастал в Деркето. Она нежно отделяла его, окутывала оболочками икринки — вот желток, чтобы питать и строить растущее тело, вот пласт воспоминаний, который прорастет синапсами в мозгу, вот кожистая оболочка, которую дочь или сын разорвут, когда будут готовы. Всё, что Дерке видела и чувствовала, помнила об этом мире и о том, лежащем за ледяной пустотой космоса, всё, что Оанес знал и любил за свою долгую и разную жизнь — все это нашло свое место в Детях, всё стало ими.

Семьдесят пять голосов, душ, лиц, песен, судеб. Дети ждали своего часа, безопасно укрытые в икринках в Детской пещере Скалы.

— У нас еще целый год жизни, — сказал Оанес. — Она была бы приятной. Мы можем сделать много хороших дел для нашего народа. Мы дождемся Детей и расскажем им о своей любви…

— Или мы не станем тратить Силу на мелочи и умрем сегодня, — эхом отозвалась Дерке. — И пусть о нашей любви им расскажут другие. И мир, в который они родятся.

Деркето стояла над бездной. В бездне лежал город Ремисэ, темный и мертвый, полуразрушенный, покрытый донными отложениями. Плоские чудовища гнездились там, где должны были играть её дети. Рыбы с челюстями, способными раскрыться всемеро, ждали добычу среди книг, собранных её предками. Деркето раскинула руки и сосредоточилась.

— Мы сможем, — сказал в ней Оанес. — Почувствуй структуру донной коры. Под ней бушуют силы — используй их. Начинай, нам нужно успеть до рассвета, а он всегда ближе, чем кажется.

Деркето замерла в обманчивой неподвижности, и её волею и силой далеко внизу с подводных гор покатились камни, трещины разрезали океанское дно, течения магмы начали поворачивать вспять. Она толкнула, потянула на себя — и мир задрожал и подчинился.

Ремисэ вставал из бездны в черном облаке донной мути. Деркето остановилась, когда усилие стало невыносимым, а город лежал у её ног. Мнима проплывут по его улицам, отмоют и восстановят здания, найдут и прочитают книги, вспомнят, как пользоваться машинами и инструментами. Нужна была энергия, чтобы начать цивилизацию заново — Деркето отыскала глазами огромные генераторы, проверила их. Один был разрушен полностью, второй требовал сложной починки — это будет позже, а в третьем нужно было возобновить, заново завести реакцию. По сравнению с усилием по подъему города это было мелочью. Реакция пошла, генератор ожил, тут и там огни города засветились сквозь слои ила. Нужна была безопасность — Деркето нашла и активировала силовой щит. Когда его отрегулируют и настроят, он укроет город от хищников.

Она обернулась. Плывущие стояли за нею и смотрели на великий город. Её братья и сестры, её друзья, друзья и братья её предков, те, кто встретит и научит её детей.

Деркето улыбнулась.

— Немис, — позвала она.

Он выплыл из толпы, неловкий и изломанный. Деркето протянула к нему огромную руку. Когда он поднялся на ладонь, она приложила палец к его груди. Немис закричал. Она держала его крепко, он кричал и бился, а когда она разжала сияющие пальцы, у него снова было две руки. Он держался за плечо, глаза закатывались, грудь трепетала часто-часто.

— Благодарю Царицу, — простонал он. — Спасибо, Дерке…

— Ему нужен отдых в лазарете, — сказала она. — Кто еще?

Жизнь текла с её пальцев. Она возвращала руки, хвосты, плавники, потерянные много лет назад, она восстанавливала нарушенный кровоток, заставляла расти выбитые зубы и вытекшие глаза.

Им понадобится много сил, чтобы восстановить мир. Дверь в будущее распахнётся широко.

— Прощайте, — сказала она и помчалась вверх, к поверхности, взбивая воду мощным хвостом, разрезая её огромным гибким телом.

Немис был первым, кто запел ей вслед. Тысячи Плывущих подхватили песню, мелодия догоняла Деркето, как теплый восходящий поток. Она улыбнулась, узнав одну из песен Оанеса.

Она стояла в воде, закрыв глаза, между океаном и звездным небом, где в созвездии Окулы мерцало желтым светом её любимое дальнее солнце. Она была Силой. Она чувствовала в океане силу всех, кто был до неё. Ей казалось, она слышит маму.

Деркето распахнула глаза, вобрала в себя всю вселенную и ударила своей волею по планете под нею. Из океана вставала огромная суша, забирая в полукольцо великий город на дне. Сила, с которой она тянула дно вверх, была несопоставима с её телом — каким бы оно ни было гигантским. Кровь полилась изо рта и глаз, она закричала — но суша была все выше, все ближе к поверхности. На кровь тут же примчались окулы, закружили вокруг Деркето в смертельном танце, стягивая и сжимая круги. Но её тело было слишком огромным, неуязвимым для внешних опасностей — единственным существом, способным себя повредить, была она сама.

Она остановилась, дрожа. Ей нужно было подняться выше, над поверхностью. Она больше не могла ничего сделать из воды. Она посмотрела на небо. Звезды появлялись и исчезали — в небе скользили миллионы темных теней.

Летели Парящие — все Раави этого мира. Они летели парами, и в клювах каждая пара держала концы лент. Каждый год, оплакав родителей, птенцы вплетали их перья в семейную ленту — чтобы почти год спустя, в преддверии собственной смерти, узлами записать на ней несколько слов, обращенных к будущим детям.

Парящие продевали свои ленты под её руками, плавниками, шеей. Все больше их взлетало, поднимая Деркето от воды, и новые сотни Парящих подхватывали усилие. Они ныряли в воду, окулы хватали и рвали их легкие тела. Воздух наполнился скорбными криками, но Раави не останавливались, и вот они уже поднимали Деркето в воздух.

Её кровь лилась дождём, сначала в океан, а потом, когда над поверхностью показались первые уступы — в тину и ил, на бьющихся, погибающих рыб и червей, на водоросли, на окул, не успевших уплыть от стремительно поднимающейся суши. Все это станет богатой почвой, в которой начнется новая жизнь. Её дочери поднимут новые острова, Парящие посадят там новые семена, планета начнет дышать, как раньше.

Деркето кричала в невыносимом усилии, как кричали в родах сотни женщин в мире её любимого Желтого солнца. Она рождала новый мир, и это было очень больно.

Мир родился, над ним взошло солнце. Его лучи ударили по Деркето, она едва успела улыбнуться, как её плоть разлетелась по воздуху облаком розовой пены. Хлопья падали в океан, на новую землю, черную и осклизлую, неслись по воздуху с ветром, соединялись с облаками, несущими дождь. Раави кружили и пели о ней.

Так прошла Деркето, Царица Морская, а с нею Оанес. Пусть всегда их души звучат в струнах мира.

Звезды над Сестри Ливанте, небольшой рыболовецкой деревушкой, были огромными, крупными и теплыми. Ганс осмотрелся. Кажется, именно у этой скалы Анжела назначила ему свидание ровно в полночь. Впрочем, его итальянский был так плох, что она могла предложить ему купить двенадцать устриц и рукой показать, где именно их поймали. Он сам не знал, зачем пришел ночью к морю — нельзя сказать, чтобы девичьи прелести переполняли его интересом.

Ночь была теплой, южное море пахло тайнами. Ганс почувствовал себя очень живым и счастливым. Он набрал горсть камней, бросал их как можно дальше в темную воду, загадывая на плеск приятные мелочи — примут ли в печать новую пьесу, будет ли встреча с тем, кого так хотел видеть, в Риме… И вдруг замер, потрясенный. Случайно зацепившись взглядом за непримечательную белую звездочку между луной и горизонтом, он вдруг увидел и почувствовал там Её, красноволосую девочку, отдававшую бессмертие за любовь, летевшую с Детьми Воздуха младшую морскую Царевну.

Его колени ослабели, он сел на песок, неловко, боком, и разрыдался от боли и неимоверного, выстраданного счастья.

— Пеной морскою, — прошептал Ганс, глядя в небо полными слез покрасневшими глазами.

Когда он попытался снова отыскать чудесную звездочку, то не смог, она навсегда затерялась в бесчисленных россыпях Вселенной.

Пройдет много лет, и поручик Михаил Лермонтов, стоя у подножия горы в ожидании выстрела, вспомнит ту далекую звездную ночь, когда ему приснилась прекрасная девушка, плывущая вверх из глубины, разрезающая своим сильным русалочьим телом тугую темную воду.

В видении не было слов, слова он подобрал потом, все его существование было бесконечным подбором слов и их расстановкой в том единственном, богом желанном порядке, который и был его сутью. В ту секунду, когда пуля вошла в его грудь, а над горой Машук с чистого неба раздался оглушительный удар грома и хлынул ливень, он понял, что этот же процесс бесконечного перебора слов, значений и сущностей в поисках единственно верного и самого прекрасного является и сутью самого Бога.

Тогда он рассмеялся, перестал держаться за эту пустую и глупую, разочаровавшую его реальность, зацепился сознанием за солнечный свет, с невозможной яркостью пронзающий его расширившиеся зрачки и полетел с ним дальше — к другим мирам, туда, где он видел Её.

Для наружнего же наблюдателя он истек кровью в течении трех минут и умер, не приходя в сознание.

И старалась она доплеснуть до луны серебристую пену волны.

4. Рак — Я ЧУВСТВУЮ

Сохранение, защита, целостность. Соединение мужчины и женщины. Родовое единство.

♂ Существо особенное

Майк Гелприн

Вышло так, что Ричард Ходжес влюбился. И не в ровню себе, как пристало старшим отпрыскам британских аристократов, а в зауряднейшую белошвейку по имени Эмили. В дочь неотёсанного конюха и необразованной цветочницы из бедняцких кварталов лондонского Сохо.

Влюбиться, однако, Ричарду показалось мало, так что в один прекрасный день он со своей Эмили взял да и обвенчался. Отца новобрачного, достопочтенного сэра Джона Ходжеса, от этой новости едва не хватил удар. А когда выяснилось, что всё-таки не хватил, сэр Джон поступил, как и подобает человеку благородному, ведущему свой род если не от самого короля Артура, то уж точно от одного из рыцарей Круглого стола.

На следующее же после свадьбы утро сэр Джон на радость младшим потомкам переписал завещание. Старший же потомок вместе со своей белошвейкой погрузился в запряжённый четвёркой наёмный фургон и с наказом впредь не возвращаться отбыл из отчего дома прочь. В дикую глушь и захолустье. Другими словами, в Корнуолл, где в приятном соседстве со старым кладбищем на краю болота пустовало принадлежащее роду Ходжесов поместье под названием Дубки. Ветхое, невзрачное, неухоженное, славы и дохода не приносящее.

Об этих событиях я, впрочем, узнал гораздо позже…

Ах да, позвольте представиться: Гарри Толстун, гном. Полагаете, у гномов таких имён не бывает? Вы абсолютно правы. Скажу по секрету: не только имён, но и самих гномов не бывает как таковых. Возможно, конечно, когда-то и были, да все вышли. А скорее всего, мы обычная несуразная выдумка из тех, на которые так горазды люди.

Да-да, я уже понял, что необходимо объяснить, откуда же тогда взялся я. Всё крайне обыденно: я особенный гном — садовый. И не какой-нибудь там современный фаянсовый болванчик из Китая, а ценное изделие из терракоты, изготовленное полтора века назад в Тюрингии, в мастерской рыжего шваба по имени Филип Грибель. Ручная, между прочим, работа. Так что мне уже, как вы наверняка догадались, полтораста лет, и ничего удивительного — люди уверяют, что гномы живут долго. А что до имени — так Гарри Толстуном меня назвала Дженни, дочь Ричарда и Эмили Ходжесов, белобрысая и голенастая егоза, которой меня подарили на шестой день рождения.

— Видишь ли, дорогая, — оправдывался перед женой Ричард, осадив у калитки недовольную жизнью старую клячу, впряжённую в скрипучую телегу с соломой, — детские игрушки нам пока не по карману. А этот, — Ричард разворошил солому и выудил из неё меня, — достался за бесценок — старый лорд Честер преставился, поместье пошло с молотка, и…

— Боже, какой урод, — глядя на меня, схватилась за щёки Эмили. — Дорогой, мне кажется, ты совершил большую ошибку. Он испугает нашу малышку.

— Это что, пугало? — подскочила к родителям лёгкая на помине и ничуть не испугавшаяся «малышка». — Ой, какое страшенное. Это мне, да? Мне? Ох! Какое чудесное, замечательное пугало!

Что ни говори, люди бывают до изумления глупы и противоречивы, причём вне всякой зависимости от возраста.

Ричард Ходжес откашлялся и торжественно заявил:

— Это гном. Он будет охранять сад.

— Но у нас же нет сада, — встряла Эмили, с тоской оглядев заросшее бурьяном пространство между рассохшимся крыльцом и покосившейся оградой. — У нас только пни от дубков.

Ричард смутился.

— Сад у нас, может, ещё будет, — промямлил он. — Мне вот-вот достанется место мастера на оловянных копях. Мы тогда поднакопим деньжат…

— А что он ещё умеет? — оборвала несбыточные родительские мечты Дженни.

— Да вроде бы больше ничего.

Если бы я мог говорить, то непременно сообщил бы Ричарду Ходжесу, какой он болван.

«Садовые гномы умеют приносить счастье, — уверял покупателей рыжий шваб Филип Грибель. — Такое у них, у гномов, хобби».

Я, правда, не знал, как буду приносить счастье, но Грибелю верил. А кому, спрашивается, верить, как не собственному создателю?

— С днём рождения, милая, — подвёл итог Ричард, водрузив меня на постамент в десяти шагах от прохудившейся калитки и приладив мне в руки терракотовую лопату. — Теперь этот гном твой. Как ты его назовёшь?

* * *

Тогда, без малого полтора века назад, я ещё не был столь мудр, осторожен и осмотрителен, как сейчас. Поэтому, едва хлопотавшая вокруг меня весь день Дженни, наконец, улеглась и в доме задули свечи, я слез с постамента и с энтузиазмом двинулся исследовать свои новые владения.

Вскоре энтузиазм заметно усох, потом завял, а затем и вовсе сошёл на нет. Ни пруда с кувшинками, ни гиацинтовых грядок, ни розовых кустов, как у покойного лорда Честера, на задворках не оказалось. Не оказалось там даже примитивной беседки, а об оранжерее, садовом дворике и конюшне в Дубках, похоже, и не слыхали. Там, где положено находиться нарядным клумбам, пырей воевал с чертополохом, вместо пруда красовалась крытая досками выгребная яма, а коновязь заменял щелястый сарай с той самой недовольной жизнью старой клячей, на которой я прибыл.

Это было ужасно. Это было отвратительно. Я угодил в неволю, в тюрьму. Будь садовые гномы способны перемещаться за пределы ограды, я бы немедленно из этих Дубков удрал. Пускай даже сгинул бы в соседнем болоте — всё лучше, чем приносить тут счастье. Да и как, спрашивается, его приносить в столь каторжных условиях?

Едва начало светать, я забрался на постамент и, опёршись на рукоять лопаты, принялся размышлять, не отвлекаясь ни на щебетание Дженни, ни на жалобы и сетования её родителей, людей явно непрактичных, не большого ума и к жизни не приспособленных.

«Садовые гномы — существа обстоятельные, — нахваливал покупателям товар рыжий шваб Филип Грибель. — Им свойственны хозяйственность, рассудительность и терпение».

В размышлениях, как и подобает существу обстоятельному, я провёл целую неделю. А когда она, наконец, истекла, со свойственной садовым гномам рассудительностью заключил, что придётся хорошо потрудиться. И не кому-нибудь, а именно мне, потому что остальные трудиться были явно не расположены. И не когда-нибудь, а исключительно по ночам. Глупо, скажете вы? Ещё как глупо. А всё оттого, что с солнечным светом гномы, тролли, орки и кто там ещё есть благодаря вашим же, человеческим, суевериям окаменевают. В моём, правда, случае — отерракочиваются.

Трудился я, не покладая лопаты, тридцать ночей подряд.

— Смотри, дорогой, — однажды обратила мужнее внимание на результаты моих трудов Эмили. — Бурьян, видать, градом побило. Что, если ты вскопаешь землю? Мы тогда сможем купить семена и высадить овощи.

Копать землю Ричард Ходжес, как и подобает отпрыску древнего аристократического рода, не умел и не собирался.

— Дорогая, мне вот-вот достанется место мастера в копях, — привычно обнадёжил он жену, — и тогда у нас не будет нужды ничего высаживать.

— Боюсь, что это «вот-вот» несколько затянулось, — заметила Эмили.

— Ничего. Зато мы любим друг друга.

Они продолжали любить друг друга и когда околела недовольная жизнью старая кляча, и когда ветром снесло сарай, и когда обвалился восточный флигель. И даже когда у дома окончательно прохудилась черепичная крыша и отпала нужда таскать вёдра из колодца, потому что питьевую воду дождь стал доставлять прямо на стол. Скромные средства, поступающие из столицы от сэра Джона, с каждым годом становились всё более скромными, а место мастера в копях — всё более вакантным.

Раз за разом я погружался в раздумья, и они не приводили ни к чему. До тех пор пока я не понял, что на этих людей надежды нет. Я не мог принести им счастье, потому что они были счастливы и так. Тогда я бросил ночные труды, надёжно установил себя на постаменте и со свойственным садовым гномам терпением стал ждать, когда повзрослеет Дженни.

* * *

— Дорогой, Дженни стала совсем взрослая, — сказала однажды мужу Эмили. — Нам надо задуматься над тем, как найти ей хорошую пару.

— Безусловно, — согласился Ричард. — Это очень важно. Но когда мне достанется место мастера, дело решится само собой — у Дженни от женихов отбоя не будет.

Само собой дело, разумеется, не решилось. Но с некоторых пор в поместье зачастил остролицый, тощий и похожий на удивлённого бурундука молодой человек по имени Уильям.

— Я не люблю его, — заявила родителям ладная белокурая красавица Дженни. — Не люблю. Он скучный, противный, я никогда за него не выйду.

— Уильяма ждёт прекрасное будущее, — принялся увещевать дочь Ричард. — Его отец человек состоятельный и владеет рыбным промыслом в Сент-Ивсе. Уильям единственный наследник, он мог бы составить тебе отличную партию.

— Нет!

Уильяма сменил щуплый растрёпанный Стивен. Затем появился благообразный, с прилизанными бакенбардами Роберт, вслед за ним — краснолицый здоровяк Чарльз. Дженни отказала им всем.

— Она останется старой девой, — обречённо сказал Ричард. — Ей никто не подходит.

Она не осталась старой девой. Знаете почему? И вправду, откуда вам знать. Разумеется, это случилось благодаря мне.

— Гарри облез, дорогой, — сказала однажды Эмили. — С него сошла краска: неудивительно, если стоять день-деньской под дождём. Давай ты его подкрасишь.

С малярной кистью Ричард обращался так же умело, как с лопатой.

— Лучше мы его выбросим, — предложил он. — Гарри отстоял тут своё. Охранять сад ему нужды нет, потому что у нас нет сада. А больше он ни на что не пригоден. Решено: избавимся от него.

— Ни за что, — решительно заявила Дженни. — Гарри Толстун — мой подарок. Он остаётся у нас. А маляра я найду.

Неделю спустя у нас появился Монтегю, долговязый, длинноволосый и скуластый.

— Это что, маляр? — подозрительно осведомился Ричард. — У него не рабочие руки.

— Монти не вполне маляр. Он художник, — объяснила Дженни.

— Не слишком достойное занятие для мужчины, — неодобрительно заметил Ричард. — То ли дело, например, горный мастер. Мне не нравится этот молодчик. Пускай заканчивает поскорее с Гарри и уходит.

Монтегю закончил со мной тем же вечером, и я вновь засиял радужными красками. Тогда Монтегю поклонился и ушёл. Но той же ночью вернулся.

— Мне кажется, на нас кто-то смотрит, милый, — прошептала из зарослей бурьяна Дженни.

— Не иначе, это твой гном, — хохотнул Монтегю. — Пускай смотрит. Ему можно — ведь нашей любовью мы, по сути, обязаны ему.

Тогда я преодолел свойственную садовым гномам деликатность и стал смотреть. Клянусь, было на что. Я смотрел на это всю ночь и гордился тем, что впервые принёс людям счастье. А приносить его, если вы вдруг подзабыли — моё хобби.

* * *

Недолгим оно оказалось, счастье Монтегю и Дженни. Месяца не прошло после помолвки, а по просёлочной дороге, что стелилась по краю болота и огибала старое кладбище, уже мчался конный.

— Война! — крикнул он на скаку. — Война с Германией!

С этой войны Монтегю не вернулся. От него остался набор красок, кисть и пол акра расчищенной от бурьяна земли, которую он так и не успел вскопать. Но ещё от него у Дженни остался Роджер.

На шестой день рождения Роджер получил от Дженни подарок. Меня.

— Гарри Толстун теперь твой гном, малыш, — сказала Дженни. — Береги его: ведь в том, что ты появился на свет, немало его заслуги.

— А что он умеет делать? — нахмурился Роджер.

— Он умеет охранять сад. Правда, у нас его нет. Вместо сада у нас пни от дубков.

— У нас будет сад, — твёрдо заявил крепкий, смуглый и круглолицый Роджер.

Двенадцати лет от роду он впервые взял в руки лопату с киркой. За ними — молоток и гвозди. Потом кисть. К тринадцати он выкорчевал пни и сменил у дома крыльцо, к четырнадцати — законопатил стены и перестелил крышу. Пятнадцатый день рождения Роджер встречал в садовой беседке. Она была, конечно, не чета той, в которой считал мух старый лорд Честер, но, как по мне — лучше этой беседки на свете не было и быть не могло. От выкрашенного в светлый беж дома к ней вела тропинка, по правую руку от которой цвели тюльпаны, а по левую набирали силу яблоневые саженцы.

Я теперь слезал с постамента и спешил на задворки охранять сад каждую ночь. И хотя охранять его было особо не от кого, я чувствовал себя важной персоной при деле. И знаете — мне, пожалуй, такая слабость была вполне простительна — ведь я гном не какой-нибудь там придуманный, а самый настоящий — садовый.

Когда Роджеру сравнялось семнадцать, в Лондоне приказал долго жить старый лорд Джон. Как и подобает человеку немыслимо благородных корней, за последние годы он с десяток раз переписал завещание.

И нам кое-что досталось. Не бог весть, конечно, но по меркам корнуолльского захолустья сумма весьма значительная.

— На эти деньги мальчик сможет поехать в Лондон учиться, — рассуждал Ричард. — На законника или, может быть, на врача. И то, и другое — уважаемые, благородные занятия. У мальчика золотые руки? Согласен. Но не пристало потомку нашего рода трудиться каким-нибудь плотником или маляром.

— Прекрасная мысль, дорогой, — одобряла осознавшая себя на старости лет аристократкой Эмили. — Мальчик займёт подобающее нашей семье положение в обществе.

Что ни говори, люди, в отличие от нас, гномов — редкостные снобы.

В Лондон Роджер не поехал. Он вообще никуда не поехал, а к восемнадцати пошёл в шахту забойщиком. Через два года директор оловодобывающей компании произвёл его в мастера.

— Так и должно было случиться, — гордо заявлял кардинально поменявший взгляды на будущее внука Ричард. — Я всегда говорил, что кому-нибудь из нашего рода вот-вот достанется место горного мастера. Теперь мы можем вплотную заняться домом.

Ричард и в самом деле занялся домом вплотную, беспощадно терзая советами и распоряжениями дюжину нанятых Роджером каменщиков, плотников, стекольщиков, кровельщиков и маляров. Вопреки усердию главы семейства, за два года Дубки преобразились. Место деревянного ветерана занял двухэтажный каменный особняк. Кирпичная, в человеческий рост, ограда сменила покосившуюся дощатую. Водопровод с канализацией вытеснили колодец и выгребную яму. Бесследно сгинул щелястый сарай, а на его месте возник металлический гараж, приютивший жуткое страшилище, кашляющее, фыркающее и смердящее парами бензина. Но главное — на задворках расцвёл сад. Настоящий — с яблонями, цветочными клумбами и оранжереей.

— Ну что, Гарри, старина, — взвалил меня на плечо и потащил к новому месту обитания Роджер. — Теперь тебе есть что охранять, не правда ли? — Роджер водрузил меня на постамент рядом с беседкой и придирчиво осмотрел. — Приглядывай тут, чтобы птицы не склевали яблоки.

Я мог бы сказать, что приглядывать за птицами всего лишь одна из моих обязанностей, а хобби у меня совсем другое. Но я решил воздержаться от слов: и потому, что не умел издавать звуки, и оттого, что Роджер мне бы всё равно не поверил. И совершенно напрасно, поскольку не прошло и пары лет, как я принёс ему счастье.

Счастье Роджера звали Лиззи, её родители владели гончарной мастерской в Бодмине. В мастерской изготавливали и чинили настенные украшения, декоративную посуду и прочий малопригодный для человеческой жизни хлам. Туда-то меня Роджер в один прекрасный день и привёз.

— Это Гарри Толстун, гном, — сообщил он стройной, черноволосой и черноглазой девушке, вышедшей из мастерской нас встречать. — С Гарри случилась беда, взгляните: он повредил левую ногу.

— Мне кажется, — осторожно заметила девушка, — этот гном отслужил своё. Вы могли бы заказать у нас набор современных статуэток. Мы…

— Гарри не статуэтка, — прервал Роджер. — Дед подарил его моей маме. Мама передарила мне. Так случилось, что мои родители познакомились благодаря этому гному. Он, можно считать, существо особенное.

«Садовые гномы — существа особенные, — уламывал покупателей рыжий шваб Филип Грибель. — У них есть хобби — дарить людям счастье. В вопросах счастья они вообще знатоки. Иногда, — Грибель делал при этих словах многозначительную паузу, — у гномов даже открывается дар предвидения».

Не иначе как этот самый дар прорезался у меня, когда однажды ночью я гонял оккупировавших яблони ворон и, промахнувшись по самой наглой, саданул себе по ноге лопатой. Воистину мне было чем гордиться.

— Романтичная история, — улыбнулась Роджеру черноволосая девушка. — Разумеется, мы этого гнома починим. Надо полагать, вскоре он достанется вашим детям? Меня, кстати, зовут Элизабет, для друзей — Лиззи.

Через год Лиззи родила Роджеру Кристофера. В тот самый день, когда новорожденный появился на свет, Роджер купил долю в оловодобывающей компании и из мастера превратился в совладельца. Ещё через год Лиззи родила Сюзанну, а потом началась война. Новая война со старым врагом. С Германией.

— Гарри Толстун, — сказал, собираясь на войну, Роджер, — теперь ваш гном, дети. Берегите его: в том, что вы есть, немало его заслуги.

В отличие от Монтегю, Роджер Ходжес с войны вернулся. Его привезли на чёрной машине с высокой крышей, она затормозила у ограды, и рослый человек в зелёном с непокрытой головой зашагал от ворот к крыльцу.

Роджера положили под крест, он в трёх сотнях ярдов от дома и в полусотне от просёлка, бегущего вдоль старого кладбища на краю осушённого болота. По соседству под землю легли Ричард и Эмили Ходжес, ну а для меня мало что изменилось — ведь гномы живут долго.

Я по-прежнему стоял себе на постаменте посреди сада, воевал с воронами и следил, чтобы дети не вытоптали клумбы. И ещё ждал того дня, когда смогу принести им счастье, потому что моё хобби — приносить его в дом.

* * *

— Мама, мне кое-что не нравится, — обратился однажды к Лиззи двадцатидвухлетний Кристофер. — Не понимаю, почему мы живём в месте под названием Дубки. Тем более, что никаких дубков в округе нет.

— Бабушка Дженни говорила, что когда-то они здесь были, — неуверенно ответила Лиззи.

— И что же? — загорячился Кристофер. — Это, по-твоему, уважительная причина? Представь, какой-нибудь девушке придёт в голову спросить, откуда я. Мне ответить, что дубок из Дубков? Она же меня засмеёт.

— В самом деле? И как её зовут, эту «какую-нибудь»? — проявила смекалку Лиззи.

Смуглый, в отца, Кристофер покраснел.

— Маргарет. Мы с ней вместе учились в Кембридже, но потом Мегги поняла, что горное дело не для неё, и вернулась в Корнуолл. Она чудесная девушка, замечательная. Вот увидишь — я пригласил её к нам в гости на завтра.

В этот миг дар предвидения вновь посетил меня. Я вдруг понял, что ничего хорошего от визита этой Мегги ждать не приходится. Хотя бы потому, что я не имел к нему ни малейшего отношения.

Она оказалась длинноногой, грудастой и ослепительно рыжей. Она хохотала так, что с яблоневых ветвей в ужасе взлетали вороны. А ещё она мечтала о карьере киноактрисы и уверяла, что Рита Хейворд и Одри Хепбёрн в подмётки ей не годятся.

— Всё дело в деньгах, — жаловалась в садовой беседке Мегги смущённо кивающему Кристоферу. — Чтобы пробиться, нужны большие деньги, а где их, спрашивается, скромной провинциальной девушке взять?

— У нас есть средства, — пробормотал в ответ Кристофер, — мы с сестрой унаследовали от отца долю в горнодобывающей компании. Компания приносит стабильный доход, хотя делами сейчас и занимается наёмный управляющий. Но через год я закончу Кембридж и займусь ими сам.

Мегги закинула ногу на ногу, закурила тонкую дамскую сигарету и сказала небрежно:

— Ты потрясающий мямля, Крис. Ты ведь хочешь со мной переспать?

Кристофер зарделся.

— Я бы, в общем-то, — пролепетал он. — Ну как бы… Если ты не против…

— Я против. Но ты взрослый мальчик и знаешь, что для этого нужно. В общем, если ты надумаешь сделать мне предложение, я отвечу «да». Только поторопись: Корнуолл — изрядная глушь, но и здесь найдутся мужчины со средствами, знающие толк в красивых и талантливых девушках.

Она щелчком отправила сигаретный окурок в клумбу с тюльпанами, поднялась и решительно зашагала прочь. Ошеломлённый Кристофер долго смотрел ей вслед. Если бы я умел говорить, то наверняка прочитал бы ему отповедь, и не одну. Увы, я не был на это способен. Вместо меня отповеди читали Дженни, Лиззи и Сюзанна. Они не преуспели. Полгода спустя в переименованных в Маргариту Дубках появилась новая хозяйка.

Кинозвезды из неё не вышло, если только не считать звёздными два-три эпизода в массовке. Зато из неё вышла первоклассная транжира и стерва. Два долгих года Мегги усердно скупала наряды и украшения, затевала семейные склоки, закатывала истерики и путалась с проезжими коммивояжерами. На третий год моё хвалёное, свойственное садовым гномам терпение от этих непотребств иссякло. Однажды, когда Мегги возвращалась домой за полночь после свидания с очередным поклонником, я метнул ей вдогонку лопату и не промазал.

— Этот твой богомерзкий урод! — наутро кричала на Кристофера Мегги. — Я знаю: это он меня подстерёг. До чего же мы дожили — глиняная тварь охотится на собственную хозяйку!

Кристофер мог бы возразить, что Мегги мне не хозяйка. Но он был робким и любил её, а потому возразить не посмел.

— Дорогая, ну что такое ты говоришь, — привычно мямлил Кристофер. — Успокойся, пожалуйста. У Гарри Толстуна и в мыслях не было тебе навредить, тем более что у него и мыслей-то никаких нет и быть не может. Взгляни: вон он, Гарри, стоит, где всегда, охраняет сад. Видимо, с дерева попросту упала ветка. Небольшой ушиб, это совсем не страшно.

— Ушиб?! — негодовала Мегги. — Да у меня теперь на черепе останется шишка. Значит, так: или ты немедленно избавляешься от этого урода, или ноги моей здесь больше не будет.

От меня избавились. Я больше не мог приносить людям счастье, потому что стоял в пыльном углу на чердаке. В соседстве с оставшейся от издохшей клячи сбруей и грудой вышедших из моды и отправленных Мегги в отставку жакетов, блузок и платьев.

Я стоял и стоял в углу, день за днём, месяц за месяцем, год за годом, лишь изредка слезая с постамента, чтобы размять терракотовые ноги и поглазеть в чердачное окно. Оно было круглым, изнутри затянутым паутиной, а снаружи замаранным следами вороньей жизнедеятельности. Мне было немного стыдно, так, будто я подглядывал в замочную скважину. И, тем не менее, я в это окно глазел. И потому, что прикипел душой к поместью Маргарита и его обитателям, и потому, что всё ещё надеялся когда-нибудь принести им счастье, хотя и не шибко верил, что мне это удастся.

Я видел, как несли на кладбище старую Дженни. Видел, как запойно пьёт Кристофер, заметно сдавший и опустившийся после того, как от него сбежала рыжая стерва Мегги. Видел, как год за годом стареет так и не вышедшая замуж Сюзанна. И горевал оттого, что в саду не бегают больше дети.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром старая Лиззи не обнаружила у ворот в каменной ограде перетянутый голубой лентой свёрток. Звуки, которые издавало замотанное в него существо, были настолько пронзительны, что, пробившись через чердачное окно, заставили меня спрыгнуть с постамента, сорвать паутину и приникнуть к стеклу.

Так у нас появился Бенедикт, хотя что подкидыша зовут именно Бенедикт, я узнал, лишь когда ему сравнялось шесть лет и у ворот затормозил крытый тентом фургон. Я смотрел, как из фургона одну за другой извлекают громоздкие коробки, как их распаковывают, и мне было скверно на душе, так скверно, как только может быть на душе у отслужившей своё вещи, покрытой сколами и трещинами, с выцветшей облупившейся краской.

Из коробок извлекли гномов. Садовых гномов, шесть штук. Это были нелепые и несуразные безделки в красных колпаках, с умильными гримасами, застывшими на глуповатых физиономиях.

Я не стал смотреть, как этих шестерых несли в сад. Я забрался на постамент и попытался забыться, чтобы хоть как-нибудь унять невесть откуда взявшуюся мучительную боль в терракотовом нутре. Я стоял на постаменте, глушил в себе эту боль и думал, что, наверное, так умирают гномы. А потом чердачная дверь вдруг отворилась, и я пришёл в себя.

— У нас есть ещё один гном, Бенни, сынок, — сказала протиснувшаяся в дверь Сюзанна вихрастому и веснушчатому мальчугану. — Сорок лет назад нам с Кристофером его подарил твой дед, собираясь на войну. Этого гнома зовут Гарри Толстун, вот, взгляни.

— Он совсем старый, — растерянно проговорил мальчуган. — И совсем не похож на тех, других. Мне кажется даже…

— Что кажется, сынок?

Бенни пригладил вихры и сказал решительно:

— Мне кажется, он особенный. Давай отнесём Гарри в сад, мама. Пускай он командует остальными.

Так я снова занял своё место, рядом с беседкой, под яблонями. Правда, командовать мне оказалось некем — шестеро новых гномов были попросту сошедшими с конвейера декоративными украшениями, заурядными и бездушными изделиями made in China.

Поэтому я вновь в одиночку охранял сад, поправлял по ночам клумбы, воевал с воронами и ждал, когда настанет час принести людям счастье.

* * *

Когда Бенедикту исполнилось двадцать два, оловодобывающая компания прогорела.

— Нам не выплыть, мама, — понуро сказал Бенедикт Сюзанне. — До банкротства остался месяц-другой, Маргариту придётся продать, чтобы покрыть долги.

К нам снова, как было когда-то при Мегги, зачастили коммивояжеры, правда, теперь они назывались агентами по купле-продаже недвижимости. Агенты приводили с собой покупателей, которые дотошно осматривали дом, а потом праздно шатались по саду, жалуясь на инфляцию и дороговизну. В результате покупатели убирались восвояси ни с чем, а обитатели Маргариты с каждым днём становились всё более мрачными и унылыми.

Так продолжалось до тех пор, пока у нас не появился старичок-нотариус из Труро, в потёртом на локтях старомодном сюртуке, пенсне и с видавшей виды тростью.

— Позвольте, а это что? — осведомился нотариус, постучав тростью по моему постаменту.

— Садовый гном, — пожал плечами Бенедикт. — Мы зовём его Гарри Толстун. Гномов у нас семеро, Гарри из них самый старый.

Старичок протёр пенсне.

— Я видел остальных, — осторожно проговорил он. — Но меня интересует именно этот. Насколько он старый?

— Не знаю точно. Это важно?

Нотариус стянул с носа пенсне, пристально посмотрел на Бенедикта снизу вверх и сказал:

— Может статься, вы даже не представляете, насколько.

* * *

Я стою на постаменте в бодминском краеведческом музее, под стеклом. Графство Корнуолл выкупило меня за миллион фунтов стерлингов — ровно за ту сумму, которую Бенедикт просил с покупателей за поместье. Я оказался уникальным антикварным изделием, единственным сохранившимся из первой, пробной партии садовых гномов, изготовленных в мастерской рыжего шваба Филипа Грибеля. Другими словами, самым старым и самым ценным из всех садовых гномов на Земле.

Мне сто пятьдесят лет, я мудр, осторожен и осмотрителен, как и свойственно лучшему представителю моего народа. Мне есть чем гордиться, хотя и немного грустно оттого, что я уже не садовый гном, а музейный, а значит, счастья в дом больше не принесу. Да и как, спрашивается, его приносить, стоя под стеклом?

Меня отреставрировала светловолосая миниатюрная девушка по имени Кэтрин. Она часто беседует со мной, хотя и знает, что я не умею издавать звуки. Я думаю, она, единственная из всех, догадывается, что у меня есть душа. А возможно, догадывается, что, кроме души, есть и хобби.

Когда моему музейному существованию исполнилось шесть лет, Бенедикт пришёл навестить меня. Он долго молча стоял передо мной, затем провёл ладонью по стеклу.

— Спасибо, Гарри, — тихо сказал он. — Знаешь, нам тебя не хватает.

— Вам нравится этот гном? — услышал я голос Кэтрин. — Хотите, я расскажу вам его историю?

Бенедикт обернулся.

— Я знаю его историю. Этот гном раньше принадлежал мне. Но я подумал…

Он замолчал. Они с Кэтрин стояли и глядели друг на друга, а я смотрел на них и думал, что вдруг… Что вдруг мне удастся. Ещё один раз…

— Что вы подумали? — разомкнула, наконец, губы Кэтрин.

— Я… — замялся Бенедикт, — я подумал, что хотел бы выслушать историю Гарри от вас. Может быть, вы согласитесь рассказать мне её сегодня вечером?

♀ Облако в серебре

Ольга Рэйн

Когда он все-таки подарил мне эту машину, я чуть с ума не сошла.

Стояла рядом в коротком открытом платье того же оттенка серебра, что и ее гладкие бока, на каблуках шестидюймовых покачивалась, рот открыт буквой «о» — вроде от потрясения. Руками всплеснула, будто это не я в его недалекую немецкую голову мысль об этой машине битый месяц кувалдой забивала — каталоги открытыми оставляла, намекала, ахала и охала, пыталась ее рисовать в блокноте — вроде как ее формы у меня из головы не идут.

Ну, добилась!

А он на красавицу мою опирается, головой своей здоровенной кивает — аж уши от гордости светятся! А на словах бу-бу-бу — мол это ничего, ерунда, вот честь быть тобою любимым — это дорогого стоит, и вот эта прекрасная попка должна прижиматься только к лучшей немецкой коже. И с двусмысленной улыбкой — цап меня за упомянутую красоту.

На беду, как раз в эту минуту из ресторана «Синяя монашка», около которого моя прелесть была припаркована, выходил самый неприятный из корреспондентов мерзейшего таблоида «Сан», Том Прик — он, наверное, даже в сортир без фотоаппарата не ходил. Тут же щелк-щелк, к выходным моя стиснутая на удивление волосатыми руками херра Флейшера задница стала украшением передовицы.

«Британская старлетка для толстого немецкого херра».

Ну, мне-то что — плохой рекламы не бывает, а такую дорогую машину в подарок получить не каждая заслуженная шекспировская актриса может. Даже наоборот — чем заслуженней, тем меньше шансов. А бедный мой Вернер тут же отправился обратно в Дюссельдорф заглаживать неизбежный семейный скандал — фрау у него была совершенно неистовая в ревности. Да так там и остался, на коротком супружеском поводке.

Но это потом было, а тогда, в тот вечер, я расплакалась от радости, очень аккуратно, чтобы макияж не поплыл.

— Ты совсем рехнулся, дорогой мой Вернер, — говорю. — Это же… это…

— БМВ 3200, — он чуть не лопался от гордости. — Сто шестьдесят лошадиных сил, четырехступенчатая трансмиссия, выпущено всего шестьсот три штуки, в прошлом году три последних, и вот…

Я кинулась благодарить. После ужина сразу к нему поехали, и я ему наконец позволила то особое, чего он долго добивался. Его так раззадорило, что он ревел, как дикий бык, и потом меня еще три раза будил.

Утром я впервые проехала по лондонским улицам на своей душеньке. Верх опустила, хоть и холодно уже было, и платье тонкое. Мерзла, но наслаждалась. Кое-кто меня узнавал, особенно на светофорах — стоят люди, ждут, скучно, а тут такая красавица на такой красавице.

— Лена Марджери, смотрите, это же Лена Марджери из «Одиночества павлина»!

— Ой, она и в жизни очень хорошенькая!

— Лена! Меня прокати! Умчимся в закат! Согласен быть твоим рабом до конца своих дней!

— Ух, какая машина! И баба вроде знакомая, где-то видел ее.

И хотя я морщилась, пытаясь найти безболезненное положение пятой точки на «лучшей немецкой коже», оно того стоило!

Кажется, никогда еще я не была так счастлива, как в это октябрьское утро.

Зачем я связалась с Гаем Орбсом? Знала ведь, что он полубезумен и дозу увеличивает по экспоненте.

Захотелось отметиться в «новой волне» авторского кино, а то я в двух фильмах подряд снялась — «Смертельные ульи: пчелы-убийцы» и «Нападение зеленой слизи», да еще и не в главных ролях. Решила добавить элитарности в свою кинокарьеру, дура.

И вот — гениальный режиссер и его будущая муза уезжают из столицы куда глаза глядят в поисках вдохновения. Потихоньку, чтобы не пронюхали папарацци. Машину мою взяли, конечно.

— Увези меня в такое место, чтобы я ахнул, — сказал Гай. — Место, которое — как ты, похожее на твою душу…

Ну кто тут устоит?

Есть такое место в Уэльсе — холмы и скалы, ветер и облака, несколько домов и церковь десятого века, строгая и замшелая, старый лес. Я туда раньше каждое лето ездила к дедушке, чудесней края не видала.

Я вела, Гай ширнулся уж не знаю чем и спал до самого Страдфорда. Проснулся резко и долго смотрел на меня безумным взглядом, будто в голове у него последние шестеренки рассыпались, будто он не знал, кто я такая, кто он такой, и в каком измерении мы мчимся по темнеющему шоссе со скоростью шестьдесят миль в час. Мне страшно стало — ужас, под ложечкой засосало.

Потом взгляд у него вроде прояснился.

— Останови-ка, — говорит. — Дай я поведу.

Как режиссера и любовника я его уже узнала хорошо — спорить с ним было, как грузовик в гору толкать. Затормозила, пересела.

Гнал он быстро, почти сразу свернув на проселочную дорогу. Они узкие, извилистые, с высокими сплошными кустами по сторонам. Луч фар выхватывает из кромешной тьмы небольшой кусочек, и в этот освещенный коридор ты несешься, как в тоннель на тот свет, который, я читала, видят люди, откачанные от клинической смерти.

Какая-то зверушка себе на беду решила навестить друзей на другой стороне дороги. Бум! Я взвизгнула — и за кролика или лисичку, и за свой бампер. Гай покосился на меня так, что у меня сразу язык к нёбу примерз.

Наконец остановились, резко свернув с дороги и пропрыгав еще минут десять по ухабам. Темнотища везде — хоть глаз выколи. Новолуние. Только наша приборная панель и светится, пахнет рекой, и вроде какие-то строения рядом угадываются в свете фар.

— Темнота, — сказал он. — Это хорошо. Она укрывает грехи. Закрой глаза, Лена.

Я закрыла. Он меня поцеловал, очень нежно.

— А теперь открой рот.

Я такого не любила, но у него, с наркотиками этими, без подобной прелюдии и не получалось никогда. Я напомнила себе, какой гениальный артхауз Гай вот-вот снимет и как меня наконец заметят и похвалят сволочные критики, и открыла рот, округлив губы, как ему нравилось.

Он вложил в него совсем не то, что я ожидала, но среагировать на холодный ствол и страшный вкус металла я уже не успела — он нажал на спусковой крючок.

И хотя в таких случаях говорят «она умерла мгновенно», это мгновение может быть очень длинным. Очень-очень. Время — дело субъективное.

— Лена, милая, ну зачем тебе этот шизанутый наркоман? — говорила моя агент Дженет, олицетворение стереотипа «англичанки похожи на лошадей». — Вот три предложения на фильмы ужасов, такие контракты! «Пауки из пустыни» — целый месяц в Египте, в роскошном отеле…

Мои широко раскрытые глаза отражали черноту неба над нами, рот остался по-дурацки открытым, а теплые мозги и кровь стекали по сиденью, собираясь в лужу под «прекрасной английской попкой». На мне в ту ночь было то же серебряное платье с открытой спиной, в цвет моей красавицы-машины.

Тоннеля не было.

Я очутилась сразу везде и нигде, и главным усилием стало — удержать себя.

Я превратилась в облако, большое лохматое облако в бесконечном небе, и тут же солнце и ветер начали меня выжигать и размазывать по этой бесконечности, чтобы я истончилась, потеряла форму и суть, опять стала просто водой. Пролилась дождем, впиталась в землю, напоила новую жизнь.

Но я удержалась, я смогла. Всегда была упрямой дурой. Осталась облаком, зависла над лужицей света приборной панели машины в темном нигде, под плеск реки, шелест крон деревьев, уханье филина и ворчание бесчисленных ночных зверьков. Мужчина в машине удовлетворенно кивнул, одернул на женщине платье, поправил ей волосы, поцеловал ее в стынущую щеку. Женщина — я поняла это с предельной отстраненностью — была очень красива, и хотя задняя часть ее головы стала месивом крови и кости, нежное нетронутое лицо казалось лишь слегка удивленным.

Гай положил пистолет на колени, запрокинул голову к ночному небу и звучным, хорошо поставленным голосом стал читать стихи.

— Ибо крылья мои не сподобятся боле в небо взвиться, как птичьи, — читал он. — Научи нас вниманью и безразличью, научи нас покою. Молись за нас, грешных, ныне и в час нашей смерти. Молись за нас ныне, и в час нашей смерти[1].

Он часто останавливался, чтобы покурить и один раз — чтобы ширнуться.

Когда он дошел до «и да будет мой стон с Тобою», уже начало светать.

Гай огляделся, завел двигатель — он взревел в предутренней тиши, но никто не услышал в этом глухом и заброшенном месте, на старой ферме с открытым амбаром, щерящимся сгнившими досками, с ржавыми доисторическими косилками, заросшими травой. Гай загнал машину в глубину амбара, опустил крышу, посидел еще немного рядом со мною, потом похлопал меня по ледяной коленке.

— Прощай, Лена, — сказал он. — Добрых снов.

Река была совсем рядом, широкая и быстрая в этом месте. Гай зашел в воду, не замечая холода, заплыл на середину, нырнул и не стал выныривать. Я чувствовала, как он тонул, как его горло свело мучительным спазмом после первого глотка воды, как загорелись и начали лопаться легкие. Но, умерев, он исчез для меня, исчез из этого мира, а я осталась.

У каждого свое посмертие.

Я могла сосредоточиться на нем и увидеть, как его тело лежит под гнилым деревом на дне неподалеку, сколько радости и пользы оно приносит многочисленным речным обитателям. Но через несколько недель течение утащило то, что осталось от Гая, вниз по Северну в Бристольский залив, и следить за приключениями ошметков плоти на раздерганном скелете мне стало не настолько интересно, чтобы оправдать огромное усилие, которое к этому приходилось прилагать.

Я осталась в тишине, растекаться по серому кожаному сиденью машины, которую так любила. Наверное, ничего в жизни я так сильно не любила. Ну, может только дедушку в детстве, давно, когда маленькой кудрявой девочкой сидела с ним рядом на диване в старой гостиной, а он не спеша читал мне «Волшебника из страны Оз», изображая разными голосами Страшилу, Льва и мышиную королеву.

На много миль вокруг не было ни одного дома, лишь пара проселочных дорог, но по ним редко проезжали машины. Я пыталась дотянуться до людей в них, пыталась угадать, кто они, по их внешнему виду, движениям, одежде, обрывкам разговоров. Это было интересно, но тяжело, чем дальше от точки, где физически находилось мое тело, тем тяжелее. Большую часть времени я пребывала в спокойном безвременье, которое никто не тревожил.

Солнце всходило и заходило над амбаром, лучи падали в проломы крыши, в них кружились пылинки, похожие на крохотные дневные звезды. Пошли дожди. Потом подморозило, но не сильно, река так и не замерзла. В амбар заходила лисица, обнюхивала машину, запах моего разложения был ей любопытен. Под старой гнилой соломой в углу зазимовали ежи.

По мере того, как моя мертвая плоть впитывалась в мою машину, я все отчетливее чувствовала ее вокруг, будто она становилась моим новым телом, стальным, алюминиевым, резиновым. Контур машины ощущался контуром меня самой — длинный капот, изысканный изгиб радиатора, мощное молчащее сердце двигателя. Сосредоточившись, я могла почувствоать и описать любую часть ее-себя, любую из тысячи своих деталей.

По весне поля до самой реки распахал трактором угрюмый старик-фермер. Я думала — он проверит амбар и навес и найдет меня, оба моих тела — страшный оскаленный труп в серебряном платье и блестящий серебряный кабриолет. Но он даже не подумал остановиться у старых построек.

Я смотрела на его желчное лицо, выцветшие прищуренные глаза под очками, дорогую и крепкую, хоть и старую, одежду. Он не носил обручального кольца. Работал быстро и без удовольствия. В кабине он держал маленький радиоприемник, который прокручивал между радиостанциями, стоило им начать передавать любую современную музыку, вроде Битлз или Роллинг Стоунз. Старик любил старые мелодии, довоенный джаз, любовные песни из тридцатых, когда группы назывались «дэнс-бэнд», когда Европу и Британию еще не протащило сквозь кровавое жерло второй великой войны, а сам старик был молод.

Наблюдая за ним, я решила, что он наверняка воевал, пожалуй, в пехоте, никогда не был женат, получил ферму в наследство и осел здесь, из года в год одиноко делая нелюбимую тяжелую работу.

— Сегодня ровно год с удивительного исчезновения двух молодых, красивых и влюбленных деятелей киноискусства, — сказала дикторша новостей из приемника, когда фермер убирал кукурузу. — Гай Орбс и Лена Марджери — взявшись за руки, они ушли в летнюю ночь и словно исчезли из нашего мира. Розыск не дал результатов, за целый год никаких следов так и не было обнаружено. Известная лондонская медиум мадам Агнес говорит, что специально входила в мир духов и не нашла там их присутствия. Самые безумные теории публиковались на прошлой неделе в газете «Сан» — от похищения инопланетянами до внезапной двойной амнезии. Так или иначе — Гай и Лена, если вы все еще здесь и слушаете радио, мы посвящаем вам следующую песню…

Синатра запел «По-моему». Мне очень хотелось послушать, я молила старика не переключать станцию, и когда его рука потянулась к колесику, я беззвучно закричала от разочарования. Реальность на секунду мигнула и я почувствовала, как возникла в кабине трактора рядом со стариком. И тут же развоплотилась обратно.

Он охнул, схватился за сердце, остановил трактор, полез в карман за нитроглицерином. А я спокойно, в тишине, дослушала песню, она принесла мне большое удовольствие.

Я надеялась, что Гаю в аду ее слышно не было.

Время субъективно.

Оно отмеряется событиями. Если их нет, то нет и времени.

Бывали зимы, когда река замерзала, но чаще всего — нет. Снег тоже выпадал нечасто и быстро таял.

Бывали лета, когда старый фермер сажал кукурузу, а бывали — что рапс. Я предпочитала рапс — поля цвели ярко-желтым веселым цветом, и на запах слеталось великое множество пчел, шмелей, мошкары и птиц, которые на них охотились. Это было интересно наблюдать.

Старый фермер перестал сам водить трактор и поля теперь пахали молодые наемные трактористы. По радио передавали новые песни — Стиви Уандера, группу Куин, а Аббу и Битлз — уже гораздо реже.

Один тракторист мне очень нравился — плечистый, сероглазый. Я за ним пристально следила, пыталась перед ним мелькнуть, может быть, направить его к себе, чтобы меня уже наконец нашли и вытащили из этого проклятого амбара, может быть, снова завели, сменили аккумулятор и резину, чтобы я могла помчаться по дороге, нагревая колеса, лаская гладкий асфальт…

Ничего у меня не вышло, я вздыхала ветром, плакала дождями, росла из земли гибкими молодыми деревьями, но на самом деле — ждала в полутьме.

Он приехал на крепком, хоть и не новом, джипе с грузовым кузовом.

Как только остановился, из кузова тут же спрыгнула здоровенная овчарка, спугнула лисицу, крепко спавшую в моем амбаре, с веселым лаем погнала ее к реке.

Мужчина стоял, уперев руки в бока, рассматривал старые строения и ржавый хлам вокруг с видом хозяина, готового взяться за новое дело.

Молодой — под тридцатник. Крепкий, загорелый, веснушчатый. Джинсы, клетчатый свитер — ох, неужели это — нынешняя мода? Взгляд умный и цепкий. Все осмотрел, сам себе покивал. Наверняка сносить решил, что же еще тут делать?

— Черчилль! Черчилль!

Пес-премьер министр прибежал, смешно вывалив язык.

— Давай в машину! Хоп!

Но Черчилль принюхался к амбару, заскулил. Человек потрепал его по голове, взял за ошейник. Пес потянул его в амбар, ко мне.

— Ну чего, чего там? — спрашивал он у собаки, а когда увидел, чего, ахнул и замысловато выругался.

— Вот это да! — крикнул он. — Ох, красавица какая! И в каком хорошем состоянии!

Это меня порадовало, как машина я действительно сохранилась великолепно.

Но когда он заглянул внутрь, и увидел, какая я там сижу — совсем не такая уже красавица и в состоянии, прямо скажем, так себе — то заорал, побежал наружу, поскользнулся и хорошенько выкупался в грязи.

Черчилль обнюхал меня, неодобрительно гавкнул и бросился к хозяину, который уже выбрался из лужи и сидел с ней рядом, пристально глядя внутрь амбара.

— Ох, — сказал он. — Ох. Что же делать?

О сути своих колебаний он рассказал мне на следующий день, когда приехал без полиции и без собаки, зато с брезентом, лопатой, топором, коробкой инструментов и канистрой горючего.

Начал он издалека, присев рядом с открытой дверью машины, закурив и мрачно глядя на то, что осталось от меня-человека.

— Ферма эта разорена, — сказал он, выдувая дым из носа, чего я всегда терпеть не могла. — Знаешь, за сколько я ее купил, когда умер старый Саймон Ли? За пятьдесят тысяч. Залог взял, зная, что банк меня обирать тут же начнет. Понимаешь, мечта у меня с юности — сельское хозяйство. Новые технологии. Теплицы, молочка, сеять под пленку… Индеек хочу разводить. Денег на переоборудование нужно море. А знаешь, сколько эта твоя БМВ сейчас стоит?

Я не знала. Но ведь он мне сейчас скажет, к гадалке не ходи.

— Сорок тысяч, черт, сорок тысяч фунтов, даже если через людей продать, без документов! Почти как вся моя чертова раздолбанная ферма! Но если я к тебе сейчас вызову полицию… Расследование, экспертизы, форензикс, машину по винтикам разберут, хрен я ее увижу…

Он докурил, достал из кармана толстые резиновые перчатки, расстелил у машины брезент.

— Ты же так давно мертва, — сказал он просительно. — Ну какая уже разница, кто тебя убил, а? А мне не для удовольствия надо, а для дела!

Он споро вытащил мои останки из машины — я действительно была мертва очень давно и не доставила ему особых неприятных ощущений, тем более, что с самим фактом моей смерти он уже очевидно смирился. Завернув кости в брезент, он тщательно осмотрел все сиденья, снял пассажирское и сжег его у амбара, порубив на дрова упавшую дощатую дверь и часть навеса. Вырыл неглубокую могилу под молодым кленом у реки, похоронил меня, набрал камней и обложил ими могилу.

— Прости, — сказал он. — Я буду тебя поминать. Кем бы ты ни была.

Еще через несколько дней он приехал на эвакуаторе и, попрыгав и попотев пару часов, в одиночку загрузил на него мое второе, металлическое тело, которое я теперь ощущала собою куда сильнее, чем старые рассыпавшиеся кости.

Укрыв меня брезентом, он долго куда-то ехал, а доехав, звонил по телефону и разговаривал у открытого окна.

— Да. Да. Наличными. Как тридцать две? Сорок! Нет. Нет. Ну ты сука! Ладно, тридцать пять.

А я радовалась, что наконец вырвалась из амбара, и хотя фермерский дом стоял на самом краю крохотной деревушки — я могла дотягиваться до людей, видеть их, пытаться угадать, кто они, что любят, чем живут. Слушать их музыку, их разговоры, их дыхание. Если бы мое машинное тело реагировало так же, как мое человеческое, автомобиль на эвакуаторе мелко дрожал бы от предвкушения.

Отремонтировали меня быстро — торопились успеть к ежегодному фестивалю классических авто, в конце которого проводился аукцион.

Мне, стоящей на помосте, так аплодировали, как до этого лишь раз в жизни — на премьере «Одиночества павлина», после которой меня включили в список «Пяти самых многообещающих молодых актрис 1966 года».

Мда. Не все обещания и многообещания исполняются.

По внешнему виду и поведению моего нового владельца я пыталась угадать, кто он. Высокий, в возрасте, но крепкий, в строгом кепи и твидовом костюме. Не курил, вел меня аккуратно, на пределе положенной скорости. Вытянутое лицо с большим носом, поджатые узкие губы… Я бы предположила — аристократ.

Мчаться по дороге было очень приятно, на долгих отрезках дороги возникало щемящее чувство полета, особенно когда сразу с холма. Я это ощущение помнила из прошлого, был один мальчик-осветитель, когда я только начинала и играла роли вроде «улыбчивая девушка в автобусе» или «гуляющая № 2». Массовка, в общем, но уже с упоминанием в титрах. Так вот — был он меня младше на три года, индус. Но когда мы раздевались и ложились в постель — или когда он целовал меня в проулках студии, где-нибудь в междустенье картонного Камелота — и сжимал мое тело, и таранил его своим… Тогда я тоже летела, как летела сейчас, и наслаждение раскручивалось, как праща, и запускало меня в открытый космос. А больше так никогда ни с кем не было.

Зато сейчас, когда мои колеса наматывали быстрые асфальтовые мили, а спину прижимал августовский ветер — так было каждую секунду.

Меня поставили в огромный гараж, где был припаркован еще с десяток прекрасных старых машин в абсолютно сияющем состоянии. Радость оказалась недолгой, я тут же стала дешевой замарашкой, щекастой дурочкой, явившейся на бал в плохо перешитом мамином платье. Там были Мерседес Галлвинг, и Босс Мустанг, и сияющий, алый, как страсть, Астон Мартин шестьдесят четвертого года, на который я тоже в свое время очень облизывалась, но херр Флейшер бы не потянул.

Я стояла, замерев, изнывая от желания страсти, от потребности мчаться по дороге, казаться себе живой. Но все оказалось не так плохо — через пару недель вместе с тем, кто меня купил, в гараж вошел его кареглазый молодой сын, невысокий и улыбчивый.

— Поздравляю, Джим, — сказал ему отец. — Мы гордимся тобою. Получить такую работу сразу после Кембриджа… Ты молодец, сын!

И вручил ему мои ключи.

Джим водил уверенно, крепко.

Часто превышал скорость, попался лишь однажды за пять лет, и то умудрился уболтать полицейского — приземистого мрачноватого здоровяка. Тот пожурил нас, покачал головой и отпустил, мы уехали, а он смотрел нам вслед со странной тоской во взгляде.

У Джима была герлфренд, Кейти. Круглолицая, близорукая, с очень короткими ногами и руками, она очень любила Джима. Когда он оставлял ее одну в машине, она тут же прихорашивалась, быстро подкрашивала губы и пудрила нос, чтобы не блестел. Она с тоскливой завистью смотрела из моего окна на проходивших мимо лондонских модниц с изящными длинными ногами и начесанными по моде гривами волос. У нее были редкие волосы, она их стригла коротко. Ей казалось — Джим любил и хотел бы ее куда сильнее, если бы она была такой. Он любил бы ее с такой же страстью, как она — его.

Джим был с нею ровен. Они встречались трижды в неделю, ужинали в каком-нибудь дорогом ресторане — Джим работал инвестором в крупном банке. Иногда ездили в театр, часто — в кино. На прощание Джим ее аккуратно целовал, и раз в неделю поднимался к ней на пару часов, ночевать никогда не оставался.

Меня он любил сильнее. Мы часто ездили кататься, я и он. Джим опускал верх, и мы мчались, мчались из тесного Лондона — на север, на запад, с белым утесам, к зеленым полям, мимо древних курганов.

Тогда мне казалось — он был счастлив, только тогда, только со мной.

Мы ездили на большую вечеринку в Кембридж, встречу выпускников.

После Джим сидел в машине со своим старым товарищем, с которым они вместе с двенадцати лет учились в частной школе, а потом в университете. Они почти не разговаривали, просто сидели рядом, смотрели, как под набережной в свете фонарей течет река Кам, передавали друг другу бутылку джина, который пили неразбавленным прямо из горлышка. Товарищ Джима был очень смугл и светлоглаз, с чувственными губами и высокими скулами. Когда их пальцы на мгновение соприкасались на бутылке, оба вздрагивали.

— Я решил жениться, — сказал товарищ. — Через полгода. Она очень красивая. Ее зовут Памела. Приедешь на свадьбу?

— Нет, — ответил Джим, подумав. — Но я, наверное, тоже женюсь.

Они еще долго молча сидели в наэлектризованной темноте, полной прошлых страстей и невозможных желаний.

Джим гнал по ночной трассе, как сумасшедший. По радио зазвучала «Быстрая машина» — нежная мелодия под речитативом про любовь, скорость и свободу быть тем, кто ты есть. Я поймала взгляд Джима, устремленный на опору стремительно приближающегося моста и едва не закричала. С усилием я взорвала реальность, на секунду став женщиной на пассажирском сиденьи, протянула руку и переключила радио. Джим успел повернуть голову и меня увидеть, его лицо отразило безграничное удивление, неверие, но песня прервалась, машину заполнил бубнеж какого-то старика про злоупотребления в парламенте, и опора моста пронеслась мимо.

Джим остановился за ближайшей заправке, купил кофе и выпил его, дрожа и глядя на мое сиденье.

Он сделал предложение Кейти прямо в машине. Кольцо было от Тиффани, с сапфиром, окруженным мелкими бриллиантами. Джим сказал, что камень того же цвета, что и ее глаза, хотя это было серьезным художественным преувеличением. Кейти разрыдалась.

— Да, — всхлипнула она. — Конечно, да, мой хороший…

Она была так счастлива в этот день, что казалась необыкновенной красавицей. Мне очень хотелось погладить ее по голове и строго-настрого наказать Джиму ее не обижать.

Он старался. Он был очень добр и внимателен с нею. Они ездили в круизы и часто навещали ее родителей. Он дарил ей то, что она любила — первое издание «Волшебника страны Оз», лысого котенка в теплой корзинке, новенький вокмэн с песнями о любви, когда на рынке появились компакт-диски.

Она его любила все сильнее, ей все время хотелось к нему прикасаться, гладить по плечу, по коленке, но он этого не любил, и иногда я видела, как она сцепляет руки, сплетая пальцы, чтобы удержаться.

Она ревновала ко мне, я видела.

— Что я делаю не так? — иногда спрашивала она, и в отчаянии била меня по приборной панели и по сиденьям.

Даже если бы я могла, я не знала, что ей ответить.

В новостях по радио захлебываясь, говорили об одном — Советский Союз закончился. Отделилась Латвия.

Отделилась Украина. Айзерба-что-то, и другие страны с длинными азиатскими названиями. Империя пала, жупел коммунизма больше не был страшен. Европа выдохнула.

— Войны не будет, — сияя, сказала Кейти и положила руку на живот. — Джим, это же значит, что ядерной войны можно больше не бояться. Теперь все изменится, все устройство мира, весь расклад в обществе…

Джим невнимательно кивнул, он был очень рассеян и несчастен в последнее время. Кейти хотела еще что-то сказать, но он сделал радио погромче, она пару раз открыла рот, да так и не решилась. Сидела, сцепив пальцы, и чуть не плакала.

Джим отвез ее к родителям на уикэнд, у него в городе было много работы, он не хотел, чтобы она скучала.

Он остановился купить кофе и согласился подвезти симпатичного кудрявого итальянского паренька-туриста, который автостопом осматривал графство Суррей, очень плохо говорил по-английски, а через полчаса положил руку Джиму на бедро и крепко сжал. Джим окаменел, сглотнул, потом остановил машину и велел пареньку убираться.

— Перке? — крикнул тот, вываливаясь на обочину со своим рюкзаком. — Перке, ступидо?

Джим гнал меня, крепко сжав челюсти, и глаза у него были страшные.

В своем крохотном гараже под таунхаусом он закрыл ворота изнутри и подложил под щель внизу скатанный брезент. Не выключая двигателя, уселся в машину и достал из бардачка бутылку джина.

— Покажись, — попросил он меня, свинчивая крышку и делая большой глоток.

У меня получилось показаться ему не сразу. Но по мере того, как моноксид из выхлопного газа связывал красные клетки в его крови, не давая им забирать кислород, по мере того, как он умирал, я становилась все сильнее.

— Я, знаешь, вообще никогда не был счастлив, — говорил он, отхлебывая. — Не знаю, почему. Наверное, такое свойство. И никогда не хотел никого разочаровывать…

Я то появлялась, то исчезала рядом с ним, смотрела в его глаза, ощущала его безболезненное, но неприятное удушье. Перед тем, как он потерял сознание, мне даже удалось на секунду дотронуться до его щеки.

— Какая ты красивая, — сказал он. — Ты же понимаешь… Ты знаешь, перке.

Джима нашли через сутки — Кейти, обеспокоенная, что он не отвечает на звонки, позвонила друзьям, у которых были ключи.

После похорон она не заходила в гараж, но я могла дотянуться, почувствовать ее, посмотреть, как она бродит по дому, пьет молоко, глядя в никуда, подолгу лежит на кровати без сна.

Через несколько месяцев Кейти собрала все вещи Джима в большие коробки и отдала на благотворительность. Потом перед домом появилась табличка «на продажу». И тогда она, наконец, зашла в гараж, села на водительское сиденье, погладила руль.

— Я продаю тебя, — сказала она мне. — Надеюсь, ты попадешь в хорошие руки. Я знаю, как Джим тебя любил. Но я верю, что и меня он любил тоже.

Она помолчала. Ее лицо сильно осунулось, а живот округлился. Она была очень красивой, и глаза ее действительно были того же глубокого голубого цвета, что и сапфир на ее пальце. Она завела двигатель и повела меня на другой конец города, остановившись у большого подсвеченного автомагазина.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она мне. — Всегда знала.

Она закрыла глаза руками, а я включила магнитолу и выбрала песню.

Синатра запел «По-моему». Кейти подскочила, задохнувшись.

— Ее играли на похоронах Джима, — сказала она. — Священник сказал — эту песню очень часто выбирают на похоронах.

Мы сидели и слушали Синатру.

— У меня будет девочка, — сказала Кейти прежде чем навсегда выйти из моей машины.

Меня выставили в хорошем месте. Я была красивой и ценной, но не такой баснословно дорогой, как многие другие.

— Эта красавица быстро уйдет, — сказал менеджер, любовно полируя рукавом мой капот.

Приходили люди, любовались мною, задавали вопросы, дотрагивались.

Я смотрела в их лица, пытаясь по чертам, по улыбке, по одежде понять, кто они, какие они, чего они хотят.

Один раз меня увидел мальчик лет восьми — он был с бабушкой, очень строго и дорого одетой. Он вздрогнул и показал на меня рукой, но бабушка покачала головой, сказала, чтобы он не выдумывал и потянула его дальше по залу. Я прижала палец к губам и улыбнулась. Мальчишка помахал мне рукой и несмело улыбнулся в ответ.

Потом появился он, я сразу его узнала, сразу поняла, что именно он меня купит. Высокий, чуть полноватый, хорошо за сорок. Одет странно — вроде бы и дорогое все, а не сочетается. Меня увидел и застыл.

— Пойдем дальше, — с польским акцентом протянула его молоденькая длинноногая спутница. — Ну Сергей, посмотри, там такие феррари!

— Не называй меня Сергей, — одернул он ее. — Сто раз тебе говорил — по-английски плохо звучит. Типа «сэр Гей». Говори — Серж!

— Добре, Серж, — сказала девушка. — Пойдем дальше. Чего ты в этой-то нашел? Стоит до хрена, а лоску мало.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Она особенная…

Я смотрела в его красивое скуластое лицо и видела, какой он, и что у нас будет.

Быстрая езда, на пределе, с открытым верхом. Секс в машине с разными молоденькими девочками — голая кожа к моей коже, стоны, крики, пот и семя. Водка и сигаретный дым. Простые, яркие страсти, которых так хочется людям, достигшим в жизни точки, за которой им становится ясно, что они умрут.

Я улыбнулась, предвкушая.

Серж пошел разговаривать с менеджером.

А фермеру, который нашел меня в амбаре, деньги счастья так и не принесли.

Успех — да.

Коровы доились, индейки неслись, клекотали, мели пыль крыльями, не догадываясь, что очередное рождество неотвратимо приближается. Теплицы окупились за четыре года.

Но у хозяина крепкого бизнеса оставалось неприятное, горчащее ощущение неправильного начала — будто, присвоив дорогую машину, он ограбил неизвестную мертвую женщину из прошлого, лишил ее — меня — возможности получить имя, память, возмездие.

Он часто приезжал туда, где меня закопал. Сидел, разговаривал со мной.

Сначала с собакой приезжал. Черчилль гонял кроликов, заходил в реку и плавал, наслаждаясь движением, загребая воду сильными лапами. Потом пес умер и фермер похоронил его рядом со мной.

Часто он приезжал с пивом или бутылкой виски. Виски пил неразбавленным, прямо из горла.

Иногда плакал.

Через пару лет записался в Национальный архив, списывался со специалистами, искал меня своими силами, как уж мог.

Хороший он был парень, добрый, мне очень хотелось на минуту разладить реальность, собраться перед ним в себя-Аену. Сказать ему, что не надо мне ничего. Чтобы просто жил и радовался.

Но никак было, слишком большая часть меня оставалась в машине, здесь, в костях, было лишь эхо, дымка, тень.

— Живи, Колин, — сказала бы я ему. — Я тебя простила.

5. Лев — Я ХОЧУ

Сила, достаток, плодородие. Бьющая через край энергия щедро расходуется, жизнь оплодотворяет жизнь.

♂ Города на букву «Н»

Майк Гелприн

— Нарьян-мар!

Электронный арбитр мигнул зелёным, невидимый со сцены ведущий азартно выкрикнул «Засчитано. Минута пошла!», и Вик перевёл дух.

Собраться. Мобилизоваться. Сосредоточиться. У противника, рослого плечистого красавца из Москвы, минута на ответный ход. Минута ценою в жизнь.

— Рамат-Ган.

«Засчитано! Минута пошла!»

Проклятье, снова на «и». Кто бы мог подумать, что жизнь и смерть в финале будут зависеть не от силы, ловкости, меткости, выносливости, находчивости, фантазии, эрудиции, а от детской игры и географических познаний. Впрочем, походило на то, что тренеры противника как раз об этом подумали. Москвич быстрее делал ходы и явно пользовался стратегий, которой у Вика не было и в помине. Городов, чьи названия заканчиваются на «и», великое множество. Противник намеренно один за другим подбирает такие. Тех же, что начинаются на «и», гораздо меньше. Рано или поздно Вик ошибётся: не сможет уложиться в минуту, назовёт несуществующий город или уже отыгранный. И тогда… Электрический разряд в сердце. Мгновенная смерть. Психологи утверждают, что половина зрителей прикована сейчас к экранам, чтобы не пропустить этот момент.

Собраться, мысленно рявкнул на себя Вик. Сосредоточиться, если жить хочешь! Ньюпорт — было.

Находка — было. Нахичевань — было, чёрт побери! Осталось полминуты. Ньюкасл — было. Назарет — было. Двадцать секунд. Ново…

— Новочеркасск.

«Засчитано. Минута пошла!»

Три года назад семнадцатилетний Вик прошёл региональный отбор. Родители из последних сил тянули его, старшего сына в семье с четырьмя детьми. Тянули, даже когда косяки тихоокеанской промысловой рыбы иссякли и Владивостокская рыболовецкая компания объявила банкротство. Даже когда вслед за отцом без работы осталась мама. Экономили на всём — на еде и воде, на одежде, на электричестве. Дети недоедали, но Вик, первый ученик в школе, спортивный, упорный, выносливый, ночами просиживал над учебниками и закончил с золотой медалью. Медаль ушла на рынке в обмен на крупу. Полгода Вик обивал пороги, безуспешно пытаясь найти хоть какую-нибудь работу. Последним был порог вербовочного агентства.

— Хорошие показатели, молодой человек, — ознакомившись с анкетой и аттестатом, констатировал селекционер. — Успехи в спортивных соревнованиях, ко всему. Конкуренция велика, но мы, пожалуй, попробуем.

— Я зарегистрировался, — сказал Вик отцу месяцем позже.

— Куда зарегистрировался?

— В смертники.

Охнула, схватилась за сердце мама. Отец закаменел лицом и грузно опустился на колченогий кухонный табурет. Заревели, словно Вик уже умер, сёстры. Лишь Артём вскинулся и посмотрел на старшего брата с восторгом, едва не с обожанием.

— Ты победишь, — выдохнул он. — Обязательно победишь.

— Замолчи, дурень, — рявкнул на Артёма отец и повернул к Вику враз осунувшееся, обрюзгшее лицо. — Зачем, сынок?

Вик не ответил. «Зачем» было ясно и так. За каждый выигранный раунд единоборцам полагалась компенсация, тем большая, чем дальше сумел продвинуться. За проигранный она полагалась их семьям. Если удастся хотя бы пройти первый раунд, родителям, брату и сёстрам хватит на год сносной жизни. Если второй — на пять лет. Третий — на пятнадцать. Дальше загадывать не имело смысла…

— Курган.

«Засчитано. Минута пошла».

Снова на «н». Новосибирск — было. Новокузнецк — было. Нарьян-Мар — было. Проклятая география. Тренеры могли бы вычислить, что предстоит словесная игра, как в третьем раунде, когда оба соперника тоже говорили на одном языке. Могли бы предугадать, что игра будет географической. Но не предугадали. А вот тренеры противника…

«Неужели меня слили?» — хлестанула в виски страшная, фатальная мысль. Если второй финалист знал вид единоборства заранее, то… Ставки на финал колоссальные, и неспроста за день до начала противник был фаворитом шесть к четырём. Правда, в предыдущих раундах Вик по сумме показателей тоже не раз шёл в аутсайдерах. Но тогда везло, а теперь…

Сосредоточиться, едва не заорал на себя он, осознав, что драгоценные десять секунд потеряны. Ноттингем — было. Новый Уренгой — было. Новый Орлеан — было. Новый…

— Новый Оскол.

«Засчитано. Минута пошла!»

— Ты победишь, — раз за разом повторял Артём. — А если нет, следующим выйду я.

Что ж — брату это не понадобится. Вик дошёл до финала! Артём теперь обеспечен на всю оставшуюся жизнь, как и сёстры, и их будущее потомство.

На тренировки ушло три года. Каждый день по двенадцать, четырнадцать, шестнадцать часов. Лёгкая атлетика. Тяжёлая. Стрельба. Гребля. Конкур. Тренировка памяти. Математические задачи. Химические опыты. Настольные игры. Литература. Живопись. Музыка. Экономика. История. Медицина…

Неужели в комплекс противника входила география? Если да, шансов у Вика практически нет.

В Олимпиаду смертников были вложены огромные деньги. В самих смертников тоже. Для организаторов — бизнес, по слухам, сверхприбыльный. Для участников — шанс, мизерный, меньше десятой доли процента на брата. Обратной дороги у смертников не было — регистрация означала участие. И, тем не менее, вот уже пятый год подряд тысяча двадцать четыре отчаянных парня выходили на старт.

Четверо предыдущих победителей стали миллионерами и героями. Их имена — известными любому и каждому. Грегори Уокер из Чикаго, Степан Кравцов из Самары, Энрике Очоа из Барселоны, Ангел Стоянов из Пловдива.

Четыре с лишним тысячи побеждённых тоже стали героями. Но — местного значения и посмертно. Легендами, которыми гордились их близкие…

— Лион.

«Засчитано. Минута пошла!»

На этот раз город пришёл на ум мгновенно.

— Новоуральск.

«Засчитано. Минута пошла!»

Вик выдохнул, на секунду расслабился, и тут же взял себя в руки. Надо подготовиться, осознал он. Пока противник выбирает ответ, найти начинающиеся на «н» города и отложить в запас. Новый Орлеан — было. Новый Уренгой — было. Новый Афон — Вик воспрянул духом. Этот город заканчивался также на «н». Новый Оскол — было. Ньютон — ещё один, заканчивающийся на «н». В запас его! Что будет делать москвич, когда Вик ответит по его же методике?..

Смертников поделили на пятьсот двенадцать пар два месяца назад. Вику достался тридцатилетний атлет из Квебека. Сильные стороны — мощь и скорость, слабые — эрудиция и выносливость.

— Только не трусь, парень, — раз за разом, словно мантру, повторял главный тренер. — Если даже выпадет борьба или бокс. Если даже спринт. Не трусь, и тогда у тебя появятся шансы, пускай на первый взгляд их совсем нет.

Главный тренер считался хорошим специалистом. Предыдущего подопечного он довёл до шестого раунда, его предшественника до пятого.

Кем-кем, а трусом Вик не был. Рос он замкнутым, дерзким и гордым, в обиду себя никому и никогда не дававшим. Дрался с самого детства. И с пытавшимися подмять его под себя сверстниками, и с парнями постарше, и с трущобными оборванцами, и с портовой шпаной. Множество раз Вика избивали на совесть, так, что потом приходилось отлёживаться. Трижды он нарывался на нож, и тогда отлёживаться приходилось подолгу.

На этот раз Вик трусил отчаянно. Особенно, когда вживляли под сердце дистанционно управляемый разрядник. И потом, когда шел на залитую искусственным светом сцену, чтобы пожать первому противнику руку.

— Виктор Троицкий из Владивостока против Франсуа Лемье из Квебека! — жизнерадостно улыбаясь, объявил ведущий. — Внимание, уважаемые зрители: сейчас мы огласим вид единоборства, и пусть победит сильнейший! Итак, — ведущий выдержал паузу, — плавание! Двести метров вольным стилем.

Страх ушёл, лишь когда Вик сиганул со стартовой тумбочки в воду. Он отмахивал саженками по дорожке и не боялся, даже когда после первой стометровки отставал на полтора корпуса. Не боялся и потом. За сорок метров до финиша он догнал канадца. Обошёл и на вдохе, уже сзади, за спиной, успел разглядеть ужасом перекошенное лицо. На мгновение Вик почувствовал жалость, а когда коснулся бортика вытянутой рукой, страх пришёл вновь. Мёртвый Франсуа с остекленевшими глазами опускался на дно.

Я только что убил человека, явственно осознал Вик. Его заколотило и продолжало трясти в раздевалке под душем и потом, когда пробивался к тренерскому автомобилю через толпу репортёров и, надсаживаясь, крыл их по матери…

— Канкун.

«Засчитано. Минута пошла!».

Ньютон и Новый Афон. Держать их! Держать! Искать другие города. Другие! Ньюкасл — было. Новочеркасск — было. Нагасаки. Неудачно, заканчивается на гласную, у противника будет выбор между «и» и «к». Чёрт с ним, передышка важнее.

— Нагасаки.

«Засчитано. Минута пошла!»

— Казань.

«Засчитано. Минута пошла!».

Держать запас. Держать! Нью-Йорк — было. Нюрнберг — было. Набережные челны. Стоп — последняя согласная «н», а на «ы» городов быть не должно. Время есть — в запас! Наровчат. Кажется, такой город есть. Или нет? Если нет — смерть. К чертям! Сосредоточиться. Думать. Ещё пятнадцать секунд!

Пятнадцать секунд оставалось у Вика во втором раунде против полутора минут у противника, смуглого чернявого ливанца по имени Эль Махмуд. Дефицит времени компенсировался двумя лишними пешками и прямой атакой на белого короля. Шах! Ливанец защитился конём. Вик побил его ферзём. Шах! Ещё шах! Дрожащими пальцами Эль Махмуд увёл короля из-под боя. Десять секунд. Вик сдвоил ладьи. Ливанец вскинул на него взгляд, затем перевёл его на шахматные часы. Капли пота родились на смуглом высоком лбу и упали на доску.

— Форсированный мат, — сказал Вик. — Мне времени хватит. Прости.

Ливанец так и не сделал ответного хода. Оставшиеся полторы минуты он просидел недвижно, уставившись на зависший флажок. Потом, когда флажок рухнул, завалился со стула навзничь…

— Нерчинск, — за десять секунд до срока назвал город Вик.

«Засчитано. Минута пошла!».

— Карфаген, — последовал мгновенный ответ.

Впервые со старта электронный арбитр мигнул оранжевым. Вик подался вперёд, его пробило испариной. Оранжевый означал, что ответ спорный. Теперь решение в течение минуты предстояло принять тройке судей. Если оно окажется отрицательным, то москвича, покрытого простынёй, унесут на носилках в морг.

— Внимание, — донёсся до Вика голос ведущего. — Уважаемые зрители, города под названием Карфаген на Земле нет. Но он существовал в древности, это доказанный наукой факт. Итак, ответ засчитан. Минута пошла!

Вик смахнул со лба испарину. Долгие двадцать секунд он пытался сосредоточиться, но это не удавалось — разочарование было слишком велико. Мобилизоваться, в конце концов приказал он себе. Сосредоточиться!

— Нарва.

«Засчитано. Минута пошла!».

В третьем раунде жребий выпал на соотечественника, Дениса Савельева из Мурманска. Сильные стороны — ловкость, находчивость, эрудиция. Слабые — мощь, меткость, выносливость.

— Внимание, — объявил тогда ведущий, — сейчас мы огласим вид единоборства, и пусть победит сильнейший! Итак — поэтическое соревнование! Каждому из соперников предстоит сочинить четверостишие о любви — экспромт. Победит лучшее. Десять минут, время пошло!

Вик выиграл этот раунд с ходу, потому что любовный катрен был им давно уже сложен. Влюбился он вскоре после того как окончил школу. С первого взгляда влюбился, безнадёжно и напрочь. Девушку звали Мариной, была она единственной дочерью крупного чиновника из городской мэрии. Ещё была она смешлива, общительна и чудо как хороша. Долго морочить Вику голову Марина не стала и после пары скоротечных свиданий со всей деликатностью объяснила, что бедность пускай и не порок, но уж точно не предмет для гордости, поэтому Вику лучше подыскать кого-нибудь под стать себе.

Той же ночью он написал первые в своей жизни стихи. Неумелые, пафосные, но от сердца. Наутро порвал их и отправился в вербовочное агентство.

Одурманенный ядом потери, летящим в крови,

И не помня, как в горные выси взлетает душа,

Из-под пыльных обломков пропащей, пропавшей любви

Я едва выбираюсь, не зная, как жить и дышать.

Я убил его, навязчиво думал Вик, безотрывно глядя на мёртвого Дениса, которого поспешно укладывали на носилки. Убил бесчестно, исподтишка, заготовленным впрок стихом. Несостоявшаяся любовь нежданно-негаданно обернулась оружием. Кинжалом в спину…

— Антверпен.

«Засчитано. Минута пошла!».

Набережные Челны, Ньютон и Новый Афон. Держать! Нальчик — было, Николаев — было. Ногинск — было. Ну же, ну!

— Ницца, — за пять секунд до срока нашёл новый ход Вик.

«Засчитано. Минута пошла!».

В четвёртом раунде были бои без правил. И ловкий, вёрткий парень из Йоханнесбурга со смоляной кожей, идеально ровными белыми зубами и навыками прирождённого уличного бойца. Вик был крупнее и выше на полголовы, но противник проворнее и резче. Бой длился без малого полтора часа. Истошно орали с трибун жаждущие смертоубийства зрители. Ринг качался, ходуном ходил под ногами. Саднили сбитые в кровь костяшки пальцев, и расплывалось, будто в туманном мареве, чёрное, ставшее беззубым лицо. И сквозь это марево, сквозь вязкий, удушливый воздух Вик, собрав последние силы, нанёс сложенными в замок кулаками последний удар — в переносицу, сверху вниз.

Он наверняка был таким же, как я, озираясь, пока брёл к раздевалке, беспорядочно думал Вик. Способным, дерзким, отчаянным, приученным с детства пробивать себе путь кулаками. И я его… Своими руками…

Держать! Держать запас. Нью-Йорк — было. Новокузнецк — было. Назарет — было. Нью-Йорк — да было же, чёрт возьми! Вик чувствовал, что начинает уставать. Держать! Выносливость и упорство — его самые сильные стороны, его главные козыри. Детская игра, в итоге которой — смерть, длилась вот уже третий час. Противник наверняка устаёт тоже — его ответы уже не так быстры, Вик успевает получить передышку всякий раз, когда передаёт ход. Держать! Пять секунд осталось. Три. Две. Одна…

— Никополь!

«Засчитано. Минута пошла!».

В пятом раунде рубились на саблях, в шестом — били футбольные пенальти. Когда объявили единоборство седьмого, Вик понял, что обречён. Предстоял покер, в который он не играл ни разу, а правила едва помнил. Противник, стриженный наголо крепыш из Далласа, в открытую потёр руки и подмигнул зрителям.

Вик проигрывал. Раз за разом он делал неудачные ставки, стопки фишек перед ним неуклонно редели и уменьшались в размерах. Когда на сторону противника перейдёт последняя, борьба закончится. А с ней и жизнь.

В продолжительной игре шансов нет, проиграв очередной пот, осознал Вик. Противник методично и уверенно добивает его. Остаётся лишь одно — форсировать игру, взять за горло карточную удачу.

— Ва-банк, — бухнул Вик после очередной раздачи, демонстративно не глядя в свои карты. — Иду на всё!

Противник спасовал, дилер раздал карты по новой.

— Ва-банк! Ещё раз ва-банк! Ещё!

На пятой раздаче техасец уравнял ставку и резко перевернул свои карты рубашками вниз. Два чёрных короля, насупившись, глядели на восьмёрку с шестёркой червей у Вика в руке. Зрители повскакали с мест и в ожидании замерли.

— Шансы семьдесят девять на двадцать один в пользу королей! — раскатисто грохнул ведущий.

Техасец победно улыбался. Вик обречённо замер. Ему почудилось, что напротив сидит, осклабившись, смерть.

— Удачи, — бросил дилер и одну за другой стал вскрывать карты стола.

Вик отвернулся, чтобы не смотреть. Он понял, что выиграл раздачу, лишь когда убедился, что ещё жив. Обернулся — на столе лежали три червы, вместе с двумя в руке образуя флэш. Противник больше не улыбался — фишек у игроков стало поровну.

— Ва-банк!

На этот раз пальцы у техасца заметно дрожали, когда он уравнивал ставку.

— В банке партия, — хрипло сказал он и рывком вскрыл свои карты. — У меня опять короли. Теперь красные.

Вик зажмурился и открыл свою руку. Противник отшатнулся — на королей уставили копья два чёрных туза.

— Шансы восемьдесят один на девятнадцать в пользу тузов!

— Боже, — истово шептал техасец, пока дилер открывал карты стола. — Боже всемогущий, молю тебя: сотвори чудо!

Но чуда не произошло…

— Лион!

«Засчитано. Минута пошла!».

На этот раз удержать запас Вику не удалось. Одно за другим в прошлое улетали мгновения, а новый город на букву «н» упорно не шёл на ум.

— Ньютон, — расстался Вик с первым козырем за секунду до срока.

«Засчитано. Минута пошла!».

— Новый Афон, — последовал мгновенный ответ.

«Засчитано. Минута пошла!».

Вика вновь прошибло холодным потом. Так и есть — москвич тоже держал запас, и Новый Афон был в его арсенале. Всё зависело теперь от того, насколько запас велик…

Перед четвертьфиналами восьмёрке уцелевших дали неделю роздыха. Первые пару дней Вик попросту провалялся в постели, даря передышку избитому, натруженному телу. Затем поднялся и отправился на тренировку.

Что-то не так, думал он, сражаясь с боксёрской грушей, отыскивая решения логических головоломок и мотая кросс по пересечённой местности. Что-то изменилось в нём за это время, значительно изменилось, чуть ли не кардинально. Он понял, что именно, лишь за день до жеребьёвки. Кровь по-прежнему гнала к сердцу адреналин, стоило только подумать о предстоящем раунде. Но к страху теперь примешивалось нечто иное. Нетерпение, осознал Вик, вот что это такое. Ему не терпелось вновь выйти на поединок, он хочет этого поединка, ждёт его, едва ли не жаждет.

— Это нормально, парень, — выслушав, сказал тренер. — Не думай об этической стороне вопроса, просто забудь о ней. Ты убил семь человек? Отлично! Каждый из них хотел прикончить тебя. Теперь ступай и убей восьмого. Это твой путь. Ты сам его выбрал.

Восьмой, огромный, под два метра атлет из Милана, золотоволосый и голубоглазый, похожий на античного бога, со старта ушёл вперёд в велосипедной гонке. За пять кругов до финиша он оторвался от преследователя на добрые триста метров.

Догнать, во что бы то ни стало догнать, стиснув зубы, твердил себе Вик. Догнать, сесть на хвост, иначе смерть.

Все силы без остатка он вложил в завершающий спурт, и за двести метров до финиша настиг лидера. На последний поворот они заходили одновременно. С багровым, перекошенным от напряжения лицом миланец больше не походил на божество. Он с присвистом, хрипло дышал, а когда вылетели на финишную прямую, оказался на полкорпуса позади.

