Дидье ван Ковеларт

Томас Дримм: Время остановится в 12:05

Didier van Cauwelaert

Thomas Drimm, tome 3: Le temps s’arrête à midi cinq

© Éditions Albin Michel – Paris 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом „Тинбук“», 2020

Всякий раз, когда происходит какое-нибудь событие, вселенная распадается на множество копий и каждая обретает свою реальность.

Хью Эверетт (1930–1982), физик

Я думал, что, меняя зáмки, сменю и привидения.

Жан Кокто (1889–1963), поэт

Вторник

А если бы прошлое зависело от меня?

1

Министерство госбезопасности, шестой отдел, камера № 50. 15:00

«Это твой последний день в этом мире, Томáс Дримм. Через несколько часов твоя жизнь полностью изменится – и так, как задумал я. Ты воображаешь, что покончил со мной. Думаешь, что Оливье Нокс – смертник, по твоей милости гниющий в камере строгого режима. Но тебе следовало бы знать, дорогой мой мальчик: чем яростнее ты борешься со мной, тем сильнее я становлюсь. Ты веришь, что олицетворяешь силы Добра, но в действительности являешься орудием Зла.

В надежде спасти женщину ты пытаешься исправить непоправимое. Ты уверен, что владеешь абсолютным оружием – ручкой, останавливающей время. Воображаешь, будто теперь сможешь переписать прошлое, отменив несчастья, тобою же спровоцированные, и воссоздать другую реальность для тех, кого любишь.

Это последний этап твоего обучения, Томас. Из мальчика с благими намерениями ты превратишься в достойного наследника Дьявола. И я смогу наконец передать тебе эстафету».

2

К счастью, сейчас каникулы, поэтому все вечера я провожу рядом с Брендой. В ее жизни есть только я. И она об этом не знает. Моя недосягаемая блондинка лежит на матрасе, который каждые двадцать минут изгибается как змея. Я думал, это такой прием, чтобы разбудить ее, но медсестра объяснила – так предотвращают образование пролежней. Это когда кожа отмирает, если слишком долго лежишь.

Я смотрю на Бренду, и угрызения совести заглушают во мне все остальные чувства. Ведь это по моей вине она теперь в коме. Как я надеюсь, что она меня слышит! Поэтому я с ней разговариваю. Каждый раз, приходя в больницу, повторяю нашу историю, чтобы Бренда знала, как я перед ней виноват. Пичкаю ее одним и тем же в надежде, что в конце концов ей это надоест и она проснется со словами: «Я тебя прощаю, окей, может, хватит меня доставать?» Но, видимо, я еще недостаточно заморочил ей голову. Или она уже вне досягаемости.

Я слышал о людях, которые десять лет пролежали в коме, а потом очнулись. Так что у меня есть время. К тому же, хоть и нехорошо так говорить, меня бы это даже устроило. Через десять лет наша разница в возрасте не будет казаться такой большой. Я стану взрослым мужчиной и смогу жениться на Бренде. Если буду любить ее по-прежнему. Конечно, за десять лет я встречу других женщин и, может, забуду ее. Но я стараюсь не думать об этом. Вдруг Бренда слышит мои мысли? Меня и так мучают угрызения совести, зачем заранее нагружать себя новыми.

Так что я каждый день рассказываю ей одно и то же. Напоминаю о нашем знакомстве и нашей борьбе, об опасностях, пережитых вместе, и о победе, в результате которой она оказалась в таком состоянии. С каждым разом я всё больше совершенствую свой рассказ, находя более краткие и емкие выражения. Я стараюсь разбудить в ней желание вернуться к нам, ко мне и возобновить нашу историю, которая так внезапно оборвалась. Я призываю Бренду в свидетели, пытаюсь насмешить, интересуюсь ее мнением. Я даже забываю, что говорю один.

– Привет, я Томас. Сегодня вторник, погода хорошая, 19 градусов, тебя зовут Бренда Логан, ты блондинка, у тебя глаза карамельного цвета и потрясающие мускулы, но было бы неплохо дать им работу. Ты живешь в Нордвиле – столице Объединенных Штатов. Я твой сосед из дома напротив. А еще ты гениальная художница. В прошлой жизни ты говорила, что деньги не очень-то тебя любят, но сейчас я устроил так, что твои картины вовсю раскупаются, так что можешь оставаться в коме сколько захочешь. Но всё-таки лучше не забывать об экономии. Ты, может, не знаешь, но каждый день сна здесь стоит месячной аренды твоей квартирки. Не пора ли найти лучшее применение твоим денежкам, пока больница всё из тебя не выкачала?

Тут я делаю паузу, чтобы Бренда обдумала мои слова. На случай, если она всё-таки меня слышит. И приступаю к более грустной части истории.

Пиктон, воздушный змей, Оливье Нокс, уничтожение Аннигиляционного экрана… Время от времени я замолкаю: всё сразу это, наверное, трудно переварить. В тишине громко вздыхает аппарат искусственной вентиляции легких. Не сводя глаз с ее сомкнутых век, я продолжаю:

– Вот только нам не сказали, что Экран закрывал нас, как сырный колпак. Защищал от ядовитой пыльцы деревьев, которая уничтожила человечество на остальной планете.

Я снова замолкаю. Каждый раз я слежу, чтобы напряжение не спадало, а рассказ получал неожиданные повороты, хотя, судя по всему, этого никто не оценит. Каждое ее движение оказывается ложной надеждой. Это всего лишь вибрации электрического матраса.

– Благодаря тебе мы остановили войну с деревьями. Она была провокацией Нокса – одной из многих. Когда я узнал правду, он решил меня отравить. Ты спасла мне жизнь, проглотив желудь, который подсунул Нокс. И из-за этого не можешь проснуться уже три недели.

Я перевожу дыхание и добавляю, гладя ее по руке:

– Но врачи не нашли яда в твоем организме. Они говорят, им не от чего тебя лечить. Так что давай просыпайся. Мне очень плохо одному, я всё время думаю, что, если бы не я, ты бы сейчас не лежала в коме. Вот. Ты сильно на меня сердишься?

Тишину, которая наступает после этого, трудно вынести. Я молча смотрю на Бренду. Я, конечно, пытался вылечить ее изнутри. Это знание среди прочих передал мне Пиктон, когда вселился в моего медведя. Но я потерял ту легкость, с которой мог воздействовать на клетки тела. Во всяком случае, с Брендой у меня не получается. Может, в том, что я потерял свою силу, виноват возраст. Половое созревание направляет мою энергию на вещи, которые я не контролирую, вроде роста волос, ломки голоса и снов о девушках. Когда я пытаюсь мысленно проникнуть в тело Бренды, у меня не получается это так, как раньше… Итак, сегодня я пришел в больницу с ручкой. Я кладу ее на лист бумаги. И жду. Ручка – мой последний шанс. Раз я не могу исправить будущее, попробую изменить прошлое.

Вот уже десять дней я пытаюсь изменить пять секунд своей жизни. Пять секунд на пляже казино между последними словами Пиктона и тем моментом, когда воздушный змей проломил ему голову. Пять секунд, перевернувшие мою жизнь. Но они не поддаются ни стиранию, ни исправлению. Один я ничего не могу сделать. Мне нужна дополнительная энергия.

Я придвигаю стул к кровати и кладу на живот Бренды стопку бумаги. Сжимаю левой рукой ее запястье и кладу на бумагу ручку. Пожалуйста, помоги мне тебя разбудить. Хочу, чтобы ты вернулась. Стала такой, как раньше. Хочу, чтобы Пиктон не умирал и я не приходил к тебе за помощью. Даже если я снова превращусь в одного из твоих соседей, который не решается заговорить с тобой без повода. Ну и ладно… Я предпочитаю видеть тебя живой, пусть и не знающей о моем существовании, чем сидеть здесь и смотреть на тебя спящую.

Я отпускаю руку Бренды и закрываю глаза, уносясь мыслями далеко от этой больничной палаты, от этого солнечного дня.

3

Шторм набрасывается на моего XR9, заставляя его выделывать акробатические фигуры. Я всем телом чувствую его вибрацию через леер, которым он соединен с карабином в моих руках. Он свободен, как ветер, и всё-таки слушается меня беспрекословно. Потрясающее ощущение! Я вижу, что навстречу мне идет старик, с трудом удерживая равновесие при помощи зонта-трости, которая при каждом его шаге глубоко проваливается в песок. Не открывая глаз, я превращаю эту сцену во фразу, стараясь приноровить ритм слов, которые пишу вслепую, к ритму его походки.

– Нельзя запускать змея в такую погоду! Ты его сломаешь!

От его раздраженного голоса у меня дрожат пальцы. Я сразу уменьшаю несущую поверхность крыла и сматываю леер, чтобы вернуть XR9 на землю. Но внезапно одно крыло ломается, и змей, накренившись, стремительно летит вниз. Хрясь! Нос змея зарывается глубоко в песок прямо у ног старика.

– Да ты, видно, убить меня собрался?

Я смотрю на его всклокоченные волосы, погнувшиеся очки, из-за которых выглядывают хитрые глазки, и прошу прощения. Он пожимает плечами, плотнее запахивает клетчатую куртку и исчезает в тумане.

Я на ощупь достаю из кармана мобильный телефон и, стремясь закрепить эту новую версию нашей встречи, нажимаю на кнопку «последний исходящий звонок».

– Здравствуйте, мадам, я могу поговорить с профессором Пиктоном?

– Он всё еще мертв, – отвечает его вдова немного нервно, – а я украшаю торт, тебе не трудно подождать пять минут?

Я открываю глаза и, вздохнув, надеваю на ручку колпачок.

– Окей, Эдна. Ставлю себя на паузу.

– Тебе надо прогуляться, мой милый. А то ненароком подхватишь писательскую судорогу. Ты зря так изводишься. Даже если тебе удастся убедить себя, что ты не убивал Леонарда, это не заставит меня забыть, что он мертв.

Я поспешно кладу трубку, чтобы не заразиться ее пессимизмом. Не надо было посвящать старуху в мой план и звонить ей десять раз на дню с вопросом, удалось ли воскресить ее мужа. Дело не в том, что она в это не верит, она этого не хочет! Перспектива зажить со своим покойником в параллельной вселенной, судя по всему, совсем не вдохновляет Эдну. Но я всё-таки этого добьюсь, я знаю. Вот сконцентрируюсь как следует и не дам моему воздушному змею раскроить череп Пиктону. Я обязательно открою это параллельное будущее, где он возвращается домой, ворча на невоспитанных детей, которые не слушаются взрослых. В этом новом будущем я проживу жизнь без говорящего медведя, без войны с деревьями и без комы Бренды. В этом будущем я позвоню Эдне Пиктон и она меня не узнáет. Ясно же, что, если я не убивал Лео, она никак не может быть со мной знакома. Ведь я уже не приду к ней домой с предложением забрать моего медведя, в которого вселился ее покойный муж.

Обожаю Эдну – с ее лошадиной внешностью и голубыми волосами, добрым сердцем и несносным характером. Я вижу, что осточертел ей своими звонками, но если я опущу руки, то кто воскресит ее мужа? Уверен, она его еще любит, несмотря на все его недостатки, и это не она своими сомнениями блокирует силу ручки.

Но, кажется, я знаю, в чём проблема. Возможно, ручкехронографу не удается создать новую версию моей встречи с Пиктоном, потому что у этой сцены был свидетель. Тот самый человек, который заставил моего змея спикировать на голову Пиктона, а потом наблюдал за нами на расстоянии. Ведь смерть ученого не была несчастным случаем – я понял это, обнаружив на крыле змея датчик дистанционного управления. Причиной трагедии был не ветер. Кто-то хотел моими руками убить изобретателя мозговых чипов и Аннигиляционного экрана. Но как бороться с памятью убийцы, наблюдавшего за своим преступлением? Его память сохранила эту сцену и не дает реализоваться моему воображению.

Убийцу я знаю. Это Оливье Нокс. После того как его сводная сестра захватила власть, бывшего министра энергоресурсов арестовали за государственную измену, и теперь он находится в тюрьме в ожидании военного трибунала. Я говорю себе, что только его смерть может вернуть Пиктону жизнь. Желать этого, конечно, нехорошо, но другого способа я не вижу.

Я натягиваю Бренде одеяло до подбородка, нежно целую ее в лоб и кладу ручку в карман. Пора оставить прошлое в покое и пойти к ней домой полить цветы. Там, по крайней мере, когда я наливаю воду в глиняные горшки, хоть что-то происходит. Цветы оживают, и листья перестают сохнуть.

4

Единственное, что позволяет мне чувствовать себя не совсем бесполезным, – это ключи от квартиры Бренды, лежащие у меня в кармане. И дело не только в поливке цветов. Если бы я регулярно не освобождал ее почтовый ящик от корреспонденции, он бы очень скоро оказался забит, а это знак для грабителей, что в квартире давно не живут. Я знаю нравы нищего пригорода, в котором так долго жил.

Я притворяю за собой дверь, кладу счета на стопку других счетов, ожидающих возвращения хозяйки. Потом иду в гостиную и поднимаю жалюзи. Бросив взгляд на картины Бренды, которые постепенно покрываются пылью, прохожу в спальню. Здороваюсь с разобранной кроватью. Обхожу боксерскую грушу и открываю окно. Облокотившись на подоконник, смотрю на старую лачугу, в которой когда-то жил с родителями. Теперь там теснится другая нищая семья.

В моей бывшей комнате сейчас живут трое подростков. При нынешнем кризисе рождаемости это редкость. А может, там теперь коммуналка на три семьи. Самый младший вешает сейчас мокрую футболку на мансардное окно – прямо как я когдато. Я встречаюсь с его мрачным взглядом. Он отворачивается. У него, бедняги, нет возможности смотреть на Бренду в окне напротив, чтобы освежить свою тухлую повседневность.

Я закрываю окно. Забавно, что теперь, когда Лили Ноктис взяла мою мать под опеку, а моего отца – в фавориты, теперь, когда мы живем на мраморной вилле с большущим бассейном, предназначенной для семей членов правительства, я стал скучать по своей прошлой жизни. Оказывается, она была не так уж плоха. Доходит до того, что я жалею даже о лишних килограммах, которые ставили крест на моей грядущей карьере, обрекая на работу в кол-центре. Жиртресты не имеют права работать на людях, так же как и нервно-депрессивные граждане. Они портят картинку, подрывают дух нации. Сейчас я лишился пуза и толстых щек, то есть должен быть совершенно счастливым. Но я больше, чем прежде, чувствую себя на дне пропасти.

Я прыскаю вокруг духами Бренды, чтобы жилище казалось обитаемым. Аромат растекается по квартире, и мне становится немного легче. Наливаю себе стакан диетической колы на кухне, утопающей в грязи. В раковине по груде грязных тарелок с окаменевшими спагетти ползают тараканы. Каждый раз, приходя сюда, я борюсь с желанием вымыть посуду. Бренда никогда не была образцовой домохозяйкой. Поэтому я предпочитаю оставить этот беспорядок нетронутым. На случай, если она проснется, забыв всё, что было раньше. Это поможет ей себя вспомнить. Мне вот помогает.

Я возвращаюсь в гостиную, сажусь в кресло с выцветшей обивкой. С его подлокотника свисают два спортивных носка. Я рассматриваю картину на мольберте. Там изображен огромный дуб, растущий посреди автозаправочной станции. Он сам появился под кистью Бренды, чтобы позвать нас на помощь.

Внезапно мне становится жутко холодно. Будто с картины, где дуб роняет желтые листья, дохнуло осенними заморозками. Я возвращаюсь в спальню, натягиваю свитер Бренды и словно оказываюсь в ее объятиях. Закрывая шкаф, я слышу какие-то звуки в прихожей. Негромкий металлический скрежет. Скрип двери. По спине пробегает холодок. Воры? Полиция? Я оставил ключ в замке, а значит, прятаться бесполезно. Озираюсь в поисках предмета, которым можно обороняться. Гантели. Боксерская груша, которую можно обрушить на непрошеных гостей и, пока они приходят в себя, выбежать из квартиры и позвать на помощь.

Я еще взвешиваю все «за» и «против», когда в комнату врываются два типа в спортивных костюмах и в масках с дырками для глаз. Я бросаюсь к двери. Но один ловит меня за локоть, а другой хватает за плечо и прижимает к носу тряпку. У меня сразу мутится сознание. Я отбиваюсь свободной рукой, молочу наугад и быстро лезу в карман. На ощупь снимаю с ручки колпачок. Мои пальцы двигаются еще очень быстро, но мысли ворочаются всё медленнее. Я вижу, как моя рука вынимает из кармана ручку и ее острие вонзается в ладонь, сжимающую мне горло. Раздается сдавленный крик, и тиски разжимаются. Я пытаюсь вырваться и валюсь на пол.

Когда я снова открываю глаза, в квартире пусто и тихо. Я еще немного лежу, чтобы в этом убедиться. Моя щека прижата к паркету, в носу щекочет от пыли. Наконец я встаю и тащусь на кухню. Ноги не слушаются, перед глазами всё плывет. Выпиваю стакан воды из-под крана, умываюсь. И тут ко мне возвращается память. Я бросаюсь в спальню, ищу ручку. Она откатилась к стене. Кажется, перо не повреждено. Чтобы убедиться в этом, я делаю росчерк на конверте от какого-то счёта. Перо царапает бумагу, оставляя красный след. Это кровь того типа, которому я проткнул руку.

На букве «д» в слове «Бренда» чернила снова становятся черными. Складываю листок пополам и убираю в карман, чтобы не оставлять следов. Любопытно, повлияет ли рана на того, кто меня душил? А вдруг чернила хронографа, попадая в вену, открывают параллельный мир? Может, это и есть решение – писать прямо на теле? Вытатуировать на себе новую реальность, в которой я хочу жить? Эта жутковатая мысль приводит меня в странное волнение.

И в этот миг я осознаю весь ужас случившегося. Пустые мольберты. Голые стены. Картины Бренды исчезли. А ведь это было единственное средство оплачивать больничную палату! Теперь мне нечего продавать, чтобы поддерживать ее жизнь.

Я падаю в кресло. Что делать? Обращаться в полицию? Наверняка ей не на что было застраховаться от воров… Обнимаю себя за плечи, чтобы окутаться запахом ее свитера. И иду наполнять водой кастрюлю, чтобы полить цветы. Пусть от моего прихода будет хоть какая-нибудь польза, раз уж я не смог помешать ограблению.

Я выхожу из квартиры, и больше, чем гнев, меня мучает вопрос: грабители унесли картины случайно, наткнувшись на открытую дверь? Или они следили за мной, чтобы проникнуть в квартиру, не взламывая замка? Никаких доказательств ограбления, кроме моего свидетельства, нет. Но оно может обернуться против меня. Ведь я единственный, у кого есть ключ. И я мог сам продать картины, чтобы разжиться деньгами. Что может доказать имя, написанное красным на листе бумаги? Кто станет возиться со словом «Бренда», чтобы извлечь из него ДНК похитителя? У полиции есть другие дела. К тому же они сами могут быть в этом замешаны. Бренда знает, что министр госбезопасности участвовал в заговоре Оливье Нокса. Все они заинтересованы в том, чтобы Бренду отключили от аппаратов за неплатежеспособность. А из этого следует одно: картины похитили, чтобы она умерла…

Перед уходом я достаю из ящика с инструментами отвертку. Обернув рукоятку бумажным полотенцем, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, ломаю замок. Потом вставляю ключ и убеждаюсь, что он не поворачивается. По крайней мере, теперь, когда полиция начнет расследовать ограбление, она не сможет утверждать, что я единственный подозреваемый.

Выбрасываю отвертку в канаву перед домом. Больше мне не придется поливать здесь цветы.

5

Чтобы совсем меня доконать, начинает моросить дождь. Я так и не снял свитер. Стараюсь не думать, что, кроме него, у меня ничего не останется от Бренды. Капли дождя, пропитанные запахом биотоплива, уже почти заглушили ее аромат. Теперь от свитера несет пригоревшими овощами.

Я иду по разбитому тротуару мимо заколоченных домов, ставших приютом бомжей. Стены густо облеплены плакатами, на которых под девизом «Здоровье, процветание, благополучие!» счастливые семьи с наслаждением поедают низкокалорийный завтрак.

Улицы пустынны. Не видно молодежи, которая раньше тусовалась то тут, то там или устраивала на проезжей части сидячие забастовки против полицейского произвола.

По дороге к метро я делаю крюк, чтобы наведаться к Дженнифер. На пустыре вижу снятый с колес большой трейлер с горшками засохшей герани на окнах. Жалюзи опущены. Дженнифер перестала со мной разговаривать и не отвечает на сообщения с тех пор, как мы переехали. Она еще не оправилась от растительного гриппа и не желает никого видеть. С удивлением слышу внутри трейлера голоса и музыку.

Стучу в дверь. Всё сразу стихает, наступает мертвая тишина. Стучу снова. Проходит минуты три, прежде чем на пороге появляется Дженнифер. Она выходит и тщательно прикрывает дверь.

– Чего тебе?

На лице у нее еще остались прыщи, местами заклеенные пластырем, и она набрала все десять кило, от которых избавилась благодаря мне и методу Пиктона. Непринужденно улыбаясь, я здороваюсь и спрашиваю, как дела.

– А что, не видно?

– Можно войти на две минуты или ты не одна?

Дженнифер отвечает, что мне здесь нечего делать, раз я переехал. Имея в виду «ты больше не из наших». Ей с моими бывшими соседями надо готовить листовки, подрывающие власть. Готовить акции против правительства, в котором теперь состоит мой отец. Так что я отныне в другом лагере.

– Ладно, пока, – говорит Дженнифер.

Я киваю. Теперь я для нее классовый враг. Ей невдомек, что нас разделяет кое-что посерьезней. Дженнифер стремится изменить будущее, а я – прошлое. Нам больше нечего сказать друг другу. Она поворачивается ко мне спиной. Похоже, между нами всё кончено, но я всё-таки добавляю с надеждой:

– Увидимся, когда будем получать чипы?

Дженнифер холодно смотрит на меня через плечо. Мы родились на одной неделе, и, по идее, имплантировать чипы нам должны в один день. Она всегда хотела вместе со мной отпраздновать вступление в мир взрослых с его правами: свободным доступом к интернету, игровым автоматам, ночным клубам и молодежному кредиту… Но, судя по всему, теперь моя бывшая подруга присоединилась к лагерю античипистов и не хочет делать имплантацию.

Дженнифер возвращается в трейлер и захлопывает дверь. А я продолжаю путь к метро. Здесь никому нет до меня дела. Я сжимаю в кармане клочок бумаги с написанным на нем кровью словом «Бренда» и ручку, которая стала холодным оружием. Ничего не остается, только вернуться домой. Домой. Слово, которое потеряло смысл.

Я не ожидал, что моя мать изменится так быстро. Все годы, пока она была консультантом-психологом в казино на пляже и помогала выигравшим джекпот пережить потрясение от свалившегося на них богатства, мать старела на глазах, постоянно испытывая чувство горечи. Она злилась на весь мир за то, что муж-алкоголик и сын-жиртрест поставили крест на ее карьере. Но злость давала ей энергию. Во всем были виноваты другие, и это ее даже устраивало. Ведь можно было утверждать, что судьба ожесточилась против нее, поскольку она лучше всех.

С тех пор как ее мечты сбылись, мать впала в тоску. Это понятно. Муж бросил пить, сын похудел на пятнадцать килограммов, сама она занимает пост директора по психическому здоровью в центральной инспекции всех казино страны. У нее огромный офис в Министерстве игры, четыреста инспекторов в подчинении. И ей совершенно нечего делать. Разве что подписывать документы, которые составляют другие. Ей даже не надо ходить на работу – в начале каждого месяца к ней приезжают с бумагами на подпись. Всё остальное время она загорает у огромного бассейна. Целуя ее, я всегда чувствую запах алкоголя. Может, это способ заполнить папино отсутствие. Во всяком случае, в моем сердце он уже не занимает прежнего места.

С тех пор как он со своей министершей, я его не узнаю. Бунтарь-алкоголик, мечтатель-идеалист, преподаватель-словесник, одержимый крамольными книгами, которые цензурировал, отец, влюбившись в Лили Ноктис, стал воркующим голубком и лакеем диктаторского режима. Рабом престижа, ослепленным ролью, которую ему навязали. Министром природных ресурсов. Он верит в то, что делает, и думает, будто я горжусь им. Но я гордился им раньше, когда был единственным, кто понимал, почему он себя разрушает. Теперь все завидуют, что у меня такой отец. Он нашел смысл жизни и даже не отдает себе отчета, что теряет меня.

– Привет, мам.

Она отрывает голову от матраса. Солнце уже садится, но мать всё еще загорает, намазавшись антиканцерогенным кремом для загара, пропускающим только безвредный ультрафиолет. Сняв солнечные очки, она садится и подставляет щеку для поцелуя.

– Тебе невероятно повезло! – восклицает мать. – Угадай, что тебя ожидает в ближайшем будущем?

Я пожимаю плечами. Буду бесплатно одеваться в модных бутиках? Поеду в летний лагерь куда-нибудь в сказочно красивое место? Поступлю в элитный колледж для детей министров? Я сжимаю в кармане ручку-хронограф. Как же не терпится сбежать отсюда в параллельную реальность! Мир, в котором мне доступно всё, кроме того, что действительно важно, становится невыносимым.

Мать протягивает мне конверт с печатями и штампами. Потом порывисто обнимает, отстраняет и смотрит на меня покрасневшими глазами.

– Наконец-то, дорогой! Ты становишься мужчиной.

Мне не нравится ее тон. В этой фальшивой фразе я слышу одновременно гордость, смирение и материнскую тревогу, к которым совсем не привык. С опаской беру вскрытый конверт, вынимаю официальный бланк – и холодею. Катастрофа! День Икс пришел, и на два месяца раньше!

– Ты понимаешь, что это значит, Томас? – спрашивает она взволнованно.

Чего уж тут не понять. Министерство по делам молодежи информирует, что в понедельник, двенадцатого августа, в 15:00 я приглашен на Голубой холм для участия в празднике святого Освальда и в торжественной церемонии по имплантации чипов.

– Какая честь для нашей семьи! – вздыхает мать. – Там будет вся золотая молодежь. В том числе юная мисс Объединенные Штаты. Придет даже сам господин президент! Его внуку Осви имплантируют чип в тот же день, что и тебе. Это неслыханная удача – участвовать в одной церемонии с ним…

– Да плевал я на это, мама! Мне еще нет тринадцати лет! Они не имеют права назначать на два месяца раньше, это незаконно!

– Твой отец настоял, чтобы тебя включили в список, – отвечает она твердо. – Хоть я и обвиняла его во всех грехах, надо признать, что этим он обеспечил твое будущее. Именно так и функционирует общество, Томас. Им управляют кланы, неписаные правила, связи. Каждый получивший чип на празднике святого Освальда навсегда войдет в число избранных.

Она кладет руку мне на плечо, как раньше клали меч при посвящении в рыцари. Я читал об этом в запрещенных приключенческих романах, которые тайком подсовывал мне отец, когда мы жили вместе и он был для всех никем, а я для него – всем.

– Ты будешь допущен в высший свет, – заключает мать, переворачиваясь на живот, – и мне больше не придется за тебя тревожиться. Если ты получишь чип на два месяца раньше, что от этого изменится?

Я отвожу глаза. Изменится всё. С чипом в голове я буду для полиции как открытая книга. Что бы я ни делал, куда бы ни отправился – в том числе в прошлое, – мной можно будет управлять. У меня осталось шесть дней, чтобы сбежать из своего времени, вернуться на месяц назад и спасти Бренду.

– Что с тобой, Томас? Посмотри на меня. Ты можешь быть со мной совершенно откровенным, ты же знаешь.

Это что-то новенькое. Я поднимаю глаза. Чтобы сменить тему и загладить свою грубость, я беспечно спрашиваю:

– А больше писем не было?

– Еще вон то, – отвечает она, указывая на столик. – Пришло на прошлой неделе. Не помню, говорила ли тебе о нем, но, думаю, ты и так в курсе. Речь о сегодняшнем вечере, если я не ошибаюсь?

Медленно, опасаясь новой ловушки, я вынимаю из конверта пригласительный билет.

Госпожа Лили Ноктис,

министр игры и энергоресурсов,

а также господин Робер Дримм,

министр природных ресурсов,

приглашают вас на вернисаж закрытой выставки

«Леонард Пиктон: жизнь, посвященная науке»,

которая состоится

в музее Великих сынов Отечества на Голубом холме.

Форма одежды – вечерняя.

По окончании – фуршет.

Я опускаю руку с пригласительным билетом. Уже не в первый раз, распечатав письмо, пришедшее мне от отца, мать то забывает о нём, то теряет, то выкидывает. Думаю, это от ревности. Другое дело – имплантация чипа. На эту церемонию она приглашена в качестве матери, а не брошенной жены. А в случае с вернисажем, который организуют мой отец с Лили, она явно надеется, что, узнав о нём в последнюю минуту, я предпочту остаться дома.

– Мам, хочешь пойти со мной?

Она поднимается и смотрит на меня пустыми глазами. Ее рука поднимается, чтобы коснуться моей щеки, и тут же бессильно падает.

– Нет, спасибо, у меня много работы. Поцелуй своего отца.

Она снова надевает темные очки, утыкается носом в подушку шезлонга и продолжает загорать под лучами заката.

С тяжелым сердцем я поднимаюсь в еще не достроенный дом, где мать приостановила все работы из-за шума. В гостиной на телеэкране, постоянно включенном на новостном канале, идет прямая трансляция со стадиона для игры в менбол. Я на секунду останавливаюсь и смотрю на игроков, выстроившихся по стойке «смирно». Министр спорта с почетной трибуны объявляет юношеский чемпионат открытым. Учитывая уровень смертности среди игроков, это отличный способ помешать молодым людям моего возраста бунтовать против чипов. Все, кого арестовали за «антиобщественное поведение», стоят перед выбором: отправиться в тюрьму или стать игроком в менбол, искупив таким образом свою вину. Выжившие зарабатывают достаточно для того, чтобы прокормить родителей, а умершие обходятся государству еще дешевле – так правительство борется с кризисом.

Юная обольстительница в купальнике, на каблуках-шпильках и с короной на голове торжественно проходит по стадиону, держа в руках огромный плакат: «ИГРА – ЭТО ЖИЗНЬ». На ней черно-красный шарф, в цветах национального флага, – на случай, если кто не догадается, что перед ним юная мисс Объединенные Штаты. Мне противно смотреть на свою ровесницу, сотрудничающую с властями. Ее выбрали среди других претенденток с помощью компьютера. И теперь она символизирует «разумное счастье и здоровые силы» нашего поколения. Однако сногсшибательная фигура девушки совсем не вяжется с выражением лица – таким, словно ее принудили к этой роли. Она вызывает во мне скорее жалость, чем восхищение.

Я поспешно выхожу из гостиной. Мысли о маленькой королеве красоты отвлекают меня от цели, а сейчас для этого неподходящий момент. С Дженнифер, которая считает меня предателем, и Брендой, ставшей овощем, мне и так не светит никакая личная жизнь. Ни к чему усугублять эту безнадегу мечтами о мисс Объединенные Штаты.

Мне нужно переодеться, и я поднимаюсь к себе в комнату, которая сейчас похожа черт знает на что. Она оформлена в молодежном стиле, и ее площадь в три раза больше, чем нужно для картонных коробок, в которых сложена вся моя прошлая жизнь, – я их до сих пор не распаковал.

Сквозь латунную решетку балкона я вижу, как перед воротами дома останавливается присланный за мной правительственный лимузин. Я снимаю свитер Бренды и напоследок прижимаюсь к нему лицом, чтобы придать себе сил. Но свитер больше не пахнет Брендой. Только дождем, мокрой шерстью и метро.

Открываю шкаф, набитый новой одеждой, которую мне доставили по распоряжению отца от личного стилиста Лили Ноктис. Когда я сбросил пятнадцать килограммов, мне стало нечего носить. Я выбираю элегантный темно-серый костюм и светло-серый галстук. В зеркале отражается подросток, который в скором будущем обзаведется чипом и гарантированным местом в обществе. «Флек», как называла таких Бренда. Флегматик.

Вместо ботинок надеваю кроссовки, чтобы сохранить хоть какую-то индивидуальность. Но в последнюю минуту срываю с себя пиджак с галстуком и вытаскиваю из коробки куртку, с которой не расставался, когда был толстым. Моя вторая кожа, моя прошлая жизнь. Панцирь из искусственной бежевой замши, который скрывал мои жиры, теперь болтается на мне как балахон. Ничего, пусть принимают таким, какой есть.

Шофер чопорно здоровается и открывает заднюю дверцу лимузина. Но я сажусь на переднее сиденье, давая понять, что я уже не ребенок, хотя еще и не получил статус взрослого.

Как бы то ни было, это приглашение очень кстати. Потому что на свете есть только один человек, способный объяснить, как ручка может повернуть время вспять. И выставка, посвященная его памяти, похоже, мой единственный шанс возобновить с ним контакт. А зная характер Лео Пиктона, я не сомневаюсь, что его дух бросит все дела и прилетит послушать славословия в свой адрес.

6

Министерство госбезопасности, шестой отдел, камера № 50. 17:00

«Ты очень предсказуем, Томас. Во всяком случае, ты всегда отвечаешь моим ожиданиям. Каждый мой удар растит в тебе гнев, жестокость и принятие Зла. Пока ты еще цепляешься за старые идеалы, которые тянут тебя назад, но уже чувствуешь, что они не помогают. Ты видишь несправедливость мира, и это готовит тебя к будущему. К подарку, который я для тебя приготовил. Пережив отчаяние, беспомощность и отказавшись от привычных ценностей, ты скоро угодишь в самую хитрую западню – любовь. Я имею в виду, разумеется, не твои бесплодные фантазии о Бренде. Нет, ты будешь убежден, что встретил родственную душу. Она войдет в твою жизнь и заставит поверить, что все возможно. И на этот раз падать будет гораздо больнее.

Но перед этим тебе придется полностью измениться. Стать независимым. Сбросить старую кожу, как говорится».

7

Лимузин въезжает в парадные ворота правительственной резиденции на Голубом холме. Музей Великих сынов Отечества находится прямо напротив Министерства госбезопасности, в парке, где настоящие деревья заменены безопасными каменными копиями.

У меня сжимается сердце. В нескольких десятках метров под землей, в шестом отделе, в одной из одиночных камер, предназначенных для террористов, где в прошлом месяце пытали меня, сейчас в ожидании суда томится Оливье Нокс. Неужели его действительно казнят? Разве нет другого способа стереть из его памяти мою встречу с Пиктоном, которую я хочу изменить?

Звонит телефон. Я смотрю на экран и поспешно нажимаю кнопку. Думал, увижу отца на вернисаже, отведу в сторонку и попрошу повременить с чипом. Но раз он сам звонит, скажу прямо сейчас. Однако отец не дает мне и рта раскрыть.

– Томас, я звоню насчет Бренды Логан. Ты ведь был у нее недавно?

Я вздыхаю с облегчением. Приятно, что при всей своей загруженности он не забыл о ней.

– Да, папа, сегодня был. Всё как обычно, без перемен.

– Дело в том, что произошла большая неприятность. У меня всего две минуты, и я буду краток. Поскольку у нее нет семьи и медицинской страховки, ты попросил, чтобы министерство оказало ей спонсорскую поддержку и купило ее картины, помнишь?

Я подтверждаю. Главное, ничего не рассказывать, чтобы деньги от продажи как можно быстрее оказались на банковском счете Бренды. И когда пропажа картин обнаружится, их собственником уже будет министерство: оно не будет внакладе, потому что картины застрахованы, и все от этого только выиграют.

– Вот только возникла одна проблема, Томас. Лили отказывается подписывать приказ о покупке.

– Что?! Но почему?

– Я ведь завишу от ее министерства. В службе финансового надзора пойдут сплетни, будто Бренда – моя… м-м-м… возлюбленная и я содержу ее за государственный счет. Сам знаешь, какие бывают люди. Надо понять политические соображения Лили.

Я судорожно сжимаю телефон и не нахожу слов.

Лимузин останавливается перед музеем.

– Короче говоря, – заключает он, – я говорил с врачами Бренды. Они согласились подержать ее на аппарате искусственного дыхания до пятницы, чтобы ты успел с ней попрощаться. Но после этого финансирование закончится, и они ее отключат.

– Подожди, это невозможно! Мы найдем какое-нибудь решение!

Отец вздыхает.

– Послушай, дружище, будь благоразумным. Я понимаю твою привязанность к Бренде, но, честно говоря, ее картины ничего не стоят, ты не найдешь на них покупателей.

Я опускаю глаза. Уже заготовленная ложь остается невысказанной, застряв где-то в горле.

– В любом случае, – добавляет он мягко, – врачи поддерживали жизнь в Бренде только для того, чтобы выставлять счета за палату. Они прекрасно знают, что она в запредельной коме и никогда из нее не выйдет, они мне сами это сказали. Мне очень жаль, дорогой, но надо реально смотреть на вещи.

Я разъединяюсь. Слышать не хочу об этой реальности. Я создам себе новую, без него.

– Мы на месте, – напоминает шофер с ноткой нетерпения в голосе.

Я резко распахиваю дверцу. Мое разочарование в отце улетучилось, как дым. Он хотел подготовить меня к худшему, но только укрепил мою решимость бороться.

8

В зале Лео Пиктона толпятся расфуфыренные бездельники с бокалами в руках. Они нетерпеливо ждут открытия буфета, делая вид, что увлеченно разглядывают витрины с результатами научной деятельности профессора. Неподдельное любопытство вызывает только один экспонат. Мой старый мишка. Из уважения к истине, а может, ради провокации Эдна написала на этикетке: «Здесь пребывала душа профессора Пиктона после его смерти». Надпись сделана так мелко, что цензура ее не заметила.

– Рада видеть тебя здесь, малыш Томас. – Эдна подходит ко мне, затянутая в слишком узкое для ее возраста платье. – Ты приютил у себя этого паразита Леонарда, и я никогда не забуду твоей самоотверженности, можешь не сомневаться. Но теперь Лео покинул наш бренный мир, и жизнь продолжается. Представляю тебе… как бы сказать?… ну, предположим… моего кавалера. Томас Дримм, Уоррен Бошотт.

Ах вот как, ладно! Меня удивило, что Эдна передала медведя государству, хотя так настойчиво просила меня его вернуть, но теперь я всё понял. В ее жизни появился новый мужчина, и она сплавила медведя в музей. Отличный способ избавиться от воспоминаний, сделав вид, что чтишь память усопшего. Вдова даже нацепила на нос медведю кособокие очки. Те самые, что на большой, в полный рост, фотографии ее мужа на стене.

Эдна с девчоночьей гордостью подталкивает ко мне старого ковбоя с проседью в волосах. У этого Уоррена Бошотта ноги колесом, руки согнуты в локтях, а взгляд устремлен за горизонт – словно он сидит в седле.

– Ну как? Жизнь кипит, малыш? – осведомляется он, теребя мои волосы своей здоровой ручищей.

Просто обожаю эту игривую манеру, с которой обращаются ко мне крутые дедушки, пытаясь войти в доверие.

– Ты, похоже, интересуешься работой этого старого разбойника Лео? Я, кстати, тоже ученый.

Я спрашиваю, чем он занимается.

– Механикой жидкостей, – лукаво отвечает ковбой, тыкая Эдну в бок.

– Он слишком маленький, чтобы понять это, Уоррен, – жеманно тянет польщенная Эдна.

Но я достаточно взрослый, чтобы увидеть, что этот любитель вдов навесил ей лапши на уши. Небось решил, будто денег, оставленных Пиктоном, хватит на двоих. А Эдна его не разубедила. Я немного разочарован, но не виню старуху: каждый спасается от одиночества как может. Я, например, разговариваю с женщиной в безнадежной коме.

– Ну как он тебе? – шепотом спрашивает Эдна, когда престарелый жиголо отходит за выпивкой.

– Веселенький! – отвечаю я, чтобы не расстраивать ее.

– По крайней мере, он милый, – говорит Эдна так уныло, словно ей не хватает хамских выходок покойного мужа.

Я оборачиваюсь. Приехал отец. В белом смокинге, с сияющей улыбкой он ведет свою министершу, одетую в платье с кучей разрезов, которые при каждом шаге то расходятся, то сходятся. Встретившись со мной глазами, Лили украдкой посылает мне такой взгляд, от которого раньше меня бы бросило в жар. Теперь я лишь рассеянно киваю. Как подумаю, что из-за этой холодной куклы я забыл о Бренде на целый месяц и три дня… Всё-таки мужчины – жуткие ослы, даже в моем возрасте.

Отец меня пока не видит. Он спешит расшаркаться перед нашим бессменным президентом, криво сидящим в кресле с застывшей улыбкой и вытаращенными глазами. По случаю праздничной церемонии старика накачали стимуляторами, чтобы он не заснул на публике.

– Мое почтение, господин президент. Рад видеть вас в добром здравии. И вас также, господин вице-президент, – добавляет он, обращаясь к сыну президента.

Тот смотрит на моего отца так, будто обнаружил голубиный помёт на лобовом стекле своего автомобиля. Перейдя шестидесятилетний рубеж, Освальд Нарко – младший начал коллекционировать старые автомобили в ожидании, когда он сможет наконец принять власть из слабеющих рук отца, которые всё не желают разжиматься.

– Лили Ноктис сказала, что вы интересуетесь живописью, – выдавливает он сквозь толстые губы, похожие на слизняков.

– Только в частном порядке, – поспешно отвечает министр природных ресурсов.

– Этой Бренды Логан нет в справочнике по национальному искусству. Осторожней в выборе инвестиций, Дримм. Советую вам придерживаться традиционных ценностей.

– Я работаю над этим, господин вице-президент. Ваше новое приобретение, кабриолет «порше» 2018 года, – подлинное чудо.

– Хочу, чтобы мой сын учился водить на мощных машинах, которые создавались для настоящих мужчин, – поясняет коллекционер, глядя на приближающегося рыжего парнишку моего возраста, который когда-нибудь возглавит страну.

– Боже, до чего прекрасный молодой человек! – восклицает отец.

Мне стыдно за него. Не могу поверить, что он так быстро превратился в придворного лизоблюда. Ему всегда было плевать на сильных мира сего, а теперь он готов начищать им башмаки.

– Дедуля уже уморился, – объявляет Осви Нарко, подходя к деду, который спит, пуская слюни. – Поехали отсюда.

Министр госбезопасности с помощью пульта дистанционного управления разворачивает кресло на колесах к наследнику. Тот выхватывает пульт и жмет на кнопку. Кресло срывается с места и налетает на кадку с пальмой. Осви поворачивается к отцу, мило улыбаясь:

– Упс, не вписался в поворот, минус полбалла!

– Хватит, Осви! Ты уже не ребенок!

– Точно. Ладно, я смываюсь, здесь скукотища!

– Подростки – это сущее наказание, – вздыхает министр госбезопасности, в последний момент поймав пульт, брошенный в его сторону наследником.

– Да, пора установить ему чип, – ворчит вице-президент, удостоверившись, что колесики инвалидного кресла не пострадали. – Бунтовать – значит подавать плохой пример народу. Вам ли этого не знать, Дримм.

Отец улыбается еще шире, будто услышал комплимент. Тревога сжимает мое сердце. Он до сих пор меня не заметил. Или делает вид, что не заметил, после нашего разговора о картинах Бренды. Я должен поговорить с ним с глазу на глаз.

– А, малыш Томас! Какой приятный сюрприз!

Решительно сегодня здесь сборище самых отвратных рож. Я поворачиваюсь к очередному лицемеру с жирными волосами, который улыбается мне всеми своими вставными зубами. Антони Бюрль, инспектор по психическому здоровью из Министерства игры. Он был начальником моей матери, когда она работала в казино. И раз в месяц приходил ее лапать в обмен на повышение в рейтинге служащих… Бюрль протягивает мне потную руку.

– Вы меня не узнаете? – с тревогой спрашивает он, поймав мой холодный взгляд.

– А должен?

Он делает вид, что принял мою грубость за дружескую шутку, вежливо хихикает и похлопывает себя по животу. Я отворачиваюсь, и тогда Бюрль с беспокойством спрашивает, здесь ли моя мать.

– Нет, а в чём дело? У вас проблема?

Я оборачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза, с удовлетворением наблюдая, как он мгновенно сникает.

– То есть… я думаю, ее сотрудники немного ошиблись… у меня уже пять лет категория «Б» по шкале государственных служащих, и я только что получил уведомление о том, что мне понизили категорию.

– Да что вы говорите?! – восклицаю я сочувственно.

– До уровня «Д», – бормочет он с таким видом, словно сообщает о национальной катастрофе. – И под уведомлением стоит подпись вашей мамы. Я знаю, она сильно загружена своими новыми обязанностями, но я оставил ей несколько сообщений по телефону, а она мне так и не перезвонила.

– Когда звонит кто-то из категории «Д», это нормально, – поясняю я с садистским дружелюбием.

– Но я не понимаю, – говорит он с праведным негодованием, – в чём я провинился?

Я советую ему подать жалобу непосредственно министру.

– Я это уже сделал – моя супруга с ней знакома. Но госпожа Ноктис ответила, что этот вопрос относится к компетенции вашей мамы. Что мне предпринять, как считаете?

Я отвечаю, что, на мой взгляд, это дело безнадежное.

– Понимаю. Вы советуете обратиться к вашему папе.

– К отцу? При чём здесь он?

– Ну как же, – говорит Бюрль, сладко улыбаясь, – учитывая его близость к госпоже министру…

Внезапно мне становится тошно от жалоб этого скользкого типа, которого я сам понизил в должности, подделав подпись матери, когда она заснула у бассейна. Сама-то она, конечно же, забыла бы отомстить за все годы, что он унижал ее. Но я восстановил справедливость. Чтобы наконец отделаться от Бюрля, я равнодушно замечаю, что если он недоволен, то есть еще вакансии в категории «Е». Оставив его в полном потрясении, я направляюсь к фуршетному столу, где стоит отец.

– Томас? – удивляется он. – Что ты здесь делаешь?

Я напоминаю ему, что он сам меня пригласил. Отец краснеет и отводит глаза. Из чего я заключаю, что в список гостей меня внесла Эдна Пиктон. Я понимаю его замешательство. Отцу неприятно, когда я вижу его на службе. Он чувствует мое осуждение и страдает, поскольку сознает, что я прав.

Проглотив обиду, я стараюсь ему улыбнуться, как раньше, когда мы были заодно и вместе против общества, против благонамеренных граждан и их привилегий, против матери с ее дурацкими принципами и готовностью под всех подлаживаться… Сегодня отец мне нужен. И это смущает, учитывая, кем он стал. Ну да ладно. У меня всё равно нет выбора.

– Томас… надеюсь, ты не сильно на меня сердишься за наш разговор о Бренде. Если я могу чем-то помочь…

Я тут же хватаюсь за эту возможность:

– Да, кстати… я получил приглашение на имплантацию чипа. Ты можешь меня от этого избавить? Или хотя бы отложить на время?

Отец резко выпрямляется, и несколько капель апельсинового сока из стакана проливаются ему на рукав.

– Шутишь?! – говорит он, нервно оглядываясь. – Ты не представляешь, чего мне стоило включить тебя в число избранных! Все самые знатные люди страны продали бы душу дьяволу ради того, чтобы их дети участвовали в празднике святого Освальда! Особенно в этом году, когда чип имплантируют внуку президента…

– Но в этот день я не могу!

– Тебе плевать на меня, да? Это историческое событие, Томас. Оно будет транслироваться по государственному телевидению. Для меня это прекрасная возможность объединить всю молодежь страны вокруг моего проекта «Энергия Дерева». Я уже десять дней пишу речь и скоро дам тебе почитать то, что набросал…

Он отстраняет меня, чтобы пожать руку этому назойливому Антони Бюрлю. Два слова сказаны шепотом на ухо, и мой отец уже кивает и идет вслед за впавшим в немилость чиновником. Я вижу, как он слушает, что-то записывает и успокаивает бывшего ухажера своей жены. Мне до того тошно, что я поворачиваюсь спиной. Переведя взгляд на витрину, в которой сидит медведь, я мысленно прошу моего старого друга Пиктона вернуться на землю. Потому что я не выношу живых.

На сцене распорядитель постукивает по микрофону, призывая публику прекратить разговоры, и объявляет с большой торжественностью:

– Господин министр природных ресурсов.

Мой отец дружески сжимает плечо Бюрля, легко взлетает на сцену и стоит, глуповато улыбаясь, в ожидании, когда стихнут аплодисменты. Потом он делает глубокий вздох и произносит фальшиво-уверенным тоном:

– Господин президент, господин вице-президент, дамы и господа министры, дорогие друзья науки, сегодня закрывается очередная страница истории, которая навсегда останется в нашей памяти. Признаюсь, это особенно важно для меня – сегодня вечером отдать дань памяти гениальному физику, которому мы обязаны первой революцией в энергетике, – Лео Пиктону…

Благодарно кивнув, отец жестом заставляет умолкнуть крики «браво» оголодавших слушателей, которые понадеялись, что речь уже закончилась.

– В то время, – продолжает он, – это была мощная идея: после смерти граждан использовать мыслительную энергию, накопленную в их чипах, для работы заводов и электростанций. Это, правда, ущемляло права человека, его души. Но отныне наши дорогие усопшие могут почивать с миром. По согласованию с моим руководителем, министром Лили Ноктис, скоро я смогу объявить, что энергетические нужды страны будут полностью покрываться деревьями благодаря стимуляции и аккумулированию их электромагнитной активности нашими приборами. Мы больше не будем тревожить мертвых. И тем более живых. Некоторые из высших лиц государства под влиянием Оливье Нокса не так давно пытались использовать энергию полового созревания подростков. Позор тем, кто хотел превратить гормональную бурю в альтернативный источник энергии, пренебрегая здоровьем наших детей, словно это какие-нибудь морские свинки…

Отец поворачивается к Джеку Эрмаку. Но тот, фальшиво улыбаясь, спокойно и высокомерно выдерживает его взгляд. Ему всё-таки удалось удержаться на плаву, этой хитрой крысе. Арестовав своего бывшего сообщника Оливье Нокса, Эрмак сохранил и свою шкуру, и свой пост. Правда, теперь он старается быть незаметным, чтобы о нём все забыли, пока Робер Дримм является фаворитом Лили Ноктис.

Я смотрю на отца другими глазами. Может, он вовсе не изменился. Может, он хочет воспользоваться близостью к власти, чтобы реализовать свои революционные идеи, и просто манипулирует теми, кто думает, что использует его. Во всяком случае, только что он публично устроил провокацию. Хотя его никто не слушает, так что ничего страшного. Только Лили Ноктис хмурится, слабо улыбаясь и следя за ходом его атаки. Она поворачивается к телекамере, которая записывает выступления, бросает косой взгляд на Джека Эрмака, а потом смотрит на меня как сообщница. Дрожь пробегает по моему телу, но я подавляю ее. Не надо связываться с этими людьми… Возможно, они просто использовали отца в своих дворцовых интригах, а теперь намереваются посадить за растрату государственных средств, за покупку похищенных картин… И так я лишусь последнего союзника.

– Не говоря уже, – продолжает тем временем отец, возбужденный собственными словами, – о распространенной тюремной практике, когда заключенных пытают, чтобы использовать энергию их страданий! Я и это запретил!

Джек Эрмак перестает улыбаться. Это он как министр госбезопасности поставлял «материал» и, думаю, не гнушался походя брать взятки…

– Да, мои дорогие сограждане! Благодаря деревьям мы больше не будем использовать энергию молодых, заключенных и умерших! – отчеканивает отец, брызгая слюной в микрофон. – Так мы воплотим мечту Лео Пиктона!

На последнем слове он взмахивает руками, призывая овацию. Все вежливо аплодируют. Кроме Эдны, которая считает, что память ее покойного мужа заслуживает большего, чем быть предлогом для политического выступления. Поджав губы, вдова подходит к сцене, чтобы прочитать краткую благодарственную речь. Но шустрый распорядитель уже убрал микрофон, а публика тем временем ринулась в буфет, куда только что доставили горячие блюда. Эдна раздосадованно складывает листок с речью и ищет взглядом своего нового спутника. Но тот, расталкивая всех локтями, уже пробился поближе к столу и объедается блинчиками.

Какого чёрта я делаю среди этих людей? Я возвращаюсь на выставку, которая никого не интересует. Останавливаюсь перед витриной со всеми забытым медведем. Прижавшись лбом к стеклу, я мысленно говорю:

– Помогите мне, Лео… Где бы вы ни были, помогите мне понять, как действует хронограф. Помогите мне убраться из этого мира прежде, чем мне вставят чип, помогите мне больше не убивать вас на пляже, спасти Бренду…

Я смотрю вокруг, никто не обращает на меня внимания. Я снова утыкаюсь лбом в витрину и бормочу сквозь сжатые зубы:

– Насчет вашей смерти – я прав? Всё дело в свидетеле, который блокирует прошлое? Это память Нокса не дает мне ничего изменить?

Никакого ответа. Я перебираю все свои воспоминания: наши ссоры, надежды, провалы, подвиги, наш безудержный смех… Мне так не хватает этого старого ворчуна, который без спроса вселился в моего медведя…

– Пожалуйста, Лео, ответьте…

Тишина. Он предупреждал меня в своем последнем сообщении:

Теперь твоя ручка станет нашей единственной связью, единственным посредником, единственной возможностью тебе помочь, если ты поймешь, как ею пользоваться.

Но ручка не работает, и медведь, который полностью перевернул мою жизнь, теперь просто кусок неодушевленного плюша.

На этот раз я совершенно один. А в двух шагах отсюда, в камере Министерства госбезопасности, находится тот, кто виновен в создавшейся ситуации, человек, который разрушил наши жизни и мешает мне их восстановить. Я должен сделать еще одну попытку, пусть она и кажется безумной.

Ко мне подходит Лили Ноктис и с деланым равнодушием спрашивает, касаясь витрины кроваво-красными ногтями:

– Есть новости от Пиктона?

Я смотрю на женщину, укравшую у меня отца. Сегодня она выглядит особенно отвратительно в этом платье, словно сшитом из кусочков пазла. Я отвечаю тем же тоном:

– Есть новости от вашего брата?

Лили выпрямляется, готовая к обороне, и с легким раздражением говорит:

– Оливье Нокс ожидает суда в одиночной камере. А в чём дело?

Не раздумывая ни секунды, я бросаю:

– Мне надо его увидеть.

Она никак не реагирует, только сжимает губы.

– Что ты от него хочешь?

– Его же приговорят к смертной казни.

– Разумеется, за государственную измену. На электрическом стуле в прямом эфире во время вечерних новостей. Тебе это должно быть приятно, разве нет? Ты ведь чуть не погиб из-за него.

Я делаю вдох и начинаю импровизировать:

– Ну конечно. Но я хочу всё ему простить. Иначе начнется такая же катавасия, как с Пиктоном.

Лили внимательно смотрит на меня.

– Ты боишься, что Оливье будет преследовать тебя с того света и вымаливать прощение?

– Жутко боюсь.

Госпожа министр задумчиво кивает, но вид у нее несколько озадаченный. Кажется, она проглотила мою наживку. Еще бы, я ведь очень убедительно напустил на себя хмурый и озабоченный вид.

Щелкнув пальцами, Лили подзывает министра госбезопасности, и тот немедленно подбегает. Всё еще встревоженный угрозами, прозвучавшими в речи моего отца, он с готовностью спрашивает, чем может быть полезен.

– Джек, наш друг Томас хотел бы поговорить с моим братом, вы провóдите его?

Серьезность этой просьбы, кажется, совсем не удивляет коротышку-министра с мордочкой куницы. Он надувается от важности.

– С удовольствием, Лили.

Она забирает у него пульт управления президентским креслом и добавляет:

– Оставьте их одних, если Томас попросит. Я беру на себя всю ответственность.

Эрмак приподнимает одну бровь и поворачивается ко мне:

– Не угодно ли вам следовать за мной, молодой человек?

Идя за ним, я встречаюсь взглядом с отцом. И то, что я вижу, меня поражает. Отец смотрит на меня внимательно, с тревогой и даже как будто пытается подбодрить. Он опускает веки в знак того, что мы с ним заодно, как бы напоминая, что он – рядом и при возникновении малейшей проблемы с этими людьми я могу на него положиться. Значит, он делает всё это ради меня? И держится за власть, чтобы обеспечить мне безопасность, нейтрализовать моих преследователей, превратить их в коврик под моими ногами? Значит, он не забыл свои идеалы и не ослеплен успехом? Не продал душу, а просто отдал в залог? Ради меня.

Потрясенный этой догадкой, которая всё меняет, я машинально вхожу за министром госбезопасности в лифт, потом иду за ним по коридору и спускаюсь в подвальный этаж шестого отдела. Я был здесь месяц назад, когда меня арестовали и устроили пытку страхом, – но сегодня мы с Ноксом поменяемся ролями.

9

В шестом отделе нет ни души. Перед каждой дверью, каждой решеткой, каждым тамбуром, разделяющим отсеки, Джек Эрмак встает на цыпочки и подставляет череп под сканер. Наконец он открывает дверь в зал управления. Мы входим. Сразу включается свет и начинают гудеть кондиционеры. Прозрачная панель управления плавно поднимается к мозаике экранов. Пятьдесят мониторов следят за каждым движением изолированных в своих одиночных камерах особо опасных заключенных, которые спят, едят, мочатся или плачут.

– Этаж премиум, – комментирует Джек Эрман. – Предназначен для высокопоставленных чиновников, предавших национальные интересы.

Он садится за пульт, открывает на экране меню «Заключенные», легким касанием выбирает Оливье Нокса. Один клик, и на центральном мониторе появляется крупным планом бывший министр энергоресурсов. Странно видеть одетым в оранжевую тюремную робу того, кто еще две недели назад был самым могущественным человеком в стране. Я стараюсь подавить неуместное волнение, которое испытываю, глядя на него. Это даже хуже, чем жалость. Что-то вроде чувства солидарности и возмущения, которым нечего делать в моей голове.

Красивый молодой человек с длинными черными волосами под тюремной шапочкой поднимает глаза к камере. У него осунувшееся лицо, но взгляд на удивление безмятежен и даже насмешлив. Министр госбезопасности небрежно бросает:

– Нокс, к тебе пришли.

Я наклоняюсь к самому уху карлика и спрашиваю, какие клавиши нажимать, чтобы пытать заключенного. Эрмак удивленно икает, но тут же оживляется:

– Ах так! Вот почему ты хотел его видеть… Очень хорошо. Уж я-то не брошу в тебя камень.

Со сладострастной улыбкой он объясняет, как устроен пульт управления, словно речь идет об игровой приставке.

– Открываешь приложение и вводишь код. Это электрический импульс, напрямую поступающий в мозговой чип. Ты выбираешь локализацию боли на экране. Живот, сердце, мышцы, дыхание и так далее. Интенсивность регулируешь вот здесь. Но не выходи из зеленого поля.

– А как я пойму, что он не врет?

Эрмак смотрит на меня в упор, прощупывая взглядом.

– А что именно ты хочешь узнать?

– Какой яд он дал моему другу Бренде Логан. И какое средство выведет ее из комы.

– И это всё? – спрашивает карлик разочарованно.

– Это всё, что важно для меня.

По моему взгляду он пытается понять, не хитрю ли я. Судя по всему, мое желание не вызвало у него беспокойства, а значит, никакого противоядия не существует. Он указывает на пульт управления и скучающим тоном, словно подчеркивая несерьезность моего требования, поясняет:

– Вот эта клавиша запускает выработку исотонина, гормона правды. Он воздействует непосредственно на центр удовольствия в момент откровенности. Ты знаешь, как это?

– В общих чертах.

– Раскрывая свои тайны, человек испытывает наслаждение.

– Спасибо. Вы можете оставить нас?

Он бросает взгляд на экран: камера показывает совершенно бесстрастное лицо Нокса. С минуту поколебавшись, Эрмак отвечает:

– На всякий случай я буду в соседнем кабинете.

На пороге он оборачивается и говорит с доверительной усмешкой:

– Только не искалечь мне его слишком сильно.

Я киваю с уверенным видом человека, знающего свое дело.

Как только дверь закрывается, я впиваюсь взглядом в того, кто был причиной моих несчастий, а теперь стал моей единственной надеждой.

– Нокс, вы меня слышите?

– Добрый вечер, Томас, – говорит он ровным голосом. – Ты пришел попрощаться или насладиться местью?

В ответ я нажимаю клавишу и посылаю электрический разряд ему в живот.

Нокс еле слышно скрипит зубами, не переставая улыбаться. Его выдержка поразительна. Он держится так же, как в то время, когда я был в его власти. И даже не пытается меня разжалобить. Я посылаю новый разряд – просто чтобы проверить, надежен ли контакт с его чипом. Оливье подпрыгивает как ужаленный. Отлично. Мы делаем успехи. Я нажимаю на клавишу гормона правды и посылаю ему максимальную дозу.

Поставив локти на подставку и подперев подбородок кулаками, наблюдаю за тем, как моего врага отпускает боль, как расслабляется его лицо.

Я продолжаю:

– Фамилия, имя, дата рождения.

– Нокс, Оливер, 6 июня 1945 года.

Я вздрагиваю. Уж не издевается ли он надо мной, утверждая, что ему больше ста лет?! Наверное, я ошибся и выбрал сигнал с эффектом каких-то наркотиков. Пока я отменяю команды и начинаю тщательно вводить их снова, Нокс продолжает вдохновенно нести ахинею:

– Я появился на свет в стране под названием Германия. Мы с сестрой были зачаты в лаборатории незадолго до падения Третьего рейха. Наши создатели должны были передать эстафету в новые руки. Именно так передается власть Дьявола: через пару, мужчину и женщину. Именно так возрождается она из века в век. Наши создатели – родители, если угодно, – уже привели к власти одного очень перспективного парня по имени Адольф Гитлер. Нам с Лили нужно было как минимум повторить его успех. Прежде чем установить династию Нарко, мы насадили диктаторские режимы по всей планете, потом раздули религиозные войны…

Я гоню от себя обрывки мифов, которые невольно всплывают в памяти. Отец тайком рассказывал мне об исчезнувших цивилизациях, которые не упоминаются в школьной программе: о фашистах, Советах, исламистах… Но сегодня меня не интересует прошлое. Я нажимаю на пульте другие клавиши и внимательно слежу за тем, какой эффект они производят на Нокса. Задыхаясь, он нетерпеливо смотрит в видеокамеру и молчит.

Мои пальцы нерешительно бродят по клавиатуре. Подозреваю, что Джек Эрмак следит за мной из соседнего кабинета. Он может насторожиться. Чтобы усыпить его бдительность, я начинаю с предсказуемого вопроса:

– Бренда Логан в коме – это ваших рук дело?

– Совершенно верно.

– Как из нее выйти?

– Никак. Все жизненные функции организма понемногу затухают. Твоя подружка всё осознаёт, не имея возможности позвать на помощь. Она заперта в аду. Если ты хочешь прекратить ее страдания, просто отключи девушку от аппарата.

Я возвращаюсь в меню «Болевое воздействие», щелкаю по значку «Почечная колика» и повышаю уровень до максимума. Нокс издает дикий вопль и падает на колени, прижав руки к животу. Я уменьшаю интенсивность, чтобы он был в состоянии отвечать.

– Вернемся на пляж, в тот день, когда я встретил Пиктона. Это вы установили датчик дистанционного управления на моего воздушного змея?

– Да, – цедит он сквозь зубы.

– Чтобы я убил Пиктона?

– Да.

– Почему вы были уверены, что всё произойдет именно так?

Лицо Нокса вновь искажает гримаса. Я понижаю уровень боли, чтобы дать ему возможность ответить. И повторяю вопрос.

– Я сидел в машине на набережной, – хрипит он, задыхаясь. – В тот момент, когда ты начал скручивать леер и тянуть змея вниз, я повел его вручную, как дрон.

Я молча смотрю на Нокса. Поразительно: боль мешает ему говорить, но жажда во всём признаться заглушает даже ее.

– А если бы Пиктон не умер?

– Я бы придумал что-нибудь еще.

– Но почему вы хотели, чтобы я его убил?

Нокс не отвечает. Я увеличиваю интенсивность. У него кривятся губы, сжимаются кулаки, он судорожно сдвигает колени.

Я холодно повторяю:

– Почему вы хотели, чтобы я убил Пиктона?

– Чтобы между вами возникла связь, которой я мог бы воспользоваться в своих интересах.

– Откуда вы знали, что я поведу себя именно так?

– Что ты набьешь карманы его пальто галькой и бросишь тело в океан, инсценировав самоубийство? Я этого не знал. Но надеялся. На самом деле я тебя проверял.

– Зачем?

Нокс глубоко вздыхает.

– Меня главным образом интересовало, какую линию поведения ты выберешь. По отношению к своему преступлению, к духу Пиктона, который будет тебя преследовать, к моей сестре и ко мне… Какой прекрасный путь ты прошел, мой мальчик!

Я еле сдерживаюсь, чтобы не взорвать ему брюхо адской болью.

Но лучше подведем итоги, а то карлик прибежит.

– Когда вы управляли моим воздушным змеем из машины, вы были один?

– Да.

– Других свидетелей не было?

– Нет.

– Ни водителя, ни прохожих?

– Нет.

– Спасибо.

Я возвращаюсь в меню «Болевое воздействие», щелкаю на опцию «Выбрать все» и ставлю интенсивность на максимум. Стрелка перескакивает в красное поле. Нокс опрокидывается на кровать, складывается пополам, корчится и воет, как раненый зверь. И тут вдруг у меня мелькает мысль, что его смерть не самое правильное решение. Я бегу за Эрмаком и говорю ему со сконфуженным видом:

– Кажется, я что-то не то нажал.

Он бросается в зал управления, торопливо отменяет мои команды, восстанавливает прежние частоты. Закрыв глаза, Нокс заваливается набок и тяжело дышит.

– Я же предупреждал – не выходить за зеленое поле! – вопит министр.

Прикинувшись напуганным, я шепчу:

– Он вдруг перестал отвечать… Я что – стер ему память?

Эрмак сжимает губы и открывает окно «История операций». Успокоившись, отрицательно качает головой и возвращается в главное меню.

– Вы уверены?

– Абсолютно! Чтобы стереть память, надо активировать вот эту частоту. А так ничего страшного.

– Ясно. Крутая штука: один клик, и в голове черная дыра?

– Да… НЕТ! – вдруг взвизгивает он.

Поздно. Я щелкнул по строчке, которую он выделил синим цветом. Нокс вздрагивает, широко открывает глаза, хмурит брови и прищелкивает языком, словно пробует что-то на вкус. Потом с беспокойством смотрит на цепи, которыми прикован к стене.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?! – орет Эрмак.

– А разве эту команду нельзя отменить?

– Нельзя! Это конец! Полная тьма! Ты подчистую стер ему память, паршивец!

– Повежливей, я ведь не нарочно!

– Он стал овощем! – надрывается Эрмак. – Овощем!

– Ну и что, какая разница? Вы же всё равно посадите его на электрический стул!

– Но людей не убивают так просто! – возмущается карлик. – Должен быть суд, допрос, признание, ожидание приговора! Трансляция в прямом эфире! А о публике ты подумал? А о рекламных паузах? Чем, по-твоему, заинтересовать зрителей, если он ничего не помнит?

– Вы вбросите ему в чип нужные признания. Ведь так и было запланировано?

Разинув рот и побагровев, Эрмак смотрит на меня одновременно с ужасом и восхищением. До сих пор я был для него воплощением Добра, одним из тех наивных дурачков, которыми он манипулировал, которых уничтожал и давил цензурой. Если я освою его методы, он окажется не у дел.

– А не вернуться ли нам в музей, Джек? Спасибо за сотрудничество.

Эрмак никак не реагирует. Настолько он растерян. Сказать, что я доволен, – значит ничего не сказать. Я поворачиваюсь к экрану и бросаю последний взгляд на свежеиспеченного маразматика, который с недоумением разглядывает свои руки, не понимая, кому они принадлежат.

– Я вижу, ты очень горд собой, – с трудом произносит Эрмак.

Очень. Теперь, когда я стер память убийцы, я волен отменить убийство.

10

Мое ликование тает по мере того, как мы идем по коридорам, удаляясь от тюремных камер. Я сам себя не узнаю. Во всяком случае, без конца обнаруживаю в себе что-то новое и неожиданное. Есть от чего потерять равновесие. Даже странно, что меня это так мало взволновало.

Мне всегда казалось, что я хороший человек. Я радовался, когда мои близкие, любимые люди счастливы. А от всех остальных просто старался держаться как можно дальше. Я не знал, как это приятно – доставить боль врагу. Отомстить за себя, глядя ему в глаза. Играть с его страхом и страданием, видеть, как он жалок, как молит о пощаде. И высший кайф – это в конце концов простить его, чтобы он был вам благодарен. Правда, до такого я недотягиваю, ну да ладно. Я пока учусь.

И всё-таки мне не кажется, что я злодей. Скорее мне нравится ощущение власти. Двенадцать лет я провел в роли жертвы, но однажды обнаружил, что сменить амплуа очень легко. Нет никакой судьбы, есть шанс.

Я иду по коридору, а Джек Эрмак семенит сзади и отдает распоряжения по телефону, чтобы служба управления чипами в срочном порядке запрограммировала в мозгу Нокса ответы, которые смогут приковать внимание телезрителей на завтрашнем судебном процессе. Потом министр убирает телефон, догоняет меня и заискивающе произносит:

– Если Лили Ноктис спросит, что произошло…

– Я вас прикрою.

Отвечаю ему со всей серьезностью, как единомышленник. Он у меня в руках – и понимает это. Я пользуюсь его зависимостью от меня. До чего же приятное чувство! Страх того, кому покровительствуешь, слаще страха того, кого наказываешь.

Когда мы возвращаемся в выставочный зал, Эдна Пиктон уже собирается уезжать. Она рассеянно чмокает меня на ходу, а ее ковбой опять ерошит мне волосы. Они не заметили во мне никакой перемены. Выходит, то, что я сделал, не отразилось у меня на лице. Ладно, пусть уезжают. Этим двоим тут уже нечего делать. Рука в руке, они направляются в гардероб, стремясь не упустить то недолгое время, что им осталось.

– Всё прошло как надо? – спрашивает Лили Ноктис.

Она смотрит на меня пристально, с насмешливым любопытством.

Я уверенно отвечаю:

– Как надо.

– То есть… – уточняет министр госбезопасности, – был небольшой инцидент с компьютером, когда Томас…

– Не портите мне вечер, Эрмак, – перебивает Лили. – Завтра разберемся. Главное, наш юный друг смог решить свою проблему с моим братом.

И она подмигивает мне, будто знает, что я сделал. Не знаю, в какую игру играет со мной эта женщина, но меня тревожит ее взгляд – словно мы с ней заодно и она гордится мною.

Танцующей походкой Лили возвращается в буфет, опустошенный любителями халявного угощения. А я ищу отца. Осматривая все уголки выставочного зала, я встречаюсь взглядом с этим мерзким Антони Бюрлем. Он сразу же направляется ко мне, держа в руке пустой стакан, и начинает жаловаться:

– Мне страшно неловко… Ваш отец посоветовал мне пригласить…

Я перебиваю его:

– Где он?

– Думаю, в уборной. Он бросил меня внезапно, не договорив, и вид у него был очень нездоровый. Может, виной тому тосты с морепродуктами… Но перед этим он посоветовал мне пригласить вашу маму на ужин…

Я хмурюсь. Бюрль продолжает:

– Только я подумал, что, учитывая мою просьбу, это может быть неправильно истолковано… Как вы думаете?

Я смотрю на этого типа, переведенного в третий сорт. Почему отец дал ему такой совет? Чтобы загнать в тупик?

– Что мне делать, как вы считаете? – настаивает Бюрль.

Я отвечаю, что меня это не касается.

– Не скажите, всё-таки касается… Он посоветовал пригласить и вас тоже, чтобы вы познакомились с моей падчерицей. Она ваша ровесница.

Я еле сдерживаюсь. Только этого не хватало! Отец что, женить меня собрался? Мало того, что он нас бросил, так теперь еще хочет, чтобы мы с этим недоумком семьями дружили?!

– Как мы поступим? Вы сами передадите приглашение вашей маме?

Глядя ему прямо в глаза, я отвечаю:

– Забудьте нас, исчезните из нашей жизни, и я добьюсь, чтобы вам вернули категорию «Б». Ясно?

Багровея, он рассыпается в благодарностях. Но при этом зачем-то уверяет, что его падчерица будет рада со мной познакомиться и что мне многие позавидуют. Я поворачиваюсь к нему спиной. Этот тип глуп как пробка. Полный ноль в людской психологии. Как такое убожество делает карьеру?

Я направляюсь к выходу. Лили Ноктис и Джек Эрмак провожают меня взглядами, в которых я вижу восхищение.

На меня снова накатывает дурнота. Сегодня вечером атмосфера насыщена электричеством. Будто вокруг меня зреет заговор. Чем больше я стараюсь манипулировать моими врагами, тем яснее чувствую себя пешкой в их руках.

Внезапно я вижу отца. И останавливаюсь как вкопанный, даже подошвы моих кроссовок заскрипели на паркете. Он стоит на пороге зала в растерзанном смокинге, покачиваясь и дико глядя по сторонам. Точь-в-точь Оливье Нокс, которому я вычистил память. Его руки висят вдоль тела, он растерянно озирается, смотрит на меня невидящим взглядом и, не узнавая, падает на кожаный пуф.

Я перевожу дух и подхожу к нему. Наверное, он опять напился, чтобы отвязаться от пиявки Бюрля, который выел ему мозг разговором о моей матери. В одно мгновение ко мне возвращается чувство солидарности с отцом, а вместе с ним печаль, стыд и возмущение. Они отравили мое детство, когда я смотрел, как он всё больше разрушает себя с каждой новой бутылкой. И в то же время я счастлив, что вижу его таким, каким всегда любил. Каким научился любить, несмотря ни на что.

Буфет пуст, уходят последние халявщики, поругивая ресторатора за скудное угощение, а заодно и выставку, которую не удосужились посмотреть. Садясь перед отцом, я улыбаюсь ему – грустно, безнадежно – и не произношу ни слова упрека. Он уперся локтями в колени и закрыл лицо руками. Он не хочет ссор, не желает, чтобы его осуждали, не желает оправдываться. Ладно.