Сил не осталось, и Вик сам не знал, каким чудом удалось удержать преимущество и пересечь черту первым. Вцепившись в руль, он продолжал катиться вперёд по инерции, а потом сзади раздался грохот, и тогда Вик затормозил и обернулся через плечо.

— Восьмой, — вслух сказал он, завороженно глядя на искорёженный велосипед и так и оставшегося в седле мертвеца. — Восьмой…

Истекала минута, а найти новый город на «и» упорно не удавалось.

— Набережные челны, — отыграл, наконец, Вик свой последний козырь.

«Засчитано. Минута пошла!».

На этот раз мгновенного ответа не последовало. Не последовало его и через полминуты, и через три четверти, и через пятьдесят восемь секунд.

— Никосия, — за мгновение до срока выдал ответ москвич.

Запас закончился, понял Вик. Одновременно у обоих. Ход противника был откровенно слабым — названный город заканчивался на две гласных, тем самым предоставляя противнику широкий выбор.

— Иерихон.

«Засчитано. Минута пошла!».

Перед полуфиналом вновь была неделя отдыха. Ставки на уцелевший квартет взлетели до небес. Шансы выживших смертников обсуждались по десяткам телевизионных каналов. Мнения экспертов заполонили Сеть. Предыдущие поединки каждого из четверых скрупулёзно, по секундам изучались тренерскими бригадами и аналитиками букмекерских контор. Цена билетов на полуфинальный поединок достигла баснословной величины.

Вик извёлся в ожидании жеребьёвки. Он считал оставшиеся часы, за ними минуты, и ему отчаянно хотелось взнуздать, подстегнуть медлительное, равнодушное время.

Противник, поджарый, узкоглазый парень из Токио, обменявшись с Виком рукопожатием, поклонился.

— Честь для меня, — сказал он.

Вик переступил с ноги на ногу и не ответил. Для него полуфинальный поединок не был честью. Предстояло убить или быть убитым, всё остальное было незначительным и неважным.

С японцем они стрелялись на револьверах, с завязанными глазами, на звук. На цыпочках перемещаясь по обнесённой пуленепробиваемым стеклом арене, Вик слышал, как колотится его сердце, и клял себя за тот грохот, который оно производило, раз за разом расшибаясь о рёбра.

Он уложил японца шестым выстрелом. Наповал — пуля угодила противнику в голову.

— Вот и вся честь, — вслух сказал Вик, сорвав с глаз повязку. — Извините, господа, если что…

— Неаполь, — вновь за мгновение до срока сделал ход москвич.

«Засчитано. Минута пошла!».

— Лиссабон, — мгновенно ответил Вик.

«Засчитано. Минута пошла!».

Он выдохся, выдохся, выдохся, напряжённо думал Вик в ожидании ответа. Усталость туманила голову, мысль о том, что противник выдохся, вытеснила все остальные и превратилась в навязчивую идею. Неужели победа близка? Время шло, умирали мгновения, ответного хода не было. Вот уже осталось десять секунд, пять, три, одна…

— Наманган.

Вик почувствовал себя так, будто пропустил кладущий прямой в лицо. Москвич нашёл город, заканчивающийся на «и». А может, и не нашёл, может, держал в запасе и ждал, пока противник расслабится.

«Засчитано. Минута пошла!».

Сосредоточиться! Сосредоточься же, ублюдок, урод! Назарет — было. Ньюкасл — было. Находка, Ньюпорт, Нью-Йорк. Было, было, было. Полминуты. Нерчинск — было. Новороссийск — было. Новочеркасск — было. Пятнадцать секунд. Десять. Пять. Нюрнберг — было. Нагасаки — было. Три секунды. Городов не осталось. Две. Одна. Будь ты проклята, буква «Н»!..

— Эн, — выпалил Вик. — Город Эн!

Электронный арбитр мигнул оранжевым. Вскочил на ноги и замер, затаив дыхание, противник. Вик застыл в кресле. Он ни о чём уже больше не думал, а попросту ждал разряда, который сожжёт сердце.

— Внимание, — донеслось до него. — Такого города на Земле нет. Вместе с тем, словосочетание «Уездный город N», обозначающее провинциальный захолустный городишко, часто встречалось в произведениях русских классиков. Чехова, Гоголя, Достоевского, Тургенева, Ильфа и Петрова. Итак, — ведущий выдержал паузу, — это даёт нам основание считать город N условно существующим! Ответ засчитан. Минута пошла!

Вик плохо помнил, как она истекала, эта минута. Мысли путались, смешивались, сплетались друг с другом, а потом мигнуло вдруг красным, и ещё раз, а секунду спустя красным стал весь экран.

* * *

Вика встречали во Владивостокском аэропорту цветами, транспарантами и здравицами. Потом были репортёры, поклонницы, интервью, контракты с рекламными фирмами. Навязчивые советчики всех мастей, предлагающие вложить деньги, и навязчивые продавцы всех мастей, предлагающие деньги потратить. И счастливый отец, и мама, и сёстры, и преданно глядящий в глаза Артём.

Вик переехал в Москву и перевёз семью. Купил пентхаус в элитной семиэтажке, загородный дом в Барвихе, за ним виллу на Крите. Его портреты не сходили с телевизионных экранов, газетных страниц и сетевых сайтов. Его узнавали, ему славословили, льстили.

Просквозил месяц, за ним другой, и Вик стал уставать. Бесконечный праздник приелся. Фимиам лести набил оскомину. Осточертели поклонницы. Он отправился путешествовать, но в Лондоне, Париже и Риме история повторилась — его узнавали повсюду. Выпрашивали автографы, мужчины зазывали в рестораны и бары, девицы — в постель. Кругосветное путешествие наскучило на третий день. Прыжки с парашютом уже на второй. Серфинг — с первой попытки.

— Вы нажили адреналиновую зависимость, — озабоченно сказал Вику титулованный московский психиатр. — Это случается с людьми, долгое время рисковавшими жизнью. Не волнуйтесь, господин Троицкий, от зависимости мы вам поможем избавиться. Вам необходимы уединение и покой. Прежде всего, рекомендую длительный отдых где-нибудь на природе, в глуши. В Сибири, к примеру, ещё достаточно малообжитых мест. Или, например, на Урале. Вы могли бы поехать инкогнито в какой-нибудь городишко, и там…

— В уездный город N? — усмехнулся Вик.

— Хотя бы.

— Что ж, благодарю вас.

Трое суток уединения и покоя в глуши едва не свели Вика с ума. Его хвалёные выносливость и упорство почему-то действовать перестали. На четвёртый день Вик сорвался, об колено переломал охотничье ружьё и напился с сибирскими промысловиками в драбадан. Потом дрался на кулаках один против многих, сутки отлёживался, и снова пил, и дрался опять, и не помогло.

Он вернулся в Москву выдохшимся, опустошённым. Закрутил роман с фотомоделью, неделю спустя её бросил и ушёл в запой. Прервал его, потому что внезапно позвонила учившаяся на четвёртом курсе Университета Марина. Запинаясь от стеснения, она просила о встрече. Вик повёл её в ресторан, поил шампанским, молча выслушал пару-тройку нелепых и неинтересных девчоночьих историй, затем рассчитался и, сославшись надела, вызвал Марине такси. Ему было скверно, так скверно, как ещё не бывало.

На следующее утро позвонил тренер.

— Надо встретиться, Вик, — бросил он в трубку. — Есть разговор. Важный. Согласен?

Вик сказал, что согласен, и тем же вечером пожал тренеру руку.

— Тут вот какое дело, — сказал тот, насупившись. — Парень, что победил в четвёртом заходе…

— Ангел Стоянов из Пловдива? — перебил Вик.

Собеседник кивнул.

— Да, он. Мы с тренером Стоянова в друзьях. Так вот: тот говорит, что Ангел слетел с катушек. Он хочет предложить поединок любому из чемпионов. Так сказать, суперфинал по тем же правилам. У Ангела отличные показатели, по сумме составляющих лучшие из всех. И он в прекрасной форме. Скоро вызов объявят публично. Так что считаю своим долгом предупредить — не вздумай клюнуть на это, парень, ты понял?

Вик на секунду замешкался.

— Понял, — бросил он. — Отлично тебя понял. Передай болгарину: я согласен! На любых условиях.

♀ Ловцы

Ольга Рэйн

Это — Мани.

Мани стоит в лодке.

Лодка узкая, неустойчивая, поверхность воды бурлит — не от ветра, а как будто под нею, неглубоко, кружат крупные рыбы или звери. Что это? Волна или темно-серая блестящая спина бугрится страшными мышцами? Лодка качается. Осторожно, Мани!

Мани не боится.

Он щурит темные глаза, смотрит прямо на солнце, глаза слезятся. Его щеки мокрые от слез.

Он выглядит, как человек, забывший или потерявший что-то важное. Вот-вот вспомнит.

Мани медленно улыбается, его зубы острые и очень белые на фоне темной кожи. Он наклоняется и поднимает что-то тяжелое со дна лодки.

Мне вдруг становится очень страшно.

Мне кажется, что Мани — это я.

Сегодня будет еще один хороший день, Оксана в этом совершенно уверена. Троллейбус придет вовремя, не переполненный, на работе все будет под контролем (не забыть позвонить в Москву и поменять ткань на заказном диване, а еще в Шатуре дозаказать столовую группу и офисный стол).

А вечером — Богдан. Обязательно Богдан. Никаких сомнений, что он позвонит. И не пьяный — он же обещал! Погуляют, потом к нему поедут. К ней нельзя — мама Богдана терпеть не может, не знала, каким богам хвалы возносить, когда они расстались три года назад — ее двадцатилетняя красавица-доченька и сорокалетний пьющий мужик с двумя разводами в анамнезе. Ну и что, что Оксана год рыдала и спала только со снотворным? Перетопталась бы и жила дальше счастливой, свободной, но нет же — нашел ее козел старый, снова с толку сбил, чтоб он сдох, зараза. В общем, понятно, почему они всегда у Богдана оставались. Сегодня, может, дома поужинают, курочку гриль можно взять (Оксана поморщилась, ущипнула себя за складку на животе — ну ладно, можно без обеда, сэкономить калории на вечер). Или в пиццерии…

Оксана вдруг поняла, что еще минута — и на троллейбус она опоздает. А так и весь день пойдет насмарку. Она накрасила губы (15 секунд), надела туфли (5 секунд), откопала под обувной полкой зонтик (25 чертовых секунд) и выскочила в подъезд. На троллейбус она успела.

Богдан позвонил еще до обеда. Поставщик согласился поменять ткань без доплаты. ГисМетео отменило проливной дождь, обещанный на весь день. Генеральный директор Ашот Вадимович вызвал ее по вопросу, на который она прекрасно знала ответ, подозвал к себе просмотреть документы и всего один раз схватил ее за задницу — и поверх юбки, жить можно! Обмен смс-ками с мамой получался вежливый и нейтральный. Хороший был день.

Оксана и не заметила, как он промчался, стрелка дрогнула на пяти вечера и время пошло в другом ритме. Богдан сказал, что он устал, встречать ее не приедет, пусть она к нему, и курочку по пути прихватит, и лаваша побольше, и может коньячку? Она выключила компьютер, прикрыла за собой дверь с табличкой «Отдел Маркетинга», пошла по магазину среди покупателей, рассматривающих спальные гарнитуры, детские комнаты, домашние офисы под ключ.

— Чмоки, босс, — помахала ей Леночка, дизайнер по кухням. В отделе все блестело и сияло — столешницы, хромовые ручки, Леночкины светлые волосы и большой вздернутый нос, восковые фрукты, создающие в образцах кухонь уют и домашнюю обстановку. Леночка точно знала и другим рассказывала, что Оксанино недавнее повышение — только потому, что она позволяет генеральному директору лапать себя за задницу, а еще иногда он дверь в кабинет закрывает, и что там Оксана ему делает — ни для кого не загадка, хотя есть варианты. Оксана ненавидела Леночку. Она улыбнулась и помахала ей в ответ. Оксана злилась, что та говорит правду. Но как же можно отказать Ашоту Вадимовичу? Она хотела бы уметь постоять за себя. Но острый шип проворачивался в душе «что ты из себя возомнила, как можно?» Оксана старалась не делать лишних движений, чтобы шип не ранил.

Троллейбус только что ушел, провода над улицей еще вздрагивали, на остановке стоял один-единственный парень, зябко кутался в куртку, хоть было и совсем нехолодно для октября. Оксана вдруг поняла сразу несколько вещей — что она забыла зонтик в углу кабинета, между столом «Шатура» и офисной полкой «Шатура». Что парень на остановке очень симпатичный, в этаком итальянско-средиземноморском стиле, хотя может и армянин. Что ей ужасно хочется закурить — а ведь она уже три месяца как бросила, с того самого дня, как они с Богданом случайно столкнулись на Дне Города, он ее сразу обнял, поцеловал, обдав знакомым винным запахом и велел ей больше не курить, а то целовать такую противно. И что парень на остановке почему-то кажется смутно знакомым, хотя откуда и как, совсем не вспоминается. От этого Оксане стало беспокойно, будто шрам на памяти зачесался.

Парень поглядывал на нее искоса — возможно потому, что она на него уставилась и смотрела вот уже две минуты.

— Извините, — сказала Оксана, ужасно смутившись и запинаясь. — Мне показалось, что мы знакомы… были… давно. Но я уже вижу, что обозналась.

Она неловко улыбнулась, пожала плечами.

— Вряд ли, — сказал парень и ответил на ее улыбку. — Я бы вас не забыл… такую, как вы.

Его ровные зубы казались необыкновенно белыми из-за смуглой кожи. Он достал из кармана пачку сигарет, протянул Оксане.

— Вы курите? — спросил он смущенно. — Я вот бросил, а сегодня зачем-то купил пачку. Хожу, мучаюсь, никак не решусь. Три месяца не курил… Может если за компанию…

Троллейбус все не шел — наверное потому, что сигарет было еще много. Начал накрапывать дождь, напоминая Оксане, что крышу остановки пару недель назад разбили ночные хулиганы. «А нечего выпендриваться с дизайном, надо бетонные или железные остановки делать, как при Союзе» — брюзгливо сказал тогда Богдан — он приехал ее встретить с работы, предложил купить продуктов на вечер, а в магазине оказалось, что он кошелек дома оставил. Он часто все забывал, растеряша. Оксана тогда только зарплату получила, накупила вкусного, и виски его любимый — пусть порадуется.

Оксана вдруг поняла, что жадно затягивается второй сигаретой. Что смуглый юноша ей что-то говорит и она смеется. И тут же испугалась — ведь такого быть не может, чтобы она кому-то понравилась, ведь Богдан потому и особенный-единственный, что может ее любить — такую неловкую, некрасивую, странную, не как другие.

— Пойдемте посидим в кафе, — говорил Максим, трогал ее руку теплой смуглой рукой, и Оксана вздрагивала.

— Не отвечай, прошу, побудь полчасика только со мной, — говорил Максим, и Оксана сбрасывала звонок, не взглянув на экран.

— У тебя есть ключ от мебельного салона? — говорил Макс, задыхаясь от поцелуев, прижимая Оксану к дереву так, что теперь она всегда будет краснеть, пробегая мимо этого тополя.

На секунду Оксана будто отрезвела — вспомнила, что такие, как она, не бросаются очертя голову в объятия красивых незнакомцев. Что красивым незнакомцам они нафиг не сдались. Что Богдан прямо сейчас ждет ее, злится, ходит по квартире, голодный, без курочки, набирает номер (она отключила телефон). Что пару раз ей по морде прилетало и за меньшее, а теперь-то сомнений не было — она была виновата, виновата, сама виновата.

Оксана открыла заднюю дверь магазина, сняла с сигнализации (шесть-восемь-двадцать два в квадрате). Макс ее снова поцеловал — жадно, настойчиво, горячо, так что у нее в глазах потемнело… потемнело…

— Что со мною? — жалобно спросила она, сползая по стене. Макс смотрел на нее безо всякого удивления или страсти, прищурившись, будто оценивая объем предстоящей работы.

— Все будет хорошо, девочка, — сказал он и придержал ее затылок, чтобы не стукнул о пол.

Далее Максим проделал следующие вещи:

— достал из кармана салфетку, тщательно вытер губы и сплюнул в нее;

— запер изнутри дверь магазина, осмотрелся в поисках камер, не нашел ни одной, удовлетворенно кивнул;

— поднял обмякшую Оксану — без видимого усилия, хотя она была его на полголовы выше, донес до ближайшей кровати (псевдоитальянское барокко, двуспальная, цвет — орех);

— достал из рюкзака аптечку и два маленьких обруча, собранных из темных прямоугольных пластинок, соединенных мерцающими проводами;

— вколол Оксане в плечо два кубика прозрачного раствора из шприца (она застонала, не открывая глаз), надел на ее голову один из обручей и некоторое время сидел, наблюдая за экраном своего телефона, по которому шли разноцветные волны и полоски;

— выключил свет в подсобке;

— лег рядом с Оксаной, надел второй обруч себе на голову, поморщился и закапал в каждый глаз по три капли из маленького белого пузырька, что, очевидно, было очень неприятно, так как следующие несколько минут он тихо, но сочно матерился на шести известных ему языках;

— взял в правую руку нож (на первый взгляд большой и грозный, настоящий пиратский кинжал, но если присмотреться — пластиковый маскарадный артефакт, с которого во многих местах уже облезала краска), а в левую — руку Оксаны;

— замер без движения, как неживой.

Было очень тихо, звуки с улицы почти не попадали в темный магазин, силуэты мебели чуть посвечивались фонарем недалеко от витрины, под потолком изредка мигала красным пожарная сигнализация. Пахло свежим деревом, полировкой, лавандовым освежителем воздуха. Максим закрыл ноющие глаза.

Мани плывет в глубину.

Он совсем голый, а в правой руке зажат нож — теперь не игрушечный, а острый и грозный, металл тускло блестит.

Зачем тебе нож, Мани?

На ногах Мани страшные шрамы — правое бедро будто собрано из порванных кусков, на левой голени — следы зубов. Что водится в этой воде?

Неосторожные ловцы не доживают до ста погружений. Мани не забывает оглядываться — он осторожен. Молодец, Мани!

Мани помнит Алексу и как она хрипела, сжимая порванное акулой горло. Мани помнит Стаса и что от него осталось — на тонком плане, в прозрачной воде, и в палате для коматозников в больнице Утрехта. Мани помнит всех неосторожных.

Невдалеке мелькает быстрая тень, Мани перехватывает нож.

Пора завязывать, — думает Мани. Я тоже так думаю. Мешок наверху, в лодке, полон жемчуга, самого дорогого в мире — пси-жемчуга. Который, конечно, вовсе не жемчуг, но нас с детства учат такой визуализации. Так проще учить, когда она у всех одинаковая.

Есть ловцы, которые продают каждый улов. Опустошили жемчужницу — продали пригоршню, полгода отдыхай, радуйся, пей-гуляй. Мани не таков. Он собирает на новую жизнь. Ему не нужны маленькие кусочки роскоши тут и там. Ему нужна целая жизнь на новом уровне. Умный Мани!

Глупый Мани! Задумался всего на полмгновения, а вокруг уже собралось облако медуз. Нож бесполезен — их сотни, они пульсируют ядовитым желтым, оранжевым, зеленым светом. Человеческая психика стремится к постоянству. Люди не любят меняться. Людям дороги их колеи, протоптанные, наезженные, заросшие. Пси-жемчуг растет, как настоящий жемчуг — нужно, чтобы в психику попала песчинка, заноза, червячок. Душа не терпит в себе чуждых элементов — как моллюск, она начинает изолировать их слоями перламутра. Психическая энергия кристаллизуется. Страдание обволакивается страданием, прячется за страданием, укрепляется ежедневной энергией, которую психика тратит на его вытеснение.

Песчинки попадают случайно, всем, из них не вырастают крупные жемчужины. У вас есть песчинки? Наверняка! Обмазали страданием, заполировали и забыли. Мани тоже забыл. Песок проходит сквозь пальцы, утекает в будущее, сыплется из прошлого. Нет толку в песке.

Занозы тоже случайны, но они большие, о них не забыть, над ними психика годами бьется, в кровь обдирается, роскошные попадаются дикие жемчужины. Но их пойди найди, как разберешь-то, у кого там чего болтается на дне души, в тьме над бездной, где дух носится над водой, под водой, сквозь воду?

А вот червячок — дело другое. Подсадил его многообещающему человеку, подождал несколько лет, и ныряй в него, собирай пси-жемчужины горстями, только мешок подставляй!

Мани помнит девочку Оксану — тоненькую, очкастую, пятнадцатилетнюю, еще безгрудую совсем. Мани помнит, как ему ее было жалко. Максим помнит. Я помню. Но Стас был старшим ловцом, он так велел. Козел он, Стас. Поделом ему коматозный голландский подгузник на всю оставшуюся жизнь. Червячок для Оксаны был стандартный, «яничтожествоменянельзя-любить», внедрение раннее, ожидаемая урожайность через десять лет — не менее сорока риммеров.

Цена на пси-жемчуг не падала уже пять лет, а в последний год даже и подросла, до полутора тысяч баксов за риммер. Правда дикий, не подсаженный пси-жемчуг дороже ценился, ну так он и реже встречается. И растет стихийно, не все носители выживают.

Не то что подсаженный — все по графикам, все предсказуемо, все жемчужницы буксуют, но живут. После снятия урожая, когда червячков вместе с кристаллизованной пси-энергией ловцы изымают, многие умудряются себе сажать на их место занозы, без выработки душевного перламутра им уже никак, привыкли к процессу.

… потому что ты алкоголик, ничтожество, никакой силы воли…

… потому что ты жрешь и жрешь, неудачница…

… потому что ты плохо пишешь, лучше чужие хорошие книжки читай, чем свое говно по страницам размазывать…

… потому что у тебя маленький…

… потому что никто никогда не полюбит тебя…

Мани может держать дыхание почти сорок минут. На тонком плане. Если во плоти в бассейне — то минуты три, не больше. Медуз все больше, они приближаются вплотную, вот Мани уже задел рукой пульсирующее розовое щупальце. Руку пронзает болью, словно от пальца до плеча у него — больной зуб. Медузы — защитные механизмы Оксаниной психики. Мани боится медуз, с ними нельзя драться.

Мани дрался с акулой, у которой было четыре человеческих глаза, а вдоль хребта — длинные загнутые шипы.

Мани сражался с чудовищным спрутом-кровопийцем, присоски которого оставляли на коже дымящиеся язвы.

Мани видел рыбу-удильщика размером с диван, под брюхом у нее был прирощен разбухший от воды полумертвый младенец, который страшно кричал, открывая беззубый черный рот.

Ты не можешь драться с медузами, Мани. Их слишком много. Девчонка непроста, не так просто быть ее ловцом. Уплывай, Мани, возвращайся в лодку, забудь про этот жемчуг!

Мани упрямый. Он не слушает меня. Он выставляет перед собою нож, напрягается и закручивается винтом, продолжая спускаться на дно, кромсая желейные разноцветные тела, обжигаясь и крича от боли. Поток воды, разогнанный им, разбрасывает медуз. Путь свободен. Но Мани устал, так устал. А пси-жемчуг тяжелый, даже небольшая жемчужина в пару риммеров тянет ко дну, как чугунное ядро, поди-ка выплыви.

Мани упрямый. Он соберет свой жемчуг. Дорого продаст.

Кто его купит?

Пси-жемчуг рассасывает мозговые опухоли, вплоть до последних стадий, возвращает память, обращает вспять старение, лечит бесплодие, делает вундеркиндов из просто киндеров. Человеческая энергия, потраченная одними на страдание, которую другие покупают для счастья.

Мани перехватывает поудобнее нож и открывает створки жемчужницы.

Оксана проснулась с колотящимся сердцем, несколько секунд не могла понять где она, а поняв, не могла поверить и сообразить, как она здесь оказалась. Она спала одетой у себя в магазине, на кровати «традиционного итальянского качества», отлитой из опилок и пластика в Борисоглебске. У нее болела голова, плечо и правая рука — будто ее кто-то судорожно, крепко сжимал, до синяков. Во рту было противно — она что, курила?

Оксана села на кровати. За окном прошел троллейбус, печально качая длинными рогами. В желтом свете фонаря вслед за троллейбусом летели кленовые листья — будто стараясь догнать, лечь на крышу, прижаться к мокрому металлу. Оксане было грустно и легко, печаль ее была светла. С души будто срезали мозоли, которые много лет не давали ей нормально дышать. Воспоминания путались — была в них какая-то какофония из забытого зонтика, темной холодной воды (наверное, дождя), курочки-гриль и злобно ждущего ее Богдана (старого, потасканного, нелепого в своем дешевом мачизме).

Оксана захотела домой, к маме, сесть с нею на кухне, долго пить чай, просить бутер с сыром, просить рассказать, как они ездили к тете Маше на дачу на все лето, просить открыть варенье из ревеня и апельсиновых корочек (ну мам, новый год еще не скоро, а я сейчас хочу). Оксана захотела уволиться, завтра же, ну хотя ладно, можно дождаться последней поставки, нормально дела сдать — а Ашоту Вадимовичу пощечину, если еще раз тронет. Захочет — пусть увольняет, отрабатывать не придется.

Оксана прошла по ночному магазину, поставила дверь на сигнализацию и захлопнула ее за собой. Единственное, о чем она жалела — это о годах, потраченных на расстройства из-за какой-то придуманной ерунды, которую она теперь и сформулировать-то уже не могла. Но брать производную от прошлых расстройств и продолжать их в настоящем казалось глупо. В кармане плаща откуда-то взялась пачка сигарет и зажигалка. Было не очень поздно — всего-то полодиннадцатого, мама еще не ложилась. Оксана прошла мимо большого тополя и почему-то покраснела, кровь в лицо бросилась, но в тени его кто-то стоял, смотрел на нее из темноты, и она побыстрее прошла к дороге, под фонарь. Закурила и вызвала такси. Чуть накрапывал дождь, капал через проломленную крышу остановки.

Но это просто вода. Подумаешь. Высохнет.

Максим дождался, когда Оксана сядет в машину и вышел из тени тополя. Хорошая она девушка. Особенная. Даже жалко, что оказалась такой перспективной жемчужницей, и так рано ее Ловцы распознали. Десять лет металась девчонка, варила перламутр на своей внутренней кухне. Могла бы жить да радоваться, к таким, как она, занозы так просто не липнут. Червяка-то и то с третьего раза удалось подсадить, ну да Максим тогда еще тоже неопытный был… Но теперь присмотреть бы за ней надо. Чтобы больше никто…

Максим достал из кармана слабо мерцающий шарик, теплый, размером с кулак. Или с сердце. Сорок шесть риммеров пси-жемчуга. Теперь продать — и можно расслабиться.

Телефон заиграл «танец маленьких утят» — звонила сестра Машка. Не Ловец, но тщательно воспитанная так, чтобы никогда не иметь с ними дела. Максим улыбнулся (любил Машку), но сердце вдруг захолодило, будто горе, с которым она звонила, выхлестнуло из телефона, раскидало занозы по тонкому плану вокруг Максима и они ждали, пока он примет звонок, готовые впиться под кожу. Он поднес телефон к правому уху — левым плохо слышал последние года четыре, с той самой встречи со спрутом.

— Мани, — сказала Машка тихо. — Манечка…

А дальше было такое страшное, черное, что он и правым ухом слышать перестал на время, только потом машкин голос пробился и что-то еще говорил про тромб, про ничегонельзябылосделать.

— Она тебя простила, Манечка, — сказала Машка. — И велела тебе еще раз сказать, что страданием торговать нельзя, что не надо его между людьми перекачивать, оно от этого умножается и весь этот ваш тонкий план отравляет. Типа «не ссыте в колодец». И еще сказала, что если там, потом, есть что-нибудь, какое-нибудь существование, то она будет оттуда выглядывать по возможности и за нами присматривать.

— А если нет? — тупо спросил Максим, глядя, как кленовый лист, кружась, планирует с верхушки дерева, пепельно-желтый в свете фонаря.

— А на нет и суда нет, — сказала Машка.

— На нет — нет, — ответил Максим.

Солнце светит очень ярко, глазам больно, глаза плачут.

Мани стоит в лодке и вытряхивает в море мешок, полный жемчуга.

6. Дева — Я АНАЛИЗИРУЮ

Усердие, чуткость, порядок. Женская забота. Структурирование окружающего пространства, сбор урожая.

♂ Вериль

Майк Гелприн

Олесь придирчиво оглядел потупивших очи долу лигирянок, нахмурился и обесточил транслятор, обошедшийся раз эдак в десять дороже обеих девиц, вместе взятых.

— Знаешь что, — повернулся Олесь к Шандору, — давай, пока не поздно, отправим их обратно.

В кают-компании «Одиссея», компактной, как и прочие помещения на грузовозе, и потому тесной, четверо помещались с трудом. Однако чувство неловкости Олесь испытывал вовсе не из-за тесноты.

— С тобой всё в порядке? — изумился Шандор. — Куда это «обратно»?

— Откуда взяли.

Шандор вздохнул. Решения за обоих обычно принимал он, ещё со студенческих времён. Олесь традиционно подчинялся. Однако сейчас явно назревала нестандартная ситуация.

— Ты что же, передумал? — скрестив руки на могучей груди, осведомился Шандор. — Тебе больше не нравится наша затея?

— Твоя затея, — уточнил Олесь.

Идея взять в полёт лигирянок принадлежала Шандору. Олесь поначалу сопротивлялся, потом напарник его уломал. Одно дело оттрубить в космосе при полном безбабье пару месяцев, доказывал Шандор, и совсем другое — пару лет. При этом ещё неизвестно, окажутся ли в пункте назначения дамы, готовые войти в положение двух оголодавших дальнобойщиков и предоставить тем некоторые услуги по определённой части. Скорее всего, таковых не будет вовсе: женщины-колонистки на дальних планетах — порядочная редкость. Таким образом, два года превратятся в четыре, и если даже удастся не спятить на пути туда, то уж на обратном они точно взбесятся, оба.

Контракт на доставку груза на Гимерот, третью от светила планету в системе Ню Волка, Шандор с Олесем подписали без раздумий — сумма вознаграждения позволяла по завершении контракта навсегда покончить с муторным и нелёгким трудом занятых на ближних перевозках суперкарго. Четыре года дальнобоя, и можно будет осесть на любой цивилизованной планете в обитаемой части Галактики, обзавестись семьями, а там и подыскать занятие по душе, приносящее пускай небольшой, зато стабильный доход.

Олесь с Шандором дружили со студенческой скамьи. Вместе закончили Академию, получили лицензии навигаторов и отработали пару лет на обязательных правительственных рейсах. Затем одновременно с них уволились. «Одиссей», грузовоз класса «пси», бывалый, но надёжный, был приобретён в рассрочку. Вот уже пять лет локальные межпланетные рейсы худо-бедно позволяли сводить концы с концами, но не более.

Срочный контракт на перевозку в систему Ню Волка подвернулся случайно и был несомненной удачей, шансом, от которого не отказываются. О проблемах, сопутствующих дальнему перелёту, напарники стали всерьёз задумываться уже после того, как подписали бумаги. Отсутствие женщин было из этих проблем самой серьёзной. Идея отклониться от курса и нанести визит на Лигирь пришла Шандору на ум уже через неделю после старта.

Слухи о выходцах с Земли, взявших в наложницы лигирянок, ходили разные и самые что ни на есть противоречивые. Говорили, что лигирянки приносят несчастье. Иные уверяли, что, наоборот, удачу. Ещё поговаривали, что они ревнивы и мстительны. Бытовала история о некоем пилоте Фредди, связавшемся с лигирянкой и увлёкшемся туристкой. Фредди нашли под утро зарезанным в обнимку с зарезанной же лигирянкой, причём, кто кого убил — выяснить так и не удалось.

Лигирь, планета земного типа, была четвёртой от светила в системе Дельты Павлина. И, как всякую подобную планету, населяли её гуманоиды. Внешне они мало чем отличались от Хомо сапиенс, особенно если не брать в расчёт цвет кожи, варьирующийся у лигирян от лимонно-жёлтого до ярко-оранжевого. Геномы обеих рас были, однако, несовместимы, хотя краем уха Олесь слыхал скандальную историю поп-звезды, клявшейся, что забеременела от дикого лигирянина. Правда, ввиду общеизвестной любвеобильности этой звезды, клятва её выглядела весьма сомнительно. Главное же отличие было не во внешности и не в структуре хромосом. Уровень развития лигирянской цивилизации отставал от земного на десяток веков. На Лигире ещё в моде были рабовладение, варварские войны, публичные казни и довольно жуткая с точки зрения современного землянина этика. В частности, поговаривали, что первым визитёрам с трудом удалось воспрепятствовать массовому жертвоприношению в честь новых богов, свалившихся в железных огурцах с неба на головы аборигенам.

Мало-помалу, правда, к богам привыкли и настоятельным их просьбам вняли. Сжигать, вешать и рубить во славу головы прекратили. Зато охотно отдавали богам девушек — считалось, что та, на которую пришлые обратили внимание, сама вместе с ними возносится на небеса и в буквальном, и в переносном смыслах. А уж выкуп за новоиспечённую святую, по земным меркам пустяковый, враз делал ее счастливых родителей местными богачами.

Выведя «Одиссей» на лигирянскую орбиту, напарники бросили жребий. Вытянувший короткую соломинку Шандор погрузился в посадочный модуль и отчалил «по бабам». Неделю, что он отсутствовал, Олесь терпеливо наматывал вокруг Лигиря витки и с каждым днём становился мрачнее и скептичнее. Ещё недавно казавшаяся верной и занятной идея завести девочку-полудикарку накануне осуществления стала выглядеть сомнительной, если не сказать аморальной. Теперь же, при виде аборигенок, затея представлялась и вовсе скверной.

«Аолла, 18, фальцет, жёлтый», считал Олесь с экрана меморайзера сделанную Шандором памятку. Это, надо понимать, та, что слева, прехорошенькая, с золотистой кожей и волнистыми, до плеч, цвета спелого колоса прядями. Фальцет, по всей видимости, тембр её голоса, а восемнадцать — возраст. Олесь откашлялся и почувствовал себя чуть ли не старым растлителем. «Лайма, 17, сопрано, бледно-песочный», ознакомился он с данными второй лигирянки, ничуть не менее привлекательной, чем первая. Что ж, слава творцу, хотя бы не пятнадцать. У них, впрочем, развиваются рано. Или это не у них? У Олеся неожиданно закружилась голова, то ли от слабости, то ли от застенчивости.

— Ты где их нашёл? — сердито буркнул Олесь. — Там детсадовского возраста никого не было?

— Всякого были, — огрызнулся Шандор. — Посмотрел бы я на тебя на моём месте. Когда раз в пять минут тебе приводят на смотрины новую девку, а от предыдущих уже в глазах рябит. Сам не знаю, почему взял этих. Ладно, тебе какая нравится?

— Никакая.

— Тяжёлый случай, — Шандор вздохнул. — Давай уже выбирай, дружище. Мы как договаривались?

Олесь не ответил. Договаривались они спутницами время от времени меняться. Это они частенько проделывали, знакомясь с не отягощёнными предрассудками девицами в многочисленных барах при космодромах. Однако сама мысль меняться этими двумя дикарками почему-то казалась Олесю постыдной. Наверное, потому, что на дикарок лигирянки не очень-то походили. А походили, скорее, на скромных и ухоженных домашних девочек, воспитанных на какой-нибудь аграрной планете с викторианскими нравами.

— Ну, долго ты будешь маяться? — принялся ворчать Шандор. — Бери любую и дуй с ней в койку. Или хочешь обеих?

Олесь крякнул с досады.

— Ты что же, не видишь разницы? — бросил он с досадой. — Это не космодромные шлюхи.

— Ну, разумеется, вижу, — недоумённо ответил Шандор. — Нормальные девчонки, да шлюхи бы с нами и не полетели.

Олесь, нахмурившись, пристально посмотрел напарнику в глаза. Ни тени смущения в них не было. Шандор вообще редко смущался, сомневался или переживал. Был он высоченным плечистым кареглазым брюнетом со скуластой физиономией, напористым и пробивным. Невысокий худощавый Олесь с голубыми глазами и непослушными русыми волосами рядом с Шандором смотрелся, словно персонаж древнего романа по имени Арамис рядом с другим персонажем, Портосом.

— Значит, так, дружище, — вопреки обыкновению, решительно сказал Олесь. — Девчонок мы сейчас накормим, дадим отоспаться с дороги, и я отвезу их обратно.

— Ты сбрендил?

Вместо ответа Олесь запитал транслятор.

— Меня зовут Олесь, — представился он. — А это Шандор, он отличный парень и прекрасно готовит, даром что мадьяр. Сейчас Шандор сотворит вам гуляш. Из натурального мяса, заметьте, в общем, пальчики оближете. Затем можете часов пять-шесть подремать, я уступлю вам каюту. А потом погружу обратно в корыто и доставлю по месту жительства. Всё ясно?

— Нет, господин, неясно, — отозвался транслятор, заглушив простуженным баритоном сопрано Лаймы, так и не оторвавшей взгляд от каютного пола в щербинках и пятнах, уже не поддающихся кибер-уборщику.

— Что же тут неясного? — загорячился Олесь. — Впрочем, я, кажется, понимаю. Сейчас объясню. Мы с Шандором шутники, это ясно? Особенно он, записной хохмач, патологический. Хлебом не корми, дай чего-нибудь эдакое отколоть. Хотя, по чести сказать, я от него недалеко ушёл. Вот мы и придумали подцепить вас, юмор у нас такой. А теперь поняли, что это совсем не смешно, и просим прощения. В знак добрых намерений накормим вас и отвезём домой. Ещё и денег дадим, ну, чтобы сгладить это всё, надеюсь, вы не откажетесь.

— Настоящий идиотизм, — прокомментировал речь напарника Шандор. — Не слушайте этого олуха, девочки, он попросту малость подвинулся умом, — Шандор хмыкнул. — Надо полагать, от радости.

Олесь и вправду чувствовал, что несёт изрядную ахинею. Наизнанку выворачивающий стыд не давал ни замолчать, ни сказать что-то более толковое.

— Я не нравлюсь тебе, господин? — Лайма вдруг вскинула на Олеся взгляд ставших влажными серых глаз.

— Что-что? — опешил тот. — В каком смысле? Так, немедленно перестань реветь, этого только не доставало! И какой я, к чертям, господин? Меня зовут Олесь.

— Хорошо, господин.

— Так, — перехватил инициативу Шандор. — Мы оба идиоты. Не хватало только затеять выяснение отношений вчетвером. Пошли, — Шандор протянул руку желтокожей Аолле.

— Я тебе нравлюсь, госпо… — начал было транслятор.

— Спрашиваешь! — с энтузиазмом перебил Аоллу Шандор. — Ты клёвая, отпадная, всё такое.

Шандор подмигнул Олесю и, понизив голос до шёпота, сказал:

— Сдаётся мне, это не мы, а они нас уже поделили.

Олесь проводил взглядом удаляющуюся пару.

— Мне эм-м… немного неловко, — замямлил он. — Нет, даже не немного, а сильно неловко. Мы и вправду сваляли приличного дурака, когда решили купить себе вас. Идиотская выходка с нашей стороны, что говорить. Нет-нет, ты не подумай чего. Ты ладная, стройная, привлека…

— Спасибо тебе, господин, что купил меня.

Цвет кожи у девушки вдруг стал из бледно-песочного золотым.

— Спасибо за что?! — оторопел Олесь.

Она тоже стыдится, понял он миг спустя. Нет, я всё-таки пенёк. Купил… надо же, словно кобылу на базаре. И стать похвалил: «ладная, стройная». Хорошо не сказал «здоровая» и не попросил продемонстрировать зубы.

— Извини, — вновь смущённо замямлил Олесь, — я хотел сказать, что ты красива и это… — он запнулся, подходящие слова не шли на ум. — Красива, нежна и эм-м… это…

— Добродетельна, — подсказал транслятор. — У меня никогда не было мужчины, господин.

* * *

— Отвратительно, — поведал Шандор трое суток спустя и швырнул тарелку с неаппетитной массой в жерло пневматического мусоропровода. — Ничего сложного в пищевом процессоре нет, ваши примитивные печи или что у вас там, гораздо сложнее. Видите эти кнопки? Я специально присобачил картинки над каждой из них. Что, никогда не видели, как выглядит баклажан? Ничего, придёт с опытом. Главное тут — пропорции. Смотрите: сейчас я закажу процессору настоящий венгерский паприкаш, а не ту дрянь, что вы из него выудили. Значит, так: берём мясо, сметану, лук…

— Толку не будет, — махнул рукой Олесь.

— Обязательно будет, — упрямо возразил Шандор. — Ну, поплюёмся день-другой от их стряпни, ничего страшного. Девиц надо чем-то занять, не сутки же им напролёт порнофильмы смотреть.

От порнофильмов, впрочем, толку оказалось ещё меньше, чем от готовки.

— Ты был прав, затея дурацкая, — говорил Шандор Олесю, запершись с ним в пилотской рубке на следующий день после того, как «Одиссей» покинул лигирянскую орбиту и взял курс на вход в межпространственный туннель в восьми сутках лёта. — Не знаю, как у тебя, но резиновая кукла по сравнению с моей Аоллой — секс-бомба.

— То же самое, — потупился в кресле второго пилота Олесь. — Полное отсутствие темперамента, кто бы мог подумать. Бедные девочки.

— Ты лучше меня пожалей, — буркнул Шандор. — Словно кросс с полной выкладкой отмотал.

Час спустя обеих пассажирок усадили в кресла в помещении, совмещающем функции спортзала, кинозала, библиотеки, компьютерного центра и рекреации, и, зарядив на шесть часов порнографии, оставили одних. На следующий день сеанс повторили, за ним ещё один, после чего пришли к единодушному мнению, что эксперименты с приготовлением пищи, по крайней мере, гуманнее.

— Неужели у них у всех так? — недоумевал Шандор, пока процессор, недовольно урча, пытался справиться с венгерским паприкашем по-лигирянски. — Не завидую я ихним мужикам. Скажи спасибо, что наши с тобой девицы хотя бы красивые, а представь, каково кому-то, когда под ним мало того, что бесчувственная доска, так ещё и крокодил. Там таких тоже полно, не сомневайся. Слушай, может, действительно поменяемся? Всё какое-никакое разнообразие.

Меняться Олесь категорически отказался. Он сам не знал почему — никаких чувств, кроме лёгкой жалости и лёгкого же раскаяния, по отношению к Лайме он не испытывал.

* * *

— Ещё не поздно, — задумчиво сказал Шандор на восьмые сутки.

— Что не поздно? — автоматически переспросил Олесь.

— Повернуть оглобли.

«Одиссей» дожёвывал последние тысячи миль космического пространства, оставшиеся до входа в тоннель.

— Если ничего не случится в пути, в срок мы уложимся, — рассудил Олесь. — В пределах расчётной погрешности. В крайнем случае, уплатим неустойку за опоздание. Ничего страшного, вообще говоря. Однако…

Спроси его, он вряд ли бы сказал, что именно означает это «однако». Нечто неуловимое протянулось между ним и купленной на Лигире пассажиркой. Нечто, ничего общего не имеющее с тем, что бывает между мужчиной и женщиной. Нечто совсем другое.

— Моя вчера отчудила, — проговорил Олесь вслух. — Знаешь, что сказала?

— Что же? — Шандор хмыкнул. — Постой, сейчас угадаю. Бьюсь об заклад, то же самое, что моя вчера выдала мне. «Ты только не влюбись в меня», — писклявым голосом спародировал Шандор Аоллу.

— Угу, так и есть. За час до этого приволокла меня к транслятору и заставила на все лады повторять производные от слова «любовь». У них, оказывается, этого слова и в лексиконе-то нет. С учётом их темперамента, немудрено: какая там, к чёрту, любовь. Соитие, совокупление есть, я выяснил. Даже групповое изнасилование. А любви нет. Вместо неё этот, как его, чёрт… слово какое-то идиотское.

— Вериль, — подсказал Шандор.

— Точно, оно самое. Твоя, выходит, тоже упражнялась с транслятором?

— Да нет. Видимо, почерпнула от твоей. В результате выдала, что если я, не дай бог, в неё влюблюсь, настанет вериль. Прозвучало так, словно настанет всеобщий конец света, ну, или, самое меньшее, вспыхнет пара сверхновых.

— Да уж, — фыркнул Олесь. — Так что ж, возвращаемся? Часа через полтора поворачивать станет поздно.

Шандор побарабанил пальцами по подлокотнику пилотского кресла.

— Нет, — принял решение он. — Знаешь, это было бы сродни дезертирству. В конце концов, ничего страшного ни с нами, ни с девчонками не произойдёт. Притрёмся как-нибудь. Они, вообще говоря, неплохие девки, и потом — вовсе не обязательно с ними спать. Ну, разве что если невмоготу станет.

— Думаешь? А что делать с ними, когда вернёмся? — неуверенно протянул Олесь.

— Какая разница, — беззаботно махнул рукой Шандор. — Высадим где-нибудь. Денег дадим. Девки молодые, красивые, найдут себе мужиков.

* * *

— Что ж, — вполне прилично, — Шандор покончил с едой и отодвинул тарелку. — Это, конечно, ещё не гуляш, но, по крайней мере, некое его подобие. Ладно, тащите пудинг.

За те полтора месяца, что «Одиссей» пронзал первую по счёту межпространственную червоточину, жизнь на борту стабилизировалась и вошла в привычную колею. Просыпаясь поутру, Олесь обнаруживал под боком мирно посапывающую Лайму, улыбался непроизвольно и ловил себя на том, что испытывает нечто вроде нежности. Он пристрастился к ежеутреннему кофе в постель и к ежевечернему коктейлю в неё же. Поворчав для порядка, стал регулярно бриться по утрам, дважды в день менять рубаху и добродушно посмеиваться, слушая, как взвизгивает от притворного страха Лайма, если её пощекотать под мышками или ущипнуть за мягкое место.

— Как там твой вериль, не настал ещё? — подтрунивал над Лаймой Олесь.

— Вериль не мой, — серьёзно отвечала та. — Он всегда общий. Ты ещё не влюбился в меня?

— Да вроде нет.

— Это хорошо. Значит, и вериля ещё нет.

— А будет?

— Не знаю.

Олесь пожимал плечами и отправлялся в рубку.

— Знаешь, дружище, — сказал Шандор, когда грузовоз покинул тоннель, преодолел подпространство и погасил скорость. — Я не жалею, что мы их взяли. На борту стало веселее, ты не находишь? Я бы сказал — уютнее. И вообще, это, оказывается, приятно, когда рядом с тобой кто-то есть. Не на одну ночь или, там, на пару, а постоянно, понимаешь?

Олесь кивнул. Он понимал. Привязался я, что ли, к Лайме, думал он, пытаясь проанализировать то, что происходило между ними изо дня в день. Привык к её улыбке, к заботе, к исходящему от неё лёгкому цветочному запаху. Возможно, притерпелся к пресному, безвкусному сексу. Правда…

— Шандор, — сказал Олесь вслух. — А у вас ничего не изменилось? Ну, в койке.

— Да нет, — Шандор скривился. — С каких дел? Хотя… — он задумчиво нахмурил брови и замолчал.

— Вот и мне кажется, что «хотя», — буркнул Олесь. — Нет-нет, ни о какой чувственности и речи нет. Но как-то оно стало, чёрт, не знаю даже, как это сказать. Естественнее, что ли? Или, может быть, привычнее?

* * *

Время в полёте тянулось медленно. Пассажирки освоились, с пищевым процессором они теперь управлялись лучше Шандора. Маленькая община сжилась, срослась, на «Одиссее» появились свои традиции. Одной из них стала набившая оскомину фраза «только не влюбись в меня».

— Почему ты постоянно твердишь это, Лайма? — однажды сердито спросил Олесь. — Что плохого произойдёт, если я, по твоим словам, влюблюсь?

Кожа Лаймы в который раз поменяла цвет с бледно-песочного на золотой, лигирянка потёрла виски ладонями.

— Ты чувствуешь, что начинаешь влюбляться в меня?

— Не знаю, — Олесь растерянно посмотрел Лайме в глаза. — Я привязался к тебе. Мы уже больше года вместе. Я спешу к тебе, когда заканчивается вахта. Знаю, что ты меня ждёшь. Мне нравится твоя стряпня, нравится, как ты двигаешься, как улыбаешься, нравится твой голос.

Олесь осёкся и посмотрел на выключенный транслятор.

— Ещё мне нравится лигирянский, — добавил он. — Никогда не думал, что так быстро его выучу. Нет, я, конечно, косноязычен, но…

— Мы можем говорить на английском. Хотя я не так быстро учусь, как ты. Или на обоих языках вперемешку. Это не так важно, Олесь. У меня есть просьба к тебе.

— Да? — улыбнулся Олесь, подумав, что Лайма собирается просить его о чём-то впервые за всё то время, что они вместе.

— Ты говорил, что через восемь месяцев по времени корабля мы прибудем на место, так?

— Так, — Олесь улыбнулся вновь. — Там у нас будет месячный отпуск. Ох, и оторвёмся же. Свежий воздух, солнце, земля под ногами. Люди.

— Люди, — повторила Лайма. — Когда мы окажемся там, отпусти меня.

— Что?! — изумился Олесь. — Как это «отпусти»?

— Просто брось. Так, как бросают женщин в вашем мире.

— Что за дичь? — ахнул Олесь. — Почему?

С минуту Лайма молчала.

— Вериль начался, — сказала она, наконец. — Наши мужчины, когда берут женщину за себя, знают, чем он заканчивается. Но идут на это потому, что так повелось в нашем мире.

Олеся передёрнуло. Он ошеломлённо потряс головой, слова Лаймы звучали зловеще.

— Чем же заканчивается вериль? — с досадой спросил он.

— Ты не поймёшь.

— Так объясни мне.

— Я не могу. «Верилю» нет объяснений. Ни на одном языке.

Олесь нервно заходил по каюте. Остановился.

— У меня нескромный вопрос, — сказал он. — Мне раз за разом становится лучше с тобой по ночам. А тебе со мной?

— И мне.

— Но я не изменился, я такой же, возможно, не слишком умелый. Получается, что изменилась ты. Вопрос: почему?

Кожа Лаймы стала цвета червонного золота.

— Это вериль, Олесь. Мы уже вступили в него. Но зашли ещё не слишком далеко. Ты отпустишь меня?

— Нет, — сказал Олесь твёрдо. — Не отпущу. Что бы этот вериль ни означал. Плевать я на него хотел.

— Напрасно, — прошептала Лайма. — На вериль плевать нельзя.

* * *

— Снова здорово, — буркнул Шандор. — Наши истории развиваются параллельно. Аолла тоже едва не каждый день талдычит мне про вериль. И просит её отпустить.

— Похоже на то, что этот вериль угрожает тем, кто в него вступает, — произнёс Олесь задумчиво. — Неясно только чем.

— Я никакой угрозы не ощущаю, — пожал плечами Шандор. — Девочки нервничают, это бывает. Мы ведь купили их, а по сути — взяли на четыре года в аренду. Вот они и думают о том, что будет с ними, когда станут больше не нужны.

— А ты как считаешь?

Шандор рубанул воздух ребром ладони.

— Никак, — сказал он угрюмо. — Ты меня знаешь: я циник, и к бабам отношусь соответственно, будь эти бабы хоть трижды красавицы с чуждым геномом. Но тут что-то особенное, сам не пойму что. Аолла, конечно, славная девочка, но во Вселенной живут миллиарды ничуть не хуже. Видимо, я всё-таки привязался к ней, хотя привязываться вовсе не думал. Что поделаешь, в наших-то обстоятельствах. Однако держаться за её юбку я точно не собираюсь.

Продолжать разговор Олесь не стал. Он тоже привязался к Лайме и проводил в её обществе всё свободное от вахт и бортовой рутины время. Он с удовольствием болтал с ней, дурачился, шутил и смеялся лигирянским шуткам. Обменивался историями, обсуждал древние и современные фильмы. Иногда отключал гравитационную установку, и они, держась за руки, летали в невесомости.

Разница в образовании сгладилась и стала незаметной. Олесю часто казалось, что лигирянка в интеллектуальном плане больше не уступает ему. Иногда он отчётливо чувствовал, что Лайма в следующую секунду скажет или сделает, и неизменно угадывал. Сначала Олесь удивлялся неожиданно открывшимся способностям к ясновидению, потом перестал. В конце концов, он прожил с Лаймой бок о бок без малого два года и за это время достаточно хорошо её изучил.

За месяц до расчётной даты прибытия Олесь обрезал палец, зацепившись за зазубренную скобу в трюме, когда проводил плановую инспекцию груза. Вернувшись в каюту, он обнаружил, что палец у Лаймы также залеплен пластырем. Тот же, что у него — указательный, на правой руке.

Вот оно что, понял Олесь. С ними стали происходить одни и те же вещи. Мало того, что они зачастую хором произносили одинаковые фразы на одном языке. Иногда Олесь даже видел, о чём Лайма думает. Не глазами видел, а иным, внутренним зрением. У них образовалась синхронность в поступках, в событиях, в мыслях. Или, скорее, даже не синхронность, а близость. У них даже зубы ныли одновременно.

Ещё через неделю Лолла слегла с головной болью. С ней это происходило не впервой, кибернетический доктор поставил привычный диагноз «мигрень» и прописал покой. Однако на этот раз вместе с Аоллой слёг и Шандор, голова у которого в последний раз болела лет семь назад, когда на неё свалилась плохо закреплённая пудовая балка в трюме. Через пару дней, впрочем, мигрень у обоих бесследно прошла.

Олесю было не по себе. Он чувствовал, что начинает понимать, о чём говорила Лайма, когда речь заходила о вериле. Но только лишь начинает.

* * *

На Гимероте дальнобойщиков ждали и приняли со всем радушием. Поселение на экваторе планеты отчаянно нуждалось в технике. В людях, впрочем, оно нуждалось ещё больше.

— Может, останетесь? — уговаривал мэр на следующий день после того, как «Одиссей» состыковался с орбитальной станцией и встал под разгрузку. — Здесь прекрасный климат, плодородная земля и богатые месторождения металлов. Каких-нибудь двадцать лет, и колония превратится в центр галактического масштаба. Мы все станем богачами, но сейчас каждая пара рук на счету. Вы, парни, ко всему с жёнами — подумайте, ваши дети…

— Не будем об этом, — прервал мэра Шандор. — Мы с напарником хотели бы спуститься в селение.

— Да-да, конечно, я распоряжусь.

Колонисты устроили прибывшим торжественный приём в недостроенном вертолётном ангаре: с праздничным столом на полтораста персон, взращёнными в местных теплицах овощами и фруктами, ягодными наливками с настойками и танцами до утра. Аолла с Лаймой пользовались бешеным успехом, так что вскоре Олесь даже почувствовал нечто вроде ревности. Конкуренцию лигирянкам составляла разве что стройная жгучая брюнетка, из желающих потанцевать с которой выстроилась очередь.

— Это доктор Нильсен, — сообщил мэр. — Единственная незамужняя дама на всю колонию. И, между прочим, весьма строгих правил. Она у нас главный хирург в госпитале.

— Да? — заинтересовался Шандор. — В самом деле строгих?

Дождавшись перерыва между танцами, он растолкал толпящихся вокруг докторши колонистов и отвесил церемонный поклон.

* * *

Месяц дальнобойщики провели в безделье, наслаждаясь лучами местного светила, естественной силой тяжести и свежим, насыщенным кислородом воздухом. В поселении им отвели два сборных домика на окраине, колонисты обитали в таких же.

А может быть, и вправду остаться, думал Олесь, обнимая за плечи прильнувшую к нему Лайму и глядя на буйствующие краски заката. Уговорить Шандора и остаться. Мэр прав: пара десятков лет, и здесь будет райское местечко, а пока работа для них с Шандором найдётся. Что, собственно, ещё нужно. Любовь… любви, наверное, нет, страстей тоже никаких нет, впрочем, откуда им взяться, да и нужны ли страсти мужику, разменявшему уже четвёртый десяток. Зато есть пресловутый вериль. Лайма настроена на него, как тень… Если в этом и состоит вериль — чем плохая штука?.. Они вполне могут прожить многие годы вместе, пускай и без детей.

Надо поговорить с Шандором, решил Олесь. Завтра же и поговорю.

Назавтра откладывать не пришлось. Тем же вечером, едва зашло местное солнце, Шандор постучался в дверь сборного домика и поманил Олеся наружу.

— Я оставляю её, — Шандор отвёл взгляд.

— Что? — не понял Олесь. — Кого «её»? Где оставляешь?

— Послезавтра мы улетаем. Аолла остаётся здесь.

— Как это здесь? — опешил Олесь. — С кем?

— Ни с кем, — Шандор невесело хмыкнул. — Или с кем хочет. Этот её чёртов вериль слишком далеко зашёл. И потом…

— Что потом?

— Знаешь, я уже забыл, как это, когда спишь с настоящей женщиной. Не с суррогатом женщины, а с живой, жаркой, чувственной бабой.

— Понятно. Ты соблазнил докторшу.

Шандор фыркнул.

— Ещё вопрос, кто кого соблазнил. Неважно. Если честно, мне скверно, Олесь. На душе погано. Никогда не думал, что расстаться с девчонкой может быть настолько тяжело. Словно кусок от себя отрываешь. С кровью.

С минуту оба молчали.

— Ты уже сказал ей? — прервал, наконец, паузу Олесь.

— Нет ещё. Сегодня ночью скажу. Представляешь, боюсь говорить. Сам не знаю отчего.

Кроны высаженных в поселении земных деревьев плыли в темноте, как корабли с расхристанными парусами. Решётчатая конструкция перед вертолётным ангаром походила на разлапистый крест. Заплесневелой монетой на чёрном сукне застыла в чужом небе болотного цвета луна. Олесю стало зябко.

* * *

— Олесь! Вставай! Вставай немедленно!

Олесь разлепил глаза. Перепуганная Лайма трясла его за плечо, её бледно-песочная кожа казалась сейчас землистой.

— Что стряслось?

— Аолла. И твой друг Шандор. Они…

Олесь кое-как оделся и выкинул себя из сборного домика наружу. Аигирянки ревнивы и мстительны, припомнилось вдруг ему.

Они лежали рядом. На полу, навзничь, касаясь друг друга локтями. Олесь метнулся, оттолкнул хлопочущую рядом с Шандором докторшу, пал перед ним на колени и схватил за запястье.

— Шандор, дружище, — бормотал он, безуспешно пытаясь нащупать пульс.

Докторша накрыла лицо Шандора простынёй.

— Бросьте, — сказала она устало. — Они мертвы. Похоже на сердечно-сосудистую недостаточность. Наступила около четырёх часов тому. По всей видимости, у обоих одновременно. Подробнее выяснится на вскрытии. Знаете, мы с вашим другом…

— Знаю, — прервал Олесь. — Не надо никакого вскрытия.

Лайма ждала, съёжившись в кресле. Олесь двинулся к ней медленно, как сквозь воду. Пол при каждом шаге качался под ногами. В двух шагах Олесь остановился, смерил лигирянку недобрым взглядом.

— Вериль, — отозвалась на незаданный вопрос Лайма. — Это вериль.

Олесь подобрался.

— Рассказывай, — велел он. — Всё, что знаешь. Итак: что такое этот чёртов вериль?

— Не кощунствуй, прошу тебя, — кожа у Лаймы привычно зазолотилась. — Вериль это великое благо, высшая награда людям, которые… Которые любят друг друга, если говорить на твоём языке. Но вериль может стать великим несчастьем, если не уберечь любовь.

— Вот как… Значит, моего друга убил вериль. Шандор, получается, не сберёг любовь, и вериль его покарал, так?

— Вериль всегда карает обоих.

Олесь стиснул челюсти.

— Каким образом вериль умудрился убить двух здоровых, полных сил и жизни людей? Говори, ну!

— Откуда мне знать, Олесь, — кожа Лаймы приняла обычный бледно-песочный оттенок. — Вериль у каждой пары свой. Но он никогда не терпит измены.

* * *

На похороны собралось почти всё население городка. Олесь поймал себя на том, что с ненавистью глядит на докторшу. Это ведь она виновата, ожесточённо думал он. Похотливая, слабая на передок сука. Окажись на месте Шандора он… Олесь с ожесточением мотнул головой. Нет, докторша ни при чём. Вериль, видите ли, не терпит измены. О какой измене, чёрт побери, речь? И кому? Шандор никогда не относился всерьёз к девице, которую даже походной женой не назовёшь. Или всё-таки относился?

Олеся заколотило. В двух десятках шагов кибернетические могильщики опускали в землю гроб с тем, что осталось от Шандора. Всё, Шандора больше нет. А он, Олесь так привык на него полагаться, что не знает даже, что теперь делать. Он скосил глаза на застывшую по левую руку заплаканную Лайму. Бросить её к чертям, вот что надо сделать, причём немедленно. Если он не хочет, чтобы вериль угробил его так же, как Шандора.

Поздно, осознал Олесь миг спустя. Бросать поздно. Чем бы ни был на самом деле проклятый вериль, он уже вляпался в него, погрузился в него по уши. В двух шагах слева от Олеся стояла его смерть, которую он походя, невзначай подцепил два года назад. Миловидная, покорная, уютная смерть.

Что же делать лихорадочно думал Олесь, механически пожимая руки подходящим выразить соболезнование колонистам. Может быть, просто удрать?

Погрузиться в посадочный модуль, через шесть часов он будет уже на борту, вряд ли вериль дотянется до него через космос.

Дотянется, осознал Олесь. Уже дотянулся. В одиночку шансы малы, второй пилот необходим, он не сможет дневать и ночевать в рубке без сна, а значит, рано или поздно угодит в катастрофу. Что ж…

— Нам придётся остаться здесь, — сказал Олесь лигирянке на третьи сутки после похорон. — Один с пилотированием я не справлюсь, мы погибнем в пути.

— А ты не хочешь оставаться, Олесь?

Олесь не ответил. Всего несколько дней назад он подумывал об этом. Шандора ещё хотел уговорить, идиот.

— Если пожелаешь, мы останемся, Олесь. И если не пожелаешь, улетим отсюда прочь. Просчитывать курс я пока не умею, но обязательно научусь. А нести вахты могу уже и сейчас.

— Ты? — изумился Олесь. — Ты можешь нести вахту в пилотской рубке?

— Думаю, да. Я ведь умею почти всё, что и ты, Олесь. А остальному вскорости научусь. Это вериль.

— Вериль… — растерянно повторил Олесь. — Вот оно что. Ты хочешь сказать, что вериль… Что он залез мне в голову и то, что там есть, перекачал тебе? Скопировал меня, так, что ли?

— Не знаю, — Лайма нервно пожала плечами. — Наверное, так. И не так.

Олесь смежил веки и с минуту стоял молча, покачиваясь с пятки на носок.

— Со мной случится то же, что с Шандором? — не открывая глаз, спросил наконец он. — В один прекрасный день меня найдут на полу мёртвым? Вернее, найдут нас обоих?

— Нет, — Лайма подалась к Олесю, всхлипнула. — Не говори так. Вериль это не только кара, это ещё и счастье. Он… понимаешь, он… Я не могу объяснить. Ты или поймёшь это сам, или нет. Вериль не для двоих людей. Он для одного.

Олесь отстранился. До него внезапно дошло.

— Вот, значит, как, — пробормотал он. — Ты сказала сейчас, что землянина по имени Олесь больше нет? Так же, как лигирянки по имени Лайма?

Лайма не ответила, только смотрела на него влажными серыми глазами.

Вериль не для симбионтов, мучительно осознавал Олесь. Не для партнёров с параллельными жизненными процессами. И даже не для сиамских близнецов. Вериль просто превращает двух человек в одного. Сливает их сущности воедино.

— У нас когда-то была присказка, — проговорил Олесь тоскливо. — Жили они долго и счастливо и умерли в один день.

— Да, — Лайма потупилась. — Вериль дарит счастливую жизнь и счастливую смерть. Тому, кто этого заслуживает. Одному человеку. Который раньше был двумя.

— Наш вериль ещё не в окончательной стадии, так? — уточнил Олесь. — Мы ещё не вполне одно целое, но станем им? Это и есть лигирянское счастье?

Лайма вновь не ответила.

Олесь смотрел на неё и думал, что видит себя. Он пока ещё был самим собой. Частично. И частично — уже нет. Ему было страшно.

♀ Вечером во ржи

Ольга Рэйн

2016 — Андрей

Когда я впервые увидел Футхилл — его карамельные стены, рыжую черепицу, высокие арки решетчатых окон — сердце у меня заломило, грудь стиснуло, даже изжогой кольнуло.

Мия посмотрела на меня без сочувствия, прищурившись. Потом пальцы запрыгали по планшету.

«не надо было жрать 2 морожен, после бигмака!» — так сказала мне дочь и выразительно похлопала меня по животу.

— Что она говорит, Андрюша? — поинтересовалась Теща, на секунду отрываясь от фотоаппарата. Подумав, она полезла в рюкзак за гигантского вида объективом, который принялась полировать тряпочкой.

— Говорит, что очень красивый дом, — отозвался я. Мия показала мне язык. — Говорит — вот бы его увидеть до того, как башня обвалилась и все остальное порушила…

— А тебе нравится? — Тёща, прикусив от усердия язык, балансировала на спинке скамейки, воздевая руки с фотоаппаратом в небеса, откуда, видимо, был идеальный ракурс.

— Мне тревожно, — сказал я. — Сердце не на месте, грудь ломит.

— Это ты переел опять, — сказала Тёща. — Три километра пешком с твоим весом по кушерям английским… У кого угодно плохие предчувствия возникнут.

Мия рассмеялась, взмахнула руками и побежала вокруг пруда, где кругами плавали блестящие толстые рыбы, через короткую аллею с печальными потемневшими статуями, через вымуштрованный столетиями регулярных стрижек газон. Я побрел за нею. Сердце щемило грустью от того, какая она была красивая, как быстро росла — вот она спит рядом с Наташкой, розовая и толстощекая, вот идет в садик, возвращается с фингалом, потому что мальчишки из старшей группы давили гусениц, а она защищать бросилась, вот первый класс с бантами и астрами, вот она на больничной кровати белее простыни, лежит, на меня не смотрит… Бежит среди огромных замшелых деревьев, похожая на Наташку, вдаль, в живую зелень, от меня, не поймать.

— Мия, нас подожди, — крикнула Тёща, тут же отвлеклась на игру света на темной воде пруда, присела, потом легла на траву, прижимая фотоаппарат к щеке. Я помедлил у часовенки, заросшей плющом — над входом сидел каменный ангел, смотрел пронзительно. Вокруг стояло несколько надгробий, старых, вылизанных столетиями дождей и ветров. Я провел пальцами по шершавой поверхности ближайшего, наклонился прочитать имена. Внизу вместо традиционных цитат из Библии были выбиты строчки:

Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь

И кого-то обнял кто-то, что с него возьмёшь?

— Бёрнс, — сказала Тёща, подходя к часовне. — Надо же…

Помолчав, тихо добавила: «целовался с кем-то кто-то вечером во ржи…» Поправила свои рыжие волосы — с каждым разом она стриглась все короче и короче, не за горами был уже и ежик. Впрочем ей шло, с таким лицом можно и наголо бриться, все равно красиво.

Тёща меня всего на четыре года старше. Она Наташку в пятнадцать лет родила, десятый класс не закончив. От кого — никому не говорила, и Наташке так и не сказала никогда, только что необыкновенный был человек и очень она его любила. Наташка думала на директора Тёщиной школы, тот был красавец-вдовец, фронтовик бывший, умер от инфакта прямо на школьных ступенях. Родители Тёщу из дома выгнали, когда живот обозначился, а она по общагам, вечерним курсам, бесконечным подработкам, годам бессонных ночей — выправилась, выстроила свою жизнь, Наташку вырастила такую, что не любить было невозможно.

Тёща ходила быстро — я за нею едва поспевал, трусил, как растолстевший пес на поводке. Дурные предчувствия усилились, я уже сильно жалел, что мы выбрались на прогулку, сидели бы в гостинице, можно было обед в номер заказать… При мысли о еде я сглотнул, хотел поискать в рюкзаке шоколадку, но Тёща на меня посмотрела скептически, будто мысли читала, и я сделал вид, что просто лямку поправлял.

Перед домом стояла легкая деревянная беседка, увитая ползучими цветами, а над входом — прибитый знак «продается» с телефоном агента. За столиком в беседке Мия усаживалась пить чай с двумя аккуратнейшими старушками с тщательно завитыми седыми кудрями. Звали их Кора и Лора, они энергично нам кивали, говорили почти одинаковыми мультяшными голосами, приглашали к чаю и предлагали печенье.

— Какая у вас прелестная дочка, — говорила Кора, в элегантном сером костюме, с брошью в виде бабочки. — Поздние дети всегда удаются красивыми и умными.

— Не дочка, внучка, — смеялась Тёща почти без акцента. — И красивая и умная.

Мия что-то написала на планшете, повернула к старушкам.

— Да, милая, пришла пора продать дом и поселиться там, где за нами смогут присматривать, девяносто шесть лет мне уже, а Лоре — девяносто три… Мы старше ее величества королевы, хотя она, конечно, молодцом… Нет, мы не сестры, мы…

— Старые подруги, — закончила за нее Лора, кивая так энергично, что очки с носа свалились прямо в чашку чая. Мия кинулась их отряхивать и протирать салфеткой. — Спасибо, деточка…

— Очень старые…

— В старом-старом доме… Вы знаете его историю? Владелец — Уильям Даррен, когда-то был самым богатым человеком в Англии. Этот дом — все, что осталось от его огромного имения, почти замка, одно крыло из четырех…

— Не считая башни, она была выше собора в Солсбери…

— Она-то, упав, и разрушила дом — а все потому, что строили слишком быстро и слишком высоко…

— И из говенных материалов… ох, Лора, как еще-то это назвать? Если бы не Харрис… Ну что ты меня все толкаешь, эта милая семья — туристы, они же не дом покупать пришли, они видами любуются. Подлить вам еще чаю, молодой человек? И печенья возьмите, не стесняйтесь, у мужчины должен быть хороший аппетит!

Были они словно Труляля и Траляля, явившиеся на Безумное Чаепитие, совсем старые и пропахшие лавандой. Я прошептал об этом Тёще, она улыбнулась, показала на себя, сказала «Алиса» одними губами. Нетипичное у нее было имя для ростовской глубинки, родители чего-то поначитались в свое время. От чая меня разморило, спать захотелось, и вдруг показалось, что из конца сада, от часовни, на меня кто-то смотрит, даже силуэт нарисовался, почему-то детский, тоненький, в белой рубашке или футболке. Странный был взгляд, холодный, я сел поровнее, сон как ветром сдуло. Никого не было в саду. Только Мия туда же смотрела, что и я, и обе старушки отчего-то замолчали.

— Не хотите ли посмотреть дом? — вдруг спросила Кора, склоняя голову. — Другого такого нет! Уильям Даррен был большим оригиналом и смелым архитектором. Еще романы писал, хоть и очень странные, и сомнительных литературных достоинств. Оккультизмом увлекался. Удивительный дом. Я здесь родилась. А Лора… появилась позже.

Я шел за ними и невольно задавался вопросом о природе их отношений. Хотя — какая разница, из чего любовь возникает? Из старой дружбы ли, из родства, или оттого, что кто-то когда-то желал другого, целовал, шептал горячее? Годы засыпают песком истоки любви — а сама она разливается озером, и вот одна старуха улыбается другой, поддерживает под локоть у ступеньки — не споткнись, милая.

— Мы раньше сами управлялись, — сказала Лора, одним толчком открывая тяжеленную на вид дубовую дверь. — Но Кора после химиотерапии сдала… что ты на меня так смотришь, Кора, я же вижу, как тебе тяжело… Сейчас, конечно, проще — три-четыре бытовых агрегата выполняют работу дюжины слуг, при этом они на гарантии, не капризничают и болеют. Раз в неделю к нам приезжает леди из деревни, прибирается, привозит замороженные ужины. Только нам немного одиноко, да, и страшновато уже. Конечно, есть Харрис, но случись что, он…

Она резко осеклась, будто сказала лишнее. Кора смотрела на нее строго.

— Пройдите по комнатам, посмотрите, — сказала она. — Да, фотографируйте сколько угодно, милочка, к нам иногда даже экскурсии приезжают…

Дом был прекрасен в своем благородном готическом безумии, комнат было два десятка в разных уровнях. Классические замковые интерьеры, потом прелестная модерновая гостиная, милая уютная спальня, потом — внезапно — кабинет с тремя мониторами, на одном из которых почесывал мускулистую зеленую задницу воин-орк, небрежно закинув на плечо полутораметровую секиру. Мия восторженно хихикнула, она тоже рубилась иногда во всякие воркрафты, я только совсем представить не мог, как, рыча, кромсает врагов крохотная английская старушка, поправляя очки и прихлебывая чай с молоком.

Мы с дочерью вышли через заднюю дверь в заросший мокрый сад. На ветке старого дуба сидела мрачного вида белка, у стены цвели рододендроны. Тёща затерялась где-то, ошалев от интерьеров и ракурсов. «папа! — сказала Мня, сунув планшет прямо мне в лицо, — КУПИ ЭТОТ ДОМ!!!!»

Я ждал чего-то в этом роде еще до того, как мы переступили порог.

— Разве тебе не положено просить пони? — спросил я. — Ну, избалованная маленькая принцесса, богатый папа?..

Мия энергично закивала.

«и пони купи! — подписала она. Подумав, добавила, — ДВУХ!»

Как все родители, в чем-то страшно виноватые перед своими детьми, я никогда не мог Мне ни в чем отказать. Но торговались мы долго, уже переехав в Футхилл — ругались, мирились, обижались друг на друга. Я выторговал, что Мия пойдет в школу, нет-нет, я совершенно не сомневаюсь в качестве бабушкиного домашнего образования, я знаю, что она университетский педагог, но психолог в России рекомендовал компанию сверстников, ну Мия, здесь красивая школьная форма, ну Тёща, ей не нужна спецшкола, пусть ходит в обычную, психолог говорил… Почему меня никто не слушает?

Мия выторговала пони, я купил по объявлению «Руперта, славного двухлетку уживчивого нрава с мягким аллюром», а грузовик привез черного кусачего демона со спутанной гривой и недобрым взглядом больших глаз навыкате. Впрочем, с дочкой моей они сразу поладили, ездить она на нем боялась, но водила за собою на поводке, я их видел то в саду, то у пруда, иногда с ними был какой-то мальчишка, наверное, из местных. Я спрашивал — Мия пожимала плечами.

— Дальше стены только не ходи без взрослых, — велел я. Мия невнимательно кивнула, схватила со стола в беседке книжку — «Джен Эйр», никто не читает «Джен Эйр» так много, как этот ребенок — убежала опять за дом, а я, задумавшись, наступил в кучу Рупертова навоза и долго отчищал ботинки.

Тёща ничего себе не выторговала, помогала старушкам упаковывать вещи — они забирали немногое, вся мебель и большинство картин входили в цену дома. Потом поехала их отвезти на новое место, они очень сдружились, как говаривала моя бабушка, «запенились». Вернулась веселая, собралась на свидание с сыном какого-то деда из того же пансионата, он в Солсбери жил, вот ведь как совпало. На фейсбуке с ним списалась, уехала ужинать. Я себе места не находил, на часы смотрел, бродил по дому. Все мне казалось, что на меня кто-то смотрит в окна из темноты сада, но это, наверное, были уколы нечистой совести и отголоски краснодарских страхов, когда мой бизнес отжимали. Так или иначе — заказал я китайской еды на пять человек, осилил половину, а тут и Тёща вернулась, расстроенная, безо всяких следов порочной страсти на лице.

— Всё не то, Андрюша, — сказала она, устало опустившись на стул. — Хороший мужик-то, красивый, умный. Чего мне надо, а?

Мне мучительно захотелось ее по голове погладить, взъерошить короткие рыжие волосы. Но я это чувство подавил, оно ушло, оставив сосущую пустоту. Я взял из миски кусок курицы, начал жевать. Теща на меня посмотрела странно, поднялась и ушла.

— Мню проверь, — бросила она от дверей. — Вчера она заполночь по саду бродила, а ей с ее нагрузками надо спать подольше.

Мии в комнате не было, окно она оставила открытым, компьютер — включенным. Я пошевелил мышью и с экрана на меня уставился тот самый зеленый воин-орк, которым играли старушки. Я удивился — неужели они и игровой аккаунт вместе с домом оставили? — но тут в окно влезла Мия с разбитой коленкой, посмотрела на меня вызывающе, выключила компьютер и ушла в ванную.

Я остался сидеть за столом, барабаня пальцами по «Джен Эйр» — старой, потрепанной, еще когда-то Тещей добытой «за макулатуру». Мия по ней гадала — откроет, прочитает первые попавшиеся строчки, истолкует их как ей надо, потом хоть кол на голове теши. В ванной лилась вода, я раскрыл книжку наугад.

«Безумны те, что позволяют тайной любви вспыхнуть в своем сердце — любви, которая, если останется безответной и неизвестной, неизбежно сожжет жизнь, ее вскормившую,» — сказала мне Джен Эйр. Я потер переносицу и вздохнул.

Мия вышла из ванной в пижаме с пикачу, с мокрыми волосами, торчавшими надо лбом, как у Наташки, как у Тёщи.

«каталась на руперте, — написала она мне, — нашла уроки на ютюбе. все получается.»

— Так поздно? Одна?

«с воображаемым другом не одна, — сказала Мня. — псих-тр говорил — мне положен вообр. друг. — травма + подр. возраст + ты меня заставляешь ходить в школу!!!»

— Ну и какой он, твой друг? — ехидно спросил я. — В клетчатых штанах и с летающим моторчиком?

«прекрасный бледный вампир моей возрасти. группы» — ответила Мия, забрала у меня книжку и помахала мне рукой — «пока-пока». Из окна коридора я увидел, как что-то белое мелькнуло в глубине сада, куда не доставал свет фонарей. Потер глаза, пошел спать, но не дошел — свернул таки на кухню и доел курицу.

В интернете много наборов картинок «ожидания-реальность», часть из них довольно забавна. Люди мечтают о ласковых котиках, опрятных детках, веселых отпусках, аппетитных ужинах из микроволновки. А получают то, что получают. По контрасту, рядом в рамочках, выглядит смешно.

Моя жизнь в сорок пять лет.

Ожидания:

Бизнес процветает, меня приглашают в Сколково и предлагают президентский грант (Андрей Игоревич, позвольте причаститься вашей гениальности, изобретения и инновации важны для страны). Мия выигрывает олимпиады по всем предметам, охотно помогает по дому и свободно говорит по-английски и итальянски (евроэкзотика! Челентано! Лашате ми кантаре!). Младшенький (Васька? Машка?) ходит в садик. Тёща приезжает пару раз в году поиграть с внуками, поболтать о Теккерее и Айвазовском, живет в гостевом домике у бассейна. Два-три месяца в году мы проводим в Англии — зря, что ли, столько денег и мороки в гражданство угрохали? Гуляем по Лондону, выезжаем в провинцию, ругаем погоду и английские нравы. Наташка, побухтев, соглашается рожать третьего, беременность ее красит, она вся светится, я и подумать не могу ни о ком, кроме нее, зачем, зачем?..

Реальность:

Из бизнеса еле-еле удалось с деньгами ноги унести, знающие доброжелатели посоветовали ближайшие пару лет пересидеть за границей, не высовываясь. Мия уже четыре года молчит, на двух языках, правда, но из звуков у нее — только смех или плач, последнего больше. Теща исхудала вся, скучает по Наташке, скучает по преподаванию своему, по студентам, по России. Я разожрался вдвое, в зеркало не помещаюсь, изнутри меня все время что-то грызет, я его кормлю едой. Вру Теще, вру Мие, измучился — но скажи я им, что на самом деле тогда случилось, какой я дурак и сволочь — эта женщина и эта девочка посмотрят на меня, как на лошадиное говно, подожмут губы и навсегда уйдут от меня, никогда Мия не напишет «ПАПА!», никогда Теща не скажет «Андрюша!» так, что у меня сердце три удара пропустит.

Я стараюсь не сравнивать эти картинки, мне не смешно.

В окно кухни я вижу пруд, на берегу сидит по-турецки Мия, рядом — красивый мальчик в белой рубашке, наверное местный, тут все в одну школу ходят — он говорит ей что-то, она улыбается, позади щиплет траву злодей-Руперт. Дети склоняются над чем-то в траве, ивы клонятся к масляной воде пруда, солнце клонится к закату. Мне хочется плакать. И есть. Я молча ем.

— Андрюша, я хочу домой, — сказала Тёща. — Хоть на месяцок, а? Вы без меня управитесь, Мия в школе, а я по Ростову соскучилась, друзья у меня там, с людьми по-русски поболтать можно…

— Со мной тоже можно, — буркнул я.

— Да, ты болтун каких поискать. Почти как Мия. Кстати она опять про Наташу стала много спрашивать, я ей вчера весь вечер рассказывала, какая она была в ее возрасте, какие книжки читала, как рыбачили мы, как она ежонка у собак отбила… Ну да ты знаешь все эти истории…

Теща светло улыбалась, прикрыв глаза — для нее Наташка была жива, жива в эту минуту, во все минуты — веселая, рыдающая, с разбитыми коленками, в свадебном платье — все Наташки были живы. Кроме моей.

— Алиса, — слова вырвались против моей воли. — Я хочу тебе сказать… Про Наташу… Я так виноват…

— Я знаю, — вдруг сказала она. — Она мне тогда звонила перед тем, как поехать. Я знаю, как ты виноват. Я тебя еще не простила, но уже который год смотрю, что ты с собой делаешь, и это ужасно, Андрюша. Как разбить драгоценную вазу, от расстройства сожрать все варенье в кладовке и сдохнуть в сахарной коме…

Из сада вдруг раздался пронзительный крик. Мы с Тещей посмотрели друг на друга и помчались на улицу. На скамейке у беседки сидела старушка, рядом держал ее руку тот самый темноволосый мальчик — а Мия стояла и дрожала, не открывая от них широко раскрытых глаз.

— Кора! — вскрикнула Тёща, бросилась к скамье, дотронулась до плеча сидящей женщины. Та повалилась на бок. Теща обняла Мию и заплакала.

— Звони в полицию, Андрюша, — сказала она. — Она уже холодная. Мальчик, это ты ее нашел? Ты ее знал? Ты живешь неподалеку?

Мальчик, не отвечая, поднялся со скамейки, что-то сказал на ухо Мие и убежал в сад.

Детектив позвонил к вечеру, сказал, что мисс Кора Долтон умерла «от естественных причин» и расследования не будет.

— Ее подруга, к сожалению, скончалась на прошлой неделе, — сказал он. — Наверное, ей было тяжело и она решила вернуться туда, где прожила всю жизнь… Она вызвала такси и в пансионате всем сказала, что «едет к Харрису» — вы не знаете кого-нибудь с таким именем?

Я сказал, что не знаю, нажал отбой и задумался. Сегодня я намеревался расспросить Мню о странном мальчике — что-то он к нам зачастил.

Мия зажмурилась, раскрыла книгу наугад и тут же сунула ее мне под нос. На картинке Джен стояла перед священником в подвенечном платье, а поникший Рочестер указывал рукой на своего разоблачителя.

— И что значит сегодняшнее гадание?

«надо избавляться от старых тайн, — сказала Мня. — а то они тебя укусят за задницу, я спршу, а ты отвечай честно!»

Она застала меня врасплох, сердце застучало, как перед прыжком с высоты, будто я шел-шел по дорожке и вдруг оказался на краю обрыва.

«как погибла мама?»

— Что ты помнишь? — прошептал я. Губы Мии дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но единственным звуком стал шорох пальцев по планшету.

«она плакала, — написала Мия. — курила — звонила — злилась — гнала — звонила, кому?»

Я повесил голову, хотел привычно сказать, что не знаю, что трасса старая, Наташка превысила, выбоина, не удержала руль…

— Мне, — сказал я. — Она звонила мне весь день. Кричала, что я козел, предатель и разбил ей сердце. Ночью я перестал отвечать на звонки…

«ПОЧЕМУ???»

— Потому что козел и предатель, — сказал я, глядя в стену. Как я одиннадцатилетней девочке, повернутой на мистере Рочестере, объясню тяготы моногамии, соблазны больших денег, легких красавиц и обильного алкоголя? Мия сжала бледные губы, но явно намеревалась меня дожать.

«ты ИЗМЕНИЛ маме?»

— Да, — сказал я. — Она узнала. Взорвалась. Разбудила тебя, затолкала в машину и дернула ночью в Ростов к Алисе. По раздолбанной трассе. Слишком быстро. Отвлекаясь на телефон. Во всем я виноват… Прости меня, Мня…

Я потянулся к ней, но как в худших моих кошмарах, она отстранилась с отвращением, будто обнять ее собирался большой слизень.

— Мня! — воскликнул я, чувствуя, как сердце, треща, рвется в лоскуты, но она выскочила из кровати, рванулась мимо меня, в коридор, топот по лестнице, хлопок двери — куда она босиком в пижаме осенью, куда она, куда же?

— Что случилось, Андрюша? Где Мня? Как убежала? Как босиком? Где этот чертов Руперт? Ну не могла же она ночью верхом…

— Мия! — кричал я час спустя, бегая по саду, с нарастающим ужасом взглядывая на воду пруда, черную в свете фонаря, в темноту полей вокруг, где могла лежать моя дочь со сломанной шеей.

— Мия, вернись! — вторила мне Теща. — Андрюша, ну скажи же мне, что случилось! Что ты ей сказал?! Хорошо же все было!

Тут дом вдруг застонал, земля дрогнула, словно погребенные основания бывшего Футхилла отозвались фантомной болью. Через пару минут из темноты, качаясь, вышел мальчик — он был темноволос и невысок, а на руках нес Мню — зареванную, со спутанными волосами, живую!

— Мия! — закричал я, облегчение было таким мощным, что коленки подогнулись — и тут же меня пронзило ужасом, потому что мальчик был слишком мал, чтобы нести мою дочь так, как он ее нес, потому что на руках у него были сквозные рваные раны, из которых не текла кровь, а задравшаяся белая футболка обнажала истерзанный мертвенно бледный живот. Брэм Стокер и весь голливудский кинематограф ударили мне в голову.

— Она упала с пони в поле, — сказал мальчик негромко. — Там, где я не мог дотянуться. Но я дотянулся… У нее сломаны обе лодыжки, левая ранена, кровит…

— Положи ее на траву и отойди от моей дочери, — сказал я, чувствуя, как реальность качается у меня в голове, как страх мешает дышать. Я взял лопату, стоявшую у беседки. Шагнул к нему — к вампиру, к ожившему мертвецу.

— Андрюша! Ты чего?!

— Ты что, не видишь? Это же не человек, не ребенок, это чудовище!

— Не смей! — выкрикнула Мия первые слова за четыре года, с той самой ночи, когда она полчаса висела, пристегнутая ремнем, в разбитой машине рядом с мертвой Наташкой и смотрела, как кровь капает на ветровое стекло, черная в лунном свете.

— Чудовище — это ты, папа! Если бы не ты, мама бы жива была!

Я уронил лопату, сел на землю. Тёща вызывала скорую.

— Смерть — это не конец, — сказал мне мертвый мальчик. — Смерть не только забирает, она и дает. Покой, отсутствие боли… Я бы хотел когда-нибудь умереть. Но еще не сейчас. Мне по-прежнему интересно.

— Мня, я пойду поиграю, ага? — сказал он Мне по-русски. — Игру обновили, теперь можно до сотого уровня качаться. Пока ты вернешься, я уже.

Мия рассмеялась сквозь слезы, кивнула ему.

— До встречи, Харрис, — сказала она.

Я обнял дочь, она не отстранилась. Алиса положила мне руку на плечо — теплую, тяжелую руку — как прощение, как веревку в пропасть, в которую я четыре года падал. Я прижался щекой к ее руке и мы стали ждать скорую, мигалки которой уже приближались, бросая в кроны деревьев вокруг пригоршни янтарного света. Полсекунды — и опять темно. Еще удар сердца — и свет.

1889 — Дженни

Когда я впервые увидела Футхилл, выглянув из окна почтового дилижанса, едущего из Солсбери, тучи, затянувшие небо ватным покрывалом, на минуту разошлись, уронив вниз тяжелые лучи предвечернего солнца. Они летели вниз золотыми парусами, казалось — если добежать и уцепиться, можно взобраться по ним туда, где над облаками парят белоснежные замки и эфемерные города Царствия Небесного. Я решила считать золотой свет хорошим знамением — если предположить, что небеса будут размениваться на знаки по такому незначительному поводу, как гувернантка, прибывающая на новое место службы — но тут облака будто опомнились, сомкнули края и долина снова погрузилась в привычный серый полусвет. Местность показалась зловещей, громада Футхилла с его высокой темной башней — нелепой и странной. Башня вздымалась над равниной, словно гигантский палец, указывающий в небеса, памятником гордыне и богатству своего первого владельца, Уильяма Даррена — человека эксцентричного и расточительного, сумевшего истратить к семидесяти годам почти миллион фунтов, унаследованный им в двадцать — невообразимое, головокружительное состояние.

Мое же состояние в размере трех фунтов лежало на дне дорожного сундучка со всем моим имуществом, мне было двадцать семь лет, и еще через двадцать-двадцать пять я надеялась честным трудом и скромной жизнью скопить на домик где-нибудь у моря. Я смирилась с мыслью, что при моем образе жизни и внешности мне вряд ли предстоит выйти замуж — но бывает много и куда более грустных обстоятельств. Я была еще молода, у меня были хорошие рекомендации, крепкое здоровье и новая работа впереди.

Кучер высадил меня на дороге, я прошла в высокие чугунные ворота, над которыми сидел, печально глядя вдаль, толстый каменный дракон, похожий на белку с крыльями. Старый сад выглядел запущенным, я вспомнила слухи, что у нынешнего владельца были проблемы с деньгами, и тут же эгоистично понадеялась, что он не будет задерживать мое жалование.

В развилке большого дуба сидел темноволосый мальчик, старомодно, но дорого одетый. Я решила, что это мой будущий ученик, поставила сундучок на траву и помахала ему рукой. Помедлив, он спрыгнул вниз и подошел ко мне, зачем-то натягивая белые нитяные перчатки, которые вынул из кармана. Это был красивый ребенок, очень бледный, он все же не казался нездоровым, глаза его были темными, а волосы явно не встречались со щеткой много дней. Я чуть присела, чтобы наши глаза были на одном уровне, и улыбнулась ему.

— Добрый вечер, — сказала я. — Я — Джейн Уайт, новая гувернантка. А вы — мастер Коул, не так ли?

Мальчик улыбнулся в ответ, глядя на меня странно, совсем не-по детски.

— Давайте-ка я донесу до дома ваш багаж, — ответил он. — А вы мне расскажите, откуда вы, какая вы, что любите, все такое?

Я пожала плечами и пошла с ним рядом. Рассказать я могла немногое — небогатая семья, школа и курсы, смерть родителей — холера в тот год собрала в Лондоне обильную жатву, оставив меня с восьмилетним братом на руках. Мы очень любили друг друга, я подрабатывала уроками рисования, Том разносил газеты, много читал, собирался когда-нибудь выучиться на инженера, но два года назад заразился острым полиомиелитом — в нашем доме была эпидемия и карантин. Трое детей умерли, один из них — Том.

— А остальные? — спросил мальчик.

— Остальные выздоровели, — сказала я. — Но пятеро сильно охромели.

Мальчик погрустнел, я попыталась его отвлечь, похвалив его английский — ведь в письме мистер Коул сообщал, что внук родился и жил вместе с матерью в Румынии и только недавно приехал в Англию «в связи с изменением семейных обстоятельств».

— Вы похожи на Джен Эйр, — сказал мальчик серьезно. И, в ответ на мою улыбку, — вам это, наверное, уже говорили?

Если ты небогатая гувернантка и зовут тебя Джейн, то сравнений избежать невозможно. Будут спрашивать: «вы как Джен Эйр, да?» или поддразнивать: «копыта стучат по дороге, бегите скорее, ведь это, наверное, мистер Рочестер возвращается». Я сказала мальчику, что это интересное наблюдение и очень взрослый выбор книг для чтения, ласково погладила его волосы и поняла, что он совсем замерз.

— Вот дверь, — сказал мальчик, ставя на дорожку мой сундук. — Парадную давно никто не открывает, там уже и петли проржавели, а дверь для слуг слишком далеко. Позвоните в эту, вам откроют.

И, пока я смотрела на дверь, мальчишка уже исчез, растворился в зеленых тенях сада.

Меня приветливо встретила пожилая экономка. Проводила в комнату — мимо десятков закрытых дверей, по коридору, пахнущему запустением. Потолки были высокие, сводчатые, углы и стены — очень гармоничных пропорций, свет лился из красивых окон.

— Какой необыкновенный дом, — сказала я тихо.

— Мы стараемся его поддерживать в порядке, — ответила миссис Рэмтон, поджав губы. — Но слуг мало, всего девять человек. Семья нынешнего хозяина — дальние родственники первого владельца, тот бездетным был, да и немудрено… — она помолчала. — Хозяйка умерла лет семь тому, когда молодой мистер Коул погиб в Афганистане. Они так и не помирились — он женился без их согласия на нищей румынской аристократке…

Женщина открыла дверь в небольшую уютную спальню, которой предстояло стать моим домом на ближайшие год-полтора, потом мой маленький ученик отправится в частную школу. Экономка сказала, что ужинать я буду вместе с хозяином — тот оказался приятным, крепким джентльменом лет шестидесяти, а его внук, к моему удивлению — совсем не тем мальчиком, которого я встретила в саду. Этот ребенок был робок, светловолос, довольно упитан и очень плохо говорил по-английски. Не утерпев, я все же спросила о мальчике в саду — он не был похож на прислугу, вел себя, будто имел право на Футхилл.

— Это Харрис, — пожал плечами мистер Коул, словно и спрашивать не стоило, все знали. — Он с вами разговаривал? Значит, вы ему понравились, и пребывание ваше в Футхилле будет счастливым.

Я умирала от любопытства, но тут подали десерт и хозяин переменил тему, рассуждая о преимуществе английских пирогов над континентальными, а ежевичных — над яблочными.

Дни потянулись за днями, погода стояла удивительно солнечная для конца октября, а Футхилл и вправду будто полюбил меня — стены пели, ступени ложились под ноги, дерево перил и оконных рам счастливо вздрагивало от моих прикосновений. Конечно это было иллюзией, игрой воодушевленного воображения, но я играла в нее с радостью — мне нравился этот странный огромный дом и мой неловкий новый ученик. Он оказался старательным и прилежным, хоть, к сожалению, и не мог похвастать хорошей памятью или острым умом. Я учила румынские слова быстрее, чем он — английские, через пару недель мы могли понять друг друга и он рассказывал мне о матери, по которой скучал — она снова вышла замуж и уехала «далеко, забрать не мочь».

— Уилл, — спросила я как-то, — Ты не видел в саду мальчика? Он чуть постарше тебя, с темными волосами? Может быть, вы иногда вместе играете?

— Нет! — отчего-то испугался Уильям. — Монстру! Бояться его! Вампир!

Я не знала, что такое вампир, и Уилл стал показывать — схватил с подоконника подушку, впился в нее зубами, издавая чавкающие звуки.

— Ты голоден? — догадалась я. — Врей мананч?

Уилл отложил подушку и сказал что да, вообще-то голоден и очень врей.

Для уроков мне понадобился мольберт и мистер Коул предложил мне спуститься и поискать в подвале башни, который недавно оснастили электрическим освещением.

— Где-то в углу должен стоять, — сказал он. — Моя Мэри, упокой господь, прекрасно рисовала, в библиотеке три альбома ее рисунков и акварелей.

Подвели лошадь — мистер Коул уезжал на охоту со своим другом, местным фермером. Тот цепко взглянул на меня, чуть поклонился — крепкий, высокий старик. Переговариваясь, они заторопили лошадей по дорожке, а я спустилась в подвал — экономка показала мне лестницу и дала ключи. Дверь открылась неохотно, словно не желая меня пускать. Я повернула рубильник и спустилась вниз — здесь веяло холодом, накрытая чехлами мебель отбрасывала странные тени. Мне стало страшно — я убеждала себя, что бояться нечего, но вдруг подскочила, ногу обожгло сквозь ботинок, будто я наступила в лужу ледяной воды. На полу ничего не было. Где-то скрипнула дверь, я повернулась с колотящимся сердцем, готовая с криком убежать. Это оказался мальчик, он вошел через дверь в углу подвала, оставив ее приоткрытой, и рассматривал меня, склонив голову.

— Харрис? — спросила я хрипло.

— Вот мольберт, — показал он, сдергивая ткань с высокого предмета в углу. Я бы сама никогда его не нашла.

— Откуда ты знаешь, что я ищу?

— Пойдемте погуляем, — предложил он, указывая на открытую дверь. Почему-то мне было очень легко с этим незнакомым мальчиком, не отвечающим на мои вопросы, легко и весело, будто он был моим старым другом, вернувшимся младшим братом. Мы вышли наружу, после холода и ощущения смутного зла, охвативших меня в подвале башни, свежий воздух, солнце, зелень пьянили, как глоток крепкого сладкого вина. Я сказала об этом Харрису. Он улыбнулся.

— Я никогда не пробовал вина, — сказал он. — Мой отец предпочитал пиво. Мне не нравилось — горькое.

— Где твой отец, Харрис?

— Я почти уверен, что он мертв, мэм. Все, кого я любил, наверняка умерли.

— Как же ты не знаешь? Ты рос не в семье?

— Это длинная история, — сказал мальчик, рассмеялся и перестал походить на сумрачного уставшего от жизни взрослого. Мы шли по саду и болтали — Харрис был наблюдателен, с живым чувством юмора. Порою он говорил что-то настолько умное, что я чувствовала себя несмышленой девочкой, а порою казался младше своих лет и мне хотелось потрепать его по голове. День был теплый, но Харрис так и не снял перчаток, несколько раз поправлял их, будто боялся, что сползут.

Мы дошли до конца сада — там за проломом в стене зеленело поле поздних колосьев, облака торопливо бежали к горизонту, тропинка ласково стелилась под ноги.

— Я дальше не могу, — сказал Харрис. Он смотрел в пролом с какой-то тоской, мучительным желанием во взгляде, как голодный смотрит на дымящееся блюдо на столе.

— Ты боишься? Я буду с тобой, — сказала я. Взяла его за руку и поняла, что он не притворяется, а действительно паникует — ладонь была холодной и дрожала.

— Нет, — сказал он, вырвал руку так резко, что перчатка осталась в моей руке. Повернулся и убежал, тут же исчезнув между деревьев.

Я спрятала грязноватую перчатку в карман и отправилась на прогулку через перелесок, через мост над маленькой речушкой, через поле, где трава на тропинке измочила подол моего платья. У изгороди стоял невысокий человек в плаще и шляпе с мягкими полями и, опираясь на ворота, самозабвенно курил трубку. Заметив меня, он вздрогнул от неожиданности и уронил ее, рассыпая тлеющий табак по мокрой траве. Он не сразу кинулся ее поднимать, будто ждал, что это сделаю я, а потом мы нагнулись одновременно и столкнулись плечами.

— Простите, — улыбнулся он, поддержав меня за локоть. — Я сегодня неловок, глубоко задумался… А курение трубки — мой тайный грех, я не ожидал, что меня за ним застанут…

Вставая, он нелепо качнулся, дотянувшись до стены, оперся на трость. Ему было лет около сорока. Лицо у него было очень доброе, с длинноватым носом, высоким лбом с залысинами и теплыми карими глазами.

— Дженни вымокла до нитки, пробираясь через рожь, — сказал он, указывая на мокрый подол моего платья. Я ужасно смутилась, от этого лицо у меня сделалось надменным, я пробормотала извинение и прошла мимо него к калитке, собираясь вернуться в Футхилл и опробовать новый мольберт.

— Подождите, — попросил незнакомец, шагнул за мною, неестественно выворачивая ногу. Я остановилась, взглянув на его ноги. — Ребенком я перенес полно, — пожал плечами он.

Я чуть не расплакалась, еще раз извинилась и быстро ушла обратно по тропинке в сторону Футхилла. Через сад я почти бежала. Стены будто облегченно вздохнули, когда я вошла в дом, перила лестницы погладили мои пальцы.

Я решила, что Харрис, судя по отношению к нему всех в Футхилле, был связан с его первым владельцем какой-то семейной тайной — возможно, был незаконным внуком. Я спросила об этом мистера Коула, тот сказал что я очень догадлива.

— Я пригласил на ужин друзей — мистера Долтона и его сына Эдварда, он пастор в Падлберри, деревушке за холмом, вы туда еще не доходили? Очень красивая церковь тринадцатого века, розы… ну да неважно. Не откажитесь составить нам компанию, мисс Уайт.

Ночью я проснулась оттого, что где-то плакал ребенок — всхлипывая, чуть поскуливая. Сонная, я решила, что это Харрис, и он же был моим братом Томом, и плакал от тоски по маме, и потому что разбил коленку, и потому что вот-вот паралич доберется до груди и не даст вдохнуть.

— Шшш, — сказала я, не открывая глаз. — Все хорошо, не плачь…

И тут же проснулась, села в постели, а плач утих, да и был ли? Я накинула халат, вышла со свечой в коридор. Было тихо, но я решила проведать Уильяма — мальчик спал в детской в конце коридора, а его няня — неразговорчивая валлийка, к которой он никак не мог привыкнуть — в смежной спальне.

— Уилл, — прошептала я, открывая дверь. — Ты спишь?

Он поднял ко мне зареванное лицо, сбивчиво зашептал на двух языках — мальчик, оставленный мамой, огромный пустой дом, суровый дед, чудовища и одиночество. Я держала его за руку и тихо пела песенки, пока он не уснул под «Вечером во ржи». Вернувшись в свою комнату, я заметила, что перчатка Харриса, лежавшая на столике у моей кровати, исчезла.

Я была рассеяна на следующий день, терзалась сомнениями и загадками. После уроков я вышла с Уиллом и его няней в сад, но Харриса там не было.

— Замечательно теплый октябрь, — сказала я валлийке.

— Да, сухо, хотя на следующей неделе могут дожди зарядить, — отозвалась та. После чего мы, как истинные жительницы Британских островов, сочли формальности соблюденными и разошлись по своим делам.

Спустившись с Уиллом к ужину, я обнаружила, что преподобный Эдвард — тот самый куритель трубки, которого я встретила вечером во ржи.

— Какое любопытное совпадение! — удивлялся он, и я поняла — на ужин он приехал из любопытства. Впрочем, в этом он и сам вскоре признался — нас посадили рядом, и пока его отец и мистер Коул говорили об охоте, а Уильям уписывал суп, Эдвард проявил к моей персоне живой интерес, отчего я краснела, запиналась и чувствовала себя довольно глупо. Он спрашивал, какую школу я посещала, тяжело ли мне было после смерти родителей, нравится ли мне моя профессия, какие книги я люблю, как часто хожу в церковь. Рассказывал о себе — как рос на ферме, помогал отцу с хозяйством, пел в церкви, как уехал в школу и в первый же год заразился полно, как школу закрыли на карантин, а мальчиков отправили по домам… У него был дар рассказчика, в отличие от меня, он не заикался и не краснел, его наблюдения были интересны и добры, о своих страданиях и болезни он говорил с мягким юмором, но серьезно — потому что именно это, по его словам, привело его к мысли о карьере пастора или врача.

— Я оказался слаб сердцем для медицины, — сказал он, будто извиняясь. — Но в колледже Христа я встал на другой достойный путь, и надеюсь с него никогда не свернуть… Думаете ли вы о своем будущем, мисс Уайт? Есть ли в этом будущем место для дома?., любви?

Я поперхнулась вином и неловко перевела разговор на Чарльза Дарвина, который также, разочаровавшись в медицине, выучился на пастора, но потом стал потрясателем основ, в том числе церковных.

— Понимание не противоречит вере, — тут же вступился за Дарвина мистер Долтон, и до самого десерта мы обсуждали «Происхождение видов», а также менее известное «Выражение эмоций у человека и животных» — и я вдруг поймала себя на том, что не краснею, говорю легко и свободно, несмотря на то, что все за столом слушают меня, и даже Уилл отложил вилку.

После ужина я попрощалась с гостями и отправилась укладывать Уилла спать, но слышала, как хозяин приглашал их на ужин на следующей неделе.

Спев Уиллу пару песенок перед сном, я зашла в библиотеку, где в высоком кресле сидел Харрис — в обеих перчатках — и читал роман Вальтера Скотта.

— А вы знали, что он тоже переболел полно? — спросил он вместо приветствия. — Так и хромал всю жизнь на левую ногу.

— Здравствуй, Харрис, — сказала я строго. — Вижу, ты нашел свою перчатку. Или это другая пара?

— Та же, — ответил он, усмехнувшись и перевернул страницу.

Я выбрала книгу и взяла пару альбомов с рисунками миссис Коул.

— У вас очень приятный голос, — сказал Харрис. — Мне нравится, как вы поете. А у Дарвина прекрасна последняя фраза в «Происхождении видов»: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с её различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм.» Вам нравится?

Я обернулась отругать его за то, что он подслушивал у дверей, ночью бродил по чужому дому и заходил в мою комнату, но мальчик уже исчез, оставив свою книгу на кресле.

Ноябрь выдался снежный, тропинки замело, но мне нравилось ходить по чистому снегу, я зашнуровала зимние ботинки, взяла муфту и тихо вышла из дома, направляясь через сад к тропинке в Паддлсберри.

— Куда это вы собрались, Дженни?

— Харрис! Ты меня напугал! Откуда ты взялся в такую рань? И — бога ради — почему ты не одет по-зимнему? Ты простудишься, заболеешь!

— Я закаленный. Так куда же лежит ваш путь? Почему вы краснеете? Скажите мне, мы ведь с вами друзья?

— Мы друзья, Харрис… Я собиралась послушать службу в церкви… Почему ты так улыбаешься?

Он опять остановился у стены, как вкопанный — будто налетел на невидимую преграду.

— Не промочите ноги, мисс. К обеду начнет подтаивать.

Эдвард прочитал красивую проповедь, а после службы попросил меня остаться на чашку чая с другими прихожанами. Я познакомилась с удивительно милыми людьми из деревни, а на обратном пути все-таки промочила ноги и сильно замерзла.

— Отчего у вас щека красна? — спросил Уилл вечером. — Очень рошу!

Я как раз думала о преподобном Долтоне не очень преподобные мысли, покраснела еще сильнее и вскоре ушла спать — у меня разболелась голова.

Через несколько дней меня снова пригласили к ужину и я поняла, что очень рада видеть Эдварда.

— Здоровы ли вы, Джейн? — забеспокоился он. — Вы так бледны.

Мистер Коул спросил, нашла ли я рисунки его жены, попросил принести их, нежно касался страниц пальцами, поднял альбом ближе к глазам, и набросок выпал на стол. Старший мистер Долтон ощутимо вздрогнул и опрокинул на скатерть бокал вина.

— Это же… Это… — говорил он, показывая на карандашный набросок темноволосого мальчика в библиотечном кресле, сделанный, судя по подписи, почти тридцать лет назад.

— Пойдем-ка в гостиную, Джон, — быстро сказал мистер Коул. — Там поговорим.

— Отец рассказывал нам сказку, что когда-то его похитило чудовище, — задумчиво сказал Эдвард, поднимая со стола рисунок. — Унесло из большого черного города — через леса, через реки, через высокие холмы, чтобы пожрать… А потом его спас мальчик, он убил чудовище, выпустил отца на волю, и тот остался среди добрых людей. Жить-поживать, добра наживать… Джейн… Джейн, что с вами?

Портрет Харриса в его руках вдруг почернел, мир задрожал, а потом ковер на полу ударил меня по лицу — он пах пылью, и стало темно. Доктор слушал мою грудь трубкой, поднимал мне веки, клал на лоб холодный компресс. Мне поднимали голову и давали какую-то микстуру. Ночные тени сжимались вокруг, давили на голову, накалялись. Я понимала, что больна. Не могла заснуть, но вдруг за окнами стало светло, кто-то приходил, разговаривал со мною, я слышала голос Эдварда и слово «менингит». Потом опять стемнело.

— Дженни вымокла до нитки, — пел мой брат Том. — Бьет девчонку дрожь…

— Джейн, — сказал Харрис и положил мне на лоб свою ледяную руку. Так холодна она была, что моя горячка отступила, я открыла глаза. Харрис сидел рядом со мною на кровати, от него веяло холодом. В кресле спал Эдвард, уронив голову на сторону и тихо, устало всхрапывая.

— Я не могу дать тебе умереть, Джейн, — сказал Харрис. Я взяла его руку в свою — на нем не было перчаток и в середине ладони я увидела огромную круглую рану с рваными краями — как у Христа на иконах.

— Это ничего, Харрис, — сказала я через силу. — Я не очень боюсь. Хотя не хотелось бы, конечно…

— Как же мне тяжело любить тебя, — сказал он, — из этого тела, которое никогда не сможет вырасти, из своего холодного бессмертия…

Харрис будто опомнился, вздохнул, положил раскрытые ладони мне на виски.

— Я отдам тебе столько силы, сколько смогу, Дженни, — сказал он. — Но я не знаю, что потом случится с Футхиллом или со мною.

А потом мне стало горячо и холодно одновременно, как бывает от карболки на открытой ссадине — энергия текла по моему телу, вымывая болезнь, убирая боль, очищая плоть. Голова моя прочистилась, я села в постели и едва успела подхватить Харриса — он стал весь окоченелый, будто мертвый. Страшный треск прошел по Футхиллу, стены дрогнули, разбудив его обитателей чувством мгновенной тошноты и животного, позвоночного страха, как всегда бывает, когда твердь вокруг перестает быть твердью.

Эдвард проснулся, подскочил из кресла, чуть не упал, наступив на хромую ногу, смотрел на нас во все глаза.

— Я так устал, Дженни, — прошептал Харрис. — Я буду спать, хорошо? Отведи меня в старую часовню. Спой мне, как поешь Уиллу на ночь…

— Дженни! — Эдвард смотрел на меня, будто думал, что спит. — Что… Кто этот… Ты не умираешь? Хвала господу!

В доме открывались и закрывались двери, я слышала встревоженные голоса.

— Помоги мне, — попросила я Эдварда. — Возьми свою трость, давай отведем его в часовню.

Харрис шел, не открывая глаз и выглядел совершенно мертвым — бледный истерзанный ребенок. Мистер Коул в халате и спальном колпаке стоял у лестницы. Он поднял свечу к моему лицу, потом посмотрел на Харриса.

— Вот как… — сказал он. — Вот, значит, как ты решил, Харрис…

— Да, Том, — сказал тот, — Париж стоит мессы. Девушка стоит Футхилла. Жизнь стоит смерти.

Старик покачал головой и опустил свечу.

— Он хоть не сразу развалится-то? — спросил он нам вслед. — Недельку простоит?

На тяжелой двери часовни был замок, открывающийся изнутри. Эдвард не смог пройти в дверь со своей ногой и тростью, я одна завела Харриса внутрь. Он лег на гранитную плиту у стены и застыл.

— Сколько ты будешь спать, Харрис?

— Не знаю, Дженни. Сейчас мне кажется — лет тысячу. Но ты иди, живи. Эдвард твой весь истомился. Тебя полюбят его прихожане, ты родишь ему детей, вы будете жить в домике у церкви, ты сошьешь красивые занавески… Не плачь, не плачь…

Я наклонилась и поцеловала его. Я боялась, что от него будет пахнуть смертью и разложением, но он был как камень, вымытый дождем. Ледяной, твердый, вечный. Ничем не пах.

— Спасибо, — прошептала я.

Мы закрыли часовню, сдвинув тяжелые створки, щелкнул замок. Потом пошли к Футхиллу, который выглядел опустевшим и состарившимся.

Через месяц пастор соседнего прихода обвенчал нас с Эдвардом в его церкви. Мистер Коул отпустил слуг, запер Футхилл и уехал в путешествие по Европе — «туда, где погода лучше, а еда вкуснее, ну кроме пирогов». Уильям отправился в школу для мальчиков, мы навещаем его и он приезжает к нам на каникулы.

Башня Футхилла обрушилась в феврале, когда вовсю бушевали северные шторма. Ветер дул в сторону Падлбери, и я проснулась ночью от грохота. Дом был застрахован, а северное крыло почти не пострадало, его отремонтировали и оно осталось Футхиллом — осколком былого величия.

Иногда я прихожу в старое имение, брожу по тропинкам, бросаю крошки толстой форели в пруду. Сажусь у часовни и рассказываю Харрису о своей жизни, пою песенки. Мне кажется — он меня слышит.

Мне хотелось бы, чтобы когда придет мой час, меня похоронили именно здесь. Надеюсь, это будет очень нескоро.

1823 — Харрис

Когда я впервые увидел Футхилл, я лежал связанный с кляпом во рту в багажном отделении летнего экипажа виконта Сен-Джон, пятью часами раньше поравнявшегося со мною на лесной дороге. Виконт — вертлявый молодой человек с тонкими усиками и блестящими глазами — спросил, законным ли образом я добыл кролика, чья кровь пропитывала мою охотничью сумку, потом пообещал мне пару монет, если я покажу ему короткую дорогу к Солсбери, потом ударил меня под дых, связал и затолкал под сиденье. Места там было немного, ему пришлось меня основательно скрутить. Я задыхался и грыз кляп, а он всё улыбался, будто думал о хорошем.

При каждом толчке кареты моя голова больно билась о кованый дорожный сундук виконта — подняв глаза, я мог рассмотреть узор из бронзовых цветов, перевитых тонкими змеями. В багажной дверке была решетка. Когда мы въехали в тень башни Футхилла, колеса загромыхали по брусчатке. Металлические змеи кусали мою голову, а я смотрел на решетчатые кусочки — вот узкая высокая арка окна, вот каменная стена, рыжеватая, еще не истерзанная погодой, вот дверь, вокруг только начинает прорастать вездесущий плющ — через несколько лет он все тут увьет, выстрелит вверх, поползет по стенам, вгрызаясь в кожу дома — но пока лишь осторожно трогает стену зелеными гибкими пальцами.

— Харрис, прочитай-ка про строительство этого безумного огромного Футхилла, — сказал мне в прошлом году отец, дымя трубкой и кивая на «Уилтширский вестник» на столе. — Сейчас пойдем овец загонять, перескажешь нам новости.

Отец читать умел, но не любил, усилие казалось ему чрезмерным. За подписку на газету платила моя благодетельница, леди М., приглашавшая меня каждый год на рождественский ужин в свое имение. Миледи покупала мне книги и собиралась отправить на обучение в дорогую частную школу, где когда-то учился ее единственный сын, доблестно павший при Ватерлоо, приняв грудью пулю, предназначенную самому принцу Вильгельму Оранскому. Я не любил эти ужины — нарядная одежда была жесткой и царапалась, а меня показывали гостям, как ученую обезьянку.

«А вот новая книга Вальтера Скотта — сэра Вальтера Скотта, он же теперь милостью ее величества баронет — роман «Пират» — сейчас Харрис перескажет нам его содержание — более того, друзья, через год, когда мы все снова встретимся, Харрис будет помнить каждое слово, он чрезвычайно умен, сам выучился читать, быстро осваивает латынь, я непременно оплачу его образование, кто знает, каких высот сможет достигнуть этот мальчик, сын небогатого фермера, ну выйди же вперед, Харрис, поклонись гостям!»

Мы загоняли овец в каменный хлев — назавтра им предстояла большая стрижка, превращение из обросших курчавых толстяков в дрожащих нелепых существ. Отец и братья работали молча, скупыми точными движениями, отработанными многолетним повторением — и слушали меня. А я декламировал по памяти сегодняшнюю статью про окончание строительства, длившегося семь лет, про двухсот рабочих, трудившихся в две смены, даже ночью с факелами, да еще сотню, которых Уильям Даррен сманил со строительства Виндзорского замка, посулив барыши и двойные порции эля. Отец крякнул, усмехнулся в усы и покачал головой. Пит и Джон переглянулись, облизнув губы — выпить они оба очень любили. Я отвлекся — меня сильно лягнула Бругильда — овца мерзкого нрава, но редкой плодовитости, приносившая каждый раз троих ягнят. Потом продолжил — половину статьи автор смаковал небывалое богатство мистера Даррена, наследника ямайских сахарных плантаций, хозяина тысяч рабов и, похоже, самого богатого обывателя Британских островов. Даррен увлекался оккультизмом и, по намекам, которых я из статьи не понял, не был принят в обществе и намеревался жить в своем огромном новом доме один, занимая единственную спальню из почти сотни. Братья снова переглянулись.

— Чего там понимать-то, — сказал Пит с усмешкой. — Странные у него нравы… И вкусы такие, что никаким богатством не перебьешь…

— Помолчи, Пит, — оборвал его отец. — Харрису одиннадцать лет. Не забивай брату голову.

Я пожал плечами и продолжил сражаться с Бругильдой — она все пыталась отжать ворота и вырваться из загона, а я мечтал — хорошо бы посмотреть на этот дом, огромный, как собор, залезть бы на башню — все меня вверх тянуло, а с трехсотфутовой башни Футхилла, наверное, далеко видно…

Коляска въехала в Футхилл. Остановилась.

— Не открывать, — сказал кому-то виконт. — Я пришлю за багажом позже. Буду тобой недоволен — шкуру спущу. Ты новенький, можешь спросить у тех, кто тут давно служит — это не метафора.

Рессоры коляски качнулись, на секунду решетку закрыло улыбающееся лицо. Виконт встретился с моими отчаянными сухими глазами, подмигнул и ушел, насвистывая песенку, а я лежал без движения еще три часа, пока совсем не стемнело. Я вспомнил, что это была за песенка — «Вечером во ржи», ее часто напевала за работой моя мама. Голос у нее был слабый, мелодию она не вытягивала, но я сейчас, вспомнив, расплакался, слезы собирались под щекой в теплую лужицу, нос забился так, что дышать стало трудно. Я начал биться, пытаясь вырваться из пут, ударился головой об угол сундука и потерял сознание.

Потом меня поднимали сильные руки, куда-то несли, закинув на плечо, в свете свечи качалась невероятно длинная лестница уходившая вниз, обитая ковром, темно-красным, как кровь, стекающая за край мира, в преисподнюю. Мы шли вверх. Шли вниз. Мои затекшие руки и ноги начинали отходить, было очень больно. Потом был подвал, освещенный светом факелов, меня положили на пол, усыпанный свежими опилками, и я увидел, что принес меня огромный, смуглый усатый детина в лакейской ливрее, встал у стены, сложив руки, будто бы доставив саквояж или клетку с канарейкой.

— Спасибо, Джимми, — сказал виконт, погладил его по щеке. — Можешь идти. Сундук поставь в лиловой спальне. Ложись спать, не жди меня, сам разденусь…

Детина поклонился, не меняя выражения лица. Ушел. Было очень тихо, словно звуки мира не проникали сюда, под землю. Виконт присел надо мной, наклонился, поцеловал, обдав горьким запахом нездоровых зубов и кислым — выпитого вина.

— Ты заполучил кролика, — сказал он, отодвинувшись от моего лица лишь на пару дюймов. Его глаза лихорадочно блестели. — А я заполучил тебя, мальчик.

— Александр! — взвизгнул голос, гулко отразившись от подвального свода. Виконт отпрянул от меня, вскочил на ноги гибким кошачьим движением, бросился к толстому старику в синем шелковом халате с какими-то пестрыми птицами. Старик смотрел на меня поверх его плеча с ужасом и отвращением, как на кучу овечьего дерьма посреди стола. — Александр, ты же обещал!

Молодой человек обнял его, заправил ему за ухо прядь вьющихся седых волос, что-то зашептал, прижимаясь.

— Нет, нет, — говорил старик, все нерешительнее, потом махнул рукой, вытер слезы и ушел, так и не посмотрев прямо на меня, будто не признав во мне человека.

— Нас ждет долгая ночь, — сказал виконт, подходя ко мне и присаживаясь на корточки. Мне стало очень страшно, но я усилием воли заставил себя не застонать, не завыть, не отвести взгляда. От того, как мы ведем себя в ситуации, когда от нас ничего не зависит, когда у нас нет силы ничего изменить, ситуация не перестает быть страшной — но у нас появляется власть остаться людьми. Я не помнил, прочитал ли эту мысль где-то или сам придумал.

Виконт ухватил меня за плечи и подтащил к большому кресту, сбитому из двух толстых балок, лежавшему на полу посреди комнаты. С ужасом я увидел, что на дереве его засохли бурые потоки, а рядом приготовлен молоток и длинные гвозди. Мой мучитель одним метким ударом в живот пресек мои попытки сопротивляться, и пока я пытался глотнуть воздуха, разложил меня на ужасном кресте — с раскинутыми руками, беспомощного.

— От строительства тут много чего осталось, — сказал виконт, поднимая молоток и задумчиво выбирая первый гвоздь. — Все может пригодиться человеку с фантазией!

Потом он надел мне на голову терновый венец, надвинул так, что шипы порвали кожу, кровь заструилась по лбу… Солдат, умирая на поле боя, знает, что покупается его страданием — слава страны, сила армии, победа и жизнь товарищей. Малыш, умирая от оспы, знает, что любим и важен, и мать провожает дитя в смерть, горячо моля господа — прими, защити, сохрани, дай встретиться, когда придет мой час. У моего страдания не было никакой причины, кроме удовольствия вот этого человечка, искаженного своей порочной страстью, с потным лицом, масляными глазами, обнаженными в уродливом оскале мелкими зубами. Рядом со мною никого, кроме него не было.

Бог не слышал меня — а я взывал к нему всем своим существом, но мука продолжалась, моя кровь капала на засыпанный опилками каменный пол, неяркий свет ламп взрывался в глазах желтой болью, и она все не кончалась. Я понимал, что меня, мое будущее, все мои мечты и таланты, сейчас пожирают заживо — и господь позволяет этому случиться. Я проклял бога и возненавидел дьявола — терзавший меня человек впускал зло в себя, бился в экстазе, кормил его моей кровью, моей болью, моей жизнью…

Когда он оставил меня и уполз, как насытившийся паук уползает в свое логово — я умирал. Я понимал это и звал смерть — в ней мне виделось избавление от боли и невыносимой мерзости, я хотел, чтобы все поскорее закончилось. Думал только — успеть бы заметить, понять, как именно она наступает, не пропустить бы этот опыт.

Надо мною склонился человек с лампой, свет лизнул мои сухие, широко раскрытые глаза. Это был тот самый старик, хозяин дома, Уильям Даррен. В молодости он, должно быть, был очень красив бесполой ангельской красотой, но сейчас расплылся, обвис, казался слабым и рыхлым. Его рука дрожала, свет плясал на моем лице. Старик поставил лампу на пол, присел надо мною и вытащил кляп.

— Выпей это, мальчик. Вот так, я подержу голову… Пей же, не упрямься, боль уйдет… Знал бы ты, как я ненавижу боль, как страдаю, когда Александр вас мучает… Конечно ты не первый, и, боюсь, не последний, мальчик, не смотри на меня с таким отвращением, хотя смотри, смотри, я заслужил. Знаю, мой Александр — чудовище, но я люблю его, как отец любит сына, как брат любит брата, как любовник любит… Он — мое порочное дитя, мой грех, мой…

Он осекся, я же захотел спать, боль и вправду начала слабеть, отступать, оставляя за собою слабость и покой, укутывая меня в вату равнодушия, мягкую, теплую, как стриженая овечья шерсть, в горы которой я прыгал малышом, прятался, притворяясь, будто сижу внутри облака высоко в небе.

Старик в смешном халате с лебедями снова заговорил — Александр не виноват, вокруг него раньше были сущие чудовища, со временем он надеется обуздать и исправить…

— Beluarum monstra creavit, — сказал я тихо. Чудовища рождают чудовищ.

Старик резко замолчал, будто я его ударил.

— Ты прав, — сказал он, повернулся и вышел, оставив меня на полу среди пропитанных кровью опилок. Я не удивился, мне было уже все равно. Смерть шла ко мне, как прилив, я лежал и ждал, когда ее темные благословенные воды сомкнутся надо мною. Ничего не хотел, ни на что не надеялся, все отпустил. Потом я понял, что хозяин дома вернулся, стоит передо мною на коленях и что-то говорит, а в руке у него виал темного стекла, сужающийся к концу, как кинжал.

— Давно, в юности, я много путешествовал по свету, — сказал Уильям Даррен, поймав мой взгляд на тусклом стекле. — Я бывал в Бенгалии, в России, в Египте, несколько лет прожил на Ямайке — там мне принадлежал целый народ, тысячи черных людей. Они поют для Иисуса, но многие из них помнят свою веру, древнюю, темную, уходящую корнями в утро мира, когда первые люди заключали заветы с первыми богами и сущностями… В этом флаконе, мальчик — кровь черного бога…

Переводить взгляд было усилием, как перетаскивать с места на места валун, и я смотрел на флакон не отрываясь.

— Твоя кровь уже впиталась в камни этого дома, ушла в землю под ним, — бормотал старик, — ты будешь привязан к Футхиллу, станешь его духом, «рабом лампы», как в восточных сказках… Дом трещит, мне говорят — башня скоро рухнет… Если у дома будешь ты — ты не допустишь разрушения, тебе будет больно, как будто он — твое тело… Я потерял свои богатства, все потерял, не могу потерять этот дом — он мое наследие, мой памятник… Я плохо жил, мальчик, мне с самого начала говорили, что то, какой я есть — неправильно, порочно, грешно. Но если ты по самой природе своей не можешь быть иным — что тебе остается как не продолжать схождение в грех, жить в нем, дышать им? Ведь все равно нечист… родился нечистым… Никогда не отмоешься… — Даррен всхлипнул, закрыв лицо рукой. Мое сердце билось все медленнее, я слушал его через силу, мне хотелось уснуть, а он мешал.

— Прости меня, мальчик, — сказал старик и вонзил стеклянный кинжал мне в сердце. Он повернул виал, стекло лопнуло, и ледяная жижа затопила мне грудь.

Я тут же умер — порвалась пуповина, связывавшая меня с миром и с моим телом, пошла бешено разматываться, как нить с уроненного клубка. Я следил за нитью, перестав осознавать, что было что-либо еще. Больше ничего и не было. Но нить вдруг замерла, начала наматываться обратно, а потом вспыхнула и сгорела вместе с клубком, пепел разнес ветер, утренний ветер над башней Футхилла — я был ею, я чувствовал каждый камень, я был большим очагом в кухне, где сонная девочка-прислужница набивала в запал лучину, зевая во весь рот, я был большой балкой в конюшне, на которой спали голуби, нежась в лошадином тепле и запахе навоза. Я был потолком крыла для слуг — дворецкий крался вдоль стены из каморки поварихи, черноволосая служанка плакала в подушку, я не знал, о чем. В мой подвал спускался дворецкий виконта, а сам он спал, разметавшись по кровати, и лицо у него во сне было совершенно детское, темный локон прилип к вспотевшему лбу, а под плохо отмытыми ногтями запекалась моя кровь. Я видел, как Уильям Даррен шипит на дворецкого, топает, дает ему пощечину, а тот стоит, как каменный, будто не человек он, а оживший каменный голем на службе у порочного колдуна. Старик накрыл мое тело — маленькое, белое, раскинутое на кресте — каким-то плащом и отвернулся. Лакей без труда вытянул гвозди концом молотка, поднял труп и понес за стариком — через тайную дверь в углу подвала, через сад, к маленькой часовне. Спиной своего человеческого тела я чувствовал ледяную гладкость каменного саркофага, в который меня положили — но своим новым, огромным телом я дышал облаками, поднимался высокими стенами, чувствовал первые лучи встающего над горизонтом солнца — розового, бессмертного, дарующего тепло свое праведным и неправедным.

Ночью был шторм, ветер давил на башню, и в одной из поперечных балок я вдруг ощутил трещину, неприятную, как ссадина на коленке. С третьей попытки я ее зарастил — поняв структуру дерева и заставив его вспомнить, как оно было живым, встряхивало листьями, поднимало по жестким жилам густую липкую дубовую кровь. С камнем было сложнее, я учился заращивать его несколько месяцев. Я стал Футхиллом, я наблюдал за жизнью его обитателей — они приходили, уходили, плакали, смеялись, слуги влюблялись друг в друга и плели интриги, к Даррену приезжали гости — исключительно мужчины. Старик разговаривал со мною, называя меня «мальчик» — он не чувствовал моего присутствия, но пару раз ходил смотреть на мое человеческое тело в склепе часовни, оно не разлагалось, и Даррен видел в этом подтверждение, что его «раб лампы» все еще здесь. Когда он бывал пьян, он плакал и просил у меня прощения, гладил стены руками, путано что-то объяснял, рассказывал истории о своих путешествиях, о сибирских снегах, африканских песках, огромных влажных звездах южных морей. Слуги шептались, что он сходит с ума.

Декабрьской ночью в своей маленькой, пропахшей лавандой и нюхательными солями комнате умерла экономка — ей не было еще и пятидесяти, она ложилась спать, помолясь и тихо улыбаясь, но ночью, толком не проснувшись, захрипела, схватилась за грудь, поднялась, но тут же упала лицом в домотканый коврик, привезенный ей из Корнуэла смешливой рыжей племянницей, несколько раз дернулась и затихла. В момент ее смерти я почувствовал как энергия, покинув ее тело, прошла по моим каменным, деревянным, мраморным жилам, напитала меня, сделала сильнее. Я стал еще сильнее, когда лошадь лягнула в голову нового конюха — он не знал, что та боялась запаха чеснока. Когда один из особых гостей Даррена пьяным упал с лестницы и сломал себе шею, силы во мне стало столько, что я сумел открыть глаза — свои человеческие мертвые глаза, впервые за три года. Видеть было наслаждением, как и двигаться, и трогать предметы. Мертвый я был силен и быстр, а в Футхилле — почти вездесущ. Когда Александр Сен-Джон приехал со своим лакеем в тяжелой зимней карете и велел конюху не трогать багаж, я был готов.

Мальчик был куда младше меня, одет в рванье, бос на одну ногу, пах гарью и тухлой капустой — виконт прихватил бродяжку с уединенной обочины на окраине Лондона.

— Пжалста, пжалста, отпустите, добрый сэр, добрый… — он захлебнулся ужасом, когда увидел крест и гвозди, но тут виконт снова забил ему рот кляпом, и он только хрипел, мертвенно бледный под грязью на коже.

Я встал из саркофага, тенью пересек сад, тайная дверь была открыта — ведь я был и дверью, факел сам лег в мою холодную руку.

— Я покажу вам дорогу в Солсбери, сэр, — сказал я хрипло. Виконт повернулся, уронил молоток, закричал. Я шел за ним, поджигая его одежду. Горя, он бросился по лестнице, ничего не видя, упал, покатился вниз. Я развязал мальчишку, вытащил кляп, хлопнул его по щеке.

— Беги, — сказал я, показывая на дверь. Он побежал, дико оглядываясь на меня — голого, с обескровленными ранами по всему телу, с факелом в пробитых гвоздями руках.

Опилки горели, пламя лизало стены. Александр страшно кричал, катаясь по полу — я был полом, я чувствовал, так лопается его кожа. Когда он умер, я стал сильнее. Я вернулся в склеп, лег, а дворецкого убил, сломав ступеньку под его ногой — это было трудно, как сломать собственный палец — но вскоре слуга умер, лежа с вывернутой шеей рядом с обгорелым трупом своего хозяина, и я забрал энергию его смерти.

Был огромный скандал, полицейское расследование, комиссия Его Величества — отец Сен-Джона заседал в Палате Лордов. Даррен откупился, мальчишку взяли на воспитание местные фермеры — им нужны были помощники, а у него обнаружился талант скотника. В Лондоне он бы о нём никогда и не догадался.

Через неделю старик нашел меня в библиотеке. Я был одет в его халат, сидел в кресле и листал анатомический атлас — прекрасно иллюстрированное издание. Старик долго смотрел на меня, потом тяжело уселся на фортепьянную скамью, задев локтем клавиши, простонавшие пронзительный аккорд.

— Ты умрешь, если я уничтожу твое тело в склепе, — тихо сказал он. — Ты — чудовище. Ты убил Александра…

— Чудовища порождают чудовищ, — сказал я и перевернул страницу. — Без меня Футхилл рухнул бы в прошлом году, после большой грозы, расколовшей дуб в конце аллеи. Он рухнул бы ночью, почти все слуги погибли бы под обломками, как и вы, и ваш тогдашний гость… — Я поднял голову и посмотрел ему прямо в лицо. — Говорят, эта зима снова будет ветреная и грозовая.

— Я закажу тебе одежду по размеру, — сказал Даррен, помолчав. — Если тебя кто-нибудь увидит… таким, пойдут слухи.

С тех пор я — Футхилл. Вода падает с неба на мои камни, ветра приносят мне облака — от снегов севера, где белые медведи поднимают к ним окровавленные морды, от равнин юга, где смуглые красивые люди смеются и растят виноград. Даррен быстро стареет, он распустил почти всех слуг, веселые сборища прекратились. Он очень одинок.

Каждый день я слежу за людьми и животными — некоторые из них мне очень интересны. Старый дворецкий пишет длинные письма своей маленькой внучке в Йоркшир, рисует в них замечательные, очень смешные картинки. Барсучиха, что живет под большим дубом, выбрала себе самца — того, что поменьше и поласковее. Скоро будут детеныши — смешные, толстолапые, любопытные. Мир полон чудес, полон интересного, полон любви — что бы с нами ни случилось, очень важно помнить, что он именно таков.

7. Весы — Я УВАЖАЮ

Равновесие энергии, осмысление, подведение итогов. Двойственность между видимым и невидимым мирами, ночью и днем, сознанием и подсознанием.

♂ На посту

Майк Гелприн

Сержант колониальных войск её величества Джек Чиверс, обжигая ступни о песок, протрусил к берегу. Солнце пекло немилосердно, и слепило глаза, и вода в лагуне была цвета неба, и сливалась с ним на горизонте.

Чиверс перебросил из ладони в ладонь динамитную шашку, крякнул с досады. Расставаться с шашкой было жалко, динамита становилось всё меньше, и Чиверс не хотел даже думать, что будет, когда выйдет запас. Он вздохнул, примерился и, размахнувшись, швырнул шашку от берега. Отплёвываясь, поплыл по-собачьи к измаравшим лазурь лагуны серебристобурым пятнам. Доплыл и принялся лихорадочно набивать глушённой рыбой притороченный к набедренной повязке мешок. Быстро, ещё быстрее, ещё, пока не появились акулы.

Майор Пеллингтон ждал Чиверса на посту. Пост был на острове всего один — на склоне прибрежного холма, в укрытии с вмурованным в базальт паровым котлом, питающим резервную батарею из шести орудий. Вахту майор с сержантом несли по очереди, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Впрочем, счёт неделям и дням был потерян уже давно. Поначалу, когда помощи ещё ждали, майор делал зарубки на пальмовом стволе. Потом, когда ждать стало нечего, прекратил.

— Четыре крупные рыбины, сэр, — доложил Чиверс, — и с десяток помельче. Прикажете зажарить?

Пеллингтон, как обычно, долго молчал, раздумывая. Чиверс терпеливо ждал. Спешить некуда, а способ приготовления рыбы — дело важное. За исключением вахты на посту — самое важное из тех, что у них остались.

— Сварите, пожалуй, похлёбку, сержант, — велел, наконец, Пеллингтон. — Пускай кто-нибудь из батарейцев поможет.

— Есть, сэр! — Чиверса передёрнуло, как случалось всякий раз, стоило майору заговорить о батарейцах. — Разрешите идти, сэр?

— Ступайте.

Сержант, закинув холщовый мешок с рыбой на плечи, покинул пост и спустился в низину. Здесь всё было разворочено, искорёжено и размолото снарядами и бомбами, передвигаться через сплошную мешанину из расколотых камней и остатков укреплений было нелегко. Чиверс порядком запыхался, когда, наконец, добрался до ручья. Здесь он первым делом напился, вода была хороша: студёная, чистая, хотя и с железистым привкусом. Отдышавшись, Чиверс вывалил в ручей рыбу, промыл, запихал обратно в мешок и отправился к Бриггсу.

С Ричардом Бриггсом сержант был в друзьях. Давно, ещё с индийской кампании, которую оба тянули рядовыми. В Агре, когда восставшие сипаи осадили форт, рослый, краснолицый здоровяк Бриггс и мускулистый, жилистый, скуластый Чиверс вдвоём заперлись на пороховом складе с зажжёнными факелами в руках. Они просидели взаперти восемь суток и непременно взорвали бы склад с собою вместе, не поспей на помощь осаждённым британский кавалерийский полк. Когда разбитые повстанческие батальоны откатились, Бриггс на себе вынес из складского погреба обессилевшего от голода товарища, но не устоял на ногах и повалился у порога ничком. На следующий день, в лазарете, Чиверс и Бриггс поклялись в вечной дружбе.

— Доброе утро, Дик, — поздоровался сержант, усевшись на камень, под которым лежал Бриггс. — Ну, как дела?

Бриггс не ответил, он и при жизни был молчуном. Сержант хоронил его лучше, тщательнее, чем остальных, и в отдельной могиле. Не то что бедолаг из пулемётной роты, которых разорвало ядрами, снарядами и картечью так, что было не разобрать где кто, и потому все легли в общую.

— Старикашка не в себе, — пожаловался Чиверс. — Ворчит, что устал воевать. Вчера, когда менял его, сказал, что желает в отпуск. В отпуск, как тебе это нравится, Дик?

Чиверс подождал, но Бриггс, как обычно, опять не ответил.

— Ладно, дружище, — сержант поднялся. — Пойду. Загляну к тебе завтра, не возражаешь?

Чиверс вернулся к ручью, набрал воды в старый, тронутый ржавчиной и сплющенный по бокам солдатский котелок. Петляя между выворотнями, пересёк низину. Там, где она заканчивалась и переходила в заросли кустарника напополам с чертополохом, раньше были полевой лазарет и склад. От них мало что осталось: по лазарету боши били прицельно и размолотили его вчистую вместе с ранеными и персоналом, а складу хватило одного попадания, от которого сдетонировала взрывчатка.

Пробравшись через развалины, Чиверс полез в заросли. Минут пять, бранясь, продирался сквозь шипастый, перевитый мандевиллой кустарник и, наконец, выбрался к глубокой снарядной воронке. На дне было кострище. Сержант натаскал туда мёртвых веток и засохших лиан, высек камнем о камень искру и вскоре развёл огонь. Пристроил котелок на перекладину, вывалил в него рыбу. Теперь можно было пойти и поговорить с Эвелин.

Они познакомились в Канпуре, куда изрядно потрёпанную в стычках с повстанцами батарею отвели на переформирование. Эвелин была младшей дочерью клерка Ост-Индской компании и трудилась сестрой милосердия в британском военном госпитале. У тоненькой, легконогой, кареглазой красавицы со смоляными волосами до плеч недостатка в поклонниках не было. Бравые офицеры, волею случая оказавшиеся под госпитальной крышей и под присмотром Эвелин, залечить раны и отбыть по месту службы, как правило, не спешили, а, напротив, старались задержаться подольше. Поговаривали даже, что сам господин полковник наносит в госпиталь ежедневные визиты вовсе не из-за нужды в пилюлях от лихорадки, а исключительно, чтобы взглянуть лишний раз на милосердную сестру.

Джек Чиверс угодил на койку в палате для нижних чинов с заурядным пищевым отравлением, избежать которого в местных условиях мало кому удавалось. На Эвелин он стеснялся даже взглянуть. И потому, что добиваться благосклонности такой девушки считал себе не по чину, и оттого, что сопутствующие заболеванию ежечасные походы в отхожее место амурным делам не способствовали.

Чиверс провалялся на койке с неделю и шёл уже на поправку, когда в Канпуре вспыхнул, в считаные часы разгорелся, а затем и запылал мятеж. Взбунтовавшийся бенгальский полк захватил арсенал, желающим из мирных доселе горожан раздали оружие, и началась резня. Британцев разыскивали и истребляли вместе с семьями и слугами из местных. К полудню сотни распалённых кровью, вооружённых кривыми саблями и армейскими винтовками бунтовщиков подступили к госпитальным стенам.

Чиверс не помнил, что произошло после, потому что, когда нападающие ворвались вовнутрь, в него вселился дьявол. Впоследствии ему, произведённому за невиданное геройство в сержанты, рассказывали, как он рубился на саблях один против шестерых, пока не зарубил всех и не прорвался в крыло, отведённое для медицинского персонала. Рассказывали, как с обмершей от ужаса сестрой милосердия на плечах под пулями карабкался по приставной лестнице на стену. Как спрыгнул с этой стены с высоты десяти футов, умудрившись не зашибить девушку. Как уносил её, отстреливаясь на ходу и рыча, словно подраненный тигр. Как хромал потом через мятежный город и был столь страшен и чумаз, что встречные шарахались в стороны, уверяя, что вот он, великий Шива-разрушитель, добывший себе новую наложницу и возвращающийся в небесный чертог.

— Не иначе, дьявол в меня вселился, — смущённо объяснял потом любопытствующим новоиспечённый сержант. — Клянусь здравием её величества, ничего не помню.

Помнила Эвелин. Хорошо помнила, и полгода спустя в ответ на предложение робко переминающегося с ноги на ногу, путающегося в словах Чиверса сказала «да»…

Эвелин лежала неподалёку, под самой высокой из полудюжины уцелевших кокосовых пальм, там, где Чиверс нашёл её башмачок. Саму Эвелин найти не удалось, и поначалу это беспокоило сержанта, но со временем он убедил себя, что жена здесь, хотя бы потому, что в других местах её не оказалось.

Чиверс опустился на землю, привалился спиной к пальмовому стволу — так, лёжа, он чувствовал себя ближе к Эвелин. Закрыл глаза, подумал, повспоминал. Разговаривать с женой было не обязательно, они и так понимали друг друга — без слов. Понимали, когда он вёл её, тоненькую и легконогую, под венец. И когда спешил к ней, оттрубив дневную службу, уже здесь, на острове. Понимали и сейчас, хотя тонкой талии и лёгких ножек Чиверсу было больше не видно.

С Эвелин сержант провёл с полчаса, затем простился и, сутулясь, двинулся обратно к костру. В сотне шагов спохватился, опрометью рванул назад, упал на колени, сунулся лицом в землю, задыхаясь, глотая скрутившие горло спазмы, заколотил по ней кулаками. Вновь поднялся и на нетвёрдых ногах пошёл прочь.

* * *

Сдав вахту, майор Пеллингтон по узкой извилистой тропе спустился с холма и, шлёпая босыми ногами по воде, побрёл вдоль береговой кромки. Круговой обход острова майор проделывал ежедневно, обойти всё было очень важно, хотя сейчас Пеллингтон уже не мог вспомнить, почему именно.

Необходимо что-то предпринять, размышлял майор, привычно ступая огрубевшими подошвами по острой прибрежной гальке. Страшно подумать, что будет, если боши обойдут их с тыла. Предпринять что-то следует обязательно, непреложно. Только вот сделать это некому. Он, Уильям Пеллингтон, устал, выдохся. Тридцать пять лет беспрерывной службы в Индии и Полинезии вымотают кого угодно. Ему пора в отставку, он поднакопил деньжат — весьма неплохую сумму, вполне достаточную, чтобы скоротать старость не среди варваров, грязи и насекомых, а в уютном кирпичном домике где-нибудь в Хэмпшире или Корнуолле. Ладно, пускай даже не в отставку — в конце концов, его опыт и выслуга дорогого стоят, а значит, её величеству необходимы. В отпуск! Последний раз он был на родине… Майор попытался вспомнить, когда именно, и не сумел. Давно, заключил он. Очень давно.

Он провёл бы недельку-другую в Девоне или в Уилтшире, пострелял бы зайцев утром на холодке, порыбачил бы. Возможно, съездил бы во Францию, у него дальняя родня под Гавром, двоюродную племянницу угораздило выйти за лягушатника. Пеллингтон сердито мотнул головой и укорил себя — пренебрежительное прозвище недопустимо, поскольку с французами они сейчас, кажется, в союзниках. Или не с французами?.. Может статься, её величество заключила союз с Испанией или Голландией, следует почитать газеты, чтобы освежить память.

Неважно. Главное, что боши — враги, это майор помнил точно, наверняка. Поэтому, собственно, они и несут службу здесь, немыслимо далеко от цивилизованных мест, да и от не слишком цивилизованных тоже. Так или иначе, ему пора в отпуск, он сегодня же напишет рапорт и с ближайшим почтовым пароходом отошлёт в Дели.

Майор сбился с ноги и вновь мотнул головой с досады. Оставлять гарнизон рискованно: боши могут атаковать, воспользовавшись его отсутствием. Справится ли Чиверс? Солдат он, конечно, отменный, но выполнять приказы это одно, а командовать — совсем другое. Должен справиться, рассудил майор: офицеры и унтера в гарнизоне подобрались хорошие, помогут, если что. Капитан Хейворт, лейтенанты Донован и Грант, штабс-сержант Бобслоу, сержант Бриггс…

Майор внезапно споткнулся, чудом удержал равновесие и замер на месте.

— Их больше нет, — подсказал кто-то невидимый глумливым, надтреснутым голосом и засмеялся резко, отрывисто, почти залаял. — Их нету, нету, нету больше!

На этот раз Пеллингтон замотал головой отчаянно, пытаясь отогнать издевающегося над ним негодяя. Тот долго не хотел уходить, дерзил, цокал языком, подхихикивал. Потом, наконец, убрался, и майор двинулся дальше. Мысли вновь обрели стройность. С Чиверсом надо что-то делать, негоже, если у британского солдата глаза вечно на мокром месте. Британский солдат обязан быть бодр, здоров и предан короне. Майор всегда следил, чтобы боевой дух у подчинённых был на должной высоте. Он не намерен позволять солдатам распускаться, пускай даже ходить им всем приходится не в строю и не в мундирах, а чёрт знает где и в чём.

Пеллингтон с неудовольствием поправил набедренную повязку и пошагал дальше. Солнце, как всегда, палило немилосердно, от лагуны привычно тянуло затхлостью и гнилыми водорослями. Майор осмотрел причал, жмущиеся к мосткам сторожевые стимеры, стоящий на якоре парохват, позиции пулемётной роты на берегу, расположение первой батареи, второй… Перевёл взгляд вглубь острова. Полюбовался каждодневным, приятным глазу зрелищем — казармами, кухней, штабом, полевым лазаретом.

— У тебя галлюцинации, старик, — вновь возник в голове незваный визитёр. — Ты видишь миражи, фантомы. Боши о вас позаботились — стимеры и парохват ржавеют на дне, от причалов остались одни сваи. А от прочего вообще ничего не осталось, понял, ты, старый дурак?

Майор Пеллингтон схватился за голову. Ему хотелось разбить её, расколоть, извлечь изнутри этого мерзавца, который непрестанно измывался над ним. Схватить негодяя за горло, удавить, растоптать армейскими сапогами, чтобы только не слышать! Не слышать больше…

Усилием воли майор заглушил внутренний голос. Пал на колени, погрузил под воду костистый череп с редкой порослью белёсого пуха, обрамляющего прожаренную солнцем до кирпичного цвета плешь. Подавил и вытолпил из головы чудовищные, хворые, воспалённые мысли. Тяжело поднялся и побрёл завершать обход.

— Ничего, парни, — бормотал на ходу Пеллингтон. — Ничего, как-нибудь обойдётся.

Парни его любили, пускай и считали женатым на армии служакой, а за глаза называли Старикашкой. О парнях майор заботился, всегда, потому что кроме них и её величества ничего ценного в его жизни не было. Любой новобранец знал: случись ему проштрафиться, попасться на самоуправстве, мелком воровстве или мародёрстве, и тем же днём Старикашка напялит на костлявые плечи парадный мундир, выползет из штабной норы и потащится обивать пороги.

— Я немного посплю, парни, — завершив круговой обход и ни к кому особо не обращаясь, сообщил Пеллингтон. — Устал, нелёгкий был сегодня денёк.

Спален и постелей на острове не водилось. Поэтому майор выбрал местечко в отбрасываемой прибрежным холмом тени, натаскал жухлой травы и пальмовых листьев, затем, кряхтя по-стариковски, улёгся.

* * *

Чиверс любовно погладил медный ствол третьей слева паровой пушки. Протёр ветошью лафет, зарядник, подающий и откатный механизмы, улыбнулся пушке, как старой приятельнице, и перешёл к следующей. Два часа кряду он смазывал, драил, полировал, потом подступил к котлу. В который раз подивился хитросплетениям труб, проверил запас угля в топке, гулко постучал кулаком по стальной оболочке и присел отдохнуть.

Если боши опять полезут, раскочегарить котёл они вдвоём точно сумеют. А вот как будут потом стрелять, Чиверс не знал. Он и думать об этом не хотел — пускай Старикашка думает, ему положено. У сержанта полно других дел, и тратить время на размышления о том, как быть, если их вновь атакуют, он не собирался. Он лучше подумает об Эвелин, о том, как она улыбается, как смеётся, как прижимается к нему во сне — тёплая, податливая, родная. Всё же ему неимоверно повезло, что посчастливилось жениться на такой девушке. И пускай завистники шепчутся за спиной, что Эвелин, дескать, вышла за него только лишь из благодарности. Он-то знал, что это не так. Ну да, сержант некогда спас ей жизнь, но что с того — на его месте всякий поступил бы так же. Эвелин согласилась стать его женой, потому что они полюбили друг друга. И любят до сих пор.

Чиверс стиснул кулаки, подался вперёд и тяжело задышал. Он знал, понимал, что Эвелин больше нет с ним и никогда не будет. Он же не выживший из ума Старикашка Пеллингтон, умудряющийся вести себя так, будто ничего не случилось и две сотни покойников до сих пор в строю.

Что же ему с этим делать?.. Чиверс сморгнул, утёр кулаком выступившие на глазах слёзы, но справиться с ними в который уже раз не сумел. Минуту спустя он рыдал в голос, скуля, всхлипывая и судорожно хватая ртом раскалённый воздух. Затем его заколотило, затряслись, ходуном заходили руки, скуластое, мужественное лицо обрюзгло и скривилось — сморщилось, будто завяло.

Так больше нельзя, навязчиво думал Чиверс, когда, наконец, отревел. Нельзя так жить, невозможно. Ему следовало бы собраться и заставить себя уйти, насовсем, туда, к Эвелин. Сержант много раз был близок к этому, но в последний миг что-то неизменно его останавливало. Чиверс сам до конца не понимал, что именно.

Сержант поднялся, размял плечи, выглянул из укрытия и обмер. Пару мгновений он стоял недвижно, остолбенев, не в силах даже пошевелиться. Затем пришёл в себя и закричал.

* * *

Сержантский крик выдернул Пеллингтона из беспокойного стариковского сна. Майор вскочил, заозирался, затем, не обращая внимания на боль в плохо слушающихся подагрических ногах, пустился бегом. Минутой позже он добрался до подножия берегового холма и по извилистой узкой тропе припустил, задыхаясь от натуги, вверх по склону. Майор уже знал, понимал уже, что произошло и отчего кричит на посту Чиверс.

Пеллингтон ввалился в укрытие.

— Зажигай! — прохрипел он. — Хейворт, Донован, Грант, к орудиям! Зар-р-р-ряжай! Бобслоу, Бриггс, снаряды! Сержант! К бою!

Чиверс в ответ промямлил что-то невразумительное. Тогда майор оттолкнул его и метнулся к котлу.

* * *

Главный врач делийского военного госпиталя устало протёр глаза.

— Присаживайтесь, господин полковник, — предложил он посетителю и кивнул на кресло. — Увы, боюсь, что ничего утешительного сказать не могу.

— Говорите как есть, — полковник остался стоять

— Что ж… Хороших специалистов по психическим расстройствам у нас тут нет, но в данном случае базовых медицинских знаний достаточно. Оба неизлечимо больны. Майор не осознаёт действительности — у него тяжёлая форма шизофрении, по всей видимости — последняя стадия. Сержант пока относительно вменяем, но его состояние ухудшается с каждым днём… Сколько они там просидели?

Полковник вздохнул.

— Без малого восемь лет.

— Это ужасно, — доктор поднялся, заходил по помещению. — Как это случилось?

Полковник опустил голову.

— Стыдно сказать. Остров, клочок земли в океане размером с… в общем, за пару часов можно кругом обойти. В десяти милях от Германского Самоа. Там был разбит полевой лазарет для британских подданных: больных и раненых пароходами свозили со всей Полинезии. При лазарете стоял гарнизон, а точнее — некое его подобие. Решением парламента ветеранам из офицеров и особо отличившимся нижним чинам перед отставкой позволили провести несколько лет на отдыхе, можно сказать — на курорте. Так что были там три батареи с прохудившимися орудиями, пулемётная рота с машинами образца полувековой давности, ветхий парохват, пара-тройка списанных стимеров. Когда началась война, германцы первым делом врезали по ним. Расстреляли с броненосцев, практически прямой наводкой. Размолотили всё подчистую, а потом с аэропланов бомбами добивали. Там был ад, мы не думали, что кто-то мог уцелеть. А потом… — полковник запнулся, — потом про них забыли. Пока шла война, было не до них. С её окончанием не до них стало.

— Не до них, значит, — задумчиво повторил врач. — Что они потопили?

— Австрийское торговое судно, трёхпалубный пароход. Следовал в Японию, отклонился от курса по причине неисправности в котле. Капитан решил пристать к берегу для ремонта, судно вошло в бухту, и вот…

— Много жертв?

— Хватает, — полковник кивнул. — Знаете, есть во всём этом одна странность, господин доктор. Очень существенная странность, её необходимо прояснить. Я хотел бы поговорить с ними.

Врач криво усмехнулся.

— С майором говорить бесполезно. У него в голове смешались времена, люди, правительства… Он считает, что на троне до сих пор её величество королева Виктория, выражает желание встретиться с сослуживцами, которые давно уже на том свете, рвётся командовать, стрелять, защищать… В общем, не стоит его беспокоить. Вы можете поговорить с сержантом Чиверсом, но помните: у него перманентная депрессия и неконтролируемые приступы внезапного бреда.

— Меня это устроит.

— Что ж… Я велю санитарам держаться поблизости.

* * *

Сержант Чиверс, ссутулившись, сидел на госпитальной койке и угрюмо смотрел в пол. С минуту полковник молча глядел на него. На потопленном пароходе три десятка жертв, моряков и пассажиров. Австрийцы требуют экстрадировать виновников в Вену, там их ждёт быстрый суд. И расстрел.

— У меня есть к вам вопрос, сержант, — мягко проговорил полковник.

Чиверс безразлично пожал плечами.

— Я уже ответил на все вопросы, сэр.

— У меня особый вопрос. Вы говорили, что расстреляли судно вдвоём, в четыре руки. Полицейского детектива этот ответ удовлетворил. Но меня — нет. Огонь из шести орудий вдвоём вести невозможно. Тем более, из не слишком надёжных орудий. А одной или даже двух паровых пушек явно недостаточно, чтобы нанести повреждения, приведшие к затоплению цели.

Сержант долго, уставившись в пол, молчал.

— Что с нами будет? — глухо спросил он наконец.

Полковник замялся, затем сказал твёрдо:

— Будь моя воля, я представил бы вас к награде и позаботился о том, чтобы вы оба достойно провели остаток своих дней. К сожалению, это не в моей власти. Но клянусь: я сделаю для вас всё возможное, всё, что от меня зависит.

Сержант вскинул на посетителя взгляд.

— У меня осталась жена, сэр, — тоскливо сказал он. — Там, на острове. И Дик Бриггс. Я сам похоронил его, своими руками. И остальных похоронил, всех. А Эвелин не сумел, я не нашёл её, только её башмачок. Я хотел бы вернуться, сэр. Туда, к ним.

— Я понимаю, — полковник сочувственно кивнул. — И всё же. Кто потопил пароход?

Чиверс подался вперёд. Пару мгновений смотрел собеседнику в глаза, пристально, оценивающе, будто решал, можно ли ему доверять.

— Так они же, — выдохнул он наконец. — Они все. Старикашка… Виноват. Господин майор дал приказ, и они встали в строй. Капитан Хейворт. Лейтенант Донован. Сержант Бриггс. И остальные.

* * *

— Вы удовлетворены? — доктор скрестил на груди руки.

Полковник с отсутствующим видом глядел в окно.

— Я сегодня же дам телеграмму в Англию, — ответил он невпопад. — У меня есть личные связи в Лондоне, я задействую их все. Этим несчастным необходима помощь.

Доктор скептически усмехнулся.

— Им ничем не поможешь. Они неизлечимы, оба. Война для них не закончилась, они так и остались жить в том, другом мире, где продолжают стрелять, убивать и хоронить убитых. Они бредят войной, взять хотя бы сержанта. Он…

— Достаточно, прошу вас, — прервал полковник. — Сержант Чиверс не бредил. Я думаю, он сказал правду.

* * *

Сержант Чиверс продрался через заросли перевитого мандевиллой кустарника, миновал снарядную воронку, на дне которой было кострище, ускорился, потом перешёл на бег. Надрывая жилы, помчался к кокосовой пальме, самой высокой из полудюжины уцелевших. Широко раскинув руки, упал лицом вниз на землю.

— Вот и я, — прошептал он. — Вот и я, Эвелин.

Эвелин не ответила, но это было неважно — они и так понимали друг друга, без слов.

«Представляешь, её величество умерла, — мысленно сообщил жене сержант. — На троне сейчас новый государь. Он оказал нам со Старикашкой великую милость. Велел не выдавать австриякам, а прервать отпуск и снова отправить сюда, дослуживать».

Сержант лёг на землю щекой. Пролежал недвижно час, другой, затем поднялся. Глотая слёзы, двинулся прочь. Вновь миновал воронку, продрался через кустарник, одолел развалины и запетлял по развороченной снарядами низине.

— Ну, здравствуй, Дик, — сказал он, усевшись на камень, под которым лежал Бриггс. — Долгонько меня не было.

Бриггс не ответил, он и при жизни был молчуном.

— Старикашка не в себе, — пожаловался другу Чиверс. — Отпуск не пошёл ему на пользу. День-деньской сидит на посту, а чего сидеть, спрашивается?

Чиверс подождал, но Бриггс, как обычно, опять не ответил.

— Котла-то нет, — сержант хихикнул. — Понимаешь? Боши украли котёл, пока мы со Старикашкой были в отпуске. Теперь, если они снова сунутся, нам конец.

Сержант Чиверс вновь хихикнул, затем рассмеялся, захохотал в голос.

Слёзы по-прежнему текли и текли у него по щекам.

♀ Время года — лето

Ольга Рэйн

история мальчика

Давным-давно, в огромном прекрасном королевстве жили король с королевой. Было у них счастье и богатство, и любили они друг друга так, что дышать порознь было трудно. Но однажды, как только объявили они подданным и близким родственникам радостную весть — что королева ожидает наследника — явилась королю во сне Темная Фея с серебряными глазами и сказала: «Ваше Величество, так и так, есть в вашем королевстве злобные недруги, которые вам послали страшное проклятие. И я, конечно, извиняюсь, но должна его доставить.» И когда король проснулся утром, в голове у него был Черный Рак, сначала икринка, которую и заметить было нельзя, а потом он вылупился, стал расти и забирать у короля жизнь и разум. Сначала ни королева, ни подданные не понимали, что происходит, почему король так страшно изменился, почему не радуется маленькому принцу, почему столько черноты в его голубых глазах. Потом отправились к мудрецам, сделали томографию, оказалось, что уже поздно — Черный Рак вырос до таких размеров, что самого короля уже почти и не осталось. Королева долго горевала, каждый день возила цветы на кладбище, иссохла вся, молоко у нее пропало. А когда, наконец, сняла траур, стали к ней сватов засылать со всех земель, потому что была она красоты неописуемой…

Денис отложил планшет и вытер о штаны вспотевшие пальцы. Под окном скрипели и распрямлялись ржавые пружины — дочка хозяина, Шеннон, опять скакала в своем батуте.

Бойнг, бойнг, бойнг, — и так она могла прыгать часами, как заведенная. Соскочит, в туалет сбегает, водички попьет, и опять — бойнг, бойнг.

Денис и мама жили в этом пансионе уже третий день, он успел изучить привычки и повадки местных обитателей. Три дня с того знаменательного вечера, когда мама, поправив платье и глубоко вдохнув, подняла руку, чтобы постучать в дверь мистера Маллинса.

— Ну вот, Денька, сейчас и узнаем, как он нам обрадуется, — сказала мама, волнуясь. — А то он все звал в гости, билет предлагал купить, а мы раз — и сами. Я ему не какая-нибудь филиппинская невеста-по-почте, русские женщины гордые и независимые.

Денис вздохнул и почесал шею — у новой нарядной футболки был жесткий ярлык. Монологи про гордость, независимость и особую стать, свойственные русским женщинам, он слушал весь последний год, с тех пор, как мама познакомилась на Фейсбуке с красавцем средних лет Аланом Маллинсом и поразила его сдержанное британское сердце своей славянской красотой и жизнелюбием.

— Мам, стучи уже, — попросил Денис.

Мама выдохнула дважды и постучала. Ответа не было.

— Он же сказал на прошлой неделе, что берет отпуск, — пробормотала мама.

Послышались шаги, дверь открылась. На пороге стояла филиппинская девушка в цветастом платье, очень красивая, в два раза моложе мамы.

— Пес? — сказала она, жизнерадостно улыбаясь. Мама почему-то молчала. — Вы хотите увидеть моего мужа?

— Мужа? — переспросила мама.

— Да, я — миссис Маллинс. Мы с вами незнакомы, потому что мы с Аланом познакомились по переписке, на Фейсбуке. И вот, всего год спустя, на прошлой неделе — свадьба.

— Свадьба? — мама звучала, как попугай, повторяющий последнее слово.

Филиппинка закивала, светло улыбаясь маме и Денису. Она была совсем маленького роста, почти как сам Денис, очень высокий для своих двенадцати лет.

Мамино лицо застыло, как будто у нее резко заболел зуб, а глаза заблестели и стали очень светлыми, почти серебряными, как машина, которую они взяли напрокат в Лондоне. Она кивнула женщине в дверях и быстро пошла обратно к дороге.

— Си ю лейтэ, — машинально попрощался Денис и побежал за мамой. Женщина недоуменно смотрела им вслед.

В машине они долго сидели молча. Денис слушал, как стучит его сердце и все ждал, что мама заплачет, но она только сжимала зубы и смотрела вперед. Потом завела двигатель и они поехали в МакДональде, который раньше проезжали. Мама взяла Денису бургер, а себе — три больших мороженых. До этого она сладкого не ела больше месяца, чтобы одежда хорошо сидела. Потом она заказала еще одно и тоже съела его быстро, ложка так и мелькала, как будто мама совсем оголодала.

— Ничего, Денька, это ничего, — говорила она и кивала сама себе.

Денис аккуратно спрятал в кучу упаковок и стаканчиков свой нетронутый бургер и погладил маму по руке.

От Бристоля они уехали недалеко, когда мама начала морщиться и ерзать на сиденьи, сжимая руль.

— Давай снимем где-нибудь комнату, — сказала она. — Не доедем до Лондона сегодня.

Они остановились в Базе, у знака «Семейный пансион Конноли» с белой табличкой «есть места». Старый кирпичный дом стоял в большом неухоженном саду, среди таких огромных деревьев, какие в Волгограде не росли. Деревья шуршали на вечернем ветру, когда Денис с мамой шли от парковки. Маме было совсем плохо, Денис катил чемодан. Мрачный мистер Конноли, с седыми косматыми волосами и неухоженной бородой, вручил им ключ от большой комнаты на втором этаже. Мама хотела сразу расплатиться, но он махнул рукой, сказал «завтра», потом посмотрел на нее с сомнением, взял чемодан в одну руку, маму в другую и без усилия затащил их по широкой лестнице, обитой красным ковром.

— Может, вам врача вызвать? — спросил он маму. Она помотала головой, выдавила «ноу, сэнкью» и исчезла за дверью в ванную.

Мистер Конноли коротко кивнул Денису, сказал «спокойной ночи» и закрыл дверь.

В комнате был поднос с чайником, Денис заварил себе крепкого чаю и долго сидел на подоконнике, глядя на звезды, слушая шелест деревьев, вдыхая незнакомые запахи чужой сырой земли, близкой реки, старой комнаты. За стенкой маму рвало мороженым и преданными надеждами. Она вышла из ванной уже заполночь, в простой длинной футболке, бледная, осунувшаяся, мокрые медные волосы стянуты в хвост, такая красивая и грустная, что у Дениса сердце защемило.

— Давай спать, День, — сказала она, как говорила ему каждый вечер его жизни, — завтра будет новый день.

И невесело усмехнулась.

— Знаешь, этот Баз — интересный город, — позже сказала она со своей кровати в темноту. — Я о нем читала. Архитектура, музеи, театры. Римские термы. Давай-ка мы тут недельку поживем и все посмотрим, раз уж так получилось.

Денис спустился на полпролета по ковровой лестнице, толкнул узкую дверь, за ней была винтовая железная лестница, спускающаяся в сад.

— Лабиринт просто, — проворчал он. — Невозможный какой-то дом, как они его такой строили.

Шеннон все прыгала. Вверх-вниз. Ее длинные волосы взлетали вслед за ней, замирали на мгновение в верхней точке прыжка, потом падали тяжелыми золотыми волнами, блестя на солнце. Было это так красиво, что словами не описать. Денис смотрел на нее со странным смущением, сердце звенело предчувствием какого-то будущего, незнакомого, взрослого чувства, для которого у него пока еще не было ни проводимости, ни слов.

Заметив Дениса, девочка остановилась, уставилась на него, склонив голову, как сорока.

— Пружины ржавые, — английский Денис учил с пяти лет, но говорить с «носителями языка» ему почти не приходилось, он стеснялся. — Очень громко скрипят. Мне не нравится.

Шеннон молча прошла к сетке, огораживающей батут, расстегнула длинную «молнию».

— Залезай, — сказала она. — Когда прыгаешь, не слышно.

Через минуту они скакали на батуте уже вдвоем. Это оказалось здорово, лучше, чем на качелях. Тело взлетало вверх почти без усилия, а уж если напрячь ноги и оттолкнуться, то взмывало так высоко, что сердце замирало.

У куста сидела большая черная кошка и наблюдала за ними зелеными глазами, которые мерцали даже в дневном свете. Мама стояла и курила у боковой двери пансиона. А ведь она только пару месяцев как бросила! Из дома вышел мистер Конноли, встал рядом с ней, достал из кармана трубку, что-то ей сказал. Мама засмеялась — впервые за последние три дня.

— Хочешь, залезем на мое любимое дерево? — предложила Шеннон.

Они сидели на толстом стволе дуба, изогнувшегося над неширокой речкой. Солнечно-зеленый свет трепетал на коре, на воде, на их волосах и одежде.

— Сколько тебе лет? — спросил Денис.

— Почти двенадцать, — ответила Шеннон.

— А почему ты одна все время и никуда не ходишь? У тебя есть друзья?

Шеннон грустно помотала головой.

— Они все думают, что я странная.

— А ты?

С коротким мявом на ствол взлетела черная кошка, величественно прошла по Денису, села между ним и Шеннон. Девочка задумчиво погладила ее, кошка выгнула спину.

Между ушей у кошки было белое пятно размером с небольшую монету.

история девочки

Шеннон с сомнением посмотрела на качели. Металлический крепеж, соединяющий левую цепь и сиденье, разошелся еще вчера, она сказала об этом папе, но ему было не до того, и он не починил. А покачаться очень хотелось — стоял жаркий безветренный день, если качаться, то прохладнее, сама себе ветерок. Девочка подергала цепь, осторожно присела на сиденье, поджала ноги. Вроде держит, вроде крепко. Она оттолкнулась, сначала осторожно, потом все сильнее.

Когда качели относило назад, она слышала доносившиеся из окон куски непрекращающегося спора родителей, когда вперед — крики затихали.

… не собиралась жить в этой дыре…

… сумасшедшая истеричка…

… работать на тебя, как служанка…

… плевать тебе на ребенка…

… какой ты пример дочери…

Шеннон раскачивалась все сильнее и сильнее, ей ужасно, до зуда в спине, хотелось, чтобы качели насовсем застыли в верхней точке, перестали возвращаться назад, чтобы голоса перестали спорить, чтобы родители, как раньше, сели рядом на диван и смотрели какой-нибудь сериал, где за кадром звучит глупый смех, а она могла вернуться из сада, уставшая и вспотевшая, залезть на диван, положить голову маме на колени, а ноги — папе…

Цепь лопнула на полной скорости, Шеннон вылетела с качелей вперед и вправо, впечаталась лицом и головой в бетонный бордюр, потом откатилась в траву.

Она открыла глаза в мир, полный звона. Звон был то тихий, то громкий, как внутри колокола, он накатывал на девочку волнами и исчезал, чтобы начаться по новой. Шеннон никак не могла сфокусировать глаза, перед ней качались зеленые тени, задвигалось что-то темное, потом показалось рукой, которой кто-то махал перед ее лицом.

— Да что ж такое, а ну, вот так попробуем, — рука сделала какое-то странное движение, звон стих. — Вставай, девочка! Ну давай же, будь умницей, ты быстро теряешь кровь. Здесь тебя будут искать слишком долго. Нужно подняться, хоть на четвереньки, и подобраться ближе к дому. Давай, маленький солдатик, покажи мне, на что ты способна!

Понукаемая голосом, все еще почти ничего не видя, Шеннон приподнималась и ползла, куда ей говорили. Языком она чувствовала, что передних зубов нет — были зияющие лохматые дырки. Рот у нее не закрывался, кровь стекала на траву. Наконец, сил не осталось совсем, тело стало холодным, чужим, она тяжело упала на землю.

— Вот и умница, девочка, вот и молодец, храбрая малышка! Теперь мы поможем. Анона! Быстрее!

Стремительное тело промчалось мимо ее лица, едва касаясь лапами травы. Послышался удар о дверь и резкое, пронзительное мяукание. Потом снова и снова.

Дверь открылась со скрипом и с маминым ворчанием «Да что ж сегодня за день! Ну и откуда ты взялась, дурная кошка? А ну брысь отсюдаааААА!..» — мама подняла глаза от кошки и увидела в траве окровавленную семилетнюю дочь.

Из больницы Шеннон выписали через неделю, но сотрясение было очень серьезное, с трещиной, и ей строго прописали еще три недели полного покоя. Дважды в день приходила патронажная сестра, проверяла, ставила ей систему. Папа сказал, что умеет колоть в вену — в армии научился, но ему не доверили, хотя внутримышечно разрешили. Хорошо, тех уколов была всего неделя, а то потом лежи на исколотой попе весь день. Читать ей было нельзя, телевизор смотреть — тоже. Папа сидел с ней, шутил как мог, читал, пел, но у него было много дел — постояльцы, поставщики, агенты. Мама приходила, садилась, брала ее за руку, вздыхала. Говорила мало, голос был виноватый. Уходила, закрывала дверь, оставляла Шеннон в тишине, «чтобы мозг сильнее отдыхал».

Сквозь закрытую дверь беззвучно входил высокий старик в белой рубашке и коричневых брюках, улыбался Шеннон, здоровался, садился в кресло, раскрывал на коленях книгу, которой не было в комнате, и читал ей, читал часами — рыцари мчались на выручку красавицам, короли осаждали гордые города, потерянные мальчики брели сквозь джунгли. Иногда читал стихи, на лице его при этом было странное выражение, как будто ему было больно. Часто они просто разговаривали — Шеннон шепотом, чтобы мама не прибежала расспрашивать, старик — в полный голос, его все равно больше никто не слышал. В раскрытое окно впрыгивала кошка Анона, кивала старику, залезала Шеннон под бочок — шелковая, плотная. Кошку, в отличие от старого джентльмена, все прекрасно видели, а папа даже и кормил на кухне.

— Мама от нас ушла через три месяца, — сказала Шеннон, щурясь на блики на воде. — Теперь у нее другая семья в Лондоне. В прошлом году родила близнецов. Хорошенькие. Мальчики. Я у них гощу неделю в конце августа, ну и так иногда, выходные…

— А зубы? — спросил Денис, почему-то волнуясь.

— А что зубы? Новые выросли, — Шеннон ощерила полный комплект крепких белых зубов, постучала по передним. — Те молочные были, повезло.

— А почему ты этого старика раньше не видела? Откуда он вообще взялся?

Шеннон вздохнула. Кошка потянулась и перебралась на другую сторону ветки, села там, внимательно их слушая.

— Он здесь жил, в этом доме. И умер, когда немцы Баз бомбили в сорок втором. Они налетели ночью, он проснулся от взрывов и грохота, а у него еще с Великой Войны была травма и контузия, сердце не выдержало. А ко мне пришел, потому что когда-то сказал одну плохую вещь.

— Какую? — спросил Денис, когда она замолчала.

— Сказал, что так немцев ненавидит, что с того света вернется, чтобы посмотреть, как немецкая кровь на его землю потечет. Знаешь, в нашем городе особенно надо быть с проклятьями осторожным — здесь было святилище Сулис, кельтской богини мести.

Кошка резко мяукнула, Денис взрогнул от неожиданности, чуть в реку не свалился.

— А ты тут причем? Ты же англичанка.

— Папа служил в Германии, там познакомился с мамой. Она уже была мною беременная, ее мой биологический отец бросил. Кровь у меня самая что ни на есть немецкая. Она потекла на землю и мистеру Варду пришлось вернуться. Ну, и дело еще у него есть важное, неоконченное.

— И что, он за тобой всюду ходит?

Шеннон рассмеялась, поднялась на ноги, качнулась, побежала по стволу на берег, замахала рукой кому-то невидимому, повернулась к Денису.

— Он говорит — он бы рад, но со своей земли уйти не может, поэтому он только тут, в доме и в саду. Он говорит — ты отличный парень, и что твой отец тобой бы гордился. Он говорит — ему нравятся твои сказки, которые ты пишешь в планшет. Он говорит, что твоя мама очень красивая, напоминает ему его Анону.

— Анону? — Денис обернулся. Кошка сидела столбиком неподвижно, дергался только кончик хвоста. Круглые зеленые глаза смотрели прямо на него.

— А раз у тебя есть планшет, можно мне на нем поиграть? — шелковым голосом попросила Шеннон. — А то мне мама все только обещает подарить. А у тебя какой? А у тебя закачана игра, где зеленый чудик жрет конфеты?

Дети, разговаривая, шли к дому, а от реки смотрел им вслед высокий старик с белыми волосами. У его ног сидела черная кошка с белым пятном между ушей.

история старика

Джон Вард уходил на войну двадцатипятилетним добровольцем, полным высоких идей, с дневником, в который он писал каждый вечер. На форзац он переписал красной тушью стихотворение Киплинга «Если», которое указывало всему его поколению, как красиво нести по жизни высокие человеческие ценности.

Через два года, на Сомме, над этим дневником его товарищу выбила глаз снайперская пуля. Страницу залило кровью, «тогда, мой сын, ты будешь человек» исчезло, красное под красным. Товарищ, к сожалению, умер не мгновенно.

Вернувшись, Джон жил один в огромном отцовском доме. Дважды в неделю приходила соседская вдова, убиралась и готовила. Он был неприхотлив. Вдова делала намеки, приводила подруг, завлекала. Джон сухо кивал, уходил в кабинет. Кто-то пустил слух, что Джон потерял на войне все свои мужские способности, то ли в результате ранения, то ли немцы пытали в плену раскаленными кусачками. Ему было все равно.

Однажды в саду он встретил кошку. Она сидела на берегу, на свежем тонком снегу, черная на белом. Она смотрела на воду. Джон подошел и присел рядом. Кошка повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Он вдруг понял, что улыбается. Он пошел в дом, кошка шла за ним, след в след.

Джон звал ее «Кошка», никакого имени придумывать не хотелось. Она мало ела, хотя любила пить молоко. Спала рядом с ним на кровати, прижимаясь теплым телом. Он разговаривал с Кошкой, читал ей книги и газеты, рассказывал о войне, о своих проектах. Кошка жмурилась, слушала невнимательно, как будто всё могла понять, но понимание требовало от нее большого усилия, которое ей почти всегда было лень прилагать. Джон смеялся, гладил ее, она подавалась в его ладонь всем телом, счастливо рокотала. Впервые за много лет Джон Вард любил живое существо. Когда он выезжал на проекты — Джон был инженером-консультантом при строительстве мостов — Кошка убегала, ее неделями никто не видел. Но стоило ему вернуться, тем же вечером она вспрыгивала на подоконник его спальни.

Он вернулся из Лондона за несколько дней до Рождества. Вдова приготовила ему пирог и печеного гуся. Он поблагодарил ее, расплатился, пожелал хорошего Рождества. Вдова кивнула неодобрительно — Джон не ходил в церковь, даже по большим праздникам. Он поднялся наверх, переоделся в домашнее, умылся, сел в кресло с газетой, посматривая на окно. Было холодно, но он не закрывал — ждал свою Кошку. Газета напоминала читателям, что сегодняшняя ночь будет самой длинной в году — зимнее солнцестояние.

Уставший с дороги и разочарованный — Кошка не пришла — Джон лег в кровать и тут же уснул. Проснулся он от прикосновения легких губ к лицу и волн жара, проходящих по его телу — забытое за много лет ощущение, и как же он без этого жил. Черные длинные волосы падали на его голую грудь — женщина расстегнула его рубашку.

— Кто ты? — спросил Джон, переводя дыхание между поцелуями.

— Анона, — ответила она. — Шшш. Муццито. Эт нон хабен темпус.

Ее зеленые глаза мерцали в свете полнолуния из окна, она была дикая, гибкая, такая прекрасная, что словами не описать. Как ночь, как луна, как огонь.

Джон проснулся один, среди разбросанных простыней и одежды. Окно было открыто, на полу у кровати спала Кошка. Проснулась, посмотрела на него долгим взглядом. Прыгнула в кровать, потерлась о его плечо знакомым движением. Сердце Джона замерло.

Кошка спрыгнула с кровати и отправилась на кухню. Джон шел за ней, недоуменно качая головой и застегивая рубашку. Открыл холодную кладовку, достал бутылку молока, блюдце. Кошка пила жадно, Джон тоже захотел пить, приложился к холодному горлышку, выпил половину большими глотками.

— Лиона, — сказал он тихо. Кошка подняла голову, посмотрела ему в глаза и пронзительно мяукнула. Колени у Джона ослабели, он осел на стул, бутылка упала на пол, белая лужа расползлась по кухне. Кошка смотрела на него с явным неодобрением за перевод продукта.

Дни шли, все было, как раньше. Странный сон не отпускал Джона, но больше не снился. Кошка с удовольствием откликалась на Анону, слушала его рассказы, вечерами сворачивалась на столе у радиоприемника.

Второй раз она пришла летом, в июне, в конце самого длинного в году дня. За окном шел обложной дождь, пахло розами. Она стояла в дверях, голая и молодая, черные волосы стекали по плечам.

— Анона, — сказал Джон.

— Си, — сказала Анона. Она бросилась к нему, поцеловала жадно, он сразу загорелся, но отодвинулся от нее с мучительным усилием.

— Но, — сказал он, показал ей на стул рядом. — Дик! Эдаре тотум.

Она посмотрела на свои руки, несколько раз сжала и разжала пальцы, как будто заново к ним привыкая. Потом села и заговорила.

история рабыни

Анона упала на колени, в пыльный гравий, едва взглянув в лицо богини.

Лицо было темное, широкое, почти человеческое в своей красоте, совершенно запредельное в своей ужасности. Глаза блестели множеством мелких серебряных граней, зрачков не было, было не понять, на что смотрит богиня — на закат, на море или на маленькую фигурку у ее ног.

— Знаешь ли ты, кто я? — голос ее был удивительно нестрашным для грозного высшего существа, глубоким, мелодичным, смутно знакомым.

Анона закивала, глотая слезы. Она так устала! Две недели она пробиралась к морю, стараясь держаться вблизи дорог, но не попадаться никому на глаза. Ела коренья, листья, била птиц пращой. Мариус описал бухту, где будет ждать ее с лодкой. Он сказал — они поплывут вокруг острова, к северу, где климат суровее, деревья выше, растить еду труднее, но охота богаче. Он сказал — они будут свободны и будут любить друг друга.

— Моя госпожа Минерва, — пробормотала девушка. — Я знаю, что сильно провинилась…

— Минерва… Да, теперь я и Минерва, ведь так Рим простирает себя в мир, добавляя личины своих богов к тем, кому молятся покоренные народы. Но много веков я принимала молитвы и жертвы как Сулис. Ты знаешь меня, ты жила в моем городе и пила воду из моих источников. Кто я?

— Возмездие, — прошептала Анона, поднимая глаза.

— Знаешь ли ты, как любила тебя Юлия Домна, рабыня?