Я подхожу к дальней витрине. Постучав по стеклу, говорю Пиктону «спокойной ночи» и «до скорой встречи». С помощью ручки-хронографа. Теперь, когда я стер память его убийцы, ничто не помешает мне спасти ему жизнь в новой реальности, которую я для нас создам.

– Вытащи меня отсюда!

Я вздрагиваю и отступаю на шаг. Ни один волосок не шевельнулся на морде медведя. У него всё та же идиотская улыбка, косо висящий галстук-бабочка, погнутые очки и траченный молью плюш. Но старческий голос с невероятной силой прозвучал у меня в голове. Я бормочу:

– Лео… Это вы?

– А кто же еще, балда? Давай, вытаскивай меня скорей отсюда, время не ждет!

– Но мы же здесь не одни…

– Ну так вернись сегодня ночью и выкради меня!

Я смотрю на Лили Ноктис, которая беседует с Джеком Эрмаком. На солдат, что стоят на страже у каждого окна. На моего отца, чуть не падающего с пуфа. На директора музея, который что-то ему объясняет, но говорит в пустоту. Судя по всему, никто не заметил моего шокового состояния. И я единственный, кто слышит голос Пиктона.

– У-кра-ди ме-ня! – повторяет он, отчеканивая каждый слог.

Я бормочу, не разжимая губ:

– Но как? Это правительственный музей, здесь всюду охрана…

– Придумай что-нибудь. Ты же знаешь, мы ничего не можем друг без друга!

Я молчу, потрясенный этим криком души, который возвращает меня во времена, когда я верил, что всё возможно. Он почувствовал, что без него мне не удается задействовать ручку-хронограф. Поэтому хочет, чтобы я его украл.

– Ладно. Только не двигайтесь.

– А зачем мне двигаться? Может, ты думаешь, что мне не терпится станцевать танец живота?

Я возвращаюсь к отцу. Он смотрит на меня с тревогой. Я спрашиваю, можно ли сегодня переночевать у него в министерстве. В его глазах недоумение. Для простоты я объясняю, что у меня проблемы с матерью.

– Проблемы? – повторяет он, удивленно поднимая бровь, будто услышал что-то невероятное.

Он явно не в себе, и я сухо отвечаю:

– Если бы ты жил дома, сам бы увидел. Я не могу заботиться о ней круглые сутки, папа. Ты должен мне помочь.

– Подайте иск на совместную опеку, мальчики, – говорит Лили Ноктис, вклиниваясь между нами.

Отец смотрит на нее вопросительно.

Она кладет руку мне на плечо и говорит фальшиво-сердечным тоном:

– Для тебя, солнышко, в министерстве всегда найдется комната. Только предупреди свою мать.

Я поворачиваюсь к ним спиной и достаю телефон. Мать отвечает на третий звонок. По сонному голосу я понимаю, что разбудил ее. Лучше бы я вернулся завтра утром и принес ей круассан к завтраку, она раньше десяти часов не просыпается.

– Я устал, мама, можно я переночую здесь?

– Где это «здесь»? – зевает она.

– У папы.

– У папы? – взрывается она. – Ты хочешь сказать, у его подружки! Немедленно возвращайся домой!

Я молчу. Судя по крику, уровень алкоголя у нее в крови сегодня зашкаливает. Надеюсь, она не пытается соревноваться в этом с отцом, каким он был в последние месяцы перед уходом. Мне хочется сказать ей: ты не обязана отдуваться за двоих, он снова начал пить.

– Я вернусь рано утром, мама, и принесу тебе круассан.

– Нет уж, спасибо. Спокойной ночи всем вам.

И она бросает трубку. С тяжелым сердцем я выключаю телефон.

Когда я спасу Бренду, надо будет действительно позаботиться о матери. Но что делать? Где та развилка ее жизни, на которой она сделала неправильный выбор? Замужество, попытки образумить отца? Жажда профессионального успеха, домогательства инспектора по психическому здоровью, которые она терпела ради карьеры? Мое рождение, наконец? Может, всё сложилось бы иначе, если бы ей не пришлось воспитывать жиртреста? Может, да, а может, и нет.

Ладно, подумаю лучше о себе. Я не могу изменить всё и для всех. Попытаюсь хотя бы исправить то, в чём я виноват.

Перед тем как уйти с выставки, я присаживаюсь на кресло в вип-зоне, чтобы завязать шнурок на ботинке. И незаметно оставляю под сиденьем свой телефон.

11

Частные апартаменты министерства находятся в самом конце коридора. Лили Ноктис отпирает мне дверь. Я вхожу в девчоночью комнату с фисташковым потолком и розовыми стенами, обклеенными постерами с поп-звездами. На полке выставлена целая коллекция кукол. Три шкафа заполнены брендовой детской одеждой. Воздух густой и спертый.

– Я думала, здесь давно всё убрали, – замечает Лили.

Она целует моего отца в губы, не отводя от меня взгляда, словно помечает территорию, и, отстраняясь, добавляет:

– Я закончу дела и вернусь. Сладких снов, Томас.

Мое молчание похоже на вызов, но она уже исчезла. Сжав зубы, я оглядываюсь вокруг. Лили привела меня в детскую маленькой Айрис. Когда малышка умерла, Борис Вигор запретил касаться ее вещей. Отец со смущенным видом подходит к окну, чтобы проветрить комнату. От потока воздуха дрожит паутина, и пыль облачками оседает на паркет.

– Нам надо поговорить, – произносит он.

– Давай.

Я показываю всем своим видом, что готов к разговору, готов всё выслушать. Глядя мне на ноги, отец говорит:

– Прости… но я не знаю, что здесь делаю.

Я жду продолжения. Он молчит, и тогда я пытаюсь вызвать его на откровенность:

– Ты переживаешь из-за мамы?

Он медленно осматривает комнату и глубоко вздыхает.

– Я не знаю, что здесь делаю, – повторяет он тем же тоном.

Отец переводит взгляд с розовых стен на мои ботинки, а потом смотрит мне прямо в лицо:

– Я не знаю, что делаю рядом с этой женщиной.

Ну и ну! Если его министерша услышит такое, она быстро вкрутит ему мозги.

– Ты опять начал пить, папа?

Он открывает рот и пытливо смотрит на меня, словно ищет ответ в моих глазах.

– Не знаю, – бормочет он в тоске и выходит из комнаты.

Я стою не двигаясь, и мне становится страшно. Еще никогда я не видел, чтобы алкоголь приводил его в такое состояние. Наоборот, он всегда становился разговорчивым, раскованным, обаятельным… Я раздумываю: не догнать ли его? Но остаюсь на месте. В настоящем я ничем не могу ему помочь. Что нужно сделать – так это устроить, чтобы он никогда не встретился с Лили Ноктис. А поскольку их встреча связана со смертью Пиктона, я убью одним выстрелов двух зайцев.

Я начинаю рыться в шкафах умершей девочки. В укромном уголке нахожу коробку с тремя засохшими плитками молочного шоколада. Это должно подойти.

Я иду в ванную, которая выглядит так, словно принадлежала сказочной фее. Бесконечная игра зеркал, отражающихся друг в друге, хрустальные флаконы всех цветов. Набираю в раковину горячей воды и погружаю туда плитки шоколада. Потом возвращаюсь к кроватке с балдахином, на которой громоздятся мягкие игрушки. Настоящий парад, где строго по росту выстроены обезьяны, тигры, носорог и жираф. Все эти животные давно вымерли, и я их видел только по телевизору. Медведям принадлежит отдельная полка. Я выбираю самого похожего на моего. Правда, белого цвета. Ничего, окунувшись в жидкий шоколад, станет похож гораздо больше.

Отжимаю медведя и сушу феном. Потом подстригаю шерсть ножницами, тру пемзой и растираю жесткой массажной рукавицей, чтобы придать ему максимум сходства с моим плюшевым другом. После этого звоню на коммутатор министерства и объясняю дежурному, что я сын Робера Дримма и забыл свой мобильный телефон в музее.

– Я вам сейчас пришлю кого-нибудь, мсье.

Я благодарю и вешаю трубку. На меня вдруг наваливается страшная усталость. Сказывается напряжение этого вечера, за который я повзрослел лет на десять. Но сейчас не время расклеиваться, я должен взять себя в руки. На минуту вытягиваюсь на кровати посреди плюшевого зверинца.

Я утопаю в мягком матрасе, и звери сыплются на меня. Я вспоминаю о Ноевом ковчеге. Это корабль для транспортировки всяких животных. Отец часто упоминал о нём, когда рассказывал мне перед сном разные истории. Ноев ковчег был задолго до появления Объединенных Штатов, в те времена, когда человечество делало свои первые шаги. Бог (это такое существо, которое раньше было вместо Игры, старый бородач, сидящий на облаке) ради развлечения сотворил мир, но, когда игрушка ему надоела, решил ее сломать. Он устроил потоп и уничтожил все свои создания, оставив только по два экземпляра каждого вида, и поэтому теперь чем реже вид встречается в природе, тем он ценнее для коллекционеров. Я часто ставил себя на место этих зверей, ясно представляя, как окажусь последним человеком на Земле.

Согласно полученной от Бога инструкции Ной, капитан ковчега, загрузил животных в этот свой плавучий музей, пока вода затопляла землю. Потом корабль натолкнулся на айсберг, а Ноя проглотил кит. Не помню, чем всё кончилось, потому что на этом месте я всегда засыпал с мыслью о том, что не хотел бы оказаться последним человеком на Земле. Бородач наверняка забыл бы дать мне женщину для продолжения рода, и единственным возможным будущим для меня, если бы я выжил, осталась бы работа сторожем при этом зоопарке.

12

Министерство госбезопасности, шестой отдел, камера № 50. 22:15

«Я наслаждался удовольствием, с которым ты меня пытал. Я смаковал его малейшие нюансы. Чем больше удовлетворения приносила тебе моя боль, тем сильнее я притворялся, что страдаю. Ты наелся вдоволь моими мучениями.

Задолго до нашей первой встречи ты недоумевал, дорогой Томас, почему тебя так привлекает Зло, ведь ты считал себя хорошим человеком. И только теперь понял, что это и есть твоя глубинная суть. С которой ты борешься с самого раннего детства из-за своего воспитания с его устаревшими ценностями вроде справедливости, свободы, гуманистических идеалов, привитых тебе отцом-неудачником. Но ты чувствуешь, что эти прекрасные принципы устарели, неубедительны и не решают твоих проблем. Тебе было необходимо пройти через это воспитание, чтобы выбрать Зло совершенно сознательно. Ты должен был понять, что доброта, идущая рука об руку с интеллектом, приводит только к поражению, горечи и разочарованию. И даже к предательству. Вот почему я выбрал для тебя эту семью. И вот почему я разрушаю ее сейчас: для того чтобы ты обрел собственные крылья. Когда ты поймешь, что привело сегодня ночью Робера Дримма в такое состояние, у тебя больше не будет причин держаться родительского гнезда.

Всё это прекрасно для меня, Томас. Я черпал много сил в нашем противостоянии, я использовал всю положительную энергию, которую отобрал у тебя.

И это только начало.

Ты освоил первую часть программы в той единственной реальности, которая была тебе до сих пор доступна. Теперь мне предстоит усовершенствовать твое обучение в параллельных мирах, где ты сможешь опробовать свою способность к разрушению. Ты увидишь: сила мысли, когда ею умеют пользоваться, несоизмеримо могущественнее наших поступков в обычной жизни. Именно поэтому хронограф попал в твои руки. Робер Дримм нашел его „случайно“ и передал тебе, не подозревая о его власти. Лео Пиктон привел его в действие, думая, что совершает благое дело. Наступила твоя очередь вступить в игру, Томас. Хронограф, останавливающий время, – это единственный скипетр, дающий власть. Скипетр Дьявола. Он твой. И ты уже почти понял, как им пользоваться.

Разумеется, на нынешнем этапе твоего развития ты бы решился использовать его только для „важных целей“. Например, спасти Бренду. Поэтому я и погрузил ее в кому. А теперь мы займемся серьезными вещами. Я уже в предвкушении. Ты даже не представляешь, какие бедствия ты вызовешь в жизни людей, которых любишь. Но на этот раз винить тебе придется только себя, ведь ты сам перепишешь их судьбу.

Это последний этап твоего обучения. Потому что мы являемся результатом реальности, которую создали. Ты должен испытать ненависть, Томас, ту ненависть, которой по праву будешь вдохновлять других и которую сам будешь необъяснимо испытывать, а объяснение – это я. Гены падшего ангела, которые ты носишь в себе.

Мне очень понравилась твоя версия Ноева ковчега. Очень личная, хоть ты и не дошел до конца, который подсказывала тебе интуиция. На самом деле Ной – это ты. Новый Ной. А Мастер Игры, который заменил твоего скучающего Бородача, – это я. Я изгнал религии из разума и сердца людей, чтобы подготовить твое царство, царство Абсолютного Зла. Мое Зло было довольно умеренным. Ты поместишь на свой ковчег последнюю надежду человечества и затопишь его.

Но сейчас проснись и сделай то, что собирался. Я только должен был подключиться к тебе во сне, чтобы слегка поправить твои мысли обо мне. Ты думаешь, что превратил меня в зомби без памяти, и удивляешься, что не чувствуешь угрызений совести. Но это нормально: ты просто отомстил мне за то, что я сделал с тобой.

С этих пор ты всё яснее будешь чувствовать, что тебе чего-то не хватает. Это меня тебе будет не хватать. Сначала как врага, а потом как образца для подражания. Для меня это лучший способ установить преемственность».

13

Сон слетает с меня мгновенно. Стучат в дверь. Часы показывают, что я спал не больше десяти минут, но я чувствую бодрость, будто проспал всю ночь. Я вскакиваю, прячу под куртку белого медведя, выкрашенного в шоколаде, и бегу открывать. На пороге полицейский, больше похожий на лакея, расшаркивается и протягивает свою визитку:

– Лейтенант Федерсен, служба охраны вип-персон. Прибыл для розыска вашего телефона.

Он добавляет, что на улице льет как из ведра и лучше воспользоваться межведомственным подземным туннелем. Я иду за ним к лифту, говоря себе, что это всё-таки облегчает жизнь, когда твой отец – член правительства.

Лейтенант поднимает палец, чтобы нажать на кнопку лифта, и у меня перехватывает дыхание. Из-под рукава у него выглядывает повязка с пятнами крови. Как раз в том месте, куда я всадил ручку напавшему на меня типу в квартире Бренды. Мне приходится сделать огромное усилие, чтобы войти с ним в кабину и не выказать никаких чувств.

– Всё в порядке, мсье?

Я спокойно киваю, стараясь держаться отстраненно, как человек, привыкший к назойливому присутствию телохранителей. Эта повязка – может, просто совпадение. Но если он – один из тех воров в камуфляже, которые шли за мной до квартиры Бренды, чтобы украсть картины, то дело плохо. Тот факт, что ему поручили следить за мной, не пряча лица, подтверждает мое подозрение, что вокруг меня существует заговор.

А что, если Джек Эрмак велел ему меня убить и спрятать мой труп в каком-нибудь укромном месте туннеля? Единственный способ защиты – естественность, бдительность и эффект неожиданности. Я держу руки в карманах и смотрю в угол. Если я замечу малейший подозрительный жест, то выхвачу ручку из кармана и на этот раз всажу ее прямо ему в сердце.

Лифт останавливается на шестом подземном этаже. Лейтенант наклоняет голову к считывающему устройству. Стальная дверь отъезжает в сторону, а потом закрывается за нами. С беспечным видом он ведет меня под сводами, освещенными аквариумным светом. Мы пересекаем несколько перекрестков, на которых нет никаких указателей. Чтобы усыпить его бдительность, я говорю, что без него уже давно бы заблудился. Скучным голосом полицейский отвечает, что польщен. Проходя очередной коридор, я чувствую, как меня отпускает напряжение. Но я по-прежнему начеку. И почти уверен, что он поймал мой взгляд на своей повязке. Однако сейчас моего провожатого, кажется, заботит только одно – утаить от камеры видеонаблюдения, что он жует жвачку.

Мы приходим в музей. Лейтенант приказывает отключить сигнализацию, чтобы я мог забрать свой телефон.

– Желаете, чтобы я пошел с вами, мсье? – вяло спрашивает охранник, которого мы отвлекли от просмотра менбольного матча.

– Нет-нет, спасибо, я помню, где его забыл, и обернусь за две минуты.

Он с облегчением снова садится перед экраном, на котором игроки в менбол, вылетающие из спусковой установки, подскакивают на гигантской рулетке, перепрыгивая из сектора в сектор.

– Наша местная команда ведет со счетом шесть трупов – ноль, – поясняет он полицейскому, и тот радуется бойне с гордостью районного патриота.

Я поднимаюсь по мраморной лестнице, прохожу галерею с портретами официальных лиц – от Освальда Нарко Первого до его праправнука, рыжеволосого мальчишки с белой, как сметана, кожей, которому вживят чип тогда же, когда и мне, – в следующий понедельник. Я поворачиваю налево – туда, куда указывает стрелка «Лео Пиктон: жизнь, отданная науке», – и вхожу в выставочный зал.

– Ты не спешил, – ворчит медведь за стеклом витрины.

Я делаю вид, что наугад приподнимаю подушки всех випкресел, – меня беспокоят камеры, висящие под потолком в каждом углу.

– Они работают, только когда сигнализация включена, – нетерпеливо говорит Пиктон. – Поторопись.

Я кладу телефон в карман и осматриваю витрину.

– Здесь нет замка?

– Нет. Открывай сбоку. С другой стороны.

Я отодвигаю стеклянную перегородку. Медведь медленно встает, покачивается, разминает затекшие лапы. Я хватаю его одной рукой, сажаю на что-то похожее на саркофаг из увеличительного стекла, в котором находится прототип мозгового чипа, изобретенный им сорок лет назад. Потом расстегиваю молнию на куртке и вынимаю второго медведя.

– Посетителей нельзя разочаровывать… – бормочет Пик-тон. – Что это за ужас ты притащил?

– Белый медведь в молочном шоколаде.

– Считаешь, мы похожи?

– Будете похожи.

Я снимаю с Пиктона галстук-бабочку и надеваю на шею его полярного собрата.

– Томас, но это какая-то карикатура! И совершенно неправдоподобная! Его невозможно спутать со мной!

Я отвечаю сквозь зубы:

– Не преувеличивайте, Лео. С тех пор как вы покинули семью, никто не знает вас в качестве медведя.

– Это не повод, чтобы меня раздевать! Отдай обратно галстук! Мои субатомные частицы переместились в эту игрушку со всем, что в ней есть, я не позволю тебе их разбазаривать направо и налево!

Он уже начинает действовать мне на нервы, этот призрак из Академии наук. Я отвечаю:

– Если вы хотите, чтобы я вас украл, это единственное решение: я сажаю на ваше место другого медведя и надеваю на него ваши шмотки. Иначе я спалюсь, и вы вместе со мной!

– Ты должен был купить ему такой же галстук-бабочку!

– В следующий раз предупредите меня за двадцать четыре часа, чтобы я оставил время на шопинг.

С возмущенным видом Пиктон разглядывает галстук на шее своего преемника. Шевеля непослушными губами, он высовывает войлочный язык и нервно теребит плюш на шее. Постепенно к нему возвращается вся его подвижность, как это было в первые часы после смерти.

Я спрашиваю:

– Зачем вы вернулись, Лео?

– Дело не в том, что я не могу обойтись без галстука, – не унимается он. – Проблема в том, что без него страдает моя целостность. Мое сознание распространилось на все атомы этой игрушки, по-моему, это нетрудно понять! Когда ты лишаешь меня моих атомов, я должен изменять настройки… В любом случае – с бабочкой или без бабочки – охранники сразу обнаружат подмену!

– Не хотел бы вас расстраивать, но уверен, что им плевать.

– А мне нет!

– Может, хватит меня злить? Если дело обстоит так, то я посажу вас в витрину, и валяйте свою транспортировку.

– Транспортировку?

– Ну, перемещайте свое сознание. В другого медведя.

– Не мели чепухи! Я потратил уйму времени, чтобы совместить мое сознание именно с этой игрушкой!

– Вы не можете говорить потише?

– Ты единственный, кто меня слышит.

– Вот именно, и я не глухой.

– Ай! Ну конечно, вырви еще мне всю шерсть! Верни хотя бы очки!

– Вам они больше не нужны, это просто декорация.

– Это всё, что у меня осталось из прошлой жизни! Это сувенир!

– Точно. Ему – в прошлое, – говорю я, пристраивая очки на нос белому медведю в шоколаде. – А нам – в будущее.

И прячу Пиктона под куртку.

– Всё-таки половое созревание – ужасно неприятная штука. Прежний ты мне больше нравился.

– А вы мертвый – еще больший зануда, чем живой!

Я чувствую, как Пиктон напрягся под курткой.

– Это почему?

– Сами увидите.

Я закрываю витрину и иду к выходу.

– Ты на машине? – интересуется он.

– Мне тринадцать лет.

– Я имею в виду, на машине с шофером, дурачок.

– А зачем она?

– Чтобы поехать ко мне домой.

– Мы не поедем к вам. У меня есть апартаменты в министерстве.

Уткнувшись в мой живот, медведь молчит. Это хорошо. Если раньше мне очень не хватало его скрипучего голоса, то теперь он меня столь же сильно нервирует. Я оборачиваюсь, убеждаюсь, что заместитель Пиктона сидит в той же позе, и выхожу из зала.

– Дуй на двадцать семь, придурок! – доносятся крики болельщиков из телевизора.

– Он проломил себе башку, класс! Девять – ноль!

– Вы очень любезны, – говорю я охраннику, который снова включает сигнализацию, пока на экране санитары выносят с поля труп игрока.

Лейтенант Федерсен ведет меня через туннель обратно в министерство. От того, что ко мне под куртку вернулся старый союзник, мои страхи улетучиваются, как дым.

– У вас серьезная травма, лейтенант? – спрашиваю я, коснувшись его повязки, скрытой под рукавом.

У него сжимаются челюсти. Я играю с огнем, даже если застал его врасплох. Никак не изменившись в лице, он благодарит меня и уверяет, что это всего лишь воспалившийся комариный укус.

– Я недавно говорил с вашим министром.

Полицейский молчит, не выказывая никакой реакции. Я продолжаю самым естественным тоном:

– Воры не понесут наказания при условии, если вернут мне картины Бренды.

– Забудь ты об этом, – раздается голос Пиктона.

– Картины сгорели, мсье, – равнодушно отзывается лейтенант. – Бренда Логан была террористкой, с которой член правительства и его сын не могут иметь ничего общего. Я выполнил приказ министра госбезопасности с целью вашей защиты. Еще что-нибудь?

Я не настаиваю. К горлу подкатывает тошнота. Это был мой последний шанс как-то вступиться за Бренду в этом мире.

Теперь меня здесь ничто не держит.

Перед лифтом, ведущим в частные апартаменты, Федерсен со мной прощается и с безмятежной иронией желает приятных снов, как человек, уверенный в своей неуязвимости. Олух несчастный! Надеюсь, чернила из ручки-хронографа уже отравили твою кровь. А ты, даже не подозревая об этом, помог вернуть того, кто один может сделать из моего импровизированного оружия ключ к другой реальности.

Как только мы оказываемся в розовой комнате, я усаживаю Пиктона перед стопкой почтовой бумаги с цветочным узором и красивой подписью «Айрис Вигор», устраиваюсь напротив и вынимаю ручку.

– Ну? Как привести ее в действие?

Ученый закидывает лапу на лапу и с недоумением смотрит на меня своими пластмассовыми глазами.

– Привести в действие? Для чего?

– Чтобы вернуться на пляж в тот день, когда я вас убил. В воскресенье, 30 июня, в 12:05.

– Зачем?

– Чтобы не убивать вас.

С минуту он молчит с отвисшей челюстью и вдруг взвизгивает:

– Но я хочу остаться мертвым! У меня там куча разных задач ждет решения!

– Что? Как это?… Вы же сказали: «Выкради меня». Чтобы научить пользоваться хронографом!

Его лапы удивленно застывают в воздухе.

– Вы же вернулись на землю, чтобы мне помочь, верно?

– Да, – говорит он мягко, – но всё зависит от того, что ты имеешь в виду.

– Вы же сказали, что эта ручка останавливает время и я могу переписать свою историю заново!

– Я так сказал?

– Это же вы ее настроили! Вы сами говорили: «Всё дело в том, чтобы найти важную развилку в своей жизни и сменить направление».

– А когда я это говорил?

– Вы написали это рукой Бренды, когда мы ночевали у вас в доме, перед тем как отправиться в Заветный лес, где она впала в кому!

– Неужели? Совершенно не помню ничего подобного.

Я вздыхаю и откладываю ручку в сторону. Мертвец, страдающий Альцгеймером[1]. Только этого не хватало. А может, он блокирует свои воспоминания? Заявит, что ничего не помнит по моей вине и без галстука-бабочки и очков ему никак не вернуть себе прежнюю форму.

– Кто такая Бренда?

Не веря своим ушам, я вглядываюсь в его пластмассовые глазенки. Но, похоже, он говорит совершенно искренне.

– Да что с вами, Лео? Это же та потрясающая девушка, которая помогла нам разрушить Аннигиляционный экран!

– Всё это было сто лет назад, – ворчит он.

– Как сто лет? Даже месяца не прошло!

– Как же ты меня нервируешь! У нас время течет по-разному, недоумок! Пока меня не было в этом медведе, я прожил двенадцать миллионов жизней, пронес тонну знаний сквозь галактики, прошел через скопление черных дыр, чтобы укрепить равновесие Солнечной системы, которая, должен заметить, вот-вот распадется! Через какие-нибудь пятнадцать миллиардов лет – проблема насущнейшая! А меня возвращают в эту нелепую игрушку ради какой-то смехотворной в масштабе космических энергий истории…

Мой кулак обрушивается на стол, и его плюшевый зад подскакивает.

– Жизнь Бренды – это не смешно! Она в коме, потому что я убил вас, и единственный шанс ее спасти есть только в параллельном мире, где вы останетесь живы! Это так или нет? Вы говорили это?

– У меня такое ощущение, что я вернулся в детский сад, – вздыхает он. – Да, конечно, когда мы принимаем какие-то решения, возникают временные окна и новые вселенные[2], но это же азы!

– Ну и ладно, я хочу знать эти азы! До сих пор мне это ничего не дало, я не смог изменить прошлое. Но я прочистил мозги Оливье Ноксу, чтобы иметь полную свободу действий.

Пиктон морщит лоб.

– А это здесь при чем?

– Черт, сосредоточьтесь хоть немного! Честное слово, космос не пошел вам на пользу. Вы хотя бы помните, кто такой Оливье Нокс?

– Смутно.

– Злодей, присвоивший ваши изобретения, чтобы использовать их для своих целей! Чтобы превращать людей в зомби, а мертвых – в источник энергии! И это он подстроил падение моего воздушного змея вам на голову. Помните? Он наблюдал за нашей встречей на пляже. Вспоминаете? Таким образом, он тоже видел вашу смерть, и поэтому я не мог ее отменить.

Медведь молча смотрит на меня, болтая лапами. То ли он изумлен, то ли считает меня непроходимым тупицей. По его глазам-пуговицам трудно понять.

– Откуда ты это знаешь, Томас?

Из осторожности я скромно молчу.

– Это главный принцип квантовой физики! – провозглашает Пиктон, и шерсть на его загривке вздыбливается. – Я был избран в Академию наук благодаря этому открытию: что явление существует лишь тогда, когда его кто-то наблюдает.

– Вот именно! – подхватываю я и торжествующе даю ему пять. – И благодаря мне этого наблюдателя больше нет.

В ответ он складывает лапы на животе.

– Ты меня озадачил, мой бедный Томас. Даже если твой свидетель умер, это ничего не меняет. Событие, которое он наблюдал, произошло в действительности, изменить его невозможно. Тем более ты знаешь, что за тобой следили.

Ручка выпадает у меня из пальцев.

– Но что же мне делать?

Кончиком лапы он пододвигает ее обратно ко мне.

– В котором часу, говоришь, я умер?

– В пять минут первого.

– Встречайся со мной в три минуты первого, когда я был еще жив. Пока ничего бесповоротного не произошло, у тебя есть пространство для маневра. Но соблюдай целостность момента Т.

– Что это?

– Избегай анахронизмов. Ты не должен знать своего будущего. В двенадцать ноль три ты еще не знаешь, что я умру. И я тоже этого не знаю. Если твоей целью будет помешать случиться событию в двенадцать ноль пять, твое сознание спроецирует его в реальность и сделает неизбежным.

Я смотрю на ручку, на ее блестящий рог, увенчанный моими инициалами.

– Так что же делать?

– Ничего не жди. Вернись в то состояние, к тем мыслям, которые занимали тебя в двенадцать ноль три. В момент нашей встречи с твоим воздушным змеем всё в порядке и нет никаких причин о нём беспокоиться. В противном случае ты нарушишь исходную ситуацию, и временной коридор, открывшись, закроется.

– Но если мне удастся создать параллельную реальность… В мире, который существует сейчас, меня уже не будет?

– Не знаю. То, что я тебе излагаю, лишь гипотеза. Я никогда не ставил таких опытов. Так что вперед!

Медведь спрыгивает со стола. Неуклюже приземлившись, встает и идет к выходу.

– Едем ко мне.

Я хватаю его за лапу и подношу к лицу.

– Почему к вам?

– Здесь негативная энергия. А там я буду в своей стихии. Мне нужны ориентиры из прошлой жизни, чтобы обновиться. Понимаешь, моя земная личность растворилась в космосе. Лео Пиктон стал крошечной частицей бесконечности, квантового синтеза с атомами всего сущего! Во мне не осталось ничего бытового, личного… И тут бац! Ты возвращаешь меня на Землю из-за своей проблемы с Брендой. Поэтому, если хочешь, чтобы я помог тебе в путешествии во времени, я должен, так сказать, перепиктониться. Так что – поехали!

Я со вздохом звоню на коммутатор.

– Это снова я, – говорю я телефонистке.

Молчание. Я уточняю:

– Сын Робера Дримма. Я уезжаю. Мне нужна машина.

– С удовольствием, господин Дримм.

И это не просто вежливость. Я слышу в голосе телефонистки подлинную радость от того, что я больше не буду ее беспокоить.

– В тебе появилась дерзость, – замечает беглый музейный экспонат, пока я снова пристраиваю его под курткой. – Это хорошо. Скоро она тебе понадобится.

14

Под плывущими облаками, за которыми то исчезает, то вновь появляется полная луна, лимузин спускается с Голубого холма. После того как мы преодолеваем три пропускных пункта правительственной резиденции, вокруг возобновляется настоящая жизнь. Разворачиваются уличные бои между болельщиками, как это всегда бывает после матчей. Ездят грузовички из Службы извлечения чипов, собирая свою жатву для повторного использования душ, пока закон о правах умерших еще не вступил в силу. Спецназовцы хватают, избивают дубинками и запихивают в школьные автобусы юных бунтовщиков младше 13 лет, не соблюдающих комендантский час.

По мере того как мы удаляемся от стадиона, становится тише и спокойнее. Только бригады по борьбе с пьяницами и курильщиками патрулируют улицы перед еще открытыми барами да мусоровозы подбирают бездомных, чтобы освободить тротуары для любителей утренней пробежки. Равнодушный к изнанке нашего общества обязательного благополучия, спрятанный под курткой медведь через двойной слой подкладки дает мне инструкции:

– Ты скажешь Эдне, что поссорился с родителями, и попросишь приютить тебя на ночь. Только не говори, что я с тобой. Иначе начнется скандал, а нам надо сосредоточиться на деле. Так что ты должен пронести меня домой тайно.

Кажется, эта мысль его очень возбуждает. Я не чувствую особого энтузиазма, но что делать – приходится ему доверять.

Машина останавливается на проспекте Президента Нарко Третьего, посреди одного из тех богатых кварталов, которые напичканы видеокамерами и где никогда ничего не происходит.

– Томас, скажи шоферу, чтобы он не уезжал.

– Почему?

– На всякий случай.

Мне не нравится эта предосторожность. Такое чувство, будто Пиктон что-то от меня скрывает.

– В каком состоянии я буду во время телепортации? Что-то вроде… комы?

– Понятия не имею. Теоретически если тебе удастся попасть в параллельный мир, то он будет сверхсветовой.

– То есть?

– В нём время будет двигаться со сверхсветовой скоростью. Остальное мне не терпится увидеть самому.

– А когда вы гуляли по космосу, как всё происходило?

– Это совсем другое – я же умер. Я не связан с телом, не считая этого чучела, который всего лишь мое временное пристанище. А вот ты наверняка воспроизведешься в двух экземплярах. Клонируешь свое астральное тело, создашь свой аватар и отправишь его в кротовую нору.

– В кротовую нору? При чём здесь кроты?

– Неуч! Так астрофизики называют деформацию пространства-времени, которая позволяет перейти из одной вселенную в другую через квантовые тоннели. Потому что время – это слоеный пирог, где прошлое, настоящее и будущее всего лишь слои, лежащие друг на друге.

– И моя ручка проделает кротовую нору в этом пироге?

– Увидим.

– Вы будете там со мной?

Он не отвечает. Я повторяю вопрос.

– Томас, ведь это ты хочешь что-то изменить. Меня всё вполне устраивает. К тому же, оставшись здесь, я буду более полезен. Смогу охранять твое тело, пока ты в отключке.

Я прошу водителя не уезжать. Тот кивает, привыкший к прихотям министерских отпрысков, которые разъезжают на казенных машинах. Наверняка он видел кое-что похуже подростка, вполголоса повторяющего школьную программу по физике, уткнувшись в собственную подмышку.

Я выхожу и захлопываю дверцу. Из дома не доносится ни звука, в окнах нет света.

– Звони! – требует профессор, высунув морду из расстегнутой молнии.

– А если мы их разбудим?

Я прикусываю язык – как же я мог ляпнуть такое! Но, может, он не обратил внимание на это «их».

– Так им и надо! – рычит он.

Я на всякий случай помалкиваю. А Лео не дурак! На открытии выставки он заметил, что его вдова и бывший коллега Уоррен Бошотт крутят шуры-муры. Я молча ему сочувствую. Он удрученно разводит лапами. Моя рука поневоле тянется к его макушке и почесывает шерсть между ушами. Это во мне проснулась мужская солидарность. Медведь снова скрывается под курткой.

– Не переживай за меня. Я научился отстраняться от таких вещей. Я стал бесплотным духом. С космическим сознанием.

Эдна Пиктон в тесном застиранном халате открывает только на третий звонок. Похоже, она действительно спала. Вид у нее не фонтан, скажем прямо. Наверное, она сейчас одна.

– Надеюсь, не помешал?

– Конечно, помешал – как обычно! Что-нибудь стряслось?

– Да, у меня дома атомная война. Родители достали.

– И ты просишь, чтобы я предоставила тебе политическое убежище, – улыбается Эдна сквозь зевоту. – Ну что ж, ты уже ночевал на нейтральной полосе.

– Где?

– В спальне моих внуков. Я оставила там твое постельное белье. Ладно, спокойной ночи, я пошла досыпать.

Закрываю дверь и поднимаюсь за ней по лестнице, ободряюще похлопывая медведя сквозь ткань куртки, чтобы он утешился по поводу неверности своей вдовы. Эдна сворачивает на площадке второго этажа и идет к себе в спальню. А я топаю дальше наверх, мимо детской спальни, и вхожу в кабинет Пиктона. Он вылезает из-под куртки, спускается по молнии, как альпинист, и, приземлившись на гору своих бумаг, ностальгически вздыхает.

– Здесь всё по-старому, – с удовлетворением отмечает он, оглядывая стопки книг и папки, громоздящиеся одна на другой. – Странно… Видишь ли, это единственное место, где…

Его голос прерывается, но он продолжает:

– …единственное место, где я на долю секунды забыл, что уже умер.

Он обхватывает себя лапами, чтобы унять дрожь волнения.

– Давай начнем, – прерывает он себя. – Как ты до сих пор работал с хронографом? Покажи.

Я усаживаюсь в его бархатное кресло и разгребаю себе небольшое пространство посреди бардака на столе. Достаю ручку из кармана и, сняв колпачок, кладу ее на бумагу.

– Я закрываю глаза, представляю себе нашу встречу на пляже и описываю ее заново.

– И всё? – спрашивает он, облокотившись на пирамиду из бумаг, которая немедленно рушится прямо на него.

Я озадаченно смотрю на медведя. Он продолжает, поднявшись:

– Твоя ручка – не волшебная палочка. Она усилитель. Она улавливает и распространяет электромагнитные сигналы твоего мозга – фотоны с информацией спутываются и со сверхсветовой скоростью летят, открывая туннель в параллельный мир. Понимаешь?

– Нет.

– Ладно, начнем сначала. Закрой глаза.

Пиктон меняет научный жаргон на тон гипнотизера и говорит низким голосом:

– Я буду считать от одного до четырех. Расслабься. Выкинь из головы всё, что ты пережил начиная с воскресенья 30 июня, куда сейчас вернешься. Еще ничего не произошло, договорились? Раз. Проверь, что ты помнишь. В памяти есть только одно: в это воскресное утро ты решил побегать по пляжу со своим змеем, несмотря на шторм. Итак, я говорю: два. Теперь, когда твоя память сосредоточилась на воскресенье 30 июня в три минуты после полудня, отпусти все свои воспоминания, преврати их в дым, как превращается в дым горящий листок бумаги. Вот так… И я говорю: три. Итак: время начало отсчет при твоем приближении к решающей развилке, на которой ты сделаешь свой выбор. Я скажу «четыре», и тебе останется только написать слова, которые сами лягут под перо твоей ручки: говорит бумага, а ты только отвечаешь. Ты готов? Сейчас воскресенье 30 июня, три минуты после полудня, мы на пляже. И я говорю: четыре.

Тишина сменяется свистом ветра.

– Пиши не открывая глаз. Пусть перо само бежит по бумаге. Видишь, как в тумане вырисовывается силуэт человека?

– Да.

– Ты поравняешься с ним через двадцать секунд. Ты ощущаешь карабин в руке, чувствуешь, как натягивается леер, как змей рвется вверх?

– Да.

– Как только человек заговорит с тобой, отпусти змея. Это всё, что тебе нужно сделать. Забудь про остальное, и пусть сцена разыграется с этой точки. Проживи ее полностью, забыв обо всём. Реагируй сразу на то, что произойдет, не тормози своих рефлексов, действуй решительно, без оглядки на прошлое… И главное, не сомневайся. Иначе временной туннель сразу закроется.

Последние слова растворяются в тумане. Шум ветра перекрывает скрип пера. Я всё отчетливее вижу старика, идущего мне навстречу.

– Нельзя запускать змея в такую погоду!

Я вздрагиваю, мои пальцы разжимаются и выпускают карабин. Я быстро поднимаю голову. Желтые и фиолетовые полосы исчезают в небе.

– Очень умно! – ворчит старик. – Так можно и убить кого-нибудь!

Я смотрю ему вслед, онемев от волнения. Громкий треск заставляет меня обернуться. Сквозь просвет в тумане я вижу, что змей застрял в ветвях большой ивы, растущей перед казино. Бегу вызволять его из плена. Мои жиры трясутся, тянут меня к земле – какое мучение быть толстым… Почти задохнувшись, я подбегаю к дереву. Пытаюсь залезть, но на гладком стволе некуда поставить ногу. Тогда я зажимаю руками несколько толстых веток, пытаясь подтянуться. Наверху трещит, ломаясь, сук и падает мне на голову. Очнувшись, я вижу, что сижу на плиточной мостовой, занесенной песком, а над головой у меня болтаются амулеты, которые игроки вешают на старое дерево, веря, что оно приносит удачу. Его так и называют – Чудо-ива.

Я встаю в полной растерянности. Леер воздушного змея запутался в ветвях, которые беспорядочно колышутся на ветру. Я не знаю, какое продолжение дать своей истории. Догнать старика? Но что я ему скажу? Попросить лестницу в казино – но какой в этом смысл? Шторм усилился. Полотнище змея хлопает на ветру, надувается, его мотает из стороны в сторону. К тому времени, когда я вернусь, он уже высвободится из веток…

Я в изнеможении прислоняюсь к стволу. Меня грызет глубокая тоска, настоящая ностальгия. От беспомощности перед жизнью, перед судьбой, которая была заранее предопределена и не оставляла никаких надежд вплоть до того дня, когда я убил Пиктона. Мне удалось уберечь его от смерти, я должен быть доволен. Но от воспоминаний об уготованном мне никчемном существовании у меня начинает ныть в животе.

Я прихожу в себя и протираю глаза. Ручка по-прежнему лежит на листе бумаги. Значит, я вернулся в настоящее. Ладно. Вообще-то меня предупреждали. А я колебался, держался за воспоминания. И испортил новое прошлое мыслями о своем старом будущем. Временной туннель закрылся. Тебя как будто вырвали из сна: просыпаешься с пересохшим горлом и бешено колотящимся сердцем, а то, что снилось, распадается на куски по мере того, как реальность вступает в свои права…

Я вздрагиваю. Медведь исчез. Меня охватывают паника и надежда одновременно. Может, всё-таки получилось? Удалось открыть кротовую нору, которая перебросила меня в другую реальность?

Я смотрю на часы. Так и есть. Я вернулся в ту же самую отправную точку – почти в то же самое время, но отменив смерть Пиктона и все последовавшие за ней события. Ура! Получилось!

Вот только… мои жиры не вернулись. Проблема. Неужели мне удалось похудеть за месяц на пятнадцать кило без помощи медведя-призрака? Верится с трудом. Впрочем, это нетрудно проверить, если действовать бесшумно. Если Лео Пиктон спит в своем человеческом теле рядом с супругой, мне останется только молча покинуть этот дом, где у меня больше нет причин оставаться.

Внезапно снизу доносится мужской рык, и от неожиданности я подпрыгиваю.

– Леонард! – раздается эхом крик Эдны. – Что на тебя нашло?!

Треньканье колокольчика, звон разбитого стекла, грохот опрокидываемой мебели. Я выскакиваю из кабинета и, свесившись через перила лестницы, смотрю вниз. Из супружеской спальни вылетает Уоррен Бошотт в голубой пижаме Пиктона. Он с криком сбегает по лестнице, а за ним несется плюшевый медведь, размахивая колокольчиком.

– Уоррен, вернись! – взывает Эдна, спеша вслед за ними. – Не бойся, это Леонард!

Входная дверь с шумом распахивается. Еще не опомнившись от изумления, я возвращаюсь в кабинет. И, прижавшись лбом к стеклу, смотрю, как воздыхатель Эдны в слишком просторной для него пижаме улепетывает со всех ног к своей машине. Через секунду она срывается с места, взвизгнув покрышками. В следующее мгновение, описывая плавную дугу, с крыльца летит медведь.

– Какая наглость! Ты никогда не заботился обо мне при жизни, а теперь я должна из уважения к твоей памяти подыхать от одиночества, так, что ли?

Медведь натыкается на решетку ворот, отскакивает от нее и приземляется в луже.

– Ты чуть не угробил Уоррена, прыгнув ему на живот, ведь он сердечник! И тебе это отлично известно! Так вот для чего ты сбежал из музея, старый паршивец! Я больше не желаю тебя видеть, слышишь, Леонард? Возвращайся на тот свет и оставь меня в покое!

– Тише вы! – орет сосед.

– Заткнись! – огрызается Эдна.

Повернувшись, чтобы ему ответить, она замечает свет в кабинете Пиктона. Я поспешно отступаю назад. Но поздно. На лестнице уже раздается ее топот. Я надеваю на ручку колпачок и складываю «дорожную карту». Прячу всё в карман и, смирившись, выхожу на лестницу, собираясь принять на себя ярость вдовы.

– Это ты принес его сюда! На чьей ты стороне, Томас? Мне восемьдесят лет, по-твоему, я не имею права начать новую жизнь?

И она выставляет меня на улицу, не слушая никаких объяснений. Но, может, это и к лучшему. Я совсем запутался в кротовых норах, на которые ей совершенно наплевать.

– Отлично всё получилось! – радуется медведь, лежа в луже. – Ты бы видел физиономию этого старого ловеласа! Но каков наглец: забирает у меня жену, пижаму, тапочки… А дальше что будет? Я тебе скажу, чего он хочет на самом деле, – вызнать шифр от моего сейфа! Чтобы украсть мои неизданные работы, опубликовать под своим именем и избраться на мое место в Академию наук! Слушай, отвези меня к нему, на проспект Превентивной войны, 12! Я еще раз покажусь ему, чтобы отбить охоту возвращаться сюда.

Я вынимаю медведя из лужи, выжимаю и прячу под куртку. Он меня обманул. Ему плевать на мои проблемы, на Бренду, на весь мир. Космическое сознание – ага, конечно! Он деградировал полностью. Я думал, что смерть – это новая форма роста: мы развиваемся, взрослеем, учимся понемногу отрываться от Земли и ее материальных благ… Но только не Пиктон. Его интересует только собственное «я», его дом, его делишки и академическое кресло. И он уговорил украсть его из музея только ради того, чтобы выкинуть соперника из своих домашних тапочек. Я хочу, чтобы он помог мне исправить прошлое, а он думает только о том, чтобы воспользоваться мной для улаживания своих дел в настоящем. Плохое начало для сотрудничества.

– Проспект Превентивной войны, дом 12, – говорю я шоферу, садясь в лимузин и захлопывая дверцу.

– Спасибо! – ликует мой сообщник, потягиваясь у меня на животе. – Итак, как прошло проникновение в другую реальность?

– Заткнитесь.

– Оно не могло получиться с первого раза, я знал. Это нормально. Ты задавался вопросами вместо того, чтобы действовать. Ты дал волю воспоминаниям вместо того, чтобы начать с чистого листа. Поэтому ты вернулся. В следующий раз я дам тебе…

– Я сказал: заткнитесь.

Медведь не настаивает. Я справлюсь самостоятельно. Один урок я усвоил: мне не нужны никакие свидетели. Как в прошлом, так и в настоящем. Я был сосредоточен на Ноксе, на его памяти, которая подавляла мое воображение. Но не только в нём была причина неудачи. Первые попытки провалились, потому что я доверился Эдне Пиктон. Я постоянно спрашивал, ожил ли Пиктон от моих действий. Тогда как она знала, что он умер по моей вине. Она не верила мне и препятствовала новой реальности, которую я пытался ей навязать… А сегодня ночью Пиктону было наплевать, что я спасаю его в прошлом. Он думал лишь о том, как бы сбагрить меня куда-нибудь, пока он будет метить территорию у постели своей вдовы.

Но в конечном счете это даже хорошо. Теперь я знаю, что могу доверять только себе. Я ясно вижу все препятствия, подводные камни и мнимых союзников, которые действуют против меня. Теперь я собираюсь создать себе другое подкрепление, которое, я знаю это по опыту, гораздо надежнее всяких абстрактных умствований.

– О чём это ты думаешь? – интересуется медведь.

Я стараюсь быстренько выкинуть всё из головы на случай, если он вздумает в ней покопаться. Не хочу, чтобы он прочел мои мысли. Оборачиваюсь и смотрю на группу подростков, за которой следует отряд людей в униформе. Это бригада по борьбе с малолетними преступниками.

– Зря они так борются с молодежью, – замечает медведь тоном пророка.

– С каких это пор вас интересует молодежь?

– Меня интересует всё. Ты бы это понял, если бы не был так враждебно настроен. Но в твоем возрасте это естественно.

Я не удостаиваю его ответом. Профессор продолжает, смягчившись:

– Ты считаешь меня слишком приземленным. Я чувствую. Но если я устраиваю сцены с Уорреном Бошоттом, то, поверь, это еще и от стыдливости. Чтобы не страдать в открытую.

Его плюшевый живот надувается, и он горестно вздыхает.

– Вот так-то, дружок. Выходит, нужно было умереть, чтобы понять, как я привязан к этой чертовой Эдне. То, что при жизни казалось обузой, вдруг стало нужным позарез. Когда-нибудь сам поймешь…

Лимузин тормозит перед маленьким домиком без палисадника.

Три окна на первом этаже освещены.

– Не звони, – советует медведь. – Помоги мне забраться на крышу, а я потом спущусь по дымоходу. Отличный план, согласись! – радуется он, предвкушая реванш. – Это добьет нашего сердечника.

Я выхожу на тротуар, хватаю ревнивца за нос и выдергиваю из куртки.

– Ты слышал, что я тебе сказал, Томас Дримм?

Да, я слышал. И мысленно посылаю его подальше. Я не должен допускать, чтобы он разжалобил меня своими переживаниями. У меня нет права отвлекаться от главного.

Я иду прямо к крыльцу. В двери сделан лаз для кошки. Чтобы сократить церемонию прощания, я пинком отправляю туда профессора, невзирая на его бурные протесты.

– Развлекайтесь на полную катушку.

Я снова сажусь в машину.

– В казино Лудиленда, пожалуйста.

За четверть часа, что длится поездка, ко мне возвращаются вера и решимость. Я закрываю глаза и представляю себе Бренду в ту ночь, когда она впала в кому. Я еду. Не волнуйся. Я знаю, кто поможет вернуть тебя к жизни.

Реальность № 1

Пленник слоеного пирога

15

Луна освещает казино молочно-белым светом. На пляже перед Чудо-ивой стоит очередь из пяти-шести человек, желающих обнять ее, чтобы выиграть джекпот. Я жду, когда последний игрок, закончив молитву, вернется к игровым автоматам, и тоже подхожу к старому дереву. Оно – последний свидетель моей встречи с Пиктоном. Это у него мне надо искать поддержку, чтобы свидетель превратился в союзника.

Я снова думаю о твоей первой картине, Бренда. О дубе, разросшемся на автозаправке. Обо всех посланиях, которые он передал тебе через эту картину. Это ты научила меня общаться с деревьями задолго до экспериментов моего отца.

Прижавшись животом к дереву и упершись лбом в гладкую кору, я пытаюсь войти с ивой в контакт. Я прошу о помощи. Умоляю, чтобы она стерла из своей памяти смерть Лео Пиктона. А заодно и вред, который в мою предыдущую попытку переписать прошлое нанес ее веткам упавший воздушный змей. А потом стою, отрешившись от всего, в ожидании ответа.

И передо мной возникает образ: моя ручка на куске древесной коры в ореоле листвы. Одновременно по позвоночнику пробегает радостная дрожь. Ива рада помочь мне. Моя просьба ее изумила. Она так отличается от требований джекпота, навязчивого желания денег, суеверий и обманутых ожиданий, с которыми люди обычно приходят к ней. У ивы никогда не было ни возможности, ни желания повлиять на игровые автоматы. Ее магическая власть – просто миф, распространяемый дирекцией казино, в пику казино-конкуренту в центре Нордвиля, которое хвастается статуей-талисманом в саду.

Я отстраняюсь от дерева, открываю глаза и внимательно осматриваю его. Листья ивы, похожие на язычки, слишком узки, чтобы на них можно было написать больше трех слов. Зато их сок может послужить мне чернилами… Невидимыми чернилами, которыми мы бы вместе написали новую реальность.

Я прошу у ивы разрешения взять несколько кусочков коры и отросток ветки. Мои действия не встречают сопротивления. Немного замешкавшись, я усаживаюсь перед ней, чтобы записать свой маршрут во времени. Но позади уже толпятся новые игроки. Они с нетерпением ждут, когда я закончу свой ритуал.

Я возвращаюсь к лимузину. Чтобы восстановить картину пляжа месячной давности, мне нужно тихое уединенное место, с которым у меня ничего не связано. Моя новая комната. Недостроенная вилла, лишенная души и воспоминаний, где моя мать глушит себя водкой. Я называю шоферу адрес.

Выдавив в стаканчик сок ивовых листьев и стебля, я освобождаю ручку от остатков чернил, испорченных кровью лейтенанта Федерсена, и наполняю резервуар полученным соком. С бьющимся сердцем прикладываю кончик пера к куску коры, лежащему передо мной. И, сосредоточившись изо всех сил, шепчу:

– Чудо-ива, дай мне вернуться в прошлое. Открой мне свою память о том дне, когда я убил Пиктона, и позволь мне ее изменить. Чтобы создать другой мир, чтобы дать вторую жизнь всем растениям, погибшим в войне. Чтобы не дать правительству объявить войну деревьям. Верни меня в пятое воскресенье прошлого месяца, хорошо? В двенадцать часов три минуты.

Закрыв глаза, я жду. Произнесенные слова оставили у меня во рту странный привкус. Не знаю, чего я жду, но что-то определенно происходит. Я чувствую, как в онемевшей левой руке начинается легкое покалывание. Словно кровь в моих жилах сменилась растительным соком.

Образ ивы постепенно тускнеет. Я чувствую, как ручка погружается внутрь коры, в тот слой, который мой отец называл оболонью[3]. Я стараюсь забыть всё, что знаю о будущем, чтобы описать прошлое в режиме реального времени. Описать то, что мы – дерево и я – видим своим внутренним взором. Сейчас 12:03, 30 июня. Сквозь клочья тумана я различаю силуэт старика, идущего по пляжу мне навстречу.

– Нельзя запускать змея в такую погоду!

Я не чувствую ни пальцев, ни ручки. Зато чувствую, как трясутся от холода мои жиры, перетянутые в поясе тесной одеждой. У меня снова пятнадцать лишних килограммов. Всё получается, я чувствую, что получается! Начинаю думать о крыле воздушного змея. Ткань вокруг металлической пластинкиресивера, вставленной для дистанционного управления, износилась. Она сейчас порвется… вот сейчас…

Воздушный змей со свистом летит вниз и обрушивается мне на голову. От удара я падаю, и мой рот мгновенно наполняется песком.

– Я же предупреждал, черт возьми! Ты как? Ранен?

Я поспешно встаю, путаясь в леерах.

Боль в голове адская, но я бодро отвечаю:

– Нет-нет, всё в порядке, спасибо!

Невозможно сдержать этот крик сердца. Старик бросает на меня рассеянный взгляд, пожимая плечами. Я только что совершил жуткую глупость. Я должен был сказать наоборот – что мне очень плохо, у меня кружится голова. Тогда он отвез бы меня в больницу, а еще лучше – к Бренде. Она профессионал, я бы потом придумал ей специальность… Хотя… он уже отвернулся и уходит прочь, так что зря я размечтался. Он и при жизни терпеть не мог молодежь.

– Мсье… С вами всё в порядке?

Я хватаю его за локоть. Не могу дать ему уйти. Судя по тому, что я знаю о характере физика, его надо приручить, показав, что у нас есть точки соприкосновения. Тогда я смогу найти предлог для встречи с Брендой. Какой толк, если в этой реальности она будет жива, но нам нечего пережить вместе?

Старик высвобождает руку.

– Я в порядке. Иди домой, мальчик, и пусть это послужит тебе уроком!

И он продолжает свой путь, тяжело опираясь на зонтиктрость, которая глубоко погружается в песок при каждом шаге.

Я смотрю, как в тумане постепенно размывается его силуэт. Со мной происходит что-то странное. Я словно разрываюсь на две половины, как воздушный змей. Одна моя часть – это бесформенный холодец под одеждой, испачканной влажным песком. Другая – стройный измученный подросток, пишущий на куске коры месяц спустя. Я продолжаю жить в двух реальностях одновременно, не столько помня, сколько предчувствуя, что произойдет после смерти Пиктона.

Но теперь он остался жив. Сколько раз мне придется сохранять воспоминания о том, что может случиться? Одержат ли верх, окажут ли на меня влияние новые события, которые последуют после спасения Пиктона? Изменит ли меня изнутри, как уже изменила внешне, параллельная реальность, которую я создал?

Я чихаю и надеваю на ручку колпачок. Ощущение, которое я испытывал десять минут назад, – будто я сижу в комнате месяц спустя после происшествия и пишу на куске коры – исчезло. Это похоже на сон, воспоминание о котором начинает стираться. Тем лучше. У меня есть дело, и оно не может ждать. Я создал эту реальность для конкретной цели: изменить цепочку обстоятельств, которые закончились комой Бренды. И в то же время я не могу отказаться от тех необыкновенных событий, которые произошли со мной благодаря встрече с Пиктоном. И не могу допустить, чтобы человечество их лишилось тоже. Мне нужно установить с ним связь, которая в прошлой жизни возникла у нас только после его смерти.

Я бросаюсь вдогонку.

– Мсье!.. Подождите…

– Что еще?

Поравнявшись с ним, я перехожу на шаг.

– Можно я немного пройдусь с вами?

– Зачем?

– Нам с вами по пути.

Он смотрит на меня с насмешкой.

– Откуда ты знаешь, куда я иду?

– Вы возвращаетесь домой, на проспект Нарко Третьего. Я увлекаюсь физикой и сразу вас узнал. Вы – профессор Пиктон.

Его лицо сразу становится непроницаемым.

– Ерунда, – возражает старик. – Ты обознался.

И он поднимается по лестнице, ведущей к дороге. Я стою в полной растерянности. Нельзя, чтобы наши отношения вот так закончились. Но какой повод остался у меня в запасе? Я могу доказать, что не ошибся, но глупо на этом настаивать, если профессор хочет сохранить инкогнито.

А потом я вдруг вспоминаю, почему он пришел на пляж в полдень: один из его коллег назначил ему встречу. Какой-то ученый, с которым они вместе задумали разрушить Аннигиляционный экран. Но на самом деле это была хитрость Оливье Нокса, чтобы столкнуть меня с Пиктоном. А теперь, раз профессор не умер, он напрасно будет ждать сообщника.

Это мой шанс. Единственный шанс наладить с ним отношения – это заставить его поверить, что мне тоже подстроили ловушку.

Выйдя на дорогу, старик оборачивается и смотрит, не иду ли я за ним. Я сразу же направляюсь к воздушному змею, поднимаю его, складываю и поглядываю по сторонам, будто жду кого-то.

– Привет, Томас!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Это Давид, рыбак. Он стоит на понтонном мосту, собираясь выйти в море. Первое мое желание – подойти к нему. Но я вовремя спохватываюсь. В прошлый раз, помогая ему сняться с якоря, я незаметно привязал к его катеру леер от воздушного змея, чтобы он утащил в открытое море труп Пиктона, привязанный на другом конце…

Опомнившись, я стараюсь выбросить из головы нахлынувшие образы прошлого и одолевавшие меня тогда страхи. Во что бы то ни стало я должен остаться в создавшихся обстоятельствах, иначе мне никогда не удастся контролировать резервное будущее, которое я только что создал. Так что Давида – в сторону. С другой стороны, он первый свидетель новой ситуации, в которую я вовлек Пиктона. Присутствие рыбака наверняка поможет ее зафиксировать. Я отвечаю:

– Привет, Давид! Ну и работка у тебя – выходить в такой шторм!

– А куда денешься? Постой, да на тебе лица нет! Ты не заболел?

Я чувствую, как по телу пробегает радостная дрожь. Он только что сохранил эту реальность. Реальность схватывается вокруг меня, словно цемент.

– Нет-нет, это пустяки. Удачной рыбалки!

Я бросаю воздушного змея и бегу к Пиктону, который сидит на скамейке, погрузившись в свой мобильный телефон. Он поднимает глаза и настороженно смотрит на меня.

– Ну, чего тебе опять?

– Вы кого-то ждете, мсье?

– Нет.

Такой ответ застает меня врасплох. Если я присоединюсь к нему, сказав, что тоже никого не жду, это никак не поможет нам сблизиться. Я и впрямь был слишком наивен, полагая, что он станет откровенничать с незнакомым человеком. Ладно, зайдем с другой стороны:

– Простите, я себя неважно чувствую.

– Я же сказал – иди домой.

– Но я не помню, где мой дом.

Гениальная идея. От удара воздушного змея я потерял память. Я сажусь рядом с ним, и он не возражает. Погрузившись в телефон, он время от времени украдкой поглядывает на меня.

– Как тебя зовут?

– Не помню.

– Томас, – сообщает он мне с любезным видом.

Я замираю. Но всё-таки мне удается произнести с непринужденным видом:

– Вы меня знаете?

– Я не глухой. Рыбак только что назвал тебя Томасом, и ты отозвался. Так что не трудись изображать амнезию.

Я делаю вид, что потрясен его обвинением, а пока лихорадочно соображаю, как мне выкрутиться.

– На что ты рассчитываешь, парень? Что я приведу тебя к себе домой и ты меня обчистишь? Проваливай отсюда, если не хочешь иметь дело с полицией.

Я тяжело вздыхаю. Да, нелегко мне будет восстановить с ним дружеские отношения после такого поворота. Честное слово, убить его, а потом завязать знакомство с покойником было гораздо легче.

– Мсье… Вы должны мне поверить.

– И ты мне, когда я говорю, что тебе надо убраться отсюда как можно быстрее.

Это ужасно! Пройти через столько ссор и примирений с плюшевым медведем и столкнуться с такой враждебностью со стороны Пиктона-человека. Я рискую разрушить эту пока еще хрупкую реальность, но мне нужно доказать ему, что мы были на одной стороне. Стоило быть с ним искренним с самого начала. С его многочисленными исследованиями о пространствевремени он способен поверить, что я явился из альтернативного будущего. Зря я его недооценил. И кстати, я – живая демонстрация правильности его теорий. Это должно ему льстить.

– Профессор Пиктон… после своей смерти вы пришли ко мне.

Я делаю паузу. Он никак не реагирует, только бросает взгляд мне за спину. Наверное, не расслышал. Я прочищаю горло и собираюсь повторить – громко и раздельно. Может, при жизни он был туговат на ухо?

– Я тебя предупреждал, – говорит он, вздохнув.

Черный фургон с мигалкой выезжает на Морской бульвар между казино и аттракционами Луна-парка. Я не верю своим глазам. Значит, он набрал номер 303. Это телефон вызова бригады по борьбе с малолетними преступниками. Я торопливо объясняю ему, что не собираюсь делать ничего плохого, наоборот – я пришел, чтобы спасти ему жизнь. Он выпрямляется.

– Что ты несешь?

Мне нужен железный аргумент, чтобы он не подал на меня жалобу. И я начинаю:

– Я знаю, что вы замышляете, Лео Пиктон.

– И что же?

– Вы хотите уничтожить Аннигиляционный экран.

Он вздрагивает, бледнеет, быстро достает из кармана наушник от плеера и, явно нервничая, вставляет в ухо. Потом хватает меня за запястье и шипит:

– Ты бредишь!

Я повторяю на два тона выше, заглушая звуки ударных, которые доносятся из его наушника:

– Вы хотите уничтожить Аннигиляционный экран. Ни в коем случае нельзя этого делать! По крайней мере, так, как вы задумали, – будут тысячи жертв!

Он тревожно оглядывается назад. Полицейские выскочили из фургона и набрасываются на дедушку, который как раз покупает вафлю внуку. Они перепутали малолетнего. Значит, у меня в запасе несколько минут. Я продолжаю:

– В любом случае правительство ведет за вами слежку, и вас ждет провал. Вы должны доверять мне, Лео. Я – единственный, кто может вас защитить. Я еще вернусь.

У входа в Луна-парк раздаются крики. Какие-то люди бьют полицейских, те яростно отбиваются. Я встаю, собираясь смыться, пока меня не заметили. Но Пиктон хватает меня железной рукой – я не ожидал такой силы от старикашки – и усаживает на скамейку. Я так удивлен, что даже не сопротивляюсь. Его суровый взгляд постепенно теплеет. Уголки губ приподнимаются в слабой улыбке.

– Ребенок. Они послали ко мне ребенка. Передай своему начальству, что я заслуживаю большего. Если ты его когданибудь увидишь.

– Какому начальству?

– Оливье Ноксу и компании. Я ошибаюсь?

Я смотрю на него, не отвечая. С одной стороны, он подозревает во мне врага, с другой – раскрывает себя сам. Возможно, я выбрал не самую плохую стратегию.

– Послушайте, Лео, тот, кто меня послал, – это вы. В будущем, откуда я пришел, вы умерли и помогли мне вернуться сюда, в день нашей встречи.

– И как же я это сделал? – интересуется он, прищурившись.

– Ну… это сложно объяснить. Скажем так: с помощью ручки вы научили меня делать кротовую нору в слоеном пироге.

Машинально я использовал самое простое объяснение, забыв, что он – ученый. С другой стороны, я повторяю дословно его слова, это вызовет ко мне доверие.

– В слоеном пироге, – озадаченно повторяет Пиктон.

– Да, время – это многослойный пирог. А я добавил еще один слой, сверхсветовой.

– Хорошего дня, молодой человек, – вдруг, сменив тон, отвечает он ласково и вынимает наушник. – Спасибо за внимание к старику!

Что это за игра? С чего вдруг такая любезность?

Двое полицейских срывают меня со скамьи, надевают наручники и приставляют к шее электрошокер.

Один из них раздраженно спрашивает, как меня зовут. Мне становится страшно. Реальность, которую я создал с помощью ручки и куска ивовой коры, внезапно делается слишком достоверной. Я должен ее поколебать, иначе она захлопнется за мной прежде, чем я смогу поставить всё под контроль.

– Вы могли бы не тратить время на мой арест, – говорю я со спокойной уверенностью. – Я не из вашего мира.

– Оскорбление представителей власти. Код 5, – отмечает громила в униформе.

Я повторяю дрогнувшим голосом, что пришел из другой реальности.

– И вдобавок юношеская деменция, – подхватывает второй. – А это какой код?

– Эту категорию упразднили, – отзывается его коллега. – Пиши «алкогольный бред», код 51, сюда входит всё.

– Хоть что-то упростили! Вы подаете жалобу, мсье?

– А зачем? Мне будет компенсация? – интересуется Пиктон, придурковато улыбаясь.

– Плюнь на него, – бросает один полицейский другому и тащит меня к грузовику.

Я даже не пытаюсь сопротивляться. Параллельная реальность – как зыбучие пески. Чем больше сопротивляешься, тем быстрее засасывает. Я должен оставаться легким, уверенным в себе. Моя настоящая жизнь находится по другую сторону ивовой коры. За теми словами, которые я сейчас царапаю на куске дерева. Если я перестану писать, этот мир исчезнет и я снова окажусь в моей прошлой реальности. Ну, начнем. Я закрываю глаза, мысленно вижу ручку, снимаю с нее колпачок.

Чудо-ива, верни меня туда, откуда я пришел…

Я утыкаюсь лицом в жестяную обшивку пола. Дверца захлопывается. Грузовик трогается с места.

16

Ладно, хватит себя обманывать: я серьезно влип. Я больше не чувствую раздвоенности, и у меня нет ни малейшего понятия о том, что происходит там, откуда я прибыл. Только что я ясно осознавал ту часть меня, которая контролировала этот виртуальный мир с помощью ручки. Но этого больше нет. У меня ужасное чувство, будто я оказался в плену жирной туши, которая гробила мою жизнь до того дня, когда я убил Пиктона. Лежа скорчившись на полу полицейского фургона, я говорю себе, что уже никогда не выйду из этого тела, которое снова стало моим.

– А ты чего натворил? – слышу я молодой, ломающийся голос.

Я молчу и, не открывая глаз, сосредотачиваюсь на картинке, которую хочу запустить в действие: весь из себя стройный Томас описывает будущее в своей комнате на втором этаже роскошной виллы. От пинка по моим жировым складкам я вскрикиваю.

– Отвечай, или щас получишь!

Я поднимаю глаза. На боковой скамейке сидит тип в пирсинге и татуировках, с уложенной гелем прической а-ля дикобраз. Рядом с ним дружок – бритый череп и щетина под носом. Похоже, они ненамного старше меня, но видно, что ребята серьезные: кроме наручников на них надели кандалы, которые мешают ходить. Я говорю, что борюсь против чипов. Они сразу добреют.

– Так ты с нами, круто!

– Не разговаривай с ним, чувак! – нервничает бритый. – Иначе схлопочем код 14. Трое – это уже террористическая группировка!

Я киваю. К счастью, у меня еще не пропала интуиция: я сразу почувствовал, что они – политические. Те, кому исполнилось тринадцать, но они решили сопротивляться имплантированию чипов и не приходят по повестке. Инфантилы-диссиденты – так их называют. Их ловят и чипируют насильно, а потом тут же промывают мозги. Ради их же блага. Иначе они могут вскрыть себе череп и попытаться выковырять чип. Они часто увечат себя. Об этом рассказывали в вечерних новостях.

Я изо всех сил пытаюсь удержаться за мир, из которого пришел. Веду себя так, чтобы эти призраки забыли обо мне, чтобы я исчез из их поля зрения. Привстаю, поворачиваюсь к ним спиной. И застываю на месте. На противоположной скамейке сидит девочка нашего возраста, тоже в наручниках, и, улыбаясь каким-то своим мыслям, постукивает пальцами по коленкам. У нее самое красивое лицо из всех, что я когда-либо видел. Пожалуй, даже слишком красивое. С прозрачно-зелеными глазами и каштановыми волосами, на редкость уродливо подстриженными – словно для того, чтобы притушить красоту ее черт. У меня возникает чувство дежавю. Наверное, я встречал эту девушку когда-то, но не задерживал внимания, как на существе из недоступного мне мира. Я замечаю желтые пятна на большом пальце ее правой руки. Такие пятна оставляет баллончик с краской, которым расписывают стены.

Она чувствует мой взгляд. Ее улыбка гаснет, пальцы на коленях замирают. Она поднимает глаза. Они у нее необыкновенные, почти прозрачные. Я говорю «привет». Девушка отворачивает край куртки неонового цвета, помогая себе подбородком и левым наручником. Я вижу висящий у нее на шее планшет. Она дотрагивается до экрана, и на нём возникает надпись крупными буквами:

– ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ КЕРРИ. Я НЕМАЯ.

Я неловкими жестами и выражением лица показываю, что очень сочувствую. Жестами, которым мешает цепь наручников, Керри показывает мне, что я могу говорить с ней, она не глухая. Я молча киваю. Горло сжимается при виде ее беспомощных рук на цепи. Наручники – самая страшная цензура для немого.

– Тебя поймали за граффити? – спрашиваю я.

Она с невинным видом быстро прячет желтый палец под указательным и средним.

– Кусок сала положил глаз на красотку! – ухмыляется бритоголовый. – Не догоняешь, что тебе ничего не светит, жиртрест?

Я морщу лоб, глядя на Керри. И вдруг узнаю ее, несмотря на обкромсанные волосы и панковский прикид. Я вижу ее – с накладными ресницами, на шпильках, с широкой блестящей лентой через плечо и в короне, торжественно проходящую по стадиону перед телевизионными камерами во время менбольного матча. Это юная мисс Объединенные Штаты! Странно видеть ее в обычной одежде. А еще непонятно, почему такая знаменитость развлекается разрисовывая стены на глазах у бригады по делам малолетних преступников. Это больше похоже на отчаянные провокации тех ущербных людей, которые не знают, как привлечь к себе внимание. Я говорю:

– Приятно познакомиться.

Она покачивает указательным пальцем и, кивнув, указывает на себя большим, отвечая мне, если я правильно понял, что ей еще приятней, чем мне. Я заливаюсь краской. При моих жирах это больше похоже на насмешку. Или она не только немая, но и близорукая. Она продолжает что-то показывать, но мне непонятен смысл ее жестов.

Я отворачиваюсь. Не надо знакомиться с ней ближе. Так я сам загоню себя в ловушку. Я не принадлежу к этому слою пирога, а лишь ненадолго зашел в это прошлое, чтобы исправить одно событие, а оно изменило весь расклад. Я больше ничего не контролирую, мне обязательно надо вернуться на ту развилку моей жизни, где я выбрал неправильный путь. Но если я влюблюсь в такую красотку – всё, я пропал. Потому что вся энергия, которая нужна мне, чтобы вернуть власть над временем, утонет за несколько секунд в прозрачных глазах, в которые так трудно не смотреть.

Любовь с первого взгляда. Вселенская катастрофа, разразившаяся без предупреждения. Я зажмуриваюсь и сжимаю зубы, продолжая трястись в фургоне. Однако юная мисс Объединенные Штаты существует и в моей реальности. Что мне мешает встретиться с ней в будущем, откуда я пришел? И если она западает на толстяков, я просто вернусь к моему нынешнему весу.

Утешившись, я вновь вызываю образ себя, пишущего на ивовой коре месяц спустя. Меня здесь больше ничто не держит. Я пришел в эту реальность благодаря воле и концентрации и покину ее тем же путем.

Чудо-ива, верни меня в настоящего Томаса.

Кажется, сработало. Звуки вокруг затихают. Я чувствую, что становлюсь легче, словно тяжесть внутри растворяется. Не представляю, что будет дальше. Может, я вообще дематериализуюсь? Остановится ли это параллельное время, если я исчезну из него, или будет существовать дальше? Я больше не чувствую тряски фургона. Меня охватывает оцепенение, безмятежная дремота – ощущение гораздо более приятное, чем я ожидал. Больше ничего не надо делать. Это как морской отлив, который вернет меня к отправной точке.

Я вздрагиваю от того, что кто-то схватил меня за руку. Открываю глаза и сталкиваюсь с тревожным взглядом Керри. Она сжимает мои пальцы словно для того, чтобы я не потерял сознание. Но в ее взгляде я вижу и другое: она хочет удержать меня в этом мире. Будто почувствовав, что я пришел из другого, и решив, что мне не надо в него возвращаться. Она медленно качает головой. А потом начинает быстро-быстро хлопать ресницами.

Это вызывает во мне сильнейшее потрясение. От прикосновения ее пальцев меня захлестывает волна радости, чувство освобождения, невесомости, безмятежности. Передо мной возникают картины: рушатся стены, распахиваются тюремные ворота, здания министерств полыхают в огне… Но вот вспышки тускнеют, становятся реже, рассеиваются. Я взрослый, я уже старик, мы идем с ней среди разрухи, купаясь в нежности друг друга, доброте, понимании… Неужели в этом мире меня ждет такое будущее?

Фургон останавливается. Дверцы раскрываются, и полицейские грубо вытаскивают нас наружу. Я щурюсь, ослепленный солнцем, внезапно вынырнувшим из-за облаков. И тут я понимаю, куда нас привезли. На Голубой холм. Меньше чем в ста метрах находится Министерство энергоресурсов, где Лили Ноктис еще не сменила Бориса Вигора, а значит, не назначила моего отца министром природных ресурсов. Мне не на кого рассчитывать.

Перед нами паркуются три армейских джипа. Командир бригады быстро сортирует нас и отдает солдатам приказы: двоих «диссидентов» отправить на имплантирование чипов в Министерство здравоохранения, Керри – в департамент по связям с общественностью Министерства образования, а меня – в отдел, чье кодовое название мне ни о чём не говорит.