Анона кивнула — она знала в точности, как именно любила ее стареющая хозяйка, и как часто и в каких позициях ей следовало проявлять ответную любовь. И как все изменилось и стало невыносимым, когда Мариус…

— Я полюбила, богиня, — сказала она. — Я не могла объяснить госпоже, она бы не стала слушать.

— Ты умеешь читать, — сказала Сулис, протягивая Аноне тонкую полоску свинца. Она узнала руку Юлии Домны в нацарапанных словах, но прочитать целиком не смогла — в глазах мутилось от страха, буквы прыгали. «…Анону… сбежавшую… любила, как дочь… поразить проклятием… молю богиню…». Пластинка выпала из ее пальцев, зарылась в густую пыль.

— Она принесла мне жертву, на которую я не могу не ответить, — сказала Сулис Минерва, прикрывая сияющие глаза тяжелыми веками. — Бросив эту пластину с проклятием в мой источник, Юлия Домна перерезала себе горло. Моя вода приняла ее кровь. Таков древний завет. Поднимись, рабыня.

Только с третьей попытки ей удалось подняться на трясущиеся ноги. И тут она поняла, что ужасное — чем бы оно ни было — случится все равно, прямо сейчас, независимо от ее страха, и что его следовало обуздать, пересилить, остаться человеком.

— Мое имя — Лиона, — сказала она, глядя богине прямо в ужасные глаза. Нечеловеческие губы искривились холодной улыбкой. Девушка закричала, как будто ее сжигали живьем, ее одежда задымилась, плоть съеживалась, кости искривлялись. Через несколько секунд на дороге шипела и корчилась крупная черная кошка.

— Ты мила мне, Лиона, — сказала богиня. — Я почтила жертву твоей хозяйки, но я сделаю тебе два подарка. Две ночи в году, после солнцестояния, ты сможешь приходить к тем, кого любишь, женщиной до рассвета. И я создам и брошу в свой источник ключ от твоей тюрьмы, — богиня оторвала белый стеклянный диск с оранжевым огнем внутри от каймы своей тоги, наклонилась к дрожащему животному, приложила к голове между ушей. — А теперь беги, кошка, и знай — тебе никогда не умереть. Будет так.

Сулис хлопнула в ладони, воздух задрожал, море всколыхнулось, хлынуло на берег с тяжелым ударом. Черная кошка с белым круглым пятном на голове подскочила и помчалась к лесу.

— А он что сделал? — спросил Денис, откусывая теплое яблоко. Они сидели на теплой черепице крыши, отсюда видны были высокие здания в центре База, куда они сегодня ездили по музеям и в магазин. Он попросил маму взять Шеннон, она легко согласилась, они отлично провели время — ели мороженое (мама нервно рассмеялась и воздержалась), катались на пароходике, слушали уличных музыкантов.

— Он же ее полюбил, понимаешь? — сказала Шеннон с придыханием. — Если тот, кого любишь, заперт в тюрьме, и где-то есть ключ, конечно, ты будешь искать ключ. Он и искал. Всю жизнь. У него был авторитет как у инженера — он внедрился во все местные раскопки, затеял несколько своих. Нашел множество монет, украшений, посуды, стал очень известным археологом-любителем. Но так и не смог найти белый диск с оранжевым огнем внутри.

— А она?

— Она пила молоко, спала на солнышке, гуляла сама по себе, кроме одной ночи летом и одной ночи зимой. Кошки ведь времени не чувствуют. Она свои две тысячи лет тоже почти не замечала и не помнила, пока Джона не полюбила.

Денис доел яблоко, бросил огрызок вниз. Он ведь, можно сказать, выучил английский язык, тренируясь на кошках. Репетитор Татьяна Михайловна держала трех — Чарльз-Диккенса, Джеймс-Джойса и Шарлотту Бронте. «Моя кошка есть серая, она любит рыбу. Кот имел попитие сливок. Его морда есть мокрая. Рыжий кот съест рыбку вначале, а потом будет попивать молоко. Язык на альвеолах, Денис, и следи за межзубными звуками.»

Снизу раздался недовольный вскрик, во двор шагнул мистер Конноли, прищурился вверх.

— Кто там мусором бросается? Шеннон, я тебе миллион раз запрещал залезать на крышу! Денис, тебя мама искала.

Денис отметил, что мистер Конноли за последние четыре дня стал выглядеть намного приличнее и перестал быть похож на неряшливого лешего. Седые волосы он теперь зачесывал назад, а бороду немного подровнял.

— Твой папа совсем старый, да? — спросил он, поворачиваясь слезать по лестнице.

— Вовсе нет, — горячо ответила Шеннон. — Он седеть еще в школе начал. А в колледже когда учился, был уже совсем седой. У него даже кличка была — Ртуть, «быстрое серебро», из-за волос.

— А сейчас он какой, медленное серебро? — неловко пошутил Денис.

— Сейчас, пожалуй, да. Куда более медленное, — кивнула девочка.

Они слезли с крыши и пошли переодеваться к ужину — мистер Конноли готовил традиционную английскую запеканку и свой фирменный тирамису, который мама выразила большое желание попробовать.

Денис с мамой были единственными постояльцами «Семейного Пансиона», поэтому весь кулинарный талант мистера Конноли был предназначен только им. Также только для них были хрустящие скатерти, дорогой красивый фарфор («День, разобъешь — убью», — прошептала мама), горящие свечи и (для взрослых) бутылка красного вина старше мамы, с длинным выпендрежным названием. Мама чокалась с мистером Конноли и звала его Джастином.

Денис и Шеннон хихикали — они столько разговаривали о чужой любви в последние пару дней, что им вполне понятно было, к чему идет дело.

Оказалось, что мистер Конноли — художник-любитель, и хотя он очень давно не рисовал (жизнь завертела), очень хотел бы нарисовать мамин портрет. Углем. Нет, карандашом. Темперой. Нет, все-таки углем. Они все уютно устроились в гостиной, мистер Конноли включил лампы, хотя было вполне светло, усадил маму на диван и сел перед ней с альбомом.

Денис и Шеннон играли в «Голодную планету» на айпаде, но Шеннон вдруг застыла, прислушиваясь. Подняла на Дениса изумленные глаза.

— Он вспомнил, — сказала она. — Джон вспомнил, как нашел диск. Это была частная раскопка, недалеко отсюда, у самой реки…

Говорили, что там был дорожный храм Сулис и родник. И вот он снял пласт глины, как тысячу раз до этого, и вдруг заметил свечение, оранжевый отблеск сквозь корку глины. Он поскоблил, и диск лежал перед ним, белый, матовый, из неизвестного материала, размером с фунтовую монету, с оранжевым огнем внутри. Ему стало не по себе, реальность застыла, превратилась в вязкий сон, и тут он понял, что вынести с раскопок он ничего не сможет — на выходе их досматривали. Тогда он отошел к реке умыться и спрятал диск в решетку под сточной трубой.

Это было 21 апреля, а 22го немецкая авиация начала бомбить Баз.

Джон Вард проснулся ночью среди взрывов, скованный смертным ужасом, как будто и не было у него этих тридцати пяти лет жизни, не было книг, мостов, бокалов вина, страстей, мыслей, а была только Верденская Мясорубка, и боль, и вонь газа, и животный страх, парализующий сердце. И он умер и забыл, вспомнил только сейчас, глядя, как на белой бумаге из черных линий складываются прекрасные черты женщины, похожей на Анону…

— Это вверх по течению, там труба выходит, — прошептала Шеннон. — Туда где-то час на лодке добираться.

— Я умею грести, — прошептал Денис в ответ.

— Папа, я иду в постель, — громко сказала Шеннон по-английски.

— Мам, я устал, пойду спать, — громко сказал Денис по-русски.

Взрослые невнимательно кивнули, поглощенные друг другом. Их глаза сияли и они оба выглядели очень молодыми. Дети тихо, на цыпочках, вышли из комнаты, прокрались по коридору, побежали по саду к реке. Кошка уже сидела в маленькой белой лодке, давно некрашеной, с пятнами ржавчины. Шенон кивала в пустоту, очевидно, выслушивая инструкции от мистера Варда.

— Он не может уйти со своей земли, — объяснила она Денису. — Он будет здесь ждать.

— Чего ждать-то?

— Освобождения, — тихо сказала Шеннон и погладила кошку. Денис взялся за весла.

Течение в маленькой речушке было зверским. Проплыли всего ничего, а он уже весь вспотел.

— Что за река-то? — спросил он, передыхая, уцепившись веслом за клубок корней у берега.

— Эйвон, — сказала Шеннон.

— Это где Шекспир маленький плавал?

Шеннон помотала головой.

— Нет. Есть еще другой Эйвон.

Денис понял, что разговаривать она не хочет, со вздохом отцепил весло и приналег.

Он потел, пыхтел и задыхался, и длилось это целую вечность.

— Вон труба, — наконец сказала Шеннон.

— Уже? — ему удалось удивиться почти естественно. — Я еще и не устал… почти.

По трубе стекала вода с холмов, как и семьдесят лет назад, падала в чугунную решетку.

— Надо ее как-то поднять, — сказал Денис. — Вот петли, но очень ржавые. Надо разбить ржавчину.

В густых сумерках над рекой и среди густой свирепой крапивы они долго искали подходящий камень. Денис несколько раз ударил булыжником по креплениям решетки, гулкий звук кругами разошелся над водой. Шеннон нетерпеливо дергала решетку после каждого удара.

— Нужен крепкий… ну этот…. — Денис забыл, как по-английски «рычаг», показал жестами. Шеннон закивала, подумала, принесла весло.

— Сломается, — сказал Денис, но, к его удивлению, палка весла выдержала, решетка поднялась. Шеннон бросилась на колени, запустила руки в мутную яму, шарила в воде, пригоршнями выбрасывала гнилые осклизлые листья, какие-то невероятно мерзкие водоросли, птичьи кости, камушки, кусочки стекла. Ойкнув, вытащила правую руку — на большом пальце был глубокий разрез, кровь закапала в воду.

— Давай я поищу, — предложил Денис, но девочка упрямо помотала головой, опустила кровоточащую руку обратно, продолжила шарить по дну.

— Ну давай же, Сулис, вот и кровь в воде, как ты любишь, — шептала она. — Отдавай свою цацку!

Кошка Лиона сидела на трубе неподвижно и равнодушно, только кончик хвоста дергался, как будто был самостоятельным и очень нервным существом.

— Нашла! — удивленно сказала Шеннон. Кошкин хвост замер. Денис замер. Шеннон подняла диск правой рукой, по запястью побежали струйки крови, разбавленной водой, но маленький диск кровь не пачкала, исчезала на поверхности.

Денис протянул ладонь, девочка положила диск в середину. Он был теплый и неожиданно тяжелый, очень гладкий. Оранжевое свечение пробивалось сквозь его матовую толщу, как огонь сквозь непрозрачный лед. Денис погладил диск пальцами, отдал обратно.

Шеннон гладила кошку, прижавшись лбом к ее лбу.

— Надеюсь, ты готова, — сказала она и приложила белый диск Богини Сулис к белому пятну на голове кошки. Границы совпали идеально. Белый диск рассыпался оранжевым светом, волной прошедшим по черной блестящей шкурке и исчезнувшим. Теперь кошка была вся черная, без пятен.

— Прощай, — грустно сказала Шеннон. Кошка лизнула ее руку, подумала секунду, собралась и невероятным прыжком пролетела над откосом, лодкой, со всплеском исчезла в реке. Денис аж задохнулся от шока, дернулся к воде, надо было как-то спасать кошку, нырнуть за ней, что ли.

— Это хорошо, так и надо, — сказала Шеннон. Она сосала кровоточащий палец, на щеках блестели слезы. — Теперь она может умереть. Теперь они оба могут быть свободными.

Дети молча залезли в лодку, Денис оттолкнулся от берега, течение само понесло их обратно. Уже совсем стемнело, но небо было ярким, света хватало. Они привязали лодку, поднялись по тропинке в саду, прошли мимо старых качелей, мимо батута, мимо кошачьей миски с водой у стены. Из дома слышался смех, жизнерадостный разговор двух голосов, негромкая музыка. Дети тихо забрались по наружней лестнице, открыли дверь, остановились на площадке.

— Спокойной ночи, Шеннон.

— Спокойной ночи, Денис. Хороших тебе снов.

А когда Серебряный Король женился на Медной Королеве, устроили они пир на весь мир, точнее на сто сорок восемь человек, еще шестнадцать не смогли приехать.

А Принц с Принцессой в сентябре пошли в школу, в один класс, и сели за одну парту.

А рисунок Короля занял первое место на любительской выставке, и его напечатали в международном каталоге под названием «Красота, не требующая слов». Поступали предложения на выпуск открыток.

А еще на прошлой неделе они нашли в саду котенка, совсем еще крохотного, мальчика, всего черного, с белым кончиком хвоста. Бегают теперь с кошачьей молочной смесью и пипетками, будильник на телефоне ставят на ночные кормления.

Таки живут теперь, и так и будут — долго и счастливо.

8. Скорпион — Я ВОЖДЕЛЕЮ

Сумерки, неизвестность. Мир чувственный и эмоциональный забирает все без остатка. Поиск пути.

♂ Мёртвые, неживые

Майк Гелприн

Не в духе Аникей с самого утра, к полудню непрестанным брюзжанием он выбивает-таки меня из обычной апатии.

— Ты вот что, Аника-воин, — в сердцах говорю я. — Надоело тебе — ступай за пригорок, там…

Договорить я не успеваю. На вершину размолотого войной холма, который мы называем пригорком и вид на который за три года набил нам оскомину, выползает…

«Переход в режим «А». Переход завершён, режим «А» установлен. Идентификация цели: самоходная пусковая установка типа «Камикадзе». Расстояние до цели: тысяча восемьсот метров, скорость два и шесть метров в секунду. Наведение на цель: наведение завершено, упреждение треть фигуры. Огонь! Переход в режим «Ч». Переход завершён, режим «Ч» установлен. Конец атаки».

«Камикадзе» не хочет умирать. От него мало что осталось — искромсанный лазерными ударами корпус мёртв, ходовая разбита. Но в чёрном бронированном нутре «Камикадзе» живут ещё уцелевшие автономные системы наведения, и он трудно и неуклюже ворочается на склоне пригорка в десяти метрах от вершины, которую пятью секундами раньше перевалил.

— Добить надо, — угрюмо говорит Аникей.

Он обесточивает лазер и выставляет на малую мощность аннигилятор. В режим «А» он не переключается: уничтожить неподвижную цель можно и дедовским способом. Секунду спустя вспышка накрывает «Камикадзе», дыбится бурыми клубами сдобренная атомами металлов земляная взвесь. Потом она оседает — на этот раз от «Камикадзе» не остаётся ничего, если не брать в расчёт глотнувшую со склона кус земли коническую воронку.

— Что-то они зачастили, — бурчит Аникей. — И, в основном, одиночками прут.

«Камикадзе» и в самом деле зачастили: за последний месяц мы вдвоём подбили шесть штук. И действительно, только раз прикончили сразу пару — остальных испепелили поодиночке. То ли дело танки — что тяжёлые «Самураи», что лёгкие «Ниндзя». Эти обычно атакуют скопом или, как поговаривает Сержант, гуртом.

Сержанта мы не то что не любим — недолюбливаем. До войны был он то ли фермером, то ли агрономом, то ли другим каким пейзанином, и его дотошная хозяйственность сидит у нас в потрохах. Я мысленно усмехаюсь — именно в потрохах, а не в печёнках, потому что никаких печёнок у нас нет, зато потрохов — хоть отбавляй.

— Ну что, Аника-воин, — подначиваю я Аникея, — тебе понравилось, как он сдох? Косорылые, если через пригорок махнёшь, с тобой поступят тем же макаром.

Аникей не отвечает, и до вечера мы сидим на позициях в молчании. Говорить, собственно, не о чем — за три года мы переговорили обо всём. Общих тем, впрочем, было немного, да и откуда им взяться, общим, если Аникушка до войны драл глотку в микрофон в кабацком ансамбле, а я учительствовал в гимназии.

За три года косорылые не продвинулись на нашем участке ни на микрон. Мы, впрочем, тоже. Странная идёт война, глупая какая-то, что ли. Сержант говорит, что позиционная, и на других участках, мол, дела обстоят так же, как у нас. Где они, эти другие участки, мы не знаем, а положение дел нас с Аникушкой устраивает. Он, правда, в последнее время хандрит, но ничего, у меня тоже было, пройдёт.

Сержант является, когда солнце седлает западный горизонт.

— Ну что, аннигиляшки хреновы, — приветствует нас Сержант и выдаёт дежурную шутку: — На металлолом не пора ещё? Гы-гы-гы.

— Пошёл ты, — напутствует начальство Аникей. — Неизвестно, кого из нас раньше переплавят.

— Тоже верно, — соглашается Сержант. — Ну, радуйтесь, что ли, вояки, мать вашу в дышло. Грядёт вам пополнение в количестве одной штуки.

— Какое ещё пополнение? — я изумлён. — Нас тут и так уже двое, явный перебор, от скуки мухи дохнут.

Насчёт мух я, конечно, хватил — никаких мух в радиусе в пару сотен километров от позиций не осталось, а если залетит вдруг какая — сразу помрёт, и не от скуки вовсе, а от радиации. Но зачем нам, бездельникам, пополнение, и вправду непонятно.

— Приказ Лейтенанта, — громыхает Сержант, — может, наступление ожидается. А может, нет, Лейтенанту виднее. Ладно, бывайте, что ли, пополнение я завтра с утра подгоню.

Сержант убирается по своим сержантским делам, и мы некоторое время молчим, каждый переваривает новость в одиночку. Пополнения ни разу за три года у нас не было. Даже в самом начале, едва мы заняли оборону и прорвавшиеся «Самураи» угробили Антипа, нашего третьего. С тех пор, правда, многое переменилось. Война не закончилась, но как бы затухла, что ли. То ли ресурсы с обеих сторон истощились, то ли готовит косорылое начальство какую-то пакость. А может, и наше заодно — на пакости любое начальство гораздо.

Наше дело, впрочем, телячье: скажут подыхать, будем подыхать, тем более, что нам не впервой.

— Андрюха, — уныло бубнит Аникей, — как думаешь, если война закончится, нам тоже конец?

Андрюха… Это не моё имя, да и не имя вообще. Андреями, Антипами, Антонами называют аннигиляторщиков, в просторечье аннигиляшек. Так же, как лётчиков кличут Лёхами и Лёньками, а артиллеристов — Артёмами, Артурами и даже Аристархами. До войны меня звали Игорем, мама называла Игорьком, а Алёнка, когда сердилась — Горем, иногда даже Горем луковым. Мама погибла в первый же день войны — от Владивостока ничего не осталось. Я не знаю, жива ли Алёнка, да мне лучше и не знать.

Что будет после войны, мы обычно не обсуждаем. Для нас — ничего хорошего, причём наверняка. Это потому, что у нас — узкая специализация: мы умеем только уничтожать и ни на что другое не годны. Начальству повезло больше: у Сержантов широкая функциональность, у Офицеров вообще универсальная, так что их можно перепрофилировать и использовать в мирных целях.

— Отбой, — говорю я вслух. — Давай спать. Вот закончится война, тогда и увидим. Если до тех пор уцелеем, конечно.

Сон, в отличие от еды и питья, нам необходим — он то немногое, что в нас осталось от человека. «Спят как убитые» — это про нас, и не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Я ненавижу древние афоризмы. Интересно, какой умник первым додумался до идиотской фразы «двум смертям не бывать».

«Переход в режим «А». Переход завершён: режим «А» установлен. Отключение Ч-сознания: Ч-сознание отключено».

Просыпаемся мы одновременно — автоматика инициирует режим «Ч» по всему Дальневосточному фронту. Происходит это каждый день, если, конечно, не было досрочного пробуждения личного состава по тревоге. Мы не здороваемся — желать друг другу здоровья нелепо. Никаких изменений в окружающем пейзаже за ночь не произошло: перед глазами — так мы называем встроенную в нас оптику — та же самая однообразная, выжженная ядерными ударами равнина. Передовая тянется с севера на юг извилистой зазубренной полосой, образованной отрытыми в земле траншеями в два моих роста, а значит, в четыре человеческих. Сосед слева — танковый батальон «Варяг», сосед справа — ракетный комплекс «Возмездие». В тылу — управленческие структуры, там тоже траншеи, только разветвлённые, а всё вместе, включая нас, называется укрепрайоном номер восемь.

Пополнение прибывает, едва солнечный желток проклёвывается из-за вершины пригорка. Подгоняемый Сержантом, из тыла к передовой ползёт наш с Аникушкой близнец, боевой самоходный аннигилятор, биомеханическая система «АН-11У». Съёмная гусеничная ходовая часть, массивный трапецеидальный корпус, две пары верхних конечностей, пара рудиментарных нижних и квадратная уродливая башка. В ней, в самых недрах, в титановой черепной коробке, и находится то, что некогда было человеческим мозгом, а ныне стало основной, управляющей частью биомеханической системы, когда та функционирует в режиме «Ч», человеческом.

Мы — мертвы, каждый из нас, от рядового до генералиссимуса. Я загнулся от лучевой болезни в новосибирском госпитале. Аникей погиб, придавленный рухнувшей железобетонной балкой в челябинском бомбоубежище. Сержант горел заживо под Иркутском и, несмотря на многочисленные пересадки кожи, не выжил. Лейтенант…

Я обрываю воспоминания. Нет разницы, кто, когда и как врезал дуба. Каждый из нас за несколько минут до кончины согласился на вторую жизнь, посмертную. Если, конечно, наше теперешнее существование можно назвать жизнью.

Мы — киборги. Неприхотливые, стойкие, нечувствительные к радиации идеальные солдаты. До войны биомеханические системы были запрещены как антигуманные. С её началом понятие «гуманизм» отошло в прошлое. Мы — принявшая на себя удар дохлятина, остановившие экспансию мертвецы, уродливыми корпусами прикрыли живых.

Три с половиной года назад локальный конфликт на острове Итуруп перерос в серию вооружённых столкновений на Большой Курильской гряде. Это мы знаем из последних радио- и телепередач мирного времени. Что произошло потом — неизвестно. Для России столкновения обернулись массированным ядерным ударом по восточным территориям. О вступлении в войну Китая, обеих Корей и Монголии я узнал, уже будучи мёртвым.

Косорылые оказались оперативнее нас. Их биомеханические орды вторглись на Дальний Восток уже через месяц после первых бомбардировок. Орды беспрепятственно двинулись по безжизненной территории вглубь страны, и остановить их, а потом и отбросить удалось лишь на подступах к Якутии. Пара месяцев прошла в непрерывных боях, потом фронт стабилизировался, и вот уже три года наша линия обороны тянется с Анадырского плоскогорья на севере, упираясь на юге в Пенжинскую губу.

— Ну что, аннигиляшки, на металлолом не пора ещё? — приветствует нас дежурной шуткой Сержант. — Знакомьтесь. Этого урода зовут Андреем, того — Аникеем. А это…

— Анна, — прерывает Сержанта новый киборг. — Но лучше Анка.

Если бы у нас с Аникушкой были глаза, мы бы, наверное, переглянулись. О женщинах-киборгах мы не слыхали. О бывших, разумеется, женщинах. О покойницах.

— Анка-лучемётчица, — острит Сержант, тыча манипулятором в Анкину пару конечностей со встроенными лазерами, такими же, как у нас. — Гы-гы-гы. Детей тут только не нарожайте, жмурики.

* * *

— Перевели с Южного фронта, — говорит Анка, когда Сержант, вволю нахохмившись, укатывает, наконец, прочь.

— Почему? — спрашивает Аникей. — Проштрафилась?

— Сам ты проштрафился, — огрызается Анка. — Нам не докладывали, но похоже, на Южном фронте произошла передислокация.

— В каком смысле передислокация? — уточняю я.

— Понятия не имею. Но ходили слухи, что с Китаем вот-вот подпишут мир.

С минуту мы молчим. Мир для нас — абстракция, нечто неуютное и опасное. Гораздо более опасное, чем локальный прорыв или даже массированная атака. Потому что с наступлением мира мы станем не нужны.

— Располагайся, — прерывает молчание Аникей. — Видишь тот пригорок? Они обычно лезут оттуда. Правда, в последнее время редко.

Не проходит и получаса, как в опровержение его слов через вершину пригорка переваливает сразу полдюжины «Самураев» и начинается пальба.

Мы не помним, что делаем, когда находимся в режиме «А», автоматическом. Мы видим только итог наших действий. И ещё можем прочитать протокол — непрерывную цепь команд и результатов их исполнения.

— Вот это да, — говорю я, ознакомившись с протоколом после подавления вылазки.

Присвистнуть в нынешнем состоянии я не способен, варьировать тембр голоса тоже, так что восхищение и уважение приходится передавать словами. Из шести целей четыре поражены Анкой, нам с Аникушкой досталось по одной.

— Ты что, снайпер? — спрашивает Аникей.

— Хуже, — голос у Анки ничем не отличается от наших, такой же механический и бесцветный. — Модифицированная модель, по пути с Южного фронта прошла через апгрейд.

— Почему же тогда «хуже»? — интересуюсь я.

— Потом расскажу. Что, если я немного посплю?

Спать в дневное время не положено по Уставу, но на Уставы мы класть хотели. Несмотря на то, что штуковина, которую кладут, у нас отсутствует. Минуту спустя Анка переходит в режим «А», и мы с Аникеем откатываемся от неё на полсотни метров, чтобы не разбудить болтовнёй.

— Как тебе она? — спрашиваю я.

Аникушка машет левым лазерным манипулятором.

— Знаешь, что я сейчас делаю? — вопросом на вопрос отвечает он.

— Что же?

— Плачу. Они не должны были присылать бабу. Я ведь уже почти забыл, что, по сути, кастрат.

* * *

— Мне подчистили посмертную память, — говорит Анка за час до отбоя. — Раньше я помнила всё. Теперь только то, что было до того, как умерла.

— Почему подчистили? — спрашиваю я.

— Мою психику нашли неудовлетворительной. У меня были срывы. Это я знаю точно, но теперь не помню, из-за чего. И что было на Южном фронте, почти не помню.

Я совершаю вертикальное движение квадратной башкой. Это кивок, он сопровождается лязгом от соприкосновения нижнего обреза моей металлической рожи с корпусом. Красавец, что говорить. Срывы бывают у многих: осознание того, что ты мёртв, психической стабильности не способствует. Зачастую срывы заканчиваются по ту сторону пригорка, мы видим лишь их результат — поднимающиеся над вершиной клубы взвеси.

— А остальное, значит, помнишь? — допытывается Аникей. — Ну, детство там, школу, первый поцелуй под берёзой, первый перетрах под кустом.

— Какая тебе разница?

В механическом, лишённом выражения и эмоций Анкином голосе я, тем не менее, улавливаю неприязнь.

— Он не хотел тебя обидеть, — поспешно вмешиваюсь я. — У нас друг от друга секретов нет, поздно секретничать.

— Точно, — поддерживает меня Аникей. — Отсекрет-ничались. Хочешь, расскажу, как я пацаном дрочил? Брат водил тёлок, а я подглядывал в портьерную прорезь, как он их дерёт, и дрочил. А потом…

Аникушка внезапно разворачивается и катит по траншее прочь.

— Что с ним? — спрашивает Анка.

Я пожимаю сочленениями, от которых отходит верхняя пара конечностей.

— То же что, и со всеми, — поясняю я. — Не знаю, как там было у вас на Южном фронте…

— Я тоже не знаю, — перебивает Анка. — Вернее, не помню.

— Зато я всё помню. Знаешь, я ненавижу косорылых. За то, что они со мной сделали, за то, что развязали войну, за то, что погибла мама — за всё. Но ещё больше я ненавижу себя — то, что от меня осталось. Ненавижу, потому что по-прежнему думаю и чувствую, особенно потому что чувствую. Я держусь, давлю это в себе, заставляю себя не думать, не гневаться, не отчаиваться, не сопереживать. Но попробуй тут заставь, когда память сохранила то, что свойственно человеку. Честность, порядочность, чуткость, стыдливость…

— Мёртвые сраму не имут, — говорит Анка. — Кем ты был до войны?

— Преподавал математику гимназистам.

— Надо же, — на пару секунд Анка замолкает. — А я училась в педагогическом. Не доучилась. Мне двадцать один. Было, — поправляется она. — А сейчас я даже не знаю, сколько мне — уже двадцать четыре или всё ещё двадцать один.

* * *

Наутро Аникушку отправляют в тыл на профилактику, мы с Анкой остаёмся в траншее вдвоём.

— Знаешь, Андрей, — говорит она. — Вчера, когда этот спросил…

— Его зовут не «Этот», а Аникей, — перебиваю я.

— Да, извини. Представляешь, у меня никого не было. Вообще. Даже не целовалась ни разу. Я была некрасивая, страшненькая, а потому стеснительная и робкая. Переживала ужасно.

— Зато теперь ты красавица, — отпускаю я сомнительную шутку. — Хоть сейчас замуж.

Анка не отвечает, и я чувствую себя неловко. Кладбищенский юморист, говорю я себе. Ослоумный кадавр. Некоторое время мы молчим, затем автоматика посылает в мозг сигнал тревоги.

«Переход в режим «А». Отмена: переход в режим «А» отменён».

— Наш, — говорит оставшаяся, как и я, в человеческом режиме Анка. — Это наш.

«Варяг», сминая гусеницами радиоактивную пыль, на полной гонит к пригорку. Никакая сила теперь не может ему помешать. Мёртвый человек не хочет больше существовать, и обязать его к этому не вправе никто.

«Варяг» достигает подножия, взрёвывая, идёт на подъём. У меня ещё есть надежда, что он передумает — бывало, некоторые передумывали.

Он не передумывает. Полминуты спустя до нас доносится грохот взрыва. Японские аннигиляшки сократили счёт.

— Как тебя звали на самом деле? — внезапно спрашивает Анка. — До войны.

— Игорем. А тебя?

— Только не смейся. Аней. Я была книжной девочкой, читала запоем и всё подряд, играла на пианино, малевала натюрморты, в общем, вовсю готовилась к жизни старой девы. И совсем не думала умирать.

— Никто не думал. Я вот тоже ни сном ни духом.

Неожиданно я начинаю рассказывать о себе. Сам не знаю, отчего: кому интересна история мёртвого человека. Я рассказываю о маме, о заведшем новую семью отце, о чудом набранном проходном балле при поступлении в Университет, об учёбе, о первой безответной любви, а потом, в конце, об Алёнке.

— Здорово, — говорит Анка, когда я умолкаю. — Ты часто о ней думаешь?

Я стараюсь не думать, отчаянно стараюсь забыть. Я не могу.

— Да, — признаюсь я. — Постоянно, подолгу и по много раз в день.

— Тяжко?

— Да. Тяжко.

— Может быть, тогда и тебе, — Анка поворачивается ко мне корпусом, — подчистить память?

— Нет, — отвечаю я. — Ни за что. Лучше уж на переплавку или за пригорок.

Память и ненависть — всё, что у меня осталось. Я не откажусь от них, пока жив. Усмехаюсь мысленно: следует говорить «пока мёртв».

* * *

Аникушка возвращается на третий день — с блестящим корпусом, новыми траками и на полную заряженными батареями.

— Ремонтники говорят, затевается что-то, — делится новостями Аникушка. — Они там к начальству ближе. Пополнение к нам поступило, говорят, по всему фронту. С Южного, которого, дескать, вообще больше нет.

— Как это больше нет? — подаёт голос Анка.

— Не знаю. Может быть, мы и вправду замирились с Китаем. А ещё вчера понаехали какие-то шишки, из живых. Выряженные чуть ли не в лунные скафандры. Суют носы во все щели. В общем, наверняка что-то затевается.

Я пожимаю механическими сочленениями. Новостями нас не балуют, да нам они, по большому счёту, и безразличны. Если ты давно умер, поневоле станешь безразличным к тому, что происходит в мире живых. Затевается, значит, затевается, мы тут для того и сидим, зарывшись в землю, чтобы участвовать в чужих затеях.

На следующий день на профилактику отправляюсь я. Сколько же траншей здесь отрыто, думаю я, пробираясь извилистыми петляющими ходами сообщения в тыл. А подземелий под ними ещё больше: бункеров, складов, штабов, убежищ. Прямо-таки город мёртвых, в буквальном смысле притом.

В тылу меня встречает Сержант, мы спускаемся в мастерские. Обыкновенно шумный и развязный, сегодня Сержант почему-то молчалив и серьёзен. Я смотрю на него — вёрткого, тощего, вдвое меньше меня ростом, в разы более подвижного и маневренного.

— Что-то не так, Сержант? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Сержант один на шесть или семь боевых расчётов, воинской специализации у него нет — стандартный киборг-универсал. Интересно, за какие заслуги его в Сержанты произвели.

— Ты вот что, Андрей, — говорит Сержант, когда двери мастерской разъезжаются перед нами. — Будут что спрашивать, отвечай: всем, мол, доволен. Для твоего же блага, понятно тебе?

— Нет, — удивляюсь я. — Непонятно. С чего бы это меня стали спрашивать?

Сержант останавливается в дверях.

— Ратмирку утром списали, — говорит он.

— Какого Ратмирку? Как списали? Куда?

— Ракетчика. Подчистую списали. Работяги говорят, с ним потолковал штатский. И всё, спёкся Ратмирка. Ладно, пошли.

До вечера трое ремонтников обновляют мне износившиеся механические детали, затем меняют батареи. Я с ними почти не разговариваю, да особо и не о чем. Ремонтники такие же мертвяки, как и я, только почему-то угодившие вместо окопов в подземные мастерские.

На следующее утро я перемещаюсь в лабораторию. Здесь тестируют мои электронные модули, один за другим. Наблюдать собственное устройство на экранах довольно любопытно. В особенности впечатляют тянущиеся от черепной коробки по всему корпусу нейронные виброжгуты, похожие на расползающихся из норы змей.

Живой появляется, когда я уже полностью смонтирован, укомплектован и готов к отбытию. Наряд его напоминает мне не лунный скафандр, как Аникушке, а, скорее, водолазный костюм.

— Представьтесь, рядовой, — велит он.

Я называю своё прозвище, модель и перечисляю основные характеристики.

— Аннигилятор Андрей, — бубнит живой из-под похожего на водолазную маску намордника. — Скажите, аннигилятор, вы хотите жить?

Я подавляю внезапное желание его пристрелить. «Жить», неужели он не представляет, насколько этот глагол цинично звучит, когда речь идёт о таких, как я.

— Никак нет, — отвечаю я, справившись со злостью. — Я не испытываю несбыточных желаний.

— Я имею в виду существовать, — поправляется живой. — Если бы вам предложили прекратить существование, что бы вы ответили?

— Я не имею права, — заученно отвечаю я. — Пока идёт война, мой долг — защищать Родину. Я всем доволен, — поспешно добавляю я, вспомнив Сержанта. — Моё существование меня устраивает.

— Ну, а если война закончится? Как вы видите своё будущее после окончания войны?

— Никак не вижу, — честно признаюсь я. — На это у меня есть начальство.

— Хорошо, рядовой. Спасибо. Вы свободны.

* * *

— Андрей, — колесит ко мне Анка, едва я появляюсь на передовой. — Знаешь, я жутко рада.

— Чему рада? — автоматически переспрашиваю я.

— Да тебе же, дуралей. Я… Знаешь, я, наверное, соскучилась.

Будь у меня сердце, оно пропустило бы ритм, а может, наоборот, забилось бы сильнее. Ещё я, по-видимому, покраснел бы от удовольствия, будь у меня хоть что-нибудь, способное краснеть. Сейчас же вместо всего этого я испытываю странное, неведомое доселе и неуютное чувство.

— Что новенького? — превозмогаю это чувство я.

— Ничего. Ни одного инцидента за двое суток. Андрюша, ты бы сказал этому своему…

— Что сказал?

Анка не отвечает, и я, обогнув её, двигаюсь по траншее к тому месту, где застыл Аникей.

— Что тут у вас? — спрашиваю я. — Полаялись, что ли?

Десять минут спустя выясняется, что полаялись, и не раз. Что всякие фифы — такие же дохлячки, как остальные, но слова, видите ли, им не скажи. Что Аникушка не виноват, если у некоторых трупов отсутствуют не только половые признаки, но и чувство юмора. И что видал он таких напарниц там, где нам всем давно положено находиться — в гробу.

— Травит один за другим пошлые анекдоты, — жалуется Анка часом позже. — Озабоченный покойник — это что-то запредельное. У меня такое впечатление, что будь у него чем, он бы меня изнасиловал прямо тут, на позициях.

— Ну уж прямо-таки изнасиловал, — я осекаюсь. Мне становится скверно, так скверно, как не было, пожалуй, никогда с тех пор, как я умер. Образ, который я зримо представил, чудовищен. Он отвратителен, ужасен, он попросту за гранью добра и зла. Совокупляющиеся киборги, трахающиеся мертвецы. Неживые, уродливые и злобные куклы, тщащиеся выдать себя за людей. Ничего более унизительного и горького я раньше не ощущал.

— Меня спросили сегодня, — наконец говорю я, — хочу ли я жить.

— Жить? — Анка лязгает металлическими сочленениями.

— Представь. Потом поправились: хочу ли, дескать, продолжать существование. Я ответил, что да. Сказал: всем доволен.

— И что?

— Знаешь, я подумал сейчас… Подумал, что раскаиваюсь в этом.

* * *

— Расскажи, как это бывает, Андрей.

— Что «это»?

— То самое, между мужчиной и женщиной. Я читала об этом, конечно, ещё тогда, раньше. Но никогда не говорила, ни с кем.

Я молчу. Я ничего не хочу, не собираюсь рассказывать. Это постыдно для мертвеца — рассказывать о том, что бывает между живыми людьми. Сейчас я позову Аникушку, его дважды просить не надо.

Я не двигаюсь с места. Для неё это важно, понимаю вдруг я. Очень важно, она не стала бы иначе просить. Я начинаю рассказывать. Сначала косноязычно, запинаясь от дурацкой стыдливости, потом всё более откровенно и, наконец, прямым текстом, не стесняясь в выражениях. Ловлю себя на том, что нарочито использую самые грубые и бесстыдные слова, ставшие абстрактными для меня и потому утратившие, потерявшие скверный, похабный смысл. Я замолкаю.

— Ещё, — требует Анка.

— Достаточно, — отказываюсь я.

— Если бы мы были живы, ты проделал бы всё это со мной?

У меня нет сердца. Нет души. Отчего же мне сейчас так больно и, главное, где?

— Да, — слышу я свой лишённый выражения механический голос. — Мы с тобой занимались бы этим и ещё многим другим.

— Расскажи мне, — снова просит Анка. — Не говори больше «мужчина» и «женщина». Говори «я» и «ты».

* * *

Я, видимо, схожу с ума. А может быть, уже спятил. В редкие минуты просветления я ужасаюсь тому, о чём мы с Анкой говорим день за днём напролёт. И в особенности тому, что, когда говорим, я забываю. О том, кто мы, зачем мы здесь, как выглядим и что нас ждёт. Я забываю, что не человек. Что я — ничто и никто, ноль, заточённое в броню мёртвое пушечное мясо.

Артобстрел начинается ночью, внезапно. Переключившись в режим «Ч», я не сразу даже понимаю, что это артобстрел — их не было целых три года.

— В убежище! — во все динамики кричит откуда-то слева Аникушка.

Мы скатываемся по аппарели в убежище. Наверху грохочут, ярятся взрывы, трясётся над головами земля.

Артобстрел длится три часа кряду, затем обрывается — внезапно, разом, как и начался.

Входную дверь заклинило. Мы срываем её с петель, аннигиляторным разрядом Аникей уничтожает образовавшийся за дверью завал. Один за другим мы спешим из убежища наружу.

Линии обороны больше нет, вместо траншей — развороченная, перелопаченная разрывами земля.

— Вот они, — раздаётся в ресивере голос, то ли Анкин, то ли Аникея — не знаю.

Они переваливают через вершину бугра одновременно — десятки, сотни «Самураев», «Ниндзя», «Камикадзе». Сходу они начинают палить по тому, что ещё несколько часов назад было нашими позициями. По нам.

«Переход в режим «А». Переход завершён, режим «А» установлен. Идентификация цели: множественные наземные цели. Расстояние до ближайшей: тысяча шестьсот двадцать два метра, скорость четыре и четыре метра в секунду. Наведение на цель: наведение завершено, упреждение полфигуры. Огонь! Идентификация цели… Расстояние… Скорость… Наведение… Упреждение… Огонь! Идентификация цели…».

Я считываю этот протокол уже под землёй. Я не понимаю, не знаю, что произошло наверху, и не знаю, как сюда попал.

— Артобстрел, — объясняет Анка. Она толкает меня перед собой куда-то вглубь и вниз, в темноту. — Они возобновили обстрел и накрыли и нас, и своих.

— Кто «они»? — не понимаю я.

— Косорылые. А может, и наши.

— Как это «наши»? — ужасаюсь я. — И где Аникей?

— Да так. Огонь был со всех сторон. Аникей убит, расщеплён на атомы. От обороны ничего не осталось, от наступающих тоже.

Я ошеломлён.

— А как же мы с тобой?..

— Не знаю, — Анка останавливается. — Я переключила режим из «А» в «Ч». Сама не понимаю, как у меня это вышло: может быть, отказала блокирующая автоматика. Потом я забрала тебя.

Только сейчас мне приходит в голову провести примитивный тест-самоконтроль. Если бы я умел стонать, то, наверное, застонал бы, а то и завыл. У меня разбита ходовая, не хватает нижней правой конечности, корпус смят, заряд батарей десять процентов от номинального, гидравлическая жидкость утекла полностью, смазка…

— Голова не повреждена, — говорит Анка. — Ничего, в мастерской тебя подлатают.

— В какой мастерской?! — мне хочется орать во всю глотку, но у меня нет глотки, чёрт бы меня побрал! — От мастерских наверняка ничего не осталось, да нам туда и не пройти!

— Другого выхода нет, — роняет Анка. — У меня две дюжины зарядов. У тебя штук пять. Пробьём дорогу. Знаешь, Игорь…

— Андрей, — поправляю я.

— Игорь, — упрямо возражает она. — Знаешь, я, кажется, кое-что поняла.

* * *

Мы пробиваем путь к тыловым коммуникациям целые сутки. Под конец заряд в моих батареях истощается, я теряю остатки подвижности, зрение и слух. В себя я прихожу в тёмном, заваленном рухлядью помещении с треснувшим и частично обвалившимся потолком.

— Где мы? — спрашиваю я.

— На складе, — Анка закрепляет батарею у меня в корпусе. — Вернее, на том, что осталось от склада. Нам повезло: аккумуляторный сектор почти не пострадал. Так что ещё не всё потеряно, Игорь.

На этот раз я не поправляю её. Игорь, Андрей, какая разница. Лишь теперь я осознаю, что произошла катастрофа, раньше мне было не до того.

— Мы проиграли войну? — выдавливаю я из речевого блока.

— Боюсь, что её проиграли все.

— Не понимаю, — признаюсь я. — Что значит «все»?

— Пойдём, я кое-что тебе покажу.

Анка вновь толкает меня перед собой, словно калеку в сломанном инвалидном кресле. Мы выбираемся из склада в неровный, пробитый аннигиляционным разрядом коридор, движемся по нему, потом сворачиваем вправо и по наклонному жёлобу спускаемся уровнем ниже.

— Здесь был штаб, — говорит Анка, останавливаясь. — Он уцелел, только вот ни одной живой… Прости, ни одной неживой души здесь нет. Они удрали, все, понимаешь?

Она ошибается. Получасом позже мы находим не удравшую неживую душу по прозвищу Сержант. Он сидит, привалившись к наполовину обрушившейся железобетонной стене, и при виде нас долго не может поверить, что ему не мерещится.

— Я уж думал, придётся подыхать медленно, — говорит Сержант, убедившись, что мы, пускай и восставшие из мёртвых, но не привидения. — Теперь хоть будет, кому меня пристрелить. Сам не смогу, рука не поднимается. Манипулятор, мать его, не поднимается, я хотел сказать. Пристрелите меня, когда попрошу?

— Что здесь произошло? — игнорирует вопрос Анка.

— Да бросили они нас. Третьего дня эвакуировали командный состав и обслугу. Кто не хотел, тех… — Сержант делает секундную паузу. — На металлолом.

— А ты, значит, не захотел? — уточняю я.

— Я сначала не поверил, не мог поверить. Я тут взял одного за жабры, думал выбить из него, что происходит. Да не успел — началось.

— Какого ещё «одного»?

— Штатского, — бросает Сержант и, скрипя механическими суставами, поднимается. — Пыль набилась, — объясняет он. — Скрежещу, как ветхая рухлядь. В общем, запер я этого в подсобке, он там до сих пор сидит, если не сдох. Хотите навестить?

* * *

Не знаю, тот ли это, который задавал мне вопросы в лаборатории, или какой другой — лица под намордником, похожим на водолазную маску, я не разглядел ни в тот раз, ни теперь.

— Скажите, штатский, хотите ли вы жить? — обращаюсь я к нему. Теми же погаными словами, которыми спрашивали меня.

Он вскидывается, затем безвольно оседает на грязный, серый от цементной крошки пол. И молчит.

— Жить хочешь, гнида? — подступает к штатскому Сержант. — Тебя спрашивают! Ну?!

— Вы оставите… — голос у штатского дрожит, — меня в живых?

— Возможно, — говорит Анка. — Не гарантирую. Рассказывайте.

— Что рассказывать? О чём.

— Обо всём. О войне, в первую очередь.

— О войне, — повторяет живой вслед за Анкой. — Война три года назад закончилась.

— Что?! — уцелевшим манипулятором я отодвигаю Анку в сторону и корпусом подаюсь к живому. — Что значит «закончилась»?

— То и значит. Воюющие стороны подписали мирный договор.

— А как же… А как же мы?

Он начинает рассказывать, у меня от его слов идёт кругом уродливая, квадратная, набитая электроникой голова с титановой черепной коробкой по центру.

Три года назад военные действия закончились. Мы — остались. Заключённые в металлические оболочки и обречённые на существование мертвецы.

Перед разумным добрым вечным человечеством встал вопрос, как поступить с десятками миллионов остановивших войну недолюдей. И в особенности с большинством из них, умеющих лишь одно — уничтожать себе подобных. Три года этот вопрос безуспешно решался в правительствах двух сотен стран и в Организации Объединённых Наций. Человечество раскололось на две части. На гуманистов, призывающих признать нас людьми и взять на себя заботу о нас со всеми вытекающими и крайне неблагоприятными последствиями. И на рационалистов, убеждающих признать нас не людьми и потенциальной угрозой для человечества, а потому немедленно уничтожить.

Мы находились в неведении — все, от рядового до генералиссимуса. Мы продолжали держать оборону от не собирающегося атаковать врага и уничтожать отчаявшихся смертников, которым блок самосохранения не позволял покончить с собой самостоятельно.

Так продолжалось до тех пор, пока рационалисты не одержали победу. Договор о тотальном сокращении биомеханического оружия был подписан ведущими державами и принят к немедленному исполнению. Таким образом, наша участь была решена: освободившееся от бремени человечество вздохнуло свободно.

— Это всё? — спрашивает Сержант, когда штатский, наконец, умолкает.

— Всё. Как вы поступите со мной?

— Надо найти коммуникатор, — говорит Анка. — Наверняка какие-то средства связи уцелели. Пускай за ним прилетают, забирают его. Он, собственно, ни в чём не виноват.

— Точно, — соглашаюсь я. — Мы тоже не виноваты.

Я вскидываю уцелевшую конечность. Лазерный луч разваливает штатского пополам.

* * *

— Игорь.

— Да, милая.

Год прошёл, прежде чем я научился выговаривать это слово. Мы живём… Мы не живём в бывшем убежище, в паре километров от уцелевшего склада. Батарей хватит тысяч на пять эдак лет.

Сержант ушёл, мы не знаем куда. Он не вернулся, мы не знаем откуда. А мы продолжаем не жить.

Для чего мы не живём и сколько ещё захотим не прожить, мы не ведаем. Впрочем, людям это неведомо тоже, а мы не люди, и, значит, нам проще.

Однажды Анка сказала, что мы, наверное, любим друг друга. Поначалу мне её слова показались кощунственными, затем я некоторое время считал их постыдными и срамными. Потом я привык: мы мёртвые, неживые. А значит — те, которые сраму не имут.

♀ Последняя попытка стать счастливым

Ольга Рэйн

влюбленный призрак пострашнее трупа,

а ты не испугалась, поняла,

и мы, как в пропасть, прыгнули друг в друга,

но, распростерши белые крыла,

нас пропасть на тумане подняла

Е. Евтушенко

Иногда, как этой ночью, ему снились чувственные сны.

Женщина стояла в дверях, потом сразу же мылась в душе, потом сразу же отдавалась ему на кухонном столе, в темной кладовке, на поляне в лесу. Она была совсем юной, с плотью тугой и мускулистой, она была зрелой и цветущей, с мягкой кожей и крупной грудью, ее длинные волосы падали ему на лицо, ее короткие кудри качались в ритме движения, она громко стонала, она кусала губы, чтобы не издать ни звука…

За секунду до освобождения он проснулся, беззвучно крича от досады, уже падая в пропасть разочарования с золотого дерева, на заветной верхушке которого почти было сомкнул пальцы. Он знал, что лететь вниз будет долго, несколько дней, чувствуя болезненное напряжение в несуществующем паху, слезы в несуществующих глазах и грызущее беспокойство в единственно существующем — сознании и сути, которые вот уже девяносто семь лет были Джоном Крейном.

Благодарим Вас за обращение в службу поддержки компании «Постлайф».

Пожалуйста, прочитайте наши ответы на Часто Задаваемые Вопросы, но если Вы предпочитаете чат с одним из наших операторов…

— Здравствуйте.

— Добрый день. Меня зовут Джон.

— Я переоформляла счет в банке и мне дали брошюру «Постлайф».

— Да, мы стараемся, чтобы как можно больше людей узнали о нашей компании. У нас большой опыт и гибкая система оплаты. Ваши выплаты будут аккумулироваться на наших счетах. Если случится непоправимое, ваша семья или наследники получат страховую сумму. Если же все произойдет как запланировано, накопленные средства обеспечат ваш комфорт после «переселения»…

— Джон здесь.

— Я передумал, я хочу видео и поговорить напрямую.

— Конечно, Стивен, секундочку, переключаюсь на камеру. Вижу вас отлично.

— Джон, да вы выглядите, как родной брат Уилла Смита. Только лет на пятьдесят младше.

— Спасибо, я очень люблю этого актера, часто его старые фильмы пересматриваю. Он в отличной форме для семидесяти лет. Вы, Стивен, выглядите, как человек, способный хранить тайну. Смит — наш клиент, контракт подписан пять лет назад. Когда он будет получать «Оскара» в этом году, обратите внимание на его платиновый браслет с чернёной лентой Мёбиуса.

— Думаете, опять ему «Оскара» дадут?

— Разве вы не видели, как он сыграл…

— Мне неприятно говорить о смерти.

— Мне тоже было поначалу, Люси, но от того, что мы не говорим о ней и прячемся, смерть не исчезает. Все, что рождается, должно умереть. Но «Постлайф» предлагает отодвинуть эту неизбежность далеко в будущее. И сделать это на своих условиях.

— То есть на ваших условиях.

— Вы прямой и смелый человек, Люси:) После подписания контракта и оплаты депозита вы носите браслет связи с «Постлайф» и, где бы ни настигла вас смерть, фирма прибудет на место в течение трех минут. Мозг будет охлажден, простимулирован кислородом и извлечен со всей возможной скоростью. Если мозг поврежден в процессе гибели тела, решает специальная комиссия и, скорее всего, он будет заморожен и передан на хранение в крионик-камеру. Вполне вероятно, что в будущем медицина шагнет вперед и восстановление и разморозка мозговой ткани станут обыденными и безопасными. Ваши средства будут храниться на счетах «Постлайф» и прирастать вполне приличным годовым процентом. Через сто лет проснетесь миллионершей. Можно будет задуматься и об искусственном теле. Пока они весьма примитивны, но в будущем можно ожидать биологического совершенста.

— А если мозг не поврежден?

— Тогда произойдет «переселение». Мозг помещается в специальную капсулу и подключается к системе, обеспечивающей жизненные и когнитивные функции…

— И я буду висеть в темноте, один, сам с собой? Это же мой худший кошмар, а вы за это деньги берете?

— Нет, Макс, все совсем наоборот — у тебя будет слишком много стимуляции, ее нужно будет научиться ограничивать. Вот ты похож на человека, который любит онлайновые миры.

— Ты намекаешь, что я толстый, бледный и незрелый?

— Что ты, Макс! Ты в неплохой форме, видел бы ты меня в твои годы. Я сужу по глазам. У тебя такой в них решительный блеск, смелость, сосредоточенность. Где в нашем мире все эти качества можно так развить, как не в РПП

— Ладно, годно отвертелся. Дальше рассказывай.

— Зрительные и слуховые сенсоры подключаются к мозгу. Система биометрических датчиков регистрирует нервные импульсы — так ты управляешь своим перемещением и осуществляешь действия в виртуальном пространстве. Можешь играть, погружение абсолютное. Знаешь, физиологи давно знают, что мозг создает синапсы в обход поврежденных зон. Так вот — когда я машу мечом, я действительно машу мечом, а не жму на кнопку.

— Так ты…

— Уже двенадцать лет.

— И что, можно играть вообще все время?

— Да там и жить можно, Макс. У меня вот премиум аккаунт в Морровинд-онлайн. Уютный коттедж на краю Балморы. Там я сплю, там барахло мое по полочкам разложено. За шторкой — выход в основную Сеть. Очень стильно, в виде портала. Макс, ты еще со мной, не заснул?

— Вау, нет, просто представляю. Слушай, Джон, а… девушки?

— С девушками — только посмотреть. Поговорить можно. Но это вообще не проблема, гормональный фон меняется, плюс столько других интересных дел, я вот об этом вообще не думаю…

— Вы пришли, простились с родными, вам включили приятную расслабляющую музыку и — иголку в вену?…

— Я был первым, Стейси. Первым, кто сделал такой выбор. Мне было восемьдесят пять… Родных не было. Никто не рыдал у изголовья. У меня была сестра, мы двойняшки, но она погибла давно, еще в юности. Был сын от любовницы — мы так и не поженились… Мальчишка вырос черствым, избалованным, я пытался много раз, но ни близости, ни уважения не возникло. А тут — «Постлайф». Он очень рассчитывал на наследство…

— Не принял вашего выбора?

— Деньги эти чертовы… Впрочем, я не собирался о себе болтать. Стейси, ваша душевность располагает к откровенности.

— И что, тело охлаждается, а кровь заменяется физраствором? И мозг извлекается из живого тела?

— Вы же сами все знаете!

— Я смотрела документалку по 4 каналу. Говорят, при таком «переселении» функциональность повышенная.

— Да, но большинство клиентов успешно «переселяются» при обычном окончании жизни тела…

— У вас есть еще какие-нибудь вопросы, Ивонна?

— Только один, Джон. Что вы делаете сегодня вечером?

— Ну, у «Постлайф» есть виртуальный бар для клиентов…

Джон пил коктейль медленными глотками. Вкуса быть не могло, система просто добавляла оплаченный алкоголь или стимуляторы прямо в физраствор, но Джон занимался самообманом и самовнушением уже очень-очень долго. Он отчетливо ощущал нотки смородины, послевкусие жженого сахара, свежесть мяты. Наверное, из-за ярко-зеленого цвета напитка.

Он ждал, все еще в личине Уилла Смита, в которую в свое время внес несколько изменений — чуть ближе посадил глаза, изменил прическу, подсветлил кожу. Сильнее править не хотелось — уж очень красивый был мужик. Джон уже не помнил, как выглядело его собственное лицо в зеркале, помнил только, что оно ему никогда не нравилось. Вся красота из их комплекта клеток досталась в свое время его сестре Рите, в ней расцвела пышным и недолгим цветом, вместе с нею ушла из мира, развеялась горстью пепла над водой Чикаго, все еще ярко-зеленой после дня Святого Патрика.

Он помнил свое описание из файла бюро — у него всегда была отличная память на детали. Сухим языком фоторобота файл описывал его как «плотного брюнета небольшого роста», обладателя «асимметричного лица», «маленьких близко посаженных глаз» и «узких губ». Несмотря на явное уродство описанного человека, Джона любили женщины, некоторые даже подолгу и с искренней страстью. Возможно, он не был так уж страшен, памяти свойственно преувеличение. Он допил коктейль, посмотрел на часы за барной стойкой.

Красивая женщина, сильно правленная личина какой-то актрисы из старых комедий, села рядом с ним.

— Я отлучилась на полчаса, а ждала вас за этой стойкой с полудня, — сказала она укоризненно. — Такой важный этап в деле, а вы по полдня занимаетесь ерундой, играете в мальчика из службы поддержки. Мы могли бы утроить вашу почасовую оплату, чтобы вы не отвлекались.

— Это я не за деньги, — мрачновато ответил Джон. — Это барщина. Знаете, как крестьяне пахали поля феодалов, безвозмездно, из большой любви. Мы все очень любим «Постлайф». Компания желает, чтобы мы выражали свою любовь по пятнадцать часов в неделю. Отказ чреват последствиями.

Женщина кивнула, пробежала пальцами по меню на поверхности барной стойки. Перед Джоном возник высокий бокал со светлым напитком.

— Спасибо, но мне хватит, — сказал Джон, не без сожаления глядя на жидкость. Он любил состояние опьянения, а алкоголь «Постлайф» продавал очень дорого, Джон редко его себе позволял. Но сегодня еще много важных…

— Это стимулятор, — сказала женщина. — Я видела, что вы уже выпили как минимум три алкогольных единицы. Сегодня много важных дел. Давайте обменяемся информацией.

Джон рассмеялся и выпил коктейль быстро, одним глотком, почувствовав явный вкус лайма.

— Как вас зовут? Мы ведь раньше вместе не работали?

Голубые глаза раскрылись широко.

— Анна. Нет, я в Бюро всего пять лет. А вы у нас — легенда. Про вас даже сейчас новичкам рассказывают.

— И что говорят?

— Ну, про ваши самые нашумевшие дела, про то, каким вы были добрым и отзывчивым, несмотря на свой статус, про тот случай с Президентом, и, конечно, про ваш поступок двенадцать лет назад. Как через двадцать лет после выхода на пенсию вы пошли на эвтаназию, чтобы помочь нам поймать похитителя девочек, Чёрного Пони.

Джон кивал с деланым равнодушием. Он не знал, что его имя еще было на устах в Бюро. Конечно, его порой привлекали к расследованиям, но чтобы вот так, байки рассказывать…

— Морровинд-онлайн, — сказал он Анне тихо. — Я встречу вас у храма в Балморе. Там безопаснее.

Джон вышел из бара — широко раскинув руки, потом сводя их, схлопывая текущее окно реальности и вызывая следующее. Пароль, логин, подтверждение — и вот он уже стоит на холме у храма Альмсиви, смотрит вниз на город из песчаника, солнце заходит, и его длинная тень струится с холма, тянется к реке. Рядом появляется вторая тень.

— Следуйте за мной, — говорит Джон, не оглядываясь, мчится с холма, через реку, в переулок, по лестнице, резко поворачивает, прыгает через изгородь, кладет тонкую белую руку на черное кованое кольцо в деревянной двери…

Внутри было тихо, не слышно ни реки, ни птиц, ни городского шума, ни приближающейся от Красной Горы песчаной бури. Капсула личного дома Джона внутри капсулы игрового сервера. Здесь ему, обитателю виртуального пространства, нравилось засыпать и просыпаться, здесь он хранил свои сертификаты и электронные сувениры, здесь читал, думал, учился, смотрел фильмы и мечтал.

Анна стояла у двери, оглядываясь. Под капюшоном плаща блестели желтые глаза разумной ящерицы. Темные чешуйчатые руки сжимали кинжал.

— Мне показалось, что за нами следили, — сказала она. — Но я склонна к паранойе.

Они сели за дощатый стол.

— Итак, — сказал Джон.

— Елена — как вы. Мозг существует вне тела и подключен к Сети. Но она Триедина.

— Ну, это все знают. Это ведь ее титул, да? Вроде «Его Святейшество», или «Тот, Кого Нельзя Называть»?

— Нет, это не титул. Семь лет назад у Елены Вазкор был диагностирован неоперабельный рак матки с метастазами в легких. В ее жизни было две большие любви — Сэм Паркер, юноша-аутист, блистательный программист и математический гений, и Лили Хилл, девочка-оркестр. Они оба решили последовать за Еленой. Всем троим было чуть за тридцать, все трое — выпускники Стэнфорда. Много лет они работали над слиянием сознаний, параллельно создавая «Церковь Триединой Богини». Теперь они — Разум, Суть и Душа.

Если бы у Джона были брови, он бы их удивленно поднял.

— «Постлайф» такого не позволяет, а более мелкие конкуренты и подавно. На базе какого центра все это делалось?

— Елена была единственной наследницей семейного состояния, превышавшего восемь миллиардов долларов, — ответила Анна, глядя прямо на него своими змеиными глазами. — Они построили свой собственный центр. Подземный, бронированный. Переманили специалистов из лучших лабораторий мира и из того же «Постлайфа». Что именно там происходит — мы не знаем.

— Любопытно, — сказал Джон. — Я к ним хожу на виртуальные моления уже полгода, а всего этого не знал. Все разговоры только об откровениях, пророчествах и силе Триединой. Ну и о грядущих радостях для уверовавших и чудесах для всего человечества. Откуда сейчас срочность-то? Я за ними приглядываю, отчеты отправляю. Триединство закон не нарушает, даже если действительно работает.

— Вы — не единственный агент Бюро в этой секте, — сказала Анна медленно. — Было еще двое. Не виртуалов, обычных хороших агентов. За последнюю неделю оба погибли — наезд автомобиля и самоубийство. Одна из них успела записать и отправить отчет — Триединая готова явить человечеству свое первое чудо. Они разработали биодобавку, Джон. Она меняет уровень экспрессии ряда генов, замедляет старение клеток, активирует иммунную систему. У людей рассосутся шрамы, катаракты, небольшие опухоли, пройдет большинство хронических инфекций. Старики помолодеют лет на пять…

— И это плохо и волнует Бюро, потому что..?? — опять недоуменно поднял воображаемые брови Джон.

— Она также убьет от пяти до семи процентов населения, — желтые глаза смотрели спокойно, но голос Анны слегка дрожал от напряжения. — В наибольшей опасности будут дети и беременные женщины. Это начнется здесь, в Чикаго. Препарат будет добавлен в воду. Мы не знаем, какой у этого вещества период распада и распадается ли оно вообще. Физически предотвратить его распространение невозможно — им достаточно просто смыть канистру в унитаз, и в течение недели все население города и пригородов будет поражено. Пять миллионов человек, Джон. Мы не сможем обеспечить всех чистой водой на неизвестный период времени. Мы не можем разгласить информацию и справиться с паникой. И мы не можем рисковать сотнями тысяч смертей.

— Что я должен сделать? — голос Джона был спокоен, возможно, потому что синтезировался компьютером.

— Вам нужно внедриться в ближний круг секты, — сказала Анна. — Очень быстро и не вызывая подозрений. Или даже вызывая, но нам срочно нужна информация. Нам нужно знать все об этом веществе. Нам нужен их план по его распространению — когда, как и кто. И нам нужна Елена. Во всем своем триединстве.

— Это опасно, — констатировал Джон. Анна кивнула.

— Вы рискуете меньше, чем обычные агенты. Хранилища «Постлайф» надежны. У вас нет физического тела. Но мы допускаем любой, даже критический уровень неизвестной нам угрозы. Мы знаем, что вы тратите много времени на зарабатывание денег. «Постлайф» держит вас в постоянной финансовой зависимости. Вы пытаетесь накопить на искусственное тело — коробку на колесиках с камерами и сенсорами.

Джон встал из-за стола и прошелся по комнате, не глядя на собеседницу. Отчего-то подобное прямое перечисление фактов, из которых он и секрета-то не делал, задевало его за живое, было неприятно.

— ФБР курирует экспериментальную биологическую программу, — сказала Анна после паузы. — Мне поручено сделать вам предложение. За помощь в ликвидации текущей угрозы и в признание ваших заслуг перед страной и обществом, вам будет предложено новое тело — первое в своей категории. Не банка на колесах, Джон. Человеческое тело. Молодое и здоровое. Все медицинские и адаптационные расходы оплатит Бюро. Я оставлю вам документы, — она положила на стол цветной квадратик.

Джон кивнул, не в силах ответить, кружась в вихре мыслей и эмоций. Анна встала, поклонилась по-аргониански.

— Двенадцать лет назад вы убили свое тело, чтобы попытаться спасти трех девочек, Джон. Сегодня вы можете спасти сотни тысяч. Торопитесь. Рискуйте умно. Удачи. Мы ждем.

Анна исчезла. Джон посмотрел в высокое зеркало в углу комнаты. Его любимая личина в этой игре была маленькой и худой, с узким белым лицом и пышными темными волосами. За вычетом брони и меча за поясом, она выглядела почти как…

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел…

Ло: наконец-то! я так ждала, когда ты появишься в сети, мне так нужно поплакать тебе в плечо!

Журавель: Что случилось?

Л: я беременна

Ж::о: о: о (surprised)!!!

Л: кому же я еще скажу — ты мой самый лучший, самый старый друг, мой любимый храбрый пони Серебряный Журавль! помнишь, как мы начинали сто лет назад в той детской игре?

Ж: Как не помнить.

Л: ты был со мной все эти годы, у меня вообще чувство, что мы вместе выросли, я была ужасным подростком, не знаю, что бы со мной было, если бы у меня не было тебя!

Ж::$ (blushing)

Л: я бы переключилась на камеру, но у меня зареванная морда, а ты всё же мальчик…

Ж: Всё же?..:)

Л: я имела в виду отсутствие романтического интереса, по крайней мере с твоей стороны, то есть ко мне, то есть… чёрт, я краснею и вообще забыла с чего мы начали

Ж: Ты беременна.

Л: ах да. эта мысль травматична и то и дело вытесняется

Ж: Я же говорил тебе, что Тэд вернется, на коленях приползет. Таких, как ты, не бросают.

Л: это не Тэд

Ж: Говори, не томи, все равно же скажешь:)

Л: доктор Тернер

Ж: Тернер? Твой наставник в интернатуре? Так он же, цитирую прошлогоднюю тебя, а) старый хрыч, б) терпеть тебя не может, и в) давно и счастливо женатый!

Л: добавь еще д) мертвый, он разбился на машине две недели назад и вчера умер, не приходя в сознание

Ж: Ло, солнышко, мне так жаль! Ты плачешь?

Л: сам знаешь, что плачу

Ж: Только ногти не грызи, ты уже большая девочка.

Л: иди в задницу

Ж: Что ты будешь делать? Ты его любила? Почему я не знал об этом романе?

Л: потому что не роман, а тяжелое дежурство, устали, как собаки, у него была в ящике бутылка коньяка, смену сдали, напились, он мне давай рассказывать о моей красоте и хирургическом таланте, слово за слово, большая любовь три раза в подсобке… дура?

Ж: Ну…

Л: да, я знаю:(

Ж: И что будешь делать?

Л: идеальным вариантом было бы все-таки выманить тебя на встречу в реале, соблазнить и заставить на мне жениться;) тогда бы я стала честной женщиной (более или менее) и мы бы все жили долго и счастливо, но мои попытки с тобой встретиться обычно приурочены к моему дню рождения, и вот уже двенадцатый год плодов не приносят…

Ж: Ло…

Л: да ладно, я понимаю, ты стесняешься своей внешности, или ориентации, или у тебя какой-нибудь физический недостаток, например, весишь тонну, или нет ноги, или руки.

Ж: Или головы на плечах.

Л: это у меня ее нет. ладно, это была суровая истеричная шутка, просто мне кажется, я бы тебя так любила…

Ж: Ло, я сделаю все, чтобы мы смогли встретиться. Как раз сегодня появилась надежда. А тем временем — что ты собираешься делать?

Л: ну… я планировала засунуть голову в песок и ждать, может, само рассосется, как, по-твоему, говорит ли это о качестве моего медицинского образования? а если серьезно, то ты же знаешь, что я против абортов…

Джон готов был кричать от досады. Оглядевшись, он схватил со стены короткий широкий меч, переливающийся морозным волшебством и несколько раз рубанул по столу, потом пнул его ногой.

Глупая, глупая девчонка! Ло-ли-та. Такая любимая, такая недоступная.

Это начнется здесь, в Чикаго. В наибольшей опасности будут дети и беременные женщины.

Конечно, он не собирался заводить никаких виртуальных отношений в детской онлайновой игре, где храбрые разноцветные пони с большими глазами сражались с Багровыми Тенями и собирали сверкающие драгоценности. А потом проходили через зеркальные порталы и оказывались хорошенькими куколками, ути-пути, которых можно было наряжать.

Но нужно было общаться, нужно было собирать информацию, нужно было, в конце концов, притворяться одной из этих девочек (меня по-настоящему зовут Джоанна, мне было тринадцать на прошлой неделе, мой пони серебряный с синей гривой).

И тогда случилась она. Долорес. Пришла, постукивая золочеными копытцами и помахивая белым хвостом. Взяла его прямо за сердце, сгоревшее в печи крематория, и вот уже двенадцать лет не отпускала.

Почему ты называешь меня Лолитой, Джо? Ага, прочитала. Странная книжка. Завтра еще раз почитаю. А давай попробуем общаться по-испански, у меня скоро контрольная. Сой уна чика. Эстой абуррида. А давай поболтаем по Скайпу. Ну пожалуйста! Да я давно догадалась, что ты не девочка, а мальчик. Ты такой красивый! А давай вживую встретимся, у меня завтра день рождения! Завтра в восемь собираемся у портала в игре и идем убивать Большого Босса, йу-ху! Джо, я заняла первое место по плаванию в школе. Завтра мой день рождения, давай встретимся, мороженого поедим! Стивен из параллельного смотрит на меня странно. Мама сказала, что больше не любит папу, это РАЗВОД, Джо, я в отчаянии! Давай встретимся, пожалуйста. Целовалась со Стивеном за школой. Не ревнуешь? Как-то это все… мокро. Вчера опять плавание — третье место по городу, ура! Джо, мучас грасиес за подарок (хотя я бы предпочла все же встретиться). Ветеринар сказал, что у Эббирак и ее надо усыпить, реву третий день. Объясни мне еще раз вот это уравнение. Ты такой умный! Вчера дала Стивену по морде за попытку доступа ко второй базе. Не злись. Лучше давай встретимся. Ура, получила права, папа отдал мне старый Форд, ура! Ой, Джо — пришли документы из колледжей, я прошла и в Чикагский и в Мичиганский универы. Выберу Чикаго. Спасибо за розы. Ужасно устала, скоро сессия. Слушай, а ты меня намного старше, да? Поэтому Лолита? Я тебя так люблю, Джо. Завтра мой день рождения. Мамаумерла, мамаумерла, мамаумерла… Джо! О, Джо! Мама умерла… С моими баллами и рекомендациями меня берут в интернатуру Норсвестерн Мемориал, это же вообще самая крутая больница в Иллинойсе! Пью вино и танцую! Тэд предложил мне жить вместе. Он, конечно, не ты, но мне с ним тоже хорошо. Завтра мне двадцать четыре года, Джо, может быть, ветре…

Молитвенное собрание закончилось, виртуальная поляна наполовину опустела. Церковь Триединой поощряла разнообразие и фантазию, «взыскующие» приходили на собрания в самых невероятных виртуальных личинах, кто во что горазд. Люк Скайуокер распростерся на траве рядом с Белоснежкой и огромным зеленым орком с причудливым узором из шрамов по всему телу. Тирион Ланнистер разговаривал с Гарри Поттером. Группа хоббитов оживленно шепталась и жестикулировала у развесистого дуба.

Джон и сам отдавал дань Профессору — его длинные серебряные волосы были собраны в затейливые косы за высокими ушами, фиалковые глаза смотрели отрешенно, длинный кафтан был расшит эльфийской вязью. Толкиенисты во всех сообществах, включая Церковь Триединой, считались народом добродушным, идеалистичным и, в целом, достаточно наивным.

— Мне было видение, — громко сказал Джон в третий раз за последние полчаса. — Я прозрел волю Богини.

Все «причастившиеся», в отличие от новичков, носили абсолютно одинаковые личины — небесной красоты юношу в белой рубашке и дорого пошитом черном костюме. Одна из женщин, когда-то любивших Джона, также любила французское кино. Он хорошо знал Алена Делона. Четыре пары синих глаз сосредоточенно рассматривали Джона.

— И что ты узнал о воле Богини? — наконец спросил тот Делон, которого позвали последним. На лацкане у него была вышита небольшая рубиновая ящерица.

Джон знал, что ступил на минное поле. Теперь оставалось только бежать — быстро, по возможности грациозно, надеясь на помощь свыше и на собственные инстинкты.

— Я видел воду, — сказал он, глядя Делону в глаза. — Вода текла сквозь город. Я узнал город. Я видел людей, выходящих на его улицы и славящих Богиню. Я видел прозревших слепых, женщин, встающих со смертного одра, детей, изможденных химиотерапией, которые смеялись и бежали под дождем. Я видел Чудо. Я хочу, чтобы оно свершилось. Я хочу поклониться Богине и предложить ей всего себя. Я уверовал.

Делон молчал долго, с полминуты, не сводя с Джона пронзительных синих глаз.

— Пойдем, Кирден-Корабел, — наконец, сказал он. — Богиня ждет.

Джон шел, окруженный черными костюмами. Он знал, что при необходимости из запястий Причастившихся выдвигались яркие световые мечи, которыми они умело пользовались. Личины хулиганов, нарушителей спокойствия, безумцев и агрессивных дураков разрубались этими мечами на куски, что выталкивало носителя в зону бана.

Тропинка кончалась у скалы, в камне которой виднелись очертания двери. Вокруг были живописно разбросаны куски разрубленных личин провинившейся паствы — полголовы с красным глазом, щупальце, детская ручка, нога в скафандре, когтистая лапа.

— Средневековенько, — похвалил Джон, оглядываясь. — Мне как, глаза закрыть, или так рубить начнете?

Делон с красной ящерицей усмехнулся.

— Скажи, друг, и входи, — сказал он. — Говори правду, только правду и ничего, кроме правды. Богиня ждет.

Красавцы в черных костюмах исчезли. Джон стоял один перед волшебной дверью.

— Мэллои, — сказал он на всякий случай. Ему показалось, что где-то кто-то рассмеялся.

Он постоял секунду, собираясь с духом. Он должен быть честен. Он должен быть убедителен. Он должен стать наконечником стрелы, отравленной приманкой, червяком на крючке.

В наибольшей опасности будут дети и беременные женщины.

— Меня зовут Джон Крейн, — сказал он. — Мой мозг находится в хранилище компании «Постлайф». Я полностью виртуален. Я — бывший аналитик ФБР. Вчера в баре «Постлайф» агентами Бюро мне было сделано заманчивое предложение. Они не учли, что я больше не с ними. Я с тобой, Богиня. Я знаю о Первом Даре. Я хочу помочь.

Несколько секунд ничего не происходило, но Джон не сомневался — двери откроются. Он был прав — половинки двери налились тяжелым металлом, расцвели золотым узорчатым литьем, разошлись в стороны.

Комната была просторной и светлой. Елена ждала его, сидя в кресле. Ее личина была обработанной версией того, как она выглядела при жизни, только из середины лба внимательно смотрел на Джона третий серый глаз.

Елена улыбнулась, указала ему на соседнее кресло.

— Джон Крейн? Тот самый? Первое в истории извлечение мозга наживую? Мы читали о тебе. Вдохновлялись твоим примером. Расскажи нам, зачем.

— Я специализировался на серийных убийцах и похитителях, — медленно сказал Джон, глядя прямо в ее прекрасное странное лицо. — Это была долгая карьера, полная невыносимых ужасов. Я много пил, садился и слезал с наркотиков, злоупотреблял случайными связями. Потом вышел в отставку и увлекся программированием. Двенадцать лет назад начались случаи похищения девочек-подростков. Их удалось привязать к игре «Мой милый пони-онлайн». На мегасервере играло больше полумиллиона человек. Все трое пропавших девочек играли много и увлеченно. Бюро нужен был агент, который может не спать по тридцать часов, с навыками расследования и анализа данных. С полным контролем виртуального пространства. У меня уже был подписан контракт с «Постлайф». Решение было не таким уж трудным.

— Поймали? — спросила Елена с интересом.

— Поймали, — кивнул Джон. — Через три месяца. Двое девочек были еще живы.

— Почему ФБР? — спросила Елена. — Зачем ты пошел туда, где трудно и больно?

Джон ответил не сразу.

— Рита, — сказал он наконец. — У меня была сестра. Близнец. Она стала последней, восьмой жертвой Чикагского Маньяка в шестьдесят первом. Нам было по двадцать лет. Я… Мы… — опять он не находил слов, он никогда не находил слов, чтобы говорить о Рите, те огненные вихри, которые метались в его душе, в слова, даже мысленные, оформить было невозможно. Но, взглянув на Елену, он вдруг понял и нашел единственно верное слово.

— Мы были двуедины, богиня. Еще до рождения. Всегда. Теперь я всегда одинок. Там, где была она — черная пустота. Поэтому ФБР. Поэтому всё.

Елена смотрела на него внимательно, пытаясь своим цифровым взглядом проникнуть сквозь слои его цифровой плоти, сквозь совокупность электрических сигналов и мили оптоволоконного кабеля прикоснуться душой к душе. Потом она улыбнулась, и Джон понял, что рыба взяла приманку.

— Мой Разум полон сомнений. Но Суть и Душа говорят «да». Надеюсь, ты понимаешь, что предавать богов — очень, очень глупо.

— Я не собираюсь предавать. Я хочу… быть с тобой. Хочу быть частью того, что ты несешь миру.

Часть Джона, довольно большая часть, мучительно хотела, чтобы эти слова были правдой, шептала ему о новой эпохе, о прогрессе человечества, о необходимых жертвах, о том, что Долорес, возможно, ничего не грозит, подумаешь, пять-семь процентов, на бирже он бы при таких вероятностях рискнул всеми своими деньгами, не задумываясь.

Но ему было почти сто лет. Он многое видел, думал и читал. Он знал, что осчастливить насильно — нельзя, и нельзя забирать выбор у человека — не группы людей, а каждого конкретного человека.

Выбор любить, выбор рисковать, выбор сражаться, выбор исцелиться и жить дольше, убив каждого двадцатого ближнего.

— Пойдем, Джон Крейн, — сказала Елена, поднимаясь на ноги. — Я покажу тебе, как готовится мой Дар.

Джон подошел к ней. Елена была выше его на целую голову. Она склонилась и он поцеловал её.

Ж: Как ты себя чувствуешь?

Л: плохо.

Ж: Ты моя хорошая бедная девочка. Токсикоз?

Л: нет, ты. пропадаешь неделями, у меня без тебя ломка. такая дурацкая сложная ситуация, а ты меня бросил.

Ж: Я не…

Л: вот рожу себе человека и никогда, никогда не брошу! Ж: Ло!

Л: ну ладно, да, токсикоз тоже, ужасный, буээээ!!!:(давай теперь ты рассказывай

Ж: токсикоза нет

Л: ахаха. что ты затеял? занимаешься чем-нибудь опасным?

Ж: С чего ты взяла?

Л: я тебя чувствую, сто раз тебе говорила, ладно, сиди на своих тайнах, но что бы ты там ни делал — будь осторожен!

Анна просматривала разноцветные пластинки информации, недоверчиво качая чешуйчатой головой.

— Невероятно, мистер Крейн. Все это — за два месяца! Практически с нуля и до такого уровня инфильтрации! Я знала, что вы — человек-легенда, но недооценивала уровень вашей… легендарности.

Джон задумчиво смотрел в окно, за которым второй час бушевала песчаная буря.

— В этом игровом мире, продлив свою жизнь и получив доступ к тайным ресурсам, люди становились богами, — сказал он. — Дагот Ур когда-то был принцем, главой Великого Дома Дагот. Триумвират был мужчинами и женщиной. Потом боги начинают властвовать. И, как правило, они хотят нести народам добро и чудеса…

Он повернулся к Анне.

— Елена много говорит о новом человечестве. Она скорбит о необходимых жертвах. Плачет о них. Но оправдывает свой план тем, что количество исцелений и тех, кто выживет и проживет дольше и счастливее, в основной массе населения будет гораздо выше, чем тех, кто, к несчастью, будет с препаратом несовместим. Общее количество счастья возрастет. Закон больших чисел. Слезинка ребенка.

— Моя тетя второй год борется с раком, — тихо сказала Анна. — У нее двое маленьких детей. Я ее очень люблю. Чтобы она выздоровела, я отдала бы многое. Почку, литры крови, любые деньги, пять лет собственной жизни. Но не это. Начать думать так — значит отдать душу. Продать ее — тому темному, жадному, который потом дотянется и дожрет то, что от тебя и от человечества останется. Если так думают какие-то люди — я буду с ними бороться. Если так начинают думать боги… — она поднялась и подошла к Джону, встала рядом с ним у окна. — Тогда я иду свергать богов.

Он повернулся к ней, не в первый раз любопытствуя, как эта храбрая категоричная женщина выглядит в реальной жизни. Вскоре он надеялся увидеть.

— Могу дать вам доступ к камерам, посмотрите, — предложила Анна.

Он покачал головой, опять отвернулся к буре за окном.

— Нет, спасибо. Вешаться на осине не собираюсь, но и глазеть на Голгофу не пойду.

— Не надо… так, — попросила Анна тихо. Джон кивнул. Она поклонилась и исчезла.

Он прошелся по комнате, не находя себе места.

Проверил Долорес — статус был «не беспокоить». Он просмотрел новости. Проверил курс ценных бумаг. Почитал блоги. Попытался посмотреть новый, десятый фильм «Звездных Войн» в виртуальном кинотеатре. Не смог — мысли разбегались. Сила не пребывала с ним. Долорес все еще не вернулась.

Ему пришло в голову, что если что-то пойдет не так, она никогда не узнает, что с ним случилось. Не узнает, почему он исчез. Не узнает, как он рвался к ней из своей банки с физраствором.

«Постлайф», — написал он в окне чата. — вот почему мы так долго не могли встретиться, — подумав, добавил — Как сканирование? Мальчик или девочка?

Джон решил вернуться в Морровинд и ждать там. В центре дощатого стола в его гостиной белел свиток. Джон недоуменно огляделся — доступа к этой комнате не было ни у кого, кроме него. Он взял свиток, развернул и начал читать.

Ненавистный Джон Крейн,

Твои друзья из ФБР, наверное, уже уведомили тебя об успехе операции.

Это правда, я слышу крики и выстрелы, во всех камерах толпы народа бегают друг за другом, дым, спецэффекты.

Через минуту я активирую систему глубокой заморозки, но вначале расскажу тебе о приятном сюрпризе, который мы тебе приготовили.

Как только ты дочитаешь это письмо, в твоем личном канале активируется тщательно написанный нами бот. Он проанализирует твою активность, логи и почту за последние полгода и в дальнейшем будет успешно персонифицировать тебя — уставшего от мира, сварливого и грубоватого. У него отличные самообучающиеся алгоритмы и он не ловится снаружи никакими проверками.

Снаружи он будет тобой, а изнутри будет радовать тебя бесконечным звуковым фоном — сирена, скрип пенопласта, звук дрели и турбин. Мы уверены — что-нибудь в этом разнообразии тебе придется по душе. К сожалению, визуально мы тебя так порадовать не сможем — графика тяжелая, бот станет заметен, поэтому мы выбрали легкий вариант — пылающее оранжевое пламя с черной прорезью. Как большой любитель Толкиена, ты можешь считать, что смотришь в Око Саурона, хотя мне, как женщине, было бы приятно воображать, что ты, мизогинист, вечно пялишься в мою… (ненавижу слово на букву П, воспользуюсь эвфемизмом) дамскую щель и страдаешь.

Бот будет будить тебя электрическим сигналом через каждые сорок минут, так что спать тебе, дружок, теперь не придется совсем, и через пару недель ты придешь в такое состояние, что будешь мечтать, чтобы тебе вместо этого рвали ногти.

Пусть в твоих страданиях тебя укрепит мысль о том, что в это время Я-мы сладко спим под опекой нашего гуманного правительства, которое будет вынуждено нас хранить в крионик-камере, потому что не имеет правового прецедента ни для чего иного, а у нас остаются отличные дорогие адвокаты, оплаченные на триста лет вперед. Возможно, мы проснемся лет через пятьдесят или сто, а может быть, и умрем во сне — пот ведь никого успешно не размораживали. В любом случае, с тобой мы прощаемся.

Да продлит Аллах твои годы и умножит твои наслаждения.

Елена, Триединая

Странно, но первой реакцией Джона после прочтения была обида — почему это он женоненавистник?

Ужас пришел потом.

Дальше все было так, как она сказала. Бесконечный крик назгула, запредельный мрак, узилище скорби. Страдание, размазанное по времени.

…Долорес…

Он открыл глаза. В кресле у окна кто-то сидел, против света он не видел, кто.

Вначале он подумал, что разбился на мотоцикле, ему семнадцать лет, и это Рита сидит и ждет, пока он очнется, чтобы устроить ему выволочку за глупость и лихачество.

Потом он вспомнил, что Рита умерла, как она умерла, и взвыл внутри, и попытался не поверить.

Тогда ему пришло в голову, что он просыпается после попытки удавиться на двери Ритиной комнаты через два месяца после ее смерти, а в кресле — мама, и сейчас они обнимутся и вместе заплачут.

— Мама, — позвал он.

Женщина поднялась из кресла и подошла к нему, нежно коснулась его щеки. Это была Долорес, и она была похожа и на маму, и на Риту. У нее были каштановые волосы, стянутые в конский хвост, и мягкая белая кожа. Она была беременна уже явно, живот бугрился под синим платьем. От нее пахло мятой, мылом, молодым женским телом.

— Лолита, — хрипло сказал Джон. — Ло. Ли. Та.

Она рассмеялась, почему-то грустно.

— Джо, — сказала она. — Мой Джо. Я знала, что это был не ты. Я тебя чувствую — в словах, в электричестве, в простом присутствии. Это был не ты. Я связалась с «Постлайф». Узнала, кто ты такой. Попросила своего отца — у него есть связи в ФБР. Меня познакомили с Анной — она работала с тобой. Она тоже удивлялась тому, как ты изменился, ушел в себя, и твоему отказу от пересадки в искусственное тело.

Долорес присела на край его кровати — стоять ей было тяжело. Она держала Джона за руку и смотрела ему в лицо — жадно, как будто не могла насмотреться.

— Мы с Анной представили дело перед комиссией ФБР, — сказала она. — Я подписала все бумаги. Мы отключили тебя от Сети. Проверка канала изнутри выявила бот. Ты был невменяем. Лаборатория подготовила тело. Технология фантастическая — я много о ней узнала за последний месяц. Все органы печатаются отдельно из клеток, потом проращиваются кровеносной сетью, собираются, как паззл…

— Почему ты? — перебил ее Джон. — Как смогла? Как разрешили?

Говорить ему было трудно, мышцы рта и язык пока еще слушались плохо. Долорес закусила губу.

— Я — твоя правнучка, Джон. Так разрешили, так смогла. Так мы потеряли все, что могло бы…

Она смотрела на него с болью. Он лихорадочно считал в уме — годы, информацию о рождении родственников, вероятности. У его сына Дика, было двое детей, девочка так и не вышла замуж, мальчик женился рано, у него было двое… или трое?

— Не может быть, — сказал он хрипло.

— Не может, — грустно кивнула Долорес. — Но есть.

— В Сети два миллиарда человек. В Чикаго — пять миллионов. Там, где мы познакомились, было пятьсот тысяч…

— Да, мы очень везучи, Джон. Джекпот. Знаешь, я пойду. Мне сегодня к врачу.

— Мальчик или девочка? — спросил он.

— И мальчик, и девочка. Двойняшки.

Она встала с кровати, отпустила его руку. Джону сразу стало пусто и холодно. Долорес склонилась к нему, поцеловала в губы.

— Я бы тебя ужасно любила, — сказала она и пошла к двери.

— Ло, — позвал он. Она обернулась, помотала головой. «Нет». Дверь закрылась.

Он прорастал в новое тело, в новую жизнь, заново привыкая к биению сердца, к нетрудному усилию дыхания, к смене внутренней погоды при выбросе того или иного гормона. Волшебство и сложность биологической машинерии завораживали его, но мысль о Долорес никогда полностью не уходила, сияла над ним, как Полярная Звезда, вокруг которой вращался весь его внутренний небосвод.

Два месяца спустя он ждал ее за столиком уличного кафе — в тот первый по-настоящему теплый день, когда ей исполнилось двадцать пять лет. Он знал, что в этот день сообщение «давай встретимся» имело шанс.

Увидев ее, он поднялся, волнуясь, опрокинул бокал с водой, разбил, порезался. Она стояла и смотрела на него — молодого, высокого, неловкого. Потом села напротив, поерзала, находя удобное положение — живот был огромным.

— Твое лицо… — сказала она. — В нем начинает проступать асимметрия. Когда я тебя видела в последний раз, ты был, как кукольный Кен. Теперь ты похож на себя. Ой, у тебя кровь идет, смотри!

— Кровь, — сказал Джон, глядя на свою руку, сочащуюся красным. Потом поднял на нее глаза. — Это не та кровь, что течет в твоих жилах, Долорес. Ты видела, как печаталось и собиралось это тело. Оно никак не связано с твоим. Наше родство — лишь запись в документах много лет назад, не имеющая никакого отношения к нам, к нашим чувствам, к тому, что мы есть.

Она смотрела загадочно, отрешенно.

— Я люблю тебя, Ло, — сказал Джон. Он забыл всю свою подготовленную речь. Слова, придуманные заранее, уже казались порчеными, пересохшими, покрытыми противной пленкой неискренности. Была только она, сейчас, живая, любимая, желанная, было только настоящее, вот эта минута.

Минута застывает в неопределенности, в мучительном усилии его воли — убедить, вернуть, сделать ее своей. Солнечный свет на скатерти, порыв теплого ветра, запах сладкой выпечки из кафе, гулкие, оглушающие удары сердца.