Я поворачиваюсь к ней в тот момент, когда нас тащат к разным машинам. В ее глазах нет ни тени страха. Она даже ободряюще мне подмигивает. И тут же – словно в напоминание – снова быстро хлопает ресницами, как в фургоне, передавая мне свои видения. У меня нет этому объяснения. Но я никогда не чувствовал себя в такой гармонии ни с кем. Даже когда Пиктон мысленно посылал мне информацию, это было что-то смутное, прерывистое, неприятное…

Солдат сгребает Керри в охапку и бросает ее на заднее сиденье джипа, как подушку. Уверенность и достоинство, с которыми она держится, лишают меня дара речи. Я в отчаянии от нашего расставания, от того, что рвется связь, которую она создала между нами. Как такое чувство может возникнуть за четверть часа?

Двое солдат тащат меня к зданию Министерства госбезопасности. К черному ходу. Но на этот раз у меня нет права на проход через подземелье шестого отдела. Лифт доставляет меня на последний этаж, в комнату для переговоров под самым небом, с потолком и стенами из такого темного стекла, что, несмотря на солнечный день, здесь горят все лампы.

Застыв в кресле, в котором могло бы уместиться трое таких, как он, Джек Эрмак не сводит с меня глаз. Я стою в наручниках посреди комнаты и делаю вид, что не узнаю его. Он представляется, потом указывает на меня кому-то сидящему против света на белом диване:

– Индивид, о котором шла речь. Его зовут Томас Дримм.

– Приветствую вас, молодой человек. Очень любезно с вашей стороны принять наше приглашение.

Я стараюсь изображать безразличие. Оливье Нокс вытягивает ноги под стоящим перед ним журнальным столиком. Он спокойно сообщает мне, что управляет компанией, которая производит и имплантирует мозговые чипы, и рад со мной познакомиться. Я киваю, хотя у меня сжимается горло при воспоминании о садистском допросе, который я ему учиню через месяц. Стараясь не думать об овоще, которым он станет после промывки мозгов, я с наивным видом спрашиваю, в чём моя вина.

– Никакой вины, даже наоборот, – замечает он, задумчиво барабаня пальцами по столику.

– Мы сейчас покажем тебе небольшой фильм, – говорит министр госбезопасности, и свет в комнате начинает гаснуть.

Я поворачиваюсь к стене с экраном и вижу себя самого час назад. Я иду по пляжу, с трудом удерживая рвущегося из рук воздушного змея. У меня прерывается дыхание. Наверное, это изображение на сетчатке глаз Пиктона во время нашей встречи транслировалось через чип. За кадром звучит голос старика:

– Нельзя запускать змея в такую погоду!

В следующую секунду я получаю удар металлической рамой по голове и падаю. Очень странное чувство, когда видишь себя со стороны глазами своей бывшей жертвы.

– Ты знаешь его? – спрашивает Джек Эрмак.

Я молчу, притворяясь удивленным, чтобы выиграть время.

– Откуда у вас эта запись?

– Здесь я задаю вопросы, – отрезает министр.

Как можно более равнодушно я отвечаю, что тогда мне показалось, будто я узнал знаменитого ученого, который изобрел Аннигиляционный экран. Нам рассказывали о нём в коллеже. Но старик уверил меня, что я обознался.

– Откуда ты знаешь, что он собирается уничтожить свое изобретение? – продолжает Эрмак.

Шея у меня мгновенно покрывается испариной. С тех пор как я получил по голове, мозг совершенно не желает работать. Выходит, они слышали мой разговор с Пиктоном. Я задумчиво и не спеша повторяю вопрос, как будто мне загадали загадку:

– Откуда я знаю, что он собирается уничтожить свое изобретение…

Наступает молчание, в котором отчетливо слышно, как Эрмак ритмично постукивает ногтями по подлокотнику кресла.

– И что значит «после своей смерти вы пришли ко мне»? – добавляет Оливье Нокс своим красивым глубоким голосом.

В моей голове беспорядочно крутятся разные ответы. Я совершенно не представляю, что сказать, чтобы не выдать себя.

– Это какое-то зашифрованное послание? – наседает Эрмак, буравя меня взглядом.

Я поднимаю брови и быстро опускаю глаза – пусть думает, что он угадал. Коротышка продолжает, довольный собой:

– Некто позвонил Пиктону и назначил ему встречу на пляже. Там он встретил тебя. Поэтому я спрашиваю: кто тебя послал и что ты должен был ему передать?

Я соображаю на ходу, прикидываясь дурачком, чтобы выиграть время:

– Но я там просто запускал змея… и не назначал ему никакой встречи!

– Значит, тебя послал к нему твой отец?

Я теряюсь. И повторяю с недоумением:

– Мой отец?

– Не пытайся это отрицать, – шипит Эрмак. – Он до прошлого года был литературным консультантом в Цензурном комитете. Он единственный прочел запрещенную книгу Пиктона, в которой тот критиковал правительство и призывал к уничтожению Аннигиляционного экрана! Твой отец вступил с ним в заговор, он террорист!

– Неправда! – яростно возражаю я.

И начинаю вдохновенно сочинять, распаляясь всё больше, чтобы выглядеть убедительным:

– Я залез в его компьютер, чтобы почитать запрещенные книжки, потому что обожаю читать, а в продаже – одна чепуха! А когда я узнал Пиктона, то вспомнил историю с Экраном, но мне плевать на него! Я просто из вежливости заговорил с ним. А за это он вызвал полицейских. Чтобы я еще когданибудь стал вести разговоры со стариками!

Эрмак украдкой переглядывается с Ноксом и, быстро повернувшись ко мне, говорит совсем другим тоном:

– Браво, малыш! Видим, что ты говоришь искренне!

Я вздыхаю, стараясь вложить в это как можно больше обиды, чтобы подтвердить его вердикт. Я уже ничего не понимаю. Он блефует или не слышал продолжения моего разговора с Лео?

– И ты блестяще прошел испытание, – добавляет Эрмак. – Как видишь, старик очень раздражителен и недоверчив. Но, я уверен, ты справишься.

Я замираю, ожидая продолжения. В дело вступает Нокс, добавляя своим мягким, тягучим голосом:

– Мы хотим предложить тебе, Томас Дримм, подружиться с Лео Пиктоном. Чтобы получить от него кое-какие сведения, а еще для того, чтобы передать ему некоторую информацию.

Я стараюсь не показать своих чувств. С чем связан такой неожиданный поворот? Нокс хотел, чтобы я убил Пиктона, и тогда он мог бы с помощью призрака профессора манипулировать мною, с какой целью – я до сих пор не понимаю. А теперь он хочет, чтобы я манипулировал Пиктоном при жизни. Однако, поскольку старик счел меня шпионом, в моих интересах принять это предложение. Мне даже не придется вести двойную игру. Он специально будет подкидывать мне ложную информацию, которую я буду передавать с чистой совестью.

Я важно заявляю:

– Согласен, но при одном условии.

Эрмак подскакивает в кресле, поворачивается к Ноксу, который улыбается, с интересом глядя на меня, будто ему понравился мой ответ. Спустя мгновение у меня возникает странное чувство, будто мне не удалось его одурачить и что он, как и я, тайный пришелец из будущего.

– Здесь я ставлю условия! – визжит карлик-министр.

Не обращая на него внимания, Нокс спрашивает меня:

– Что ты хочешь в обмен на сотрудничество?

Глядя ему в глаза, я рассказываю о девушке, которая сидела со мной в фургоне бригады по борьбе с малолетними преступниками. Нокс переводит вопросительный взгляд на министра госбезопасности, который неохотно разъясняет:

– Кумир этого поколения… Керри Лангмар, юная мисс Объединенные Штаты.

Я вижу, как напрягается лицо Нокса. Коротышка продолжает с угрозой в голосе:

– Эта маленькая гнида, которой еще нет тринадцати, атаковала мою бригаду баллончиком с краской.

– Она провокатор или просто помешанная? – интересуется Нокс.

– Девчонка очень талантлива, – желчно возражает Джек Эрмак. – Лучшая во всём. К тому же родители сделали из своей дочери мини-мисс. Невероятная удача для нее, ведь она немая. Не понимаю, зачем она гробит свое будущее. Подростковый кризис, не иначе, – заключает он, пожимая плечами.

– В праздник святого Освальда, когда ей имплантируют чип, всё изменится, – улыбается Нокс, проводя кончиком пальца по губам.

– Если бы президент позволил мне вживлять чипы тем, кому нет тринадцати, – брюзжит министр госбезопасности, – я бы за неделю искоренил детскую преступность.

– До наступления половой зрелости это смертельно опасно, – отзывается Нокс. – Доказано испытаниями. Было бы неразумно умертвить столько детей, учитывая низкий уровень рождаемости.

– Ну конечно, не вам же приходится их отлавливать, – парирует Эрмак.

Я откашливаюсь, чтобы прервать их дружеский разговор и напомнить о себе. Холодным тоном я требую, чтобы они выпустили юную мисс Объединенные Штаты, а мне предоставили в распоряжение лимузин. Министр смотрит на меня глазами дохлой рыбы. Оно и понятно – он ведь еще не знает, какую власть я имею над ним в той реальности, откуда пришел.

– Ты кем себя вообразил, паршивец? – бросает он мне в лицо. – Сейчас узнаешь, как я управляюсь с такими ловкачами! На юных провокаторов я быстро нахожу управу!

– Мы сделаем то, что он требует, – отрезает Оливье Нокс.

Эрмак поворачивается к нему. На физиономии карлика написана растерянность. Однако в эти последние дни июня Нокс – всё еще самый влиятельный человек в стране, чьи приказы не обсуждаются. Ему достаточно шепнуть одно слово на ухо президенту, чтобы начались перестановки в кабинете министров.

– Лейтенант Федерсен! – рявкает Эрмак в селектор.

А потом встает передо мной и отчеканивает:

– Машина отвезет тебя к Пиктону, и ты расскажешь ему о нашей беседе. Он требовал твоего ареста. Тебе надо просто объяснить ему, что это по его вине мы заставляем тебя за ним шпионить. Всё ясно?

– Спроси его, – вмешивается Нокс, – как вести себя с нами, что нам рассказывать. Войди к нему в доверие. Что делать дальше – расскажем потом.

– И не надейся, что тебе удастся вести с нами двойную игру, – добавляет Эрмак. – Только попробуй, и твоя Керри умрет в таких муках, которые ты не видел в самых страшных кошмарах.

В дверь стучат. Входит тот самый полицейский, которому я через месяц проткну руку в квартире Бренды, и вытягивается перед министром. Тот дает ему задание. Федерсен смотрит на меня, безмятежно улыбаясь, как в ночь после открытия выставки Пиктона, когда я пытался его шантажировать.

Оливье Нокс подходит ко мне сзади и кладет руку на мою голову. В тот же миг череп взрывается от невыносимой боли. Я вскрикиваю и резко оборачиваюсь.

– Железная рука в бархатной перчатке, – уважительно комментирует Эрмак.

Волны боли понемногу затухают. Я перевожу дух и смотрю на Нокса, который бесстрастно нажимает кнопки на телефоне. Потом он подносит его к моей голове, словно хочет сфотографировать шишку.

– Посмотрите-ка, – произносит он тихо и озабоченно.

Эрмак приближается и настороженно смотрит в телефон из-под насупленных бровей.

– Я в этом не слишком разбираюсь. Что-то серьезное?

Не отвечая, Оливье Нокс сует телефон мне под нос. На экране – что-то вроде снимка МРТ, на котором пульсируют цветные пятна.

– Твой воздушный змей не промахнулся, – говорит он равнодушно.

Я сухо возражаю:

– У меня даже крови не было. Да, спасибо, я в курсе – у меня шишка. Но она не болит, если ее не трогать.

– Думаю, было бы лучше, если бы она кровоточила, – вздыхает он, указывая пальцем на большое пятно посреди экрана. – Мне очень жаль, Томас. Это называется аневризма. Полость, заполненная кровью, которая может излиться в мозг в любой момент, и тогда ты умрешь.

Он кладет руки мне на плечи.

– Но все мы бренны в этом мире, не правда ли? И поэтому ничего не надо откладывать на потом. Итак, вперед, молодой человек. Живо заводи дружбу с Пиктоном. Ты ведь не хочешь, чтобы твою маленькую Керри изуродовали насмерть. Будет жаль, если придется выбирать новую мисс…

17

Забившись в угол на заднем сиденье машины, терзаясь ужасом и сомнением, я пытаюсь найти выход из ловушки, в которую попал. Но напрасно я перебираю варианты, рассматривая ситуацию под разными углами. Это тупик. Остается единственное решение – вернуться назад и прожить этот день заново.

Меня останавливает одно. А что, если шишка с кровью у меня в голове – это шанс? Хороший повод попросить у Бренды как у врача медицинского совета. Потом, когда мы станем друзьями, можно вступить в контакт и с Пиктоном. Я не должен забывать, что эта реальность – результат моего выбора. Возможно, в ней есть своя внутренняя логика и она развивается в правильном направлении.

Я велел лейтенанту Федерсену ехать в нищий пригород, где живет Бренда – мой единственный лучик солнца. Выберусь я из этого мира или нет, для начала я хочу увидеть ее живой. Чтобы не привлекать к себе внимания, я останавливаю машину в двух кварталах от дома Бренды.

– Подождите здесь, лейтенант. Мне надо найти записи отца о книге Пиктона, иначе я буду выглядеть неубедительно.

– Только без фокусов!

Я успокаиваю моего куратора. Как объяснил Федерсен, выходя из министерства, так называется секретный агент, работающий со шпионом. Потом он защелкнул на моем запястье магнитный браслет и добавил:

– А эта штука следит за подозрительными молодыми людьми, еще не имеющими чипа, сообщая их местонахождение сигналами GPS.

– Я ненадолго, лейтенант.

Пройдя вдоль ограды заброшенной фабрики, где когда-то производили электронные сигареты, я поворачиваю налево, на бульвар, запруженный жилыми трейлерами с выселенными из своих домов арендаторами. Я стараюсь не приближаться к фургону, где живет Дженнифер. Здесь, в прошлом, мы всё еще друзья, и она вцепится в меня мертвой хваткой.

На нашей улице пустынно. Я решительно нажимаю на кнопку под табличкой с именем Бренды. Тишина. Спустя три минуты, поняв, что ждать больше нет смысла, я перехожу через раздолбанную дорогу в ямах и рытвинах, делая вид, что иду к себе домой. Меня охватывает странное чувство, когда я вижу наш жалкий домишко и маленькую, всю побитую машину отца, которая стоит на утоптанном квадрате земли, заменявшем нам сад. Стараясь не шуметь, я подхожу к окну нашей гостиной. Отец, ссутулившись, сидит за столом ко мне спиной. Перед ним – стопка тетрадей для проверки, бутылка виски. По воскресеньям он пьет в два раза больше обычного, пока моя мать трудится в казино, а я бегаю по пляжу с воздушным змеем. Видя его в этой унылой атмосфере, я вдруг с изумлением понимаю, что мне ее не хватает. Мне хочется вернуться к тому времени, когда я был обычным подростком без будущего, из бедной семьи, стоящей почти в самом низу социальной лестницы.

Мне ужасно хочется подойти к отцу и обнять его, как раньше. И в то же время я боюсь застрять в этом реконструированном прошлом, которое мне не нужно, если в нём нет Бренды. Я вернулся сюда совсем не для того, чтобы получить бомбу замедленного действия в голове и умереть вместо Пиктона в любую минуту.

Я возвращаюсь на улицу. Меня мучает мысль, будет ли это раздвоение реальности продолжаться без меня дальше или оно оборвется, как шоссе, на строительство которого не хватило денег. Но больше всего я боюсь за Керри. Если я теперешний откажусь вести двойную игру с Пиктоном, ее запытают до смерти. Я отправился в этот параллельный мир, чтобы спасти одну девушку, а всё, чего добился, – это обрек на смерть другую. Неужели это не случайно и каждый раз срабатывает какой-то трагический закон равновесия? А что, если будущее влияет на прошлое?

Визг тормозов заставляет меня вздрогнуть. Я резко оборачиваюсь. На меня чуть не наехал велосипед.

– Да ты ненормальный! Кто в своем уме переходит улицу, пятясь задом?

В полной растерянности я смотрю на Бренду Логан. На ней дырявые джинсы и вязаная шапка. Я уже забыл, как заурядно она выглядела, когда прятала свою красоту, чтобы не приставали. Но, может, это моя любовь делала ее красавицей? Мне хочется плакать, глядя на нее – здоровую, сильную и очень грустную. Я-то знаю, как безнадежна была жизнь Бренды раньше, пока мы с Лео Пиктоном, вселившимся в моего медведя, не внесли в нее смысл. Я вернул Бренде боевой настрой, энтузиазм, дух авантюризма.

– Эй, я с тобой говорю, недоумок! Ты можешь хотя бы смотреть по сторонам?

Я не знаю, что ответить. Наше знакомство должно произойти совсем не так. Оно случится в тот день, когда у нее снимут колеса с велосипеда. Что делать, если сегодняшней встречи не было? Бренда меня не знает и в течение двух лет, что мы живем в соседних домах, никогда не замечала. Лучше всего развернуться и молча уйти, иначе волнение заблокирует меня в ситуации, из которой я не знаю как вывернуться. Но я не могу побороть искушение всё исправить. Поэтому я пытаюсь рассказать ей про мою рану на голове. Бренда перебивает, показывая на окно моей комнаты:

– Так это ты подсматриваешь за мной по вечерам, когда я переодеваюсь?

Опешив, я бормочу, что вовсе не подсматриваю. Пожав плечами, она садится на велосипед. Стараясь загладить ложь, я говорю любезно:

– Не оставляйте велосипед в подъезде, сейчас много воров, которые снимают колеса.

Бренда резко тормозит и оборачивается.

– Это угроза?

Я ошеломленно хлопаю глазами и отвечаю:

– Конечно, нет. Если бы я был вором, то не стал бы предупреждать вас об этом.

И собираюсь перейти к моей шишке с кровью на голове.

– Чего тебе надо? – яростно шипит она. – Думаешь стрясти с меня бабло, чтобы оградить от своих дружков, да? Рэкетом промышляешь?

Я с возмущением отвечаю:

– Вовсе нет! Просто предупреждаю вас по дружбе!

– Вот только не надо пудрить мне мозги, ладно?

– Слушайте, – говорю я, показывая на себя пальцем, – на мне ведь не написано «Умник»!

Руки Бренды на руле напрягаются, она смотрит мне прямо в глаза. Это ошибка. Огромная ошибка.

– Не написано что?

Я чувствую, как заливаюсь краской. Мне остается только идти ва-банк. Поразить ее совпадением мыслей. Показать, как много у нас общего.

– «Умник». То есть: «Считаю себя очень умным, а тебя – дурочкой».

– Откуда ты это знаешь?

– Ну… сам придумал.

Она отвешивает мне пощечину.

– Так это ты украл мои письма, негодяй! Еще раз так сделаешь, я тебя отколочу, ясно?

И прежде, чем я успеваю что-то возразить, она отталкивает меня, седлает велосипед и яростно жмет на педали.

Ладно. Если мне нужна была еще одна причина, чтобы свалить из этой реальности, я ее получил. То, что сейчас произошло, исправить невозможно. Бренда оборачивается и кричит, что если я только попробую… Звук клаксона мешает услышать продолжение. Какая-то машина, на полной скорости вылетевшая с перекрестка, чудом уклонившись от встречи с велосипедом, останавливается прямо у нашего дома. Распахивается дверца, из машины выскакивает мать и, даже не заглушив двигатель, бежит к двери, крича отцу, что меня арестовала полиция. Ей сказала об этом служащая казино. Она уже битый час пытается с ним связаться… Через двадцать секунд отец прыгает в машину, и та с визгом срывается с места.

Я прячусь за выступ стены, еле сдерживаясь, чтобы не броситься их успокаивать. Но мне больше не хочется вмешиваться в эту жизнь, которая на глазах превращается в кошмар. Бренда тем временем исчезает в своем подъезде с велосипедом под мышкой.

Я закрываю глаза и мысленно вижу настоящего Томаса, который водит ручкой по бумаге, против желания описывая эту череду ужасов. Внезапно голова наполняется болью. Ноги подкашиваются, к горлу подступает тошнота, перед глазами всё плывет. Но я еще здесь. А вдруг полость, которая набухает у меня в голове, помешает моему возвращению в настоящее? Боль не дает думать. Я попал в ловушку. Только профессор Пиктон мог бы помочь мне выбраться из этого слоя пирога. Но как завоевать его доверие, если наше знакомство началось столь нелепо?

Внезапно меня осеняет. Решение здесь, в нескольких метрах, а я о нём даже не думал. Чтобы вернуться, надо всего лишь воспроизвести те условия, которые привели меня сюда. Ручка-хронограф и кусок ивовой коры у меня при себе.

К сожалению, родители умчались меня выручать, заперев дверь. Морщась от боли и задыхаясь, пытаюсь взобраться по водосточной трубе. Я уже забыл, каких усилий мне это стоило, когда я был толстым. Но всё же я добираюсь до окна моей комнаты, которое всегда оставляю полуоткрытым, чтобы избавиться от запаха плесени, и падаю на старый свалявшийся ковер. Стараясь не предаваться умилению при виде своей бывшей детской, я в три прыжка пересекаю ее, скатываюсь с лестницы и бегу в спальню родителей.

Встав на колени, вытаскиваю из-под кровати картонную коробку с моими детскими вещами. Старая ручка по-прежнему лежит между младенческими пинетками, соской и формочкой для куличиков. Но у нее нет рожек-антенн. Я опускаю голову на матрас. Как мучительны эти всплески надежды, сменяющиеся отчаянием. Конечно, ручка не настроена. Ведь это дух Пиктона, поселившийся в медведе, заставил ее выпустить два рога в форме моих инициалов. А пока Пиктон жив, это совершенно обычная ручка. И тут у меня в памяти всплывает фраза. Фраза, которую профессор произнес именно здесь, катая ручку в лапах: «Эта штука со мной разговаривает, и я ей отвечаю».

Стараясь дышать ровно, я воспроизвожу действия медведя и повторяю его слова. Прислушиваюсь к ручке. Проходит несколько секунд в тишине, равномерно нарушаемой грохотом проезжающих грузовиков. А потом я слышу голос, тихий, как дыхание. Он спрашивает мое имя. Я сразу отвечаю. И чувствую, как из колпачка ручки между моими пальцами появляются наросты. Как распускающиеся почки при ускоренной съемке. На них образуется сначала буква Т, потом D. Хронограф ждал, когда я обращусь к нему и назову свое имя. Это не Пиктон сделал ручку волшебной, он только активировал ее, став посредником между нами. Но откуда тогда взялась ее сверхъестественная сила? Догадывался ли отец о возможностях своего подарка?

Ладно, узнаю об этом потом, когда вернусь к себе. Кладу хронограф в карман, задвигаю коробку под кровать и поднимаюсь в свою комнату, чтобы оттуда снова спуститься по водосточной трубе.

Лейтенант Федерсен, вопреки договоренности, ждет меня прямо около дома, прислонившись спиной к капоту машины и сложив руки на груди. Со своей обычной ухмылкой он спрашивает, нашел ли я свое счастье. Я показываю ему хронограф.

– Это ручка профессора Пиктона. Он обронил ее на пляже и очень обрадовался, что она нашлась. Я сейчас звонил ему и предложил встретиться у казино.

– А ты сообразительный, я смотрю.

– Спасибо.

Всю дорогу я притворяюсь, будто придумываю, как обвести вокруг пальца старика ученого, за которым должен шпионить. Это удерживает моего куратора от желания втянуть меня в разговор.

– Я выйду здесь, а вы припаркуйтесь на другой стороне площади, – говорю я, когда мы прибываем в Лудиленд. – Если он вас увидит, у него может закрасться подозрение.

– А ты быстро освоил тонкости профессии, – с удовлетворением замечает лейтенант, включая поворотник. – Позвони мне, когда выведаешь всё что нужно, сделаем разбор полетов.

Он уезжает, а я подхожу к Чудо-иве. Напоминаю о себе, то есть рассказываю, как она поможет мне спустя месяц вернуться в это воскресенье 30 июня. Подобрав с земли пластиковый стаканчик, я сцеживаю немного ее сока, чтобы наполнить ручку. Потом отрываю кусок коры и сажусь, прислонившись к стволу. Закрыв глаза и сосредоточившись, я сразу же начинаю писать на куске древесины, тесня слова, чтобы уместить всё, что мне надо:

Чудо-ива, ты помогла мне попасть в прошлое, а теперь верни меня обратно. Сейчас я пишу в моей новой комнате, откуда я отправился в параллельный мир, и он исчезнет, как только я открою глаза.

18

На несколько долгих минут я замираю, стараясь успокоить дыхание. Шум машин затих. Я чувствую необыкновенную легкость в теле. Медленно открываю глаза и вижу свои пальцы, сжимающие ручку. На обрывке коры передо мной нацарапаны слова, совершенно нечитаемые, налезающие друг на друга. Я поднимаю голову, разрываясь между надеждой и тревогой.

Так. Кажется, получилось. Я нахожусь на нашей новой вилле, в комнате, заставленной коробками с еще не разобранными вещами. Шишка на голове исчезла, а вместе с ней и боль. Я бросаюсь к зеркалу и вижу стройного подростка на грани нервного срыва. Я вернулся к себе прежнему. Только с новыми воспоминаниями. Такими яркими и подробными, какие оставляют некоторые сны. Неужели всё это действительно со мной было?

Я вижу будильник на тумбочке. С точностью до нескольких минут он показывает то же самое время, когда я переместился в параллельный мир. Несмотря на очевидность, это никак не укладывается у меня в голове. Половина дня, которую я провел в том мире, длилась ровно столько, сколько мне понадобилось, чтобы нацарапать свою просьбу Иве.

Я иду в душ, переодеваюсь, излагая себе последовательность событий. Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я выбегаю в коридор, спускаюсь по мраморной лестнице. У входной двери уже стоит мать в шелковом пеньюаре и, покачиваясь, смотрит на экран домофона, который почти полностью перекрыт мордой моего медведя. Из микрофона несется разъяренный голос:

– Говорит профессор Бошотт. Эта вещь принадлежит вашему сыну! Уберите ее под замок, мадам, иначе я подам жалобу на моральный террор!

Ухажер Эдны Пиктон втискивает медведя между прутьями металлических ворот, садится в машину и уезжает. Мать оборачивается, смотрит на меня мутным взглядом и произносит, с трудом ворочая языком:

– Ты разве… не у них?

Я поспешно отвечаю:

– Я вернулся, мама. Всё хорошо, иди спать, уже поздно.

Она закрывает один глаз и вяло показывает на погасший экран домофона:

– Разбирайся сам!

Я смотрю, как она, пошатываясь, бредет к себе в спальню. Пора бы ей прекратить запивать снотворное алкоголем. Я выхожу в ночную темноту, пересекаю сад, составленный из готовых цветников с поливальными устройствами, из которых веером разбрызгивается вода, и вытаскиваю медведя из чугунной решетки.

– Получилось? – интересуется он.

Я с досадой пожимаю плечами. Раз медведь разговаривает, значит, Пиктон по-прежнему мертв. То, что он спасся в другом пространстве-времени, никак не влияет на этот мир.

Вместо ответа я спрашиваю:

– Как вы меня нашли?

– Когда этот мошенник Бошотт меня увидел, с ним приключилась истерика. Он позвал Эдну, чтобы она немедленно отвезла меня обратно. А ей не понравился его тон. Она дала ему твой новый адрес, сказав, что я принадлежу тебе, что он совершенно с ней не считается и что она больше слышать о нём не желает. Надеюсь, я здорово насолил этой парочке.

Он замолкает и удовлетворенно потирает лапы.

– Теперь она будет его пилить, как пилила меня. В сущности, лучшее решение для рогоносца – это добиться, чтобы к новому возлюбленному было такое же отношение, как к нему.

– Но вы не рогоносец, Лео, вы умерли.

– Точно. Меня нельзя заменить. Думаю, теперь она это поняла.

– Но это подло! Почему вы мешаете ей устроить свою жизнь?

– А я устраиваю свою после смерти? Нет. Но не потому что не хочу! И у меня есть варианты, уж поверь! Вместо того чтобы торчать в этом медведе и сторожить свою вдову, я мог бы сейчас проводить время с Гвендолин. Она этого только и ждет!

– Что за Гвендолин?

– Девушка, за которой я безуспешно ухаживал, когда нам было двадцать лет. Теперь она свободна. Раздавлена снегоходом пятьдесят лет назад. У нее было время пожалеть о своей ошибке. Если бы она вышла за меня, а не за своего лыжного тренера, ее жизнь была бы куда интересней. Ну а мне не пришлось бы утешаться этой чёртовой Эдной.

– Ну так и оставьте ее в покое, если она вас так раздражает! Она ведь тоже имеет право утешаться, разве нет? Перестаньте завидовать ее счастью!

– Да мне вообще плевать на Эдну! И кстати, где тут счастье? Я не завидую, я ее защищаю! Я делаю всё, чтобы выгнать Бошотта, потому что он думает только о том, как украсть мои работы! Его интересует не моя вдова, а мои архивы! Ты еще этого не понял? Значит, ты так же слеп, как Эдна, мой юный друг.

Я запираю дверь и поднимаюсь по лестнице, держа профессора за заднюю лапу. Нельзя допускать, чтобы вздорный старикан забивал мне голову своими семейными дрязгами. Мне надо многое обдумать, чтобы хоть как-то разобраться в том слоеном пироге, из которого я еле выбрался.

Войдя в свою комнату, я сажаю Пиктона на стол между куском ивовой коры и ручкой-хронографом и сажусь перед ним. Он осторожно поглядывает на кусок коры, исцарапанный пером с невидимыми чернилами.

– Мне надо вам многое рассказать, Лео.

Но чертов медведь продолжает талдычить свое. Мол, я должен немедленно отвезти Эдне цветы с извинениями за то, что тайно пронес его в их дом.

– Заодно узнаешь, украл ли Бошотт мою диссертацию, которую я перед смертью собирался сдать на хранение в государственный архив.

Уже не сдерживаясь, я прерываю его:

– Мне плевать на Бошотта! Вам не интересно знать, что я сделал, чтобы спасти вас?

– Избавь меня от этих сантиментов, – брюзжит медведь, пожимая плюшевыми плечами. – Для тебя значение имеет только жизнь Бренды.

– Хочу заметить, что ради вас я подставил под удар змея собственную башку! В том мире, откуда я вернулся, вы целы и невредимы. И я вам больше скажу: при жизни вы были не слишком-то известны.

– Тебе удалось меня не убить? – перебивает он.

– Вот именно! И теперь я могу сдохнуть от разрыва анервизма!

– Аневризмы, – поправляет он машинально.

– Спасибо, очень ценное замечание! И у живого, и у мертвого у вас одинаково мерзкий характер!

– Например?

Я выдерживаю взгляд пластиковых глазенок. Судя по всему, его интерес больше, чем обида.

– Приведи какой-нибудь пример, – настаивает медведь.

– Примеров предостаточно! – говорю я, злясь еще больше. – Когда я получил воздушным змеем прямо в темя, вы, вместо того чтобы отвезти меня в больницу, сдали меня полицейским!

– Неужели? – восклицает он с восхищением. – Ты прав: в этом весь я. Именно так я бы и поступил, если бы выжил. Спасибо, спасибо, Томас.

Пиктон ковыляет ко мне, разведя лапы. Я грубо вновь усаживаю его на стол.

– Я хочу услышать не «спасибо», а «прости»!

– Ну прости, прости. Но не забывай, я ведь ждал кого-то. Мне назначили тайную встречу, чтобы организовать заговор против правительства. Зачем в такой момент лишняя обуза – приставучий мальчишка?

– Даже если он ранен?

– Такая уж у меня натура, сам видел. Я терпеть не мог детей, и у меня были дела поважнее, чем жалеть кого-то. Тем не менее я горжусь тобой. Ты даже не представляешь, какое удовольствие мне доставил!

– Это вы о чём?

– О моей теории! О параллельных вселенных, которые могут открываться на каждой развилке жизни! Прошлое, настоящее, будущее – это одновременные реальности, текущие с разными скоростями, которые могут множиться и меняться до бесконечности! Это была теоретическая модель, а ты применил ее на практике. Доказал, что я был прав!

– Вы это серьезно?

– Ну конечно, рассказывай дальше!

Я смотрю на него в ужасе.

– Постойте. Вы послали меня в прошлое не для того, чтобы спасти Бренду… А для того, чтобы проверить свою теорию?!

– Ну да. Но если моя теория может спасти Бренду в этой реальности, тем лучше.

Я заставляю себя успокоиться. Старик настолько верит в свою правоту, что стыдить его бесполезно. Пора прекратить ожидать от него чего-то, кроме интеллекта и технических решений.

– Сначала главный вопрос, Томас: ты долго находился в той реальности?

– Не знаю… минуту или две.

– А по ощущениям?

– Уж никак не меньше нескольких часов.

– Великолепно! Таким образом, ты испытал настоящее погружение в реальность с прогрессирующей плотностью – ты это почувствовал?

– Да.

– Рассказывай!

С холодной точностью описываю ему всё, что произошло, начиная с того, как я отвел от его черепа воздушного змея, до того, как заблокировал ту параллельную реальность.

– Ты ничего не заблокировал, мой друг, – говорит медведь уже без всякого энтузиазма. – Цепь обстоятельств, которую ты запустил, теперь развивается без тебя, вокруг другого Томаса, который стал самостоятельным аватаром. Ситуация, созданная тобой, представляла угрозу твоей жизни, а главное, исключала возможность нашего дальнейшего общения. Так что забудь об этом.

У меня в голове возникает образ Керри. Если тот мир продолжает существовать без меня и если Томас из той реальности не принесет Ноксу сведения о Пиктоне и его сообщниках, то Керри замучают до смерти. Что значит «забудь»? Как я могу сбежать от такой ответственности?

– Лучше начать с нуля, – подытоживает плюшевый профессор. – Ты вернешься во временной туннель, имея первый опыт – нашу встречу на пляже. И откроешь вторую реальность с лучшим стартом. Реальность № 2, назовем ее так, в которой ты избежишь удара воздушным змеем по голове и моего защитного рефлекса. Но сведи к минимуму свои реминисценции.

– Ре… что?

– Воспоминания о событиях реальности № 1. Иначе ты бессознательно вызовешь их повторение.

Я рассказываю об опасности, которой подверг Керри Лангмар. Медведь прерывает меня, как только понимает, что его это не касается.

– Не разбрасывайся, Томас. Сосредоточься на нашей проблеме. А то наоткрываешь тысячи параллельных вселенных, чтобы облегчить страдания всех девушек, которые попадутся тебе на пути, а мы так и не сдвинемся с мертвой точки: ты, я и Бренда.

Я не знаю, что ответить. Он, конечно, прав. Нужно дать умереть Керри в реальности № 1 и создать более радостное будущее со мной в реальности № 2.

– Еще есть вопросы?

– Нет, Лео.

– Итак, когда ты повторишь сцену на пляже, забудь первоначальную версию, но извлеки из нее урок.

– То есть?

– Не убивай меня, а только порань. Тогда ты отведешь меня домой, я буду тебе благодарен, Эдна тоже, и наше знакомство сложится гораздо конструктивнее. Возможно, нам с тобой даже удастся освободить души умерших из-под Аннигиляционного экрана, не вызывая тех ужасных последствий, о которых мы теперь знаем. По крайней мере, ты знаешь и сможешь предупредить меня.

– Но как я это сделаю при Ноксе и Эрмаке?

– Что ты имеешь в виду?

С ноткой раздражения я напоминаю ему, что он находится под постоянным наблюдением и его мозговой чип передает им всё, что мы говорим и делаем.

Ученый задумчиво чешет плюшевый зад и произносит:

– Ты прав, надо создать чипу помехи. Когда я упаду от удара воздушного змея, поройся в правом кармане моей куртки – найди наушник от плеера и вставь мне в ухо.

Я смотрю на него с недоверием.

– Разве музыка глушит сигналы чипа?

– При чём тут музыка? Я запрограммировал в наушнике ультразвук, который действует на той же частоте, что и чип. И звук, и видео немедленно сбиваются. Я пользовался этим всякий раз, когда встречался с кем-то из своих сообщников.

Я киваю. Теперь понятно, почему Нокс и Эрмак допрашивали меня только по поводу первых фраз, которыми мы обменялись с Пиктоном. Как только я заговорил о его плане уничтожить Экран, он вставил себе наушник. Я рассказываю ему об этом. И радуюсь, что наша беседа на сей раз будет строго конфиденциальна.

– Однако это не гарантирует, что тебе удастся меня убедить, – добавляет он мрачно. – Желаю тебе быть смелее с эгоистом и сухарем, которым я тогда был.

Я смотрю на медведя, испытывая неловкость. Даже не знаю, когда этот провокатор невыносимее: когда меня злит или когда ему удается меня растрогать.

– Ну, давай, – добавляет он. – За работу!

Дрожащим голосом я задаю вопрос, который не дает мне покоя:

– То, что происходит со мной в реальности № 1 и № 2, может повлиять на настоящую реальность?