— Я, человек, Джон, люблю тебя, человека, Долорес, — говорит он. — И больше нет ничего, ни условностей, придуманных людьми в другие эпохи, ни самих людей, ни бесконечности вселенной. Я люблю тебя, как дочь, как сестру, как возлюбленную и как друга. Мне почти сто лет, и я никогда не встречал такого человека, как ты. Все это время я ждал тебя. Позволь мне быть с тобой. Твои дети… я хочу быть их отцом. Я хочу взять их на руки, когда они родятся и посмотреть в их лица. Я хочу вставать на ночные кормления…

— Я буду кормить грудью, — перебивает она, впервые чуть улыбаясь.

Джон сбивается с мысли, запинается, берет уцелевший стакан и пьет воду.

— Возьми мою руку, Долорес, — говорит он, придвигая к ней через стол свою открытую ладонь. — Ты же знаешь, что мы будем счастливы. Пожалуйста, возьми мою руку.

Его рука лежит на столе ладонью вверх — узкая сильная кисть, молодая кожа. Пальцы без отпечатков чуть дрожат.

Ее рука на краю стола лежит неподвижно, ладонью вниз. Розовые ногти обкусаны. Долорес смотрит на Джона — внимательно, серьезно, не моргая.

Он ждет, как никогда не ждал ничего за все свое столетие. Он ждет, двинется ли её рука, коснется ли его, ляжет ли в его ладонь?

Минута длится. Джон Крейн ждёт.

9. Змееносец — Я МЕНЯЮСЬ

Особая судьба. Странствия, неизвестность, странные события.

♂ + ♀ + ♂ Главный завет

Александр Габриэль[2]Майк Гелприн, Ольга Рэйн

Оливер

Капитан Патрик Дэвидсон был огненно рыж, низкоросл и коренаст. Кротостью нрава он не отличался. В сдержанности и здравомыслии капитана также было не упрекнуть. Зато приступами бешенства, слепой верой в дурные приметы и неодолимым упрямством мистер Дьяволсон — как потихоньку называли капитана палубные матросы — славился на весь британский колониальный флот. Поговаривали, что сам генерал Клайв, командующий войсками Ост-индской компании в Бенгалии и Южной Индии, упоминая имя капитана, неизменно добавлял «суеверный осёл». Дело своё, однако, мистер Дьяволсон знал на совесть. А такелаж и рангоут «Неподкупного» — будто собственные сапоги: вплоть до выбоины на фор-брам-стеньге и штопки в галсовом углу грот-бом-брамселя.

Второй помощник Оливер Валентайн служил под началом Дэвидсона вот уже двенадцатый год. Иногда Оливер сам не понимал, как ему, младшему отпрыску аристократического девонширского рода, удалось ужиться с неотёсанным самодуром, сорок лет назад начавшим флотскую карьеру корабельным юнгой на баке. Возможно, причиной тому была фамильная черта рода Валентайнов — диковинная смесь романтичности и невозмутимости. К примеру, восьмой барон Валентайн, приходившийся Оливеру прадедом, сказал, когда смертельно усталый дворецкий, сутки скакавший в Лондон на перекладных, доложил ему о ночном пожаре, уничтожившем родовое поместье вместе с картинной галереей и конюшней: «Весьма прискорбно, что меня не оказалось поблизости. Надеюсь хотя бы, что вы успели полюбоваться сполохами пламени на фоне звёздного неба». Поместье после этого так и не отстроили, а фамильное состояние достигло опасной черты, когда убытки ежегодно превышали прибыли. Так что флотская карьера Оливера началась в пятнадцатилетием возрасте не только оттого, что море и странствия манили его, но и по необходимости.

Матросы Оливера любили. Слыл он чудаком, но не своенравным деспотом, от чудачеств которого страдают и гибнут люди, а, скорее, человеком не от мира сего, странным человеком, особенным. Второму помощнику капитана подобало ночевать в офицерской каюте на корме, а не в матросском подвесном гамаке. Столоваться в кают-компании, а не в кубрике. И, поигрывая стеком, руководить погрузкой, а не таскать на горбу в трюм ящики и тюки. Оливер Валентайн же частенько проделывал и то, и другое, и третье. Ещё он ассистировал судовому хирургу Джонсу, в охотку махал молотком, помогая старшему плотнику, а в свободное от вахт время музицировал и слагал стихи.

Дела не швах. Дела совсем не швах.

Но жизнь менять — по сути, дело чести.

Я мог бы на Британских островах

остаться. В многоакровом поместье

встречать гостей, поигрывать в крикет,

тренировать борзых, страдать от лени

и на охоте разряжать мушкет

иной раз в кабана, иной в оленя,

сидеть да у камина ноги греть,

короной скуки праведно увенчан…

Но если жизнь уже прошла на треть,

всего важнее spirit of adventure.

И этот дух — отныне мне оплот,

поскольку с ним мы, несомненно, схожи.

Прошу твоей руки, британский флот,

чтоб соль морей осела мне на коже.[3]

Утреннее, нежаркое ещё апрельское солнце первыми лучами перекрасило тёмную синеву Бенгальского залива в лазурь. К вечеру британскому конвою предстояло покинуть мадрасский порт и, поймав парусами ветер, взять курс на Саутгемптон. «Неподкупный» к отплытию был готов. Команда из полутора сотен британских моряков и полусотни сипайских батарейцев ждала лишь сигнала с флагмана. Трюмы под завязку были забиты дорогими тканями, красителями и пряностями. Принадлежащий боцману Абрахаму Блау самец макаки по прозвищу сэр Персиваль беспорядочно носился по палубам, корчил рожи и путался под ногами. Сам же мистер Блау торговался у трапа с дородным усатым сипаем. Предмет торга был упрятан в завешенную цветастой тряпкой жестяную клетку. Хозяин, судя по боцманской брани, запрашивал за товар немалую цену. Облокотившись о планшир левого борта, Оливер невозмутимо наблюдал за умаявшимися в ходе сделки торгующимися сторонами, ударившими, наконец, по рукам. Недовольно ворча, боцман выудил из поясного кошеля пару золотых полугиней с профилем его величества Георга Второго на каждой. Монеты сменили владельца, усатый сипай поклонился до земли и сгинул, а мистер Блау ухватил клетку с покупкой за проволочную ручку и потащил её вверх по трапу.

— Что в коробе-то, сэр? — едва боцман ступил на палубу, полюбопытствовал вахтенный, тощий востроносый матрос по прозвищу Крючок. — Судя по цене — не иначе как изумруд из короны правителя Аккры… Сэр?

Боцман рукавом камзола смахнул пот с одутловатого лица цвета говяжьего оковалка.

— Если мошенник не надул меня, там кое-что позабавнее, приятель. Полюбуйтесь-ка, друг мой, — обернулся он к Оливеру и сдёрнул покрывающую клетку ткань.

Оливер невольно отпрянул. Взвизгнул и на четвереньках умчался прочь любопытный сэр Персиваль, свесившийся с грота-рея, чтобы заглянуть боцману под руку. Крючок негромко, но смачно выругался.

На дне клетки недвижно сидела огромная, размером с кошку, тёмно-серая с рыжими подпалинами крыса.

— Отнеси клетку в трюм, приятель, — велел вахтенному боцман. — Это зверюга особенной выучки, — пояснил он Оливеру, — большая редкость. Местные помещают полсотни крыс в вольер и оставляют без пропитания. Те начинают душить и пожирать друг дружку до тех пор, пока из всей полусотни не остаётся одна — самая сильная, умная и жестокая. Сородичей своих она смертельно ненавидит. Сипаи называют таких крысобоями. Джефф Миддлтон, боцман с «Элизабет», в прошлом году приобрёл такого в Калькутте и весь сезон бед не знал. За месяц-другой тварь передушила всех трюмных крыс, а потом издохла сама. Какие потом Джеффу премиальные выписали за сохранность товара — эх!

Мистер Блау причмокнул, его светло-голубые навыкате глаза приобрели мечтательное выражение.

— Хорошая крыса, сагиб, — подтвердил джемадар Камеш Виджай, командир обслуживающих пушечную батарею сипаев. — Очень хорошая, очень злая.

Был джемадар Виджай смугл, подтянут и неизменно почтителен. Поговаривали, что на нём не один десяток покойников из числа мятежных соплеменников. А может быть, не только мятежных — по слухам, помародёрствовал джемадар в Калькутте, Плесси и Чанданагаре от души.

В пять пополудни на флагмане оживились сигнальщики. Ещё через час «Неподкупный» отвалил от причала. Когда зашло солнце, а конвой выстроился в походный ордер и лёг на курс, капитан Дэвидсон велел подавать ужин. Ещё через четверть часа он, побагровев от негодования, швырнул тарелку с ростбифом в подающего на стол матроса, промазал и пришёл от этого в бешенство.

— Камбузных мерзавцев надлежит вздёрнуть, — воинственно размахивая вилкой, надсаживался в крике капитан. — Это что же, ростбиф, вы полагаете, джентльмены? Это не ростбиф! Это прогоревший до углей кусок свиного дерьма!

— Действительно, не самый удачный ужин, сэр, — примирительно сказал сухопарый и желчный ирландец, первый помощник Кевин О’Рили. — Позвольте, я велю коку изжарить новую порцию. А пока, господа, предлагаю выпить.

Подающий сноровисто разлил по кубкам грог. Офицеры поднялись на ноги.

— Что ж, — сбавил тон капитан. — Здоровье Его вели…

Он оборвал фразу и с вытаращенными глазами замер. В кубке с благородным напитком нагло плавала жирная сизая муха.

— Это что? — наливаясь дурной кровью, просипел мистер Дьяволсон. — Это что такое, я вас спрашиваю?!

— Навозная муха, сагиб, — подсказал джемадар.

Следующие пять минут трое капитанских помощников, штурман и сипайский батареец боязливо ёжились, провожая глазами превратившиеся в метательные снаряды столовые приборы. Последней в переборку вмазалась и немедленно раскололась солонка из китайского фарфора. Оливер Валентайн переглянулся с Абрахамом Блау. Оба прекрасно знали, что сейчас последует. Просыпавшаяся соль была дурнейшей приметой, почти такой же скверной и опасной, как женщина на борту.

Четвертью часа позже «Неподкупный» развернулся и лёг на обратный курс. Продолжать плавание нечего было и думать. Предстояло провести сутки в порту, чтобы можно было считать следующий выход в море новым плаванием, к рассыпанной соли отношения не имеющим.

— Кока списать на берег! — рявкнул напоследок капитан. — Или за борт бросьте мерзавца, людей кормить разучился — пускай кормит акул. Мистер Блау, извольте в двухдневный срок отыскать замену. Должен же быть в этом варварском городе нормальный кок? Надбавьте жалование! Найдите ему помощника! Посулите премиальные и аудиенцию у Его величества! Рыцарский титул и спасение души!

— Отплытие переносится на послезавтра. Конвой догоним в пути, — говорил боцману Оливер. — Что, черт побери, случилось со стариной Типси? Он же хороший кок.

— Известно что. Мистер Типси, с вашего позволения, лыка не вяжет. Я бы его и вправду за борт метнул, христианские чувства мне отказали, когда Дьяволсон солонку разбил…

— Найдем ли нового кока так быстро?

Боцман почесал в затылке, задрал голову, наблюдая, как на высеребренной лунным светом фок-мачте сэр Персиваль совершает непристойные телодвижения, дразня чайку.

— Роджер О’Бройн пару лет назад списался в Мадрас, старые кости греть. Капитан говаривал, что скучает по его пастушьему пирогу почти как по любимой бабушке.

Я Роджера в прошлом году проведывал — молодцом старик, хотя видит уже плоховато. По морю скучает. Если помощника ему взять — пойдет с нами, как пить дать.

Оливер кивнул. Помощника коку найти — невелика задача, любого юнца нанять можно. Обойдется.

Элизабет

Когда я была младенцем, в наш дом заползла кобра. В тот год их было очень много. От меня пахло молоком. Змеи любят молоко. Мама, войдя в комнату, увидела, что я играю со змеей, а хвост ее браслетом обвил мою ногу. Мама бросилась ко мне, и кобра впилась в её руку мертвой хваткой, зажевывая плоть острыми зубами, как в обычае у этих змей. Маме было девятнадцать, как мне сейчас.

Меня никогда не трогали животные, не жалили насекомые, не нападали птицы. Кормилица Танушри говорила, что я — «дживан бхавна», и все живые существа чувствуют биение моей жизни.

— Главное в любой ситуации — выжить, Лиззи! — говорил мой отец. — Любой ценой, девочка. Таков мой тебе Главный завет. Кто умер, того нет больше. Умирая, они выходят из мира, как исчезает из океана прыгнувший дельфин…

Мы стояли на палубе брига «Святая Сильвия», идущего из Калькутты в Мадрас, мне было семнадцать лет, и на мне был темный мужской костюм, неудобный и жесткий, жарче, чем женское платье. Мои гладкие темные волосы были острижены до плеч.

— Прекрати курлыкать, Танушри, — перед отплытием сказал мой отец и шлепнул кормилицу по огромной круглой заднице. — Тебе ли не знать, насколько легче в этом мире быть мужчиной, чем женщиной? Моя дочь должна выжить и взять свое от жизни в любых условиях. Когда… если со мной что-нибудь случится — о её будущем в Англии я позаботился. Компания — змеиное гнездо, того и гляди…

Нахмурившись, он надолго замолчал, потом поднял голову.

— Решено, решено, режь Элизабет волосы, красавица моя! И на будущее поучитесь-ка грудь ей бинтовать и с женскими делами всякими незаметно управляться… В Мадрас поедет мальчиком, моим племянником, посмотрим, как оно получится. И, Лиззи…

— Да, папа? — спросила я, оглаживая косу — резать было жалко.

— Очень важно научиться ссать стоя, — сказал он и смягчил грубость грустной улыбкой, с которой обычно рассуждал про Главный завет. — Танушри не умеет, но я знавал женщин, которые отлично могли. Со спины отличить их от мужчин было невозможно. Потренируйся.

За окнами нашего дома качались листья высоких пальм, между ними прыгали, играя, молодые смешливые мартышки, а белые ступени лизала великая желтая река Ганг, оставляя на мраморе кружевные разводы глины.

Кормилица, красная от негодования, как цветок лилии камад, ругаясь на хинди и на английском, повела меня стричь волосы. Я заплела их в короткую мужскую косу и была мальчиком почти неделю, пока мы плыли в Мадрас. Дельфины выпрыгивали из воды, провожая наш корабль от устья реки Маханади, небо плавилось от белого солнца, однорукий матрос по кличке Репка рыбачил с борта на блесну, одну за другой меча на палубу радужную туготелую макрель, выгибающуюся в тоске по отнимаемой жизни.

— Мирозданию плевать на мертвых, — говорил отец, — да и на живых тоже. Но живые могут уклоняться от плевков. Со стороны это даже может выглядеть, как танец, продуманный и грациозный. Понимаешь, Лиззи? Все танцуют. Короли, поэты, шлюхи, купцы, нищие, матрос Репка. Я танцую с двенадцати лет, с тех пор, как папаша спустил на авантюры остатки денег и, пьяный, вышел из окна третьего этажа фамильной усадьбы. Когда утренний дождь смыл с камня остатки его крови и мозгов, я сделал своё первое плие. Видишь, до чего дотанцевался…

Отец был консулом Ост-Индской торговой Компании, одним из шести в баснословно богатой Калькутте, крупнейшем городе навабства Бенгалия. Он был близок к вершине огромной пирамиды из людей и денег, получил новое назначение в Мадрас и ничего хорошего не ждал.

— Над собственной судьбой у меня власти нет, — вздыхал он и клал руку на мое плечо, будто ища во мне опоры. — В прошлом году яду хлебнул, три дня пластом лежал, Пранав мой за какими-то травами в джунгли бегал…

Пранав, высокий, худой, никогда не отходивший дальше, чем на пять шагов от отца, склонил голову, камень в его чалме мигнул синим.

— И кого обвинить — не знаю, как крысы в бочке бьемся. Не от голода — на золоте едим. Жрем друг друга, чтобы жажду власти утолить и повыше вскарабкаться.

— И ты жрешь? — спросила я.

Отец поморщился.

— Конечно. Но просто чтобы покушать человечины — никогда. Только ради Главного завета… Чтобы выжить.

Я смотрела на него — смуглого, синеглазого, красивого. Вокруг сиял, дробя свет неба, океан, такой же огромный и глубокий, как моя любовь к отцу.

В Мадрасе я с облегчением сменила одежду на привычную, женскую. Город был огромный, больше Калькутты, светская жизнь била ключом. Нет, я совсем не помню свою матушку, мадам. Несомненно, британская колониальная политика мудра и приносит большую пользу народам Индии, милорд.

Был хороший год, когда отец смеялся и шутил, и был плохой год, когда он хмурился, много пил и смотрел на меня с тревогой и тоской.

— Никогда не сдавайся, — говорил он. — Танцуй, Лиззи. А я… если есть там что, за порогом — буду за тобой приглядывать снизу… Ну не куксись ты, может, и сверху доведется…

А потом была ночь позапрошлой среды, когда в дом ворвались вооруженные сипаи во главе с лейтенантом Митчеллом, давним недругом отца. Я выскочила в коридор, не зная, куда бежать. Внизу кричали, стреляли, звенели сабли.

— Бежим, быстрее, не стой столбом, — прошипела кормилица, толкая меня в спину.

— Это сон? — спросила я. Танушри выругалась, схватила меня за руку и потащила вниз по узкой лестнице для прислуги. Дверь столовой была подперта высоким дубовым буфетом. В нее ломились, дерево трещало. У стола сидел Пранав, его медовая кожа была серой, белый дхоти намок от крови. Обеими руками он прижимал что-то к животу, будто пытаясь впихнуть внутрь, и я вдруг с ужасом поняла, что это — его внутренности. Меня бы вырвало, если бы не резкий окрик отца.

— Бегите!

Я не могла — ноги ослабли — но отец отвесил мне крепкую пощечину и сунул в руку свой пистолет. Он улыбнулся-оскалился и собирался что-то сказать, но тут дверь треснула и в дыру кто-то выстрелил. Во лбу у отца расцвела багровая лилия, по вытаращенным глазам потекла кровь с темными сгустками. Он так и упал с вытянутой рукой, дернулся и застыл.

Кормилица — сильная, огромная, как двое мужчин — потащила меня по коридору, через потайную дверь, через сад, через подлесок, через мост, через улицу, через джунгли, через воду, через темноту. Крики и выстрелы давно стихли вдали, а я их все слышала.

В пещере за водопадом было сумрачно и прохладно. Когда Танушри уходила в город за едой и новостями, я бродила по джунглям — мне было безразлично, умру я или нет. Я видела леопарда, медведя, большого питона со шкурой в солнечных пятнах. Животные не трогали меня, смотрели и уходили, растворяясь в горячей зелени. Один раз я слышала страшное рычание, от которого кровь стала льдом, а ноги отказались двигаться. Я села на корень и стала ждать тигра, но он не пришел за мной, я просидела в тупом оцепенении почти до заката, а потом вернулась в пещеру.

— Из порта уходят корабли, — однажды сказала Танушри. — Тебе нужно на корабль.

Мне было голодно и страшно.

— Тебя убьют, девочка, — Танушри посмотрела остро, тяжело. — Разве не ждут тебя в Англии новая жизнь и большое сокровище?

На другом конце мира стояло имение Вудсток — там за тяжелыми дверями из дуба ждала гостиная с натопленным камином, там в старом колодце под двадцатым камнем сверху была спрятана шкатулка. Мне оставалось лишь явиться в контору «Смит и сыновья» в Лондоне, где большие каменные дома упираются в низкое холодное небо, назваться и прочитать на память рифмованные строки, подтверждающие вступление в наследство.

Я сложила погребальный костер и сожгла свое желтое платье с бурыми пятнами там, куда брызнула кровь отца. Оно воняло, когда горело, мои глаза слезились, я то ли кашляла, то ли рыдала. Танушри принесла поношенную мужскую одежду, коротко и неровно остригла мне волосы, затянула гибкими бинтами грудь и посадила на лицо несколько болячек жгучим соком растения кеванш — к прыщавым меньше приглядываются. Болячки зудели. Кормилица целовала мне руки, прощаясь.

В городе я подпрыгивала от каждого звука, шла неровно, боялась. Потом осмелела, купила пальмовую корзиночку со сладким джалеби. Удачи мне не было — британский конвой, вчера еще стоявший в порту, уже вышел в море. Я сидела на пирсе, ела джалеби и думала — что же делать? Чайки слетелись в надежде на лакомство и надвигались на меня бесстрашно, единой толпой.

— Приведите мне корабль в Европу, потом просите, — сказала я самой крупной чайке, серой с черным клювом. Она визгливо вскрикнула, взлетела прямо перед моим лицом, и я увидела корабль, возвращающийся в порт.

Через несколько часов подслушивания, расспросов и пары кружек отвратительного эля в портовом кабаке меня взяли на «Неподкупный» помощником кока на камбуз. Я поднялась на борт и вдохнула корабельный запах — дерево, соль, пот, рыба, мазут, порох, перегар. Второй помощник, высокий молодой офицер с очень светлыми глазами, пристально в меня вглядывался. Я нарочито шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом и содрала болячку на щеке. Офицер — мистер Валентайн, сэр — поморщился и отвернулся.

— Умойся, — бросил он. — Через полчаса чтобы был на камбузе, покажешь свою сноровку. Тупиц и неумех на «Неподкупном» не терпят. Как, говоришь, звать тебя?

— Томас, сэр. Том Вуд, сэр.

Я бросила свою немудрящую котомку в пустой матросский рундук на нижней палубе. На дне котомки был спрятан отцовский пистолет.

На перепутье, во вселенском гаме

лишь чудом равновесие храня,

мой дом из карт колеблем сквозняками,

но нет другого дома у меня.[4]

Эту строфу я произнесу, когда доберусь до отцовского поверенного в Лондоне. Если доберусь.

Оливер

Океан, спокойный и гладкий, немыслимо синий, сливался на горизонте со спокойным и гладким, отчаянно синим небом. Солнце смотрело зло, горячо и походило на запечённый яичный желток. А ветра не было. Его не было вот уже четвёртый день, и голые мачты казались кладбищенскими крестами, а сам корабль, обездвиженный, стреноженный штилем — подраненной морской птицей с обвисшими, перебитыми крыльями.

Догнать конвой надежды оставалось мало. Капитан расхаживал по палубам мрачный, насупленный и свирепый. Офицеры старались не попадаться ему на глаза, а у матросов при виде приближающегося мистера Дьяволсона всё валилось из рук — то одного, то другого тот велел пороть за сущую ерунду. На борту поселилась тревога. В кубриках поговаривали, что капитан не в себе пуще, чем когда-либо. А ещё, что добром это плавание не закончится: у аравийского побережья рыскали в поисках морской добычи уцелевшие в семилетней войне французские фрегаты и каравеллы, из африканских гаваней выходили на промысел португальские галеоны. Встреча с теми или другими означала неминуемый бой.

Стоя у камбузной двери, Оливер Валентайн наблюдал, как сердитый подслеповатый кок Роджер О’Бройн распекает прыщавого юнгу Тома, за пару часов до отплытия нанятого ему в помощники.

Что-то в нём есть, думал Оливер, глядя на виновато топчущегося под шквалами ирландской брани неуклюжего и не слишком расторопного юнца. Что-то особенное — недаром непоседливый сэр Персиваль не вылезает теперь из камбуза и бегает за Томом, словно привязанный на верёвке. Вот и сейчас обезьяна вертелась неподалёку: строила старому коку рожи и то и дело нахально демонстрировала гениталии. Вахтенный матрос, приземистый, краснорожий силач по прозвищу Краб поглядывал на макаку с одобрением, хмыкал в пегие усы.

— Галеты, понятно тебе? — втолковывал юнге О’Бройн, распаляясь от собственного недовольства. — Какого чёрта, спрашивается, ты приволок из трюма сушёный горох, когда я сказал «галеты»?

— Оставь мальчишку в покое, Родж, — вступился за юнца сдавший вахту Краб. — Вспомни своё первое плавание. Бакборт, небось, от штирборта не отличал.

— Вот и ступай в трюм вместо него, — рассердился кок. — Заступничек выискался. Кто-нибудь, уберите же отсюда эту вонючую обезьяну! — вызверился он на выпятившего в его сторону мохнатый зад сэра Персиваля. — Будь проклят тот день, когда я согласился снова подняться на борт этой лохани!

Краб миролюбиво осклабился, подмигнул мальчишке и нырнул в люк, застучал подошвами по трапу. Оливер перевёл взгляд на юнгу, застывшего с нерешительным выражением на узком прыщавом лице.

— Краб… — позвал Том тихо, нерешительно, но матрос был уже на палубу ниже, а старик отвесил парню затрещину и толкнул в спину, погоняя обратно на камбуз.

— Не сметь за нами! — напоследок крикнул О’Бройн обезьяне. — Выпотрошу и в суп брошу!

Сэр Персиваль с обиженным криком унесся вскачь. Оливер мерил шагами палубу, высматривая на горизонте облачко, намек, надежду на изменение погоды. От резкого, приглушенного крика издалека он подскочил, но тут же перевел дыхание — черт бы побрал неугомонную макаку!

К трём пополудни от нещадной жары Оливера сморило, он решил пропустить обед и три часа проспал в своей каюте размером со шкаф, а пробудился от настойчивой колотьбы в дверь, когда уже пробило шесть склянок.

На пороге стоял хмурый, встревоженный боцман Абрахам Блау.

— У нас происшествие, — напряженно говорил он, пока Оливер ладонями протирал заспанные глаза. — Краб пропал. Вахту сдал. Вроде бы в трюм спустился за галетами. И поминай, как звали.

— Как… В трюм… — просыпаться было трудно. — Куда ж там можно деться?

Боцман пожал плечами.

— Ребята прочесали вдоль и поперёк с факелами. Краб будто сквозь дно провалился. В трюме его нет, ни живого, ни… — Блау махнул рукой. — Никто не видел, чтобы он поднимался на палубу. Вещи в рундуке под гамаком. Парни говорят, что все на месте — до последнего медяка и пары штанов…

Бывали на борту и пропажи, и убийства — двести мужчин месяцами в тесной коробке — случалось всякое. И заколоть могли, и за борт спьяну сбросить. Но никогда бесследно, без свидетелей среди бела дня… Вырисовывалась странная, бестолковая и недобрая картина. И некстати вспомнился Оливеру странный крик издалека — а сэр ли Персиваль кричал?

Он лично осмотрел каждый закоулок трюма. Ничего. Короба с товаром, опечатанные тюки тканей, мешки, коробки, кувшины с припасами. Крыса шмыгнула прочь, застигнутая сполохом света с масляного фонаря. За ней другая, третья. Лишь одна, здоровенная, вжавшись в угол, не убегала, в красных глазах отражался огонь… Кажется, это тот самый крысобой, надежда боцмана. Оливера передёрнуло. За ароматом пряностей дрожали на границе восприятия другие запахи, тревожные, злые. Несло кровью, требухой, чем-то чужим, страшным. Оливер, так ничего и не обнаружив, махнул матросам — уходим наверх, люки задраить.

Поднимаясь на палубу, раздумывая, как доложить о происшедшем капитану, он понял, что подбирает рифмы к слову «смерть».

Вдыхай ветра, топчи земную твердь,

борись со штормом, молодой и пылкий —

но по пятам всё время ходит смерть

и щерится в безрадостной ухмылке.

И не спасёт людская круговерть,

бутылка рома, ржанье иноходца…

Безликая прилипчивая смерть,

наметив жертву, с ней не расстаётся.[5]

Элизабет

Всех людей на «Неподкупном» я делила на три категории — «хорошо», «плохо» и «посмотрим» — стоило ли ждать от них вреда или пользы. Кок-ирландец, О’Бройн, несмотря на ругань и подзатыльники — хорошо, как недовольный дед, который, случись что с внуком, может и защитить. Командир отряда сипаев — высокий худой индиец, похожий на отцовского Пранава — плохо. Капитан, Дьяволсон, как его называли матросы — очень-очень плохо. Светлоглазый, красивый второй помощник, веселый, но часто смотрящий как бы внутрь себя — посмотрим. Матрос по кличке Краб — хорошо. Он норовил мне помочь, оберегал. Я бы его тоже оберегла, если бы нашлась что сказать, если бы могла описать увиденное в трюме.

Краем глаза… огромная тень… рассыпалась, растеклась по днищу… живыми, мелкими движениями… страшно… схватила попавшийся под руку мешок… наверх!

Я не знала, что это было и куда делся Краб. Свет фонаря плясал на темной деревянной обшивке трюма, на коробах и тюках с печатью Компании, в глазах пробегавших по своим незамысловатым делам крыс и крысенышей, которых с каждым днем, казалось, становилось все больше.

— Раньше нам боцман приплачивал, когда мы в свободное время крыс убивали, — сказал мне сосед по гамаку, вертлявый Крючок. — Две дюжины принесешь — он тебе боб отстегнет… Ну, шиллинг.

Я смутилась — не знала названий мелких монет — он смотрел невинно, но видно было, что запоминал обо мне подозрительное. Крючок был «посмотрим».

— Боцман кучу денег выложил за особенную крысу, которая должна всех остальных… — Крючок приложил руки к горлу и вывалил язык. — Но он их, кажется, не жрет, а… — матрос изобразил совокупление, сделавшись удивительно похожим на сэра Персиваля.

— Где лентяй? — закряхтел старческий голос сверху. — Том, в гамаке нежишься, когда обед не готов? Ступай в трюм, тащи бочонок солонины и риса мешок! Нет, два!

— Опять солонина, — заворчал Крючок. — В прошлом плавании в Кейптауне швартовались на неделю — консул вел переговоры с голландцами. Фруктов было до отвала, девочки в порту, выпивка… — он зло прищурился в потолок. — Чертов штиль! Попрошу мистера Валентайна замолвить слово капитану — рому бы вечерком!

Он подмигнул мне, ловким движением спрыгнул с гамака и пошел наверх, а я поплелась вниз — искать, катить, затаскивать по трапам тяжелый бочонок с невкусной и подтухшей дешевой солониной.

В трюме было прохладно, тихо, я повесила фонарь на крюк в переборке, осмотрелась. Солонина была помечена по сортам — для капитана и офицеров, для батарейцев и «для всех». Многие сипаи были вегетарианцами, но, страдая, все же ели щедро сдобренное специями засоленное мясо — в плавании выбора у них не было. Я откатила бочонок «для всех» в сторону и, забыв о страхе, присела на него — хотелось минутки тишины, одиночества, покоя. Я начала было клевать носом, но внезапный шорох за спиной вытолкнул меня из дремоты.

Тень смотрела на меня сотнями глаз, двигалась, дышала, скреблась. Крысы шевелились в рваном ритме, поворачивали головы, дергали носами. Они стояли друг у друга на головах, падали, повисали на хвостах, переплетенных с десятками других хвостов, будто диковинный такелаж. Груда крыс была мне по пояс, их копошение вызывало тошноту и резкий, животный ужас — я откинулась назад и свалилась с бочонка. Хотела закричать, но горло свело судорогой. Я не сомневалась — если крысы бросятся, они пожрут меня за несколько минут, и это будет смерть, которой ни один христианин не должен желать другому. Но крысы не нападали — они роились в полутора ярдах от меня и, сплетенные хвостами, казались единым существом. И я вдруг увидела, что в центре этого существа неподвижно застыла самая большая крыса — серо-рыжая, с красными глазами. Она смотрела на меня в упор.

Кто-то затопал по трюмовому трапу, над головой мелькнул свет масляного фонаря.

— Томми! Ты где, бездельник? — позвал меня скрипучий старческий голос. — Спрятался и дрыхнешь? Выходи, бранить не буду, капитан велел выкатить команде бочонок рома, я добрый… Сейчас выберу ром, потащишь наверх… Ты что тут развалился? Чего мычишь?

Крысы, будто услышав команду, вздыбились, качнулись и покатились волной. Она с разгона накрыла старого кока, опрокинула его навзничь. Старик страшно вскрикнул, но крысы тут же забили ему рот, и я услышала треск живой кожи, рвущейся под сотнями мелких острых зубов. О’Бройн мычал и булькал — крысы рвали его горло. Фонарь выпал из судорожно дергающихся пальцев, откатился в сторону — я потянулась за ним, но наткнулась на живое, мохнатое, жесткое. Красноглазая крыса сидела у моих пальцев и щерила длинные желтые зубы. И тогда, будто меня расколдовали, я снова обрела голос. Я закричала. Я орала и голосила, не умолкая, пока не лишилась чувств.

Пришла в себя я оттого, что кто-то лил на меня морскую воду и хлестал по щекам. Я открыла глаза и увидела боцмана. Лицо у него было перекошенное, багровое от злости и страха.

— Говори, что это было! — гаркнул он. — Соберись, ну!

— Крысы, — выдохнула я. Во рту было солоно, закушенные щеки кровили. — Крысы напали… Сотни…

— Ты что несешь, сопляк? — мистер Блау отвесил мне новую пощечину, так что голова дернулась и треснула губа. — Крысы не бросаются на людей стаей…

— Довольно! — вклинился второй помощник. — Мальчишка бредит от страха, дайте ему продышаться.

— Где О’Бройн? — выдавила я. — Он… они его кусали…

Оливер Валентайн наклонился и посмотрел на меня своими странными, слишком светлыми глазами.

— О’Бройн ночь не переживет, — медленно сказал он. — А если господь к нему добр, умрет в ближайшие же минуты. Ничего и никого в трюме больше не было, Том, только ты и он.

— Спросите его!

Лицо Оливера исказилось, будто от боли.

— У старого Роджера больше нет ни языка, ни губ, — сказал он.

Все снова почернело, я уронила голову и еще успела услышать, как затылок гулко стукнул о доски палубы.

Оливер

— Что-то надвигается, — капитан Дэвидсон сидел на каютной койке, набычившись, сжав поросшие рыжим волосом кулаки. Взгляд его метался по переборкам, будто мистер Дьяволсон пытался разглядеть таившееся в плотно пригнанных досках зло. — Что-то скверное, очень скверное. И кто-то стал его проводником… Молчите, Валентайн? Вам нечего мне сказать?

Оливер откашлялся. Три часа назад в страшных мучениях умер старый О’Бройн. А ещё часом позже на мидель-деке нашли забитую за кранцы с артиллерийскими ядрами голову первого помощника О’Рили. Голова умостилась по центру кровавой лужицы, смотрела единственным уцелевшим глазом, скалилась безгубым ртом.

— Тело О’Рили, очевидно, сбросили за борт, сэр, — предположил Оливер. — Главный вопрос — зачем оставили голову…

— Нет, Валентайн, главный вопрос — кто? — процедил капитан. — «Кто» важнее «зачем». На «зачем» обычно длинные ответы, а с «кто» разговор короткий. Кто же? — рявкнул он в лицо Оливеру.

— Не могу знать, сэр.

— Зато я могу. Одного за другим уничтожают людей, верных мне лично. Матроса, который ходил со мной в десяток плаваний. Старого кока. Теперь первого помощника. Их зверски убивают, не по-христиански! Негодяи подбираются ко мне, мистер, именно ко мне! На судне зреет бунт, ясно вам?!

Оливер переступил с ноги на ногу.

— С вашего позволения, сэр, мальчишка с камбуза утверждает, что…

— Плевать на мальчишку! Он, может статься, тоже замешан. Я вижу, как эти мерзавцы точат ножи, как ухмыляются, радостно потирают руки. Это индийские ублюдки, подлые дикари, убийцы!

— Сэр…

— Что «сэр»?! — Дэвидсон вскочил, ухватил Оливера за грудки и притянул к себе. — На борту полсотни вооружённых головорезов, идите разберитесь с ними. Ступайте, а я посмотрю, вернётесь ли вы живым или вашу голову найдут в бочонке с рассолом. Боцмана ко мне, живо!

Он не в себе, сбивчиво думал Оливер, пятясь к каютным дверям. Он, кажется, теряет разум…

Джемадар Камеш Виджай долго молчал, нахмурившись, глядя себе под ноги. Затем сказал:

— Я давал присягу британской короне. Мои люди давали присягу. Я знаю каждого из них и в каждом уверен, сагиб.

На мидель-деке было темно, узкое аскетическое лицо джемадара едва различалось в темноте и походило… На крысиное, подумал Оливер, отводя взгляд.

— Юнга Том с камбуза говорит, что на кока напали крысы. Множество крыс, сотни. Что вы думаете об этом?

Глаза джемадара сверкнули в темноте.

— Крысы? — переспросил он. — Вот как… Стая крыс?

— Именно так.

— Тогда я расскажу вам кое-что, сагиб. В селении Дешнок в Раджастане стоит храм Карни Мата, названный по имени богини и ей посвящённый. Но поклоняются в храме не самой богине, а ее земным детям — они живут и плодятся в храмовых подземельях многими тысячами, для них готовят пищу, зимой греют полы, чтобы не мерзли. Паломники называют это место Храмом крыс. Серыми волнами растекаются по храму дети богини, но, жестокие и беспощадные, они никогда не трогают паломников… Я родился в Раджастане, сагиб, и бывал в тех местах не раз, а настоятель Карни Мата — родня мне по матери. Он рассказывал, что раз в двести лет в храмовом подвале рождается особая крыса, всегда — самец. Он вдвое крупнее сородичей, многократно сильнее их и злее. Его называют Крысиным Королём, он обладает разумом под стать человеческому и жестокостью под стать разуму. Когда Король достигает зрелости, он уходит из храма. Там, где он появляется, крысы начинают охотиться на людей. По неслышному приказу Короля в считаные мгновения собираются воедино тысячи крыс. Они опустошают селения и истребляют торговые караваны. Так происходит, пока Король не натешится. Тогда он меняет королевство на новое, а прежним подданым велит умереть. Говорят, в тех местах, откуда ушёл Король, долгие годы нет больше ни одной крысы. Но там, где он властвует…

Заканчивать фразу джемадар не стал. У Оливера от страха затряслись руки.

Элизабет

После охоты на куропаток и радужных индийских фазанов отец звал меня на кухню, и я помогала ему готовить дичь — с розовой гималайской солью, с пальмовыми листьями, с пахучим красным шафраном.

— Много уметь — не зазорно, Лиззи, — смеялся отец. — Не слушай светских бездельников и изнеженных дурёх. Навыки и умения — как броня на жизни — защищают, придают ей форму, не дают развалиться в трудную минуту…

Темно-коричневую, похожую на подметки, солонину «для всех» надо было вымачивать в морской воде. Для офицеров мясо томилось в пиве, потом его выпивали матросы. Я варила в огромном котле густую похлебку с горохом и рисом, щедро подсыпала приправ, запах перца и куркумы пропитывал одежду, руки, волосы, деться от него было некуда.

— Ни слова о крысах, — приказал мне мистер Валентайн. — Кто-то напал на О’Бройна в трюме, а тебя напугал до полусмерти, ты головой ударился. Пойдут дурные слухи — будешь иметь дело с капитаном, а тот каждый день приказывает пороть и за меньшее. Молись, чтобы ветер поднялся поскорее, Том. А там с каждым днем будем всё ближе к Англии.

В глазах его не было Англии — только тревога, страх, дурные предчувствия. Мне было страшнее, чем в пещере в джунглях. Я держала язык за зубами, но матросы шептались, задавали каверзные вопросы, по кораблю ползли слухи. Говорили, что всех нас выбрал в жертву Крысиный Король, что окровавленная голова помощника 0‘Рили разжала мертвые челюсти и просипела «Дьявол грядет» или же «Дьяволсон идет», тут мнения разнились. Страшный индиец в белой чалме бесстрастно и пристально наблюдал за мною — как я спускаюсь в трюм, как с трудом ворочаю мешалом на длинной ручке в большом командном котле. В помощь мне выделили пару матросов, Крючок вертелся поблизости, сплетничал, смотрел остро. Наверное, это он донес на меня капитану.

— Ну-ка марш на верхнюю палубу, Том! — рявкнул боцман, когда я дремала в гамаке после ужина. — Капитан Дэвидсон ждать не любит!

Я поплелась наверх в слабой надежде, что вижу лишь дурной сон. Боцман, недовольный моей медлительностью, огрел меня тростью, и я поняла, что не сплю.

Капитанская каюта была застлана коричневым ковром с красными розами. Я рассматривала их, не смея поднять глаз.

— Оставьте нас, Блау, — велел капитан и замолчал.

Я тоже молчала, всей кожей чувствуя его тяжелый, леденящий взгляд.

— Боишься, Том? — наконец спросил мистер Дьяволсон.

Я кивнула.

— И я боюсь, — признался он.

Я собралась с духом и посмотрела в его резкое, грубое лицо, окаймленное огненно-рыжими бакенбардами.

— Никто не застрахован от предательства, от ножа в спину, — сказал капитан медленно. — Слыхал ли ты, что час назад младший плотник сильно порезал руку стамеской?

Я помотала головой, не скрывая удивления. Из-за этого меня привели к капитану?

— Мальчишку повели к судовому врачу… Каюта была заперта изнутри, на стук Джонс не открывал… Когда сломали дверь, знаешь, что нашли? Не знаешь?

Капитан схватил меня за подбородок и дернул вверх, так что я поневоле уставилась в его темно-зеленые, мутные от гнева и страха глаза.

— Изуродованную голову на подушке, — выдохнул он, — и отсечённые руки со скрюченными пальцами… И кровь, полная кровать кровищи. И все, ничего больше.

От мистера Дьяволсона пахло выпивкой, дурными зубами, темным безумием.

— Расскажи мне, Том, — велел он. — Расскажи, что видел в трюме. Не сказочку про крыс, а правду. Кто напал на старого Роджера, сколько их было. Знаю — они тебя запугали, но я защищу. Кто стоит за этим, а? Боцман? Второй помощник? Сипаи? Если сипаи… Индийцы были в трюме?

Я помотала головой.

— Крысы, сэр. Никого больше не было.

Капитан отшвырнул меня так, что я вмазалась спиной в переборку.

— Блау! — крикнул он, и его голос сорвался. Боцман тут же вошел, будто подслушивал у двери.

— Пороть мальчишку! Прямо сейчас, десять плетей… Упрямый стервец, — добавил Дэвидсон вполголоса.

Боцман ухватил меня за руку и потащил на палубу.

— Нет, нет, нет, пожалуйста! — повторяла я тихо и безнадежно.

— Не трусь, Том, — крикнул мне откуда-то со шкафута Крючок. — У меня в твои годы уже вся спина в рубчик была. Ты ж не думал непоротым на берег сойти?

Матросы вокруг засмеялись. Пороли и вправду часто, но старались не слишком больно, а десять плетей было немного…

— Вы не понимаете, — я чувствовала слезы на глазах, но меня уже тащили к борту, уже ставили у просмоленной сетки канатов. В небе догорал стремительный тропический закат, море захлебывалось кровью солнца. Матросы подбадривали меня, чьи-то руки рвали с меня рубашку, подручный боцмана нес красную бязевую сумку с плеткой-девятихвосткой.

— Да у него там слоев, как у лука, — засмеялся кто-то, — Ишь как замотался, мерзнешь что ли, Томми?

Последняя льняная полоса упала с моего тела, освобожденная грудь качнулась, и сразу стало очень тихо. Кто-то присвистнул и замолчал, слышно было только, как сэр Персиваль покрикивает с мачты. Я обвела глазами корабль — боцман качал головой, запустив руку в красную сумку, да так и не вытащив плетку. Матросы переглядывались, Крючок таращил глаза так, что это было почти смешно. Сипаи, стоявшие группой у левого борта, хмурились, а их командир смотрел на меня спокойно и надменно. Но самым страшным было лицо капитана — он застыл в дверях своей каюты, его губы шевелились, будто он повторял что-то или молился. Я сообразила, что меня больше никто не держит, подобрала свою рубашку, зябко в нее запахнувшись.

— Меня зовут Элизабет Энсон, — сказала я громко. — Мой отец был консулом Компании, моя покойная мать — урожденная баронесса Фэрфакс… Мне очень жаль, что пришлось прибегнуть к обману, но я не видела другого способа покинуть Индию. Моя семья попала в сложные обстоятельства, отец погиб…

Матросы начали переговариваться, тишина сумерек загудела ропотом. Я ждала, что скажет капитан, но он все молчал, смотрел на меня опухшими, налитыми кровью глазами.

— За борт, — вдруг гаркнул он. — За борт сучку, сию минуту!

— Позвольте, сэр, — шагнул вперёд Валентайн. — Не можем же мы… это же… сэр…

Дьяволсон выдернул из-за пояса пистолет, вскинул, наставив на второго помощника чёрный зрачок ствола.

— Я сказал: за борт! Пристрелю!

Боцман крякнул и выронил сумку для порки. Матросы подались назад, Крючок оступился и упал.

— Вы что, оглохли? Я отдал приказ! — крикнул капитан.

Все ошеломленно молчали, и тогда ко мне шагнул командир сипаев.

— Капитан отдал приказ, — сказал он и взял меня за плечи. Я попыталась вырваться, но руки у него были будто из стали.

— Но я не сделала ничего плохого… За что же… только за то, что я — женщина? Не делайте этого, — взмолилась я, хватая сипая за запястья. Он сухо улыбнулся мне.

— Это не страшно, мэм-сагиб, хорошо умрешь, храбро — в следующей жизни лучше будешь. Может, мужчина будешь, воин или пророк. Важно хорошо умереть…

Он посмотрел на капитана, дождался его кивка. Я поняла, что сейчас умру, нарушив Главный Завет — по прихоти суеверного безумца. Гнев разомкнул мои губы, ненависть закричала моим голосом. Крысы, я кричала крысам, и той, красноглазой.

— Убейте их всех! Загрызите! Сожрите заживо! Стальные руки вздёрнули меня над бортом и бросили в никуда, я с криком полетела спиной вперед в море, красное от заката.

Оливер

Ночью Оливер не сомкнул глаз. Был неловкий Том, была безрассудно смелая Элизабет — а остались лишь горечь, саднящее чувство огромной вины и потертая котомка с пистолетом «Джон Гриффин, Лондон». Оливеру отчаянно хотелось вскинуть его к виску.

Сегодняшний поступок мой — сигнал

о том, что я совсем себя не знал:

как оказалось, я слабак и рохля.

Мои мечты, амбиции — ничто.

Я должен был сегодня сделать то,

чего не сделал, будь я трижды проклят.

Мне внутреннее «я», чеканя слог,

твердит: «Ты сделать ничего не мог!

Элизабет не спас и умер сам бы!».

Мне этот голос подленько зудит,

для вящей красоты беря в кредит

рифмовки. Амфибрахии да ямбы.

Но из меня не выйдет Гесиод.

И как понять, куда меня несёт

сомнения безумная стремнина?!

Чтоб избежать её — я понял впредь, —

порой важней впустую умереть,

чем поступиться честью дворянина.[6]

Оливер поднялся за час до рассвета, сунул пистолет за сапожное голенище. Стиснув зубы, выбрался на шканцы и щекой поймал налетевший с норд-оста порыв долгожданного ветра. Замер от удивления, потому что в полусотне ярдов, на шкафуте у левого борта, было людно, словно на ночную вахту вместо пары матросов вышли одновременно полторы дюжины человек. Оливер ошарашенно помотал головой, шагнул к бизань-мачте и лицом к лицу столкнулся с боцманом.

— Что происходит? — спросил Оливер, озадаченно глядя на перебегающих с места на место матросов.

Абрахам Блау на мгновение замешкался, его светло-голубые навыкате глаза будто остекленели.

— На нижней палубе десяток трупов, — прохрипел он Оливеру в лицо. — Вот что здесь происходит, сэр. Хотите с нами? — боцман кивнул в направлении левого борта. — Решайте, времени нет!

Оливер ахнул, отступил на шаг. Лишь теперь он разглядел, чем занимались матросы — с левого борта на талях спускалась шлюпка.

— Это же… бунт, Абрахам, — прошептал Оливер. — Вы же присягу давали!

— К дьяволу присягу, — сплюнул боцман. — Последний раз: пойдете с на…

За спиной треснул выстрел, боцман схватился за горло и рухнул навзничь. Оливер шарахнулся в сторону, обернулся. Расхристанный, с бешеными глазами капитан Дэвидсон наводил второй ствол на толпу в панике бросившихся к палубным люкам матросов. Выстрелил вновь — кто-то грянулся о палубу, застонал.

— Свистать всех наверх! — лихорадочно перезаряжая, надсаживался в крике мистер Дьяволсон. — Всех наверх, я сказал, всех ублюдков, подонков, бунтовщиков! Паруса ставить, сучьи дети! За борт это дерьмо, — махнул капитан рукой в сторону корчащегося на палубе боцмана. — Джемадара ко мне!

Верхняя палуба закипела от высыпавших на неё людей. Хлопнул и выгнулся в первых лучах восходящего солнца гафель, ухватили ветер брамселя, оделась в белый невестин наряд фок-мачта, за ней грот и бизань.

— Что, взяли? — надрывался на мостике мистер Дьяволсон и смеялся безумно и страшно, как грешник, поджариваемый в аду, смеется над чертями, если он очень зол и упрям. — Взяли, да, идиоты, подонки?! Крысы, говорите?! Крысы?! Вы сами крысы, а не британские моряки. Что стоите столбом, Валентайн? Бабу на борту от юнги не могли отличить? Позор! Джемадар Виджай!

Сипай щёлкнул каблуками, вытянулся в струну.

— До конца плавания назначаю вас первым помощником. Стройте своих людей. Всех негодяев — на мушку! При первом признаке бунта стрелять! Ясно вам: стрелять мерзавцев, всех!

Механически двигаясь и отдавая команды, Оливер краем глаза смотрел, как выстроились в два ряда на шкафуте сипаи и как, надрывая жилы, тянут фалы матросы. С каждой минутой устремившийся на зюйд-вест корабль набирал скорость. Он нарастил её уже до шести узлов, когда вдруг завизжал с фок-мачты сэр Персиваль и истошным, пронзительным криком отозвались оказавшиеся на носу матросы. Палубные люки на баке распахнулись и из проёмов хлынули чёрно-серые волны, рассыпаясь сотнями быстрых тел, снова собираясь в раскачивающуюся из стороны в сторону пирамиду. Она с каждым мгновением раздувалась, набухала за счёт всё новых и новых вымахивающих из люков крыс. Застыла на миг и хлынула от носа к корме, одного за другим сглатывая людей, хороня под собой, хватая выпростанными из вибрирующего тулова щупальцами.

Разум Оливера отказался понимать происходящее, оставляя в памяти лишь смазанные куски. Пытающийся уползти по залитым кровью палубным доскам и волочащий за собой вывалившиеся из разорванного живота внутренности штурман — на кишках висели крысы и рвали сизую плоть. Вцепившийся в мачту матрос с кровавыми культями вместо ног. Другой, с надсадным криком переваливающийся через борт. Отчаянно отмахивающийся винтовочным прикладом сипай с обглоданным до костей лицом.

Оливер пришёл в себя, лишь когда вывернувшийся из-за бизани джемадар властно ухватил его за рукав и потащил за собой на ют.

— Быстрее! — крикнул он. — Помогайте мне!

На миг Оливер застыл, затем бросился к транцевому коушу с намотанным на него тросом, крепящим капитанский ялик. Вдвоём с сипаем они лихорадочно выбирали шкентель, и ялик, соскользнув с балки, послушно пошёл вниз, к воде.

— Куда, мерзавцы?!

Оливер рывком распрямил плечи. Окровавленный капитан с лишившейся пальцев правой рукой, левой наводил пистолетный ствол ему в лицо. Дьяволсон смеялся, уже не скрывая своего безумия, пожираемый им, как сотнями крыс.

— Сэр… — начал Оливер, но из-за его спины грянул выстрел, пуля вошла Дэвидсону в лоб. Грубое лицо капитана стало растерянным, детским, будто он увидел что-то огромное, чего никак не ожидал. Выронив пистолет, убитый полетел в воду.

Джемадар сунул пистолет за пояс, примерился, соскочил в ялик. Обернувшись, протянул Оливеру руки.

— Быстрее!

— Меня, меня возьмите! — оттолкнув Оливера, истошно завопил тощий Крючок. — Господин индиец, меня-я-я-я!

Секунду-другую джемадар, казалось, раздумывал над выбором. Затем выдернул из-за пояса второй пистолет и хладнокровно пустил пулю матросу в живот.

— Прыгайте! — крикнул он Оливеру и поднял весло, готовясь оттолкнуть ялик от борта.

Оливер оглянулся. Извиваясь и скуля, Крючок отползал к кормовой надстройке. Несколько крыс уже повисли у него на плечах, вцепились в затылок, одна, самая крупная, рванула за горло. Дюжина животных вдруг замерла, будто услышав немой приказ, одновременно развернулась и бросилась к Оливеру, щеря острые желтые зубы. Изнутри корабля, со средней палубы, раздавался вой, кто-то выстрелил, кто-то зарыдал молитву. Стонали умирающие, страшно, ритмично хрипели крысы. Оливер прыгнул.

Элизабет

Вода была горько-соленой, как слезы всех смертельно уставших, брошенных на погибель. Раньше считалось, что матросу негоже уметь плавать — если окажешься за бортом, то не утонешь быстро и по-христиански, а будешь длить агонию, отравляя душу надеждой. Я хорошо плавала, но понимала, что надежды нет. Когда силы кончились, легла на спину и стала смотреть на звезды — они были яркими, живыми, я будто бы не лежала на воде, а падала в небо им навстречу. Душа моя исполнилась смирения и благодарности Господу. После труб Второго Пришествия, когда океанское дно станет сушей, мы выйдем в сияние Иисуса — моя девочка-мать с черными от яда губами, отец с дырой во лбу и я — распухшая утопленница с выеденными рыбами глазами… Моей ноги коснулось что-то огромное, холодное, и смиренную готовность к смерти как ветром сдуло. Я завизжала, ушла под воду, забилась от ужаса быть растерзанной акулами. Плавник мелькнул над водой в лунном свете, потом еще один и еще — в спинах были круглые дыры. Из воды высунулись блестящие темные морды, защелкали, засвистели, я барахталась посреди дельфиньей стаи.

— Дживан бхавна… — прошептала я слова кормилицы, понимая, что происходит чудо. Дельфин подплыл ко мне совсем близко. Я робко протянула руку и коснулась его гладкой скользкой кожи. Он заклокотал, ткнулся в руку носом. Танушри говорила, что все животные чувствуют любовь к биению моей жизни. Я ухватилась за плавник — сначала неуверенно, потом крепко. Дельфин потянул меня сквозь воду — быстрее, чем шел «Неподкупный» на всех парусах.

Когда я соскальзывала, устав держаться, стая останавливалась, ходила кругами. Другой дельфин подплывал и ждал, когда я ухвачусь. Я слабела, все хуже замечала происходящее — луна сменилась жгучим солнцем, я глотала отравленную воду, мой мозг кипел, глаза ослепли. Я бредила, мне хотелось перестать двигаться, держаться, выживать. Я потеряла чувство времени — перед смертью оно течет иначе. Дельфины толкали меня носами, свистели, а я плакала и просила их оставить меня в покое.

— Лиззи, — сказал отец и поцеловал меня в лоб. — Прислушайся!

Сквозь агонию и бред я услышала шум прибоя и крики чаек. Я застонала и из последних сил ухватилась за плавник. Не помню, как я выбралась на берег, как долго лежала лицом в грязном песке, как ползла на четвереньках, пытаясь спрятаться от выжигающего света. Помню лишь, что заползла в грот размером с собачью конуру и забылась мертвым сном. Проснулась в темноте и прохладе, от мучительной, крутящей жажды, знакомой лишь тем безумцам, кто пил воду из моря. В свете луны побережье лежало передо мною — каменистый, безрадостный, пустынный берег. Вскоре я нашла ручеек, стекавший по скале в глинистую лужу глубиной меньше фута. Частицы глины скрипели на зубах, но вода была самым сладким и вкусным, что я пробовала в жизни. Я уснула там же, а пробудилась в утренних сумерках от запаха падали — через лужу на меня смотрели глаза шакалов.

— Мне все равно, — сказала я им. — Хотите — так жрите.

Шакалы подступили к воде, долго лакали, потом убежали, тявкая. Я снова напилась и ушла спать в темный грот. Я ела белый сухой лишайник со скал, жевала водоросли, воровала яйца у рассерженных чаек. Они били крыльями и кричали, но не бросались на меня. Я же всегда оставляла в гнезде два-три яйца.

Ночью был сильный шторм, я ушла с берега к своей Шакальей Луже — ее защищала от волн скалистая гряда. Вернувшись, я увидела, что на камни в полусотне ярдов от берега выбросило «Неподкупный». Я наблюдала за ним несколько часов — ничто не двигалось, только хлопали на ветру обрывки парусов. Корабль выглядел мертвым и смердел, как мертвец — приближаясь к нему по мелководью, я зажимала нос и боролась с тошнотой.

С верхней палубы трупы разбросало штормом, но внутри было настоящее царство смерти — изуродованные человеческие тела лежали повсюду. А ещё — сотни крыс, издохших, казалось, безо всяких на то причин. Я старалась не смотреть по сторонам, не думать, не запоминать. Из трюма я вытащила мешок риса и несла его к борту, когда сверху на меня что-то обрушилось, вцепилось, жутко вереща. Я закричала, нога поехала на чьих-то гнилых внутренностях, я чуть не упала, пытаясь отодрать от себя исчадие ада, но секунду спустя поняла, что это отощавший, обезумевший сэр Персиваль. Он, видимо, все это время прятался на мачте. Глаза у обезьянки были измученные, как у ребенка после страшной болезни.

— Ты мой хороший, — сказала я ему. — Всё, всё, плохое кончилось. Сейчас отнесу тебя на берег, напьешься. Теперь у нас будет огонь, много еды и одежды. А потом нас спасут, вот увидишь.

Сэр Персиваль доверчиво прижался к моему плечу и затих.

Среди трупов я все надеялась увидеть особенную крысу, большую, серо-рыжую, Крысиного Короля. Но его нигде не было.

Через неделю шторм разбил корабль в щепу, перемешал человеческие останки с крысиными, мокрый порох с дорогими пряностями, уволок в океан шелка и парусину, все праведное и неправедное, что когда-либо случалось на «Неподкупном». Я стояла на песке и смотрела на то место, где вчера был корабль. Сэр Персиваль поймал краба и тряс его в воздухе, а я почему-то думала об Оливере Валентайне — был ли он среди других мертвецов, или же море забрало его раньше?

А однажды вечером на горизонте появились паруса. Я перетащила на берег заготовленное дерево и бочонок смолы, костер горел ярко, столб дыма белел в свете луны. Я не знала дымовых сигналов, но пыталась их подавать, бегая вокруг костра и закрывая его большой корзиной. Она вскоре занялась и сгорела, я обожгла руку и не сомкнула глаз той ночью — молилась и надеялась. Утром я увидела, что корабль стоит на якоре в полумиле от берега, а ко мне направляется шлюпка с гребцами.

Молодой офицер на ломаном английском спрашивал меня, с какого я судна, что случилось, как я себя чувствую. Я лепетала благодарности, плакала и прижималась к нему грудью, чтобы пока не отвечать на его вопросы.

— Какая у вас прелестная… обезьянка, — краснея, говорил он. Сэр Персиваль корчил рожи и цеплялся за меня так, что было больно — он явно не хотел покидать надежную земную твердь и снова залезать в лодку.

— Вы — удивительная девушка, мисс Элизабет, — сказал капитан, высокий полноватый голландец с ярко-голубыми глазами. Он нежно поцеловал мою загорелую до черноты, исцарапанную руку. — Я уважаю ваше право хранить тайну. Вскоре мы будем в Кейптауне, вы можете сойти на берег и дождаться судна в Англию. Либо же… для меня будет честью показать вам Амстердам, мисс…

Отец говорил — мужчиной выжить легче. Впервые в жизни я усомнилась в его правоте.

— Я рад, что нам удалось оказать вам помощь в трудную минуту, — продолжил капитан. — Удивительно, но всего неделю назад мы подобрали в море еще одного человека — бедняга был едва жив. Ялик с «Неподкупного», мисс. Мы так и не смогли понять, что же случилось с кораблем. Кажется, был кровавый бунт… Спасённый ещё весьма слаб, он отдыхает, доктор уступил ему свою каюту…

Я сослалась на усталость и спустилась на среднюю палубу.

Оливер

С трудом удерживаясь на границе, отделяющей явь от морока, Оливер смотрел на девушку, не понимая, по какую стороны этой границы она находится.

— Вы живая? — выдавил он наконец. — Вы здесь? Как вам удалось спастись?

— А вам?

Оливер закрыл глаза, устало откинулся на подушку.

Поныне сердцу муторно в груди, хотя кипит, не иссякая, прана… Нас было только двое посреди огромного, как небо, океана. Был полный штиль. Темнела, как гранит, поверхность вод. Гребли мы и молчали. И злое солнце, восходя в зенит, стреляло в нас слепящими лучами. Мне снилась Смерть, туманное Ничто, зовущее в объятья запределья… У нас съестного не было. Зато была вода — примерно на неделю. И до поры спасала нас вода. И скорбная отодвигалась дата… И мы гребли повахтенно. Куда? — неважно. Важно было — хоть куда-то.

Но, от надежд нас трепетных храня, стуча в виски, как в наковальню молот, по истеченье первого же дня на ялик заявился братец Голод, и нас он жалил миллионом жал, глядел в глаза язвительно-сурово; он в первый день нас только искушал, но нестерпимым стал к концу второго. Вода важна, но не одна ж вода! — перед глазами хлеб, лепёшки с мясом… А мы гребли. Посменно. Как всегда. Слабея и слабея с каждым часом. Мне приговор свой голод огласил, уже меня в противниках не числя. Но вот что странно: он, лишая сил, при этом порождал и ясность мысли; как будто пелену снимал он с глаз, всю истину контрастно отражая… В наш третий день я, помню, в первый раз похолодел, заметив взгляд Виджая.

Этот взгляд преследовал Оливера и сейчас. Он грезился ему во сне и наяву, жёг, не позволяя отвести глаз.

Во взгляде голод — это полбеды, и полбеды — сухая краткость речи. В глазах у джемадара стыли льды. Холодные, совсем нечеловечьи. Виджай был как заточенный кинжал; и в час, когда надежда иссякала, я видел, как он зубы обнажал в прямом подобье волчьего оскала. И мысль одна стучала мне в виски, долбила в темя острыми краями… Мы с джемадаром не были близки. Мы с джемадаром не были друзьями, но взял он в лодку именно меня. На что надеясь? На какую плату в тот миг, когда тому назад три дня стрелял в живот другому кандидату? Теория была всего одна, стеною возвышаясь между нами. Она сметала разум, как волна внезапного свирепого цунами. Увы, но лучше не было идей средь океана, в адову жарищу:

Крючок был худ. Он был — набор костей.

А это значит — не годился в пищу.

С того момента я не спал совсем, лишь притворялся, горестно решая, как быть. И я был нем. И он был нем. И сумасшедший блеск в глазах Виджая плескался так, как плещется плотва, попавшая в тугой рыбачий невод… И оттого-то кончились слова, и налилось багровой злобой небо. Глаза смыкая, видел я врага на вёслах в предзакатных брызгах света… И грел за голенищем сапога свою надежду в виде пистолета.

Девушка смотрела на Оливера то ли с ужасом, то ли с сожалением.

— Это оправдание? — тихо, едва слышно спросила она. — Вы оправдываетесь?

Оливер покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я исповедуюсь.

Не прогоняйте опасений прочь, коль их источник свыше вам ниспослан… В четвертую скитальческую ночь черёд Виджая был сидеть на вёслах. Сквозь темноту — луны неброский блеск, равняющий былое с настоящим. Под вёсельный баюкающий плеск я притворился совершенно спящим. Измученно гудела голова. Я съёжился. Я ждал. Я затаился. И где-то через час, а может, два, плеск вёсел совершенно прекратился. Сквозь занавес полузакрытых век я видел (и сейчас как будто вижу!): мой злейший враг, уже не человек ночным кошмаром подступал всё ближе с бесшумностью крадущегося льва, столь нужной для последнего удара…

Я выстрелил в упор, узрев едва металла блеск в ладони джемадара.

Вдали от двух мятежных полюсов, там, где меня безумье посетило, очнулся я чрез несколько часов от жара восходящего светила. Что это было? Злое колдовство меня накрыло, жизни угрожая? Я был один. На яле — никого. Ни страха, ни безумных глаз Виджая. А выстрел — был ли? Знает только Бог, насколько склонен раб его к злонравью. А я никак, никак найти не мог границы меж реальностью и явью. По эту ли я сторону, по ту — не ведал я, какой удел суровей, пока на левом лодочном борту не отыскал густых потёков крови.

Меня, вконец лишившегося сил, как будто позвала к себе пучина… Так, значит, был Виджай, и выстрел — был, и смерть была, и я — ее причина. И я не мог припомнить, был ли нож в руке сипая, или мне приснилось?! А для меня, возможно, эта ложь — последняя спасительная милость. И я сидел, отчаянно дрожа. В моем мозгу бесчинствовали гунны… А может, вовсе не было ножа, и блеск, что я увидел — отсвет лунный?! И как теперь найти в душе причал? Как вдребезги сознанью не разбиться? Ведь если я себя не защиищл, тогда я — сумасшедший. И убийца. Границу меж сегодня и вчера не расчерчу рифмованной строкой я… Теперь навек, до смертного одра не отыскать мне правды. И покоя.

Он с трудом поднялся с койки и, не оглядываясь, вышел из каюты. День был яркий, свежий. Облокотившись о планшир, Оливер рассеянно смотрел, как матросы поднимают на талях подвалившую к левому борту шлюпку. Элизабет подошла, встала рядом.

— Главное в любой ситуации — выжить! — сказала она. — Любой ценой, таков Главный завет.

— Иногда цена невыносимо высока. Я заплатил все, что у меня было, мне больше не на что жить.

— Вы просто живите, — сказала Элизабет. — Появится.

Шлюпка скользнула по балке, упёрлась в стандерс.

— Правда? — Оливер обернулся к девушке. — Вы уверены?

Она не ответила. Она неотрывно смотрела вверх. Оливер тоже вскинул голову. Ему внезапно показалось, что вниз по стандерсу стремительно скользнуло что-то и скрылось в решётчатых рострах. Что-то серорыжее, крупное — размером с кошку.

10. Стрелец — Я ВИЖУ

Преодоление темноты, расширение горизонтов, аккумуляция знаний и обобщение опыта. Самопознание, интуиция._

♀ Полёт пеликана

Отец мой, Иван Федотович Сусанин, происходил из крепостных крестьян Малоархангельского уезда Орловской губернии. Учитель их сельской школы был любителем поэта Рылеева и заставлял мальчишек заучивать его поэмы. Отправляясь с артелью на пахоту, отцу доводилось выслушивать «куда ты завел нас, не видно ни зги» или «рыдая, на лошадь Сусанин младой вскочил и помчался свистящей стрелой».

Отец был смешлив и незлобив, и хотя предпочитал поэта Пушкина, на Рылеева не обижался, а иногда в подпитии, и сам читал нам с Ариной про доблестного старца — размахивал саблей злого ляха, падал на пол, весь израненный, протяжно стонал и умирал за правое дело. Мы, маленькие, жались поближе к печке и друг к другу, волновались и слушали двойной стук наших одинаковых сердец, а когда отец поднимался, воскресая из мертвых, одновременно и облегченно смеялись.

Нет. Не так. Не с того, пожалуй, начала…

Когда нам с Ариной было по восемь лет, отец Николай проповедовал на сретенской службе об удивительной птице пеликане, в старых книгах называемой несытью.

«Когда вокруг лишь голод и смерть, — говорил священник, — эта прекрасная белоснежная птица совершает подвиг и чудо самоотверженной родительской любви. Клювом разрывает пеликан собственную грудь, превозмогая чудовищную боль, и питает своей плотью и кровью голодных птенцов, чтобы не прерывался род и любовь не кончалась. Так и Господь…»

Закончить проповедь отец Николай не смог — он резко замолчал, будто забыл слова, лицо его стало белее ризы, он страшно, глухо закричал и повалился вперед.

— За доктором бегите! — крикнул Клеопин, наш помещик, они с семьей тоже праздничную службу стояли. — Быстрее! Кончается!

Мы с Ариной завороженно глазели на таинство внезапной смерти, а отец Николай хрипел и выгибался у самых наших ног, пока нас не оттеснили, отодвинув к стене, с которой строго наблюдал за мучениями тезки святой угодник. Там же стоял нарядно одетый сероглазый мальчик немногим нас старше и тянул шею, чтобы получше разглядеть умирающего.

— Апоплексический удар, — сказал он нам важно. — У меня книжка есть, «Лечебник», там про все болезни написано.

— Чего это? — спросила Арина настороженно.

— Это когда в голове сосуд лопается, — охотно объяснил мальчик. — Ну, трубка с кровью. И все мозги заливает.

В воздухе резко запахло нечистотами, попадья запричитала.

— Пойдемте на улицу, — позвал мальчик.

Мы огляделись — мамы не было, наверное, за доктором побежала.

— Ему надо лед приложить побыстрее, — крикнул мальчик попадье. — Обложить всю голову.

— Михаил, жди во дворе, оттуда — ни ногой! — Клеопин обернулся к мальчишке, в глазах у него стояли слезы.

— Я тут теперь жить буду, в поместьи, — объяснил нам мальчик, когда мы ушли за церковь и уселись на бревно, на котором еще стояла жестяная кружка, из которой отец Николай пил свой последний утренний чай. — Мамай за границу уезжает, я ей там обузой буду. А отец мне сюда гувернера выписал. Ну и свежий воздух, польза всякая…

Он внимательно посмотрел на нас, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Ух ты, — сказал он. — Ну совсем одинаковые. Как вас различают-то?

Арина отвела глаза, а я ответила.

— Никак не различают, если мы того сами не хотим. А так — мама ленты нам разные завязывает, но мы меняемся, если надо.

Через двор бежала мама, поскальзываясь на подтаявшем снегу, а за нею — доктор с черным саквояжем в руке. Далеко за рекой, в Сосновке, зазвонили праздничные колокола. Небо было очень высоким и синим, казалось нехолодно, но от дыхания поднимался пар. Пахло тающим льдом, дымом, ладаном, свежим деревом от поленницы и навозом от конюшни. Мы сидели молча, задрав головы, следили, как две вороны гоняют сокола по привычке вражды между этими птицами, и слушали, как в церкви переговаривается народ и пронзительно плачет попадья.

Вот такой был день, когда я встретила Мишу и услышала легенду о пеликане.

Хотя нет. Пожалуй, не так я опять начала. Не с того.

Почти ничего я не помню о той страшной ночи, потому что было произошедшее поперек моего предыдущего опыта, поперек всего, что я знала о жизни и чуде. А раз так, то и в голове не удержалось, осталось обрывками нечесаной пряжи, никак не желавшими сплетаться в единую нить, сколько бы я ни крутила колесо.

Многие сотни ночей я лежала без сна, и думала — правда ли были надо мною огни в небе, и свет, выжегший меня всю, как солнышко выжигает росу, будто каждая часть тела моего стала невесомым паром, потянулась вверх? Летела ли я над травой, поднимаясь выше деревьев? Слышала ли голоса, похожие на лязг металла в кузне и на горячее шипение банной воды на раскаленных камнях?

Не помню, не знаю, не могу сказать.

— Не уехал бы, не попрощавшись, — сказал Миша. — Сердце рвется тебя оставлять…

Руки у меня в то лето были жесткие, измученные — хлеб взошел поздно, жали его бабы с девками, а мужики распахивали поля под озимые, пока дожди не зарядили. Мы с Ариной очень уставали, руки сделались грубыми, как пятки, все покрылись шрамами от порезов и грязь въелась — не отмыть. А Миша плакал, и снова и снова целовал эти мои ужасные руки. Его тонкие мальчишеские усики щекотали загрубевшие ладони, а слезы будто впитывались мне под кожу и огнем разливались, в груди горело, перед глазами казалось темно, хоть и белый день вокруг.

— Ну что ты, Михаил, — говорила я, и голос дрожал. — Езжай, учись, ты же мечтал об академии медицинской. Говорил — не возьмут тебя без полного гимназического курса, а видишь, какой ты даровитый. Не зря столько лет лягушек резал. А у нас с тобой никогда бы не сложилось ничего путного, ты ж понимаешь.

Он понимал и кивал, но все равно страдал, а уж мне будто сердце наживую рассекали.

— Я вернусь, — сказал он и крепко сжал мои пальцы. — Буду каждое лето приезжать…

— Мне семнадцать лет, Миша, — сказала я. — Меня сосватают вот-вот.

— Кто? — он вскинулся, отстранился, будто я его ударила.

Я пожала плечами.

— Петр Прокопьев, вдовец.

— А ты что? — Миша глядел на меня, как на змею в траве.

Я сжала губы, чтобы не разреветься самой, разозлилась на него за все — и за слезы его, и за любовь свою обреченную, которая мне все нутро выжгла.

— А я и рада. Пусти руку, пойду я.

Повернулась и пошла с поляны заветной, недалеко от дома нашего, через овраг да перелесок узкий, ручей по трем камням перепрыгнуть — натоптала я тропку себе на беду.

Миша позвал меня по имени, когда я уже среди деревьев бежала, и такая тоска была в его голосе, что я остановилась, как вкопанная.

— В субботу поутру уезжаю, — сказал он. — Приди попрощаться накануне как стемнеет. Я тут буду ждать.

Я оглянулась из тени перелеска на него, стоявшего на свету. Высокий он был, тоненький, красивый очень. Руку к груди приложил, рубаха на нем белая, волосы темные топорщатся — постригли коротко в Петербурге перед экзаменами. Таким я его и запомнила.

Арина сердилась сильно, когда я собралась ночью идти с Мишей прощаться, шипела, как кошка. А я на нее смотрела и думала — обычно люди в зеркало смотрятся, если есть в дому, чтобы постараться угадать, как их другие видят. А нам не надо было — голову повернул, и вот твое лицо, вот так ты хмуришься, улыбаешься, злишься. Совсем мы были одинаковые, никто не различал, Миша только не ошибался, сердцем чувствовал. Потому что я его любила всегда, с самого детства, а Арина — нет, хотя и с интересом слушала истории из его книжек. Про разбойников, про рыцарей, про дальние страны, невиданных зверей, чужие жаркие ветра, перебирающие листву громадных незнакомых деревьев. Сердце наливалось восторгом от того, какой мир огромный и сколько в нем чудес, но тут же радость эта начинала горчить от сознания, что чудеса все не про нас, и даже прочитать о них мы не сможем, потому что не учены и книг нет.

Батя нас хотел грамоте научить, но мама все отмахивалась, говорила — глупости, нечего, куда им, в жизни не до того совсем. Миша нам буквы показывал, говорил, как их писать. Все-то мы не запомнили, только некоторые, я вот хорошо знала «А» — Арину, «Д» — себя, и «М» — его. На поляне нашей была береза, где он ножичком наши буквы вырезал.

Арина говорила, что «Д» — значит «дура», а «М» — и вовсе слово бранное, злилась на Мишу, что мне голову задурил. Хотя его-то в чем вина, если сама я себя мучила?

— Не ходи, — горячо шептала Арина. Все в доме уже улеглись, уставшие после дня в поле, в тот день гречиху косили, да нас мать еще попросила после пробежаться по опушке, грибов набрать на жареху. — Дурой будешь, если пойдешь.

— А не пойду? — спросила я.

Сестра повернулась, уставилась в потолок, вздохнула так глубоко, что пламя свечки затрепетало и тень ее лица дрогнула на стене.

— А не пойдешь — плакать будешь, — прошептала она.

Я обняла ее, быстро оделась и выскользнула в окошко. У ночного воздуха уже появился привкус пронзительной горечи, пропитывал в темноте дозревающие на грядках огурцы и не вполне счастливых людей. Ноги сами несли меня по знакомой тропинке, сердце билось так, что заглушало все ночные звуки.

Успела я добежать до ручья только, вдруг с неба свет ударил ярче солнечного, ослепил меня, я встала соляным столпом, в него уставившись. И все остальное, что потом не связывалось, со мной то ли случилось, то ли примерещилось. Голоса, полет, холодная гладкость поверхностей, нечеловеческие прикосновения. И боль — будто огонь вместо крови бежит по жилам, кожа замерзла льдом, а в глаза, в рот и в места тайные щелока налили.

И надо мною взгляд чей-то тяжелый следит, как я извиваюсь, будто одна из тех лягушек, которых Миша для науки своей распинал на доске и шинковал живьем на жилы и тоненькие косточки.

И все это длилось и никак, никак не кончалось, пока я не поняла, что попала в ад, и такой он — страшный котел, где варят грешников, и вот что значит — вечная мука. Это когда мучение есть, а времени нет, и ничего больше нет, только ты сам и боль. И надежды тоже нет, потому что боли столько, что больше ни на что места не осталось. И можешь только кричать и кричать и…

Нашли меня через пять дней, наутро, за огородом.

Я была холодная, мать сразу причитать начала, всех соседей перебудила. Арина мне на грудь бросилась, затрясла, послушала, потом мать за подол дернула.

— Живая она, — простонала и зарыдала, будто душу свою потерянную нашла в лопухах, когда уже и не чаяла.

Батя за доктором ездил, тот сказал — такого не видел никогда. Была я холодная вся, как мертвая, но дышала и сердце билось ровно. Вдоль рук, изнутри ног, на шее и животе — полоски ровные темно-красные, будто кожу с плотью кто открывал острым ножом по линейке. А больше никакого насилия надо мной не было, да и полоски эти на третий день исчезли без следа.

— Ну положите ее на солнышко во дворе, что ли, — сказал доктор растерянно. — Пока тепло-то. Солнечный свет и свежий воздух чудеса творят.

Хлеб на дальних полях еще не сжали, работы было много, меня в телегу уложили и с собой повезли. День был теплый на исходе лета, солнышко так палило, что согрело меня в моем ледяном аду. Я в детстве нырять любила за раками, вот когда ухватишь клешнястого, а потом вверх толкаешься сквозь холод и тугие струи течения — так и сейчас было. Долго выныривала, стало казаться, что не смогу вовсе, но тут будто паутина надо мною порвалась, и я села на телеге, моргая и мыча, как телушка новорожденная.

Увидела — тепло в мире божьем, мухи гудят вокруг, свет тяжелый предвечерний золотит сжатое поле, бабы носят хлеб охапками, а мужики снопы вяжут да ставят стоянками, гузовьями книзу. Я вздохнула, слезла с телеги — в теле было легко и звонко — и пошла помогать тем, что с краю. Люди мне кивали, думали, что Арина. Закончили, к возам пошли, тут-то и понятно стало, что обе девки Сусанины работали, зашептались все, заговорили. Батя меня обнял крепко, мама расцеловала, плача, а Арина в руку мою вцепилась, да так и не отпускала, даже во сне ночью за меня держалась.

А ответить мне было им нечего, хоть и расспрашивали, конечно, и из Малоархангельска урядник приезжал на дознание. Что они спрашивали — я не помнила, а что помнила — объяснить не смогла бы. Боль осталась в памяти, белая-белая, ослепительно холодная, как полуденное зимнее солнце.

А Миша ведь тогда так и уехал, как собирался, поутру. Не дождался меня на поляне, не узнал, что случилось со мной несчастье. Подумал просто — не пришла.

Петра Прокопьева отец мой давно знал и мнения о нем был хорошего. Вдовел Прокопьев третий год, хозяйство имел справное, избу кирченую, гладко вытесанную. И сам был гладкий — черноглазый, борода кудрявая. На весенних гуляниях подходил к нам с Ариной, разговаривал, тогда и шепнул мне, чтобы сватов ждала. А я плакала — в голове-то один Миша, руки его смуглые да глаза серые. Лет Прокопьеву было за тридцать, хозяйничал сам, батраков нанимал. Подруги мне завидовали, хоть и поговаривали нехорошее — что жена его первая, от простуды помершая, вроде как и не простужалась совсем…

Я жила, будто и не было со мною ничего. Есть только совсем не хотелось. Мама тревожилась, старалась мое любимое стряпать — сочни, пирожки с груздями. Я раз откушу — и сыта на весь день, и работа в радость и без устали, лишь бы на солнышке. Грибная стояла осень, ягодная очень. Батя с мамой картошку и свеклу выкапывать работников нанимали, а мы с девками в лес бегали да лукошки груженые таскали — с грибами, с черникой, потом морошка пошла. А перед Покровом пошли и сваты — лето прожито, урожай собран, свезен в амбары да сараи, можно праздновать да радоваться.

Батя сел к столу раскрасневшийся — настойку пили со сватами. Вздохнул тяжело.

— Прокопьев сватался, — объявил он, будто мы не знали. — Семнадцать вам… Рановато бы… Но ему жену в этом году вынь да положь…

Батя посмотрел мне прямо в глаза.

— Знаю, с тобой у него было вначале сговорено. Но теперь Арину сватает. После того, как пропадала ты незнамо куда, народ говорит дурное — что бесы тебя, дочка, попортили. Я тебе говорю, чтобы пересудам не удивлялась.

Лицо у меня вытянулось, руки повисли, Арина куском хлеба подавилась, долго кашляла. Мама быстро на нас глянула, головой покачала и есть начала, батя тоже за ложку взялся.

Свадьбу гуляли большую, по жениховому богатству. Фотограф из города приезжал, поставил нас во дворе и велел неподвижно стоять, пока магний горит.

Я все на Арину взглядывала, как она стоит в подвенечном платье, которое прабабушка бисером расшивала в незапамятном году, когда прадеда забрили в солдаты и отправили показывать Наполеону, «что значит русский бой удалый». У Арины в глазах тоска плещется, на губах улыбка, и на фотографии вышла она будто веселая. А я из-за того, что головой вертела, стою в нарядном сарафане рядом с мамой, а лица нет, только смазанное светлое пятно.

Прокопьев строгий был, с Ариной себя сразу поставил сурово — за водой ходить быстро, не задерживаться за бабьими сплетнями, со мной не встречаться и не разговаривать. Иногда я видела ее у проруби — нарядную в дорогой шубейке, с бледными губами, с прямой спиной под коромыслом.

— Бьет ее Прокопьев, — спокойно сказала как-то Марья Васильева, старая солдатская вдова, доживавшая на крохотную пенсию и подачки за помощь при родах. — По глазам вижу. Да и слышно мне — огородами соседствуем. Ну чего ты вскинулась, девонька? У всех так. Но рановато Петька начал, после свадьбы-то первый год, да молоденькую такую… Сызмальства он жесток был, кошку раз топором зарубил, мяв стоял битый час. Щенята у них во дворе все время дохли… Ну чего ты побледнела так? Не слушай меня, дуру старую. Вот родит сына Ариночка, уважение будет, совет да любовь, главное что достаток имеется, за бедняком-то ох как несладко…

Первое лето без Арины было мне плохо. Она была уже в тягости, мать ходила проведывать, говорила — Прокопьев ее не перетруждает, в поля работниц наняли, Арина только по дому работает да огород со скотиной.

— Смирись, — говорила мама, — Знаю, каково вам разлучаться, я всегда молилась, чтобы добрые вам мужья достались, да по соседству, чтобы как две яблоньки вы друг на друга клонились. Но видишь как господь рассудил. Ничего, вот сосватают и тебя, умчат со двора, некогда скучать станет, будешь взрослая совсем…

Никто не спешил меня мчать со двора, да и сама я батю просила не отдавать. Работала за троих и ничуть не уставала, особенно если весь день на солнышке. Пила много, а голода не чувствовала, пристанет мама «поешь», так проглочу несколько кусочков. А не напомнит, так и день могла не есть, и два — уходили с бабами и девками на дальние покосы, работали да смеялись. Арина в сентябре разрешилась девочкой, а на следующее лето двумя сразу. Танечкой старшую назвали, а с близняшками мудрить не стали — Надежда да Любовь.

Крестьянские годы быстры — на Благовещенье солнышко улыбнется, на Пасху разговеешься, на Федора Стратилата гром грянет поутру — не к добру, а росы большие — к хорошим льнам и богатой конопле. А там уж и Ефимий осенний в глаза смотрит — велит лён трепать да пчел убирать. За честной работой, усталым сном, долгими трапезами утекает время, уносит вниз по реке веселые проказы детства, страстные надежды юности, молодую крепость, да и последние сладко-горькие старческие дни. Все уносит река, перемалывает в песок, тянет в великое море, глубока его вода, темна, а дна не видать никому из живых.

Помещик Клеопин то ли разорился, то ли проигрался, продал поместье богачам петербургским, они управляющего поставили, а сами не наезжали. Уже Мишины я и лицо и голос позабыла, тянула только за сердце иногда старая тоска, как заноза глубокая, кожей затянувшаяся — а наступишь ею на камешек, так подскочишь.

Шел мне двадцать второй год, здоровье было крепкое, хворь не липла никакая, только стыдная мелочь случалась изредка — вставала ночью во сне, из дому выскальзывала и брела куда-то, один раз даже в пургу ушла, хорошо мать поднялась и увидела, что дверь в сени открыта и наметает. Догнала меня, укутала, уложила и до утра сидела стерегла. Мама говорила — огни белые мелькали в небе, вроде молний грозовых, вот какая страшная ночь была.

Осенью мы с батей на губернскую ярмарку ездили в Орел. А перед тем довелось нам с Ариной увидеться на поляне тайной — у колодца она меня одну подловила да прошептала по-быстрому, чтобы приходила и ждала ее. В первую ночь не пришла Арина, я долго сидела на звезды смотрела, в августе они крупные, выпуклые, мерцают будто дышат. На вторую ночь пришла сестра моя, сердце мое вынутое — на грудь мне бросилась, обнялись мы будто снова нам по пять лет, жмемся друг к другу, как существо надвое разделенное, а все ему хочется обратно в одно собраться. Только недолго я радовалась ей, сотню раз сердце стукнуло и детство кончилось снова, о взрослом говорить пришлось.

— Говорит если опять девка, то совсем терпение потеряет, — сказала Арина и живот свой огромный обняла. — Жестокий он человек, страшный. Пока трезвый — еще держит себя, а как выпьет… радуется, когда меня мучает.

— Уходи от него, — взмолилась я. — Позора не бойся, и батя с мамой не побоятся, заживем как раньше.

Арина грустно улыбнулась, в лунном свете я увидела, что верхнего зуба у нее недостает и вся кровь мне в лицо бросилась от ненависти.

— Детей не отдаст, — сказала она. — Тем меня и держит. Мировой судья в его пользу рассудит. Он девочек моих замучает, они и так в страхе живут, по одной половице ходят. А я люблю их пуще жизни, больше господа самого, сильнее чем даже тебя, сестра. Поэтому вот что попрошу от тебя — выслушай и не перебивай…

Она ушла, я долго сидела, как к месту примороженная, а потом вскочила и побежала напролом через лес, потому что гнев и тоска во мне помещаться перестали, распирали так, будто грудь вот-вот лопнет. Конечно, упала вскоре, лоб расшибла да ладонь сучком пропорола насквозь. Больно было, кровь хлестала, заливала мою ярость. Помню, как сучок с криком из ладони выдернула, как рану зажала и домой шла, как тряпкой старой заматывала, металась по лежанке, вроде и не спала, а уж мама завтракать зовет. Я тряпку смотала, а там никакой раны, только кровь засохшая да коры чешуйки. Долго мне не пришлось размышлять, гречиху косить утром собирались, мама торопила, батя серпы точил, мерин наш Руслан распрягся и в капусте промышлял, так и день прошел, и неделя, а там и поездке нашей пришла пора. Про все мы с батей говорили пока ехали, только про Арину молчали. На ярмарке купили новый плуг немецкой стали, соху, семян на следующий год, лопат хороших и поросят племенных — кабанчика и двух хрюшек.

— На свадьбу тебе подарю порося, выбирай, — сказал батя весело. — Осенью сосватают, хватит у мамкиной юбки сидеть. Годы были хорошие, батраков наймем, а тебе уж свою жизнь начинать пора, бабье счастье пробовать.

— Как Арине счастье? — спросила я резко, и тут же пожалела, потому что батя дернулся и долго молчал. Я хрюшку-то выбрала — самую хорошенькую да любопытную, назвала Чуней. У поросей женская доля получше мужской, рожай да живи, под нож не пойдешь. У людей иначе.

Мама нас на дороге встретила — брела как неживая, лицо опухшее, плат с головы сбился.

— Знала, что сегодня вы вернетесь, — сказала. — Я в дому уж не могла одна сидеть, пойду, думаю, навстречу. Вчера Ариночку схоронили, у них отпевали, и поминки на кладбище — только прокопьевская родня и была. Меня не подпустили толком, ни омыть ни проститься не дали… Младенчик родился слабенький, до срока, дня не прожил. Ариша вроде оправилась, да тут же и заболела — доктор сказал горячкой, сгорела за ночь девочка моя, я утром пришла к ногам холодным…

Она уткнулась отцу в плечо и завыла, он по голове ее гладил, а смотрел прямо на меня.

— Сотника позвать, или за урядником в город, — сказала я тихо. Батя мотнул головой — бестолку, раз доктор слово свое сказал да похоронили уже. Лицо у него было как из камня.

Я неделю плакала и с мертвой Ариной спорила, а как на девятый день панихиду отстояли, подошла к Прокопьеву после службы, за рукав дернула.

— Меня возьми замуж, — сказала ненавистному. — Вместо Арины тебе буду. Девочкам мать нужна.

Он осклабился, будто я насмешила его, развлекла.

— А возьму, — сказал. — Ты, говорят, ешь мало, а работаешь как лошадь…

Я не опустила глаз, в рожу ему гладкую смотрела, всеми силами сдерживаясь, чтоб не плюнуть. Он первый глаза отвел, улыбнулся с дурным обещанием, будто я и вправду кобыла упрямая, которой вот-вот упрямство боком выйдет.

Обвенчали нас по-тихому через три дня. Мама плакала, батя стоял в церкви с лицом темнее икон старинных. Народ шептался, старая Марья Васильева головой качала и все мне будто что сказать собиралась, но так и смолчала.

— Ну чего стоишь, на стол подавай, — сказал Прокопьев, когда в избу меня завел и я посмотрела, где моя сестра жила и умирала. Стол ярко выскобленный, веночки цветов сухих на стенах, красиво лентами перевитые. Ни пылинки нигде, ни развода грязного. Я к печи шагнула, ухват подняла, достала чего там невестки прокопьевы натомили, родни у него много было, во всех селах окрестных.

— А дети? — спросила, когда он есть начал, а я, помявшись, рядом села.

— У кумы, — сказал он коротко. — Завтра приведет. Ну, жена, рассказывай. Про ярмарку губернскую, про мотор паровой, которым поля пахать можно — видела его что ли?

Мы сидели и разговаривали, будто нормальные.