– Не говори «настоящую» – всё относительно. Назовем время, в котором мы живем сейчас, реальность № 0. Оно нечувствительно к влияниям, в отличие от тебя и твоего восприятия событий. Потому что ты единственный помнишь открытую тобой параллельную реальность.

– Но почему оно нечувствительно к влиянию?

– Потому что время – слоеный пирог, Томас, я уже говорил! Ты можешь добавить сколько угодно слоев, но то, что происходит в верхнем слое, не повлияет на нижние. Только так. Этот закон называется квантовой механикой.

– Тогда зачем менять параллельную реальность?

Медведь томно потягивается.

– Чтобы сделать ее пригодной для жизни. Стать тайным иммигрантом, врасти в нее и сделать своей новой родиной.

– А если всё пойдет не так, как я хочу? У меня всегда будет возможность уйти?

Профессор тяжело вздыхает, сложив лапы на груди.

– Временной туннель через несколько часов стремится закрыться. Ты испытал это на собственном опыте. Тебе было всё труднее помнить твою прежнюю реальность. Так что если ты задержишься в том мире подольше, то просто забудешь реальность № 0 и Томаса, который здесь присутствует и разговаривает с плюшевым медведем, который приютил физика, которого он убил.

– А что станет с Томасом из реальности № 0?

– Он превратится в нечто вроде зомби. Я наблюдал это в своем кабинете, когда ты попытался проникнуть в параллельную реальность в первый раз. Ну, если не зомби, то глубокий аутист, который с утра до ночи царапает что-то непонятное на куске коры. Ты дал мне доказательство, которого я ждал, Томас. В нашей власти менять вселенную, вести параллельную жизнь. Но мы можем действовать сознательно, в своем физическом теле, только в одной реальности. Вот почему надо быть уверенным, что делаешь правильный выбор.

– А что произойдет в параллельной реальности, если я…

Слова застревают у меня в горле.

– Если ты что?

– Если я вдруг умру.

Ответ приходит через три секунды:

– Не знаю. Постарайся не умереть.

Реальность № 2

Новая реальность – новые убийства

19

– Нельзя запускать змея в такую погоду, ты его сломаешь!

Я крепко держу карабины, вслушиваясь в свист ветра. Две секунды, три… Я толкаю старика в тот момент, когда змей пикирует ему на голову. Он вскрикивает, и мы оба валимся на песок. Я тут же вскакиваю и склоняюсь над ним.

– Мсье, вы живы?

Не отвечает. Глаза закрыты. Хватаю его за воротник куртки и начинаю трясти. Над ухом появляется струйка крови. Проклятье. Мы вернулись в исходную ситуацию. Всё, что мне удалось, – это изменить расположение раны. Теперь она на десять сантиметров левее. Так: немедленно это стереть, отменить реальность № 2 и создать № 3. Но есть одна сложность. Я принял всё слишком близко к сердцу, мои пальцы ощущают ткань куртки сильнее, чем ручку-хронограф.

Я стараюсь мысленно отстраниться от происходящего. Не чувствовать ледяной ветер, свои складки на животе, подавить панику, которая накрывает меня волной. Похоже, мне с каждым разом всё труднее вернуться назад из этой сцены.

Я вздрагиваю. Его ноздри зашевелились… Дышит! Он не умер, только оглушен. Я поспешно вставляю ему в ухо глушилку радиоволн и бегу к понтону, где рыбак уже собирается сняться с якоря.

– Давид! На помощь!

Услышав мой крик, он выключает двигатель.

– Томас? Что случилось?

– Я ранил человека воздушным змеем! Он не двигается!

– Ах, черт!

Он привязывает катер, бежит за мной к старику и сразу проверяет, есть ли пульс. Я смотрю на наушник и молюсь, чтобы он сработал, как обещал медведь.

– Всё в порядке, он дышит! Я позвоню в скорую помощь. – Давид достает телефон.

Я не даю ему набрать номер:

– Нет-нет, его увезут в больницу!

– Разумеется. А куда же еще?

– Ни в коем случае!

– Да почему же?

– Я его знаю: это нервно-депрессивный, его там добьют!

Давид замолкает и смотрит на старика с сочувствием.

Когда его бросила жена, он тоже впал в депрессию и изо всех сил скрывал это, чтобы не потерять работу. Людей, которых посылают в лагеря для прохождения курса радости, сразу заменяют другими. Они очень редко возвращаются. Что касается депрессивных стариков, то Министерство благосостояния на них экономит. Их просто усыпляют, чтобы они не отравляли своей тоской окружающих. Мой аргумент попадает в цель. Я продолжаю:

– У меня есть соседка, которую исключили из коллегии врачей за то, что она отказалась давать сведения о нервно-депрессивных, живущих на пособие. Она присмотрит за беднягой и никуда не станет сообщать. Давай перенесем его в твою машину.

Давид нерешительно смотрит на меня, потом на часы. И объясняет, что в рамках программы по борьбе с загрязнением ртутью он обязан собирать дохлых рыб строго по расписанию, иначе лишится работы. Он советует мне позвонить соседке, чтобы она сама приехала за пациентом.

– У нее только велосипед.

Рыбак вздыхает и встает.

– Слушай, Томас, тебе лучше позвонить матери. Давай, удачи!

Я растерянно смотрю ему вслед, пока он идет к своему катеру. Я совершенно не ожидал такого поворота. Напрасно я напрягаю силу воли, чтобы заставить его обернуться и передумать, – ничего не происходит. Катер исчезает в тумане. Я действительно не обладаю никакой властью в этих параллельных мирах. Стоило мне исправить первоначальное событие, как оно стало обычной реальностью, как любая другая. Замена карты не меняет правил игры.

Я возвращаюсь к Пиктону, который не подает признаков жизни. Чтобы отвезти мою жертву к Бренде, действительно трудно найти кого-нибудь более подходящего, чем моя мать. Только в этот период жизни она будет преследовать исключительно свой интерес. То есть защищать меня, несовершеннолетнего, любой ценой, иначе удар воздушного змея может лишить ее материнских прав.

С другой стороны, я не должен влиять на новое будущее своими ожиданиями. Давид меня разочаровал, а мать может приятно удивить. Дадим ей такой шанс.

Я бегу к казино. На фейс-контроле слева от входа с вертушкой стоит мой старый приятель Физио. Несмотря на прогрессирующую болезнь Альцгеймера, он улыбается входящим игрокам как родным.

– Физио, это я, Томас, сын госпожи Дримм.

– Рад видеть вас снова.

Разволновавшись, отвечаю, что тоже очень рад. Просто счастлив снова увидеть его живым. Физио научил меня разбираться в ракушках и птицах. Когда я был маленьким, они еще попадались на пляже. Он был моим единственным другом детства. Надеюсь, что изменения, которые я сейчас запустил, не дадут ему закончить жизнь через три дня в холодильной камере – как это произошло в прошлый раз по моей вине.

– Если ты не против, мама просит помочь ей перенести одного игрока, которому стало плохо.

Физио с готовностью идет за мной на пляж, не задавая вопросов. Мы подходим к ученому, распростертому на песке в той же позе, в какой я его оставил. Я проверяю, дышит ли он, поднимаю ему веки. Его взгляд похож на взгляд лежащей в коме Бренды. Но губы профессора шевелятся, из них вылетают еле слышные звуки. Если это и кома, то, наверное, неглубокая.

Физио закидывает руку старика себе за шею и несет его на подземную стоянку. На этаже, отведенном персоналу казино, он усаживает мою жертву в машину матери. Я пристегиваю старика ремнем, захлопываю дверцу, и мы направляемся к лифту.

Поднявшись в зал, я обнимаю Физио и благодарю его. Он отвечает, что рад видеть меня снова.

Я иду через гигантский зал игровых автоматов, пробираясь между игроками, которые громко молятся Случаю в надежде быть услышанными. Между «Домо Аллигатором» и «Флеш-Покером» я толкаю дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и иду по длинному коридору. Со скорбным видом вхожу в кабинет матери. Она вскакивает, скидывая с талии руку Антони Бюрля, сидящего на столе. Мне делается так неловко, что я отступаю назад. Поскольку в этот раз мне не пришлось прятать труп на дне океана, я заявился гораздо раньше.

– Надо стучаться перед тем, как входишь! – орет мать.

– А мы как раз говорили о тебе, – заявляет важный чиновник категории «Б», торопливо застегивая пиджак. – Насчет твоего лишнего веса.

Он рассматривает меня с благожелательной усмешкой.

– Я сказал твоей маме, что не стоит беспокоиться. Ты становишься взрослым человечком, и надо просто сбалансировать гормоны…

– Вот видишь! – подхватывает мать.

– Ты слышал о докторе Макрози? Это лучший диетолог в стране…

– Спасибо. Мама, у нас проблема с папой. Ты можешь поехать домой?

Побледнев, она бормочет извинения. Бюрль выслушивает их с недовольной миной. Потом мы стремительно выходим в коридор.

– Что он опять натворил? – набрасывается она на меня.

Я успокаиваю ее. Отец здесь ни при чём. Неприятность случилась с клиентом казино. Я не хотел говорить об этом в присутствии ее начальника, чтобы не создавать проблем.

– Самоубийство? – пугается мать.

– Нет-нет. Всего лишь преступление.

– А, ну слава богу! – выдыхает она.

Самоубийство игроков – навязчивый страх моей матери. Ведь оно однозначно показывает ее профессиональную несостоятельность.

– Так что же случилось, Томас?

Вызвав лифт, я объясняю, что мой воздушный змей случайно свалился на голову игрока, когда тот выходил из казино, и что, если он умрет, меня обвинят в непредумышленном убийстве. Побледнев, как бумага, мать нервно вцепляется мне в локоть.

Я успокаиваю ее. И говорю, что, к счастью, в доме напротив живет бывший врач, которую исключили из коллегии за недоносительство на депрессивных пациентов. Если мы попросим ее поухаживать за стариком, она не настучит в полицию.

– А он… узнал тебя?

– Конечно, нет. Ты же видишь, какой сегодня туман. Но если мы отвезем его в больницу, там сразу поймут, что он получил рану на голове от удара воздушного змея. А потом найдут моего змея, а на нём – ту же самую кровь.

– Это просто катастрофа!

– Не то слово, – подтверждаю я, стараясь скрыть радость. – К счастью, у нас есть Бренда.

– Бренда?

– Доктор Бренда Логан. Мы скажем ей, что этот депрессивный бросился нам под колёса. Она что-нибудь придумает. Я не хочу, чтобы ты оказалась из-за меня в тюрьме, мама.

Я подталкиваю ее в лифт и нажимаю на кнопку первого подземного этажа. Мать смотрит на меня в полной растерянности. Конечно, она к такому не готова. Как-то неожиданно ее толстый покладистый увалень превратился в главу семьи.

– Он мертв! – пугается она, увидев неподвижное тело, криво сидящее на пассажирском сиденье.

– Нет-нет, это легкая кома.

– Но как он попал в мою машину?

– Не волнуйся. Физио помог мне его втащить, но он уже всё забыл. Видишь, как нам повезло.

Я открываю ей дверцу, потом сажусь сзади. Убедившись, что старик дышит, мать давит на газ и срывается с места.

Я откидываюсь назад, чтобы перевести дух. В общем, я собой доволен. По-моему, я придумал логичное объяснение и неплохо всё организовал. Осталось дождаться реакции Бренды.

– И надо же было так меня подставить именно сегодня! – причитает мать, выезжая на бульвар, который тянется вдоль Луна-парка. – Когда я уже почти получила рекомендательное письмо к величайшему диетологу!

Я вздрагиваю и стремительно оборачиваюсь. Куртка неонового цвета, каштановые волосы. Я только что увидел Керри на дорожке перед Луна-парком. И она на свободе – по крайней мере сейчас. Но это даже и неважно. Она ничем особо не рискует, пока не знакома со мной. Керри садится в белый автомобиль, который открывает изнутри какой-то тип, наверное, ее отец. Малоприятный субъект, судя по тому, как грубо он втаскивает девушку на сиденье.

Я заставляю себя отвернуться. Мне так хочется увидеться с ней! Но медведь прав – я прибыл сюда для другого. Мы встретимся позже. Здесь или в параллельной вселенной, если в этой я сделаю осечку…

– Я живу совсем не той жизнью, которой заслуживаю, – вздыхает мать, включая указатель поворота и выезжая на шоссе.

Меня так и подмывает сказать, что в будущем, из которого я пришел, все ее желания сбылись. Она богата, занимает высокий пост, сын похудел, а муж не пьет – и при этом в жизни ее полный крах. Только не уверен, что это поднимет ей настроение.

– А эта твоя докторша… откуда ты ее знаешь?

Я сочиняю на ходу:

– Я советовался с ней по поводу папы… Она вылечила кучу алкоголиков в нашем квартале.

В зеркале я встречаю взгляд матери и вижу, как у нее дрожат губы. Она отводит глаза и нажимает на газ, чтобы обогнать колонну военных машин.

– Я знаю, у тебя не очень-то веселая жизнь, Томас, и это одна из причин, почему ты набираешь лишний вес… Но твой отец безнадежен, лично я больше ничего не могу для него сделать.

– Может, он еще встретит кого-нибудь, – замечаю я.

Мать презрительно хмыкает.

– Он? Даже не мечтай, бедный мой Томас. Кому такой нужен?

Я кусаю губы. Глупо верить в будущее, если я вернулся сюда, чтобы его изменить.

Шоссе перекрыто. Далеко впереди виднеется блокпост. Я начинаю нервничать. Пиктон по-прежнему в коме, а я больше не чувствую связи с Томасом, который остался в будущем. Я даже не помню ощущение своей худобы. Неужели временной туннель уже закрывается? Тогда мне ни в коем случае нельзя допустить промаха в этой реальности. Если я забуду, откуда я, хронограф и ивовый сок окажутся бессильны, потому что я не буду знать, о чём их просить.

Вооруженные полицейские останавливают все проезжающие машины, проверяют пассажиров, обыскивают багажники. Мать в ужасе поминутно глотает таблетки и срывающимся голосом повторяет мою версию событий, каждый раз пробуя новую интонацию. Самоубийца бросился под колёса, она сразу затормозила, он ударился головой, теперь она везет его к врачу…

– Лучше скажи, что это несчастный случай, мама. Иначе они его заберут.

– Ну и пусть забирают! Это не мое дело, в конце концов. Надо было просто уничтожить твоего змея, они бы никогда не догадались! Зачем только я тебя послушала!

– Тише, они идут сюда…

– В любом случае они ищут его! Кто-нибудь увидел, как ты усаживал его в машину, донес на нас в полицию, и теперь они решат, что мы хотим избавиться от трупа…

– Если бы мы хотели от него избавиться, то бросили бы в море, набив карманы галькой, – говорю я, чувствуя, что нервы у меня тоже на пределе, – а не катали бы по шоссе! Тем более он вполне живой, мама!

Я хватаю с заднего сиденья бейсболку с надписью «Казино Лудиленда: проси и выигрывай!» и натягиваю на голову старика, чтобы скрыть рану.

– Вот, теперь он спит! И не кричи так, ты его разбудишь.

Мать пытается взять себя в руки и, судорожно вцепившись в руль, улыбается. Полицейские открывают дверцы, оглядывают нас и здороваются. На них форма бригады по борьбе с малолетними преступниками. Наверное, ищут античипистов.

– Проверка персональных данных! – объявляет один из них и подносит сканер к высокой прическе матери.

Он читает нашу фамилию на экране и хмурится. Я нервно поджимаю под себя ноги. Мама права: должно быть, Пиктона уже вовсю ищут. Почему же они не обращают на него никакого внимания? Не понимаю. Офицер отходит и начинает звонить по телефону.

– Крепко заснул дедуля, – замечает второй.

– Он всю ночь гулял, – импровизирует мать.

– Это хорошо. Откройте багажник.

Они вытаскивают упаковку с водой, канистру, брезентовую подстилку, запасное колесо, потом заставляют меня выйти и снимают задние сиденья.

– Это обычная проверка? – спрашивает мать, тщетно стараясь выглядеть спокойной.

– Нет.

Они показывают фото на экране сканера. Сердце у меня замирает.

– Если увидите эту девушку, позвоните по номеру 303.

– Обязательно. Ты слышал, Томас?

Я киваю, пытаясь унять дрожь. Они оставляют нас приводить машину в порядок, а сами набрасываются на следующую.

Что же произошло? Керри разрисовала их коллег в Луна-парке краской из баллончика и убежала, поэтому отец так быстро увез ее на белой машине? Но странно, что столько полицейских брошено на поиски девчонки с баллончиком.

Мы ставим заднее сиденье на место и ждем, когда разъедутся скопившиеся перед нами машины. Я стараюсь выкинуть из головы мысли о мисс Объединенные Штаты. Это другая история, из другого мира. В этой реальности я не играю никакой роли в ее судьбе. Мы не знаем друг друга, и я должен сосредоточиться на Пиктоне и Бренде.

– Ты больше никогда не подложишь мне такую свинью, Томас! Никогда!

Из-за пробки мы тратим уйму времени, чтобы выехать на шоссе. И пока мать сбрасывает напряжение, припоминая мне все обиды, накопившиеся с самого моего рождения, я обдумываю, как буду разговаривать с Брендой.

На углу нашей улицы машина резко тормозит, и я врезаюсь в переднее кресло, где сидит бесчувственный Пиктон. Трое полицейских в масках и камуфляже выволакивают из дома моего отца, закованного в наручники, и швыряют его на заднее сиденье своего автомобиля. Первый порыв матери – вмешаться. Она уже распахивает дверцу, но вовремя вспоминает о раненом старике и останавливается. Тем временем полицейский автомобиль с визгом срывается с места и летит в сторону лагеря для неблагонадежных граждан, который занимает целый квартал в нашем пригороде.

Мы смотрим друг на друга в ужасе.

– Что он еще натворил? – спрашивает мать.

Я растерянно пожимаю плечами. А потом слышу свой решительный голос:

– Я займусь стариком. А ты езжай за полицейскими, чтобы узнать, куда они везут папу. Скорей!

Как зомби, мать помогает мне усадить у дома Бренды оглушенного Пиктона, снимает с него бейсболку, садится за руль и бросается вдогонку за полицейскими. Я с тревогой и гордостью наблюдаю, как ее машина исчезает вдали, пролетая на красный свет.

20

С замиранием сердца я нажимаю на кнопку домофона. Никто не отвечает. Я нажимаю снова. Тишина. Если Бренды здесь нет, я покину этот мир, пока не поздно. А ведь всё так хорошо складывалось. Если не считать ареста отца, который я пока не могу объяснить. Даже если Эрмак и Нокс, как в реальности № 1, подозревают, что мой отец – террорист и сообщник Пиктона, зачем они его арестовали, а мне позволили встретиться с бунтовщиком-физиком? Это пахнет ловушкой.

Смирившись, я оставляю старика у домофона и уже поворачиваю домой, чтобы забрать ручку-хронограф из-под материнской кровати, когда вдруг слышу за спиной:

– Что вам нужно?

Желание покинуть эту реальность мгновенно улетучивается. Я говорю:

– Здравствуйте, доктор, я ваш сосед, и со мной раненый.

– Я уже не доктор.

– Тем лучше: его избили в полиции.

Пауза. Затем дверь со звоном открывается. Я поспешно хватаю Пиктона за ноги и тащу к лифту. На лифтовой двери висит табличка «Не работает». Прежде чем я успеваю вернуться к домофону, на лестнице раздается быстрый стук каблуков. Даже не взглянув на меня, Бренда взваливает раненого себе на плечо и поднимается по ступенькам. Я иду за ней следом.

– Кто тебе сказал, что я была врачом? – спрашивает она, оглянувшись на повороте.

Я искренне радуюсь, что в этот раз она меня не узнала. Но, помня о том, как провалилась наша встреча в реальности № 1, я решаю опередить события, чтобы она опять не приняла меня за подглядывающего за ней сексуально озабоченного подростка.

– Я – Томас Дримм, ваш сосед из дома напротив. Я часто смотрю на вас со своего чердака, чтобы видеть, в каком вы настроении. Потому что в тот день, когда у вас сняли с двери табличку «Доктор Бренда Логан», я подумал, что вы выброситесь из окна.

Никакой реакции. Наверное, я опять сморозил глупость. Она поднимается еще на десяток ступеней, прежде чем задать следующий вопрос:

– Это твой дедушка?

Я сразу отвечаю:

– Нет-нет, это бунтовщик, который готовил теракт вместе с моим отцом. Полицейские подумали, что он умер, и бросили его на земле, но я видел, что он дышит. А моего отца они увезли.

По-моему, неплохая версия. Мне надо смягчить Бренду, разжалобить и в то же время разбудить в ней бунтарский дух. Она толкает дверь в квартиру ногами старика, жестом показывает, что надо освободить медицинскую кушетку, которая теперь служит ей полкой для баночек с масляными красками. Я расчищаю место. Она укладывает Пиктона, дезинфицирует рану и накладывает повязку. Потом снимает с него куртку с рубашкой и начинает осматривать.

Бренда замечает провод наушника и хочет вынуть его, но я хватаю ее за руку. Она смотрит на меня с удивлением. Недолго думая, я объясняю, как наушник от плеера выполняет роль антиподслушивающего устройства. Бренда смотрит на меня с недоверием. Разумеется, как все обычные оппозиционеры, она плохо себе представляет, какие огромные возможности дистанционного контроля и воздействия дают правительству мозговые чипы. С обезоруживающей искренностью я спрашиваю шепотом:

– Зачем бы я стал это придумывать?

Она пожимает плечами.

– Если то, что ты рассказываешь, правда, они могли бы подключиться к моему чипу, чтобы всё услышать.

– Могли бы, но они не знают, кто вы. Я единственный, кто вас знает. И за мной не следят.

Кажется, ни мой уверенный тон, ни мое волнение при произнесении предпоследней фразы, когда у меня дрогнул голос, не произвели на нее никакого впечатления. Похоже, ей наплевать. Я уже забыл, какой разочарованной и ко всему безразличной была Бренда, пока в ее жизни не появился я. Она заботилась лишь об одном: как бы свести концы с концами. К тому же сейчас Бренда оказывает неотложную медицинскую помощь. Ей не до меня, и это нормально – я всего лишь доставил тело.

Бренда вынимает из обувного шкафчика медицинскую сумку, меряет Пиктону давление, делает укол, набирает в шприц немного крови и вводит ее в анализатор. Старик по-прежнему неподвижен. Даже когда она берет молоточек и бьет его по коленке. Потом второй раз, сильнее. Я смиренно спрашиваю:

– Может, не надо его доламывать?

– Я проверяю рефлексы. Рана в черепе неглубокая, он впал в кому по другой причине. Принеси-ка с кухни сахарную пудру.

Я подчиняюсь. Слово «кома» из ее уст привело меня в сильное волнение. Как приятно видеть Бренду живой, смотреть, как энергично она двигается. Как приятно вдыхать запах духов, исходящий от ее тела, а не от пульверизатора, из которого я опрыскиваю опустевшую квартиру, когда прихожу поливать цветы.

Бренда проверяет результаты, появившиеся на экране анализатора крови.

– Я так и думала, – говорит она, забирая у меня пакет с сахаром. – Ты мог бы предупредить, что он диабетик.

– Я не знал.

Это правда. Плюшевый медведь на многое жаловался, но только не на это. И неудивительно – после смерти диабет не беспокоит.

Бренда открывает ему рот и высыпает туда добрую половину пакета. С недоумением я спрашиваю себя – действительно ли ее исключили из Коллегии врачей по политическим причинам? А что, если из-за того, что она полный ноль в медицине?

– При диабете, – объясняет Бренда, – в крови очень высокое содержание сахара. Но, если его не хватает, теряешь сознание.

Я киваю, волнуясь всё больше и больше. А она берёт початую бутылку виски, стоящую у мольберта, и, вставив горлышко в рот пациенту, вливает в него не меньше стакана. Потом Бренда трясет беднягу профессора за челюсть, чтобы всё хорошенько перемешать. Не открывая глаз, тот начинает кашлять и мотать головой. Это мало похоже на лекарство, но, кажется, помогло.

Не дожидаясь, пока он очнется, я тяну Бренду в сторону и тихо сообщаю ей, что диабетик, которого она только что накормила сахаром, не кто иной, как профессор Пиктон – создатель Аннигиляционного экрана, который теперь собирается уничтожить свое детище. Она широко открывает глаза. Я уточняю: он обнаружил, что Экран удерживает души мертвых и их используют повторно в качестве источника энергии. Поэтому он хочет создать энергетический кризис и свергнуть правительство.

– Где я? – рычит наш революционер, рывком поднимаясь с кушетки.

– Минуточку, – бросаю я ему, продолжая шептать Бренде на ухо: – Но без отца я не могу управлять революцией. Вы мне поможете?

Она смотрит на меня своими красивыми глазами цвета карамели, и я вижу, как недоверие и подозрительность в них сменяются возбуждением.

– А ты занятный парень, – отвечает она шепотом.

От нее это звучит как самый лестный комплимент.

– Ай! – вскрикивает старик, уставившись на меня и ощупывая повязку. – Да ведь это тот самый мальчишка с пляжа! Я так и знал, что он залепит мне в голову своим воздушным змеем, паршивец!

Бренда хмурится:

– Что всё это значит?

Я спокойно объясняю ей:

– Это официальная версия, ведь он вас не знает. Не знает, к какому лагерю вы принадлежите.

– Где я, чёрт возьми? – кричит Пиктон, спуская ноги с кушетки. – Кто вы такие?

Я представляю:

– Доктор Бренда Логан, исключена из Коллегии врачей, потому что встала на сторону бунтовщиков, как и вы. Из-за этого я и привез вас сюда, профессор Пиктон. Вы смело можете говорить при ней.

Он поспешно сует руку в карман за своим наушником и тут обнаруживает, что гарнитура уже вставлена ему в ухо. Я объясняю, что решил с самого начала заглушить передачу сигналов его чипа. Ошеломленный, он спрашивает Бренду:

– Да что это за паренек, в самом деле?

Та растерянно разводит руками. Я напоминаю Пиктону, что на пляже у него была назначена встреча с сообщником и разговор должен был идти о создании протонной пушки и уничтожении Аннигиляционного экрана. Он реагирует молниеносно – бросается на меня и прижимает к стене:

– Кто тебе это сказал?

Я молчу. Если ответить «вы сами», мне придется объяснить ему в присутствии Бренды, что в другой реальности он умер, а его душа вселилась в медведя. Пожалуй, это будет преждевременно. Я должен заслужить его доверие, не выходя за пределы правдоподобия. Тогда я смогу понемногу открывать ему правду.

– Кто тебе это сказал? – повторяет он истерически.

Я вдохновенно сочиняю:

– Мой отец. Он внедрился в правительство, чтобы помочь бунтовщикам. Но Оливье Нокс понял, что отец ведет двойную игру…

Пиктон вздрагивает и выпускает мой воротник.

– Ты знаешь Оливье Нокса?

– Только имя. И знаю, что он украл ваше изобретение, использовал чипы и Экран, чтобы захватить власть. Отец хотел предупредить вас, что Нокс раскрыл ваш заговор. Это он назначил вам сегодня встречу на пляже, сказав пароль и используя условный код… Но его арестовали, поэтому вместо него пришел я, чтобы передать вам…

– От чьего имени он мне звонил? – перебивает физик, глядя мне в глаза.

Я делаю паузу. Ошеломленная Бренда поворачивает голову то к нему, то ко мне с размеренностью маятника.

Я делаю вид, что пытаюсь вспомнить, и неуверенно говорю:

– Не уверен… От имени кого-то из ваших коллег, участвующих в заговоре… Может быть, от Генри Бакстера, директора Центра производства антиматерии. Вы с ним не пришли к единому мнению о том, как именно уничтожить Экран. У него теория, что необходим сплав лития…

Пиктон молчит, но бледнеет всё больше.

– Это правда? – спрашивает Бренда почти беззвучно.

Не отвечая, Пиктон впивается в меня взглядом:

– А у меня?

– Что у вас?

– А у меня какая теория?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить точную формулировку:

– «Когда пучок протонов войдет в контакт с антипротонами, выведенными на орбиту Экрана, тот разрушится под воздействием резонанса…»

– Чушь! – перебивает Пиктон. – Так можно взорвать весь земной шар!

– «…в то время как изменение траектории частиц/античастиц в накопительном кольце предотвратит опасность взрыва».

Пиктон не находит себе места от волнения. Конечно, ведь он нашел это решение только после смерти. Я вижу, как лихорадочно заработал сейчас его мозг. Ученый погружается в расчеты, его взгляд становится совершенно отсутствующим.

– Ну разумеется, – бормочет он, улыбаясь в пустоту. – Предположим, я увеличиваю ток до десяти тысяч ампер…

Я спешу развеять его надежду, которую так неосторожно подал:

– Но делать это ни в коем случае нельзя! Разрушив Экран, вы освободите души, да. Но как только страдания мертвых перестанут служить источником энергии, правительство, чтобы предотвратить энергетический кризис, начнет мучить живых… Оно…

– Дайте чем-нибудь записать! – кричит Пиктон Бренде, не обращая внимания на мои слова.

В отличие от него, она страшно встревожена и слушает меня, не пропуская ни одного слова. Бренда молча указывает ему на блокнот с рецептурными бланками, которые использует под списки покупок. Профессор бросается к нему, вырывает первый листок, затем второй, мгновенно исписывает их вычислениями, уравнениями, стрелочками…

– Конечно, вот решение… Почему оно раньше не пришло мне в голову?

Я спешу объяснить:

– Из-за большого количества жертв! Вы ищете более мирный способ…

– Революция не бывает без жертв! Для меня главное – освободить страну!

– Но ваш заговор раскрыт! Нокс убьет вас!

– Тем более нельзя терять ни минуты!

Я ошарашенно молчу. Он воодушевлен своими идеями и совершенно глух к чужим доводам. Мертвый он стал более уживчивым.

– У вас есть инсулин? – спрашивает он у Бренды.

– Нет.

– Отвезите меня домой, мне нужно сделать укол, – говорит он, снова погружаясь в расчеты. – Я живу в Лудиленде, на проспекте Президента Нарко Третьего, дом 114.

Я вмешиваюсь:

– Ладно, но послушайте меня хотя бы две минуты! В присутствии вашей вдовы это будет не так просто.

– Моей вдовы?

– Вашей жены, я хотел сказать. Прежде чем уничтожать Экран, надо найти новый источник энергии, и мой отец его обнаружил. Это деревья. Достаточно преобразовать их электрическую активность в…

– А свою активность ты не мог бы немного притормозить, хотя бы на две минуты? – перебивает Бренда. – Ты уже утомил своими историями.

Я еле сдерживаюсь. Мне так хочется выложить ей, что благодаря этим «историям» она не впадет в кому и не закончит жизнь на больничной койке, когда ее отключат от системы жизнеобеспечения.

В дверь звонят. Я в панике смотрю на Бренду. Она выхватывает из подставки для зонтов бейсбольную биту.

– Ку-ку! – доносится чей-то бархатный голос с лестничной площадки.

Бренда хмурится и идет открывать.

На пороге стоит, подбоченившись и улыбаясь, какой-то тип в белой рубашке.

– Ах, чёрт! – говорит она тихо.

– И я рад тебя видеть, – игриво отвечает тот, показывая, что тоже не лишен чувства юмора.

Это Арнольд, директор по кастингу, который устроил ее на роль потных ног в рекламе дезодоранта «Сенсор».

– У нас, кажется, назначено свидание? – говорит он Бренде с упреком, недовольно разглядывая ее сальные волосы, спортивный костюм и убитые кроссовки.

– Да? – отвечает она. – Ну, не знаю… Разве не завтра?

Гость напрягается.

– Ну да, и завтра тоже. Мы идем на матч. А сегодня мы вместе ужинаем.

Бренда колеблется, встречается со мной глазами, снова переводит взгляд на Арнольда.

– Ладно, только давай сначала отвезем моих друзей в Лудиленд, это займет пару минут.

– Но это же совсем в другой стороне, – хмурится тот. – А я заказал столик, и через полчаса нас ждут в ресторане.

– Ну так закажи в другом ресторане.

– Тише! – прерывает их диабетик.

Он перестал писать, убрал листки в карман и, почти провалившись в мягкий пуфик, продолжает размышлять, уставившись в стену бессмысленным взглядом. Бренда уходит в душ. Я убираю с табурета юбку, предлагаю Арнольду сесть и спрашиваю, что он будет пить. Как будто я хозяин дома. Он с раздражением отвечает: «Спасибо, ничего». Я представляю ему Пиктона, но тот словно не слышит. Тогда я оставляю их молчать вдвоем, а сам иду в спальню Бренды, чтобы ответить на телефон, который вибрирует у меня в кармане.

Сидя на разобранной постели, я слушаю, как мать сдавленным голосом рассказывает, что находится в управлении бригады уголовного розыска. Отца арестовали по жалобе родителей одного из учеников. Это всё, что ей удалось узнать. Мать уверена, причина – его алкоголизм. Папа находится под стражей, и сейчас она пытается найти ему адвоката. Я нервно сжимаю телефон. Жалоба родителей – лишь предлог. Совершенно очевидно, арест связан со мной и Пиктоном. Но это не отменяет последствий. Если отца обвинят в преподавании в нетрезвом виде, его мгновенно уволят, лишив права быть учителем, и отправят на принудительное лечение в реабилитационный центр на другом конце страны.

– Я перезвоню, Томас.

Как мне вытащить его оттуда? Без поддержки призрака Пиктона я просто одинокий подросток. Но со мной происходит что-то совершенно новое. С тех пор как я снова нашел Бренду, во мне возникла железобетонная уверенность. Непоколебимая решимость. Я хочу победить эту реальность и остаться в ней. Я чувствую, что это самая правильная реальность – та, в которой я смогу отдать всё лучшее, что есть во мне. И где каждое препятствие только укрепляет мою решимость.

Я иду к Бренде в ванную комнату.

– Твоя мать не учила тебя стучать? – интересуется она, накрашивая левый глаз.

– Стучать на кого?

Моя попытка разрядить атмосферу, кажется, провалилась.

– Прекращай свой цирк. Терпеть не могу малолетних умников.

Я спешу ее разуверить, признавшись, что в школе я полный ноль.

– В каком ты классе?

– В подготовительном для будущих безработных в занюханном коллеже.

Бренда смотрит на меня в зеркало, высоко подняв брови. Кажется, я произвел на нее впечатление.

– А откуда твои научные познания? От отца?

Я опускаю глаза.

– Он действительно… то, что ты о нём рассказываешь?

– Я узнал кое-что новое. Его отправляют в лагерь.

Ее рука с карандашом застывает в воздухе.

– Ублюдки. Сочувствую, Томас.

– Спасибо.

– Не рассказывай ничего при Арнольде. Он неплохой парень, но…

Бренда замолкает и начинает красить правый глаз.

Это первый знак доверия с ее стороны. Я победил. Мне хочется расплакаться – настолько это здорово. Мой взгляд блуждает по крепкой, слегка отяжелевшей фигуре Бренды. Гордо выгнутая спина, потрясающая мускулатура, которая совсем не вяжется с ее потерянным видом. Я напрасно ищу в себе прежние чувства – их больше нет. С тех пор как я встретил Керри, Бренда уже не кажется мне неотразимой, скорее – трогательной. Она перестала быть для меня несбыточной любовью, теперь это просто надежный друг. Я знаю, что еще недостаточно взрослый, чтобы сделать Бренду счастливой, но я ни за что не хочу ее потерять.

– Не плачь, – бормочет она.

– Простите.

– Тебе сейчас плохо. Мне – тоже. Но если тебе можно как-то помочь…

Я поднимаю голову и кусаю губы, чтобы взять себя в руки.

– Мне очень жаль, что я испортил вам вечер, доктор.

Она улыбается и устало вздыхает.

– Наоборот. Я должна поужинать с Арнольдом, чтобы он дал мне сняться в этой рекламе. Но он Мак.

Я изображаю недоумение:

– Кто-кто?

И позволяю Бренде объяснить, что мужчины делятся на несколько категорий: Флеков, Жеков и Маков. Я притворяюсь страшно заинтригованным и спрашиваю, что это значит. Только ради того, чтобы снова услышать фразу, запечатленную в моем сердце с нашей первой встречи. Какая странная ностальгия по ней прежней возникает во мне в ее присутствии!

– Флегматики, Женатики и Маразматики. Не говоря уж об Умниках.

На этот раз я не попадусь. Я повторяю, прищурившись:

– Умники?

– Которые считают себя чересчур умными и поэтому держат меня за дурочку.

– А Арнольд относится к двум последним категориям?

– Точно.

Она заканчивает красить глаз, наклоняется ко мне и серьезно спрашивает:

– Ну а ты в какой категории?

Я прикидываюсь смущенным и отвечаю, что я – одиночка, который борется с проблемами, непосильными для его возраста, и что будет здорово, если она станет моей союзницей, потому что я стараюсь поступать правильно и всем помогать, но каждый раз всё становится еще хуже, и я просто не знаю, как быть.

Бренда озадаченно смотрит на меня и, выпрямившись, говорит, что в моем возрасте была такой же. И, продолжая краситься, советует мне работать над своим характером, если я не хочу закончить свою жизнь как она.

21

Я возвращаюсь в гостиную, потрясенный тем, что Бренда сравнила меня с собой. Сидя там, где я его оставил, Маразматик играет в шахматы на телефоне. Пиктон достал свой и листает контакты так яростно, словно раздает оплеухи.