Ночью он, как слез с меня, свечкой посветил.

— Ишь, — сказал, — и правда непорченая. Надо было тебя тогда брать, как собирался, не Аринку.

Храпел Прокопьев громко, а я не спала, по избе ходила, стараясь не скрипеть половицами. Больно было — внизу по-женски, а в груди стократ больнее. Все казалось — сестра моя тут со мною, в темноте, стоит в углу тихой тенью, касается занавесок лунными пальцами, от легкого дыхания ее чуть дрожит пламя лампадки.

Девочки наутро сразу ко мне кинулись, думали что мама вернулась, обниматься-прижиматься, лопотать горячее. Я Таню на коленку посадила, Любу с Надей, двухлеточек смешных, в охапку сгребла, запах их вдохнула — и сразу во мне Аринина любовь проросла, затеплилась, потянула душу на распорки в новую форму. Прокопьев на нас смотрел странно, будто зуб у него нарывал. Вечером Танечка расплакалась, спросила меня, настоящая ли я мама, или подменная, злая, как в сказке. Я сказала, что не злая, что любить их буду сильно и никогда постараюсь не оставить, даже если отец будет гневаться-кричать, и за ухват возьмется, а они за печку спрячутся. Нет-нет, никогда.

Прокопьев меня не бил поначалу, хотя я все сжималась и ждала. Каждую ночь залезал на меня, елозил, стонал, потом откидывался и засыпал, а я от стыда сгорала — дети-то тут же в избе, слышат или спят уж? Но держал меня не так строго, как Арину — в дом отчий ходить не запрещал, на кладбище к сестре, и гуляли мы с девочками, и в лес ходили.

— Надо было тебя брать, как собирался, — снова и снова говорил Прокопьев, а мне грудь теснило от слов этих, словно Арина моя ничего не значила, ошибкой была досадной, будто поднял палку с земли, поглядел — не та, сломал о колено и бросил. Но худой мир, говорят, лучше доброй ссоры, два года так и прожили — в нелюбви, но в согласии, работа спорилась, земля родила, девочки росли, Чуня моя три раза поросилась.

А потом одно за одним — град пшеницу побил, заливной луг заболотился, быки тягловые пали от мора за неделю, да четырех коров с собой прихватили. Совсем сник Прокопьев, пить опять начал, вначале помаленьку, а потом, когда брат его любимый, что в Сосновке жил, утоп, так и по-настоящему, по-страшному.

— Пустоцветная сука, — кричал он мне, толкал через всю избу, шел за мною с плеткой. — Чего не рожаешь мне? Блядскими хитростями сыновей моих вытравливаешь? А?

Бил наотмашь, да с болью у меня после полета в свет особый завет был — я ее отодвигала от себя, она и съеживалась, а синяки да ссадины за ночь всегда сходили. Наутро когда винился Прокопьев, а когда смотрел с ненавистью, велел бутыль самогона из погреба тащить да по новой начинал. Девочки мои сидели тихо-тихо, как мышки, только сердечки тук-тук-тук, я их потом обниму и всей кожей их горе и страх слышу.

— Ну что ты, милая, у всех так, — вздыхала бабка Васильева, когда я в конец огорода уходила да плакала там в лопухах. — Говорят же, девонька, «бабья доля — что рабья воля», вот и тебе хлебнуть довелось. Бьет — значит лю…

И осекалась от гнева на моем лице. Часто она ко мне похаживать стала, пока Прокопьев в полях был, то белье золить поможет, то на огороде, то с девочками поиграет. Я ей стопочку налью, пирожков отсыплю, она и рада.

Снег выпал рано, на Покрова, Прокопьев после службы церковной в кабак пошел, на нас и не глянул, а как темнеть начало, старая повитуха ко мне опять заглянула. Я браги ей выставила, а пока девочек укладывала, смеялась с ними да колыбельную пела, бабка уже и захмелела.

— Расскажи мне, что за колдовство у тебя? На вид тебе будто шестнадцати нет. В тягость не завязываешься… Петька тебя вон как охаживает, а ни синяка ни царапины не видать? Ну не говори, храни тайну. Вот Ариночке-бедняжке не так повезло… Как вспомню ее, красавицу, в крови на полу с головой проломленной…

Я взвилась, как ужаленная. Бабку не отпускала, пока она мне все не рассказала, потом бутыль ей отдала и взашей вытолкала. Девочек подняла, укутала да бегом к бате с мамой — бежала, дышала взахлеб, несла по очереди детей хнычущих, а внутри у меня гроза собиралась с молниями белыми. Мама ахнула, когда я в сени вломилась. Я им ничего не сказала, девочек уложить велела и обратно понеслась. С Прокопьевым у ворот столкнулись, он пьян был сильно, я по голосу поняла.

— К кому ночами бегаешь, жена моя верная??

Я смолчать хотела, да не сдержалась — в лицо ему вцепилась и зашипела, что все знаю про Арину, что недолго ему, подлецу, осталось воздухом со мной одним дышать. Он враз протрезвел, за запястья меня ухватил — железные у него руки были, силища страшная — и молчал-думал. Потом перегаром дохнул и через колено на землю меня кинул, прямо в снег свежий. Рукавицу мне в рот забил, косу на руку намотал, да и потащил в огород меня, от поленницы топор прихватив.

— Не сыщут тебя, — сказал, наклонившись. — Все знают, как во сне бродишь… Эх, опять мне вдоветь…

Он поднял топор. Я замычала, руки вскинула закрыться от удара, пальцы захолодило, тут же легко стало и странно. А Прокопьев уж снова топор поднял.

— Я ж тебя, суку, любил, — сказал. А потом топор опустил и раз и другой, а третьего я уж и не увидела — глаза ослепли — только грудью приняла да дернулась, когда лезвие ребра рассекло да внутрь погрузилось. Потом куда-то тащил меня Прокопьев, с откоса сталкивал да снегом засыпал, я тяжесть на коже чувствовала, но уже мне всё равно стало. Полетела я опять куда-то в свет, и трогали меня холодные нечеловеческие пальцы, потом согрелись и я поняла — Миша это, любимый мой, страстью распаляется, сжимает меня в объятиях, что вдохнуть никак.

— Не смей, — сказала Арина. — Ты дочкам нашим что обещала? За меня-то…

Миша меня так погладил ласково, что я согрелась в смертном своем холоде, потом Арина пнула по ребрам и воздух вошел в грудь застывшую. Свет дневной я увидела, белый-белый из-под снега, в нем лежала, им насыщалась. Потом откопалась и к бате с мамой побрела через овраг, вверх по склону лезла, через улицу, упасть, подняться, упасть, поползти.

Мама криком кричала, тянула меня с полу, мне смешно почти было. Помыли меня, раны прикрыли. Чугунок борща поставили — а за ложку не взяться, так я его наклонила и давай жрать, как Чуня, аж хрипела и вокруг все брызгало. Отлежалась, еще чугунок съела, девочек расцеловала — Прокопьев поутру приходил, плакал им, что я пропала — и бате велела меня в Малоархангельск везти. Не было у меня веры десятникам да сотским местным, мало ли кто с Прокопьевым в бане парился да на охоту ходил.

— Да знаешь ли, дочка, сколько у меня просьб таких случается? — урядник Василь Потапыч чай с баранками прихлебывал и отмахивался от меня, как от мухи назойливой. — В хороший год по две сотни. В плохой — под тыщу. И все об одном — пьет да бьет. Тебя-то видать не сильно, вон красавица кааааа…

И чаем захлебнулся, когда я рубаху распахнула на разваленной топором груди, да пальцы свои отрубленные, что в снегу собрала, на стол перед ним шмякнула… Все подписал урядник, что я сказала, возок заложил и в село к нам поехал. Арину раскопали, «эксгумация» называлось, я у могилы на коленях стояла, когда первая лопата в дерево ударила, когда подняли да открыли, когда в протокол писали о проломленном в двух местах черепе, о ранах смертоубийственных.

Прокопьев как меня увидел, так позеленел совсем, на колени упал перед народом и во всем признался — как Арину с гневу кочергой отходил, когда младенец, мальчик долгожданный, не выжил. Как меня прошлой ночью зарубил топором, в овраге снегом закидал, а зарыть собирался по весне что останется.

Урядник аж крякнул.

— Попытался зарубить, то есть, — сказал он. — Вот же она стоит.

Прокопьев на меня смотрел, как на чудо страшное, даже моргал через раз.

— Убил, — сказал. — Что я, живую бабу от мертвой не отличу?

Василь Потапыч головой покачал, что-то написал в блокноте своем. В острог Прокопьева забрали.

Меня же батя на плечо взвалил и домой потащил, я обмякла, как снеговик в теплый денек апрельский. На маме лица не было, все она плакала, все у ней из рук валилось, а за нею и девочки мои белугами ревели. Я в доме ложиться отказалась — что-то внутри просило солнышка, шептало голосом нечеловеческим, что на свету мне надо. Батя головой потряс, потом шуб да тулупов, какие в доме были, накидал на снег под окнами, где ветра не было, мягко вышло, как в гнездышке. Накрыть ватником хотел, но я не далась, так лежала на морозе, в одной сорочке белой, Ариною много лет назад васильками расшитой.

— Батя, — попросила, когда он уходить собрался, Арину заново хоронить. — На вот… на гроб кинь…

И сунула ему мешочек с пальцами моими отрубленными — два с правой руки, два с левой.

Потом вроде бы наладилась жизнь, уж какая получилась. Мы в дом прокопьевский возвращаться не захотели, хоть сельское общество и порешило, что хозяйство теперь наше, да немного осталось после оплаты судебных расходов. Доли в подворных наделах ушли, луг заболоченный тоже община забрала. Дом да огород, телушек пара да Чуня моя, хрюша разлюбезная. В отчем доме зимовать остались, девочки мои задышали свободнее, смеяться стали, песни петь. Куколок им бабушка нашила, по всей избе игра шла — тут вечорки, тут хороводы, а в красном углу и свадьбу гуляют. Батя в Орел ездил на заседание суда, говорил, что раскаялся Прокопьев, да и умом вроде двинулся, то молитвы шептал, то плакал. Грудь и шея мои заживали быстро, к Рождеству уже и дышать могла без боли, и пальцами оставшимися управляться ловко научилась, только смотреть на руки не могла, бинтовала.

Урядник Василь Потапыч приезжал, чай пил да головой качал, глядя, как я культяпками своими на стол ставлю и ухватом орудую. Документы мне привез, что муж мой по этапу на каторгу пошел. А в сенях потом по щеке меня погладил и сказал, чтобы если надумаю, приезжала к нему в город жить, хоть он и знает, что в деды мне годится, а запала я ему в душу его прожженую, ни мне ни девочкам ни в чем отказа не будет.

Уехал, а я долго еще у окна сидела на свету — солнышко зимнее неяркое, но я его и ела и пила, только им и дышала.

Снег не сошел, а новая беда пришла — мама слегла, кашляла все надсаднее, видно уже было, что не подняться ей. В бреду то меня, то Арину звала, а как я подойду — успокаивалась да к обеим нам обращалась, будто за плечом моим сестра ходит, и только матери видать. В последний день свой позвала меня мама.

— Разбинтуй, дочка, руки-то, — попросила. — Сон мне приснился про тебя…

Я тряпки с культей смотала, глянула и ахнула, ноги задрожали. Пальцы, что топор снес начисто, снова отрастали — бугорки розовые из ладони лезли, как бутоны, с тоненьким лепестком ногтя наверху.

— Так не бывает, — я прошептала.

А мама кивала, будто знала и не удивлялась. Смотрела в окно, улыбалась даже.

— Я вас с Ариной поздно родила, уж мы не надеялись. Ванечка мой радовался, пылинки с вас сдувал… Вот и у тебя все счастье впереди, дочка, горькую чашу ты выпила, когда-нибудь и сладкую перед тобой поставят… Жизнь долгая, а чаши все выпить надо, какую залпом, какую глоточками мелкими… Будь осторожна, дочка. Рук никому не показывай, да в зеркало смотрись почаще. Если стариться не начнешь — уезжай в место новое. Все простят тебе люди добрые — и боль, и удачу, даже позор время смывает… А вечной юности не простят…

Тут закашлялась она, мысль потеряла, метаться начала, батю звать. А тот ходил как не свой. Очень он мать любил, не часто в нашей крестьянской доле такое кому выпадает, а о двух сторонах то счастье — жить-то с любовью сладко, а терять ее больно, и себя можно в тоске похерить. Вот и батя не удержал — уже и сорок дней маму помянули, и снег сошел, и пасхальные колокола отзвонили, а он тосковал, ел через силу, по утрам вставать не хотел, все у него из рук валилось. Я сама за хозяйство взялась — батраков наняла надел распахать да засеять, со скотиной и огородом управлялась, девочки мои помощницами подрастали — кур кормили, гусей гоняли, за батей присматривали да песни ему пели. Все бы славно было, да засушливый год вышел, неурожайный совсем.

— Ничего, доча, — батя говорил. — Следующий лучше будет.

За зиму он читать нас выучил — я коробейнику букварь заказывала, потом Пушкина сказки, Некрасова стихи. Хотелось мне всё найти книжки, что Миша Клеопин в детстве читал — про дальние страны да зверей невиданных, но книг в мире оказалось — как звезд в небе.

Раз ночью я бродить уходила, проснулась утром на лежанке своей, только лужи на полу подтаивали, да следы на снегу виднелись. Тут же и затоптали их — различишь разве свою стежку среди сотен других на снегу?

Следующий год был еще хуже — град весной да грозы страшные, летом сушь великая, речка обмелела — рыбу руками брали. А осенью дожди зарядили, что и выросло, то сразу гнить начало. Зимой скотину плакали и резали — не прокормить было. В министерство старшие писали прошение, чтобы помогли общине, выделили кормов да семян. Немного нам прислали, но до весны дотянули всем миром. Растаяло рано, в первую неделю Великого поста, тут же березы налились, у девочек моих от сока щеки зарозовели. А там вскоре и крапива пошла, и зелень огородная, старики говорили — кончились годы скудные, теперь полные пойдут, господь больше двух лет подряд не наказывает…

Посевы взошли плохо, гнилых семян нам прислали, а свои все попортились. В июне пекло началось, какого не бывало еще — речка опять обмелела, стирать за полверсты носили, коровы не доились, траву всю выжгло солнышко, не ласковое, а безжалостное тем летом, яростное, злое. Меня только одну оно так насытило, что я совсем есть перестала — сама на хозяйстве, никто и не заметил. До сентября сушь стояла, ни грибов ни ягод в лесу не уродилось. Со страхом все зимы ждали, на помощь министерскую была вся надежда. По осени прислали нам чиновника, он листовки раздавал — как хлеб из винной барды делать, как кору толочь да к тесту добавлять, когда совсем прижмет. Люди в ярость пришли, бабы вслед чиновнику орали, куда ему свои бумажки засунуть, да как свернуть перед тем.

А в феврале в Петербурге не до нас стало — тысячу людей мирных, говорили, расстреляли по приказу царскому, заводы остановили, чтобы рабочих измором взять, а зерно все хлебное в Европу продали, на нас не осталось. По губерниям бунты шли, а у нас и сил бузить не было, боялись мы. Сильней нет страха, чем когда дети есть просят, а дать им нечего, и смотришь, как кожа их бледнеет, истончается, и сил играть уж нет, говорят «полежу лягу, мамочка, устала я». И знаешь, что и на завтра нет ничего, и послезавтра не накормишь, а дальше будто в пропасть мысль падает, а на дне — камни острые. Надежды не осталось, зарезала я Чуню свою, хрюшу разлюбезную, кормить нечем стало, батя вставать от слабости перестал, девочки отощали. Накормила детей — и радость, облегчение, будто и не было жестокости никакой. В пост мясо ели, священник благословил, больше нечем напитаться было.

— Не трать на меня, — батя сказал и отвернулся от ложки. — Не хочу больше. Страшная зима эта, не все весну увидят.

Я умоляла, но он только улыбался мне и ни кусочка не ел.

— Ты, дочка, вижу — не человек уже, — сказал мне. — Не плодами земными, а светом насыщаешься. Плоть свою исцеляешь… Не старишься…

— А кто же? — обидно мне стало, разревелась.

— Ангел, — сказал батя и улыбнулся так хорошо. — Светлый ты мой ангел.

Схоронили его на Василия Капельника, в конце марта — да только капать и не думало. Земля стояла промерзшая, а могил мужики заранее надолбили целую дюжину, страшно смотреть было, да в третью по счету батя лег, не первый он был в ту неделю. Я свининой расплатилась и сели мы весну ждать, а она всё не шла, и знака не подавала, что недалече. Уж и воскресенье Вербное показалось, а не цвели вербы, не шумели березы, снег не таял, белая земля стояла, морозом скованная, как в старых сказках, когда Велес-змей солнце проглотил. Обоз-то нам пришел, да мало дали хлеба, и делили старшие по-своему, не всем одинаково. Мясо Чунино всё вышло, голодали.

Танечка моя в горнице упала, а подняться никак, Люба с Надей ее тянут вверх да ревут, а она глаз не открывает, только веки запавшие дрожат. Я всех их в постель уложила, кипятком напоила, укутала, читала им «Руслана и Людмилу», пока не уснули. Ходила думала — не кота же резать? Да и пойди поймай его — коты недоброе чуяли, не давались. Собаки уж и не лаяли почти нигде, да и люди, говорили, пропадать начали.

В отчаянии своем я вспомнила, как Чуня под ножом на меня смотрела — казалось от себя легче кусок отхватить…

Встала я до рассвета, наточила нож большой, рогожку чистую постелила в погребе, бутыль самогона разыскала — на самый черный день берегла. Выпила сначала для храбрости, потом для души — пьяной-то кажется, что и жизнь хорошеет, и господь не обидит больше. Потом рукавицу в рот забила, как Прокопьев мне тогда, рубаху распахнула да за грудь взялась. Подумала — не кормила я детей, когда родились они, так теперь помереть им не дам. Большая у меня грудь была, красивая, не всем такая доставалась. Натянула плоть туго, помолилась, да маму с Ариной помочь попросила — и полоснула изо всех сил к ребрам поближе, да второй раз, да третий, быстрее, пока тело не очухалось — между раной и болью всегда секунда да проскочит. Уж орала я в рукавицу свою, глаза выпучив, упала будто замертво, а очнулась — кровь перестала течь, плоть рубцеваться пошла. Выбралась я из погреба, рогожу с кровью в котле сразу водой залила, мясо бросила, крупы горсть последнюю, да в печку томить. А сама во двор выползла, легла на шубу за поленницу, смотрела, как солнышко выходит из-за холма крутого, как заливает ледяной мир вокруг бессмертной своею розовой кровью — и пила ее всем телом, насытиться не могла. К полудню поднялась, а снег уже таять начал, ручьи звенели, словно жертву мою кровавую приняли старые боги.

В доме тихо было, спали девочки мои, устав от горя и голода. Накормила их, уже и не думая, чем — как болеть отлегло, так еда и еда. Поправились они сразу, смеяться опять стали, куколки погулять вышли, пели и плясали. Сама я все на солнышке лежала, оно жаркое стало, страстно землю целовало. За два дня снег сошел, через пять почки на деревьях распускались, через неделю уже цвело все вокруг, росло и радовалось, будто и не было зимы долгой, будто смерть не ходила по домам, будто нет в мире ни горя, ни зла, а только горячая, безумная радость новой жизни. Торжествующе звенели пасхальные колокола — выжили мы, перезимовали, благ господь, воскресе, воскресе…

Я ни пахать ни сеять не стала в том году, ничего меня больше в родном селе не держало — а как зимние тулупы поснимали, так я и заметила взгляды удивленные. Из маминого треснутого зеркала все смотрело на меня лицо девичье, юное, не тронутое ни годами ни горечью.

Продала я что смогла и уехала с девочками в Орел, квартирку купила, работать пошла на пуговичную мануфактуру, платили женщинам ненамного меньше, чем мужчинам, рублей двадцать.

Всё мне мечталось девочек моих выучить, да не получалось, пока не полюбил меня Семён Иванович, бывший учитель орловской гимназии, уже на пенсии. На Ильинке я книгу Достоевского покупала, он со мною заговорил, потом шел до самого дома, а в выходной уже с девочками в парке змея бумажного запускал. У него самого вся семья погибла в холерную эпидемию, и жена, и детишки. Я смотрела, как они все бегают и смеются, руку к сердцу прикладывала и чувствовала, как грудь моя левая уже снова наливается и сосок завязывается…

Хороший был Семён человек, очень нас любил, винился, что меня молоденькую совратил, девочку крестьянскую, с детьми сестры покойной приехавшую в город счастья пытать. Хотя плотских-то радостей от меня он и не искал почти, ему душевного тепла хотелось, разговоров, заботы. Хорошо мы с ним жили. Танечка гимназию с отличием окончила, подрабатывала гувернанткой, мечтала в университет в Петербурге поступить. Любочке с Надюшей не так учеба давалась, но и они старались, закончили курсы медсестер. Я с детьми все науки проходила, все учебники читала, задачи решала, биссектрисы чертила, даже английский с французским освоила, хоть Семён и смеялся над моим выговором.

За одиннадцать лет я его дважды просила переехать в другой район — большой Орел город, не чета селу нашему, где не спрячешься, не обманешь народ. Сам же он видел все хуже и хуже и про мою юность не спрашивал. Жалела я, что не любила его. Хотя — заботилась о нем, разговоры интересные разговаривали, смеялись вместе, грели друг друга… А что огня во мне не горело — так его двадцать лет как слезами залило, Мишенька Клеопин уехал, так больше и не искорки.

Как умер Семён Иванович, девочки мне переехать помогли в квартирку нашу старую, мы ее сдавали все эти годы, а меня уж там и не помнил никто. На Танечку я все смотрела — поправилась она, ей шло очень. Вечером гулять меня позвала, а младшенькие ушли на представление цирковое, шушукались, смеялись — видать, кавалеры ждали. Гуляли мы с дочкой под ручку, хорошо было, липы цвели, где-то аккордеон играл, фонари новые электрические светили ярко, парни нам улыбались да кланялись.

— Мама, — сказала Таня. — Я замуж выхожу. Я бы вас познакомить хотела, пойдем сегодня, а? Я скажу, что ты сестра моя младшая… Он инженер, мамочка, он такой замечательный, талантливый и о народе радеет… У них кружок революционный, ну не пугайся, не анархисты, а большевики…

Славные были ребята, глаза у всех горели, речи говорили, чай пили с булками, кто-то варенья домашнего принес. Про всякое говорили — про жестокий режим для политических в Орловском централе, про Ленина, про фабрики городские, просвещение, женский вклад в преобразование общества. Я помалкивала, на варенье нажимала — вкусное было — а Танечка моя блистала, говорила красиво и умно, очень я ею гордилась. Хороший у нее оказался Дима, смотрел на нее, как на солнышко.

В октябре в городском саду митинг был, весть до нас докатилась, что правительство временное свергли, что большевики власть взяли, что новый у нас теперь строй будет и страна новая. А к Рождеству Танечка девочку родила, Дима сидел в белом больничном коридоре, сам белее стенки, и от счастья плакал.

— Если бы мама Арина дожила!.. — говорила Таня.

Никогда я раньше с новорожденными не возилась, а тут довелось. Таня с Димой революционной работой занимались — комитеты, митинги, листовки печатали. Надя и Люба в госпитале работали, много было раненых, уж не разберешь, кого откуда привозили покалеченного. Люди-то все одинаковые — снаружи белые, внутри красные. Говорили — армия Деникина на нас идет по пути на Москву, говорили готовиться к боям, смертям, голоду. И правда стреляли на улицах, то белая гвардия выжигала революционную заразу, то красная армия била белую сволочь.

Яркий день был летний, Ариночка во дворе на травке сидела, тут бахнул взрыв невдалеке, потом топот и выстрелы. Я сгребла дитя в охапку и повернулась в подъезд бежать. Ворвались во двор двое, один упал, хрипя, а второй ко мне повернулся. Я стояла с ревущим младенцем, рот открыв, а Миша Клеопин смотрел на меня, уронив руку с наганом, черную от копоти, красную от крови. Вмиг моя память его образ поправила — морщинки добавила, усталость сорокалетнюю, волосы поредевшие да шрам на щеке. Тут опять затопали на улице, я Мишу за руку схватила, в подъезд, через пролет, в спальню затолкала, цыкнула чтоб молчал. Он моргал, как телок новорожденный, а из ушей кровь подтекала. Во дворе бух-бух сапоги, крик короткий, выстрел — добили товарища Мишиного.

— Куда гнида побежала? Неужто упустили?

— Врач это корниловский, сейчас все на вокзал пробиваются, бронепоезд отходит…

— Ну и хер с ним, дальше двигаемся, товарищи!

Ариночку я успокоила, накормила морковкой на меду, укачала. Миша так и сидел, в стенку уставившись. Я воды нагрела, в ванную его отвела, раздела, вымыла, будто ребенка. Сильное у него было тело, крепкое, мне смотреть горячо делалось. Кольца обручального не носил и полоски от него не было. Я его растерла, одела в Семёновы брюки с сорочкой, усадила чай пить. Тут он немного отходить начал, взгляд стал осмысленным.

— Так не бывает, — сказал громко, как все оглохшие поначалу говорят. — Ты — не она. Ты ее дочка? Или Аринкина? А меня как узнала? Чей ребенок? Я сплю? Я с ума сошел?

Я Мише детским нашим жестом показала, что он дурак. Он заплакал, явно перебрав с событиями за день. Уложила его в спальне, окно зашторила и рядом легла. По голове его гладила, а он мне в плечо уткнулся и уснул.

— Мам, он же тебе в отцы годится, — говорила Таня, и тут же сама прыскала со смеху. — Ну зачем тебе дядька с лысиной? Ты же у меня девочка еще совсем! Ну ладно, ладно, любишь если, так сердцу не прикажешь… Мы тебе счастья хотим, ты же всю жизнь как замороженная, а тут оттаяла наконец! Ой, ну не плачь же!

Дима хмурился, щекой дергал, но сделал нам через товарища в ЧК паспорта новые, сразу в загсе нам их и проштамповали. Миша мою фамилию взял, стал Сусанин, мне год рождения девятьсот третий прописали.

Ночами он мне секреты свои шептал, будто забрались мы на чердак в усадьбе, пыльно, свечка горит, а сероглазый мальчик мне рассказывает, что по маман скучает, да какой в книжке капитан Немо, да как гувернер его розгами наказал за ерунду… Из нынешних Мишиных слов ткались зыбкие города, силуэты людей, мчались лошади, бухали орудия и страшно скрежетали танки, играла музыка, с полированных кафедр выступали ученые мужи в круглых очках, гремели колеса бронепоезда, умирали друзья, горели дома, рожали женщины, лоснились паркеты и рвался в клочья брезент полевой операционной, заливая все вокруг ослепительно ярким, невыносимым солнцем… А потом слова кончались, Миша меня обнимал, и я будто всю жизнь мертвая была, а теперь оживала — дышала, горела, летела в тот свет…

…проснулась, села в постели, крик губами поймала. Первые секунды не знала, что мне приснилось, а что случилось вправду. Руку протянула — спит ли сестра рядом? — тут же отдернула, тридцать лет мертва Арина, сердце мое сиротеет. Поднялась — ноги босые, пол гладкий — вышла из комнаты. Миша в кресле спал, свет не погасив, уронив на грудь медицинский журнал «Анналы евгеники», с американской конференции привезенный. Проснулся, улыбнулся мне.

— Опять ты во сне ходила, Дашенька. Навернешься с крыши когда-нибудь. Или молнией тебя шарахнет, ты как на грех выбираешь ночи грозовые… Ну чего ты плечами пожимаешь… Я тебя в прошлый раз на крыше и нашел, стояла в лунном свете, как тень отца Гамлета. Сегодня в подъезде поймал, не успела далеко уйти. Ну иди-ка сюда… Не щекочу я тебя, перестань брыкаться… Ну Дашка! Я ей серьезное рассказать собирался… Про кровь твою вчерашнюю. Эти частицы клетки крови до вечера живыми поддерживали, пока на свету препараты стояли. А к утру — которые в темноте полной были, там естественные процессы прошли, сворачивание белков, гибель эритроцитов. А которые под лампой дневного света я оставлял — там частично. Разобраться бы, где эти частицы возникают… Потому что когда я себе твою кровь переливал, мое тело их за неделю переработало, как и не было. Костный мозг бы посмотреть… Ну чего ты застыла так, Даш, я же просто мыслю научно, ты же не думаешь…

Я поймала в темном зеркале комода отражение — крепкий бритый наголо красавец лет пятидесяти и юная девчонка в сорочке у него на коленях, мужская рука мнет шелк, тянет его вверх, сжимает белую грудь — левую, идеально круглую, с торчащим соском. Каждый раз как на нее смотрела, так вспоминала пьяную темноту, отчаяние, нож, холод, подвал, горячие толчки крови. Миша меня на руки поднял, в спальню понес, и выжгло все воспоминания, да и меня саму тоже.

Он спал среди простыней разметанных, а я всё на него смотрела, вспоминала, как он в детстве лягушек резал. Плакал поначалу, когда они дергались, но желание познать было для него важнее их страдания. Долго ли для него наша любовь будет важнее? А еще через десять лет, когда старость начнет его самого трогать сухими шершавыми пальцами? Или проснусь я однажды привязанная к столу в его прозекторской, и будет он плакать и резать, кость мозговую долбить, искать ключи к вечной юности и энергетическому метаболизму? Клиника Сусанина известна на всю страну, отовсюду к нему важные люди лечиться приезжают. Захоти Миша — будет со мною по его воле…

Я вышла курить на балкон — высоко мы жили, на седьмом этаже, я волновалась поначалу с непривычки, потом полюбила. Красивый был Ленинград, с каждым годом рос и хорошел, все мои деточки здесь жили — Танечка в университете преподавала историю, Дима заведовал стройкой жилых массивов, Ариночка уже седьмой класс заканчивала, очень братика или сестричку выпрашивала. Надюша и Любочка замужем были обе, не все гладко было, но детки здоровые росли, жили рядом, в одном доме, работали на скорой помощи посменно. Работали честно, жили хорошо.

А случись что — я всегда рядом буду, всегда защищу, подскажу, обогрею, накормлю, не брошу деточек своих, что бы ни случилось — война ли, беда ли, голод. Как птица несыть, разорву грудь и накормлю птенцов, чтобы не прерывался род и любовь не кончалась…

Я затушила сигарету, вдохнула ночной воздух, головой покачала. Глупости это все, не будет больше войны, после чудовищных мясорубок начала века научились люди, все мира хотят. Да и какой голод в Ленинграде?

Посмотрела на звезды — крупные, будто живые этой августовской ночью…

Однажды, когда меня вновь позовут сквозь сон нечеловеческие голоса из света, и я снова пойду к ним навстречу, я сумею проснуться. Я уже почти поняла, как. Я подниму голову и посмотрю неведомому в глаза. И всё пойму.

♂ Теперь так будет всегда

Майк Гелприн

Цикл 283

Гость появляется на исходе восемьдесят пятого дня. Гостями визитёров придумал называть Пузатый Вилли. Не помню уже, на каком цикле. До этого мы говорили «жертвы».

Первые минуты визита — самая умора. Особенно, если снаружи зима — вот как сейчас. Гость влетает в капсулу на лыжах и с ходу суётся мордой в траву. Смешно до колик. У Вилли трясётся от хохота пузо. Рыжий Клаус подхихикивает, серьёзным остаюсь лишь я. В отличие от этих дебилов, мне жалко гостей. Ну не то чтобы очень, но я им хотя бы сочувствую.

Новый гость с минуту трудно копошится в траве. Затем поднимается на колени — лыжи враскорячку. Ошарашенно озирается. До него, как и до предшественников, не доходит.

— Вот ублюдок, — давится хохотом Пузатый Вилли. — Засранец. Шайзе, — чередует он русские слова с немецкими. — Свинья. Руссиш швайн.

Кто бы говорил. Как по мне — Вилли сам первостатейная свинья. С брылястой, заплывшей жиром одутловатой рожей, круглыми глазками с тухлым взглядом и обрамляющей лысину порослью пегой ботвы. Кроме того, Вилли — законченный псих. И неряха — стоит посмотреть, как он жрёт: давясь, отплёвываясь, жир капает с толстых, похожих на гамбургские сосиски пальцев.

— Сейчас ломанётся назад, — комментирует хаотичные движения гостя Рыжий Клаус. — Редкостный болван. Я съем его печень.

Клаус тоже псих, как и Вилли. Впрочем, ему простительно. Нам всем простительно, всем троим. Станешь тут психом, когда раз в три месяца приходится подыхать. У Клауса, однако, мозги максимально набекрень, мы с Вилли по этой части в подмётки ему не годимся. Он и в самом деле любит требуху, сырую, ещё тёплую, с несвернувшейся кровью. Тощий, узкоплечий, с рожей цвета выгоревшего на солнце кирпича и свалявшимися кудлатыми патлами, Клаус больше походит на гриб-поганку, чем на человека. Да он и есть поганка. Даже боров Вилли мне гораздо милей.

Гость, как и предсказывал Клаус, ломится назад. Налетает на оболочку капсулы, колотит по ней кулаками, ногами её пинает, мордой тычется, будто бьющийся в стекло мотыль. Теперь от смеха не удерживаюсь и я — потешно донельзя. С нашей стороны оболочка прозрачная, изнутри прекрасно виден наружный пейзаж. Заснеженный лес, стелющаяся по целине лыжня. Вот она — рукой подать. Только встать на лыжню гостю уже не придётся, жить ему осталось самую малость, а точнее — сколько мы позволим. С учётом того, что до конца цикла всего неделя — позволим недолго. Парню попросту не повезло — с теми, кто появлялся у нас в начале цикла, мы обходились недурно. Можно даже сказать — по-рыцарски.

Гость панически мечется, бьётся в оболочку. Ему наверняка кажется, что он спятил. Ещё бы: снаружи зима, а здесь палящее солнце, жухлая, побитая зноем трава и густой вязкий воздух, сквозь который издыхающей черепахой тащится время. Нам-то что: мы ко всему этому давно привыкли. Но, помнится, первые два-три цикла вели себя под стать гостям и думали, что сошли с ума.

— Всё, сдох, — констатирует Вилли, глядя на поникшего, выбившегося из сил лыжника. — Пошли, пора.

Мы выбираемся из невесть кем отрытой землянки и встаём рядком в полусотне метров от гостя. Всё предшествующее было, считай, увертюрой к начинающемуся представлению. Привычной хохмой для поднятия настроения.

Лыжнику лет тридцать. Высокий, спортивный, подтянутый. Он оглядывается и видит нас. Секунду-другую ошеломлённо молчит, разглядывая. Да, зрелище ещё то. На левом фланге — рыжий дистрофик в форме вермахта с фельдфебельским галуном на воротнике и «шмайссером» наизготовку. На правом — небрежно поигрывает «Вальтером» жирный хряк, он тоже в форме, едва сходящейся на чудовищном пузе. По центру — благодушно улыбающийся интеллигентного вида юноша. Я безоружен, если не считать мясницкого тесака на поясе. Автомат остался в землянке, у изголовья дощатого топчана. Форму я терпеть не могу, и потому на мне обрезанные по щиколотку кальсоны и холщовая рубаха в клетку.

— Вы кто, мужики? — бросается к нам гость.

— Мы-то? — лениво переспрашивает Клаус. — Кто-кто, сам не видишь, что ли? Фашисты.

У рыжего урода отличный русский — нахватался от многочисленных гостей, прежде чем они отправились на тот свет. Я тоже говорю по-русски вполне сносно, хотя и с акцентом. Лишь Вилли по тупости заучил всего несколько бранных слов.

— Ролевики? — неуверенно спрашивает гость. — Меня Витей зовут. А это что?

Витя обводит рукой пространство капсулы. Двести двенадцать метров с юга на север, шестьдесят восемь с запада на восток. Овальная поляна с отрытой по центру землянкой, ручей, овражек, остальное лес.

— Это твоё последнее пристанище, Витя, — объясняет Клаус и мерзко хихикает. — Скорбная, можно сказать, юдоль, гы-гы-гы. Нравится?

— Шутишь?

— Какие уж там шутки, — Клаус наводит автомат. — Давай, рассказывай. Кто такой, откуда, что в мире творится? Ты что, не понял, свинья?!

Витя ошеломленно моргает.

— Мудак ты, — со злостью говорит он. — Вот мудак-то.

Клаус стреляет одиночным. Пуля входит гостю в плечо, он заваливается на спину, рычит от боли, в глазах ужас, как у них у всех. С четверть минуты Витя катается по траве, затравленно глядя на нас. Он поверил. Теперь он уже не надеется, что случившееся с ним — идиотский розыгрыш.

— Отстрелить тебе яйца? — участливо осведомляется Клаус и наводит ствол.

Витя, зажимая рукой рану в плече, встаёт на колени, затем медленно, в три приёма — на ноги. Набычивается, готовясь броситься на нас. Напрасно — броситься ему не удастся. Мы уже понимаем, что с Витей толку не будет. Он не из тех, кто станет просить пощады.

Клаус даёт от бедра очередь. Она перечёркивает Витю наискось, от плеча к паху. Он падает навзничь и мелко сучит ногами. Тоже мне лыжник, мать его.

Солнце шпарит нещадно. Пахнет гнилыми листьями. Смертью тоже пахнет, но к её смраду мы привыкли давно. Вдвоём с Клаусом тащим тело к ручью. Сдираем одежду, отбрасываем её в сторону. Одежда нам ни к чему — через семь условных дней её не станет. Так же, как не останется ничего от покойного. Но пока эти семь дней не истекли, он сослужит нам службу. Звери перестали забредать в капсулу много циклов назад. Звери умнее людей. И поэтому жрать приходится человечину. Хотя медвежатина, конечно, питательнее и вкуснее.

— Потом провонял, — недовольно ворчит Клаус. — Хорошо, не обделался.

Витю, как и сотню гостей до него, разделывает Вилли. Клаусу достаётся ливер, он жадно рвёт зубами почки, печень, затем добирается до сердца. Мы с Вилли стараемся не смотреть. Раньше мы пожирали друг друга — бросали жребий, кому быть едоком, а кому пищей. Потом перестали: противно да и не по-людски. У Вилли мясо отдаёт тухлятиной, а у Клауса дерьмом и такое жёсткое, что не прожевать. От моего они оба тоже не в восторге. Так или иначе, где-то на тридцатом цикле мы с практикой взаимного каннибализма покончили. В конце концов, мы цивилизованные люди, если, конечно, не брать в расчёт Клауса.

Витю поедаем трое суток. Условных, как и всё здесь. Кости обгладываем уже в сумерках. Тоже условных. Заканчиваем, когда до конца цикла остаётся полтора дня. Самых страшных, последних, потому что по их истечении мы умрём. Мучительно умрём, болезненно и не сразу. Раньше незадолго до срока мы стрелялись, иногда один из нас приканчивал двух других. Потом научились ценить жизнь, даже такую, и ждать до конца. До самой последней минуты.

Она наступает, когда измучившее нас проклятое солнце наполовину заваливается за лес.

— До скорой встречи, — говорит Вилли, завороженно глядя на стремительно растущую в размерах огненную точку над головами. Она приближается, неотвратимо, фаталистически. От неё не спрятаться, не скрыться, мы пробовали тысячу раз — закапывались в землю, ныряли в ручей, лезли на верхушки деревьев…

— Фогель, Штилике, чтобы вы сдохли! — истерит Клаус. — Сволочи, гады, ублюдки, ненавижу вас!

Огненная точка разрастается в шар. Он проламывает оболочку капсулы и взрывается, разом превратив нашу тихую обитель в яростный ад. Земля вздымается на дыбы и рассыпается насыщенным обломками и осколками огненным валом. Он разворачивает мне грудь, вспарывает живот, пробивает внутренности. Мне больно, отчаянно больно. Я умираю.

Цикл 284

Как всегда, прихожу в себя последним. Так случилось в то злосчастное утро, в позднем августе сорок третьего, так происходит всякий раз и поныне. Выбираюсь из землянки. Вилли с Клаусом уже снаружи, пялятся на зависшее над восточным горизонтом солнце. Время начало свой отсчёт, свой поганый, пыточный, садистский отсчёт. Оно сжалось, скукожилось, в сотню раз замедлило скорость по сравнению с той, что снаружи. Время капсулы. Наше время — растянувшийся на три месяца мучительный день.

— Обрыдло всё, — привычно истерит Клаус. — Как же мне всё остопоганело. Этот лес, гадское солнце, ваши рожи. Почему я не могу умереть? Вы, подонки, вас спрашиваю! Почему я, в рот вам ноги, до сих пор не могу умереть?!

Клаус врёт. Больше всего прочего он боится умереть навсегда. Не родиться вновь в душной землянке, а исчезнуть навечно. Мы все боимся этого, боимся отчаянно, хотя и не признаёмся вслух.

— Пошёл ты! — рявкает на Клауса Вилли. — Каждый раз одно и то же. Хочешь, буду стрелять тебя, едва родишься, мозгляк? Хочешь, гнида?

Клаус испуганно затихает. Он не хочет. Хотя и знает, что Вилли не станет стрелять. Мы ненавидим друг друга, давно и надёжно. Но мы — три части единого целого. И так привыкли, притерпелись, прикипели друг к другу, что преждевременная смерть одного двум остальным доставляет пускай не горе, но искреннее сожаление. Будто потерял раньше срока что-то, без чего нелегко обойтись.

— Хайль Гитлер, уроды, — приветствую я обоих. — Рад, что вы снова здесь.

Пузатый Вилли кривит мучнистые дряблые губы. Век бы не видать его рожу.

— Здравствуй, Георг, — отвечает он. — Пошёл бы ты в жопу со своим Гитлером.

Пережившего нас на пару наружных лет фюрера мы ненавидим не меньше, чем друг друга. Это из-за него, психопата и садиста, мы стали тем, что есть. Это он, гад, загнал нас в проклятую капсулу и оставил в ней подыхать. Это его заботами окочурились сотни тысяч немецких парней. Только вот нам троим повезло. Или не повезло, в зависимости, как посмотреть. Вместо чтоб один раз сдохнуть за фюрера и фатерланд, мы издыхаем раз в три месяца невесть за что.

— В жопу так в жопу, — соглашаюсь я и отправляюсь в лес за жратвой.

Жратвы нам отмерено, словно кот нагадил. Это сейчас, когда научились жить впроголодь, нам хватает её протянуть до конца цикла, даже если в капсулу не заявится гость. Зато раньше… Меня передёргивает, стоит вспомнить, как стрелялся за месяц до срока, потому что мучительные спазмы в желудке не было никаких сил терпеть.

Я вброд пересекаю ручей. Он течёт с запада на восток, огибает поляну, скатывается по склону овражка, узкой змейкой вьётся между деревьями леса, всасывается в оболочку капсулы и исчезает. Рыбы в ручье нет, зато в изобилии водятся головастики, из которых Вилли варит суп. Всего головастиков сто девяносто три, и выловить их всех удаётся обычно, когда треть цикла уже позади.

Добираюсь до северной окраины. Здесь малинник, сегодня мне предстоит очистить от ягод два куста. Срезать десяток грибов и прикончить здоровенную гадюку, которая очухивается раньше нас и потому успевает уползти, так что её приходится разыскивать. Змея — единственный, кроме нас, постоянный обитатель капсулы, если не считать головастиков и насекомых. Раньше мы пожирали гадюку сразу, но, набравшись опыта, стали вялить на солнце — теперь за счет змеиного мяса удаётся протянуть дня три-четыре.

Касаясь пальцами оболочки, бреду вдоль неё на восток. Раньше капсулу мы называли ловушкой. До тех пор пока гостем не забрёл профессор из Москвы, который выдвинул красивую гипотезу, прежде чем мы его сожрали. Согласно этой гипотезе, мы втроём угодили во временную петлю, образовавшуюся в результате мощного взрыва. Как угодили и почему именно мы, профессор объяснить не сумел и психанувший Клаус его прикончил. Так или иначе, драпали мы из-под Курска так, что земля стонала под сапогами. Отбившись от части, три недели плутали по лесам и забрались в самую глушь. На лесную поляну с заброшенной землянкой по центру наткнулись, когда вконец уже обессилели. В этой землянке мы провели ночь, а пробудившись наутро, решили отоспаться и днём. Вновь проснулись уже в сумерках, от доносящихся с востока человеческих голосов. Говорили по-русски, но мы даже обделаться от страха не успели, а лишь заорали от ужаса, потому что над головами уже стремительно разрастался огненный шар. Обрушившись, он разом заткнул и русских, и нас.

Жуткая вещь эта капсула. Изнутри — словно купол с прозрачными стенами: у нас вечный август, а за ними то январь, то апрель. Зато снаружи никаких стен вовсе нет, все гости это подтверждают. И капсулы никакой нет, пока внутри не окажешься. Московский профессор плёл что-то насчёт разрыва в пространственно-временном континууме. Анизотропного разрыва — в одну только сторону. Вот нас этим разрывом и угораздило — по самые анизотропы.

Гадюка обнаруживается в корнях могучей сосны. На меня у неё выработался условный, как и всё здесь, рефлекс: при моём приближении змея сворачивается в клубок и готовится к атаке. Мы враги — я убивал её двести восемьдесят три раза — и, будь я на её месте, всё бы отдал за возможность хотя бы раз ужалить в ответ. К гадючьей беде, я так же опытен, как она, зато намного сильнее — поэтому ужалить снова не удаётся. После серии обманных движений я тесаком сношу гадюке башку. Закидываю ещё дёргающуюся в руках мёртвую тварь на плечо и бреду дальше.

С востока оболочка капсулы не такая, как по остальному периметру. Участок метров в пять длиной непрозрачен, будто разрыв в стекле забили фанерой. Что снаружи, сквозь него не видать, да и гости к нам через этот участок не проникали. Съеденный профессор говорил, что здесь, возможно, завязана пуповина капсулы. Нам, впрочем, от этого знания ни тепло, ни холодно.

Возвращаюсь к полудню — время мы по-прежнему измеряем наружными категориями. Странный этот полдень, как и девяносто два остальных в цикле. Солнце с утра сдвинулось по небосводу разве что на миллиметр-другой. Воздух вязкий, тягучий, провонявший гнилыми листьями и человеческим дерьмом. Вилли с Клаусом к моему возвращению успели уже совершить содомский грех — морды у обоих морщатся от отвращения.

— Во времена фюрера вас бы уже давно расстреляли, — упрекаю любовничков я.

Упрёк незаслуженный. Гомосексуалистами бывшие солдаты вермахта стали не от хорошей жизни — не каждый, как я, способен достичь удовлетворения мастурбацией, вот бедолагам и приходится пользовать друг друга, когда гостей нет. Что ж — если от любви до ненависти один шаг, то и в обратном направлении не больше. Впрочем, от неестественных наклонностей напарников мне только польза. Когда к нам попадают гостьи, достаются они преимущественно мне — к женским прелестям Вилли и Клаус несколько охладели.

Вспоминаю, как я блаженствовал в сто девяностом, что ли, цикле, когда к нам занесло сразу трёх восемнадцатилетних красоток, заплутавших в дремучих курских урочищах. Я драл их одну за другой, а иногда и всех вместе, подбадриваемый скабрезными советами Вилли и мерзким хихиканьем Клауса, держащего девчонок на прицеле. И хотя я сопереживал гостьям, трахать последнюю оставшуюся в живых, пока Вилли с Клаусом за обе щёки уплетали остальных двух, было воистину божественно.

Времена, когда меня мучили угрызения совести, в прошлом. Выхода из капсулы нет — гости обречены независимо от того, прикончим мы их или позволим дотянуть до конца цикла. С началом следующего капсула неизменно возвращается в изначальное состояние — от посторонних, занесённых снаружи предметов, не остаётся и следа. В конце концов, гости могут даже гордиться тем, что сумели напоследок принести пользу — так я считаю. Вилли и Клаус согласны, хотя совести у обоих отродясь не водилось. Вонючие скоты.

Три недели проводим в обычной рутине, а потом появляются гости. Сразу пятеро, при оружии, разом проникают в капсулу сквозь северную оболочку. Что ж, такие визиты нам не впервой: снаружи в очередной раз заинтересовались объектом, в котором бесследно исчезают люди, и послали спецназ. Пятерых камикадзе, готовых к любым неожиданностям. То есть это им кажется, что к любым. К неожиданностям нашего толка подготовиться невозможно.

Мы принимаем бой. На нашей стороне все преимущества, кроме численного, которое сейчас значения не имеет. Смерть для нас — обыденная и привычная неприятность, а для них — фатальная неизбежность. Независимо от того, перестреляют они нас раньше, чем мы их расшлёпаем, или наоборот.

Эти пятеро хороши, не то, что слабаки и паникёры из НКВД, которые лезли к нам когда-то четыре цикла подряд, пока снаружи не поняли, что переводят людей понапрасну. Эта пятёрка, нырнув из весны в лето, не теряется. Не деморализуется, даже когда Клаус разносит из «шмайссера» голову ближайшему к нам. Здоровяк с капитанскими погонами машет рукой, уцелевшие мигом рассыпаются в цепь и залегают. Мы ждём. Для нас предстоящая бойня — потеха. Для них — смерть.

— Предлагаю вам сдаться! — орёт капитан. — Кто бы вы ни были, сдавшимся гарантирую жизнь!

Залёгший в овражке Клаус в ответ хихикает. Я перевожу сказанное Вилли, у него трясётся от хохота пузо.

— Гарантируем вам смерть, — кричу я. — Хотите сдавайтесь, хотите деритесь, всё равно сдохнете!

— Шайзе, — добавляет Вилли. — Жопы. Руссиш арш. Дерьмо. Дрек.

Капитан молчит. Хладнокровная сволочь, умелая. Сейчас он просчитает варианты, и начнётся атака, другого выхода у четверых десантников нет.

Они бросаются в атаку, предварительно швырнув в нашу сторону по паре гранат. Я даю по набегающим фигурам очередь, слева рявкает «вальтер» Пузатого Вилли. Из овражка стрельбы не слыхать — видимо, одна из гранат достала-таки Рыжего Клауса.

Через минуту всё кончено. Я поднимаюсь на ноги, осматриваюсь. Вилли убит, брылястая одутловатая рожа превратилась в кровавое месиво. На склоне овражка корчится с распоротым животом Клаус. Смотрит на меня умоляюще.

— До встречи, Клаус, — говорю я и стреляю ему в висок.

Капитан ещё жив. Он лежит на боку, неловко пытаясь перетянуть бинтом развороченное пулями бедро. Я приседаю рядом на корточки.

— Кто? Вы? Такие? — с трудом выдавливает из себя слова капитан.

Я не отвечаю. Отбираю у него аптечку, вкалываю обезболивающее и как умею накладываю повязку. Ненависти к нему у меня нет. По правде сказать, капитан гораздо больше мне симпатичен, чем временно отравившиеся на тот свет напарники.

— Я спросил, кто вы такие, — упрямо повторяет, кривясь от боли, капитан.

— Какая тебе разница, — говорю я бесстрастно. — Можешь считать, что солдаты Третьего рейха. Меня зовут Георг. Обершутце 102-й пехотной дивизии вермахта Георг Штилике. Ещё вопросы?

Капитан сплёвывает кровью.

— Вот оно что, — устало бормочет он. — Кто бы мог подумать. Умники в штабе какие только догадки ни строили, а тут такое… Наследнички фюрера, а?

— Да пошёл ты, — в сердцах отвечаю я. — Вонючка он, твой фюрер.

— Мой? — удивлённо заламывает бровь капитан. — Хотя знаешь, ты прав. Мой тоже вонючка.

Я достаю из капитанского вещмешка банку тушёнки, вслед за ней завёрнутый в целлофан хлеб.

— Отцепи у меня с пояса флягу, — просит он. — Там водка. Пьёшь водку, обершутце или как там тебя?

Мы прикладываемся к фляге по очереди. Я смакую во рту давно забытый напиток. Водка мне кажется сладкой. Рассказываю капитану, как обстоят дела. Он слушает молча, насупившись, не перебивая.

— Сволочь ты, Штилике, — говорит он, когда я заканчиваю.

— Сволочь, — признаю я. — А ты? Что бы ты делал на моём месте?

Капитан прикрывает глаза.

— Не знаю, — досадливо говорит он. — Но человечину бы не жрал. И девчонок бы не насиловал. И друзей бы в очко не трахал.

— Врёшь, свинья, — подаюсь я к нему. — Ещё как жрал бы и трахал. Ты визжал бы от ужаса, случись тебе пройти через то, что мне.

Капитан вскидывается.

— Я не визжал бы, — цедит он. — Но вам больше ничего не обломится. Понял, ублюдок? Если я не вернусь…

— Не вернёшься, — прерываю я. — Без всяких «если». Отсюда не возвращаются.

— Пусть так. Но людей вам больше здесь не видать. Вокруг объекта поставят оцепление, мышь не проскочит. За вас возьмутся всерьёз, фриц. Недолго вам осталось.

Я пожимаю плечами.

— Ошибаешься. За нас уже брались. Однажды целую роту угробили, в другой раз — взвода два положили. Ничего нам не сделается, русский, тем более, в вашем-то бардаке. Ну, пропадают людишки, так они везде пропадают. Даже оцепления никакого не будет — кому нужно держать здесь солдат, охранять неизвестно что невесть от кого. Постоят месяц-другой, комарью на радость. Лето закончится, свернут манатки и уберутся, откуда пришли. Дороги сюда прокладывать и технику подгонять себе дороже. Что, не так?

Капитан скрипит зубами то ли от злости, то ли от бессилия, не поймёшь. Он знает, что я прав.

— Будь проклят тот метеорит, — шепчет он.

— Метеорит? — переспрашиваю я. — Так это был не снаряд? Впрочем, какая разница.

К условному вечеру капитан впадает в беспамятство, к утру приходит в себя и вновь теряет сознание. Мне он больше не нужен. Мне теперь предстоит прожить два с лишним месяца в одиночестве, и переводить жратву на заведомого покойника неразумно. На исходе второго дня я стреляю капитану в затылок.

От трупов начинает пованивать. Я стаскиваю тела к северной окраине, но смрад доносится и оттуда. Неделю провожу в трудах — стволом «шмайссера» копаю братскую могилу. К тому времени, как она готова, смрад становится уже нестерпимым. Безостановочно блюю, пока сваливаю в неё останки. Хорошо, жрать их не придётся — мне одному пищи до конца срока хватит, делить её на троих нужды больше нет.

В вещмешке одного из убитых — потрёпанная книжка с картинками. Говорить по-русски я выучился неплохо, но читаю лишь по складам, с трудом распознавая слова. Тем не менее, книжка поначалу скрашивает одиночество. Речь в ней идёт о маньяках, насилующих и расчленяющих свои жертвы. Чикатило, Головкин, Оноприенко, Кулик… Я дочитываю до середины, затем рву эту книжку, подтираюсь ею, жгу страницы одну за другой. Я не такой. Я знаю, что не такой. Да, я убивал. На войне, потом здесь. Насиловал. Расчленял. Поедал человеческое мясо. Но меня к этому вынудили, у меня не было другого выхода. Возьмите любого, поместите его в замкнутое пространство в компании двух психопатов, маньяков и убийц. И заставьте жить.

— Что?! — кричу я вслух мёртвому, зарытому в братскую могилу капитану. — Что, сука, моралист хренов, ублюдок, совестливая мразь? Не стал бы, говоришь? Не стал бы жрать и насиловать? Ещё как стал бы, гнида, свинья…

Мне невмоготу. Меня крутит, корёжит, выворачивает наизнанку. Я проклинаю злосчастный метеорит, сдохшего фюрера, сдохшего капитана, сдохшего раньше времени Клауса. За две недели до срока я не выдерживаю. Я больше не могу быть один, мне необходимы рядом такие же, как и я. Вскидываю «вальтер» Пузатого Вилли ко рту. Закусываю ствол. Стреляю себе в нёбо.

Цикл 285

Прихожу в чувство, как всегда, последним. В землянке воняет потом и нечистотами. Это от них осталось, от этих сволочей, от гадов этих, нерях. От моих дружков.

— Гитлер капут, уроды, — приветствую я обоих, выбираясь наружу. — Чтоб вам сдохнуть, как ему.

Вилли возвращает мне пожелание. Клаус хихикает. Сплёвываю им под ноги и отправляюсь разыскивать гадюку.

Взрыв за спиной ахает, когда я приближаюсь к северной окраине. На мгновение замираю, затем бросаюсь на землю плашмя. В десятке метров к югу разрывается мина. За ней, чуть дальше, ещё одна. Это обстрел. Капитан был прав — за нас взялись всерьёз и палят теперь сквозь оболочку, не зная, во что и куда — наугад. Вскидываю голову — с юга на бреющем надвигаются на объект два вертолёта. Головной уже в сотне метров, я завороженно смотрю на него, наплевав на разрывы мин.

— Давай, гадина, — шепчу я, — давай, возьми меня.

Вертолёт пронзает оболочку и оказывается внутри капсулы. Секунду-другую он ещё летит по инерции, затем задирает нос, с треском разрывается фюзеляж, вертолёт камнем обрушивается вниз и вспыхивает. Мгновением позже его судьбу разделяет второй. Обстрел прекращается.

— Что, взяли? — кричу я. — Взяли, да? Хрен вам, свиньи! Так будет с каждым!

Встаю и бреду к землянке. Напарникам не повезло — обоих накрыло прямым попаданием, в месиве земли, травы и человеческих ошмётков где Клаус, где Вилли не разобрать.

Вход в землянку завален. Разгребаю пробку, расшвыривая кровавые комья тесаком. Проползаю внутрь и сажусь на пол, привалившись спиной к опорному столбу.

Я заставляю себя мобилизоваться. Надо осмыслить случившееся и сделать выводы. Итак, снаружи никакой оболочки не видать. И капсулы не видать, и того, что внутри неё. По словам гостей, снаружи виден обычный лесной ландшафт, который на самом деле — недостижимый мираж. О нашем существовании догадаться невозможно, а значит, сегодняшний обстрел — лишь бессмысленная акция от непонимания и отчаяния — глупая месть неизвестно кому или чему. Эффективность акции для тех, кто снаружи — нулевая. Точнее — минусовая, с учётом гибели вертолётов. Следовательно, нас должны оставить в покое.

Наперекор моим выкладкам, обстрел внезапно возобновляется. С четверть часа сижу, скорчившись, лихорадочно пытаясь уговорить себя, что плевать — пускай убивают, не впервой. Уговорить не удаётся, а потом мина взрывается прямо над головой, и земляной свод рушится на меня. Я барахтаюсь, пытаясь выползти из-под искорёженной кровли, задыхаюсь, стону от бессилия, земля забивает мне рот. Идиот, кретин, который не догадался вовремя застрелиться. Мне страшно. Больно! Мне не хватает воздуха. Сознание оставляет меня…

Прихожу в себя, вскидываюсь, озираюсь по сторонам. Тело разламывается от боли, словно меня избили до полусмерти. Шпарит в лицо равнодушное солнце. Земля разворочена, к извечному запаху гнилых листьев примешивается смрад от гари. У южной окраины ещё дымятся останки вертолётов. Лес наполовину повален, на месте землянки — щетинящаяся обломками брёвен и досок дыра.

Превозмогая боль, встаю на колени и внезапно вижу появившегося из овражка и бегущего ко мне человека. Вглядываюсь, ошалеваю от изумления. Это девушка лет двадцати пяти, светловолосая, сероглазая, одетая в неимоверно рваное тряпьё. Я не успеваю понять, как и откуда здесь появилась гостья.

— Вы живы? — бросается ко мне девушка. — Боже, какое счастье, что я успела вас вытащить! Я так и думала, я знала, что не одна. Все эти годы только и надеялась, что когда-нибудь… Что кто-нибудь…

Она падает передо мной на колени, прижимается головой к груди, тонкие руки обнимают меня за шею. Ковшик с ручейной водой катится по земле, расплёскивая капли.

— Я Лиза, — сквозь слёзы причитает девушка. — Елизавета Сидоренко, медсестра. Как ваз зовут? Вы из отряда Егорова, да? Я никогда вас раньше не видела.

Я держу её за плечи, прижимаю к себе и не знаю, что сказать в ответ. Я уже понял, кто она и откуда. Но будь я проклят, если понимаю, что мне с ней делать. Поворачиваю голову влево. Так и есть — в оболочке зияет рваная дыра. Непрозрачный участок на востоке расколот взрывом. Пуповина капсулы развязалась. Лиза не гостья. Она такая же, как и мы. Только с другой стороны семидесятилетней давности фронта.

— Меня… — мямлю я. — Меня зовут… — проклятый акцент.

Лиза неловко целует меня в шею. Её слёзы обжигают мне кожу.

— Георгий, — нахожусь я. — Георгий Штилевич, поляк, уроженец Кракова. Я был в плену, бежал. Воевал в отряде Егорова. Старший штуце… старший капрал.

— Боже, как же я счастлива…

Она расстёгивает на мне рубаху. Я пытаюсь помочь ей освободиться от тряпья, у меня не получается, у меня руки ходуном ходят.

Мы падаем на распаренную солнцем, развороченную, нашпигованную осколками землю. Я держу её за узкие белокожие плечи и врываюсь, вторгаюсь, вколачиваюсь в неё. Я забыл, как это бывает с женщиной. Забыл, будь всё проклято, как бывает, когда берёшь женщину не силой, а потому, что она твоя. Когда же это было со мной в последний раз?… В Университете, ещё до войны, осенью. Грета только поступила, а я учился на третьем курсе. Берлинское серое небо сочилось дождём, а мы… я не додумываю. Прошлое и настоящее, капсула и метеорит, гости и спецназовцы, мерзавец Клаус и подлец Вилли исчезают вдруг, и остаёмся только мы вдвоём. Я и она. Партизанская медсестра Лиза и старший капрал Войска польского Георгий, и я не хочу, не могу, не желаю знать, кто я на самом деле такой.

Мы засыпаем, обнявшись. Я держу её. Крепко, так крепко, как то, что удержать невозможно. Мы пробуждаемся, опять сливаемся воедино и засыпаем вновь.

— Лиза, — шепчу я сквозь сон. — Лизхен. Элизабет.

Когда мы, наконец, приходим в себя, разрытая, распаханная взрывами земля уже запеклась на солнце. Я беру Лизу за руку, мы бредём к восточной окраине. Её капсула совсем крошечная — полсотни шагов в диаметре, не больше.

— Как же ты тут? — растерянно спрашиваю я. — Как же ты тут была одна?

— Да так, — шепчет Лиза. — Сначала сходила с ума, потом привыкла. Голодала. Представляешь, у меня и оружия-то никакого нет. Аптечка, сухой паёк на три дня и второй том «Графа Монте-Кристо». Я его наизусть теперь знаю. И всё. Даже нитки с иголкой нет, — смущённо добавляет она.

— А гости? — вырывается у меня. — Ну, люди снаружи.

У Лизы на глазах опять появляются слёзы.

— Это самое страшное, — едва слышно произносит она. — Когда умираешь не одна, а рядом с кем-то, кто навсегда. Знаешь, Георг… прости, можно я буду так тебя называть?

Я сглатываю слюну.

— Да, конечно. Меня так и звали… друзья.

— Знаешь, однажды ко мне забрели дети. Двое мальчишек и девочка. Заблудились в лесу. Им было лет по тринадцать. Как же я тогда мечтала умереть раньше них.

Я молчу. Мы бы сожрали этих детей. Деликатесное, нежное мясо…

Мы возвращаемся. Я обнимаю Лизу за плечи. Внезапно она спотыкается, шарахается назад. Из жухлой травы прорастает человеческая ступня в армейском ботинке.

— Что это?!

Проклятье! Это Клаус. То, что от него осталось. Даже мёртвый, этот подлец сумел нагадить мне.

— Вертолётчик, — выдыхаю я. — Это осталось от вертолётчика. Они же хотели расстрелять нас сверху.

— Нас?

— Нас с тобой.

Меня корёжит. Привлекаю Лизу к себе. Что же делать, мучительно думаю я. Цикл закончится, и она всё узнает. Увидит этих ублюдков — Клауса и Вилли. Поймёт. Надо рассказать, как всё начиналось. Как я противился этим скотам, как не хотел, не желал казнить и поедать людей. Как Клаус однажды расстрелял меня за то, что отказался убивать старика. Я не виноват, что стал таким же, как они, так получилось, вопреки моей воле, вопреки самой сущности. Я признаюсь во всём — и она поверит. Обещаю, что никогда больше, клятву дам! Кроме меня, у неё никого нет и не будет. И другого выхода нет, только поверить мне.

Я не могу. Я трушу, страшусь, меня колотит от ужаса, стоит только представить, что она узнает. Ведь я… Наверное, я люблю её. Будь же всё проклято!

— Иди ко мне.

Она опускается на коленки. Я беру её сзади, как тех трёх в сто девяностом цикле, под прицелом Клауса. Исступлённо вколачиваюсь в неё, грубость и нежность мешаются во мне, производя вместе нечто запредельное и немыслимое.

— Георг! Ге-орг!

Я не успеваю среагировать. И увернуться не успеваю тоже. Гадюка летит на меня с земли, подобно развернувшейся в ленту стальной пружине. Ядовитые зубы впиваются мне в глазницу, я заваливаюсь навзничь, хриплю, катаюсь по земле. Отрываю змею от себя, отшвыриваю в сторону. Я ничего больше не вижу, боль беснуется во мне, не даёт думать, не даёт даже сказать то, что я должен, обязан сказать сейчас.

— Георг! — с ужасом кричит Лиза. — Георг, родной, боже милостивый…

— Постой, — хриплю я. — Подожди.

То, что я должен сказать, сильнее страха, сильнее боли. Яд проникает в меня, туманит мозг, но я собираю воедино всё, что во мне ещё есть.

— Я не тот, — выталкиваю из себя слова. — Не тот, за кого ты меня прини…

Я умираю.

Цикл 286

Прихожу в себя, подхватываю «шмайссер» и бросаюсь из землянки на выход, ещё не сознавая, не понимая ещё, что там увижу, но уже зная, что увижу непременно, наверняка.

Жирная рожа Пузатого Вилли лоснится от удовольствия. Рядом с ним скалится, уставившись на меня, Рыжий Клаус.

— Смотри, какая к нам цыпочка залетела, — тычет пальцем себе за спину Вилли. — Вылезаем, а она уже тут.

— Сдобная, — поддакивает Клаус. — Сисястая, сочная. Я вырву ей матку и съем.

Я бросаюсь вперёд, отталкиваю Вилли и замираю на месте. Я вижу Лизу. Распростёршуюся на земле лицом вниз.

— Что вы с ней сделали? — надсадно ору я. — Что вы с ней сотворили, сволочи?!

Вилли и Клаус озадаченно переглядываются.

— Да ничего особенного, — бормочет Вилли. — Она как нас увидела, в драку полезла. Ну, Клаус её прикладом и успокоил. Лежит теперь, отдыхает. Да ты не волнуйся, очухается, будет нас ублажать. Хорошая цыпочка, сладкая.

Ярость, беспросветная ярость обрушивается на меня. Я бросаюсь на жирного борова, с размаху вгоняю приклад «щмайссера» ему в брюхо.

— Ты что, Штилике? — визжит Клаус. — Спятил?

Я оборачиваюсь к нему и вскидываю автомат. Я не успеваю. Клаус от живота в упор даёт очередь.

Цикл 287

Прихожу в сознание, вскакиваю. Шарю рукой в изголовье, пытаясь нащупать автомат. «Шмайссера» на месте нет. Я бросаюсь на выход, вылетаю из землянки наружу.

— Здравствуй, Георг.

Лиза сидит на земле шагах в десяти. Мой автомат у неё в руках, ствол нацелен мне в грудь. Вилли с простреленной головой скорчился метрах в пяти справа. Клаус прикорнул к его боку, словно младенец к матери. Из прошитой пулями спины Клауса толчками бьёт кровь.

— Лиза, — шепчу я оторопело и делаю к ней шаг, другой. — Лиза, я сейчас всё объясню.

— Стой, где стоишь, Георг. Я хочу сказать тебе кое-что.

Я останавливаюсь. Смотрю на неё.

— Лиза, — растерянно повторяю я. — Лизхен. Элизабет.

— Вам не повезло, — говорит она. — Вам троим очень не повезло.

— Почему? — нахожу в себе силы спросить я.

— Потому что я перерождаюсь на десять минут раньше. Сейчас я застрелю тебя, Георг. И так теперь будет всегда.

— Постой! — отчаянно кричу я. — Лиза, не стреляй… Не стреляй же! Я не вино…

Пули разрывают мне сердце.

11. Козерог — Я ИСПОЛЬЗУЮ

Стремление к свету и теплу, духовный рост. Совершенствование материи.

♀ Просветление

Ольга Рэйн

Я заметил свет костра издалека, с дороги и двинулся к нему сквозь лес. Мычание, возню и сладострастные мужские хрипы я услышал, еще не дойдя до поляны.

Мужик был крупный, обрюзгший, а девчонка — совсем маленькой, казалась лет десяти, хотя потом выяснилось, что тринадцати. Он насиловал ее сзади, ее рот был забит кляпом из какой-то рванины, ею же были связаны руки за спиной. Вгоняя себя в ее тело, мужик дергал за жгут на запястьях, выворачивая девчонкины руки, и издавал те самые низкие стоны, которые я слышал еще из леса. Глаза ребенка над тряпкой были широко раскрыты.

Я хотел боком пройти в обход костра и зайти сзади, но тогда голова покатилась бы вперед, стукнула девчонку по спине и кровь из разрубленой шеи тоже хлынула бы на нее. Почему-то этого мне не хотелось.

Я вышел из-за деревьев прямо на них, доставая мечи из-за спины медленно, плавно, необратимо — мне хотелось дать грязной свинье прочувствовать глубину момента. Он успел выпучить глаза и вытащить из девчонки, но встать с колен я ему не дал — снял голову ударом и перекрестным рывком двух мечей. Голова покатилась под дерево, тело завалилось набок, поливая кровью сухие листья.

Я развязал девчонку и вытащил кляп. Она зашипела на меня и бросилась в лес, как была, в одной короткой рубашке. Я осмотрел вещи у костра — две котомки, зазубренный топорик, крепкая войлочная подстилка. Я сел, привалился спиной к бревну, достал из своего мешка яблоко и гроздь винограда. Яблоко съел, глядя в огонь. Девчонка вернулась, села у костра с другой стороны, как можно дальше и от меня и от трупа.

— Ты из деревни? — спросил я. Ответа так быстро я не ждал, его и не было. Девчонка смотрела затравлено и зло. Я показал ей виноград, плотная гроздь лежала в руке, как мяч.

— Лови, — сказал я и бросил его через костер. Она не поймала, но быстро подняла гроздь с земли, понюхала. Оторвала ягоду, положила в рот.

— Я иду за водой, — сказал я ей и ушел искать ручей, через который переступал, когда шел к поляне. Вода была холодной, чистой. Я напился и наполнил флягу. Когда я вернулся, девчонка нашла свою одежду — в руках у нее были штаны и куртка из крепкой некрашеной ткани. Она держала их и смотрела остановившимся взглядом.

— Ты из деревни? — опять спросил я. — Где он тебя поймал? Ты знаешь, где твоя мать? Или отец?

Она подняла на меня глаза.

— Вот мой отец, — сказала она, кивая на обмякший безголовый труп. Встала, подошла к нему, несколько раз пнула ногой, потом помочилась на него, стоя, как мальчик. Оделась и снова села у костра.

— Винограду больше нет? — спросила она хрипло. Я покачал головой.

Позже она взяла топорик, вырыла яму у большого дуба, нашла голову отца и похоронила её. Прежде чем уронить ее в разрытую землю, она долго смотрела в его лицо, держа голову за волосы. Потом поцеловала его в губы, уронила в яму, забросала землей, вернулась к костру и тут же уснула.

На вторую ночь я проснулся и увидел, что она стоит надо мной с занесенным топором. Она не могла знать, как быстро я умею двигаться, что я легко ушел бы от удара. Мое лицо было освещено луной, её — в тени. Мы долго смотрели друг на друга. Она не опускала топора, но он начал дрожать в ее занесенной руке. Потом мне надоело, я закрыл глаза и уснул. Проснулся утром под запах травяного чая — девчонка набрала каких-то ягод и листьев, сварила в котелке, напиток вышел очень душистым.

На третью ночь она призывно раскинулась на своей войлочной подстилке.

— Хочешь? — спросила она и отбросила назад длинные темные волосы движением настолько женственным, что моя кровь поневоле вспыхнула, в паху набухло.

Я накрыл ее плащом ее отца, погладил по голове и ушел выслеживать олениху — на тропинке были свежие следы. Я принес к костру свежую тушу и привел на веревке олененка — он был еще маленьким, хоть и не сосунком, и не успел далеко убежать.

— Назову его Рем, — сказала девчонка и, напевая, пошла собирать для него траву, мокрую от ночной росы.

Через неделю мы вышли к большой деревне, около сотни дворов. Трактир стоял наособицу, прижавшись к дороге. Хозяйство было большим, кормили вкусно.

— Здесь спокойно и безопасно, хозяйка будет к тебе добра, — сказал я. — Тебе позволят держать олененка, если ты будешь сама собирать для него еду и чистить его угол в хлеву. Ты будешь мыть посуду и помогать в зале.

Она кивала и не смотрела на меня. Я знал, что хозяйка будет снисходительна — всю ночь я мял её полные груди, впечатывал ее зрелое тело в соломенный матрац, ласкал языком пряные, тугие складки ее плоти. Она будет надеяться, что я вернусь и снова поведу ее в старую конюшню. Она присмотрит за девчонкой.

Через четыре дня, когда я вернулся к костру с водой и куропаткой, девчонка сидела рядом, вытянув к теплу сбитые ноги и глядя в пламя. Рем щипал траву под деревом. Чтобы догнать меня, ей надо было идти сутками, иногда бежать, иногда нести олененка. Но она была здесь и смотрела на меня вызывающе.

— Больше так не делай, — сказала она. Я кивнул и бросил ей куропатку, ее надо было ощипать.

— Меня зовут Лара, — сказала она, когда мы ложились спать. Как будто отдала мне что-то, чего до этого не собиралась и не могла, протянула свое имя в ладони, глядя внимательно и серьезно.

Я взял.

На следующий день я начал учить ее драться.

Что она беременна, я понял поздно, когда она уже вся ушла в живот — на лице остались одни глаза, щеки втянулись, ключицы, колени и локти торчали, как у скелета, а живот бугрился — гладкий, большой. Она носила своего брата или сестру, знала об этом, но обсуждать не хотела.

Мы прекратили тренировки, я стал чаще охотиться и покупать в деревнях больше молока, меда и творога. Я предложил остаться и пожить на ферме или постоялом дворе, пока ребенок не родится — я легко находил работу — но Лара отказалась.

— Я не могу останавливаться, — сказала она. — Нам нужно идти. Пойдем дальше. Пожалуйста.

Роды начались в проливной дождь, мы не успели дойти до фермы, хотя шли среди возделанных полей. Я подхватил Лару на руки и унес под большой клен, листва которого слегка задерживала воду с неба. Я постелил на мох старый плащ ее отца, и она корчилась, выгибалась и каталась по нему следующие несколько часов. Мальчик родился мертвым, синеватым, перевитым пуповиной. Я разрезал тугой канатик, помассировал маленькую грудь — бывало, что такие младенцы снова начинали дышать. Этот не начал. Лара держала и укачивала его тельце, пока не стемнело. Кажется, она что-то ему пела. Дождь кончился, облака расступились, мы завернули мальчика в окровавленный старый плащ и похоронили под деревом, где он родился.

Мы забыли привязать оленя, но он вернулся сам, ткнулся Ларе в руку, лизнул ее. Она погладила Рема по голове.

На ферме я подрядился помочь вспахать под озимые несколько полей. Лара лежала на сеновале и большей частью спала. Я приносил ей хлеб и молоко, она немного ела, жадно выпивала большую кружку, кивала и снова засыпала.

Через неделю я вернулся с работы и не нашел ее, где обычно. Девчонка ушла в лес и прыгала с палкой по поляне, яростно колотя по низким сосновым веткам, как по хлипким шеям всех своих врагов в этом мире.

Рем щипал траву под деревом и не обращал на нее внимания.

Я долго смотрел на нее.

— Не так, — сказал я наконец. Подошел и показал ей, как.

Однажды ночью мне приснилась огромная черная женщина, худая, как смерть, выше деревьев. Вместо рук у нее были грабли, черные волосы космами свисали над белым лицом с круглыми мертвыми глазами. Она рыла своими ужасными руками склон холма, земля сходила слоями, в ней были кости, чумные кости, и ветер нес чуму вдаль, через лес, к ближайшей деревне.

— Почему мы ждем здесь? — спросила Лара. У нее был арбалет, стреляла она уже вполне прилично. Мы лежали за камнями у вершины холма и ждали чумное чудовище. И оно появилось, многоголовое, разноголосое.

Разбойники ехали на лошадях, а перед собой гнали крестьян из соседней деревни — с кирками и лопатами. Я слышал о таких бандах. Чужими руками, наблюдая с безопасного расстояния, они раскапывали старые могильники и грузили монеты и ценности в плотно сшитые кожаные мешки. Скупщики вываривали добычу в трех водах — красной, зеленой и белой, потом снова пускали в оборот. А старые болезни просыпались в разрытых костях и приходили в города и деревни вместе с теми, кого заставили их потревожить.

— Дай-ка арбалет, — сказал я Ларе. Девчонка заупрямилась, отвела руку.

— Почему?

— Рано тебе еще убивать. Я сам.

— Ничего не рано, — сказала Лара. — Которого?

Крестьян была пара десятков, они тут же разбежались, как только людям с оружием стало не до них.

Разбойников было восемь. Лара убила одного и подстрелила еще двоих. Я помчался по склону смертельным вихрем, доставая мечи из-за спины. Шестеро полегли, двое сбежали, мы не стали догонять.

Они подкрались к костру, когда я спал, а Лара ушла на охоту. Меня ударили по голове и привязали к дереву. Когда я очнулся, разбойники пили вино из моей фляги, а на углях костра жарился Рем — Лара оставила его привязанным к дереву. Мужики были крепкие, бывалые, злые. Их равнодушные взгляды скользили по мне, не предвещая ничего хорошего.

— Ну что, глаза или яйца? — спросил тот из них, кто был лыс, того, у кого был шрам через всю морду.

— А не знаю даже, и так и так весело, — ответил тот. — Можно и то, и другое, но не знаю, с чего начать.

Они достали затертый стаканчик с костями и сыграли на то, ослепить меня или оскопить. Выиграл первый.

— Ну а как же теперь, выколоть или выжечь? — задумался над забавой лысый.

Выпало, что выжечь. Один примотал мне голову к стволу и задрал руками мои веки, выставив глазные яблоки. Он дышал возбужденно, часто, обдавая меня зловонным дыханием. Второй шел от костра с двумя тлеющими сучьями. Я думал, что последним, что я увижу, будут их мерзкие рожи — но за секунду до того, как огонь коснулся моих глаз и взорвался в голове, в круг костра вышла Лара. Ее лицо было очень белым и напряженным, в руках она держала мертвого кролика и один из моих мечей.

Она опоздала всего на несколько секунд. Но я успел увидеть ее лицо.

Одного она зарубила сразу, ему повезло. Второй, судя по звукам, долго пыхтел и прыгал вокруг костра, потом меч свистнул коротко, он свалился в угли, заорал, покатился, замер, постанывая и тяжело дыша, я понял, что Лара встала над ним.

— Пожалуйста… — жалобно простонал разбойник. Меч свистнул, что-то хрустнуло, плеснуло, раздался вопль боли. Потом она ему еще что-то отрубила. Он орал не переставая.

— Нет, мне так не нравится, — сказала Лара почти задумчиво, и я услышал, как лезвие вошло глубоко в плоть. Разбойник умолк.

Лара бросилась ко мне. Увидев мое лицо, она застонала, но руки быстро отвязали меня от дерева, поддержали. Она помогла мне доковылять до костра и уложила на землю. От нее пахло кровью и прелой листвой.

— Жди здесь, — сказала она. — Глаза… раны нужно промыть и забинтовать. Я вскипячу воды и соберу целебных листьев там, у ручья. Не вздумай умирать, слышишь? Не вздумай!

Я не умер.

Лара стала моими глазами, моим посохом, моим мостиком обратно.

Мы останавливались на фермах, на постоялых дворах, и теперь я лежал и спал на сеновалах, а она шла мыть посуду, чистить хлев или рубить курам головы. Иногда ко мне приходили женщины — фермерши, служанки, наймички. Они жалели меня, гладили мое лицо, ласкали, жарко шептали в ухо, туго насаживали свои горячие тела на мою плоть. От них пахло молоком, навозом, потом, землей, травами, солью. Когда мы уходили, они набивали наши котомки вкусной едой, иногда добавляли несколько монет к тому, что заработала моя «дочь».

Однажды Лара не стала разжигать костер, когда мы остановились, а вложила мне в руки две тяжелых палки. Их концы были обточены в точности, как рукояти моих мечей.

— Похоже? — спросила Лара. — Давай, атакуй. Совсем разленился.

— Темно, — сказал я. — Мне темно.

— Для тебя нет темноты, — ответила она. — Темно бывает, когда возможен свет. Или он есть, но мало. А если его нет и увидеть нечем, то все одно. Нюхай. Слушай. Бей.

Я ударил. Попал. Она охнула и засмеялась. Я падал и поднимался. Тело вспоминало. Я начал учиться жить в темноте.

В мою деревню мы вошли около полудня. Я узнавал запахи домов, деревьев, прогретых осенним солнцем камней колодца на площади. Они были такими же, как двадцать лет назад, когда я уходил отсюда на далекую войну, неопытным, но самоуверенным наемником в войско короля Дэндэва.

Теперь, достигнув цели, я перестал понимать, почему шел именно сюда, в чем было отличие этого места от любого другого. Мои родители умерли, брат ушел на войну через два года после меня и пока еще не вернулся. Я сидел на каменной скамье у колодца и смотрел прямо перед собой глазами, которых больше не было. Я шел не домой, я шел к себе, чтобы найти того, прежнего себя, снова им стать.

— Дом кузнеца на холме в лесу пустует, — сказала Лара, вернувшись. — Местные верят в проклятье, что-то про медведя, смерть и деву. Зимовать будем там.

И она взяла меня за руку и повела от старого-себя к новому-себе, к тому, кем я стану, когда у меня хватит сил каждый день продолжать им становиться.

Лара привела в дом раненого, когда в лесу уже лежал снег. Она уходила охотиться далеко, за полдня пути, через лесные топи, почти к самому замку Цага-ан. Они ввалились в дом в облаке морозного воздуха, рука юноши на плечах Лары, она помогала ему идти, почти тащила. Она очень выросла и окрепла за последнее время, начала набирать силу.

Теперь я чувствовал и понимал многое по малому, моя темнота больше не была пустой и плоской.

Юноша был одним из наследных принцев Цагаа-на, на него напали на охоте, стреляли из арбалетов, убили лошадь, пробили ему плечо и ногу. Ему удалось убежать глубже в лес, пошел снег, скрывал его следы и кровь. Тогда преследователи спустили собак. Когда Лара нашла его, обессилевшего на снегу, лай своры был уже слышен за деревьями.

— Раздень его, — попросила она меня. — Я вскипячу воды, перевяжем его. Стрелу надо вынуть. Ты голодный? На ужин сегодня собачье рагу.

Принца звали Арвай, он был достаточно сговорчив, не привередничал в еде и был благодарен нам за приют. У него был хороший голос, он пел, когда мы его просили, и учил Лару стихам и песням.

Он подолгу смотрел, как мы с Ларой бьемся во дворе на палках. Когда его нога зажила, он попросил меня испытать его в поединке. Я обрадовался — как боец, Лара была моим созданием, слишком походила на меня в приемах и движениях, порою казалось, что я дерусь с самим собой, предугадываю собственные движения и уклоняюсь от ударов до того, как они приходят мне в голову. У принца была отличная выучка, много новых приемов, бой с ним заставил меня попотеть. Когда мы закончили, он дышал тяжело и долго молчал. Потом поклонился мне низко, я почувствовал движение воздуха.

— Усэй, — сказал он. — Сохор усэй, слепой воин. Прошу вас, научите меня.

Лара рассмеялась и хлопнула в ладоши.

Это была счастливая зима.

Весной Лара принесла из деревни новости — в замке опять случился переворот, наследником престола объявили Арвая. На прошлой неделе на площади пытали и сожгли тех, кто напал на него на охоте. Его усиленно искали.

Арвай и Лара долго шептались тем вечером. Я мог прислушаться и услышать, но не стал. Наутро Арвай простился со мной, поклонился.

— Спасибо, усэй.

Лара ушла проводить его до замка через заросли, болота и топи. Вернулась очень молчаливая и рассеянная.

Я попросил ее спеть, она завела одну из песен Арвая, прервалась на полуслове, замолчала.

— Прости, усэй, — сказала она и ушла спать. Теперь и она звала меня усэем.

Сваты приехали через месяц, когда весь снег сошел и река бежала между холмов бурная, громкая, наконец свободная ото льда.

Мы сидели за столом, а молодой король, волнуясь, ждал за дверью. Я кивнул и Лара открыла.

— Сохор усэй, — попросил Арвай. — Отдай мне Лару.

— Она не моя, чтобы отдавать, — сказал я. — И ты уже взял.

— Тогда скажи, чем мне отплатить тебе за мою жизнь, усэй?

Я подумал, и ответил, чем.

Строители из замка работали быстро. Дом кузнеца на холме выглядел по-прежнему, но под ним теперь была система хранилищ и подземелий не хуже той, сквозь которую я влюбленным юношей пробирался к красавицам в замок Цагаан. Я не помнил имен и лиц красавиц, но до сих пор помнил подъемы и повороты тех подземелий. Там было очень темно, я пытался разогнать густой плотный мрак светом своего факела и каждый раз очень боялся. Если бы не томление в сердце и в паху, и не предвкушение горячей влажной неги, я боялся бы той темноты еще сильнее. Теперь я знал, что она была лишь предчувствием настоящей.

Первые ученики пришли ко мне в тот летний день, когда Лара стала Королевой Цагаана. Я сидел на крыльце и слушал мир. Миру не было дела ни до далекой коронации, ни до меня.

Их было двое, один постарше, покрупнее, сильный и крепкий, второй еще совсем мальчишка, шел, как летел. Они встали на колени и застыли в низком поклоне, не дойдя до меня нескольких шагов.

— Сохор усэй, — сказали они хором, очевидно, подготовившись. — Просим вас, примите и научите.

Я усмехнулся и ушел обратно в дом. Юноши не тронулись с места. Я позвал их уже к вечеру, когда я закончил готовить рагу из кролика, а где-то во дворце Лара и Арвай, усталые и улыбающиеся, закрывали за собой дверь спальни.

Юноши вскочили с колен, радостно побежали к дому. Я сел за стол, показал им на котел и на стопку посуды. Они загремели, накрывая на стол, старательно сдерживая возбуждение, переговариваясь шепотом.

Осенью нам пришлось достраивать дом — учеников было уже семь.

В весне они жили в спальнях по четверо — их стало двадцать.

Я учил их драться, бегать, прятаться в засаде, держать дыхание, двигаться быстрее, чем может ожидать враг. Мы разговаривали о мире и войне, о том, что есть правда и доброта, о том, какими растениями лучше приправлять речную рыбу и о свойствах стали в оружии разных стран. И о любви. Мы говорили о любви.

Лара присылала мне длинные письма — она знала про моих учеников и что мне их прочитают. Она была очень счастлива. Арвай был хорошим королем. Они любили друг друга. Вначале она диктовала свои послания, но потом, научившись, стала писать сама. Мне говорили, что её почерк — сильный и летящий.

К концу ее беременности тон писем стал более беспокойным, она искала моей поддержки, она знала, что я тоже помнил про клен в лесу и сверток под его корнями. Но она разрешилась благополучно и в срок, здоровой девочкой, и пушки Цагаана палили так громко и долго, что эхо доносило и до нас.

— Ничего, что девочка, король и королева так молоды, у них еще уйма попыток, — говорила торговка хлебом, и звала меня в кладовку за амбаром, тёмную и жаркую, чтобы я проверил качество муки. Ведь мы покупали так много хлеба. Я шел, держась за ее мягкую руку, проверял. Мука как мука.

О том, что случилось в замке, я узнал спустя целую неделю.

Королева оказалась ведьмой из далеких земель и отравила молодого короля. Сразу несколько советников заявили о своих подозрениях, Лару тут же бросили в темницу, и после небольшого допроса она во всем созналась. Двоюродный брат Арвая, теперь наследник престола, никак не мог решить судьбу своей маленькой племянницы. С одной стороны, королевская кровь, с другой — ведьмино семя.

Учеников у меня за последние три года стало уже больше сотни — целая армия. В дальних комнатах подземелья была сокровищница и арсеналы — Арвай был щедр, мы были богаты и хорошо вооружены. Мы были сильны.

Я выбрал двоих учеников — тех самых, первых, чтобы довести меня до Цагаана. Лесными тропами, через топи, прямо под стены города.

— Усэй, — сказал, волнуясь, Мунх, сильно выросший мальчик с легкой походкой. — Позвольте нам пойти с вами. Вы — великий воин, но вы слепы, усэй.

— Я знаю, — сказал я. — И мне не нужно стараться осветить темноту. Я могу быть ее частью. Откатывайте камень.

Упираясь, вдвоем они откатили огромный булыжник от скалы. Я протиснулся в тайный вход и пошел по подземелью. Я шел быстро и боялся, как никогда прежде. Не за себя всегда страшнее.

Одна из моих юных подруг была дочерью тюремщика, я помнил повороты. Я вспомнил и её — светловолосую, капризную, пугливую, но очень страстную. Она когда-то показала мне «королевское крыло» темницы.

Я давно не убивал и жалел, что снова придется, но я не мог рисковать, что тот или иной тюремщик очнется и поднимет шум. Чтобы добраться до Лары, мне пришлось перерезать четыре горла. У предпоследнего мертвеца нашлись ключи, один из них подошел к решетке «королевского крыла». Войдя, я затушил факелы. Пусть всем здесь будет темно, как мне.

— Лара, — позвал я шепотом. — Лара.

— Усэй, — тихо отозвался голос. Потом она впервые позвала меня по имени. — Ерден, я здесь.