– Она готова? – осведомляется Арнольд.

Я отвечаю, что сейчас придет. А сам сажусь рядом со старым ученым и держу ухо востро, чтобы ничего не упустить, пока он нервно барабанит по коленке, слушая гудки.

– Алло, слушаю! – произносит встревоженный мужской голос.

– Кто говорит? – настороженно спрашивает Пиктон.

– Дедушка! Ты где?

– Луи! Можно узнать, почему ты отвечаешь с телефона твоей бабушки?

– Но ты пропал! Бабушка с ума сходит! Она позвонила мне, я сразу приехал, мы тебе оставили десяток сообщений…

– Я в порядке, – раздраженно перебивает старик. – Можешь отправляться домой, я скоро буду.

Он разъединяется, выключает телефон и встречается со мной взглядом.

– Родственники, – недовольно комментирует он. – Кстати, как тебя зовут?

– Томас Дримм.

Он откидывается назад, словно его ударило током.

– Дримм? Ты имеешь отношение к Роберу Дримму, который запретил мою книгу?

Понизив голос, я объясняю, что это не было направлено против него лично. Отец работал на бунтовщиков в Цензурном комитете как двойной агент. Это был единственный способ получить доступ к запрещенной литературе. Он писал фальшивые рецензии на книги, чтобы их разрешили к изданию, но попался, и его уволили, а сегодня арестовали.

– Едем, мальчики! – В комнату входит Бренда.

Теперь на ней узкая юбка и жакет, застегнутый до самого подбородка.

Маразматик вскакивает. Пиктон медленно встает, сверля меня недоверчивым взглядом. У него явно возникли подозрения. Но сейчас мне это даже на руку. Может, так он отвлечется от рецепта разрушения Экрана, который я подсказал ему, сам того не желая. Внезапно старик хватает меня за руку и отводит в сторону.

– Того, что ты рассказал о протонной пушке, нет в моей книге, и никто, кроме меня, не мог прийти к этому умозаключению.

Глядя ему прямо в глаза, я согласно киваю.

– Как же ты об этом узнал? И почему минуту назад сказал «ваша вдова»?

Я с облегчением вздыхаю. Наконец-то он готов услышать продолжение. Не хватает только вещественного доказательства. Я говорю Бренде, что мне нужно на минутку заскочить домой. Сбегáю по лестнице, пересекаю улицу, распахиваю дверь, которую копы оставили незапертой… И застываю на пороге.

Они перевернули всё вверх дном. Вытряхнули шкафы, опустошили ящики, разбросали документы, школьные тетради, письма. Значит, я не ошибся. Когда учителя обвиняют в алкоголизме, у него не устраивают обыск.

Охваченный страшным предчувствием, я бегу в спальню матери, ложусь на пол и достаю из-под кровати коробку с моими детскими реликвиями. Уф! Хронограф лежит на прежнем месте – между формочкой и соской. Я смогу воспользоваться им, если что-то пойдет не так. В тот же миг у меня сжимается сердце: я не должен думать о подстраховке. «Поддаться принципу предосторожности – значит настроиться на провал», – так объяснял мой отец ученикам, когда те перед экзаменом прятали шпаргалки. Держать в кармане средство, останавливающее время, опасно. Нельзя думать, что всё происходящее – ерунда, раз при малейшей трудности можно сбежать в другую реальность. От этого становишься нерешительным, всё делаешь не так. Я не хочу тратить свои юные годы, прыгая из одной реальности в другую, до бесконечности встречаясь на пляже с Пиктоном, чтобы найти Бренду.

Я возвращаю ручку на место. Гудит клаксон. Маразматик теряет терпение. Я поднимаюсь к себе в комнату. Здесь тот же разгром, что и внизу. Все вещи валяются на полу, но, кажется, ничего не пропало. Я подбираю плюшевого медведя, прячу его под куртку и бегом спускаюсь по лестнице.

Внизу что-то заставляет меня остановиться. Запах. Сладковатый запах корицы и солодки, которых у нас дома сроду не водилось. И я уже вдыхал этот аромат, только не могу вспомнить – где. Во всяком случае, его никак не могли оставить копы: слишком он нежный. Тогда откуда он взялся? Запах был едва заметным, когда я вошел, а сейчас вдруг стал очень сильным.

– Что ты копаешься? – спрашивает Бренда с порога.

И останавливается как вкопанная, увидев разгром, оставленный копами. Эта жуткая картинка приходится очень кстати, укрепляя доверие девушки к моей истории. Я объясняю:

– Они устроили обыск.

– Забрали что-нибудь?

– Только отца. Но, если ты мне поможешь, они его вернут.

Я вижу ее взгляд – одновременно суровый и сочувственный, – и мое сердце бьется сильнее. Я не вызываю у Бренды жалости, нет. В ней просыпается гнев, которым заражаюсь и я. Помогая мне, она отомстит за многое. За свое сиротство, за предательство возлюбленного в то время, когда она лечила бедных в гуманитарном лагере, за полицейское преследование… За всё, о чём Бренда рассказала мне в вертолете, когда мы летели в Заветный лес, где она впала в кому. Та откровенность была для меня самым ценным сокровищем. Ключом от ее сердца…

Раздается сердитое гудение клаксона.

– Мы уже идем! – кричит она.

Я иду вслед за ней, ликуя от этого «мы». Первый человек, который объединился со мной. Бренда. Не знаю, каким окажется мое будущее – здесь или в другой реальности, – но я не представляю его без Бренды. И отказываюсь возвращаться в мир, где врачи убьют ее через три дня.

22

Мы катим под музыку в спортивном автомобиле Арнольда. Правая рука Маразматика то и дело переходит с рычага переключения передач на колено Бренды. Она отодвинулась к самой дверце и отвернулась в окно.

– Дом 114, – говорит Пиктон. – За тем большим кедром.

Машина останавливается. В красивом здании из стекла и светлого дерева освещены все окна.

– Ты подождешь нас, Арнольд? – спрашивает Бренда, открывая дверцу.

– А куда я денусь? – ворчит Мак. – Я же не поеду ужинать один.

– Я только сделаю укол и вернусь.

Бренда помогает старику выбраться из машины. Он дрожащими руками поправляет очки и идет, тяжело опираясь на палку. Бренда осторожно ведет его к дому, а я бегу вперед и звоню в дверь. Раздается дребезжание колокольчика, а сразу за ним – стук каблуков.

– Кто там? – ревет за дверью Эдна Пиктон.

Я отвечаю:

– Добрый вечер, мадам, меня зовут Томас Дримм. Мы привели вашего мужа.

– Леонард! – вскрикивает она, распахивая дверь. – Что с тобой стряслось, ты не мог позвонить?

– Доктор Логан, – представляется Бренда. – Он плохо себя почувствовал.

– Ну вот! Вечно изображаешь из себя молодого, выходишь без инсулина! Вы сделали ему укол?

– Я стабилизировала ему уровень сахара, – коротко отвечает Бренда. – Он хотел, чтобы ему сделали инъекцию дома.

– Не сомневаюсь, – ворчит она. – Думаю, он уже сообщил вам, что не доверяет врачам. Похоже, только я одна умею воткнуть иголку ему в задницу. Единственное достоинство, которое он за мной признает.

– Не начинай, – рычит Пиктон. – Я устал.

– Ты ложишься, снимаешь штаны и ждешь меня! Живо!

– Не разговаривай так со мной при посторонних, Эдна!

– Ты хотя бы сказал им спасибо?

– Спасибо? Может, им еще и заплатить? За то, что я получил воздушным змеем по башке и кило сахарной пудры в глотку? И теперь мне придется целый месяц выводить из организма эту дрянь?!

– Дедушка, наконец-то ты вернулся! – кричит Луи Пиктон, возникая на пороге гостиной с телефоном в руке. – Виктория тебя крепко обнимает, я как раз ее успокаивал…

– И утешал, да! – резко перебивает старик, сразу взбодрившийся от злости. – Не получится сегодня получить наследство, уж извините.

Внуку на вид лет тридцать. В квадратных очках, уже лысеющий, он понуро опускает голову и убирает телефон в карман. Помнится, на похоронах дедушки он выглядел бодрее. Внук замечает Бренду и кивает ей, густо покраснев оттого, что незнакомая девушка стала свидетелем его унижения. А может, просто потому, что она сногсшибательна в своем наглухо застегнутом вечернем костюме…

– Кстати, Луи, – продолжает Пиктон. – Пока не забыл. Ты просил у меня взаймы, так вот, мой ответ – нет. Можешь отправляться домой ужинать – подлизываться уже незачем.

– Давайте пройдем в вашу комнату, – сухо говорю я, беря его под руку. – Послушайтесь хоть иногда свою жену.

Слегка сбитый с толку моим властным тоном, старик позволяет увести себя на лестницу. Эдна провожает меня удивленным взглядом. Не сказать, что она недовольна тем, как чужой мальчишка поставил на место ее несносного старикана.

– Наверху третья дверь налево! – бросает она мне вслед.

– Я знаю.

– Знаешь? – вздрагивает Пиктон. – Откуда?

– Я был на ваших будущих похоронах.

Он останавливается посреди лестницы. Я грубо тяну старикашку за руку. Мне надоело ходить вокруг да около и терпеть его свинский характер. Я без всяких церемоний вталкиваю Пиктона в комнату.

– Ладно, рассказываю всё как есть. Вы умерли пять недель назад, и с тех пор я из сил выбиваюсь, чтобы вам помочь. Так что будьте повежливее, окей? Это вы, – говорю я, вынимая из-под куртки вещественное доказательство. – Это медведь, в которого вы переместились в той реальности, откуда я пришел.

– Рад знакомству, – говорит Пиктон, пожимая медведю лапу.

– Не верите? А ведь это вы послали меня в параллельную реальность, где вы еще живы! Как я мог сам придумать такой трюк?

Старик пристально смотрит на меня, хрипло дыша.

– Тебе лучше знать, комар.

– Хотите, докажу?

– Подставляй ягодицу! – приказывает Эдна, входя со шприцем в руке.

– А вот и доказательство! – говорю я, указывая на старуху. – Ее фамильный браслет, который лежит сейчас в шкатулке в банковской ячейке. Вы тайно вставили в него еще восемь бриллиантов, чтобы подарить ей на восьмидесятилетие, которое будет через два месяца.

– Леонард, это правда? – вскрикивает Эдна, чуть не уронив шприц.

Пиктон смотрит на меня, разинув рот. Она повторяет вопрос дрожащим голосом и, кажется, вот-вот разрыдается. Я поворачиваюсь к ней и поясняю:

– Чтобы купить бриллианты, он продал свою страховку. Как раз перед смертью.

– Леонард, это правда? – повторяет Эдна, и в ее голосе уже нет ни намека на рыдания.

Старик смотрит на меня, у него дрожит подбородок. Он явно не знает, что ответить.

– Где мой укол?! – ревет он.

– Скажи мне, что ты этого не сделал! – орет она.

– Что происходит? – В дверях появляется испуганный внук, а за ним, стуча каблуками, Бренда.

– И что значит «как раз перед смертью»? – набрасывается на меня старуха, вдруг осознав смысл моих последних слов.

– Сама видишь, какую чушь он несет! – огрызается профессор. – Он, мол, явился из будущего, в котором я стал этим плюшевым чучелом!

– Ты мне зубы не заговаривай! – перебивает она. – Признавайся: ты продал свою страховку – да или нет?

– Не твое дело! Тебя попросили сделать укол!

Губы Эдны дрожат. Она смотрит на мужа и спокойно отвечает:

– Это тоже не мое дело.

Потом бросает шприц и, раздавив его каблуком, выходит из комнаты.

– Бабушка! – придушенно воет Луи.

– Не волнуйтесь, – успокаивает его Бренда. – На кухне лежит целая упаковка шприцев. Сейчас принесу.

И она бежит к лестнице. Удивительно, как быстро Бренда адаптируется к обстоятельствам. Я только что ворвался ураганом в ее пропащую жизнь и уже разбудил в ней азарт, великодушие, волю… Единственное, что мне удалось пока в этой реальности.

– Пожалуйста, успокойся, дедушка, ты очень плохо выглядишь…

– Я же сказал, Луи, убирайся! – огрызается Лео. – В день твоей свадьбы я лишил тебя наследства. По-моему, между нами всё ясно, нет?

– Но сейчас речь не о деньгах…

– Повторяю слово в слово то, что сказал тебе тогда: «Если женишься на дочке Бошотта, не смей появляться в моей комнате!»

– Бошотта? – невольно вздрогнув, переспрашиваю я.

– Да, Бошотта! – кричит старик, повернув ко мне перекошенное ненавистью лицо. – Мой бывший ассистент, редкостный негодяй! Он продал мои изобретения Оливье Ноксу. Хочешь сказать, его ты тоже знаешь? Давай, Луи, проваливай! Возвращайся домой, мне надо поговорить с пареньком.

Лицо внука багровеет. Он идет к двери, но на пороге резко разворачивается.

– Ладно. Я только одно тебе скажу. Ты, конечно, гений, который двигает науку вперед. Но всё остальное ты разрушаешь. Семью, друзей, коллег… Никому нельзя расти в твоей тени! Мы с папой могли бы стать крупными физиками, как ты. Мы могли бы работать все вместе, но ты так боялся, что мы тебя обойдем, что сломал нас, унизил, отодвинул на задний план! Ты решил, что мы конкуренты и хищники, которые родились с мыслью украсть твои деньги, твои идеи, твою славу. И всё, что ты делал нам плохого, было якобы самозащитой. Неуязвимая позиция!.. Ты не хочешь меня видеть? Прекрасно, больше не увидишь! Разве что по телевизору, когда меня арестуют за банкротство. Потому что деньги, которые я просил у тебя взаймы, мне необходимы, чтобы спасти свою шоколадную фабрику и четверых работников. И да, ты был прав: у меня кишка тонка вести бизнес! Ты во всём прав. Но можешь порадоваться: моя жена бросила меня, чтобы избежать конфискации имущества! И я больше ничей зять! Желаю тебе счастливо прожить остаток дней!

Круто развернувшись, Луи выходит, чуть не налетев на Бренду, которая уже давно примчалась с новым шприцем и оказалась невольным свидетелем его нервного срыва.

– Простите. Хорошего вечера, – бормочет Пиктон-младший придушенным от рыданий голосом.

Бренда останавливает его и пристально, с озабоченностью доктора смотрит в глаза.

– Вы в порядке?

– В полном, – отвечает он с достоинством, высвобождаясь. – Мне скорая помощь не требуется.

– Подвезти вас?

– Вы очень любезны, но спасибо, не надо.

– Мой укол! – стонет Пиктон.

Секунду постояв в нерешительности, Бренда бросается из комнаты и ловит Луи на верхней ступеньке. Положив ему руку на плечо, она шепчет:

– Старик не против вас, но из-за диабета он действительно должен был остановить вашу фабрику.

Луи смотрит на Бренду так, будто она поймала его на краю пропасти. И, кажется, больше взволнован не словами, а тем, что пальцы девушки держат его за рукав. Силясь улыбнуться, он с мягкой грустью отвечает:

– Уверяю вас, с тех пор как я произвожу шоколад, он перестал его есть.

Бренда выдерживает его взгляд и, склонив голову набок, шепчет:

– Очень жаль.

Совершенно не смущаясь тем, что противоречит сама себе. Я вышел в коридор и смотрю на них. Между ними явно что-то происходит, и я не знаю, как к этому относиться. В глазах Бренды появилось новое выражение. Смесь нежности и вызова. Выражение, которого я никогда у нее не видел. Ведь в силу возраста я не могу внушать ей такие чувства.

– Ну, вы идете? – доносится нетерпеливый голос старого диабетика.

– Я оставлю вам свой телефон, – говорит Бренда. – На всякий случай.

Луи должен сам догадаться, что она имела в виду. «На случай, если у вашего дедушки случится приступ». «На случай, если станете распродавать шоколад». «На случай, если захотите меня увидеть».

– Так вы – модель? – удивляется он, подняв глаза от визитки.

– Надо же на что-то жить.

Я смотрю, как их пальцы сплетаются в рукопожатии, и мне становится удивительно легко на душе. Может, радость жизни, вспыхнувшая во взгляде Бренды рядом с этим нервно-депрессивным человеком, еще более загнанным, чем она, уведет ее с пути, который заканчивается комой? Может, смысл этих путешествий в параллельную реальность не в результатах моих действий, а в эмоциях, которые у меня рождаются? Отказавшись от желания сохранить Бренду для себя в будущем, перестав парализовывать ее своей несбыточной любовью, я, возможно, открываю ей дверь в другую жизнь.

– Я жду! – надсаживается Пиктон.

Бренда глубоко вздыхает, провожая взглядом Луи, спускающегося по ступенькам, и быстро возвращается в комнату.

– Вы не способны испытывать сострадание? – набрасывается она на Лео. – Человек открывает вам душу, просит о помощи, а вам хоть бы хны! Ни слова, ни жеста! Вам действительно нечего ему ответить?

Старик молча смотрит на нее, потом поворачивается на живот, расстегивает брюки и спускает трусы.

– В левую, – уточняет он.

Бренда, кусая губы, взглядывает на меня. Я киваю. Что поделаешь, этот старый пень действительно не слишком ценит родственные узы. Прицелившись, она так резко втыкает иглу ему в ягодицу, будто играет в дартс.

– Ай! – вскрикивает Пиктон. – Поосторожней нельзя?

– Я не ваша жена. Жалуйтесь в совет Коллегии врачей. Правда, вряд ли вам это поможет, меня из нее уже исключили.

Она вынимает иглу, натягивает на него трусы и пожимает мне руку.

– Ладно, я побежала. Иначе Мак вскипит за рулем. Держи меня в курсе насчет твоего отца.

Я смотрю вслед Бренде. Что бы ни произошло, я создал с ней связь. Воспроизвел условия нашей встречи, но в лучшем варианте. Если мне удастся освободить отца и приручить Пиктона, этот мир в любом случае станет более пригодным для жизни, чем тот, в котором врачи отключат ее от аппарата за неуплату.

– Налей мне воды, малыш…

Старик поворачивается ко мне, приподнявшись на локте. Его лицо изменилось. Теперь оно спокойно, даже слишком. Интересно, что он задумал?

– Думаешь, я чудовище? – спрашивает Пиктон со вздохом. – И ты тоже так думаешь. Но таким слабакам, как мой внук, надо давать встряску. Это единственное, что может их подтолкнуть к действиям. Ты не согласен?

Он берет из моих рук стакан, подносит к губам, проливает половину на грудь и бессильно опускает голову на подушку.

– Ладно, теперь, когда мы одни, скажи мне правду. Как я это сделал технически?

– Как вы сделали что?

– Отправил тебя в параллельный мир.

Я смотрю ему в глаза с чувством огромного облегчения.

– Значит, вы мне верите?

– Сначала расскажи, тогда я решу, верить или нет. При других я валял дурака, потому что их это не касается. Они никогда не верили в мои исследования о многочисленных вселенных. Я тебя слушаю.

Я глубоко вздыхаю и, присев к нему на кровать, излагаю всё, что произошло между нами в реальности № 0 и реальности № 1. Подвожу итог нашим приключениям, описываю его посмертные реакции, пересказываю его гипотезы, открытия. Насупив брови, с дергающимся от нервного тика морщинистым лицом, профессор слушает меня с возрастающим вниманием. Несколько раз он с трудом глотает слюну, будто ему тяжело слушать мой рассказ. Но вот, прочистив горло и откашлявшись, старик прерывает меня:

– Ничто из того, что ты говоришь, не подтверждено научными доказательствами.

– А способ разрушения Экрана? Вы же изобрели его при жизни, разве нет? Как я мог его придумать?

Старик крепко хватает меня за руку и произносит со слезами на глазах:

– А он правда работает, этот способ? Ты мне даешь гарантию, что он сработает? Я уже столько лет не верю в себя, Томас… Я не подаю виду, чтобы не вызывать постыдной жалости, но у меня всё отобрали, всё украли… Даже мой внук! Уоррен Бошотт настроил его против меня, ты же сам видел! Конечно, им удобнее считать такого неудобного человека, как я, старым маразматиком-параноиком… Так что назови хотя бы одну причину, умоляю, одну объективную причину тебе верить! Докажи, что я не кончился как ученый, что мои гипотезы верны!

– Конечно, верны! Иначе Бошотт не стал бы подбивать клинья к вашей жене, чтобы их украсть…

Пиктон резко садится в кровати.

– Что? Эдна сошлась с Бошоттом?

– Нет-нет. Пока нет. Только после вашей смерти.

Внезапно он правой рукой хватает себя за левую, потом прижимает ладони к груди и сгибается пополам. Я с тревогой спрашиваю:

– Что случилось?

Старик смотрит на меня испуганно:

– Томас… я не могу дышать.

Лицо у него побелело, подбородок трясется.

– Я… мне больно!

Меня мгновенно охватывает паника. Я зову Эдну. Тишина. Вскакиваю с кровати, чтобы бежать за ней. Пиктон удерживает меня, вцепившись пальцами в запястье.

– Останься. Я чувствую, это… конец. У меня уже было два инфаркта, этот… будет последним. Эдна… с Бошоттом… Невозможно! Обещай… помешать им…

Потрясенный, я смотрю, как у старика закатываются глаза. Я даю обещание. Он слабо улыбается, прерывисто дыша, взгляд его блуждает.

– Он еще больший сердечник, чем я, Бошотт. Это… так несправедливо.

Свободной рукой я глажу профессора по виску, влажному от пота.

Какая-то неведомая сила поднимается во мне. Спокойствие, уверенность, которых я раньше не знал. Я говорю:

– Не бойтесь. Смерть – пустяки. Всего лишь переезд.

Я хватаю медведя и кладу ему на грудь.

– Мы уже испытали это, Лео… Ваша душа просто покинет тело и войдет в медведя. А я буду рядом, чтобы принять вас. Я объясню, как с ним управляться, и мы сэкономим время. Это будет здорово…

Старик качает головой, его подбородок по-прежнему дрожит. Я продолжаю еще мягче, стараясь сдержать слезы:

– Вы откроете в космосе кучу вещей. К тому же прощайте диабет, уколы, ревматизм… Конец спорам с Луи, войне с Эдной. И я еще не рассказал, как мы испортим жизнь этому вашему Бошотту…

Пиктон смотрит на меня тускнеющим взглядом. Я не знаю, плачу ли я от его тоски или от своей собственной. Чем сильнее я стараюсь облегчить ему последние минуты, тем тяжелее у меня на душе. Его губы шевелятся и застывают. Голова падает набок. Я задерживаю дыхание, прислушиваясь, дышит ли он. Нет, это конец.

И вдруг во мне поднимается злость на себя самого. Я бросаюсь к нему, ритмично давлю двумя руками в область сердца, как нас учили на уроках оказания первой помощи. Пытаюсь делать ему искусственное дыхание рот в рот. Бесполезно. Измучившись, я останавливаюсь.

Я всё-таки убил его. К чему было прилагать столько усилий, чтобы не дать моему воздушному змею пробить ему голову, а потом довести до смерти одной фразой? Я ничтожество. Я проклят. Или же… Или это был единственный способ достичь цели?

Я смотрю на медведя, упавшего с кровати. Поднимаю, всовываю в скрюченные пальцы ученого и оставляю их вдвоем, чтобы облегчить переход.

Медленно спускаясь по лестнице, я слышу голос Эдны. Она с кухни звонит в страховую компанию, обвиняет служащих и требует компенсации. Я деликатно стучу в открытую дверь. Старуха делает мне знак убираться. Я настаиваю – жестом не очень вежливым, зато понятным: большим пальцем провожу по горлу.

– Ты что, не видишь, я занята? Иди поиграй.

И Эдна поворачивается ко мне спиной. Не хочу мешать ей, но я должен сообщить, что у нее случилось горе. В дверь звонят.

– Повторяю: вы воспользовались его беспомощностью! – кипятится она в телефонную трубку. – Он почти ничего не соображает, вы же сами это заметили! Он никогда бы не расторгнул страховой контракт, не предупредив меня! Что значит «хотел сделать вам сюрприз»? Не кладите трубку…

Оттолкнув меня, Эдна идет к двери. Два типа на пороге в голубой униформе и с черным чемоданчиком протягивают ей пластиковые карточки.

– Добрый вечер, мадам. Мобильная служба по извлечению чипов, наши соболезнования.

– Вы ошиблись, – говорит она, собираясь захлопнуть дверь. – Это дом 114.

Но один из типов быстро просовывает ногу между дверью и косяком.

– Совершенно верно, – подтверждает другой. – Пиктон Леонард, проспект Президента Нарко Третьего, 114. Его чип только что передал сигнал о смерти мозга. Сожалеем, что вы узнали об этом от нас.

Он протягивает ей планшет с планом квартала, на котором пульсирует красная точка. В правом верхнем углу экрана на фото как минимум двадцатилетней давности Пиктон корчит недовольную гримасу.

– Мы патрулировали набережную, – сочувственно поясняет служащий.

Эдна роняет телефон и в обмороке оседает на пол.

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, типы в униформе деловито перешагивают через нее.

– Где покойник? – спрашивает меня тот, что с чемоданчиком.

Я показываю на сад позади дома. Едва они выходят за порог, я бегу наверх в комнату Пиктона. Бросаюсь к кровати, выхватываю медведя из рук мертвеца и изо всех сил трясу его.

– Всё в порядке, вы внутри?

Я напрягаю слух, вглядываюсь в глаза-пуговицы, ощупываю живот, набитый пенопластом. Никакой реакции. Наверное, загрузка еще не кончилась. Я с тревогой поворачиваюсь к телу Пиктона.

– Скорее! Лео, поторопитесь… Если из вас извлекут чип до того, как вы перейдете в медведя, всему конец…

Слова застревают у меня в горле. На подушке рядом с его головой наушник от плеера тихонько передает свои радиопомехи. Наверное, выпал из уха, когда я пытался реанимировать старика. Значит, это по моей вине в службе вторичной переработки получили сигнал от чипа, когда прекратилось питание мозга.

– Твое счастье, что ты несовершеннолетний! – орет тип в голубом, распахивая дверь.

– Попытка воспрепятствовать утилизации чипов – это двадцать лет тюрьмы, – добавляет его коллега.

Положив чемоданчик на кровать и достав из него дрель, он с привычной сноровкой приставляет ее к голове Лео, высверливает отверстие и всасывает чип. З-з-з-з, щелк, шлеп! Чип ударяется о стенки стеклянной капсулы.

– Как бы то ни было, наши соболезнования, – роняет он, захлопывая чемоданчик.

И они уходят. Застыв посреди комнаты, я слышу, как их пикап с шумом отъезжает от дома. Без всякой надежды подношу медведя к лицу.

– Лео… вы здесь?

Плюшевая морда смотрит на меня безучастно. Что же теперь делать без его помощи? Этот параллельный мир оказался тупиком.

Держа медведя за ногу, я спускаюсь в прихожую. Вдова так и лежит без сознания на ковре. А рядом с ней валяется телефон, откуда доносится возмущенный голос страховщика. Я не чувствую в себе достаточно смелости, чтобы справиться с этой ситуацией. Тем более теперь это ничего не изменит.

Я прикладываю медведя к сердцу старой дамы. И ухожу навстречу сумеркам, предварительно сообщив о случившемся соседям.

23

Шторм утих, но улицы еще пустынны. Я иду по набережной к станции метро. По дороге останавливаюсь перед Чудо-ивой и отрываю от ствола кусочек коры, необходимый для возвращения. Готово. Осталось только добраться до дома и достать ручку. Надеюсь, я не слишком задержался в этом времени. Боюсь представить, какой станет моя жизнь здесь без Пиктона – живого или мертвого, – если временной туннель вдруг закроется.

Надо бежать к метро, но я совершенно обессилел. И почти готов отказаться от своих планов, смириться с судьбой. В конце концов, может, мне предназначено жить нормальной жизнью. Здесь, в этом искусственно воссозданном мире, который стал реальнее того, настоящего. Жизнью, в которой воспоминания о моих подвигах и приключениях тайного супергероя растают, как несбыточные мечты. Жизнью, в которой я останусь толстым неудачником. Еще одним бесполезным ртом в гибнущем мире. Это будет жизнь без будущего, зато тихая и спокойная.

Спокойная… Интересно, как там отец? Если его арест связан со мной, то у полиции больше нет причин его задерживать. Теперь, когда Пиктон окончательно умер. Это единственный плюс для Бренды, которую я больше не рискну подвергать опасности.

Я быстро прячусь за стволом Ивы. В ста метрах от меня она идет по пляжу с Луи. Судя по всему, они избавились от Мака с его спортивной тачкой. Теперь эти двое рассказывают друг другу свою жизнь. Жестикулируют. Случайно соприкоснувшись руками, они тут же расходятся, но через несколько шагов опять неуклонно сближаются. Порывы ветра доносят обрывки фраз:

– Мужчины не только жили за мой счет, но еще и упрекали меня, что теряют со мной свою независимость…

– И у меня та же история! Старый скряга не дает мне и ломаного гроша, но при этом утверждает, будто я – хищник!

– И всё-таки лучше, когда тебя считают хищником, чем дурачком.

– Скажу без хвастовства – я совмещаю в себе обоих.

– А вы умеете разговаривать с женщинами…

Я решаю не тревожить их сообщением о смерти Пиктона. Это подождет. Сейчас важнее начало любовного романа. Хоть мне от этого и грустно, но я так уверен в будущем Бренды с этим типом, что ладно уж! Я буду почти счастлив за них обоих. И всё же я чувствую себя лишним в этом мире. В реальности № 1 у меня, по крайней мере, была ставка: вырвать Керри из когтей Нокса…

Сжав в кармане кусок ивовой коры, я бегу к метро.

Дома никого нет. Я закрываю дверь и зажигаю всюду свет, чтобы чувствовать себя чуть лучше среди этого разгрома. Запах солодки и корицы не исчез, даже усилился. Кажется, он идет из кладовки, которая служит отцу кабинетом. Принюхиваясь, я оглядываю эту конуру. Компьютер и папки исчезли. Остались только школьные тетради, которые он проверял, сидя в старом кресле-качалке. Одна из них лежит отдельно. Вверху страницы, каллиграфически исписанной фиолетовыми чернилами, отец нацарапал своим некрасивым угловатым почерком:

Отличное понимание текста и замысла автора. Но не изменяйте своему стилю, когда хотите выразить эмоции: разумная сдержанность лучше сочетается с вашим аналитическим складом ума.

Мое сердце сжимается, пока я читаю это. Не могу сказать, что я ревную, но мне бы очень хотелось вызывать у отца такое же восхищение. Ко мне-то он относится снисходительно и пристрастно. Пытается закрыть глаза на то, что в учебе я полный ноль, и любит меня таким, какой я есть. Может, если бы я смог совершить что-нибудь невозможное, то заслужил бы его уважение? Ведь у меня тоже аналитический склад ума.

Сочинение датировано вчерашним днем. Я машинально перевожу взгляд на имя ученика. И замираю. Этого не может быть! В графе «класс» стоит прочерк. А запах тем временем все усиливается.

– Томас…

Мои пальцы замирают на листке с сочинением. Я услышал, как прошелестело мое имя, словно фиолетовые строчки зовут меня. Слабый, сиплый голос откуда-то снизу, настойчиво повторяющий два слога.

Я отпрыгиваю в сторону, приподнимаю ковер. Просовываю пальцы между трухлявыми сосновыми половицами и открываю люк в полу. Едва я начинаю спускаться по лестнице, внизу загорается свет. На полу тайного отцовского убежища, в окружении полок с запрещенными книгами, сидит Керри и смотрит на меня, держа палец на выключателе.

– Томас, – повторяет она хриплым голосом.

У меня на языке вертится множество вопросов. Она меня знает? Она не немая? Как она сюда попала? Прижав колени к груди, она смотрит на меня со страхом и надеждой.

– Я – Керри, ученица твоего отца.

Я не могу в это поверить. Как у преподавателя заштатного коллежа может учиться юная мисс Объединенные Штаты? Он дает ей частные уроки? Но почему отец скрывал это от меня? Ведь мы с ним очень близки.

– Что ты здесь делаешь?

Вопрос прозвучал грубо, и я немедленно пожалел об этом.

У Керри дрожит подбородок. Она с минуту смотрит на меня, потом опускает голову на колени. Бедняжка трясется, как в ознобе. Растерявшись, я сажусь рядом, и меня накрывает облаком ее духов. Не поднимая головы, Керри медленно произносит своим неустойчивым голосом, почти проглатывая гласные:

– Господин Дримм сказал… что я могу рассчитывать на него… если у меня возникнет проблема…

Я молчу, ожидая продолжения. Не дождавшись, спрашиваю:

– Например, какая?

– Мой отчим.

Я совершенно сбит с толку ее манерой говорить. Надтреснутый, словно старческий голос совсем не вяжется с потрясающей внешностью девушки.

– Твой отчим?

– Он умер.

Я сжимаю ее руку и бормочу, что это очень печально. Неожиданно Керри мотает головой.

– Печально? Вовсе нет. Только очень страшно.

Я ничего не понимаю.

– Он опять приставал ко мне. Я пыталась убежать. Он бросился за мной со столовым ножом. Потом споткнулся и проткнул себя насквозь. Когда я поняла, что он мертв, я вдруг услышала, что кричу. Впервые за много лет. Его домогательства начались еще в детстве. Я пыталась рассказать матери. Но она не верила. Тогда я замолчала.

Я слушаю, ошеломленный ужасами, которые она рассказывает, и ее отрешенным тоном, словно она говорит о ком-то другом. А еще я не могу поверить, что Керри так откровенна со мной, так доверчива. Словно мы продолжаем вслух наш молчаливый диалог в полицейском фургоне. Но она никак не могла меня узнать. Не могла вспомнить другое созданное мною прошлое. «Принцип параллельных вселенных состоит в том, что они параллельны», – говорил Пиктон. То есть никогда не пересекаются.

Я спрашиваю самым непринужденным тоном:

– Откуда ты меня знаешь, Керри?

Вместо ответа она начинает рассматривать свои кроссовки. Внезапно передо мной возникает сцена, как копы выводят из дома моего отца.

– Ты здесь давно?

– Не знаю. Я приехала на метро. Господин Дримм еле успел спрятать меня в этом погребе и велел сидеть тихо. А потом приехали полицейские и арестовали его, не знаю почему. У тебя есть о нём новости?

Я качаю головой и задаю вслух вопрос, который читаю в ее глазах:

– Что будем делать?

Она выдерживает мой взгляд.

– Я не останусь здесь, не бойся. Не хочу доставлять вам неприятности. Но… мне нужно поговорить с тобой, Томас. Когда ты рядом, у меня возникает странное чувство. Как будто я не имею права…

Она замолкает.

– На что?

– Делать вид, будто всё это… Ладно, забудь.

Я не настаиваю. Мне и так нелегко понять женщин, а уж с моими ровесницами еще сложней.

Шмыгнув носом, Керри снова утыкается лбом в колени. А потом повторяет мой вопрос, словно для того, чтобы замять предыдущий разговор:

– Откуда я тебя знаю?

Она смотрит мне прямо в глаза и, мгновение помолчав, говорит:

– Твой отец во время урока часто говорил о тебе. Показывал твои фотографии.

Я испытующе смотрю на нее:

– И… это всё?

– Всё. А что?

Но я чувствую, что Керри что-то скрывает, будто опасаясь моей реакции. Или даже обороняясь. В ее глазах исчезло доверие, уступив место обиде. Во мне тоже зарождается сомнение. Я спрашиваю:

– Вы давно познакомились?

– Примерно год назад.

Я пытаюсь справиться с агрессией, которая поднимается во мне.

– А почему он стал давать тебе частные уроки?

Она мерит меня взглядом и со вздохом отворачивается.

– Я вижу, ты меня не узнал… Я – юная мисс Объединенные Штаты. Иметь высокий культурный уровень очень важно, – поясняет она иронически. – Для моей будущей карьеры. Отчим сказал господину Дримму: «Я хочу, чтобы она во всём была первой».

– Это твой отчим нанял его тебе в учителя?

Керри нетерпеливо встряхивает волосами.

– Ну разумеется!

Ее тон опять кажется мне каким-то странным. Будто я в чём-то виноват. Словно в подтверждение моей догадки, Керри вдруг произносит:

– Это ведь из-за тебя всё случилось сегодня.

Я смотрю на нее изумленно.

– Отчим никогда не был так жесток, – продолжает она, чуть смягчившись. – Он приехал за мной в Луна-парк намного раньше, чем я ждала. И страшно злой. Я так поняла, это из-за того, что ты им помешал.

Я по-прежнему ничего не понимаю.

– Кому?

– Моему отчиму и твоей матери. В казино.

Я потрясенно молчу, а Керри продолжает:

– Дома он набросился на меня. А когда я стала сопротивляться, просто взбесился, схватил нож…

– То есть твой отчим – Антони Бюрль? – перебиваю я.

Она равнодушно кивает.

Я устало прислоняюсь затылком к стене и закрываю глаза. Что бы я ни делал в параллельных мирах, это рано или поздно приводит к катастрофе. Я изо всех сил бью кулаком по полу, скрежеща зубами:

– Когда же это кончится!