В камере пахло очень плохо — застарелым физическим страданием, дерьмом и плесенью. Воздух не двигался, окон не было, мы были глубоко под городом. В углу горела свеча из дешевого жира. Лара лежала на соломенном матраце на полу, а на скамье у стены сидела полная женщина средних лет, держала на руках полугодовалого младенца и вздыхала от удивления.

Я опустился на колени перед Ларой, нашел рукой ее плечи, погладил по лицу. Сухие губы дрогнули, прижались к моей руке.

— Арвай так ужасно умер, Ерден, — сказала она. — Ему было так больно, так долго, а я ничего не могла сделать. Завтра меня собираются сжечь на костре с нашей дочерью на руках. «Очищение огнем». Это Сарнай, наша кормилица. Ее обещали потом отпустить, но мы обе в этом сильно сомневаемся. Она поможет тебе с малышкой. Ты сможешь её защитить?

— Я смогу защитить вас всех, — сказал я. — Нас ждут снаружи. Если ты не можешь идти, я тебя понесу.

— Нет, — сказала она и откинулась на матрац. — Они меня сломали, Ерден. И внутри и снаружи. Нога, с которой сняли кожу, воспалилась, в другой кость раздроблена. Не заживет, не срастется. Я смотрела, как корчится и умирает мой муж, а потом оговаривала себя в его убийстве. Я пуста и разбита. Нет, усэй. Защити мою дочь. Ее зовут Ада.

Малышка вздохнула на руках у кормилицы. Женщина тихо плакала. Мы никогда не плакали, ни я, ни Лара.

— Выйди, Сарнай, — сказал я. — Отойди на пять шагов от входа, прислонись к стене и жди меня. Осторожно. Там очень темно.

— Как? — спросил я Лару. Она подумала несколько мгновений.

— Руками, Ерден. В моем теле за последние дни было достаточно острого металла… Подожди… Я хочу тебя поцеловать.

Я наклонился к ее лицу и поцеловал ее. Она пахла смертью и гнилыми цветами.

— Спасибо, — сказала она. Я зажал ей нос и рот, перекрыл воздух и крепко держал ее голову, пока она не обмякла и не перестала биться. Лара была последним, что видели мои глаза. Я был последним, что видели её.

Я опустил ей веки, разгладил волосы. Я не стал прощаться и шептать мертвой девушке о своей любви. Весь мир дышал моей любовью, ею пульсировала темнота и дрожали камни большого города. Не было силы крепче, чем она, не было света ярче.

— Держись за мою руку, Сарнай, — сказал я, выходя из камеры. — И покрепче держи малышку. Мы пойдем быстро, пол гладкий, но от страха можно споткнуться.

Ада проснулась и залопотала, бессмысленно и прелестно. Её кормилица сжала мою руку своей, мягкой, но крепкой.

— Веди, усэй, — сказала она. У нее был приятный голос.

Мы пошли сквозь подземелье к тайному лесному выходу.

Сквозь темноту — к свету. Как все всегда надеются.

♂ Свиноводы

Майк Гелприн

1. Сапсарь

Когда мир был юн и горяч, предки моих предков умели летать. Они ещё не знали огня, не знали железа и не владели письменностью и счётом. Они ещё не покорили мир, но умели уже сбиваться в стаи и вместе давать отпор хищным тварям. Земным, водным и поднебесным.

Потом на мир обрушился холод. Он льдом затянул моря, снегом выстудил землю и ветрами распахал небо. Холод закалил нас и научил выживать. Исполинские земные люты, гигантские морские злобни и чудовищные небесные свирепени вымерли. Мы, птериксы, остались. И завоевали мир.

Крылья моих предков уменьшились в размерах и срослись с плавниками. Конечности увеличились и распрямились. Птериксы перестали летать, но выучились плавать. А потом и ходить.

Мои предки разожгли в гнездовьях огонь. Они выковали на нём оружие. Построили корабли и вышли в море. Считается, что с тех пор, как отступили холода, существуют две древнейших профессии. Потомственные воины и потомственные мореходы по праву гордятся ими. О третьей же профессии, не менее древней, принято стыдливо умалчивать.

Это несправедливо. Птериксы владеют миром не только потому, что покорили сушу и море. А может быть, и не столько. Я уверен: мы правим оттого, что приручили свинов. Первые свиноводы появились в наших стаях ещё до того, как заточил боевой топор первый воин и поставил парус первый мореход.

Мой отец был свиноводом. И его отец. И отец его отца. И сотни, а может быть, тысячи предыдущих поколений. Я — потомственный свиновод и горжусь этим.

Большинство птериксов сторонится нас. Они брезгуют нами, обходят нас стороной. Зло шутят, что от свиноводов смердит так же, как от их подопечных. Что мы, якобы, спим вместе со свинами в хлевах, хлебаем из их корыт, а то и вступаем с ними в постыдные связи. Что, дескать, свиноводы все как один тупы, ленивы и невежественны. А ещё прижимисты, изворотливы и нечисты на крыло.

Сплетники и злословцы лгут. Большинство из них даже не задумывается о том, что, не будь свиноводов, беспечная сытая жизнь в сотнях тысяч гнездовий враз бы закончилась.

Природа обделила свинов разумом. Но их самцы сильны, проворны и неприхотливы, а самки плодовиты и покорны. И пускай свины нечистоплотны и уродливы, но именно они возделывают поля, гнут хребты в каменоломнях и копях, впрягаются в ездовые повозки и охраняют гнездовья от незваных гостей. Наша жизнь без свинов немыслима. Не говоря уже о том, что свинина нежна, питательна и приятна на вкус.

Меня зовут Сапсарь. Мне тридцать девять солнечных кругов, от трёх брачных союзов у меня двенадцать птенцов — четверо птериксов, остальные птеры. Я первый смотритель свиноферм Северного побережья и один из самых компетентных и умелых свиноводов в стране.

* * *

Комета прошла по небосводу на рассвете, за четверть лунного круга до начала брачного сезона. Меня она застала на пути в питомник для молодняка — предстояло отобрать с полсотни экземпляров для традиционных свинских боёв в первый день брачных игр. Я со старшим птенцом трясся в запряжённой тройкой ездовых повозке, когда огненная стрела с юга на север прошила небо.

Коренник, здоровенный лохматый свин по кличке Чуп, взвыл от страха и забился в оглоблях. Истошно завизжали оба пристяжных. Признаться, и я изрядно опешил. Кометы к беде — об этом я не раз слыхал от Идолги, третьей по счёту подруги, которую выплясал у учёного столичного хлыща четыре брачных сезона назад.

Коршуль, мой первенец, опомнился раньше меня.

— Смирно стоять! — гаркнул он, вытянув Чупа плетью. — Грязнули немытые! Что будем делать, отец? — повернулся Коршуль ко мне. — Не к добру это.

Раскроивший небо напополам огненный шов истончался и таял. Я почесал в затылке хватательным оперением левого крыла.

— Поедем дальше, — решил я. — Дел невпроворот.

Мы снова затряслись по неровной колдобистой дороге, покрытой раздавленными в блин свинскими яблоками. Неспешно всходило на востоке рыжее солнце, волновались на ветру янтарно-жёлтые овсяные поля. Я оглянулся — над прибрежными холмами уже поднялись дымки — то пробуждались ото сна свиноводческие гнездовья. Я призадумался. До брачного сезона крылом подать. Идолга неплохая подруга, мать и хозяйка, но, пожалуй, настало время дать ей вольную и привести в гнездо новую птеру. Разумеется, я не из лощёных столичных жлобов, взявших в моду менять подруг каждый сезон и путающихся в разномастном потомстве. Однако Идолга уже не столь молода, союз со мной у неё пятый по счёту. Чтобы разгорячить застоявшуюся кровь, нужна подруга порезвее и помоложе. С другой стороны, не каждая пойдёт за свиновода, пускай даже зажиточного, основательного и искусного в брачном танце. Так что выплясывать новую подругу придётся с умом.

Я печально вздохнул. Расставание с Идолгой будет не из лёгких — что ни говори, а за четыре сезона я привык к её грациозной, раскачивающейся походке, к её обстоятельным, неторопливым речам, к её рачительности и здравомыслию. К её образованности и эрудиции, наконец, не чета моим. Будь моя воля, я бы, заключив новый союз, оставил Идолгу при себе. Увы, многожёнство у нас под запретом, не то, что на Южном архипелаге, где птеры рождаются гораздо чаще, чем птериксы, и, таким образом, состоятельный хозяин может выплясать себе в гнездовье столько подруг, сколько пожелает.

Говорят, в варварских стаях, что гнездятся в никогда не тающих северных льдах, института брака нет вовсе. По слухам, подруги у варваров чуть ли не общие и высиживают потомство, зачатое невесть от какого отца. Ещё поговаривают, что благородный брачный танец у обитателей вечных льдов выродился едва ли не в побоище. Якобы птериксы, подобно диким свинам, дерутся до крови, а то и до смертоубийства за право оплодотворить подругу. Впрочем, слухи они слухи и есть: мореходы редко рискуют отправиться в полное опасностей путешествие к северным льдам, а из тех, кто всё же рискует, мало кто возвращается.

Я призадумался о том, держат ли северные варвары свинов, и если держат, как те умудряются выживать в столь суровых условиях. Пришёл к выводу, что если и держат, то свины у них должны быть особенными, с морозостойкой шкурой и щедрой жировой прослойкой под ней. Было бы недурственно заполучить пару-тройку таких производителей и скрестить с местными самками для улучшения породы.

Для большинства птериксов свины все на одно рыло: рядовой обыватель вряд ли отличит элитного племенного осеменителя от жилистого полевого работяги или жирного мясного хряка, выкармливаемого на убой. Я же без труда различаю своих подопечных. И не только по росту, цвету щетины на черепе или увечьям на туше. У каждого свина свои повадки, своя походка, форма рыла, выражение и цвет глаз. У них даже манера и тембр хрюканья разные.

Мы миновали, наконец, овсяные поля и достигли жилых строений. Я окинул привычным взглядом неказистые бревенчатые свинарники в два ряда. В них селились хлеборобы, сторожевые, золотари, носильщики и прочая скотина без особых навыков и умений. Элитные экземпляры — кулачные бойцы, осемените — ли, ездовые, гончие обитали в постройках более основательных и ухоженных. Особняком стояли хлева для супоросых самок, поросячьи ясли и питомники для достигшего половой зрелости молодняка.

Смотритель питомников вышел нас встречать. Он приветственно махнул крыльями и сдержанно поклонился. Подобострастие свиноводам не свойственно — не то что столичным снобам, исходящим при виде начальства на гуано.

— У нас тут, господин Сапсарь, происшествие, — сообщил смотритель. — Гук вечером Борла загрыз. Подстерёг, зараза, за свинарником и в горло вцепился. Самку не поделили.

Я досадливо помотал головой. С неоскоплёнными хряками вечно беда — природные агрессивность и воинственность берут своё, несмотря на тысячи поколений одомашненных предков.

До полудня я придирчиво отбирал будущих кулачных бойцов, нещадно гоняя молодых хряков по пустырю, заставляя их схватываться друг с другом и охаживая строптивых розгами. Селекция — занятие непростое и требующее от свиновода изрядных знаний и навыков.

Скоро на побережье стекутся десятки тысяч птериксов и птер, желающих найти свою половину на новый сезон. Свинские бои не только зрелищны и азартны, они помогут первоходкам преодолеть робость. Ничто так не будоражит собственную кровь, как вид сочащейся и хлещущей из ран чужой.

— Учись, птенчик, — говорил я Коршулю, отбраковывая очередного кандидата, мускулистого злющего секача с круглым рылом и поросшими буйной щетиной нижними конечностями. — Видишь, силой он не обделён, но не слишком вынослив — запалился от бега. Этот, кудлатый, боится боли, а тот толстяк вообще никуда не годится — нерасторопен, слаб и труслив.

Когда настанет мой час взлететь в облака, Коршулю предстоит унаследовать не только родовое гнездовье и нажитое добро, но и моё положение. Удержаться на должности первого смотрителя весьма нелегко, так что на совесть выучить своего птенца и преемника — прямая моя обязанность.

* * *

Столичный церемониймейстер прибыл на закате, едва мы с Коршулем вернулись с фермы. Он вылез из щегольской кареты, запряжённой дюжиной ездовых свинов. Четверо подручных выбрались из неё вслед за ним.

— Где мне найти первого смотрителя, любезный? — гнусаво осведомился церемониймейстер, приблизившись.

Я поморщился от неудовольствия. Терпеть не могу важные надменные ряшки этих столичных гусаков. Не говоря об отвратительной манере таскать при себе оружие. Этот был им увешан на совесть. Два огнестрела на ремнях вдобавок к поясному клинку с золочёной рукоятью. А четвёрка сопровождающих так попросту была вооружена до клювов, словно вся компания собралась затеять тут побоище, вместо чтоб распоряжаться брачными танцами.

— К вашим услугам, — преодолев неприязнь, поклонился я. — Первый смотритель свиноферм побережья Сапсарь.

Церемониймейстер даже и не подумал поклониться в ответ. Ещё бы: важная шишка при охране — будет такой цацкаться с мелкой провинциальной сошкой.

— Я главный распорядитель брачных торжеств Павлинь, — прогнусавил приезжий. — Со мной четверо ассистентов. Надеюсь, нет нужды напоминать, что с этой минуты вы подчиняетесь мне?

Я кивнул. Нужды и вправду не было.

— Тогда будьте любезны, Сапсарь, позаботиться о нашем размещении и проживании вплоть до завершения игр. И поживее, мы устали с дороги.

Хорошо, что, в отличие от свинов, птериксы не умеют краснеть от злости и негодования. Я поклонился и велел Коршулю проводить приезжих в гостевое гнездовье. Распряг повозку и пустил ездовых пастись. Чуп, большой любитель прибрежных крабов, благодарно хрюкнул, потёрся рылом о моё плечо и потрусил к морскому берегу. Я степенно последовал за ним.

Рыжий солнечный диск уже поцеловал нижним ободом северный горизонт. Изумрудные волны с тихим плеском ласкали береговой песок. Рыбным запахом щекотал клюв свежий вечерний ветер. Склоны прибрежных холмов подмигивали оранжевыми глазами разожжённых в гнездовьях костров. Галдели высыпавшие на пляжи стайки молодняка. Хорохорились юные птериксы, которым вскорости предстояло плясать свой первый танец. Посмеивались, грациозно раскачиваясь, кокетливые птерочки. Хрюкали вразнобой свины из гнездовой обслуги, плещущиеся на мелководье. Всё было, как всегда, как обычно, в нашем уютном, обжитом, с младых перьев родном и знакомом мире.

Но когда уставшее солнце нижней половиной окунулось в море, на северном горизонте вдруг показался силуэт корабля.

* * *

Я безотрывно смотрел на приближающееся к берегу судно. С заходом солнца оно исчезло из виду, но вскоре появилось вновь, уже совсем близко, голубовато-серебристое в свете трёх полных лун и одной ущербной.

На побережье всё словно замерло, даже свины перестали возиться и брызгаться.

— Что это, господин Сапсарь? — ахнул один из соседских птенцов, завороженно глядя на север.

— Не знаю, — пробормотал я. — Откуда мне знать.

Я пребывал в удивлении — выглядел приближающийся корабль диковинно и нелепо. Он вообще походил не на корабль, а, скорее, на кочан полевого овоща капуста, что идёт на прокорм свинам. Когда же листья овоща распахнулись и опали, удивление во мне переродилось в изумление. В том месте, где подобало быть капустной кочерыжке, находилась усечённая пирамидка с овальным отверстием по центру обращённой к нам грани. И из этого отверстия наружу выбрались…

Я протёр глаза, вновь протёр их, и протёр опять, потому что не мог поверить. Это было невозможно, немыслимо, но к берегу по мелководью торопливо шлёпали вовсе не мореходы, а свины, причём не обнажённые, как любой из них, а выряженные в чудовищное тряпьё, которое и тряпьём-то назвать было зазорно — до того несуразно оно выглядело.

Я обмер, не в силах двинуться с места. Свинов было двое — рослый черногривый самец в диковинном буром балахоне и миниатюрная, едва достающая ему до плеча белобрысая самка в чём-то зеленоватом, отдалённо напоминающем попону, что на привалах набрасывают на разгорячённых ездовых, чтобы те не помёрзли.

Я пришёл в себя, лишь когда оба свина оказались в двадцати шагах и рослый самец, нелепо размахивая лапами, подал голос.

«Помогите нам, — тыча хватателями в направлении раскинувшего по воде листья капустного кочана, хрюкал он. — Пожалуйста! Мы потерпели крушение, детям необходима помощь».

«Базиль, постой, — взвизгнула самка. — Это же… — она внезапно шарахнулась, словно напуганная до полусмерти. — Это же скопцы, все до единого, кто-то оскопил их. Возможно, рабы или евнухи в чьём-то гареме».

Рослый хряк заозирался по сторонам. Мне стало вдруг страшно, сам не понимаю, отчего.

«Пускай скопцы, — в басовитом хрюканье явственно проступила неуверенность. — Но они цивилизованы, это же очевидно. Жилища, огонь, прирученные животные, — самец махнул лапой в сторону застывших в изумлении птериксов. — Города, что мы видели с орбиты, морские суда, наземные караваны».

Отбросив страх, я зашагал к этим невесть откуда взявшимся животным. В конце концов, кому, как не мне, первому смотрителю побережья, следовало навести здесь порядок.

— Эй, ты, — крикнул я самцу. — Ко мне! Бегом! Живо!

Он шагнул вперёд, тушей заслонив самку, и развернулся ко мне рылом. Пару мгновений самец нахально глядел на меня в упор. Затем хрюкнул отрывисто:

«Боже мой! Марша, этот пингвин пытается говорить».

— Ты что, не слышал? — я стал терять терпение. — Ко мне, я сказал! К ноге!

Я выдернул из-за пояса плеть, которой погонял ездовых, и наотмашь хлестанул ею по береговой гальке. Пугливо вскинулся и на четвереньках посеменил ко мне Чуп. Я дал ему пинка, чтобы не мешался под ногами. Чуп обиженно хрюкнул и припустил прочь.

«Я, кажется, поняла, — истерически взвизгнула у хряка за спиной самка. — Эти скопцы не люди! Они… они животные. Базиль, у них всё наоборот. Боже, какой кошмар!»

— Что здесь происходит?! — прогремело у меня за спиной.

Я обернулся на голос. Раскачиваясь на ходу, к берегу косолапил господин Павлинь в сопровождении свиты.

— Свины взбесились, господин церемониймейстер, — угодливо объяснил кто-то из соседских птенцов.

— Из повиновения вышли, — поддакнул другой. — Приплыли в большом корыте. И нацепили на себя одежду, будто благородные птериксы.

«Это, кажется, их начальство, — донеслось до меня хрюканье самца. — Не волнуйся, милая, мы с ними договоримся. Дети…»

Павлинь поравнялся со мной и мгновение-другое пристально глядел на невиданное доселе зрелище.

— Ваши подопечные, Сапсарь? — презрительно бросил он. — Свиной бунт, как я погляжу?

— Да нет же, — мне вновь стало страшно, но на этот раз не за себя, а за этих пришлых свинов, которые, кажется, были не вполне животными, а может статься, и не животными вовсе. — Позвольте, я вам всё объясню. Это…

— Оставьте свои объяснения при себе, — надменно буркнул Павлинь и кивнул свите.

Один из его подручных сноровисто бросил аркан. Схватился за выю, силясь разорвать захлестнувшую горло петлю, самец. Не сумел и рухнул навзничь. Самка заполошно взвизгнула и отскочила назад, в воду. В её хватателях внезапно появился воронёный предмет, отдалённо напоминающий самострел.

«Марша, беги, — бился на береговой гальке хряк. — Беги же!»

Самка вскинула воронёный предмет, наводя его на спешащих к ней подручных Павлиня. Не сходя с места, церемониймейстер хладнокровно прицелился и выстрелил из обоих стволов.

«Гады, — хрипел, умирая, самец, которого свита рубила саблями. — Гады… Пингвины… Сволочи».

Когда суматоха на берегу улеглась, убитых свинов баграми оттащили прочь, а тучи заполонили небо и погасили луны, я разделся, ступил в воду и нырнул. Мне было тоскливо, и слякотно, и горько на душе, и я сам толком не знал, какая сила заставила меня вскарабкаться на распластанный капустный лист, оказавшийся твёрдым, слегка пружинящим под ногами. Опасливо ступая, я добрался до овального отверстия в передней грани усечённой пирамидки. Переминаясь с ноги на ногу, постоял в нерешительности, набрался духу и шагнул в проём.

Внутри был невесть откуда исходящий тусклый свет и забранное белой тканью ложе, на котором жалостливо поскуливали двое поросят шести-семи лун от роду. Они явно были из одного помёта, похожие друг на друга, хотя и не одинаковые. Я долго молча смотрел на них. Затем упрятал обоих под мышки, зафиксировал держательным оперением, выбрался наружу и на спине поплыл к берегу.

— Ты поступил правильно, Сапсарь, — сказала Идолга, осмотрев поросят и велев срочно звать из яслей кормилицу. — Я думаю, эти свины особенные.

— Куда уж особеннее, — проворчал я. — По всему видать, в северных льдах…

— Они не с северных льдов, — прервала Идолга. — Я думаю, это не наши свины. Не из нашего мира. Что, если ты оставишь их при себе? Твой долг — выкормить их.

Я помедлил. Другая на её месте закатила бы истерику, а то и скандал. Я оценил сказанное. И решил, что не стану давать Идолге вольную.

— Наш, — поправил я её. — Это наш с тобой долг.

2. Коршуль

Приезжий покупатель был важным, дородным, с серебрёным держательным оперением и золочёным хватательным. С первого взгляда было видно, что он из аристократов, потомственных вельмож, приближённых к столичному правящему гнездовью. А то и прямиком из него.

— Я слыхал, — неторопливо проговорил покупатель, — у вас имеется особый товар, господин свиновод.

— Коршуль, к вашим услугам, — представился я и поклонился чуть ли не до земли — в воздухе явственно запахло хорошим кушем. — Имеется, мой господин.

Четыре солнечных круга назад мой отец взлетел в облака. Я унаследовал должность первого смотрителя побережья, но вскоре уступил её за весьма приличную сумму. Меня никогда не прельщала перспектива подобно непрактичным предкам вкалывать, не покладая крыльев, на казённых должностях. Я решил заняться коммерцией. Тем более, что преуспеть в ней у меня были все основания.

Вместе с гнездовьем и должностью я унаследовал двух говорящих свинов по кличкам Чик и Гук. Редкостных наглецов и бездельников, возомнивших о себе, будто они чуть ли не благородные птериксы. Едва, однако, отец отправился в полёт, я нашёл обоим подходящее применение. Осеменители из этих лентяев получились отменные. А произведённое от них потомство — попросту выше всяких похвал.

— И где же он, ваш товар? — осведомился приезжий.

— Неподалёку, мой господин, — я махнул правым крылом на юг. — Соблаговолите проехать со мной? Много времени путь не займёт.

Я кликнул Креченя, своего первенца, и велел запрягать. И не какую-нибудь там повозку или бричку под стать тем, на которых немало разъезжал в юности с покойным отцом. А самую настоящую карету с сиденьями из дублёной свиной кожи и наёмным кучером на козлах.

Резвые ездовые промчали нас по просёлку, не тряскому и колдобистому, как во времена отца, а ровному, ухоженному, вымощенному щебёнкой.

— Нам сюда, мой господин, — сказал я, когда кучер осадил ездовых. — Что именно вас интересует? Имеются новорожденные поросята в большом количестве. Годовалые подсвинки, этих чуть меньше: товар ходкий и не застаивается, но выбор всё равно велик. Осталась также дюжина-другая трехлеток, но не стал бы их рекомендовать: лучшие экземпляры давно разобраны. Вам, мой господин, позвольте осведомиться, для каких нужд?

С ответом покупатель не спешил. Он степенно выбрался из кареты, окинул взглядом два добротных трехэтажных строения. В одном из них содержалось потомство Чика — крепкие, резвые и мясистые поросята, правда, не в меру прожорливые и не столь смышлёные, как те, что произошли на свет от его брата. За тех, что породил Гук, я просил дороже, несмотря на то, что были его отпрыски, в основном, хиловаты и тонки в кости. Зато говорить они начинали на удивление рано, чуть ли не раньше, чем ходить.

Сам Гук, тощий, долговязый и всклокоченный, сидел, ссутулившись, у крыльца на свинолавке. При нашем приближении этот поганец и не подумал встать, а лишь сгорбился пуще прежнего. Обоих дармоедов порядком избаловали, вырастив и воспитав их не в хлеву, а в родном гнездовье. Мне пришлось приложить немало усилий, прежде чем удалось выбить из отцовских выкормышей наглость и спесь.

— Встать! — гаркнул я, когда мы с приезжим оказались от Гука в десяти шагах. — Смирно стоять, животное!

Свин нехотя поднялся.

— Доброго здравия, хозяин, — буркнул он.

Немало розог пришлось извести, прежде чем этот паршивец стал называть меня хозяином, а не по имени, как повелось при покойном отце.

— Изволите видеть? — обернулся я к покупателю. — Это тот самый знаменитый осеменитель и есть. Прекрасно говорит, владеет грамотой и счётом, прилежен, трудолюбив, хотя и несколько заносчив. При надлежащей дрессуре его потомок скрасит ваш досуг, от себя рекомендую, впрочем, обращаться с ним постороже. При всех достоинствах свинам свойственны своеволие и упрямство — оглянуться не успеете, как такой сядет вам на шею. Так что, собственно, интересует вас, мой господин?

— Я, пожалуй, взял бы самца и самочку, — отозвался тот. — Моя нынешняя подруга весьма э-э… экстравагантна. Она думает, что произведёт в свете фурор, если станет являться на балы в сопровождении домашних питомцев.

— И она, несомненно, права, — с энтузиазмом поддакнул я. — Говорящие свины скоро войдут в моду, вот увидите. Я распоряжусь подобрать вам пристойные экземпляры. Какой желаете окрас?

Мы проторговались до полудня и, довольные друг другом, расстались. День вообще оказался удачным — до заката я продал ещё четырёх Гуковых поросят и полдюжины Чиковых. Правда, радость от выгодных сделок несколько омрачил Кречень.

— Нехорошо это, отец, — сказал мой первенец, когда я, выпроводив последнего покупателя, от души отходил Гука плёткой, а подвернувшегося под крыло Чика — палкой.

— Что нехорошо? — переспросил я.

— Избивать их. Разве обязательно быть столь жестоким?

Я крякнул с досады. Кречень пошёл во взлетевшего в облака деда и вырос излишне жалостливым. Иногда, глядя на него, я всерьёз беспокоился за будущее затеянного мной дела.

— Ты ещё не оперился, птенчик, — сказал я, — чтобы упрекать отца в жестокосердии. Это же свины. Обделённые природой, неразумные и строптивые животные.

— Мой дед не согласился бы с тобою, отец.

Я философски махнул крылом. Что поделать, птенцы… Им свойственно не слушаться родителей. Сапсарь считал, что выкормленные им питомцы разумны. Но он вот уже четыре круга, как купается в облаках. Тысячи приливов сменились отливами с тех пор. Диковинный корабль, на котором приплыли свины, давно унесло штормом. Вожак гнездовья теперь я. А мне считать свинов разумными не с крыла.

3. Кречень

Ах, как хороша, как грациозна была птерочка. Я протиснулся в круг. Только что закончились свинские бои — жестокое, варварское зрелище. Баграми оттащили забитых до смерти, уползли зализывать раны уцелевшие, и, едва служители замыли кровавые пятна на арене, птериксы хлынули с трибун на побережье.

Я бегло оглядел конкурентов. Пожилой фабричный мастер, видавший виды караванщик, неопределённого возраста мореход и едва оперившийся столичный рантье.

Я растолкал их и пустился в пляс. Я станцевал для неё «Морской бриз» с притопом. Без передышки выдал на цыпочках «Зарю». Закружился в залихватском, отчаянном «Птериксе на перепутье». И, наконец, исполнил строгий, классический «У ваших ног» с двойным подскоком и переворотом через крыло.

— Кто вы? — спросила птера, когда я, умаявшись, остановился.

— Меня зовут Кречень. Я свиновод.

Хором захихикали фабричный мастер, караванщик и мореход. Загоготал снисходительно столичный рантье. Я поспешно добавил:

— Два круга назад мой отец взлетел в облака. Я — хозяин гнездовья и вожак гнездовой стаи. А также владелец фермы с говорящими свинами.

Хихиканье и гоготание оборвались.

— Правда? — с интересом глядя на меня, переспросила моя избранница. — Значит, вы тот самый Кречень, о котором ходят слухи вот уже второй солнечный круг?

— Боюсь, что тот самый, — кивнул я и бросил конкурентам: — Ступайте прочь.

Слухи обо мне и вправду распускали самые что ни на есть несуразные. Шептались, что я якобы впал в свинство, днюю и ночую в хлевах и предпочитаю болтовню со свинами обществу себе подобных. Что, дескать, я прикрыл отцовское дело и перестал торговать говорящей скотиной оттого, что сам наполовину свин и рождён вне брачного союза от свиноматки. Некоторые сплетники не гнушались даже уверениями, что я в знак солидарности с друзьями-свинами себя оскопил.

— Олянка, — представилась птера и кокетливо всплеснула крыльями. — Знаете, у нас в гнездовье была говорящая свинка. Отец приобрёл её, когда мне исполнилось семь кругов. Возможно даже, купил на вашей ферме. Свинка долго жила с нами, но потом соседский хряк украл её и утащил с собой в лес. А вы правда больше не торгуете свинами, господин Кречень?

С торговлей живым товаром я и в самом деле покончил. С практикой оскопления свиного молодняка тоже. От отца я унаследовал значительный капитал, но приумножать его не собирался. Говорящие свины занимали меня с птенчества, я изучал их повадки и особенности, с каждым днём всё больше удивляясь неожиданным открытиям.

Молодые свины отличались друг от друга больше, чем юные птериксы. С младых когтей они разнились и внешностью, и темпераментом, и привычками, и умом. А ещё у них оказалась недюжинная тяга к познанию.

Я распорядился открыть для поросят обучатель и завезти в него книги. Время шло, сменяли друг друга лунные и солнечные круги, а я с изумлением наблюдал, как охотно зрелые особи в учебных классах натаскивают молодняк. И как жадно, взахлёб этот молодняк поглощает знания.

— Тебя интересуют говорящие свины, красавица? — спросил я Олянку, решительно перейдя на «ты».

— О да! Неимоверно интересуют.

— Тогда у меня есть, чем порадовать тебя.

В тот день, когда Олянка снесла яйцо, я подарил ей сотню говорящих подсвинков. В тот день, когда из яйца вылупился Сокорь, наш первенец, добавил ещё пятьсот.

Шло время. Издох от старости дряхлый Чик, полкруга спустя околел Гук, но их потомство не переставало удивлять меня и радовать. Говорящих свинов становилось всё больше, наблюдать за ними — всё интереснее и познавательнее. А особенно интересно и познавательно стало, когда я заметил, что среди свинов образуются пары.

— Тебе этого не понять, хозяин, — сказал угрюмый кряжистый свин по кличке Риз, выбравший себе самку, к которой никого больше не подпускал. — Я могу рассказать тебе, но ты не поймёшь.

— Ты всё же попробуй, — отчего-то почувствовав неприязнь, велел я.

— Хорошо. Если завтра твоя подруга взлетит куда вы там взлетаете после жизни, как ты поступишь?

— Обычным образом, — удивлённо пожал я плечами. — Дождусь брачных игр и выпляшу себе новую.

— А что ты будешь в этом случае чувствовать, хозяин?

Я пожал плечами вновь. Что тут можно чувствовать? Жизнь скоротечна, поколения птериксов сменяют друг друга с ходом солнечных кругов. Старики летят в облака, им на смену из яиц появляются на свет птенцы.

— Мне было бы немного печально, — сказал я. — К своей подруге я весьма привык.

Давать Олянке вольную я не стал — мне было спокойно и благостно с нею. Долгий и крепкий союз — вещь редкостная, я воистину мог считать себя удачливым.

— Ты не стал бы плакать от горя, хозяин? — спросил Риз. — Тебе не пришло бы в голову наложить на себя крылья?

— Да нет же! Что за глупые выдумки?

Теперь пожал плечами свин.

— Я же говорил, что ты не поймёшь.

— Да что тут понимать, — беседа неожиданно взяла меня за живое. — Нашей расе десятки тысяч кругов. Мы появляемся на свет из яиц, живём на земле, сколько каждому из нас суждено, и взлетаем, наконец, в облака. Так было, есть и будет. Мой долг — передать то, что у меня есть, своему первенцу, и я исполню его.

— Да? А остальные твои птенцы? А птеры?

— Птенцы позаботятся о себе сами. Некоторые из них сумеют основать собственные гнездовья и стать вожаками, прочие останутся или уйдут к другим вожакам. Птеры же предназначены для продолжения рода, их долг — нести яйца и высиживать птенцов. Они ещё менее долговечны, чем птериксы, и взлетают в облака раньше. О чём тут горевать?

Свин внезапно расхохотался — по-особенному, не весело, а угрюмо.

— И вправду не о чем, — отсмеявшись, сказал он. — Спасибо тебе, хозяин, ты только что натолкнул меня на очень важную мысль.

— Что за мысль? — щёлкнул клювом я.

— Ты не находишь, что природа несправедлива, хозяин? Что миром правят довольно чёрствые, весьма эгоистичные и не слишком дальновидные существа?

* * *

— Это недопустимо, отец, — сказал тем же вечером Сокорь, стоило мне пересказать ему разговор. — Этого свина следует казнить! На глазах у остальных, чтобы тем было неповадно.

— За что же? — опешил я. — За что его казнить?

— За дерзкие и непочтительные слова. И вообще — тебе не кажется, что мы распустили их? Непозволительно распустили.

Я отмахнулся от него левым крылом. Что поделать… птенцы.

Я не прислушался к словам своего первенца. Я совершил ошибку.

4. Сокорь

Мы схлестнулись с ними в вытоптанном гороховом поле, на дальних подступах к столице, которую обороняли вот уже пять лунных кругов. Нас было полторы сотни, свинов — вдвое меньше, но они бежали на своих уродливых лапах прямо на огнестрелы, они падали, нарываясь на выстрел, но израненные, окровавленные, поднимались вновь. Они не щадили себя и нас не щадили тоже.

Я ненавидел свинов. Ещё я ненавидел своего отца, и деда, и прадеда, и их подруг, потому что это их глупость и косность сгубили мир. Это моя родня приютила врагов, позволила им расплодиться, размножиться и восстать. А ещё я ненавидел наших правителей, которые долгое время не придавали значения тому, что презрительно называли свинским бунтом, а спохватились, когда было уже слишком поздно.

Я помнил каждое мгновение того дня, когда свины, ещё неумелые и вооружённые чем попало, атаковали наши гнездовья. Я помнил, как они убивали вожаков, как жгли насиженные гнёзда, как истребляли птенцов. Помнил, как самые отважные из нас, сбившись в стаю, пытались дать отпор. Мы схватились с ними у береговой кромки, и лишь тогда, в рукопашной, я осознал, что они намного сильнее, проворнее и отважнее нас.

Когда из пяти сотен моих сородичей в живых остались считаные единицы, я бросился в море и поплыл. Четверть лунного круга спустя я добрался до столицы и обессиленный, израненный предстал перед вожаками.

— Это не бунт и не восстание, повелители, — сказал я. — Это война.

Вожаки посмеялись надо мной и выставили меня вон. До них не дошло. Они привыкли видеть в свинах нечистоплотных и неразумных животных. В крайнем случае — смирных домашних питомцев, которых водят на поводке. Они приказали зарубить переговорщиков, которых свины послали, когда захватили Северное побережье. Они оказались попросту глупы, так же, как мои предки, которых я ненавидел.

Два лунных круга спустя я предстал перед правящей стаей вновь. Произошло это после того, как передовые отряды свинов разграбили продовольственные гнездовья, захватили оружейные склады и взяли первый город на пути от побережья к столице. Теперь надо мной никто не смеялся, я клювом ощущал исходящий от вельможных птериксов страх.

— Сколько их? — спросил нахохлившийся, сурового вида старик с семиугольной звездой армейского генерала, нашитой на золочёную тогу.

— Десятки тысяч, мой господин, — с трудом скрыв презрение, ответил я. — И их самки продолжают производить на свет новых.

— Почему вы не сказали нам об этом раньше, свиновод? — вскинулся холёный, упитанный птерикс в тоге из пурпурного бархата. — Кому как не вам знать их повадки?

— Вы меня не спросили, — дерзко ответил я. — Прикажите меня казнить, мой господин!

Меня не казнили. Мне дали оружие и отправили воевать.

* * *

Выкатившееся из лесных урочищ свиное стадо настигло нас, и началась рукопашная. Они рубили нас, резали, потом уцелевшие обратились в бегство. Так было не однажды, но на этот раз я не побежал. С намертво зажатыми хватательным оперением клинками в обоих крыльях я развернулся к свинам лицом.

— Смотрите-ка, братья, среди них оказался храбрец, — насмешливо сказал ражий, угрюмый хряк в траченых запёкшейся кровью обносках. — Редкий случай. Хочешь сдохнуть, храбрец?

Я не ответил. Я смотрел на стелющиеся по небу облака и думал, как буду лететь к ним и что скажу дожидающимся меня предкам, которых я ненавидел.

— Хочешь умереть в бою, птерикс? — вновь спросил хряк, и на этот раз в его голосе мне послышалось нечто сродни уважению. — Будешь драться со мной один на один?

Всю свою ненависть я вложил в этот бой. Свин был сильнее, гораздо сильнее, у меня не было против него ни единого шанса. Он нападал, градом сыпались сабельные удары, но ярость и ненависть питали меня, и я держался, отражал его натиск, парировал его выпады и не отступал ни на шаг. Я словно врос в свою землю, которую они хотели отобрать у меня.

Свины обступили нас. Они стояли молча, сплошным кольцом, и любой из них мог зарубить меня со спины, но они почему-то не делали этого.

Я держался. Я чувствовал, как силы покидают меня. Как слабеют крылья, теряет цепкость оперение и подкашиваются колени. Но я держался, держался, держался… Даже когда один из ударов достал меня, и клинок выпал из разрубленного левого крыла. Даже когда новый удар рассёк мне бедро. Кровавый туман поднялся передо мной, он застилал мне глаза, он манил меня, затягивал, звал нырнуть в него, чтобы отправиться, наконец, в полёт. С клинком в правом крыле я балансировал на краю тумана и думал, что очень важно взлететь стоя, обязательно, непременно стоя.

Я поскользнулся в собственной крови, оступился и рухнул навзничь. Оперение разжалось, клинок отлетел прочь. Собрав воедино последние силы, я перекатился, ухватил рукоять обломанными перьями и отчаянным рывком встал на колени.

— Подняться, — хрипел я в кровавый туман. — Дайте же мне подняться!

— Это был хороший бой, — донеслось до меня. — Не трогайте его, братья, он храбрый воин. Пускай уходит.

Медленно, в три приёма, я поднялся на ноги. Меня шатало, свиные рыла расплывались перед глазами, и я не сразу заметил протянутую мне лапу. Я помедлил, затем пожал её правым крылом.

— Уходи, птерикс, — сказал хряк. — Мы отпускаем тебя. Меня зовут Кир, и мне жаль, что мы с тобой не одной расы.

— Сокорь, — прохрипел я в ответ. — И мне… Мне тоже жаль.

Я ковылял от пощадивших меня свинов прочь, озираясь на ходу и чувствуя, что вместе с кровью и силами теряю что-то ещё, что-то важное, и не мог понять, что именно.

Я понял это много позже. Сохранив жизнь, я потерял ненависть.

* * *

Рыжее солнце оторвалось от восточного горизонта и отправилось в безмятежное плавание к западному. В его лучах было хорошо видно, как строятся в боевой порядок разделённые с нами вытоптанным полем свиные стада.

Нас осталось мало, ничтожно мало. Те, кто не мог и не хотел сражаться, удрали на юг, к портовым гаваням. Обитатели Южного архипелага отказали нам в воинской помощи, но в приюте отказать не посмели. Дезертиры брали корабли с боем, и те, кому повезло уцелеть в давке и поножовщине, отправлялись в море навстречу чужбине и нужде.

Мы, оставшиеся, держали оборону у подножий и на склонах окраинных холмов. За нашими спинами была осаждённая столица. Город Тысячи Гнёзд, древний, величественный, сердце нашего мира. Израненные, оголодавшие и отчаявшиеся, мы ждали решающего сражения. Последнего.

Опершись крылом о скальный выступ, я безотрывно смотрел на изготовившиеся к атаке свиные стада на западном горизонте и думал о том, что всё могло бы быть по-другому. С горечью думал, ненависти во мне не осталось. Не будь мой прадед чересчур милосердным, дед столь корыстным, а отец чрезмерно великодушным, и наш мир уцелел бы. Я выплясал бы себе нежную и заботливую подругу на побережье, принял бы на крыло своего первенца из расколовшейся скорлупы. Вместо этого три солнечных круга подряд я впроголодь отражал атаки, отступал, перевязывал раны, опять вставал в строй и отступал вновь. Больше отступать было некуда да и незачем. Скоро я отправлюсь в последний полёт. Ждать осталось совсем недолго.

— Добровольцы, — гаркнул сиплый голос за спиной. — Добровольцы есть?

Я обернулся. Вниз по склону холма, прихрамывая, спускался тот самый старик-генерал, который три солнечных круга назад спрашивал меня, сколько у свинов воинов.

— Добровольцы! Кто желает взлететь в облака достойно? Стройся для контратаки!

Среди полусотни сородичей я шагал вслед за ним по вытоптанному полю и думал, что взлечу непременно стоя. Передовое свинское стадо было уже в паре сотен шагов. Я выдернул из ножен клинки, и в этот момент старый генерал вдруг резко остановился, задрал голову, а затем неуклюже попятился.

Я вскинул взгляд и обмер. С неба падала звезда. Наискось, по кривой, с юга на север. Она стремительно приближалась к земле, оставляя за собой широкую белёсую полосу. Потом падение вдруг замедлилось, звезда вспыхнула кроваво алым и неспешно, словно нехотя, стала опускаться между нами и свинами.

— Бегите! — панически закричал генерал. — Небесная кара пала на наши головы! Уносите ноги!

Мои сородичи бросились врассыпную, в панике смешалось и понеслось вспять свиное стадо. Но я не побежал. Я вдруг вспомнил историю о красной комете, которую рассказывал мне отец, а ему мой дед, а тому прадед. Кометы были к беде, и она принесла нам беду, страшную, страшнее не бывает.

Падающие звёзды к счастью, подумал я. Хотя какое тут может быть счастье?

Звезда опустилась на землю, и меня опалило огнём, но и теперь удирать я не стал. С клинками наголо я двинулся к упавшей звезде. И когда оказался от неё в двадцати шагах, увидел, что настречу в одиночестве топает по полю свин. Я вгляделся и узнал его. Этот был тот самый Кир, который пощадил меня и которому я жал лапу перебитым правым крылом.

Мы встали с ним рядом, бок о бок, словно были из одной стаи. Вблизи упавшая звезда походила на исполинского морского краба с десятком упёртых в землю суставчатых конечностей, задранными вверх клешнями и массивной яйцеобразной головогрудью. Я стоял, замерев, не в силах оторвать взгляда от медленно распахивающейся в головогруди пасти.

— Что это, Сокорь? — обернулся ко мне Кир, и в голосе его явственно слышалась неуверенность.

— Не знаю, — отозвался я. — Думал, падающая звезда. Но это не звезда. Это… это…

Пасть раскрылась, стрельнула в землю чёрным узким языком, будто змеиным жалом. И по этому жалу… Я обмер.

Они спускались на землю вдвоём. Впереди топал ражий свин в обтягивающей тушу серебристой тоге, а за ним… Я протёр глаза. За ним, раскачиваясь, шагал птерикс в диковинной чёрно-белой одежде.

«Ты был прав, побратим, — донеслось до меня свиное хрюканье. Нет, не хрюканье, осознал я — слова на неведомом языке. — У них здесь межрасовая война, да ещё, кажется, в самом разгаре. Осада, примитивное оружие, солдаты, кровь…»

«Следовало ожидать, — ворчливо отозвался птерикс. — Медвежий угол Галактики, что взять. Придётся, побратим, нам с тобой поработать. С войной надо покончить немедленно».

12. Водолей — Я ЗНАЮ

Время изменений, преобразований. Посвящение, высшее служение и творческое взаимодействие с миром, возможность управления временем, пространством и судьбой. Торжество разума.

♀ Доска для игры в сенет

Тишина и темнота — два могущественных образа, которыми легко начать любую сказку. Или закончить.

Они отзываются в нас эхом вечности, из которой мы вышли, не помня, и в которую уйдем, не сознавая.

Они — то, что окружает каждого из нас, нами не являясь, потому что любая жизнь — это беспокойство, мерцание энергии, стремление к свету.

Жизнь — это желание.

Я лежу на левом боку на мраморном столе в изножьи саркофага, в похоронном покое моего мужа-отца, небтауи-шех Бакара, называемого также фараоном.

Он начал готовить свою усыпальницу сразу после вступления на престол, когда ему едва исполнилось семнадцать лет. Как мне сейчас.

Тридцать лет гора превращалась в пирамиду — её склоны срывались, грани выравнивались, наклонные стены лицевались кварцем богов — тем, что пьет энергию солнца и накапливает её в серебряных колоннах, греющих и освещающих каждое жилище. Храмовыми лучами внутри горы выжигались сакральные покои. Ведь каждый небтауи-шех после смерти становится богом Осири, одной из граней Малааха всемогущего, по чьей воле случаются все вещи между землёй и небом.

Я, любимая новая жена своего отца, заживо похоронена в его склепе, погружена в темноту и тишину и подготовлена мастерами-бальзамировщиками к тому, чтобы последовать за моим фараоном в царство Херет-Нечер.

Бальзамировщики знают свое дело. Моё тело очищено и зашито золотыми нитями, глаза ослеплены, барабанные перепонки проколоты. Умерев под горой, я мумифицируюсь, и легки будут мои шаги по водам, омывающим загробное царство, и велика моя сила в мире духа.

Когда в тебя не могут попасть ни свет, ни звук, ни запах, ни ощущение, тогда сквозь телесный ужас и смертную панику постепенно проступает глубочайший покой, и ты видишь себя, по-настоящему видишь. Не ту, что называлась «Мересанк», а вечную сущность, единую с семью гранями Малааха и со всеми живыми существами.

В этом безмолвии и бесчувствии, когда все ощущения, которые мне доступны — это внутренние сигналы от моего тела, я вдруг понимаю невероятное.

Я не умираю. Я исцеляюсь, мои раны зарастают.

Веками жрецы сгущали священную кровь фараонов, не позволяя ни капле уйти за пределы семьи, направляя её в одно русло, чтобы разбудить дремлющую в ней древнюю силу, принесенную со звёзд.

И вот она — во мне.

Мои глаза горят огнем — это восстанавливаются выжженные хрусталики и роговица. Я чувствую, как исторгаются золотые скобы, которыми меня зашили.

У меня пока еще нет сил, чтобы разорвать полосы серебряного льна, которыми примотаны к бокам мои руки, но скоро я, наверное, смогу это сделать.

Очень хочется пить.

«Мересанк» означает «Та, что любит жизнь», или «Живая Вопреки», если использовать иероглифы Прежнего Царства.

Моё имя истинно.

И есть лишь один способ это подтвердить.

— Небтауи, кому были ведомы все семь истинных имён Малааха, строили ковчеги, способные проходить между звёзд. Они вмещали сотни тысяч людей и множество канак каемвас, которые могли создавать съедобное из несъедобного, вычленять употребимое из бесконечного, сохранять память о том, что помнить невозможно. Между мирами ковчеги проводили Акер Анх, из которых в нашем мире произошли фараоны. Они были прекрасны и сильны, их плоть исцелялась от ран и не знала увядания. Они открывали окна между мирами, и ковчеги скользили в них, как нить проходит в проколотую иглой дыру. Ты уже спишь, дочь?

— Нет, мать, я не сплю, пожалуйста, ещё!

— И случилось так, что над одним из миров ковчег разбился, как глиняный горшок, уроненный на мраморные плиты, и все Акер Анх сгорели и погибли. Много людей погибло с ними, и многие канак каемвас сломались безвозвратно, а те, в ком были осколки душ их создателей — умерли.

— Когда это было?

— Сотни поколений назад. Но с тех пор жрецы пытаются призвать благословение Малааха и возродить Акер Анх. В тех из нас, кто выжили, кровь не имела достаточной силы. Поэтому мы не вольны в любви, Мересанк. Мы сгущаем кровь по указанию жрецов. Наш муж — мой и моей сестры — родился нашим старшим братом, мы очень ссорились в детстве. Но вступая на престол, фараон утрачивает свою человеческую сущность, становится вместилищем божественного, и его принимают те, на кого укажут расчёты жрецов. Пятерых детей мы родили нашему мужу-брату, фараону Бакара. И никто из вас, кажется, не Акер Анх. Я не знаю, сколько еще поколений должно пройти, прежде чем кровь обретёт силу.

— А Эб Шунт? Зачем жрецам Нижний Гарем? Я их боюсь!

— Такова воля Малааха, как её трактуют жрецы. Как в нас боги вдохнули разум и бессмертную душу, так и мы должны пытаться сеять разум там, где он возможен. Это бремя небтауи, бремя высокой крови. Жрецы сеют семена. Неизвестно, будет ли урожай, но если не сеять, то ведь точно не будет.

— Я скучаю по Аха. Его сейчас тоже укладывают спать? Почему нам больше нельзя быть с ним вместе?

— Не оспаривай, не думай, не спрашивай. Спи.

Мальчик-подросток в льняном платье, с косичкой на затылке бритой головы, пытался дотянуться из-за колонны и выхватить у тоненькой девочки, очень на него похожей, квадрат толстого дымчатого стекла.

— Отдай! Мама, пусть Мересанк отдаст пластину! Это мужская, у тебя руки отсохнут! Фу, никогда на тебе не женюсь!

— Вот уж горе-то! Сейчас разрыдаюсь и всю твою пластину залью горючими слезами, она заискрит и навсегда погаснет…

Мать со вздохом отняла у Мересанк пластину, убрала в нишу в серебряной колонне посреди комнаты.

— Вам обоим нечего с нею делать, дети, — сказала она. — Вечерние развлечения еще не настали. И, Мересанк, это действительно мужская пластина. Там есть для тебя неподобающее. Нельзя.

Мересанк криво улыбнулась. Теперь она просто обязана была утащить и просмотреть пластину полностью, до последнего окошка и иероглифа. Но мать строго хмурилась и Мересанк, потупившись, послушно поклонилась.

— Идите поиграйте вдвоем, — сказала мать и погладила девочку по голове, полностью бритой за исключением косички у виска. Чуть дернула за косичку, как за язычок колокольчика, улыбнулась. Мересанк поняла, что это более ласковая и весёлая из их матерей. Вторая была строже и никогда не улыбалась. Зато рассказывала интересные сказки…

Мересанк и её брат-близнец Аха вышли во двор, залитый зеленоватым полуденным солнцем.

— Сам ты дурак, — запоздало сказала Мересанк. — Ушли бы, спрятались и вместе поиграли с пластиной. А теперь что делать целый час?

Она дёрнула брата за косичку на затылке, он рассмеялся.

— Пойдём в Нижний гарем? — предложил он. — Поглазеем на уродов. Я тебя финиками угощу. Настоящими, с дерева, не из канак каемвас.

— С косточкой?

— Ага. Ну что, пойдем?

— Не знаю, — засомневалась Мересанк. — Я их боюсь.

— А мы на стене посидим, высоко, не опасно.

В Верхнем гареме дворца жили девушки небтауи — Те, кто пришел со звёзд.

Раз в десять лет каждая семья отдавала в гарем фараона одну из своих дочерей. Дети Верхнего гарема считались почётно рожденными, их хорошо учили, они часто оказывались в списках жрецов.

Нижний гарем составляли самки Эб Шуит — Тени, отброшенные Богами, Рожденные здесь. Набирались они изо всех видов, населяющих мир. Некоторые выглядели почти как люди, но имели широкие плоские хвосты и по четыре пары грудей, у других мощные мускулы перекатывались под гладкой шкурой, и с клыков капала пена. Иногда племена бродячих небтауи, тех, кто жизни в городах предпочитал кочевки в горах или на равнинах, привозили особенных самок для Нижнего гарема — редкие диковинки, пойманные в странных местах.

Жрецы использовали свои священные канак каемвас и парализующие копья на длинных древках, чтобы выводить гибридов, небедж. Они нечасто получались удачными. Мересанк казалось — они были намного страшнее изначальных животных, даже самые опасные из которых обладали простой, естественной грацией, принадлежали этому миру. Небедж были не таковы. Телесно они часто бывали будто изломаны и многие очень страдали — не могли нормально ходить или плавать, с трудом дышали из-за искажения костей, мучались от трескающейся кожи. Но жрецы не давали им умереть — в большинстве случаев их держали в особых вольерах, и продолжали попытки.

Мересанк и Аха болтают ногами и едят финики — брат поделился по-честному, по полтора десятка каждому.

Мересанк-на-стене ест бездумно, хоть и не торопясь — всё же не каждый день достается настоящий фрукт, выращенный деревом, а не переделанный кухонным канак каемвас из кучи отбросов, или из чего там берется материал.

Я, Мересанк-в-пирамиде, мучительно сглатываю при воспоминании об этих сладких, лакомых плодах, о веселом смехе Аха, о том, как, не глядя, я знала его ощущения, как это бывает у близнецов. О беззаботном солнечном полудне моих тринадцати лет.

Чувствует ли Аха, что сделал со мною? Перед началом казни старый бальзамировщик почтительно, но не глядя в глаза, предложил мне растворить во рту прозрачный шарик, убирающий боль. В его медовой глубине дрожало пойманное солнце, это было красиво. Через несколько минут меня ослепили, и больше я ничего красивого не видела. Шарик давно перестал действовать.

Слышит ли Аха мою боль? Трёт ли горящие огнём глаза, окидывая взглядом приготовления к своей коронации? Шумит ли кровь у него в ушах? У меня зарастают барабанные перепонки. Вокруг него бьют барабаны радости, звучат систры — люди празднуют восхождение нового Фараона. Провожают старого — Бакара, и дочь-царицу его Мересанк, вечно спящую у его ног.

«Дочь моя, поднимись, поднимись со своего левого бока и повернись на правый к этой свежей воде и к этому тёплому хлебу, которые я принёс тебе» — так они будут петь, как поют мёртвым уже тысячи лет.

— Зачем жрецам Нижний Гарем? — спросила Мересанк задумчиво, когда финики кончились. Под ними был большой вольер, где росли деревья, стоял каменный навес, а в грязном пруду лежало ужасное, нелепое существо с серым телом бегемота, длинным змеиным хвостом и страшной плоской головой. Существо тяжело дышало и явно не радовалось яркому зеленому солнышку.

Аха пожал плечами.

— Воинство. Им нужны сильные, опасные чудовища — с самыми острыми когтями, самыми сильными мышцами, которые могут хватать, рвать, убивать быстро и много. Разные, потому что в воинском деле важно разнообразие. Поэтому они пытаются делать их так, чтобы они плавали, прыгали, ползали, летали.

— Но почему они засевают их семенем небтауи? — спросила Мересанк, не отводя глаз от навеса, под которым виднелся гибкий хвост с тёмной кисточкой на конце.

— Разум, — ответил Аха коротко. — Армия должна иметь хотя бы зачатки разума, чтобы быть управляемой. Толпа животных — не армия, чудовище, ведомое лишь инстинктом — не воин. Очень мудро, что делают жрецы. Они создают из нас Акер Анх, способных открывать проходы в другие миры, а из них, — он кивнул на лабиринт вольеров под ними, — из них делают армию, способную их завоевать…

Он стал кидать косточки от фиников в раздутую самку в пруду. Один попал ей в глаз, она подняла голову, и Мересанк содрогнулась — глаза у неё были совершенно человеческие, большие и полные страдания. Раскрыв пасть, чудовище заревело.

— Перестань, — сказала Мересанк.

— Меня это забавляет, — Аха отвел руку с косточками, взял еще одну, прицелился. Мересанк потянулась выбить у него косточку из рук, и вдруг потеряла равновесие. Она вскрикнула, Аха испугался, попытался её подхватить и удержать, но было поздно — Мересанк съехала по стене, перевернулась и неловко упала к её подножию.

— Я сбегаю за стражей и верёвками, — крикнул ей Аха, поднимаясь и поворачиваясь бежать.

— Постой, — испугалась Мересанк. — Не оставляй меня!

— Продержись несколько минут, — сказал Аха. — Я отсюда тебе ничем помочь не могу, только смотреть. Чем быстрее я уйду, тем быстрее вернусь и мы тебя вытащим.

И он спрыгнул со стены в сад и исчез.

Девочка огляделась, нервно потягивая косичку у виска. Чудовище-бегемот заметило её, снова заревело — на этот раз Мересанк увидела полную пасть острых зубов — медленно поднялось на толстые ноги и направилось к ней.

Мересанк попыталась подняться и вскрикнула — на ногу было не наступить.

— Помогите! — крикнула она, встала на корточки и поползла, раня колени о камни, но хоть как-то увеличивая расстояние между собою и жутким бегемотом. — Помогите мне!

Тень закрыла солнце, тяжелые лапы ударили в пыль, где Мересанк только что была. Девочка не видела, что за существо, солнце было прямо над его головой. Видела лишь хвост, тот самый, что был под навесом, только теперь она поняла, что толщиной он с её руку. Кисточка на конце хвоста сердито била о землю. Существо зашипело угрожающе. Бегемотиха ответила рёвом — она была уже близко и Мересанк ощутила смрад её дыхания, острый и удушливый. Существо, решившее защитить её (или отбить на обед для себя, но пусть так, лишь бы протянуть, пока Аха вернется со стражниками), припало к земле, раскинуло огромные крылья за спиной, зарычало в ответ так, что у Мересанк заложило уши, а бегемотиха остановилась, кинула последний злой взгляд на девочку и потрусила обратно к пруду.

Мересанк перевела дыхание. Чудовище повернулось, обогнуло ее гибким, текучим движением, село напротив. Мересанк прижала руку ко рту, онемев от удивления.

Вдоль боков огромного песчаного хищника бааст были сложены гигантские крылья, а на плечах сидела человеческая голова с лицом самой Мересанк или её брата Аха. С такими же яркими зелёными глазами, смуглой кожей, чуть вздёрнутым носом и крупными губами. Волосы падали тёмными спутанными волнами. Чудовище склонило голову, рассматривая девочку, потом легло в пыль так, что их глаза были на одном уровне.

— Сешш-еп, — прошипело оно. — Ессть Сешшеп.

Ему явно тяжело было произносить человеческие звуки, но в глазах сиял разум и оно не выглядело опасным. В конце концов, оно только что защитило Мересанк. Она взглянула в конец вольера и увидела, что жуткая бегемотиха по-прежнему ест её глазами.

— Мересанк, — сказала она, прижимая руку к груди. — Я — Мересанк. Спасибо.

— Мерессанк. Сесстра, — сказало чудовище.

Нет, не чудовище. Сешеп.

Мересанк попробовала подняться, но на ногу наступить не могла, покачнулась. Тем же гибким движением Сешеп оказалась рядом, её спина была на уровне плеча Мересанк.

— Держать, — сказала она. — Падать нет, Мересанк.

Девочка ухватилась за основание крыла, встала ровнее.

— Ты можешь летать? — спросила она с интересом.

— Нет, — ответила Сешеп, прикрывая свои яркие глаза.

Над ними вскрикнула охотничья птица атеф, как кричит она, завидев добычу, и камнем падает с небес, замедляясь лишь у самой земли. Сешеп подняла голову, смотрела на птицу жадно.

— Так, — сказала она. — Сешеп желать.

Мересанк погладила её крыло — оно было плотным, сильным, с шелковистыми перьями. Но тело, действительно, было слишком велико, чтобы подняться в воздух.

— Мересанк, — крикнул Аха со стены. За ним виднелись двое стражников. — Ты жива! Жрец Уаджи, хранитель ключей, спешит за тобой.

Часть стены отошла в сторону и в вольер вбежал Уаджи — высокий, горбоносый. Он был очень встревожен, но, увидев Мересанк живой, перевел дух и поклонился.

— Позволь отнести тебя во дворец, госпожа, — попросил он, узнав, что у неё повреждена нога.

— Прощай, Сешеп, — крикнула Мересанк от дверей. — Спасибо! Я буду приходить к тебе и говорить с тобой.

Сешеп склонила голову и улыбнулась, потом ушла обратно под навес. Мощный хвост бил по лапам.

— Эта самка бесплодна, — сказал Уаджи. — Мы храним её, потому что она — удачный небедж, но если от неё нельзя получить плодов, то…

— Не трогайте её, — попросила Мересанк. Уаджи пожал плечами.

— Пока не тронем. Продолжим засевать. Жаль, что она получилась слишком тяжелой для полёта.

Нога у Мересанк была сломана, но наутро оказалась целой. Матери поджали губы, посмотрели друг на друга и велели Мересанк никому не говорить, как быстро срослась кость.

Когда жрец Уаджи пришел её проведать, матери сказали, что лекарь ошибся, а отпечатков перелома из канак каемвас найти не удалось, будто их и не делали.

Мересанк приходила к Сешеп пару раз в неделю. Ей не разрешили спускаться в вольер и она обычно сидела на стене. Иногда показывала язык бегемотихе, та ревела, обнажая острые зубы.

Сешеп жадно учила новые слова и разговаривала всё лучше — с нею раньше никто не занимался.

Особенно она полюбила загадки и стишки, вроде «Был ребенок — не знал пелёнок. Стал стариком — сто пелёнок на нем». Её разум находил глубокое удовольствие в попытке угадать, представить, перевести с языка символов и иносказаний в язык настоящих вещей.

— Это кочан араха, — говорила Мересанк, и Сешеп замирала, потом рычала от восторга, смеялась, каталась в пыли, изгибаясь, как игривая кошка.

Мересанк её очень полюбила.

Я пытаюсь угадать, что сейчас делает Сешеп.

Мне хотелось бы думать, что её оставят в покое, под навесом в Нижнем гареме, смотреть, как над горизонтом встаёт розовая Старшая Луна, а за нею, через пару часов, жёлтая, как мед, Младшая.

Но я понимаю, что Аха нужно избавиться от всего, что связано со мною, и очень скоро он лично укажет, кто из бесплодных небедж будет принесен в жертву Сету, тёмной грани Малааха.

Я собираюсь с силами и начинаю растягивать полосы бинтов, притягивающих к телу мою правую руку. Тройной рывок и расслабиться. И снова. И снова. У меня не очень много времени, но и не мало. Я не боюсь.

Я доверяю своей судьбе.

Часто в жизни мы паникуем и страдаем потому, что боимся поверить в то, что происходящее с нами — не просто так, что это шаг, рывок к чему-то большему, к следующей части. Что лишения и боль в настоящем не продлятся вечно, но пройдут и забудутся. Что не нужно думать о том, что принесет будущее, когда утихнет боль отвергнутой любви, достаточно ли будет сил или здоровья у того, кем мы еще не стали. Нужно сначала им стать, а к этому пути у каждого свои.

Мой путь — чередовать напряжение и расслабление и тянуть прибинтованную к телу руку, сильно напрягая плечо. И есть только это, более ничего.

На шеститысячной попытке бинт немного подается, и я могу увеличить усилие.

Еще пять тысяч — и зазор между рукой и животом уже в ладонь, а всё моё тело в холодном поту.

В гробнице фараона много запечатанных кувшинов с пивом, медовой водой, крепким вином из-за моря. Я вдоволь напьюсь, нужно только встать с этого стола.

Бинт трещит и рвётся, моя правая рука свободна. Но я прекращаю двигаться, лежу, тяжело дыша, слушая свою кровь, собираясь с силами перед следующим ходом.

Я думаю о том, как отец научил меня играть в сенет.

— Жрецы зачитают Списки, — жарко прошептал Аха на ухо Мересанк. — Ты станешь моей. Скоро.

— Если на то будет воля Малааха, — ответила она, чуть улыбаясь и высвобождая руку.

Аха отмахнулся, будто и не слышал ее.

— Ты очень красива, — сказал он и положил руку на её бедро. Она опустила взгляд, вопросительно подняла бровь: «что это на моем бедре?»

— Положи свою так же, — сказал Аха хрипло. Мересанк положила. Так они стояли друг против друга — он горячий, она холодная, как будто готовы были закружиться в танце под звуки струн систра.

— Ты красив, как я, — сказала наконец Мересанк. — Я знаю твои руки, я касалась их ещё до рождения. Я знаю твои ноги — они меня пинали в утробе матери.

— Вот так? — спросил Аха и сделал подсечку. Если бы Мересанк учили чуть хуже, она бы растянулась на полу, или пришлось бы надеяться, что Аха ее поймает. Но её учили хорошо и она отскочила, ловкая, как кошка.

— Да, так, — сказала она, смеясь. — Только там было некуда отпрыгнуть. Пойдем, Аха. Мне надоело брить голову и хочется наконец почувствовать себя взрослой.

Они взялись за руки и пошли по прохладным коридорам дворца к храмовому крылу, где их и других молодых небтауи ждала церемония взросления — расставание с детской косичкой на голове, когда ее срезают, а кожу умащают мазью и облучают особым светом из храмового канак каемвас. После этого волосы перестают расти и разрешается носить парики.

У их матерей было много париков — кудрявые светловолосые, тёмно-рыжие длинные и чёрные, как смоль, заплетенные во множество тонких косичек. Всегда одинаковые для обеих, чтобы различить их было невозможно.

Мересанк родилась на полчаса раньше — поэтому она первой взошла на серебряный алтарь. Аха нахмурился, будто только сейчас осознал её первородство.

Её детскую косичку срезали и положили ей на колени, на голову возложили тяжёлый, сияющий тусклым золотом немее.

Церемонию вёл У ад ж и — бывший жрец Нижнего гарема, а теперь хранитель Ковчега — части дворца, выстроенной вокруг того, что осталось от древних небтауи.

Жрецы сказали положенные слова, Уаджи воздел руки и немее испустил вспышку жара, который Мересанк увидела с закрытыми глазами и угадала в нем белый-белый свет звезд, среди которых проходил ковчег предков, свободный между мирами.

Жрецы запели — высоко, торжествующе — и Мересанк поднялась с алтаря взрослой женщиной, без единого волоска на гладкой голове, с широкой улыбкой «наконец-то».

Сёстры и братья, матери, сотни людей в алтарном зале чествовали её взросление, хлопали ладонью о ладонь и тоже улыбались. В человеке, стоящем у входа, Мересанк узнала своего отца, небтауи-шех Бакара — она не видела его много месяцев. Отец ни капли не постарел, выглядел по-прежнему тридцатилетним.

Мересанк остановилась и поклонилась ему, счастливая.

«Ликуй, пой, о отец мой, ибо милостью Малааха взошли семена твои, и прекрасны их побеги, и щедрым будет урожай».

Люди обернулись, и в радости и благодарности склонились перед своим фараоном.

Бакара наклонил голову, оперся на высокий светящийся золотом посох, и продолжил смотреть, как свершается ритуал взросления над его детьми и детьми его народа.

Мересанк и Аха сидели на скамье в саду Верхнего гарема. На обоих были символы их нового статуса — парики. Аха выбрал длинные волосы цвета соломы, Мересанк — зелёные кудри до плеч.

Она сунула палец под парик, почесала горячую кожу.

— Жарко в них, — пожаловалась она.

— Зато солидно, — отозвался Аха.

Группа красивых девушек в тонких струящихся платьях прошла мимо, двое последних захихикали, толкнули друг друга локтями, чуть поклонились.

— Я теперь могу к ним ходить хоть каждый день, — сказал Аха, улыбаясь им вслед.

— Что же не идёшь? — спросила Мересанк, поднимаясь и забирая со скамьи свёрток с медовыми лепешками для Сешеп.

— Я жду, когда жрецы зачтут Списки Осири, — сказал Аха. — Жду, когда они скажут, что ты должна стать моей. Жду тебя, Мересанк.

Она чуть помедлила, потом прижала свёрток к груди и ушла, не ответив.

Матери вошли к Мересанк перед сном, когда она уже смыла с лица дневные краски и сняла парик и одежды. Они сели на пол, скрестив ноги, и Мересанк послушно опустилась между ними. Матери смотрели на неё с любовью и беспокойством.

— Завтра огласят Списки, — начала та из матерей, что сидела справа.

— Мы уже знаем, — сказала вторая. — Уаджи из жрецов только что был у нас в покоях.

— Аха? — спросила Мересанк, не поднимая глаз.

— Нет, — ответили матери хором.

Мересанк думала напряженно. Ответ должен быть неожиданным — иначе матери не нарушили бы тайну, придя к ней. Для неё выбран тот, кого никто не ждёт.

— Жрец решил, что с тобой нужно поговорить заранее, — сказала мать-справа и Мересанк поняла, что она удручена и тревожна. — Потому что в Списках то, чего не было уже четыре столетия. Но жрецы чувствуют, что Акер Анх почти здесь, нужно лишь протянуть руку, сгустить кровь сильнее, и они начнут рождаться.

— Кто будет моим мужем? — спросила Мересанк мёртвым голосом.

— Великий фараон, небтауи-шех Бакара, твой отец, — сказали матери одновременно, и от этого странного двойного эха в голове у Мересанк зазвенело и поплыло, она без памяти упала назад, и её голый затылок стукнул о плиты пола.

— Нет, — говорил Аха, будто песчаный рехем выплевывал ядовитые шипы. Попадет такой в ногу — и отнимется нога на неделю. — Они не могут… Он не посмеет… Ты моя!

Аха наклонился вперед, дышал тяжело, его лицо налилось кровью.

Неподалеку щебетали девушки из Верхнего гарема. Наверняка сплетничали о Списках, гадали, кого с кем назовут. Мересанк махнула им рукой, они подошли, поклонились.

— Позаботьтесь о принце, — сказала Мересанк. — Он не в себе.

Она повернулась и пошла к стене Нижнего гарема, к своей Сешеп.

— Мересанк, — позвал Аха. Она обернулась. Он пытался противиться, но девушки уже окружили его, уже отвлекали легкими касаниями, веселым смехом. — Мересанк…

Он сам не знал, что хотел сказать, а она не знала, что хотела услышать.

Мересанк осторожно спустилась по стене прямо на спину Сешеп, и та долго катала её по вольеру.

— Лететь бы с тобой ввысь, — сказала Сешеп, раскрывая и складывая огромные крылья. — Но тяжело.

Мересанк хорошо понимала это чувство.

— Где бегемотиха? — спросила она, оглядываясь.

— Таурт неплодна, — сказала Сешеп с сожалением. — Убита. Её плоть была горька. Сешеп жива ради Мересанк.

Мересанк вцепилась в гриву на её спине и расплакалась горячими медленными слезами.

По традиции, после оглашения Списков все присутствовавшие вознесли благодарность Малааху.

Даже великий небтауи-шех Бакара. Выражение его прекрасного смуглого лица прочитать было трудно.

Впрочем, жрецы его тоже наверняка предупредили заранее.

Были и пары, услышавшие в Списках счастливое для себя, давно заветное. Они благодарили богов, улыбались, но все взгляды возвращались к фараону и Мересанк. Удивление народа было ощутимо, но никто и никогда не оспаривает жреческие списки.

Для Аха в этом году жрецы никого не выбрали.

Он был на церемонии с двумя девушками из Верхнего гарема — полными, гибкими, закутанными в разноцветный шёлк, со скрытыми под масками лицами.

Лицо Аха тоже казалось маской — зеленоглазой маской гнева.

Мересанк шла по коридору дворца к Ковчегу.

В конце церемонии Списков, перед завершающим ее обрядом «Соединения рук», жрец Уаджи склонился к ней и доверительным шепотом сообщил, что если она не подчинится по доброй воле, то её парализуют и подключат к канак каемвас, как одну из Эб Шуит, как самку животного. Не было стыда сильнее.

На Мересанк были брачные одежды её семьи — зелёные и золотые полосы, струящийся шёлк.

Она уже видела огромную серебристую дверь впереди — в Ковчеге двери не открывались вперед, а уезжали вверх, если канак каемвас двери узнавал тебя, и если тебе было позволено находиться в чертогах фараона. Песчаник стен дворца сменился плотным серым материалом, гладким и тёплым на ощупь.

Мересанк шла с прямой спиной, с гордо вскинутым подбородком. Но когда сильная рука вдруг схватила её и рывком дёрнула в одну из коридорных ниш, она не удержала равновесия и упала на грудь Аха. В нише было темно, но она видела, как влажно блестят его глаза и зубы.

— Дай мне свою одежду и парик, — сказал Аха. — Я пойду в покои фараона вместо тебя.

— И что? — спросила Мересанк.

— И всё, — ответил Аха, и его пальцы задержались на рукояти кинжала у пояса.

— Ты — моя, — опять повторил он.

— Я не твоя, — сказала Мересанк, — я своя собственная.

Она вывернулась из-под его руки, выскочила из ниши и быстро побежала по коридору к огромной серебряной двери.

— Ты запыхалась, — сказал её отец, поворачиваясь и улыбаясь дочери от серебряной колонны, у которой он сидел, скрестив ноги, за низким резным столиком. Колонна мягко светилась.

— Я торопилась, — ответила Мересанк и одним движением сбросила свое полосатое платье, перешагнула через его шёлковые волны, вышла на свет.

Фараон смотрел на неё со смесью грусти, веселья и восхищения.

— Я — Бакара, — сказал он наконец, — Первый в своём доме, небтауи-шех людей, пришедших со звёзд. Я не стану плясать под бряцание систра жрецов.

Он глубоко вздохнул.

— Ты совершенна в своей красоте, дитя моё. Оденься и иди сюда. Садись напротив. Скажи, Мересанк, умеешь ли ты играть в сенет? Смотри — на поле тридцать клеток. У каждого из нас пять фишек. Мы бросаем кубики и двигаем их, чтобы они вышли с доски, вышли из этого бренного мира в другой, более совершенный. Так как оба игрока этого хотят, а выигрывает лишь один, по пути мы будем друг друга убивать. Погибшие фишки могут возродиться вот здесь, в Доме Нефер, он символизирует, что всё будет хорошо, у всех и всегда, даже если не сразу. Опасная ловушка — Дом Воды, видишь этот символ Хаоса? Здесь фишка тонет…

Отец терпеливо объяснил мне правила, мы сыграли семь раз. Я выиграла один.

Он принес мне покрывало, и я спала до утра в ногах его огромной кровати, как сейчас сплю в ногах его саркофага.

Вдалеке от того золотого вечера, глубоко под пирамидой, я открываю глаза. Вижу лишь темноту и не могу понять — по-прежнему ли я слепа, или здесь совсем нет света.

Мои руки теперь свободны, я опираюсь о мрамор и сажусь. Ноги спеленуты льняными полосами, я нахожу концы и разматываю их. Аккуратно вытягиваю золотые нити из углов своих губ, это очень больно, я кричу и плачу, но знаю, что заживёт быстро.

Моргаю, стараясь хоть что-нибудь увидеть, слёзы заливают глаза. Сквозь их пелену я вдруг вижу — вижу! — мягкое золотистое сияние и шагаю к нему. Это светится посох отца, лежащий поперек его груди.

Для мумификации жрецы используют те же вспышки света из канак каемвас, что и для облучения голов взрослеющих детей. Так сказал мне жрец Уаджи, когда меня собирались казнить выпусканием крови на алтаре, а потом мумифицировать вместе с мужем-отцом.

Но мои матери интриговали и уговаривали, чтобы похоронить меня заживо, настаивая, что я заслуживаю худшей казни.

Это было деянием любви, они хотели верить, что я — Акер Анх, что я выживу и уйду из-под пирамиды.

Я больше не хочу мысленно разделяться на счастливую девочку из прошлого и на страдающее существо, запертое в собственном теле.

Я — одна. Я — Мересанк.

Во вторую ночь мы говорили о других мирах, об управлении народами, о богах и жрецах.

— Они правы, — сказал отец. — Акер Анх близко. Смотри, Мересанк.

И он сложил ладони крест-накрест, а когда медленно развел их, я увидела тонкую плёнку окна в другой мир — под иными звездами блестела река, а луна была одна, белая и круглая. Крупное животное плеснуло в камышах. Руки отца дрогнули, видение пропало.

— Я — очень слабый Акер Анх, — сказал он. — Это всё, что я могу. Ты станешь сильнее. Я научу тебя, дочь. У нас много времени.

Он ошибался.

На третью ночь канак каемвас отцовских покоев не впустил меня. Я постучала, потом постучала громче, потом приложила руку к глазу стены.

— Ты — Мересанк, — сказала дверь шелестящим холодным голосом. — Но Мересанк уже внутри.

Спорить с канак каемвас очень глупо, но я всё же собиралась начать. Но дверь отворилась изнутри, и на пороге встал мой брат Аха — одетый в точности как я, в зелено-золотом платье, с короткими рыжими волосами.

— Что ты сделал, Аха? — спросила я в ужасе.

— Освободил тебя, сестра, — сказал он, глядя мне в глаза, и протянул окровавленный кинжал, рукоятью вперёд. Не думая, я взяла его и шагнула мимо Аха.

Отец был мёртв, он лежал с перерезанным горлом у края низкого столика для сенет, кровь заливала доску, и «Дом трёх Истин», и опасный «Дом воды».

Я упала на колени, прижала к губам его совсем ещё тёплую руку, и время остановилось.

Аха мне что-то говорил, потом перестал и ушёл. Через какое-то время вбежали жрецы и стражники, у меня отняли кинжал, кто-то что-то обвиняюще кричал. Я помню смуглое, горбоносое лицо Уаджи, блеск его глаз. Помню лица моих матерей — впервые в моей жизни они вели себя по-разному — одна плакала, другая сжимала губы от гнева.

— Как ты могла, Мересанк! — воскликнула она.

— Это не я, — сказала я.

— Все канак каемвас и вся жреческая охрана Ковчега подтверждают — кроме Мересанк, здесь никого не было, — сказал Уаджи и посмотрел на меня недобро. — Кто же еще мог совершить такое?

— Кто, Мересанк? — с болью спросила вторая мать.

Я закусила губы. Жрецы подняли тело отца, его голова бессильно откинулась, открывая страшную рану на шее. Я разрыдалась.

В дверях встал Аха — уже в мужской одежде, в серебряном парике. Матери переглянулись, очевидно, подумав одну мысль.

— Где ты был, Аха? — спросили они тихо.

Прежде чем ответить, Аха посмотрел на Уаджи.

Тот прикрыл глаза в каком-то знаке.

— Я провел вечер в Верхнем гареме, — сказал он. — Трое девушек могут за меня поручиться. Я был с ними.

И только на миг он взглянул на меня. В его взгляде было сожаление и… торжество?

— Ты — перворожденное дитя и последняя жена своего отца, — сказал Уаджи. — В случае любой другой смерти Бакара ты стала бы небтауи-шех. Но ты восстала против воли богов и совершила невыносимую мерзость. Я видел тело. Бакара сидел расслаблено, не ожидал твоего подлого и хладнокровного нападения. Ты, как одна из любимых тобою Эб Шунт — жестокая и кровожадная самка. Ты последуешь за своим отцом в царство Херет-Нечер, там станешь его рабыней и служанкой, бесчисленные века искупая свою вину. Ты будешь убита и похоронена у его ног.

— А Аха? — спросила я.

— Твой брат станет фараоном, — ответил Уаджи и позволил себе слегка, уголком рта, улыбнуться. — Мы получим от него Акер Анх. У вас двое младших сестер. Возможно, придётся подождать еще одно поколение… Никто кроме тех, кто уже знает о твоем преступлении, о нем не узнают. Для всего народа ты будешь любящей женой, последовавшей за отцом и мужем по своей воле.

Матери вели меня на казнь по длинному пустому коридору. Они молчали, но я чувствовала, как рвутся от надежды и страха их сердца. Одна крепко сжимала мою левую руку, другая — правую. Перед покоями бальзамировщиков они прижали мои руки к своим дрожащим губам, потом ко лбу.

— Акер Анх, — тихо сказали они, и слёзы лились по их лицам. — Прощай, дочь.

Аха не пришел со мной проститься.

Я прижимаюсь к груди отца, целую его холодные и твёрдые, как камень, руки.

Мысль о том, что испытал отец, умирая, как он думал, от моей руки, мучает сильнее, чем всё остальное. Но сделать уже ничего нельзя — и поэтому нужно отпустить.

Нельзя тянуть за собою страдание и вину — нужно жить, делать возможное и оставить невозможное богам. Когда придет мой срок, я пройду по воде в царство Херет-Нечер и упаду к ногам моего отца и фараона. Поцелую его руки, они будут тёплыми и мягкими.

— Здравствуй, — скажу я. — Я тебя любила. Прости.

— Сядь со мной, Мересанк, — ответит Бакара. — Скажи, стала ли ты лучше играть в сенет?

Я поворачиваюсь, освещая посохом гробницу — она широка, но потолок низок, давит тяжестью горы над нами. У дальней стены мне мнится движение — я иду туда, щурясь, и кричу от удивления. В стену вбиты кольца, к ним прикованы четверо Эб Шуит, все они — гибриды, небедж. Фараону дали сильных рабов для загробной жизни, проредив Нижний Гарем. Двое — самцы, у них темнокожие мужские тела и головы животных — песчаного пса ануби и охотничей птицы атеф. Они хорошо сложены и не лишены странной красоты. Оба ещё живы, но самки по левую руку уже мертвы.

Та, у которой было тело водной змеи, быстро разлагается, смрад ужасен.

Огромная фигура посередине замотана погребальными пеленами так, что её не видно. Я беру у отца кинжал — тот самый, которым Аха перерезал его горло — и снимаю покровы. На меня смотрит моё же лицо с зашитым золотыми скобами ртом, с глазами, полными муки.

Сешеп.

Я кричу и режу её путы. Она тяжело падает к моим ногам, бока поднимаются и опадают.

— Держись, Сешеп, — говорю я и концом кинжала вытягиваю проволоку из её губ. Приношу кувшин медовой воды и даю ей пить. Потом предлагаю напиться самцам Эб Шуит, они жадно пьют, содрогаясь всем телом.

Я растираю Сешеп — она совсем холодная, её мускулы окоченели. Она пьёт и спит.

Анубис и Атеф, как я называю небедж, спят стоя — цепи, приковывающие их к кольцам в стене, очень коротки.

— Держись, Сешеп, — говорю я снова и снова.

Она улыбается мне разорванным ртом.

— Зачем? — говорит она. — Не выйти из горы. Нет неба. Пить мало. Заново умирать.

— Не умирать, — говорю я ей. — Будем жить. Долго жить. Пей и отдыхай, пока ты не наберешься сил порвать цепи.

Бока Сешеп дрожат, я не сразу понимаю, что это она смеется.

— Моя Мересанк, — говорит она. — Зато живая.

Мы едим посмертные подношения фараону — кунжутные кубики, засахаренный белок, финики без косточек — ненастоящие, из канак каемвас, но они насыщают. На третий день еда кончается, а Сешеп поднимается и рвёт цепи, свои и звероголовых Эб Шуит.

Они падают на колени, не могут стоять. Я растираю их маслом, пытаюсь размять затёкшие тела, разогнать их кровь. Они не умеют говорить, но плачут, как маленькие дети. У нас остался только кувшин крепкого вина, и мы все четверо напиваемся допьяна, потом спим.

Во сне ко мне приходит отец и долго смотрит на меня.

— Акер Анх, — говорит он мягко.

Я просыпаюсь и понимаю, что теперь могу видеть в темноте и слышать вибрацию горы.

Я складываю руки крест-накрест и вспоминаю мир, который когда-то показал мне отец.

— Я иду, — говорю я и развожу руки, разрывая ткань вселенной.

Рукам горячо, в голове у меня взрываются звезды, я чувствую тягучий ход времени и леденящее дыхание Малааха, он смотрит на меня сквозь пустоту миллиардами сияющих глаз, и его взгляд есть любовь, и сила, и воля, и жизнь вечная.

— Сешеп, — зову я, — Анубис, Атеф! Сюда!

Они столбенеют перед темнотой, разрезающей темноту, перед открытым мною окном в чужую ночь. Потом мы проходим в разрыв в теле мира и он закрывается за нами.

Из отцовской гробницы я уношу его светящийся посох, убивший его кинжал и впитавший его кровь набор для игры в сенет.

И память о нём.

Воздух здесь сладок, а люди красивы и смуглы.

Мы шли вдоль реки одну ночь и вышли к большому поселению почти на пятьсот дворов. Жители упали на колени и поклонились нам.

Через месяц воины другого племени, пришедшие завоевать первых, упали на колени и поклонились нам, их племя поселилось по соседству.

Их язык очень похож на наш, а цивилизация проста. Они не считают себя небтауи, не помнят, что пришли со звёзд. Но они верят в богов и их праматерь, рассказывают сказки и хоронят своих мертвецов на левом боку.

Они думают, что боги — это мы.

Я управляю ими, обучаю их писать иероглифы, строить красивые жилища для живых и усыпальницы для мёртвых, лечить болезни и рисовать картины.

И играть в сенеш.

Я зарисовываю звёздное небо и слежу за тем, как мир меняется со сменой сезонов. Великая река, которую называют Итеру, разливается дважды в год, а уходя, оставляет за собой жирную чёрную грязь, которая хорошо питает поля. Пиво здесь вкусно, а фрукты — сладки.

Сешеп живет во внутреннем дворе моего маленького дворца, который местные жители считают храмом. Когда ей хочется мяса, она охотится у края пустыни, убивает чисто и ест досыта.

Люди узнали, что она любит загадки, и странники приходят издалека, чтобы поклониться ей, посмотреть в зелёные глаза и неторопливо обменяться вопросами и ответами. Ходят слухи, что она пожирает тех, кто не смог отгадать ее загадок, но это редко кого останавливает, а Сешеп — очень забавляет.

Солнце здесь жёлтое, цвета ее шкуры, она жмурится на него, как кошка.

Мне кажется, она счастлива.

Анубиса и Атефа считают живыми богами, они живут в передних покоях дворца и принимают подношения — фрукты, жареных птиц, горький мёд пустынных пчёл.

Они стали очень сильны, когда мы строим дома и мосты, они вдвоем выполняют работу двадцати людей и переносят огромные тяжести. С каждым годом они растут всё выше, я уже едва достаю им до груди.

Я не знаю, счастливы ли они, и могут ли такие, как они, быть счастливыми.

Ночами я смотрю на яркие звёзды в чёрном бархатном небе над дворцом и думаю о своём брате Аха. Иногда — с ненавистью, иногда — с тоской, но чаще всего — со страхом.

Ведь мы с ним одинаковы, а значит, он тоже — Акер Анх.

И когда-нибудь он может это осознать и шагнуть вслед за мною в мой мир.

Я создаю сильное государство и обучаю армию.

Я буду готова.

♂ Пилигримы

Майк Гелприн

2013-й

На подъезде к лос-анджелесскому аэропорту мы угодили в пробку.

— Опаздываете, сэр? — озабоченно осведомился таксист, молодой, вычурно стриженый парень, чёрный, как моя сущность.

Я не опаздывал никуда и никогда. Понятие «опоздать» смысла для меня не имело.

— Да, — сказал я вслух. — Времени нет совсем. Дойду пешком.

— Простите, сэр? — таксист явно решил, что ослышался.

Я протянул ему стодолларовую купюру.

— Сдачи не надо.

— Сэр, — таксист изумлённо потряс головой. — До ближайшего терминала ещё три с половиной мили, а пробка через четверть часа рассосётся.

Я пожал плечами, выбрался из машины и захлопнул за собой дверцу. Лишних четверть часа в обществе пилигрима наверняка скверно обернутся для парня. Он и так провёл наедине со мной немало времени, пока вёз из Мид-Вилшира, а значит, неприятности ему обеспечены. Что поделаешь — такова жизнь. Мы, пилигримы, скитальцы, странники приносим с собой беду. Таксисту просто не повезло, как не повезло бы на его месте любому другому.

Нехотя уплывало на запад равнодушное солнце. Налетающие с океана порывы ветра ерошили перистую листву на макушках пальм. Покидали временное гнездовье, чтобы разлететься по свету, стальные птицы.

Надо, наконец, выучиться водить машину, думал я, шагая по узкой обочине мимо едва ползущей вереницы автомобилей. Тогда можно было бы угнать первую попавшуюся и не думать о том, угодит ли парень в аварию, подцепит поганую хворь или, к примеру, нарвётся на нож из-за того, что его угораздило притормозить, когда я поднял руку.

С другой стороны, я мог добраться до аэропорта и на автобусе. Тогда несчастье разделилось бы между пассажирами, обернувшись для каждого неприятностью, а не бедой. По правде сказать, я попросту не знал, что лучше. А скорее — что хуже, потому что понятие «лучше» по отношению к пилигриму смысла не имело. Оно было нонсенсом, таким же, как, к примеру, понятие «добро».

В Штатах я пробыл семь месяцев, успев посетить восемьдесят городов. На Земле их два с половиной миллиона. Двадцать тысяч лет, чтобы обойти все. Правда, последним для скитальца может оказаться любой. В который раз подумав об этом, я невесело хмыкнул: какой именно, было неведомо, и оставалось лишь надеяться, что рано или поздно мне повезёт. Или не повезёт, в зависимости от того, как на это смотреть.

Я покидал страну, оставляя за собой ураган Сэнди, бостонский теракт, оклахомский торнадо и сотню-другую несчастий рангом пониже. Что ж — моей вины в устройстве мироздания нет. Беды и катаклизмы случались там, где я побывал, вот уже третью тысячу лет. А там, где побывали другие странники — ещё дольше.

* * *

Токио, Мельбурн, Владивосток, Манила, Сингапур… Покидая страну, я никогда не задумывался, куда отправлюсь. Жизнь пилигрима — непрерывная цепь случайностей. Ни один из нас не знает, что будет с ним завтра. И что будет завтра там, откуда он ушёл. Нет разницы, летишь ли ты из Британии в Гану, едешь из Швейцарии в Чехию или плывёшь из Исландии в Швецию. Главное — не оставаться на месте. Оседло жить мы не можем — фактически, не имеем права. Два дня в одном городе, три, максимум четыре, пока не убедишься, что он не последний. Если остаться дольше, на город обрушится беда. Землетрясения, ураганы, цунами, пожары, наводнения, войны ярились там, где пилигримы задерживались.

Когда-то мне было наплевать. Давно, очень давно, когда по сравнению с тяготеющим над такими, как я, проклятьем, всё остальное казалось неважным. Тогда я думал, что главное — жить. Любой ценой живым уйти из сегодня в завтра, и пускай за спиною холера, резня, нашествие, извержение вулкана, кровавый переворот — всё это не моё дело. Там, где прошёл пилигрим, люди мрут от голода и болезней? Грабят, насилуют, вешают? Не моя забота, потому что я — не человек. Наложившая проклятие неведомая сущность вычеркнула меня из списка людей.

Потом настали времена, когда я расхотел жить. За ними — когда пытался прекратить жить. Я бросался в реки с мостов и на мостовые с церковных башен. Я стрелялся и дрался на шпагах с завзятыми бретёрами, с ножом в руке выходил против разбойных банд. Я глотал яды и переступал пороги чумных бараков. Я не преуспел. Меня не брали ни хворь, ни пуля, ни нож, ни петля.

Тогда я смирился. А затем и понял, что безразличие осталось в прошлом. Что мир, в котором я вынужден жить — мой мир, и я его разрушаю…

Я огляделся по сторонам. Из аэропорта следовало убраться как можно быстрее, до того, как рухнет зашедший на посадку авиалайнер или под регистрационную стойку подложат бомбу. Я решительно пересёк зал отправления, миновал внушительную очередь и двинулся к турникету.

— Сэр, ваш паспорт, пожалуйста, и билет.

Я пошарил по карманам. Из левого выудил меню китайского ресторанчика, из правого — одноразовый автобусный проездной.

— Благодарю вас, сэр. Проходите. На Канберру ворота номер семь, на Ченнаи — четырнадцать, на Харбин…

Я почесал в затылке, и этого мгновения мирозданию хватило, чтобы сделать выбор.

— Полечу в Харбин, — услышал я собственные слова.

Были времена, когда я задумывался, какая сила принуждает меня повернуть на дорожной развилке направо или осадить коня у ворот постоялого двора. Потом перестал. Я странствовал по свету, иногда выбирая направление по собственной воле, чаще — повинуясь воле чужой. Так было заведено. Кем заведено, я не ведал.

— Разумеется, сэр. Направо и вниз, пожалуйста.

Я на секунду замешкался. Таможенник уже переключился на следующего пассажира.

— Прошу прощения, — окликнул я его. — Я несколько поиздержался. Не могли бы вы…

— Конечно, сэр. Сколько вам нужно?

Пока он суетливо вытаскивал из-за пазухи бумажник, я успел передумать.

— Забудьте.

Таможенник отвернулся и мигом забыл. Я тоже. Без денег я вполне мог обойтись, так же, как без дебетовых и кредитных карт, ключей, багажа или удостоверений личности. Иметь на всякий случай купюру-другую, конечно, не помешало бы, но попросить взаймы без возврата я мог и у кого-нибудь побогаче. Тем более, что удобнее будет одолжиться в юанях.

* * *

Я почуял собрата, едва пересёк зал прибытия и выбрался из здания терминала к стоянке такси аэропорта Тарпин. Меня заколотило. Нас было мало, нас было очень и очень мало, но иногда мы случайно встречались. В прежние времена — на перекрёстках проезжих дорог и торговых путей, ныне — на вокзалах, на пристанях и в аэропортах. Редко, крайне редко — бывало, я не видел пилигрима столетие, а то и два.

Но иногда мы встречались и расставались тем же днём, потому что один скиталец приносит с собой беду, а двое — уже катастрофу. Несколько часов вдвоём — и всё. Но потом воспоминания об этих часах ещё долгие годы грели нас, ободряли и помогали держаться — они дарили осознание каждому, что он не один.

В последний раз я встретил скитальца полста с лишним лет назад в Гаване. Он был много старше меня и называл себя Прометеем. Мы провели за воспоминаниями восемь часов и расстались. Скорее всего, навсегда.

— Сизиф нашёл свой последний город, — сказал на прощание Прометей. — Два года тому, в Чили, накануне вальдивского землетрясения. За час до кончины он успел отправить письмо до востребования. Я получил его годы спустя в Монреале.

Мы помолчали. Я встречался с Сизифом дважды — в двенадцатом веке во Франции и в семнадцатом в Греции. Случайно — скитальцы не назначают встреч. Никто из нас не знает, где окажется через год, двадцать лет или пятьдесят.

— Я был в восьмистах тысячах городов, — сказал Прометей. — Я не нашёл своего. Но не теряю надежды. Не теряй и ты, брат.

Я пожал ему руку и побрёл прочь. В последнем городе скитальца ждёт смерть — так говорят предания. Только этот последний у каждого свой.

Мы расстались. Он улетел в Боготу, я уплыл в Акапулько. Карибский кризис разразился месяц спустя…

На неверных ногах я шагал в толпе пассажиров по пешеходному переходу. Я обонял, едва ли не осязал ауру пилигрима — чёрную, беспросветную боль, такую же, что исходила от меня. А потом я увидел его, и у меня ослабли колени.

Это был не он, а она. Рослая, рыжеволосая и зеленоглазая красавица с высокой грудью и гордым, аристократическим лицом. С полминуты мы простояли недвижно, глядя друг на друга в упор, потом глаза её стали влажными, и я, расталкивая людей, метнулся к ней. Она шагнула навстречу, протянула руки, и мгновение спустя я уже прижимал её к себе.

— Я думала, что осталась одна, — тихо, едва слышно сказала странница.

Я смолчал. Легендам о том, что среди нас есть женщина, я не верил, хотя от людей слыхал их во множестве. Впрочем, легенд о себе я слышал не меньше, да и о прочих собратьях тоже. Как и все сложенные людьми сказания, были они противоречивы, нелепы и лживы. Одних из нас люди обожествляли, других проклинали. Одним приписывали сверхъестественные способности, другим в них отказывали. Сходились легенды лишь в том, что мы бессмертны. И в этом от истины были недалеки.

— Люди назвали меня Кассандрой, — прошептала странница. — Вещей пророчицей, предсказывающей беду, в которую никто не верит. Как назвали тебя?

— Агасфером. Вечным жидом.

Она охнула, задрожала в моих руках.

— Я, конечно же, слыхала людскую молву о повредившемся умом злобном старце с трясущимися руками, которого проклял назаретянин.

— В ней нет правды.

Мне было двадцать девять, когда проклятие обрушилось на меня. Но Иешуа из Назарета отношения к нему не имел. Так же, как древнегреческие и древнеримские идолы не оделяли бессмертием Геркулеса, Асклепия, Полидевка… Проклятие пилигрима настигло их в разные времена, в разных частях света и по разным причинам. Я так и не знаю наверняка, за что именно был проклят. Вероятно, за то, что мой отец был святотатцем и в поисах наживы разорял захоронения и осквернял храмы. Возможно, потому что святотатцем и безбожником был и я сам. А возможно, по иной, неведомой мне причине.

— Последний раз я видела скитальца четыреста лет назад, — по-прежнему едва слышно сказала Кассандра. — Во Флоренции, во время чумы. Он называл себя Сизифом.

— Его больше нет с нами. Он нашёл свой город.

— Я думала, что все, кроме меня, уже нашли.

— Как видишь, не все.

Странница кивнула, в задумчивости сдвинула чёрные, вразлёт брови.

— Ты веришь, что с уходом каждого из нас мир становится лучше?

Я заглянул ей в глаза, ожидая увидеть мутную бездну с рваными краями. Но увидел лишь горечь, и грусть, и ещё что-то, чего распознать не сумел.

— Да, — кивнул я. — Это единственное, во что я по-настоящему верю.

— А я — нет. Когда последнего из нас не станет, мир захлебнётся патокой безнаказанного греха. Без катаклизмов и войн он ожиреет, обрюзгнет и превратится в желе. Аморфное, инертное, болезненное и слабосильное. Потом мир деградирует. Потом умрёт. Своей смертью, от дряхлости.

— Ты пытаешься найти нам оправдание, — возразил я. — Наше существование оправдать невозможно.

— Нет, не пытаюсь. Я попросту вижу будущее. Веришь ли?

Я отрицательно покачал головой, и она рассмеялась.

— Ты и не должен — моим пророчествам не верит никто. Пойдём со мной. Пойдём и займёмся любовью.

С минуту я молчал. Две с лишним тысячи лет я не знал женщин. Я утратил инстинкт продолжения рода вместе с человеческой сущностью. Но сейчас передо мной была не женщина. Я придерживал за талию единственное существо одной со мной расы и иного пола.

«Это приведёт к катастрофе, — собрался было сказать я. — Тысячи людей погибнут. Может быть, десятки тысяч».

— Пойдём, — вместо этого сказал я.

2028-й

К вечеру ноги вынесли меня к Белорусскому вокзалу. Последние полгода я колесил по России. Воронеж, Пермь, Саратов, Ростов, Волгоград… Я не нашёл своего последнего города. Так же, как не нашёл его за предыдущие полтора десятка лет в Нигерии и Новой Зеландии, в Турции и Украине, в Канаде, в Японии, на Филиппинах, в Перу…

Не было дня, когда я не вспоминал бы то, что случилось в Харбине. И не вспоминал бы слова, сказанные на прощание, в гостиничном холле, через четыре часа после того, как впервые увидел странницу, которую люди назвали Кассандрой.

— Попробуем встретиться? — неуверенно предложил я тогда. — Через десять лет? Двадцать? Пятьдесят?

Назначим город и будем стремиться одновременно в нём оказаться. Кто знает, вдруг нам это удастся.

Кассандра долго молчала, потупившись.

— Не удастся, — сказала она наконец…

— Неимоверная наглость, — оборвал воспоминания гневный и визгливый голос. — Дай, говорит, полторы тысячи, мне, мол, нужно.

Я обернулся. Голос принадлежал блондинке средних лет, вульгарно одетой и не менее вульгарно накрашенной.

— И что? — заинтересовалась её соседка по очереди в билетную кассу. — Неужто дали?

— Представляете? Собственными руками достала из кошелька, отсчитала и вручила этой мымре. Сама до сих пор поверить не могу. Словно кто-то за руку дёргал.

— А она что же?

— Да ничего, даже спасибо не сказала, кукла задрипанная. Ну и молодёжь у нас пошла! Нет, вы всё же представьте, нужно ей, видите ли. А мне не нужно, что ли?

Я сорвался с места и бросился к очереди.

— Где? — выпалил я. — Где и когда это случилось?

Блондинка испуганно от меня шарахнулась.

— Вам что нужно, молодой человек?

— Я спрашиваю, где и когда у вас одолжили деньги.

— Да только что, — блондинка махнула рукой в сторону вокзальных дверей. — Там, на площади. А вам, собственно, какое дело?

Не ответив, я метнулся на выход. Вылетел на привокзальную площадь, заметался в толпе спешащих по своим делам людей. Минуту спустя я почуял ауру.

Сквозь людской поток, под ругань и мат я бросился к неказистому заведению с надписью «Мороженое» над входной дверью. Влетел вовнутрь и сразу увидел странницу.

У меня подломились колени, я судорожно схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Это была не она. Не та, которую люди назвали Кассандрой. На меня завороженно смотрела девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, явная нищенка, белобрысая, чумазая и растрёпанная, выряженная в немыслимые обноски. Официантка с видимым пренебрежением смела пустую вазочку из-под мороженного с её столика, заменила полной и обернулась ко мне.

— Ваша знакомая, молодой человек? — брезгливо поджав губы, спросила она.

— Да, — пробормотал я. — В некотором роде.

— Тогда, может быть, вы заберёте её отсюда? Здесь приличное место, и вообще мы скоро закрываемся. Вы…

Я отстранил официантку, шагнул к малолетней нищенке и протянул руку.

— Пойдём отсюда.

Не сводя с меня глаз, она поднялась, переступила с ноги на ногу.

— Ты… — пролепетала она. — Ты кто?

Я ухватил её за плечи и потащил за собой.

— Зови меня Агасфером, — сказал я, когда оказались на площади. — Как звать тебя?

— Кассандрой.

Я обмер. До меня дошло. Ясно, так ясно, как только может быть…

— Не удастся, — сказала её мать в холле харбинской гостиницы полтора десятка лет назад. — Мой час близок. Я знаю свой последний город. Скоро я приду туда.

Я ошарашенно помотал головой.

— Ты не можешь этого знать. Ни один из нас не может.

Она вскинула на меня взгляд, затем улыбнулась.

— Ты забыл, что я вижу будущее. И город свой тоже вижу. Не веришь?

— Нет! — горячечно выпалил я.

— Что ж, моим пророчествам не верит никто. Но не пройдёт и года, как меня не станет. Прощай.

— Постой, — я ухватил её за предплечье. — А как же мир? По твоим словам, с нашим уходом он ожиреет, одряхлеет и умрёт.

— Мир? — насмешливо переспросила она. — С него не убудет. Теперь прощай.

Разбитый и опустошённый, я побрёл от неё, куда глядели глаза. Не знаю только, чьи. Моросил дождь. Скользили по щекам, стекали к губам капли. Отчего-то солёные.

Неделю спустя чудовищной силы наводнение захлестнуло Приамурье и Северо-восточный Китай. Но я к этому времени был уже далеко…

С мира не убыло. Я держал за перепачканную мороженым и уличной грязью ладонь свою дочь. Её аура, чёрная, бездонная, как у любого из нас, обволакивала меня. Только вместе с болью был в ней ещё и страх. Жуткий и вязкий страх от недопонимания и неопытности.

— Кассандрой назвала меня мама, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Её тоже так звали. Она умерла вскоре после того, как родила меня. Это было в Сирии, в Алеппо.

— А потом? Что было потом?

— Не помню.

Потом наверняка были приюты. И война. И кровь. И колонны беженцев. И снова приюты. Побеги, скитания, нищенство…

— Ты знаешь, кто ты?

Она знала. Пять лет назад в Бухаресте она встретила пилигрима. Тот называл себя Каином. Он рассказал ей.

— Он бросил меня, — прошептала Кассандра, утирая слёзы с чумазых щёк. — Бросил и ушёл искать свой последний город. Я знала, что это за город и сказала ему, но он не поверил.

— Знала? Откуда знала?

— Просто знала и всё. И твой знаю тоже. Хочешь, назову его тебе?

Я отшатнулся. Пилигрим, которого люди назвали Каином, не поверил ей. Я не поверил её матери. Но теперь… Теперь я поверю наверняка. Иногда наложившая проклятия сущность позволяет скитальцу самому выбрать дорогу. Я приду в свой город. Приду, куда стремился сотни, тысячи лет. И тогда новую Кассандру, плоть от плоти своей, больше не встречу.

Я рукавом утёр пробившую лоб испарину.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Я не хочу этого знать.

13. Рыбы — Я ВЕРЮ

Подведение итогов. Все когда-то было и все возвращается на круги своя, но в измененном виде. Единство происходящего во все времена во всех мирах.

♀ Солнце моё, взгляни на меня

Ольга Рэйн

Чем старше я становлюсь, тем сильнее скучаю по папе. Он отдаляется от меня во времени, как будто неподвижно стоит на плоту, уносимом течением, а я кричу ему с берега, прыгаю, машу руками, надеюсь, что он смотрит, что всё ещё видит меня.

У него были серые глаза, очень светлые, с темным ободком по краю радужки. У меня такие же. Я вглядываюсь в них в зеркале, пока мне не начинает казаться, что оттуда за мной наблюдает кто-то другой, незнакомка, и она — часть черноты, бездны, начинающейся прямо за моими зрачками. Не знаю, насколько она — это я, и даже не до конца уверена, что она — человек.

Тем далёким летом папа был рядом со мной, весёлый, худой, нескладный. Мне было шестнадцать, Советский Союз доживал последние месяцы, август был жарким, а в полях цвела дикая кинза, наполняя воздух резким, липким, слегка тошнотворным запахом.

— Не завтракай, — сказал мне папа утром. — Чаю выпей пустого, а в рюкзак положи пару яблок и батон. И сыру еще. Может, помидор? И угля активированного. И конфет. И шоколадку я там от тебя за книгами спрятал, «Алёнка», твоя любимая.

— Не беги, — сказал папа, когда мы шли к гаражу через военный городок. — Ты куртку положила? А сапёрную лопатку? Нож взяла? Наточила? Завернула хорошо, рюкзак не порежет? Пистолет у меня, потом тебе отдам. Ну как ты могла забыть про шоколад, я же напоминал!

— Не суетись, — сказал папа, когда мы выкатили мотоцикл «Урал», он же Мотя, из гаража. — Давай-ка для разогреву на Моте вверх по дороге и обратно. Я пока к колонке сбегаю, воды наберу. Нежнее со сцеплением, плавнее отпускай, сколько можно тебя учить!

— Не перепутай, — сказал папа, когда я вернулась и пересела в коляску. Он поставил мне в ноги канистру с водой и канистру с бензином. — Бензин под красной крышкой, вода — под синей. Бензину ты, конечно, не отхлебнешь, даже второпях, а вот воды в бак залить — запросто, я с тобой давно знаком. Остановись и понюхай, хорошо?

К специальным креплениям на Мотином боку он приладил длинную стальную жердь размером почти с меня.

— Ну, поехали, — сказал папа. — Ты готова? Тань, ты точно готова?

— Да, папа, — сказала я и опустила на глаза мотоциклетные очки. Мне казалось — я была готова.

Нас останавливали дважды — на прошлой неделе пропала четвёртая девочка и милиция выставила блок-посты на дорогах. Папа показывал офицерское удостоверение, я кивала, насупившись. Как подростку, мне полагались мрачность, замкнутость и недоверие к миру. Да, едем за грецкими орехами. Палка, чтобы их сбивать. Да, закончила школу в этом году. С серебряной. Нет, еще не выбрала, куда. Ростов ближе, да, но Краснодар красивее. Да, это мой папа. Люблю орехи. Нет, ничего подозрительного точно не видели. Спасибо, товарищ милиционер.

— Ты видишь? — прокричал мне папа сквозь шум двигателя, когда мы свернули с дороги и запрыгали по грунтовке к ничем не примечательной издалека группе деревьев. Я подняла очки и прищурилась.

— Вижу, — крикнула я, а сердце ёкнуло. Серая полупрозрачная воронка уходила в небо, медленно вращалась над деревьями, искрила на загибах. Я никогда ещё не видела настоящей воронки летума. И того, что её вызывало и кормило, там, под деревьями, под ветками и листьями, забросанного рыхлой землей, копошащегося насекомыми и личинками. Запах был ужасный — когда папа длинной жердью отодвинул ветки и обнажил неглубокую могилу, я не смогла совладать со спазмами, отбежала обратно к мотоциклу. Он пах успокаивающе — честным бензином, надёжным металлом, горячей пылью. Я подышала пару минут, но любопытство и ответственность пересилили ужас, и я вернулась, наклонилась рассмотреть.

Девчонка была мелкой, явно младше меня. Глаза и нос уже провалились и кишели червями, а над разлагающимся ужасным лицом золотились шёлковые волосы, прекрасные, не тронутые смертью. Я закусила губы и, чтобы не разреветься, стала читать в голове Цветаеву и умножать всё подряд на сорок два. Папа смотрел на меня внимательно и грустно.

— Еще раз отчитайся о поставленной задаче, — сказал он наконец. — Давай-ка сверим расписание полётов.

Я покачала головой — иногда сложно было понять, юмор это у папы или профдеформация.

— Я поеду по миру летума. Я буду быстра и осторожна. Я не буду пить их воду, только то, что привезу с собой. Я составлю карту местности, как ты меня научил, — я похлопала по пристёгнутому к поясу лётному планшету. — Я найду проход к убийце. Я посмотрю, узнаю и запомню, кто он. — Папа поднял брови, ожидая продолжения. Я вздохнула. — И не буду ничего делать сама. Я вернусь и расскажу тебе, и отдам дальнейшее в твои надёжные, зрелые руки, загрубевшие и поднаторевшие в подобных… Почему в таком случае нельзя просто милицию вызвать и пусть расследуют, я не понимаю.

— Таня, давай не будем опять спорить, — сказал папа устало. — Ты молодец и удалец, но тебе шестнадцать лет и еще учиться и учиться. Ты же понимаешь, что это очень опасно. И в нормальных обстоятельствах, — папа постучал себя по лбу, подразумевая черепно-мозговую травму, — я бы тебя сюда и близко не подпустил. Дома бы сейчас телевизор смотрела, а я бы был «на рыбалке». Ты поняла?

Я поняла. Папа расстегнул летнюю лётную куртку и достал из внутреннего кармана пистолет в потертой рыжей кобуре. Он ничего не сказал, протягивая его мне, но посмотрел в глаза так пристально и тяжело, что мне сразу захотелось встать навытяжку и звонко пересказать ему прекрасно усвоенные мною правила обращения с огнестрельным оружием.

Я достала из рюкзака портупею и ножны, всё застегнула и приладила, набросила сверху куртку, села на мотоцикл и завела двигатель. Папа стоял над мёртвой девочкой, закрыв глаза и сосредоточившись. Он поднял руки ладонями вверх, развёл их в стороны, с силой выдыхая — и воронка летума подчинилась, изогнулась в мою сторону, укорачиваясь, утолщаясь, как труба старинного граммофона, раскрывая мне свою тёмную сердцевину.

— Туда и обратно, — сказал папа гулко, открывая ярко-красные глаза без белков и зрачков. — Я буду открывать портал каждые десять-пятнадцать минут. Помни о разнице в течении времени. Для тебя это будет примерно раз в сутки. Удачи, дочка. Осторожно там. И не потеряй пистолет, он табельный.

Я потянула на себя газ, двигатель взревел, но я отпустила ручку.

— Что он с ней сделал, папа? — тихо спросила я.

— Изнасиловал и задушил, Таня, — ответил папа и крепко сжал челюсти. — И на этот раз опять нет никаких следов, ни для нас, ни для милиции. Вся надежда на тебя.

Мотоцикл рванул с места и въехал в воронку.

— Не отпускай так резко сцепление, плавнее, порвёшь, — крикнул мне вслед папа. Сквозь охватившие меня страх, черноту и ледяной холод я рассмеялась.

Дайте шестнадцатилетней девчонке силу, скорость, тайну, оружие и врага — а потом надейтесь, что она не порвёт сцепление.

Я сидела на холме с плеером на коленях, с карандашом в одной руке и сигаретой в другой. Подо мной колыхалось ярко-жёлтое поле пшеницы, небо над ним было лубочно-синим. Пепел упал на мою карту — я уже объехала всё доступное мне пространство и всё зарисовала. Холм, лес, поле, река, две деревушки — в одной жили разумные и неприветливые собаки, в другой — толстые коротышки с волосатыми ногами, неразговорчивые, но жадные до еды из Среднего мира. За два яблока меня отоварили информацией, что свежая девочка примерно моего вида и размера проходила через деревню пару дней назад в сторону замка. Замок стоял за лесом и форму держал плохо, его очевидно всё время представляли по-разному. Он то взмывал в синее небо белоснежными диснеевскими башнями, то расплывался и начинал мерцать изумрудным сиянием. Я заштриховала на карте место, где он был, и написала «замок».

Докурив, я щелчком отправила окурок в траву. Кто-то шел ко мне через поле. Девушка, красивая, как принцесса из книжки, с очень белым лицом и огромными глазами. На ней было длинное зелёное платье со шнуровкой и блестящим шитьём. Прежними оставались только волосы — золотистые, длинные, шелковые. Наверное, они ей в себе при жизни действительно нравились. Я кивнула ей и сняла наушники.

— Что слушаешь? — спросила принцесса, присаживаясь рядом со мной в тень мотоцикла.

— «Кино», — сказала я. — «Чёрный альбом», знаешь? Ты тут Цоя не видала? Хотя вряд ли он здесь, конечно. Тут же буферная зона. Твоя.

— Цой жив, — невесело усмехнулась принцесса. — В отличие от меня. Угости сигой, — попросила она со вздохом. — Я на запах пришла, почувствовала с башни.

Она махнула рукой в сторону замка, который на данный момент весь растрескался, пророс мхом и угрожающими чёрными колючками. Я достала из рюкзака спрятанную от папы пачку, выбила две сигареты.

— Я тебя знаю, — сказала принцесса, глубоко затягиваясь. — Тебя зовут Таня, ты была в десятом «Б». У тебя папа лётчик, а мама умерла, когда тебя рожала, а на выпускном у тебя было синее короткое платье, которое тебе прислала бабушка из Ленинграда, и вы с Мишкой Зверевым целовались в спортзале. Да?

— Как-то так, ага. А ты кто?

Её лицо вытянулось, глаза запали, нос удлинился. Я узнала её — сталкивались в школьных коридорах, во дворе. Она была на пару лет младше.

— Яна, — сказала она. — Из восьмого «А». Ты же меня видела. Не узнала?

— Ну, — я замялась, — там были черви, и запах, и… А, ты имеешь в виду, по школе?

Яна глубоко затянулась и закашлялась так, что слезы выступили.

— Блин, крепкие, — сказала она. — Я не курила-то особо. Так, баловались с девчонками за школой. Меня бы батя выпорол, если б узнал. Тебя твой бил?

— Нет, ты что, никогда, — сказала я, — ну то есть да, но только на тренировках… Но иногда грозился, ага. Может, как раз за сигареты и даст подзатыльник, если узнает.

Она смотрела непонимающе.

— Яна, я не умерла. Я пришла из обычного мира. Чтобы ты показала мне, как найти… того человека. Чтобы мы могли его остановить.

Яна охнула, задрожала, дотронулась до моей руки.

— Это невозможно, — сказала она. — Живому человеку тут невозможно.

— Я не совсем человек, — ответила я, одной фразой ставя точку в долгих внутренних дискуссиях последних лет. — Я — больше. Тот, кто сделал тебе больно — его нужно найти. Он не остановится. Он будет убивать.

— Я не хочу никуда отсюда уходить, — сказала Яна тихо. — Мне было холодно и жутко. Я бежала. Не могла согреться. Меня хватали. Везде было темно, люди, чудовища, звери рычали и разговаривали со мной, даже не знаю, что было страшнее. А потом я нашла это место. И платье. И лицо. В замке играет музыка. Коридоры и лестницы меняются, иногда ведут в интересные места. С башни красивый вид…

Я показала ей нарисованную карандашом карту. Она кивнула, показала пальцем.

— Вот тут, кстати, вчера в полдень что-то странное было. Белый свет крутился воронкой. Повисел и исчез. Я раньше такого не видела.

— Это мой папа открывает для меня путь обратно, — сказала я. — Я сама еще не умею… Здесь, — я обвела пальцем карту, — твоя спокойная зона. Ты, наверное, играла в принцесс в детстве. Мама тебе сказки читала, да? Я понимаю, что тебе нужно набраться сил, что страшно и хочется покоя…

Я задрожала, вспомнив труп в яме у дерева, кошмарное мертвое лицо, и ощущение горя и необратимости совершенного зла. Вздохнула, собралась с духом и продолжила.

— Яна, подумай о тех девочках, с которыми случится то же, что с тобой. Им будет так же больно, и они будут в ужасе бежать сквозь мрак, глубже и глубже в смерть. И их мамы и папы будут метаться по дому, и звонить в милицию, и пить корвалол или водку, и сидеть у окна, слушать шаги на улице, надеясь, что это возвращаются их мёртвые дочки… Яна?

Она кусала губы и напряженно думала, часто моргая.

Папа сказал: «Его необходимо остановить.» Я знала, что одной из причин, по которым он так решил, был его страх за меня — страх, что меня стукнут по затылку и свяжут, что убийца подкрадется незамеченным, неузнанным, в темноте. Что у меня не будет шанса ударить в ответ и победить, а будет лишь беспомощность и животный страх. А потом — смерть. И обжигающий холод летума, в котором расходится, как пар на морозе, живое тепло. Пуфф — и нет. Поэтому папа и решился отправить меня на риск. Чтобы я пошла и нашла убийцу сама — будучи сильной, подготовленной и вооруженной. Не жертвой. Разведчиком.

Девчонка кивнула сама себе, подняла на меня глаза. Её лицо осунулось, стало более загорелым. Волосы заплелись в тугие косы. Длинное платье исчезло, теперь Яна была одета точно так же, как я.

— Я готова, — сказала она. Оглядела меня, потом себя.

— Чего джинсы-то рваные?

— Собаки из деревни, — сказала я. — Так они здороваются. Быстро ты решилась.

— У меня сестра. Мелкая. Машка. Пятый класс, тоже в нашей школе. Я думала над тем, что ты сказала, и вдруг поняла, что он у школ охотится. Только что дошло. Машина вот такая, — она кивнула на валун рядом, и его очертания расплылись, вытянулись, стали синей «шестеркой», чуть смазанной, номеров было не разобрать. — Я её и раньше видела несколько раз, когда домой возвращалась. А тут задержалась после кружка краеведческого, библиотекарша помочь попросила. Мужик сказал — садись, подвезу, я знаю куда, мы с твоим отцом пару раз вместе рыбачили… — она тоскливо застонала, сжимая кулаки.

— Его самого можешь показать? — спросила я, глядя на машину. Она выглядела смутно знакомой, как будто я её совсем недавно…

Яна закричала в ужасе — машина вытянулась, почернела, отрастила руки и ноги и пошла на нас, глухо рыча, бугрясь мышцами.

— Сууучки мелкие, — загрохотал жуткий голос, — ах вы ж сууу…

Я рванула с бока мотоцикла стальную жердь. Ни разу еще я не билась против настоящего противника, только против тех, кого изображал папа, когда мы бегали ночами на тренировки в заброшенный ангар. Папа старался, проявлял актёрское мастерство — рычал, гудел, прыгал высоко, атаковал с неожиданных сторон — но было весело, даже когда я сломала палец или свезла морду о бетон. А сейчас спину от страха ломило холодом, как будто к копчику была прицеплена ледяная гиря. Но тело помнило. Прыжок, удар, подсечка, удар. Чудовище упало, но дотянулось рукой — пальцы вытягивались, удлинялись, прорастали когтями, острыми, как ножи. За секунду до того, как я разбила ему голову, оно располосовало бок моей куртки, чуть не дойдя до тела. Умерев, чудовище застыло и рассыпалось каменной крошкой. В тишине я слышала свое тяжелое дыхание, хрип, всхлипы. Потом поняла, что всхлипы — это Яна.

— Прости, Тань, — сказала она. — Я поэтому и боюсь возвращаться, и вообще из замка выходить. Жуть такая.

Я распахнула свою рваную куртку, показывая ей портупею с ножом и кобурой.

— Как я дерусь, ты видела, да? Не бойся. Залезай в коляску.

— А можно мне плеер? — попросила Яна. — Я тоже «Чёрный альбом» слушала. Две недели на столовке экономила, чтобы кассету купить. Ой, а это что у тебя в рюкзаке, конфеты? А шоколадных нету?

Я завела мотор, руки всё ещё тряслись, дыхание застревало в горле.

— Минздрав прав, — пробормотала я. — Больше не буду курить.

— Моя ладонь превратилась в кулак, — подпевала Яна, качая головой в наушниках. — Вот так.

— Вот так, — подтвердила я, резко отжала сцепление (прости, папа) и мы рванули через золотистое поле к лесу, в котором под Янкиным взглядом деревья расступались в широкую просеку.

Мы отдыхали у дороги после драки с лесными разбойниками, которые посыпались с деревьев над дорогой, как переспелые орехи (иногда мы с папой действительно ездили за орехами). Я даже сосчитать их не успела — они бросились на нас всем скопом, один метнул нож и только чудом не распорол шину моего Моти. Эта опасность не приходила мне в голову, поэтому бой для меня сразу усложнился — нужно было оборонять Янку и мотоцикл одновременно. Было бы гораздо легче, если бы они совпали в пространстве — например, если бы девчонка сидела в коляске. Но ей тоже хотелось повоевать и она бегала вокруг, бросаясь в разбойников камнями, которые в полёте превращались в горячие утюги. Я оценила фантазию и эффективность, но мне приходилось метаться по большей площади, я начала выдыхаться, а разбойники все напирали и множились, как будто и вправду вызревали на развесистых дубах вдоль дороги.

Если бы в этот момент по дороге не маршировал большой отряд королевских мушкетёров, нам пришлось бы худо. Но мушкетёры выхватили шпаги, откинули назад голубые плащи с белыми крестами и бросились на разбойников с криками «Каналья!» и «Тысяча чертей!». Они довольно быстро оттеснили нападавших за деревья, некоторое время оттуда слышался звон шпаг и ругательства, потом мушкетёры вернулись на дорогу, утирая пот со лба и нахлобучивая поглубже шляпы. Все они были похожи на клонированного с разной степенью успешности актёра Боярского.

— К вашим услугам, мадемуазели, — сказал ближайший к нам Боярский. Глаза у него были сильно навыкате, а левый косил. — Мерзавцы получили по заслугам.

Я присела в реверансе и раздала мушкетёрам остатки сигарет. Они ушли по дороге, громко топая, покуривая и напевая про Гасконь.

— Там дальше ещё будут фашисты и пионеры-герои, — сказала Яна, глядя им вслед. Я после мушкетёров про них любила… читать и играть.

Я вздохнула. Фашисты — это плохо. Но справимся и с фашистами. Наверное.

— Тань, а зачем ты всё время эту карту рисуешь? — спросила Яна, заглядывая мне через плечо.

— Я так фиксирую реальность, — сказала я. — Эту реальность, летум. Он останется таким же и не сместится.

— А что в конце? — тихо спросила она.

Я захлопнула планшет, жалея, что избавилась от сигарет. Яна ждала, смотрела на меня круглыми карими глазами.

— Там выход к убийце, — сказала я наконец. — Мы идем по твоему миру из детства в юность, это ты уже поняла. Когда мы дойдем до конца твоей жизни, до момента, когда он у тебя её отнял… там будет какой-то проход. Мостик. Дверь. Окно, в которое мы сможем заглянуть. Мы увидим его, увидим, кто он. Быстро вернемся обратно, карта будет держать путь открытым. Я вернусь к папе, мы вычислим убийцу по приметам. Папа говорит, что он потом «сам разберётся». И что он так уже делал.

Яна молчала, прищурившись, смотрела вдаль, за поворот пыльной дороги.

— Эй, ты чего? — забеспокоилась я.

— Почему вы не пришли сразу? — спросила она наконец. — После того, как пропала первая девочка… Или вторая? Или, мать вашу, третья?

Она запрокинула голову и яростно закричала в серое небо. Небо тут же откликнулось тяжёлым громом, подул ветер, деревья вокруг застонали. Лицо у Яны посинело, глаза покраснели и выпучились, поперёк шеи прорезалась тонкая багровая полоса, засочилась кровью.

— Почему не спасли-и-и? Почему следующую? Почему не меня?

Ураган закрутился вокруг нас, завыл, затрещал разрываемой тканью летума, горем и яростью мертвой девочки. Я задрожала, закусила губу, чтобы не разреветься. Острая щепка вонзилась мне в плечо, пущеная ветром, как стрела из лука. Я вскрикнула. Яна очнулась, с лица сошла трупная синева, глаза заморгали, живые, карие.

— Ой, прости, — прошептала она. — Дай-ка…

Я не успела сказать «нет», она взялась за конец щепки и вытащила её из моей руки, окровавленную. Я тут же зажала ранку пальцами, не отрывая взгляда от Яны. Как зачарованная, она смотрела на ярко-красную каплю моей крови на конце щепки.

Как я и боялась, она поднесла её ко рту и лизнула.

«Капля живой крови, особенно нашей крови, для всех обитателей летума — как сильнейший наркотик, — говорил мне папа. — Вкус её для любого из них… любого, Таня, не только чудовища или очевидного злодея — это вкус концентрированной жизни, бытия, того, что они утратили. Они захотят ещё, тут же, сразу, для них не будет стремления сильнее, они не смогут это контролировать. Не хотеть чувствовать жизнь для мёртвых так же невозможно, как для живых — не хотеть дышать.» И он задумчиво сжимал свою правую руку, где от сгиба локтя к запястью тянулся тонкий плотный шрам, как нарисованная белым карандашом линия поверх вены.

Я расстегнула кобуру и положила руку на пистолет. Я ждала, что Яна бросится на меня, опять изменится, прорастёт какими-нибудь когтями или клыками, попытается впиться мне в шею, начнёт рвать мою плоть… Она подняла на меня глаза, дрожа всем телом.

— Так странно, — прошептала она. — Я как будто за секунду всю жизнь свою прожила. Окончила техникум. Пошла работать в гастроном, как мама, продавщицей. Сначала в молочный отдел, потом в бакалею. Вышла замуж за какого-то, лица не запомнила, туфли ещё лаковые у него были на свадьбе. Обои поклеили в синий цветочек. Батю схоронила, рядом с бабушкой. Родила девочек, двойняшки, одна с пороком сердца. Ездили на операцию в Краснодар, четыре часа длилась, каждую минуту помню. Муж бросил, тяжело ему было с больным ребёнком-то, сама девчонок воспитывала, пила вино на кухне, в огороде чего-то сажала…

Она передёрнула плечами и отбросила щепку в сторону. Я перевела дыхание. Папа так редко ошибался, что мне казалось, что ошибаться он не может вообще… Я тронула Яну за плечо. Она встрепенулась, выходя из задумчивости.

— И тебе что, не захотелось… ну, снова себя живой почувствовать? — неуверенно спросила я. Она пожала плечами.

— Я как будто знала, что это все ненастоящее. Но хотелось, конечно… Знаешь, когда меня к Машеньке после операции пустили в палату, а она глаза открывает и доктор говорит «Жить будет» — вот это было счастье, сильнее не бывает… Но вообще невесело как-то все показалось. И что же я, как Дракула на тебя должна бросаться, что ли? Я же не чудовище, как…

По дороге застучали копыта, рядом с нами остановилась чёрная карета. Кучер повернул к нам лицо, скрытое тенью широкой шляпы. Тёмные перья плюмажа кивали, колыхались, как живые и очень неприятные существа.

— Поздновато возвращаетесь, девочки, — прогудел чёрный человек. — В школе после уроков оставались? Директор вас лично наказывал? Своей большой указкой? Садитесь, подвезу куда надо. Меня не бойтесь, мы с вашими отцами вместе не раз рыбачили, и водку пили, и на медведя ходили, и малолеток по кустам…

Я выстрелила трижды, два раза в кучера и один — в лошадь. Карета взорвалась чёрной мутью, вокруг метнулись щупальца, но тут же сдулись, растеклись по дороге грязно-багровой лужей. Омерзительный запах наполнил воздух, как будто грязные носки сгнили в туалете.

— Мы бы попытались раньше, Яна, — сказала я. — Он бы никогда до тебя не добрался. Папа бы сразу… Но его только на прошлой неделе из госпиталя выписали. У него парашют основной не раскрылся, а запасной перекрутился, он сильно головой об дерево… Такой дурацкий несчастный случай, так очень редко бывает. Ему долго было совсем плохо. Теперь неизвестно, сможет ли он снова летать, или комиссуют. А сюда, в этот мир, в летум, он до сих пор войти не может. Но когда ты пропала, он согласился, что больше ждать нельзя. Меня скрепя сердце отпустил, хотя я ещё не умею ничего толком, ты же видишь…

— А по-моему ты умеешь всё, — сказала Яна. — Ты смелая и классная. Я тебе завидую. Я бы хотела быть такой, как ты…

У меня горло перехватило и глаза стали горячими. Я сглотнула и повернула ключ в зажигании. Яна залезла в коляску. Вдали уже слышались пулемётные очереди и грохот танков, и ветер нёс к нам дым горящих деревень.

— Мне из пионеров-героев больше всего нравился Вилор Чекмак. Партизан. Он был один в дозоре, в самом начале войны. Отстреливался, пока патроны не кончились, а потом себя вместе с врагами подорвал. Я его фотку из книжки библиотечной вырезала. Такой красивый, я не удержалась. И смотрел пронзительно, как будто прямо на меня. Как бы говорил: «Не дрейфь, Янка, я не исчез из мира, когда-нибудь мы непременно увидимся!»

— Ну вот, увиделись же. Это же он был в первом танке, когда мы деревню отбивали? Сероглазый такой, лохматый? Одним выстрелом немецкую батарею снёс. Ой, слушай, на Мишку Зверева похож из моего класса.

— Это же не по-настоящему. Это всё я придумываю, да?

— Ну-у… и да, и нет… Как бы тебе объяснить… Знаешь, как иногда говорят, что жизнь — это тканое полотно?

— Кто так говорит?

— Ну, неважно, читала где-то. Короче — представь себе кучу нитей, разложенную на ковре. Вот они лежат, большинство вытянуто в одном направлении, некоторые переплетены, некоторые завязаны узелками. Где-то в один слой, где-то толсто. Вроде как и держатся все вместе, но каждая нить — сама по себе, если потянуть, то она вытащится, а другие останутся. Понимаешь?

— Не-а.

— Мы движемся по твоей нити. К узелку, которым она завязалась с нитью убийцы. Но при этом мы перемещаемся и по ковру тоже. А на нём — узоры, ворсинки, крошки всякие, дырки моль проела, мошки всякие прячутся… Это реальность летума, она общая для всех.

— То есть всё, что происходит, происходит не только внутри моей головы? Хотя у меня и головы-то больше нет…

— Яна, большая часть того, что происходит со всеми людьми, происходит внутри их головы. Есть ли она у них, или нет.

— А моя нитка после этого узелка обрывается?

— Конечно, нет. Нити бесконечны. Твоя просто как бы уходит на изнанку, на другую сторону ковра. А потом, когда придёт время опять родиться, сделает стежок, опять выйдет на лицо.

— А когда мне снова можно родиться?

— Не знаю.

— А ты и твой папа — вы кто?

— В смысле?

— Ну… волшебники, или шаманы там, или экстрасенсы?

— Мы… Нас называют летумке, Яна. Ходящие по смерти. Мы можем быть и действовать в двух мирах. Видеть энергию летума и управлять ею.

— Слушай, а зачем вы убийц находите? Вам так положено?

— Ничего не положено. Мы свободны, как и все нормальные люди.

— А вас много?

— Не знаю… Знаю только папу и дедушек. Я спрашивала — папа говорил, что немного. Как альбиносов. Они редкие, но всегда есть.

— А почему вы все вместе не живете? Ну, кланом там. Или станицей?

— А альбиносы, например, что, со всего мира собираются и кланом живут? Ерунду не говори.

— А как такой, как вы, стать?

— Стать никак нельзя. Надо родиться. Папа говорит — летум в крови.

— А я смогу выбирать, где и у кого родиться?

— Нет. С изнанки ковра рисунка не видно.

— Слушай, вот бы я у тебя родилась. Было бы весело, да? Ты же будешь детей рожать?

— Нет.

— А сигарет точно не осталось?

— Нет.

— А что вы еще умеете? А вот как ты дерёшься и стреляешь — это тоже магия и летум?

— Нет, это ежедневные тренировки с четырех лет.

— А вы сами-то бессмертны?

— Нет. Слушай, Ян, спи давай уже. Пока ты не заснёшь, день не сменится и завтра не настанет.

— Спокойной ночи, Тань.

— Спокойной ночи, Янка.

Мы медленно ехали по аккуратной, полосато постриженной зеленой лужайке. Пахло травой и кварцем. Янка вертела головой по сторонам. Пожала плечами, поймав мой вопросительный взгляд. За деревьями показался красный прямоугольник, который оказался макетом старинного автобуса в натуральную величину, только плоским, двухмерным, как театральная декорация.

Бок автобуса состоял из множества дверей, на каждой из которых была большая репродукция картины и надпись «Проспект Ленина-КосмоЗоо». Я затормозила Мотю посередине, между Джокондой и Боярыней Морозовой.

— Ой, смотри, робот Вертер! — сказала Янка восхищенно.

Рядом с автобусом сидел печальный худой человек с длинным носом и ровно постриженными волосами до плеч. На нем был серебристый блестящий комбинезон, а на коленях он держал большую коробку бобинного магнитофона «Астра», у меня дома был такой же. Когда двигатель мотоцикла заглох, мы услышали, как хор мечтательных детских голосов поёт из магнитофона «Прекрасное Далёко».

— Отправляйтесь в КосмоЗоо, — по слогам сказал мужчина, и хитро посмотрел на нас исподлобья. — Вам туда.

Я ткнула Яну локтем в бок.

— Он хороший или плохой? Ему можно верить? И почему он робот-то? Вроде мужик как мужик.

Янка уставилась на меня, не моргая.

— Ты что, не смотрела, что ли? Ну ты, Тань, даёшь!

— Ха-ха-ха, — грустно сказал человек.

Я попыталась смущенно оправдаться, рассказать про поездку к бабушке, лето без телевизора, тренировки. Но тут одна из красных дверей распахнулась — за ней было море и пляж — и оттуда выбежал мальчик в школьной форме и пионерском галстуке.

— Миелофон у меня! — закричал он, увидев нас. Распахнулась другая дверь, с картиной, на которой пышногрудая женщина рассматривала себя в зеркале. Оттуда выбежали двое неприятных людей в желтых костюмах, крупный и мелкий с усиками.

— Пираты! — крикнул мальчик и бросился к двери с портретом Пушкина. За ней шел густой снег, и пионер скрылся за метелью еще до того, как дверь закрылась. Пробегая мимо нас, он уронил в траву черную коробку на длинном ремешке.

— На моего Мишку Зверева очень похож, — сказала я, провожая его глазами. — Только помладше.

Яна сильно покраснела, вздернула подбородок и посмотрела на меня с вызовом.

— Да! — сказала она. — Он мне тоже нравился. У нас в классе все девчонки следили за вашим романом. И все ему очень сочувствовали, когда ты его бросила после выпускного. Почему, кстати?

Я поморщилась от воспоминаний. Саднило. Вздохнула, глядя, как двое в желтом открывают дверь в снег и прыгают на месте, не решаясь бежать в холод. Наконец толстый отвесил маленькому подзатыльник, тот влетел в дверь и скрылся в снегопаде. Большой побежал за ним, дверь закрылась.

— Мишка в МГУ поступать собирался, — сказала я. — Он умный. Смелый. Веселый. Нечего ему за меня держаться. Пусть летит.

Яна погрустнела. Наклонилась, подняла из травы черную коробочку. Я не сразу поняла, что в мире изменилось — подул прохладный ветер, небо потемнело и детские голоса перестали распевать про далёко. Магнитофон играл «Кукушку».

Я напряглась, расстегнула кобуру и сняла с мотоцикла свой стальной посох.

Янка откинула крышку — внутри был большой синеватый кристалл, сияющий острыми гранями.

— Это же миелофон, — сказала она. — С ним можно читать мысли.

— Хорошо с тобой, да плохо без тебя… — пел глуховатый мужской голос.

В плоской кабине автобуса появился крупный дядька в желтом костюме. Он повернул к нам недоброе испитое лицо с глазами навыкате, черными, как жуки. Я вдруг поняла, что это и были жуки — огромные, глянцевые, накрепко вцепившиеся в кожу век шипастыми длинными лапами.

— Флипнем до космопорта? — задушевно предложил мужик. — Или садитесь уж, подвезу, чего ноги сбивать. Поздно уж. Хорошие девочки дома сидят. Носки вяжут, шарлотку пекут. Только шалавы, как вы, по улицам болтаются, ищут приключений на свою…

Когда я его застрелила, плоская громада автобуса завалилась на бок, упала в траву, растеклась черной водой, густой, как нефть. Янка, все смотревшая в блестящий кристалл, закричала, отбросила коробочку, та без всплеска упала в воду и мгновенно утонула.

Янка плакала.

— Я его мысли слышала, Тань. Как будто к нему в голову заглянула. Он куда-то на машине ехал. Про дождь думал — будет завтра или нет. Про борщ в холодильнике — радовался, что вкусный и что ещё его полкастрюли. Про футбол вечером по телику — полуфинал сегодня, Спартак-Марсель… Такие мысли все простые, обычные. Человеческие. Как будто он человек. А ведь он — нет! Он — чудовище, пожирающее других!

Я обняла её и она плакала на моём плече.

Пленка на бобине кончилась, но она продолжала вращаться, тихо и ритмично шелестя.

— Что есть человек? — спросил робот, поднимая к нам грустное лицо. — Форма или содержание?

Я пожала плечами. Я сама себя об этом часто спрашивала.

Дорога упиралась в гору, в пещеру на её склоне. Пещера была пуста — под ногами шуршали листья, очевидно натасканные какими-то домовитыми зверьками, по камням стекала вода. Голос гулко отражался от невысокого свода.

— Ну вот, добрались, а тут ничего нет, — сказала Яна и положила руку на холодную каменную стену, тут же отдернула, заломила пальцы. — Теперь что?

— Должен быть проход, — сказала я, доставая из рюкзака фонарик. — Ты была в таком ужасе, что его за собой запечатала. Но я найду.

Я обернулась к ней. В свете фонарика, под сводами пещеры, она выглядела маленьким и беззащитным ребёнком. Она обняла себя за плечи, её била крупная дрожь, губы тряслись.

— Подожди снаружи, — сказала я. — Я уже всё перенесла на карту, и дорогу, и озеро, и раскопки у горы, теперь летум зафиксирован и не сместится, мы не потеряемся.

Она кивнула и молча ушла к выходу. Я достала лопатку и рукоятью стала простукивать стены. Проход я нашла быстро — он был на уровне пола, заваленный камнями и листьями. Я убрала камни, откопала немного земли от входа — расщелина была ужасно узкой, как барсучья нора. Я посветила внутрь фонариком — проход загибался вверх, видно было недалеко.

Я тоскливо вздохнула, сняла куртку и портупею, зажала фонарик в зубах и полезла внутрь, стараясь ни о чем не думать, отрешиться от страха, ледяными волнами идущего по позвоночнику. Нора, к счастью, была совсем неглубокой. Носками ног я ещё чувствовала камни у края расщелины, когда голова показалась с другой стороны.

Здесь тоже была пещера и серый полумрак. Я повернула голову с фонариком — у стены стояла пыльная синяя машина, дальше росли какие-то колючие кусты и виднелись очертания большого предмета, вроде коробки или контейнера. В ней что-то пошевелилось, мелькнуло резким движением, я подскочила от неожиданности, и вдруг поняла, что застряла.

Я дёрнулась раз, другой, засучила ногами, в ужасе разжала зубы и выронила фонарик. Тот откатился к стене — она была оклеена модными коридорными обоями «под кирпичик». На стене было много фотографий в узких рамках. Это информационное богатство сейчас мне было ни к чему — я мычала и билась, не двигаясь с места, а нора, казалось, сжималась и стискивала меня все сильнее.

Дышать было трудно. Я не могла сдвинуться ни на сантиметр, не могла расправить плечи, не могла пошевелить руками. Внутренняя дисциплина рассыпалась, я паниковала и выла, как пойманное животное.

Я слышала тихий, исполненный злобы и безумия, голос под сводами пещеры. Он шептал мне, что я сучка, маленькая ничтожная тварь, и со мной только так и надо, давить меня надо, к ногтю меня. Я не знаю, сколько это длилось, но я совсем обессилела и отчаялась. Когда меня кто-то сильно потянул за ноги, я уже ничего не соображала.

— Ну тихо, тихо ты, — говорила Янка, и обнимала меня, и гладила по спине. — Всё, всё, я тебя вытащила, перестань. Конечно, страшно, ужасно так застрять, кто угодно бы штаны намочил. Ну Танечка, ну хорошая моя, ну успокойся.

Я хватала ртом воздух, скорчившись на земляном полу пещеры, горло хрипело и булькало. Я лежала у Янки на коленях, полубезумная, а она гладила меня по волосам, и всё говорила, говорила.

И мне казалось — это утешает меня моя мама, никогда не встреченная мною девочка из прошлого, вырастившая меня в своём теле и заплатившая за это кровотечением и смертью.

— Ты была как Винни-Пух, — говорила Янка. — «Потому что у кого-то слишком узкие норы», помнишь? Голова снаружи, лапы внутри. Но только такой ужасно мрачный Винни-Пух, худой, боевитый… в мокрых джинсах… в темноте… в загробном мире…

Я рассмеялась и разрыдалась одновременно, дрожь прошла, я поднялась на ноги, они выдержали. По стеночке я вышла из пещеры, всё вокруг показалось ослепительно прекрасным — дорога, озеро, лес, дуновение ветра на моём лице.

— То, что нам нужно — за стеной, — сказала я. — Но я не знаю, как туда попасть. Проход — ловушка, он теперь стал еще уже, мне не пролезть никак. Я не знаю, как дальше. Совсем не знаю, хоть плачь. А сдаваться нельзя.

Яна прищурилась, глядя вниз, в долину.

— А если бы стены не было? — спросила она. — Если бы мы её взорвали?

Я проследила за её взглядом — она смотрела на лагерь археологов. Как раз в эту минуту там прогремел взрыв, в воздух поднялось пыльное облако.

— Пойдем торговаться за динамит.

— Нам нечем торговаться, — сказала я, снимая с мотоцикла стальную жердь и следуя за ней вниз по дороге. — У нас ничего нет.

— Надо попробовать, — ответила она решительно. — Что-нибудь придумаем.

— А что они вообще тут раскапывают?

— Древние сокровища, — сказала Янка, не оборачиваясь. — Батя недавно видик достал, а у мамы в магазине видеопрокат открыли. Мы «Индиану Джонса» раз сорок посмотрели.

— Слушай, а в озере можно искупаться? Ну и… постирать?

Яна посмотрела на серебристую поверхность озера и повернулась ко мне.

— Наверное, не стоит. Недавно попалась кассета с «Челюстями». Очень впечатляющее кино. Лучше в речке. Там, где мелко совсем.

— Акулы в море живут, — сказала я. — В соленой воде.

Янка пожала плечами.

— Вода и вода. Глубоко же.

Не знаю, действительно ли в эту минуту мелькнул в блестящей ряби озера темный плавник и огромная зубастая пасть, или мне только показалось.

— Нет, извините, юные леди, но динамит нам нужен самим, — говорил загорелый плечистый археолог, сдвигая шляпу на затылок. У него были изумительные ровные губы в окружении тёмной щетины. Под незастегнутой рубашкой виднелись литые мышцы груди, переходящие в кубики пресса. Я сглотнула и заморгала.

— Он вам не нужен, вы ненастоящие, — допустила Янка грубую дипломатическую ошибку. Красавец хмыкнул, сплюнул в пыль, заложил большие пальцы за ремень.

— Идите, куда шли, дамы, — сказал он ровно. — Нам некогда спорить с сумасшедшими. Мы вот-вот доберемся до внутренней камеры тайной пирамиды. Там, в саркофаге мальчика-фараона, ждёт нас гигантский рубин «Кровь Ра».

За его спиной уходил вдаль огромный пыльный лабиринт из песчаника. В ближайшей к нам части его пол был сложен из блоков с вырезанными на них буквами. У нас на глазах мужик в белой чалме начал переходить на другую сторону, ловко прыгая с буквы на букву. Внезапно пол под ним провалился, он закричал, несколько секунд балансировал на краю, но потом все-таки упал в тёмный разлом.

— Никак не запомнит, как пишется «Анубис», — равнодушно сказал красавец и закурил сигару. — Можно перейти и через «Ра», но буквы всего две, надо очень далеко прыгать.

Мой взгляд упал на походный стол в тени высокого полевого шатра. Я прошла к столу и подняла с него небольшую серебряную флягу. На дне её что-то плескалось, я, не глядя, вылила остатки на землю.

— Эй! — крикнул археолог. — Это адское пойло, но оно моё! Что вы делаете?

Я показала ему пустую флягу, достала нож и приложила лезвие к запястью.

— Кровь Ра, — сказала я. — Я — летумке, она течет в моих жилах. Я знаю, что она значит для вас. Я наполню и отдам вам эту флягу, если вы взорвете стену в пещере.

Красавец побледнел сквозь загар, задохнулся, облизнул губы.

— Миледи, — сказал он, не сводя глаз с моего ножа. — За такую плату мы вам гору до основания сроем. Подождите всего минуту, я быстро ребят соберу, — и он бросился бежать, придерживая одной рукой шляпу, другой — хлыст на поясе. Площадку он пересёк в три мощных, невероятно длинных прыжка.

— Через «Ра» пошёл, — усмехнулась Янка. — Ну ты даёшь, Тань! Кровь!

И тут же забеспокоилась.

— Слушай, а они не нападут? А то свяжут тебя и будут себе цедить по фляге в день.

Я усмехнулась и перехватила свой тяжелый металлический посох в другую руку.

— Нет, — сказала я самоуверенно, как очень отрадно говорить и чувствовать в шестнадцать лет. — Все будет честно.

После трёх взрывов пещера стала куда шире, теперь по ней, наверное, можно было проехать на мотоцикле. Всё было покрыто слоем каменной крошки, воздух пах серой. Янка остановилась, дрожа и глядя в полумрак впереди, туда, где нить её жизни завязывалась узелком с жизнью другого.

Я шагнула к ней и взяла её ладонь своей забинтованной рукой.

— И если есть порох, дай огня, — тихо сказала я.

— Вот так, — эхом откликнулась Яна. — Вот так.

Рука в руке мы вошли в пещеру убийцы.

Мой фонарик лежал на полу, я подняла его и пошла рассматривать картинки на стене. Снимков было много, они были чёрно-белые, в старинных рамках, на которых белели таблички с подписями.

«Мои разлюбезныя супруга и дочь» — строгая женщина с высокой прической сидела на стуле рядом с девочкой-подростком примерно Янкиного возраста. Девочка мрачно смотрела в объектив. Я замерла. Я узнала её, несмотря на странную прическу и платье. Я узнала и женщину — она работала в гарнизонной библиотеке и пару раз отчитывала меня за задержанные книги. Я обернулась — я знала, знала эту синюю машину!

Прапорщик дядя Юра Орехов очень гордился ею, мыл её во дворе своего дома каждые выходные, а когда мальчишки играли в мяч, выходил на балкон с сигаретой и следил, чтобы игра велась на достаточном удалении от его драгоценной «шестёрки».

У него было круглое улыбчивое лицо, оттопыренные уши, на самодеятельных концертах он играл на гитаре песни Высоцкого… Я стояла у стены, замерев, не веря, в трансе, пока Янка не позвала меня.

— Таня, — сказала она напряжённо. — Таня, что… это? Кто это?

Тёмная форма у стены оказалась огромной клеткой. Забившись в её дальний угол, на нас смотрел мальчик лет шести, худой, большеглазый, одетый в какое-то полусгнившее рваньё. Я присела у прутьев.

— Сука! — внезапно выкрикнул мальчик с ненавистью. — Ты чего тут, а? А ну пошла отсюда, тварь!

Я повернулась к Яне, которая смотрела на мальчишку с ужасом и отвращением.

— Это его внутренний ребёнок, Яна. Он держит его здесь, запертым в том месте, из которого он убивает. Погоди-ка…

Я повозилась с большим замком. Он был очень ржавым. Мальчик бегал по клетке и плевался ругательствами. Яна зажала уши и отошла.

— Отойди подальше, — сказала я мальчишке, достала пистолет, прицелилась, выстрелила и потянула на себя развороченную дверь клетки.

— Выходи, — сказала я. — Ты свободен.

Мальчик смотрел на открытую дверь с ужасом.

— Сссука, шалава, тварь, — сказал он наконец.

Я вздохнула и пошла по пещере дальше. На стене висела красивая гитара, на верстаке рядом были кучей свалены струны, лежали недокрашенные модели самолётов и паяльник.

Яна смотрела на гитару и на её шее сочилась кровью узкая багровая полоса.

— Струна, — сказала она. — Душит и режет одновременно… Где там этот уродец мелкий?

Она дернула с верстака нейлоновую струну и бросилась к клетке с мальчишкой. Он только-только выбрался из-за двери, бочком, низко приседая, как обезьяна.

— На гитаре играть любишь? — закричала она и перетянула его струной, как плетью, воздух взвизгнул, обожженный её яростью.

— Яна, нет! — вскрикнула я. Мальчишка застонал, упал на пол, скорчился, закрывая лицо и поджимая колени к груди.

— Мама, не бей! — завизжал он. — Мамочка, не бей больше! Юра будет хорошим, Юра постарается, мамочка! Не бей!

Янка несколько секунд смотрела на него, потом села на пол рядом и разрыдалась. Мальчишка затих, потом тоже заплакал, негромко и жалобно. Я смотреть не могла, как они плачут — у самой горло сжимало — и отошла.

Зеркало стояло у самого входа в пещеру — тяжёлое, высокое, в старинной раме. В нем мелькали образы и тени — дорога, деревья, гитара, руль машины, чьи-то золотистые волосы.

— Мои волосы, — сказала Янка, подходя сзади. Мальчишка следовал за ней на полусогнутых, как собачка. — Когда я взяла в руки миелофон, то я его услышала, и он обо мне подумал. Вспомнил, какие у меня были красивые мягкие волосы, как они ему понравились. Теперь он возвращается к моему телу. Жалеет, что сразу не отрезал пару прядей. А что он с ними собирается потом делать, я тебе даже говорить не буду — слишком мерзко, а тебе ещё дальше жить.

Я задохнулась от ужаса: «Папа!» и заметалась по пещере. Папа ждал меня, он открыл и отпустил воронку летума уже восемь раз, это огромное усилие. Папа очень ослаб после госпиталя — он на третий-то этаж теперь поднимался с трудом и остановками. А Орехов был сильным и здоровым…

Я выбежала из пещеры и едва успела остановиться — за коротким карнизом лежала пропасть, неширокая, метров пять, но уходящая глубоко вниз, в темноту. Я закричала в отчаянии, раскачала летум вокруг, выбросила вверх руки, впервые чувствуя, как глаза меняются, краснеют, наливаются тяжёлой магией нашего рода. Я вобрала в себя весь мир, весь свой страх, всю свою любовь, ударила ими по летуму и порвала его.

Прореха белела передо мной — сразу за пропастью, на той стороне. Не долететь, не допрыгнуть. Сквозь дыру я видела папу — он сидел под деревом, рядом с Янкиным телом, отдыхал с закрытыми глазами. Сзади к нему, как в замедленном кино, крался дядя Юра Орехов в тёмном спортивном костюме, с капроновой струной в руках. Время вне летума было сжато в разы — если бы я могла сообразить, что сделать, я бы могла успеть, но сейчас я лишь смотрела, как медленно и неотвратимо убийца приближается к моему отцу. Я застонала от ужаса и беспомощности.

— Таня, мотоцикл, — сказала Яна. — Разгонись и прыгни, как Индиана Джонс.

Я развернулась и побежала к Моте.

Двигатель взревел, я пригнулась, пролетая сквозь пещеру — Янка вжалась в стену, прижала к ней мальчика, чтобы он не попал мне под колёса. Сердце ухнуло в пропасть, но мотоцикл пролетел по-над, ударился колесами о камни на другой стороне — я заорала, когда ударная волна прошла болью по моему телу, начинаясь в самой чувствительной точке. Мотоцикл встал на колесо, разламываясь, теряя коляску, падая на бок, выбрасывая меня из седла. Я сильно ободралась о камни, но, вроде бы, ничего не сломала. В прорехе реальности передо мною прапорщик Орехов накинул струну на шею моего отца и потянул её на себя, осклабившись от напряжения. Папа захрипел, распахнул глаза, еще красные, полные летума, его шею прорезала глубокая полоса, струна входила в плоть все глубже.

— Нет, нет, — стонала я, выдёргивая пистолет, но руки дрожали, папа был между мною и убийцей, я не могла прицелиться. Громкий крик сзади заставил меня обернуться.

Маленький мальчик стоял на краю обрыва, над пропастью, раскинув руки, и смотрел прямо на меня.

— Юра будет хорошим, — сказал он, наклонился и упал вниз. Янка завизжала. Дядя Юра покачнулся, отпустил струну — папа упал на землю, как пустой мешок — попятился, хватая воздух ртом. Его голубые глаза выпучились, как будто он внезапно ощутил удар невероятной силы.

Думаю, меня он увидеть так и не успел — я выстрелила, еще не пройдя в портал. Раз, другой, третий — две в грудь, одну между глаз. На полмгновения, до того, как нажать на курок, я задумалась над тем, кого убиваю — но тени летума и мое чувство справедливости сказали «да». Трижды.

Я выпала в реальность на опавшие, сожженные жарой листья рядом с папой. Он дышал и медленно приходил в себя. Летум закрывался, я видела, что пропасти за ним уже не было, что Яна подошла к краю и стоит прямо перед белой прорехой. Она смотрела мне в глаза — и я поняла, что не могу дать ей исчезнуть в бесконечности, не хочу жить, понимая, что никогда её не увижу.

— Да, — крикнула я ей. — То, что ты спрашивала — да! Прыгай!

— Нет, — прохрипел папа, но Янка уже прыгнула. Она вырвалась из летума, перестала быть видимой в нашем мире, но я чувствовала, что она здесь, за моим правым плечом.

— Дура, — сказал папа. — Но и молодец. Молодец, Танюш!

Он обнял меня одной рукой, притянул к себе и поцеловал в затылок.

— Там был ребенок, — сказала я, глядя на труп дяди Юры Орехова. Из его груди начинала прорастать серая воронка летума — пока еще совсем маленькая, но быстро набирающая обороты. — Там был запертый мальчик. Он упал в пропасть. Его больше нет?

— Он всегда есть, — глухо сказал папа. — Только он и есть. Все всегда возвращается к нему. Ну чего ты плачешь, дочка?

— Мотю жалко, — сказала я первое, что пришло в голову.

— Ой, да знаешь, сколько у нас ещё будет этих моть, — отмахнулся папа. — Помоги-ка подняться…

Через девять лет, весной когда мне исполнилось двадцать пять, я случайно встретила в Москве Мишку Зверева. Я шла по Арбату, а он стоял у лавочки, на которой сидели его друзья, и размахивал руками, что-то рассказывая. Когда его взгляд упал на меня, он замер на несколько секунд, а потом подбежал ко мне и обнял крепко-крепко. На нем было длинное черное пальто и дурацкий шарф в желто-зеленую клетку. Когда он отпустил меня, я увидела слезы в его глазах, и с большим удивлением почувствовала их и в своих.

Папа разбился на авиашоу три дня спустя. Всё, чем он был — человеческое и больше — смялось и сгорело в ударе о землю истребителя, огненным гвоздём вбитого в подмосковный лес, взорвалось облаком раскалённого металла, ушло в небо чёрным дымом. Папины глаза, его смех, его крепкие руки и любовь, приведшая меня в этот мир — все это исчезло в одну секунду, как и не было, в ослепительной серой вспышке, которую могли увидеть лишь такие, как я — тем, что в нас видит превыше человеческого зрения.

Я стояла в толпе, держась за Мишину руку, и с этой вспышкой летума закричала, окаменела, и впала в тяжелый ступор. Папина смерть упала на меня немыслимой тяжестью, чувствовать и дышать сквозь неё было невозможно.

Мишка отвёз меня к себе домой, взял отпуск и не отходил от меня неделю, поил, переодевал и пытался кормить с ложечки питательным супом. Тяжесть поднималась с груди, мне было легче с каждым днём, и в какой-то момент я поняла, что снова могу дышать и улыбаться.

Через пару месяцев мы с Мишкой, голые, перекатывались по большой кровати. Это тоже был огонь, мы извивались языками пламени и плавились от наслаждения. Он замер на секунду — его лицо было так близко, что я не могла на нем сосредоточиться.

Был лишь взгляд, полный любви, и в нем было мое прошлое и будущее, память о том, как мы вместе взрослели и предчувствие того, как мы вместе состаримся. И сила, и спасение.

— Ты уверена? — прошептал он.

— Да, — сказала я, подаваясь в него всем телом, окончательно сплавляя нас в одно. Он застонал, вжимая лоб в мою шею, сгорая, подчиняясь, освобождась.

Девочка Яна, мой любимый призрак, снялась с моего плеча, засмеялась и нырнула в плоть.

Беременность утомляла меня, я много спала и видела яркие сны. Мы с папой, иногда и с Янкой мчались на мотоцикле «Урал» через поле золотой пшеницы, колёса подпрыгивали на ухабах. Папа учил меня рыбачить, показывал на поплавок, улыбался, когда я с усилием вытягивала из воды вместо рыбы большую сердитую черепаху. Она срывалась, падала, по поверхности расходились круги…

— Тань, ты опять стонала во сне, — говорил Мишка и приносил мне на подносе яблоко и мятный чай.

Янка родилась красивой и здоровой. Миша плакал и считал крохотные пальчики, и целовал каждый. Конечно, она ничего не помнит, ребёнок как ребёнок. Новая плоть затирает всё, что было, человек начинается с нуля, иначе невозможно. Но иногда она подолгу смотрит на меня, и я замираю. Как будто она вот-вот о чём-то спросит, но никогда не спрашивает.

Она очень любит песню «Кукушка», как ее поет Земфира, я ставлю ей диск, Яна подпевает, кружится, сжимает кулачки. Кивает, улыбается чему-то.

Мы сильно повёрнуты на её безопасности, много с ней разговариваем, проводим учения вроде «незнакомец хватает тебя за руку, как ты завизжишь?» Она визжит отлично, уши надолго закладывает.

Я слежу за газетами, смотрю новости, проверяю ленту в интернете. Иногда вижу там то, чего боюсь, руки падают на колени, я сглатываю и смотрю в стену. Говорю тогда Мишке, чтобы брал отгулы, потому что мне нужно «на рыбалку». Пакую рюкзак, вывожу из гаража красную «Хонду» с приторочеными сбоку удочками и стальной полутораметровой жердью.

Еду и высматриваю над полями, за деревьями, по-над речками серую, искрящуюся, видную только мне воронку летума.

Их обычно заметно издалека.

♂ Дурная примета

Майк Гелприн

Я вишу на стене, в гостиной. На двух гвоздях, в багетной раме, под стеклом. За долгие годы я немного выцвел, но лишь самую малость, чуть-чуть.

— Это Ларон Эйхенбаум, — представляла меня гостям Това. — Мой муж. Он был настоящей звездой. По классу скрипки. Первый сольный концерт. И последний. В ноябре сорок первого. Пропал. Без вести.

Она так и не вышла больше замуж, моя красавица Това, моя единственная. Она тоже под стеклом, в траурной рамке, на сервантной полке напротив. Туда Тову поставил Ося, через день после того, как её унесли на кладбище.

— Это папа, — представлял меня гостям Ося, — он ушёл добровольцем на фронт. В августе сорок первого, с выпускного курса консерватории. Меня тогда ещё не было на свете. В ноябре пропал без вести, мы не знаем, где его могила.

Этого не знает никто, потому что могилы у меня нет. Я истлел в поле, под Тихвином, там, где Тарас меня расстрелял.

— Как живой, — говорили Осе, глядя на меня, гости. — Потрясающая фотография. Знаете, ваш отец совсем не похож на еврея.

Прибалтийские евреи зачастую блондины или русоволосые, так что я и вправду не похож. Ох, извиняюсь за слова, «был не похож», конечно же. В последнее время я частенько путаюсь во временах. Но мне простительно — повисите с моё на стене. И не просто так повисите, а «как живой». Не дай вам Бог, извиняюсь за слова.

— Мама очень любила его, — объяснял гостям Ося. — Она хотела, чтобы я тоже стал скрипачом.

Он не стал скрипачом, наш с Товой единственный сын, зачатый в первую брачную ночь, за два дня до начала войны. Он стал средней руки лабухом, потому что уродился робким и слабохарактерным, а восемнадцати лет от роду взял и влюбился. Один раз и на всю оставшуюся жизнь.

— Дурная примета, — говорила, поджимая губы, Това. — Скверная примета, когда мальчик любит девочку, которая любит всех подряд. Скажи, Ларон? Был бы ты живой, ты бы этого не допустил.

Я был не живой, а всего лишь «как живой», поэтому допустил. Она была шумная, вульгарная и жестокая, эта Двойра, дочка рыночной торговки с одесского Привоза и фартового домушника с Молдаванки. Она сносно играла на фортепьяно и пела, почти не фальшивя. Она курила вонючие папиросы, пила дешёвое вино, безбожно штукатурила морду и давала кому ни попадя, потому что была слаба на передок. Она приводила домой гоев, когда Ося мотался по гастролям, а Това отхаркивала последствия блокадной чахотки в санаториях. Она никого не любила, эта Двойра, она любила только деньги, когда их много. Она была стервой и курвой, извиняюсь за слова.

Она родила Осе детей, и я всё простил. Простил, даже когда Двойра умотала с заезжим саксофонистом и забыла вернуться, оставив Осю с двухгодовалым Яником и шестимесячной Яночкой на руках.

— Это дедушка, — говорила Яночка, представляя меня одноклассницам. — Его звали Ларон Менделевич Эйхенбаум. Правда, странно? Курносый и голубоглазый блондин с таким именем.

— Почему странно? — удивлялись не слишком поднаторевшие в еврейском вопросе школьницы. — Катька вон тоже блондинка, и нос у неё картошкой. И у Верки. И у Сани Зайчикова.

— Дуры вы, — авторитетно заявлял Яник. — Одно дело Зайчиковы, совсем другое — Эйхенбаумы. Скажи, дедушка?

Они все пошли в Тову — наш сын, внук и внучка. Они так же, как она, поджимали губы при разговоре, верили в дурные приметы и по всякому поводу советовались со мной. Не лучшая привычка, извиняюсь за слова — держать совет с покойником, будь он хоть трижды восходящей звездой по классу скрипки. А ещё они все уродились горбоносыми, черноволосыми и кареглазыми, и опознать в них евреев можно было с первого взгляда.

Во мне еврея не опознали. Ни с первого взгляда, ни с какого. Меня опознал Тараска Попов, нацкадр из удмуртской глуши, отчисленный с первого курса по причине патологической бездарности.

— Жидовьё, — объяснял Тараска сочувствующим. — Что такое ленинградская консерватория? Это когда из десяти человек семь евреев, один жид и две полукровки.

— А ты как же? — озадаченно спрашивали Тараску. — Никак полукровка?

— А я одиннадцатый лишний.

Он оказался в двух рядах от меня в колонне пленных, которых гнали по просёлочной дороге по направлению к оккупированному Тихвину.

— Господин немец, — подался вон из колонны одиннадцатый лишний. — Господин немец, разрешите доложить. Там еврей, вон тот, белобрысый, контуженный. Настоящий жид, господин немец, чистокровный. Прикажите ему снять штаны, сами увидите.

— Юден? — гаркнул, ухватив меня за рукав, очкастый малый со «шмайссером» в руках и трофейной трехлинейкой на ремне через плечо. — Зер гут, — он сорвал трехлинейку и протянул Тарасу. — Шиссен.

В десяти шагах от просёлка одиннадцатый лишний пустил мне в грудь пулю. Я рухнул навзничь и был ещё жив, когда Тараска срывал у меня с шеи менору на золотой цепочке. Ту, что в день свадьбы подарил мне старый Зайдель, Товин отец, потомственный санкт-петербургский ювелир. Менора, золотой семисвечник, залог и символ еврейского счастья, отошёл к Тарасу Попову, бездарному скрипачу из-под Ижевска, сыну ссыльного пламенного революционера и местной испитой потаскухи. Извиняюсь за слова.

— Хорошую вещь повредил, — посетовал Тараска, осмотрев менору с отколотой пулей третьей слева свечой. — У, жидяра!

Он, воровато оглянувшись, упрятал моё еврейское счастье за пазуху, сплюнул на меня и повторным выстрелом в голову добил.

* * *

— Дурная примета, папа, — сказал мой любимый внук Яник моему любимому сыну Осе, — я вчера видел одного гоя.

— Большое дело, — пожал плечами Ося. — Я вижу их много и каждый день.

— Это особенный гой. Он ухлёстывает за Яночкой. У Оси клацнула искусственными зубами вставная челюсть.

— Как это ухлёстывает? — побагровел он. — Что значит ухлёстывает, я спрашиваю?

Ося растерянно посмотрел на меня, потом на Тову. Ни я, прибитый гвоздями к стене, ни Това в траурной рамке не сказали в ответ ничего. Да и что тут можно сказать, даже если есть чем.

— Знакомьтесь, — радостно прощебетала на следующий день Яночка. — Это мой папа Иосиф Ларонович. Это мой старший брат Янкель. А это… — она запнулась. — Василий.

— Василий? — ошеломленно повторил Ося, уставившись на длинного, нескладного и веснушчатого молодчика с соломенными патлами. Вид у «особенного гоя» был самый что ни на есть простецкий. — Очень э-э… очень приятно, — промямлил Ося. — Василий, значит.

Василий смущённо заморгал, шагнул вперёд, затем назад и затоптался на месте. Веснушки покраснели.

— А это дедушка, — представила меня Яночка, — Аарон Менделевич Эйхенбаум. Фотография сделана на его первом сольном концерте. И последнем. Дедушка добровольцем ушёл на фронт и пропал там без вести.

Василий проморгался, шмыгнул курносым, под стать моему, шнобелем и изрёк:

— Как живой.

Наступила пауза. Моя родня явно не знала, что делать дальше.

— А вы, собственно, — нашёлся наконец Ося, — на чём играете?

— Я-то? — удивлённо переспросил Василий. — Я вообще-то, так сказать, ни на чём. Я фрезеровщик.

— Дурная примета, — едва слышно пробормотал себе под нос Яник, и вновь наступила пауза.

— Значит, так, — решительно прервала её Яночка. — Мы с Васей вчера подали заявление в ЗАГС.

— Как? — ошеломлённо выдавил из себя Ося. — Как ты сказала, доченька? Куда подали?

— В ЗАГС.

Это был позор. Большой позор и несчастье. У нас в роду были музыканты, поэты, художники, ювелиры, шахматисты, врачи. У нас были сапожники, портные, мясники, булочники и зеленщики. У нас никогда, понимаете, никогда не было ни единого фрезеровщика. И никогда не было ни единого, чёрт бы его побрал, Василия, извиняюсь за слова.

Мой робкий слабохарактерный сын Ося, наливаясь дурной кровью, шагнул вперёд.

— Никогда, — в тон моим мыслям просипел он. — Никогда в нашей семье…

— Папа, прекрати! — звонко крикнула Яночка.

Ося прекратил. Он мог бы сказать, что его дочь учится на третьем курсе консерватории по классу виолончели и ей не подобает брачный союз с неучем и простофилей. Он мог бы сказать, что его отец перевернётся в гробу от подобного мезальянса. Но он вспомнил, что неизвестно, есть ли у меня этот гроб, и не сказал ничего.

— Вася хороший, добрый, у него золотые руки, — пролепетала Яночка. — А ещё у него нет ни единого родственника, Вася круглая сирота, детдомовский. Зато теперь у него есть я. И потом… У нас с ним скоро будет ребёнок.

* * *

По утрам Вася, отфыркиваясь, тягал гантели, фальшиво напевал «не кочегары мы, не плотники» и шумно справлял свои дела в туалете. По вечерам он поглощал немереное количество клёцок, гефилте фиш и прочей еврейской пищи, которую вышедшая в декрет Яночка выучилась ему готовить. Заедал мацой и усаживался к телевизору смотреть хоккей.

— Азох ой вей, — бранился набравшийся еврейских словечек Вася, когда очередные «наши» пропускали очередную плюху. — Шлимазлы, киш мир ин тохас.

По весне Яночка родила Васе близняшек.

— Това и Двойра, — с гордостью представил неотличимых друг от дружки новорожденных счастливый отец. — Това и Двойра Васильевны.

— Васильевны… — эхом отозвался ошеломлённый Ося.

— Ну да, — расцвёл Вася. — Правда, они замечательные?

— Скажи, дедушка, — подалась ко мне сияющая Яночка.

«Клянусь, они замечательные, — не сказал я. — Даже несмотря, что Васильевны».

— Папа, нам надо поговорить, — подступилась к Осе Яночка полгода спустя. — Мы с Васей собираемся подать заявление.

— Опять заявление, — проворчал Ося. — Вы, похоже, только и знаете, что их подавать. И куда?

— В ОВИР.

— Куда-куда?

— В ОВИР, — неуверенно пролепетала Яночка. — Мы с Васей решили.

— На предмет выезда на историческую родину, в государство Израиль, — оторвавшись от хоккея, уточнил Вася.

— Что-о?! На какую ещё родину?

— На историческую родину моих детей.

— Вы что, рехнулись? — побагровел Ося. — Какой, к чертям, Израиль? Что вы там будете делать?!

— Не «вы», а «мы», — поправила Яночка. — Мы все будем там жить.

— На какие шиши?

— Папа, — укоризненно проговорил Вася. — Вы что же, думаете, на исторической родине не нужны фрезеровщики? Я собираюсь принять гиюр. Скажите, дедушка? — обернулся он ко мне.

Я не хотел ни в какой Израиль. Я прожил… Извиняюсь за слова. Я не прожил здесь, на стене, четыре десятка лет. Я не сказал ничего. Я лишь осознал, что у меня стало одним родственником больше. К многочисленным Менделям, Зайделям и Янкелям прибавился длинный, веснушчатый, с соломенными патлами особенный гой Василий.

Следующий год моя родня провела в спорах. Спорили каждый вечер, а по выходным сутки напролёт. Приводили неопровержимые аргументы в пользу отъезда и не менее неопровержимые против, а за поддержкой апеллировали ко мне. Я молчал. Мне нечего было сказать. За меня сказала Това. Ночью, накануне которой была достигнута договорённость паковать чемоданы, Това упала с сервантной полки траурной рамкой вниз.

— Дурная примета, — ахнул наутро пробуждающийся с петухами Вася. — Мы никуда не едем. Бабушка против.

Тем же вечером в знак семейного примирения Яник с Васей надрались. До изумления, извиняюсь за слова. Вернувшийся с кабацкого выступления Ося уже через полчаса догнал обоих.

— В Израиле в-виолончелистки нужны? — икал, поджимая губы, Яник. — Бабушка права: н-не нужны. А п-пожилые скрипачи? Там своих как собак нерезаных. А м-музыкальные критики? Я вас умоляю.

— По большому счёту, — уныло соглашался Вася, — фрезеровщики там тоже на фиг никому не нужны. А те, что на иврите ни бум-бум — тем более.

Вася привычно включил телевизор.

— И хоккея там нет, — резюмировал он. — Какой там может быть, скажите, хоккей? Правда, дедушка?

Я, как обычно, не сказал ничего. И не только потому, что не имел чем. Хоккея сейчас не показывали и у нас. Вместо него показывали Тараску. На фоне сложенных в штабеля мертвецов.

— Не все военные преступники понесли заслуженное наказание, — сообщил голос за кадром. — Некоторым удалось скрыться, как, например, надзирателю Могилевского концентрационного лагеря по кличке Скрипач. Вы сейчас видите его фотографию в кадре. Скрипач виновен в смерти сотен…

Я не слушал. Я смотрел Тараске в глаза.

«Гнида ты, Скрипач, — не сказал я. — Будь ты, извиняюсь за слова, проклят».

Два года спустя подошла Васина очередь на кооператив в новостройках, и паковать чемоданы таки пришлось.

— Ну что вы, папа, — привычно переминаясь с ноги на ногу и держа Тову на левом плече, а Двойру на правом, утешал всплакнувшего тестя Вася. — Мы будем часто видеться. Девяткино это не какой-нибудь там Тель-Авив. Правда, дедушка?

«Правда, — не сказал я. — С новосельем вас, дети. Маззл тов».

* * *

Мне было очень тяжело целых три года, потому что из Девяткино, хотя оно и не Тель-Авив, мои внуки и правнуки приезжали не слишком часто. Я по-прежнему висел на стене в гостиной, понемногу выцветая, и вместо хоккея, к которому привык, смотрел на затеявшего перестройку унылого Горбачёва с родимым пятном во всю лысину. А потом у нас появилась Сонечка.

Она была миниатюрная, говорливая и непоседливая, с копной вороных кудряшек, разлетающихся на бегу. Она носилась по квартире безостановочно, будто кто её подгонял, и даже за фортепьяно не могла усидеть дольше пяти минут. Она щебетала без умолку и непрестанно наводила порядок — даже пыль с меня стирала по пять раз на дню. Так продолжалось до тех пор, пока она не родила Янику Машеньку.

Впервые увидев свою третью правнучку, я обомлел под стеклом. Она была… Она была курносая и голубоглазая, с ямочками на щеках и светлым пушком на макушке. Она была вся в меня.

— Это что же, еврейская девочка? — засомневался при виде Машеньки Ося.

— Она ещё потемнеет, папа, — утешил пританцовывающий вокруг новорожденной Яник. — Чёрный цвет доминантен. Правда, дедушка?

«Неправда, — не сказал я. — В нашем с тобой случае это неправда. Она не потемнеет».

— Это прадедушка, — представляла меня одноклассницам восьмилетняя Машенька, — Ларон Менделевич Эйхенбаум. Он мог стать выдающимся скрипачом, но ушёл добровольцем на фронт и пропал там. Прадедушка на этой фотографии как живой. Мы с ним очень похожи. Мама с папой говорят, что одно лицо.

— Одно лицо, — подтверждала притихшая и присмиревшая после родов Сонечка. — Дедушкины гены возродились в третьем поколении. Так бывает.

Так бывает. Машенька была не просто похожа на меня внешне. Она оказалась ещё и талантливой. Талантливой, как никто больше. В пятнадцать лет она вышла на сцену Оперного театра с первым своим сольным концертом. Она играла Мендельсона, Моцарта и Брамса, а когда раскланялась, профессура консерватории по классу скрипки вынесла единогласный вердикт: «Восходящая звезда. Виртуоз».

Я был счастлив. Так, как только может быть счастлив покойник, семьдесят лет назад расстрелянный у просёлочной дороги под Тихвином. Моя третья правнучка подарила мне ещё одну жизнь. Она стала моим воплощением, моим вторым «я» на нашей, извиняюсь за слова, яростно прекрасной и отчаянно грешной Земле.

К восемнадцати Машенька объездила с концертами всю Европу, за два следующих года — весь мир. В день своего двадцатилетия она давала концерт для скрипки с оркестром на сцене санкт-петербургской Капеллы. А вечером у нас ожидался семейный ужин. В тесном кругу, для своих.

Сонечкиными стараниями праздничный стол ломился от блюд, а неотличимые друг от дружки Това и Двойра таскали с кухни всё новые и новые. Успевшие в ожидании именинницы ополовинить бутылку сорокоградусной Вася и Яник пели вразнобой «не кочегары мы, не плотники». Старенький Ося скрипучим голоском подтягивал. Наводила последний марафет располневшая Яночка. А потом… Потом отворилась входная дверь, и в гостиную впорхнула Машенька. Светловолосая и голубоглазая, с ямочками на щеках. Но я не смотрел на неё, не смотрел на своё новое воплощение на Земле. Потому что в дверях застыл рослый плечистый красавец с вороными волосами до плеч. Он был в смокинге, и красная бабочка кровавым росчерком перерезала белоснежную рубаху.

— Знакомьтесь, — зазвенел Машенькин голос. — Это мой папа, Янкель Иосифович Эйхенбаум. Мама, Софья Борисовна. Дедушка…

Она перечисляла родню, но я не слышал — у меня разрывалось от боли отсутствующее сердце, потому что я уже понимал, знал уже, что…

— А это Тарас Попов, — пробились сквозь стекло новые слова, — мой друг. Он дирижировал оркестром сегодня. Он очень талантливый, но это не главное. Час назад Тарас сделал мне предложение.

Наступила пауза. Сквозь стекло я смотрел на застывшую на сервантной полке Тову в траурной рамке, и мне казалось, что Това плачет.

— А это прадедушка, — представила меня Машенька. — Аарон Менделевич Эйхенбаум. Взгляни: он на фотографии как живой. Я пошла в него, прадедушкины гены возродились в третьем поколении.

— Я тоже похож на покойного прадеда, — пробасил рослый красавец Тарас Попов. — Меня и назвали в его честь. У нас есть семейная реликвия — менора, которую подарил прадеду на фронте его смертельно раненый еврейский друг. В ней не хватает одной свечи, там, куда угодила пуля. Мой дед носил её, потом отец, теперь я. Менора дарит нашему роду счастье. Сегодня оно досталось мне.

В этот миг сердце, которого у меня не было, расшиблось о стекло. Я рванулся с гвоздей, выдрал их из стены и обрушился вниз. Багетная рама, приложившись о край стола, раскололась. Я упал на пол плашмя, разбрызгав по сторонам осколки. Опрокинувшийся графин томатным соком залил мне грудь и кровавым языком лизнул лицо.

— Не бывать, — услышал я последние в своей второй, уходящей жизни слова. — Не бывать! Дедушка против.

Примечания

1

Т. С. Элиот. «Пепельная среда».

2

В соавторстве с Александром Габриэлем

3

Стихи написаны Александром Габриэлем

4

Стихи написаны Александром Габриэлем

5

Стихи написаны Александром Габриэлем

6

Стихи написаны Александром Габриэлем

Content

Майк Гелприн, Ольга Рэйн
Зеркало для героев

Зеркало для героев

1. Овен — Я САМ

♂ Механизм проклятия Майк Гелприн

♀ Письмо из Сингапура Ольга Рэйн

2. Телец — Я ИМЕЮ

♂ Скучать по Птице Майк Гелприн

♀…и видеть сны, быть может Ольга Рэйн

3. Близнецы — Я ДУМАЮ

♂ Земля, вода и небо Майк Гелприн

♀ Русалочка Ольга Рэйн

4. Рак — Я ЧУВСТВУЮ

♂ Существо особенное Майк Гелприн

♀ Облако в серебре Ольга Рэйн

5. Лев — Я ХОЧУ

♂ Города на букву «Н» Майк Гелприн

♀ Ловцы Ольга Рэйн

6. Дева — Я АНАЛИЗИРУЮ

♂ Вериль Майк Гелприн

♀ Вечером во ржи Ольга Рэйн

7. Весы — Я УВАЖАЮ

♂ На посту Майк Гелприн

♀ Время года — лето Ольга Рэйн

8. Скорпион — Я ВОЖДЕЛЕЮ

♂ Мёртвые, неживые Майк Гелприн

♀ Последняя попытка стать счастливым Ольга Рэйн

9. Змееносец — Я МЕНЯЮСЬ

♂ + ♀ + ♂ Главный завет Александр ГабриэльМайк Гелприн, Ольга Рэйн

10. Стрелец — Я ВИЖУ

♀ Полёт пеликана

♂ Теперь так будет всегда Майк Гелприн

11. Козерог — Я ИСПОЛЬЗУЮ

♀ Просветление Ольга Рэйн

♂ Свиноводы Майк Гелприн

12. Водолей — Я ЗНАЮ

♀ Доска для игры в сенет

♂ Пилигримы Майк Гелприн

13. Рыбы — Я ВЕРЮ

♀ Солнце моё, взгляни на меня Ольга Рэйн

♂ Дурная примета Майк Гелприн

Примечания