Я чувствую, как рука Керри ложится рядом с моей, и открываю глаза. Девушка смотрит на меня с тревогой. Ясно, что она неверно понимает мой гнев. И теперь жалеет, что доверилась мне, видя такую реакцию. Как объяснить ей, что это не настоящая жизнь? Впрочем, нет, я неправ. Для нее это и есть настоящая жизнь. И другой она не знает…

– Томас, я должна тебе кое-что сказать. Это покажется бредом, но… Так вот: эта жизнь – ненастоящая.

Я теряю дар речи. Это те самые слова, которые я только что собирался произнести сам. Я смотрю на Керри, и мне кажется, что я вижу себя в зеркале. Напряженные плечи, настороженный взгляд, нахмуренные брови. Совершенно такой же вид был бы у меня, если бы я произносил эту фразу.

Я на всякий случай спрашиваю:

– И что это, если не настоящая жизнь?

Керри глубоко вздыхает:

– Параллельная вселенная. Виртуальный мир, куда я сбежала.

Я в изумлении открываю рот. Она спешит опередить мои возражения:

– Да-да, такое возможно! Я попытаюсь объяснить, хорошо?

Я согласно киваю. И с возрастающим восхищением слушаю ее взволнованный рассказ:

– Смерть Бюрля в реальности произойдет через месяц. Для того чтобы предотвратить ее, я вернулась назад, в сегодняшний день. Ты следишь за моей мыслью?

Я киваю. На самом деле я ее опережаю. Сердце бьется как сумасшедшее, когда я спрашиваю:

– А почему именно сегодня?

Керри разводит руками.

– Сегодня день, когда я могла бы остановить этот кошмар, если бы приняла правильное решение. Выдать Бюрля копам и наплевать на то, что это причинит боль моей матери.

– Согласен! – восклицаю я в порыве энтузиазма.

Она хмурится.

– Ты мне действительно веришь или притворяешься?

– Конечно, верю!

– Почему?

– Просто верю. Продолжай.

– Ты точно не издеваешься?

– Точно. Кто рассказал тебе о параллельных реальностях, Керри?

– Подожди. Всё по порядку. Когда этот негодяй упал на нож в первый раз, я словно впала в ступор. И вдруг у меня в голове раздался голос. Его голос. Он велел мне взять ручку и писать, подделывая его почерк. А потом продиктовал последнее письмо: «После того как меня унизили, переведя в категорию „Д“, я больше не хочу жить».

Я пытаюсь что-то сказать, но Керри торопливо продолжает:

– Потом пришли из службы извлечения чипов. Потом я позвонила матери. Потом…

Она замолкает. Я заканчиваю за нее:

– А потом ты приехала сюда, чтобы спрятаться.

– Нет, это сегодняшний вариант.

От этих слов у меня начинает дергаться глаз.

– Вариант?

Керри вздыхает, с тревогой глядя мне в глаза.

– Я попытаюсь объяснить, Томас. Но это не так легко. Да, я написала вариант. Я написала много вариантов. С помощью вот этой штуки.

Я не верю своим глазам. Она достает из кармана ручкухронограф – точно такую же, как у меня. Только отростки на колпачке образуют буквы К и L.

– Видишь, это мои инициалы… Когда я писала фальшивое письмо о самоубийстве, как раз перед тем, как пришли из службы извлечения чипов, они вылезли, как почки на ветке. Прямо на моих глазах. И тогда голос Бюрля снова заговорил у меня в голове…

Керри с трудом сглатывает слюну и кладет руку поверх моей, словно готовя меня к тому, что сейчас откроет мне невероятную тайну. Я продолжаю вместо нее:

– «Каждым выбором, каждым поступком мы прокладываем дорогу возможному будущему. Всё дело в том, чтобы найти важную развилку своей жизни…»

Теперь Керри смотрит на меня с изумлением. И заканчивает хриплым голосом:

– «…вернуться к ней и выбрать правильное направление». Откуда?! Откуда ты знаешь, что он сказал?

Я встаю и веду ее к лестнице. Мы поднимаемся и идем в спальню матери. Там я вытаскиваю из-под кровати коробку с моими детскими вещами.

– Не могу поверить, – тихо выдыхает Керри, увидев мою ручку. – Абсолютно такая же, с инициалами! Но кто тебе ее дал?

– Отец. А тебе?

– Мне тоже.

Я хмурюсь.

– Ты хочешь сказать, твой отец?

– Нет, твой.

Я вскакиваю.

– Своего я никогда не знала, – объясняет она, словно извиняясь. – Он умер незадолго до моего рождения.

Я киваю, не зная, что сказать. Мы смотрим друг на друга, опустив руки с двумя одинаковыми подарками. Не могу поверить: я нахожусь в таком же положении, что и она. Я на равных с самой красивой девушкой в мире. И в то же время меня не покидает ощущение, что нами обоими полностью манипулируют. Что мы преданы самыми дорогими людьми. Как объяснить поступок отца?

Я беру себя в руки и непринужденно спрашиваю:

– Давно у тебя эта ручка?

– С самого рождения.

Я снова перестаю что-либо понимать.

– Подожди… Ты сказала, что встретила моего отца год назад.

– Да. Ручка – это подарок моей крестной. Я никогда им не пользовалась. Не люблю все эти древние штуки… Твой отец увидел ее, когда пришел к нам на первый урок. Он чуть с ума не сошел. Сказал, что это невероятная случайность. И что в жизни случайностей не бывает. Он хотел, чтобы я писала этой ручкой домашние задания, поскольку это знак свыше. Больше ничего не сказал. Теперь я понимаю его реакцию.

Я тоже. Если отец никогда не рассказывал мне о Керри, то только для того, чтобы я не ревновал. Он нашел ученицу, о которой мечтал, идеального ребенка. Я ничего не писал ручкой, которую он мне подарил. И это даже к лучшему, учитывая мою полную неспособность к учебе. Я и не вспоминал о ручке, пока Пиктон не превратил ее в машину времени. Но было ли это действительно делом рук Пиктона? Он сам вызвал это чудо к жизни своими медвежьими лапами или просто расшифровал транслируемый ручкой сигнал? Фразы, которые он сказал мне, чтобы активировать хронограф, Керри слышала слово в слово от призрака Антони Бюрля. Словно обе ручки использовали мертвых, чтобы передать нам инструкцию по использованию.

– О чём ты думаешь, Томас?

– О наших хронографах.

– Ты так их называешь?

– А ты нет?

Мы переглядываемся, застигнутые врасплох этим первым отличием. Поразительно, как быстро привыкаешь к самому невероятному! Я тихо говорю:

– На древнегреческом это означает…

– «Записывать время».

Я опускаю глаза. У нас действительно один и тот же учитель. Но я не помню и сотой части из того, чему научил Керри мой отец.

– Томас, кто мы? Инопланетяне, мутанты? Почему эта история с параллельными мирами случилась именно с нами? А твой отец – как он связан с этим, какова его роль?

Слишком много неразрешимых вопросов. Думаю, надо разобраться во всём по порядку. Для начала рассказываю Керри о том, как обнаружил магическую силу ручки. Как убил старика ученого на пляже. И обо всех своих неудачных попытках сделать так, чтобы он выжил после нашей встречи.

Она с тяжелым вздохом кивает.

– Добро пожаловать в клуб. Я три раза убивала отчима.

– Понимаю. Сочувствую.

– Развилка, куда мы оба возвращаемся, привязана к одному и тому же дню. Это воскресенье, 30 июня. Теперь ясно, что речь идет не о совпадении. А о чуде. Или заговоре.

Прерывая друг друга, мы восстанавливаем первоначальную версию дня, который изменил наши судьбы. В то время, когда мой воздушный змей обрушивался на Пиктона, отчим Керри высаживал ее в Луна-парке, в трехстах метрах от казино, куда направлялся с очередной проверкой к моей матери.

И пока я отправлял на дно тело Пиктона, Керри поливала краской полицейских, чтобы ее арестовали. Это был самый простой способ попасть в участок, а там заявить о домогательствах отчима. Так она и сделала, однако потом под давлением матери забрала жалобу. Та явилась в полицию, стала кричать, что Керри лжет. Как в детстве, когда дочь пыталась рассказать ей об этом. А Бюрль, приехавший в участок вместе с ней, наоборот, изображал добряка, говорил, что великодушно прощает девочку за эту чудовищную ложь, это, мол, трудности переходного возраста.

У меня сжимается горло. Некоторое время я даже не могу произнести ни слова. Но потом всё-таки говорю:

– Но когда ты вернулась в этот день и повторила попытку – ты уже не отозвала жалобу?

– Нет. Но всё равно ничего не вышло. Весь мой план пошел насмарку, когда я встретила одного парня.

Неужели это обо мне? Осторожно задаю вопрос, который давно не дает мне покоя:

– Ты хочешь сказать, что помнишь нашу встречу в полицейском фургоне?

– Конечно. Но никогда бы не подумала, что ты тоже ее запомнишь.

Я стараюсь держать себя в руках. То, что сейчас открылось, меняет весь расклад. Стараясь не выдавать волнения, я спрашиваю, что с ней случилось, когда нас разделили на эспланаде Голубого холма. Почему из-за меня всё пошло насмарку?

– Я написала жалобу и не отказалась от нее, когда мать приехала вместе с Бюрлем. Тогда она заявила копам, что я просто психически нездорова. Якобы комитет конкурса красоты оказывал на меня такое давление, что я слетела с катушек. Но это дело замяли, поскольку через шесть недель я должна вести церемонию имплантации чипов на празднике святого Освальда в присутствии президента и нужно любой ценой избежать скандала. Чтобы меня не выпустили из-под ареста, я стала писать на планшете революционные лозунги и угрожать, что убью Бюрля, как только выйду из тюрьмы. Но копы сказали, что я зря стараюсь, они всё равно уже получили приказ освободить меня. Один из моих фанатов, арестованный одновременно со мной, согласился стать информатором при условии, что я выйду на свободу. И меня выпустили.

Я не верю своим ушам. Керри освободили благодаря мне. У меня словно вырастают крылья. Мое раскаяние улетучивается.

Я бормочу:

– Я так рад…

– Нечему радоваться. Когда мы вернулись домой, мать уехала на работу. А отчим, оставшись со мной наедине, тут же перестал прикидываться добрым понимающим папочкой. Он отхлестал меня протоколом допроса, потом стал распускать руки. И в итоге наткнулся на хлебный нож на месяц раньше…

Я сжимаю кулаки, с трудом сдерживая ярость. Удивительно, насколько похожи наши истории. Попытки всё исправить лишь ускоряют развязку.

– И что ты сделала?

– Снова прибегла к хронографу, как ты его называешь, чтобы сбежать из этого гребаного мира. Потом сделала еще одну попытку – и ты видишь результат.

Керри садится рядом со мной на кровать. Надо остановиться, сделать шаг назад и проанализировать, что с нами происходит, почему наши попытки неизменно дают осечку.

– А когда Бюрль на самом деле погиб? Я имею в виду, в нашей реальности? Какой это был день?

– Среда, седьмое августа.

– Во сколько?

Она разводит руками.

– Утром.

– Значит, мы попали в прошлое из разных точек настоящего!

Керри хмурится, не понимая, чему я радуюсь.

Я уточняю:

– Я попал из ночи вторника, шестого августа, то есть на несколько часов раньше тебя. Подожди, это же может всё изменить!

– Каким образом?

– Я вернусь в настоящее, когда Бюрль еще жив. И помешаю ему.

– Помешаешь? В чём?

– Умереть.

Она смотрит на меня с надеждой и недоверием.

– Но как?

– У меня есть стопроцентное средство благодаря матери. Положись на меня.

Лицо Керри озаряется улыбкой, но она почти сразу тает.

– Постой, Томас… Если Бюрль останется жив, он не объяснит мне действие хронографа. Значит, я не попаду в прошлое. И мы не встретимся.

– Мы встретимся в понедельник, двенадцатого, на церемонии имплантации чипов. Потому что я тоже участвую в празднике святого Освальда.

– Но я же буду с тобой незнакома!

– Ну и что? Познакомимся. Я-то буду помнить обо всём, что произошло здесь.

Керри смотрит на меня глазами, полными слёз. И вдруг порывисто прижимает к себе.

В эту минуту в замке лязгает ключ. Керри мгновенно исчезает под кроватью.

24

– Томас! – кричит мать.

Я бегу ей навстречу.

– Какие новости?

Она обессиленно падает на стул. Равнодушно смотрит на разгром в гостиной, на вываленное на пол содержимое ящиков и говорит бесцветным голосом:

– Его не обвиняют в алкоголизме.

– Отлично!

– Его обвиняют в убийстве.

– Кого?!

– Антони Бюрля нашли дома зарезанным. С фальшивым письмом о самоубийстве. Твой отец там часто бывал. Давал частные уроки его падчерице. Полиция считает, что Бюрля убил он… Девочку пока не могут найти. Возможно, она как-то замешана в том, что между ними произошло…

Я не успеваю сообразить, что сказать. Из спальни вылетает Керри:

– Это вранье! Господин Дримм ни при чём! Его там вообще не было! Бюрль приставал ко мне, я защищалась – вот как это случилось…

Моя мать смотрит на девушку ошарашенно. Внезапно ее лицо светлеет. Она хватает телефон прежде, чем я успеваю ей помешать.

– Лейтенант Федерсен! – вопит она. – Это Николь Дримм, мой муж невиновен!

Федерсен? Тот, который напал на меня в квартире Бренды. Офицер из реальности № 0. Доверенное лицо Джека Эрмака.

– Мама, нет!

Я хватаю ее за руку. Она грубо меня отталкивает и кричит:

– Убийца Антони Бюрля – его падчерица! Она только что в этом призналась! Сейчас она у нас, приезжайте немедленно!

Мы с Керри обмениваемся отчаянными взглядами. Впрочем, это больше покорность судьбе, чем отчаяние. В любом случае мы думаем об одном и том же.

Я вырываю у матери телефон, заталкиваю ее в стенной шкаф и запираю дверцу на два оборота.

– Томас, ты с ума сошел? Открой немедленно!

Я отключаю телефон, кладу ключ в карман. Хватаю за руку Керри и бегу на лестницу. Мы поднимаемся ко мне в комнату, закрываемся, чтобы не слышать криков матери, и достаем ручкихронографы.

Я спрашиваю:

– Что ты пишешь, когда хочешь вернуться?

– Только адрес и дату, этого достаточно.

Мои пальцы застывают на колпачке. Конечно, это же гораздо проще! Керри садится за мой самодельный письменный стол из доски. В поисках бумаги она находит в учебнике по математике листок со стихотворением «Женщина в окне», на которое меня в конце мая вдохновила Бренда.

– А что ты делаешь, чтобы вернуться? – спрашивает она.

– Я перемещаюсь с помощью этого.

Я вынимаю из кармана кусок коры и сажусь на свободный край стула. Под кончиком ручки Керри расплывается красное пятно. Она встречается со мной взглядом и спрашивает, опережая мой вопрос:

– Какие чернила у тебя в ручке?

– Сок ивы, рядом с которой я убил Пиктона. А у тебя?

Она отводит глаза. Видимо, это кровь ее отчима.

– Он сам сказал, чтобы я ее использовала, – объясняет Керри, приняв мое молчание за упрек.

Я говорю, что свои первые слова тоже записал кровью этого гада – лейтенанта Федерсена. Есть ли связь между запачканными кровью ручками и тем, что в наших параллельных реальностях всегда умирают люди? Сейчас нет времени ломать над этим голову.

Керри опускает веки, сосредотачивается, одним махом пишет свой адрес, день и время отправления. Я пишу, спускаясь вниз по куску коры, погружая перо в сочный молодой слой древесины. Внезапно с улицы раздается полицейская сирена.

Керри сжимает хронограф.

– Не получается! – паникует она.

– Успокойся. Надо сохранять хладнокровие, чтобы телепортироваться. Забудь обо всём, что творится вокруг…

– Забудь! Если копы меня сцапают и бросят в камеру без ручки, что я буду делать?

– Керри, спокойно, я здесь…

– Скажи мне, чтó я должна написать, Томас! – умоляет она. – Адреса недостаточно, а у меня никаких идей…

Я раздумываю. Сирена приближается.

– Что писать? – кричит Керри.

Я накрываю ее руку своей, чтобы успокоить, и произношу свою собственную формулу:

– «Кровь Антони Бюрля, ты помогла мне уйти, а теперь помоги вернуться. Я пишу эти слова из дома…»

Бросив взгляд на кроваво-красный адрес, я продолжаю диктовать ровным голосом:

– «…дома 11, площадь Констанс, башня Виктуар, подъезд Д…»

Пальцы наших свободных рук крепко переплетаются, пока она вполголоса повторяет записываемое:

– «…сороковой этаж направо, среда, 7 августа, между десятью часами и…»

И тут я ее останавливаю.

– Подожди! Когда ты вернешься туда, будет то же самое время, ведь так?

Она нетерпеливо высвобождает руку.

– Да, я знаю! Я много раз это проделывала! Ты меня отвлекаешь!

– Но теперь, Керри, я собираюсь это изменить! Дай мне уйти первым. Во вторник вечером я вернусь и тогда смогу повлиять в реальном времени на то, что будет происходить с тобой в среду утром!

– Но копы сейчас будут здесь! – кричит она. – Я смываюсь!

Я горячо настаиваю, уверенный в своей правоте:

– Ты же видишь, Керри, нам не удается изменить прошлое! Но мы можем менять настоящее!

– Я не успею!

Сирена приближается, воет все громче.

– Конечно, успеешь, у тебя еще есть время! И оно тебе подчиняется!

Но Керри упрямится:

– Не хочу, чтобы копы меня здесь нашли!

Крепко сжав ее запястье, я пытаюсь привести доводы:

– Они не станут сразу подниматься наверх. Сначала они услышат крики матери и пойдут ее освобождать. Им придется взломать две двери. А мне во вторник вечером хватит одной минуты! Вполне достаточно, чтобы позвонить.

– Кому?

– Бюрлю! Доверься мне, Керри! В среду утром он будет вести себя совершенно иначе!

Внезапно сирена замолкает. Керри вскакивает.

– Не бросай меня, Томас, – рыдает она, прижимаясь ко мне. – Не уходи! Я не смогу без тебя!

Дрожь восторга пробегает по моему толстому рыхлому телу. Ни одна девушка не говорила мне такого. Я подавляю волнение и повторяю:

– Успокойся, Керри! Ты дашь мне одну минуту форы, договорились?

Я целую ее в щеку и отворачиваюсь. А потом, закрыв глаза и сосредоточившись, начинаю писать, произнося вслух каждое слово:

– «Чудо-ива, ты помогла мне уйти, а теперь помоги вернуться. Сейчас опять вторник 6 августа, перед самой полуночью, я в своей комнате на проспекте Тишины в Нордвиле, в доме 124, создаю параллельный мир, который покину, как только открою глаза».

Последний звук, который достигает моих ушей, – это звонок в дверь. Наступает мертвая тишина. Я не слышу собственного дыхания. И вдруг раздается пулеметная очередь. Потом вторая. Повсюду хлопают выстрелы. Я стою не шевелясь, с колотящимся сердцем.

Потом понимаю, что это включился автоматический полив газона в нашем новом доме.

Я медленно открываю глаза. Мой затуманенный взгляд падает на ручку, вонзенную в ивовую кору, поднимается вверх по руке, спускается к моему снова плоскому животу, к джинсам, которые едва на мне держатся.

– Ну? – спрашивает медведь, привалившийся к настольной лампе. – Как всё прошло?

– Который час?

– Тот же самый, – отвечает он, пожав плюшевыми плечами. – Плюс-минус три минуты.

Я вскакиваю и хватаю телефон. Лишь бы Керри не отправилась в прошлое одновременно со мной. И в то же время не застряла в моей старой комнате… Изо всех сил я мысленно отгоняю от себя сцену, в которой полицейские выламывают двери, вырывают у нее из рук хронограф, надевают наручники. Нет, еще не поздно. Не может быть слишком поздно.

Я спускаюсь по мраморной лестнице, вхожу в кабинет матери и начинаю рыться в ее бумагах, ища письмо Бюрля, где тот жалуется, что его понизили до категории «Д». Вот оно. В три секунды набираю номер телефона, который там указан.

– Алло? – с трудом произносит сонный голос.

– Это Томас. Я поговорил с матерью. Она понизила вас за Керри. Понятно? Если вы письменно пообещаете, что больше пальцем не тронете свою падчерицу, вам вернут категорию «Б». Ясно? Мы будем у вас завтра с утра.

– Но… – протестует Бюрль, судорожно зевая.

– Никаких «но»!

– Томас? – раздается с порога голос матери. – Что происходит?

– До завтра! – быстро говорю я и бросаю трубку.

Мать стоит, пошатываясь, в мятой ночной рубашке, опираясь плечом о дверной косяк.

– Кто это?

– Друг. Всё в порядке, мама. Иди спать, еще только полночь.

Привалившись к моему плечу, мать позволяет довести себя до кровати. Я помогаю ей лечь, памятуя о том, как несколько минут назад в другой реальности грубо затолкал в шкаф.

Потом снова поднимаюсь в свою комнату и завожу будильник на шесть утра.

– Если я тебе мешаю, скажи.

Я оборачиваюсь к медведю, который с упреком глядит на меня глазами-пуговицами.

– Как там у меня дела?

Я молчу. Он уточняет:

– В той реальности, откуда ты вернулся? Я не умер? Всё в порядке?

Во мне вспыхивает неудержимый гнев:

– Да вы меня вообще не интересуете! Чёрт побери, не ради вас я это делаю!

– Ну и ладно! – оскорбленно отзывается медведь.

Измученный, я падаю на кровать и в двух словах излагаю ему события реальности № 2. Легкое ранение на пляже, диабетическая кома, первая помощь, полученная от Бренды, возвращение домой, мои неимоверные усилия объяснить ему, что произошло после его смерти, ссора с внуком…

– Да, со мной было непросто, – ностальгически вздыхает Пиктон.

Мне хочется сказать, что после смерти он нисколько не изменился.

– Наверное, я довел Луи до ручки, раз он высказал все эти гадости в твоем присутствии. Удивительно. Я был не из тех, кто позволяет оскорблять себя на публике…

– Но вообще вы довольно быстро забыли этот эпизод. У вас были заботы поважнее…

– Какие? – спрашивает он настороженно.

Со всей деликатностью рассказываю, как он воспринял известие о том, что Бошотт после его смерти будет жить с Эдной.

– Ты прямо так и сказал? – возмущается он. – Какой идиотизм! И что я ответил?

– В общем, ничего особенного…

– Что конкретно?

Я подавляю зевок и опускаю голову на подушку с намерением как можно быстрее завершить свой отчет. Медведь прерывает меня на середине рассказа о том, как у него случился инфаркт:

– Нет! Только не говори, что я опять умер!

– Так и есть. Я всё перепробовал: массаж сердца, пощечины, искусственное дыхание… Не помогло.

Пиктон в ярости вскакивает на задние лапы.

– Значит, я снова оказался в медведе, как сейчас! Очень умно, ничего не скажешь!

– Нет.

– Как это «нет»?

Борясь со сном, я вкратце излагаю продолжение. Приезд Службы утилизации чипов, извлечение чипа и медведь, так и оставшийся пустым. Профессор прыгает ко мне на кровать.

– Немедленно туда возвращайся! – распоряжается он, указывая на хронограф.

Я качаю головой. У меня завтра утром срочное дело в этом мире, и я должен выспаться.

– Ты что, издеваешься? Я – самое срочное дело!

Я пытаюсь рассказать о трагедии Керри, но медведь слишком занят собой:

– Не может быть и речи, чтобы я умер таким образом! Это слишком глупо! Наконец-то ты всё сделал как надо, даже смог меня убедить… Ты должен вернуться на пляж, повторить несчастный случай со змеем и воспроизвести всё вплоть до того момента, когда вы отвезли меня домой. Только не рассказывай мне об измене Эдны и заставь выпить сердечных таблеток для профилактики.

– Завтра, – говорю я и выключаю лампу.

Он тут же включает ее.

– Надеюсь, ты шутишь?

– Вот еще! Я сегодня только и делал, что прыгал из одной реальности в другую. И теперь умираю от усталости.

Пиктон снимает с ручки колпачок.

– Это займет у тебя двадцать секунд! Пока ты в параллельных мирах, здесь время стоит на месте. Ты же сам не раз убеждался! На твое путешествие, каким бы долгим оно ни было, уйдет ровно столько времени, сколько нужно, чтобы написать на куске коры формулу перемещения. Какие-то несчастные двадцать секунд, чтобы спасти меня и избавить Бренду от комы! Да, представь себе, я к ней тоже привязался!

Вот ведь манипулятор! Стоило мне услышать это имя, как моя решимость начинает исчезать на глазах. Но я всё-таки сопротивляюсь.

– Я больше не верю ни во что, Лео. Эти параллельные вселенные – сплошной обман. Невозможно отменить будущее, которое тебе известно! То, что произошло, происходит снова! Мне не удается спасти вас от смерти, защитить Керри. Я могу менять что угодно, но Бренда в итоге всё равно попадет в кому, просто по другой причине!

Он вдруг спрыгивает со стола, взбирается ко мне на кровать, садится на меня верхом, буравя пластмассовыми глазками и принюхиваясь.

– Керри? При чём здесь она? Только не говори, что виделся с этой мисс Креветкой!

– Юной мисс Объединенные Штаты!

– Значит, виделся! Вместо того чтобы помогать мне, отправился флиртовать с ней! Да ты просто безумец!

– Она потрясающая девушка! И у нее проблемы гораздо серьезнее ваших!

– Отлично! Тогда валяй! Возвращайся к ней! – Медведь указывает на хронограф, лежащий на письменном столе.

– Незачем. Она сама здесь будет.

Шерсть на Пиктоне встает дыбом.

– Как это понимать?

Похоже, теперь придется рассказать всё. Я в двух словах сообщаю о том, что наши с Керри ситуации схожи, как близнецы. Медведь смотрит на меня, словно окаменев.

– Как это… У нее есть хронограф? Такой же, как у тебя?

– Да. Только инициалы другие.

– Как она его получила?

– От крестной.

– А кто ее крестная? – спрашивает он с волнением.

Потом вдруг прижимает уши и шепчет:

– О нет… Не может быть!

– Что?

Судя по всему, в его плюшевой голове бушует настоящая буря. Мне становится тревожно.

– Лео?

– Ничего, – бормочет медведь. – Спи.

Он спускается с кровати, забирается на мой стул и завинчивает колпачок ручки.

– Что с вами?

– Это ловушка! – орет он. – Твоя мисс Креветка – ловушка!

Ну вот, дожили, у него началась паранойя. Стоит мне обратить внимание на кого-то другого, как профессор тут же стремится развенчать этого человека в моих глазах. Просто невыносимо, до какой степени он хочет быть для меня единственным. Тут даже не ревность, а страх быть брошенным. Пиктон боится, что если моя голова будет занята Керри, то я забуду о нём. Впрочем, он прав…

– Послушай, Томас, я не могу объяснить причину, поскольку не имею права ограничивать твою свободу воли, но говорю тебе: любой ценой избегай встреч с Керри Лангмар. Как в параллельных реальностях, так и в этой. Обещаешь?

– Это вас не касается!

– Но я просто хочу тебя защитить!

– Лучше займитесь вашим внуком!

Медведь корчит гримасу.

– Луи? Ему всегда было наплевать на меня, ты сам видел! А теперь и подавно! Даже на мою выставку не соизволил прийти!

– Вы сами виноваты! Лишили его наследства!

– Не было никакого наследства.

– Почему вы не хотели, чтобы он работал с вами?

– Ему не место в физике.

– Потому что он талантливее вас? Вы действительно жалкий эгоист! – Я раздраженно отворачиваюсь к стене. – Нам нечего делать вместе, Пиктон! Как ни крути, мы только впустую тратим время!

– Но ты мне нужен!

– Вы нужны Луи! И наоборот! Вы должны были пережить свою смерть с ним, а не со мной!

– Не лезь не в свое дело! Я сам разберусь со своими потомками!

– Луи может продолжить ваши исследования, исправить прошлое, спасти мир! Он всё-таки ученый!

– Ставший кондитером.

– Он ваш наследник, не я! Спокойной ночи. Завтра я займусь вами.

И я опять выключаю лампу. На этот раз профессор не протестует.

Я принял решение. Больше никаких побегов в прошлое. Буду биться за Керри в реальной жизни. В одиночку. И да, я больше ничего не могу сделать для Бренды. Надо с этим смириться. Принять, что я ее потеряю. И жить дальше, вместо того чтобы бесконечно переделывать прошлое, пытаясь избежать неизбежного.

Среда

Ключ от прошлого не открывает будущее

25

Проспект Тишины, 124. 5:36

«Мне нравятся мысли, с которыми ты уснул. И окончательный разрыв с твоим жалким наставником, который отныне не сможет тебе ничем помочь.

Это последний раз, Томас. Последний раз я прихожу к тебе во сне. Твое обучение подходит к концу. Опыт был болезненным, не так ли? Да, мы верим, будто властвуем над временем, но на самом деле это худший вид рабства.

Ничего не поделаешь: твое сознание привносит в каждую параллельную реальность все драмы и страхи, в которых ты увяз здесь. Ты можешь создать любое пространство-время, не связанное с твоими воспоминаниями, но оно никогда не будет соответствовать твоим ожиданиям. Ты всегда будешь сам его отравлять. Ты уже понял: пересдача карт не влияет на исход игры. Надо действовать в настоящем, Томас. Я досыта накормил тебя отчаянием и обманутыми надеждами. Теперь ты должен высвободить накопившуюся ярость на благо нашего общего дела. На благо Зла.

Твое знакомство с Керри этому поможет. Приятно встретить родственную душу, правда? Как не проникнуться доверием друг к другу, пройдя одни и те же испытания? В этом и заключается привлекательность ловушки.

Давай спи, набирайся сил. Тебе они понадобятся. Открытие, которое ты сделаешь, станет последним барьером. И тебе нужно будет его преодолеть. Не знаю, как ты отреагируешь, как воспримешь переворот всех твоих привычных ориентиров. И мне не терпится узнать. Но ожидание восхитительно само по себе. Весь интерес – в выборе, который я тебе оставляю. Всё удовольствие – в неизвестности, которая так редко встречается в моей жизни, настолько предсказуемы люди. Неопределенность – роскошь для Дьявола. И до сих пор ты был щедр со мной.

Не разочаруй же меня, Томас, и в этот раз. И ты не пожалеешь. Хотя компенсацию получишь в любом случае.

Он красив, твой новый дом. В панорамных окнах отражается солнце, от утренних лучей сверкает гладь бассейна, переливаются радугой веера воды поливальной установки.

Я смотрю на бронированный фургон, который срывается с места и теряется из виду на красивом проспекте Тишины, где выстроились в ряд, окруженные зелеными лужайками, казенные виллы главных сановников государства. Я расправляю измятую куртку. Секретарь Министерства госбезопасности любезно возвратил мне мою одежду и часы-браслет, чтобы я выглядел прилично на судебном процессе, который будут транслировать по телевизору. Я задействовал некоторые функции циферблата, и мне было достаточно послать сигнал в чипы моих конвоиров, чтобы они доставили меня к тебе и продолжили свой путь ко Дворцу правосудия уже порожняком. У них не останется никакого воспоминания об этом небольшом изменении маршрута, и они будут очень удивлены, обнаружив, что в фургоне никого нет. В новостной программе меня объявят в розыск, и, я надеюсь, это компенсирует потерю дохода от рекламы, которая сопровождала бы онлайн-трансляцию судебного процесса. Больше никто не увидит Оливье Нокса. Кроме его приемной семьи.

Я подхожу к решетке. Нажав две клавиши на часах, отключаю охранную сигнализацию, перелезаю через ограду, прохожу через сад между веерными струями искусственного дождя и направляюсь к красивому домику рядом с бассейном, предназначенному для гостей. Отличное укрытие, если учесть, что гостей у вас никогда не бывает.

Вы с матерью найдете меня в свое время. А пока предоставлю вас самим себе. Сегодня вы сделаете решающий шаг в ваших отношениях. И это заставит тебя поверить, что я безнадежно проиграл.

До встречи».

26

Будильник вырывает меня из сна. Шесть часов. На улице уже светло. Я встаю, удивленный ощущением счастья внутри меня. Мирной тишиной вокруг. Я зову Пиктона, повсюду ищу его. Но он исчез. И хронограф тоже.

С внезапной тревогой выскакиваю на балкон. Внизу я вижу клумбу недавно высаженных петуний, которая теперь похожа на поле битвы.

Я возвращаюсь в комнату, спускаюсь по лестнице и бегу туда, где установлена охранная система. Выбираю на пульте записи камер наблюдения. Откручиваю записанное назад. Смотрю, как с первыми лучами солнца медведь пятится к петуниям, подпрыгивает и взлетает к балкону. Включаю режим воспроизведения. Он плюхается в цветы, встает и топает к воротам, неся хронограф на плече, как ружье.

Я меняю угол обзора. Камера № 3 записала, как он протискивается сквозь прутья решетки, встает на тротуаре и ждет, когда с ним поравняется мусоровоз. Между двумя движениями подъемного крана, опрокидывающего контейнеры в кузов, я успеваю увидеть, как беглец прыгает на подножку. Затем мусоровоз выезжает из зоны видимости.

Надеюсь, мои слова подействовали и профессор решил вернуться к внуку. Но тогда зачем он унес ручку? Чтобы помешать мне вернуться в прошлое? Или чтобы послать туда кого-нибудь более сговорчивого?

Ладно, сейчас некогда ломать над этим голову. Я бегу на кухню готовить завтрак матери. Наверное, так даже лучше. Если бы медведь не стащил у меня хронограф, я бы наверняка уничтожил его, чтобы избежать соблазна вернуться в прошлое. Тем более что Керри тоже хочет вернуться и переписать в четыре руки нашу с ней общую судьбу. Но это невозможно. Никогда нам не удастся создать приемлемое настоящее, воздействуя только на прошлое. Если знаешь, что можно улучшить свою жизнь, вычеркнув то, что не нравится, ничего не выходит. Мы всегда недовольны, всегда хотим чего-то другого и всё исправляем, исправляем, ни на шаг не продвигаясь вперед.

Я мечтаю о реальной истории с Керри Лангмар в настоящем и особенно в будущем. И я не забыл о Бренде. Но воображаемые шансы, которые я ей даю, перекраивая прошлое, не лучше той искусственной жизни, которую поддерживают в ней врачи. И мне всё равно кажется, хотя, возможно, это бред, что ее собственное решение – не выходить из комы. Так что от самой Бренды зависит, останется ли она в живых, когда в пятницу ее отключат от аппарата. Но когда я пытался говорить с Брендой в больничной палате, я ни разу не спросил, чего она хочет.

Я всегда решал сам, как ей будет лучше. Но думал при этом не о Бренде, а о том, чтобы самому не страдать от ее отсутствия. Теперь, когда я переключился на Керри, я говорю себе, что Бренда, может, и не хочет просыпаться. Например, из-за последствий, которые неизбежно возникнут после комы. Хотя от этих мыслей я всё равно чувствую себя виноватым.

Итак, решено: отныне я буду только молиться за нее, но жить собственной жизнью. Принять себя такого, какой я есть сегодня, с грузом прежних страданий и совершенно новой легкостью, которую подарила мне Керри. С верой, что она, как и я, будет готова обойтись без силы хронографа.

Конечно, у нас есть крайний срок: 12 августа. Нас с Керри ждет церемония имплантации чипов. Интеграция в общество тотального контроля, которой так хотелось бы избежать. Но есть другая форма власти – та, что управляет временем. Я начинаю размышлять о подвиге, который станет возможным на пропагандистском празднике святого Освальда. Первая в моей жизни победа. Над подлым извращенцем Бюрлем. Я больше не нуждаюсь ни в плюшевом медведе, ни в ручке, возвращающей в прошлое. Мне достаточно самого себя. Это и значит стать мужчиной.

Пока заваривается чай, я сажусь за письмо, которое мать продиктует Антони Бюрлю. Разорвав седьмой черновик, я делаю передышку. Уронив голову на руки, в изнеможении закрываю глаза. Не так-то легко загнать взрослого в ловушку с помощью обычных слов…

Я вскакиваю и смотрю на часы над плитой. Я проспал два часа! А тот негодяй ждет! Ладно, не так уж плохо – заставить его томиться в тревоге. В любом случае он не рискнет нападать на Керри после того, что я сказал ему по телефону.

Я доливаю кипяток в чай матери, ставлю на поднос две чашки, кладу тосты с обезжиренным маслом, синтетический мёд, черновик своего письма и бегу ее будить.

– Мама, доброе утро! Ты хорошо спала? Сегодня отличная погода. Ничего не замечаешь?

Мать приподнимается на локте, моргает, глядя на экран будильника.

– Еще очень рано…

– Я не об этом.

Я ставлю поднос на одеяло. Впервые в жизни я принес ей завтрак в кровать. Матери требуется несколько секунд, чтобы оценить мой жест.

– Очень мило, – удивляется она. – С чего это вдруг?

Я наливаю чай, намазываю тост маслом, кладу сверху ложечку мёда и жду, когда мать сделает пару глотков. Потом кратко обрисовываю ситуацию. Тост падает в чай.

– В категорию «Д»? – пугается она. – Я перевела Антони Бюрля в категорию «Д»?

– Нет, это сделал я. Я подделал твою подпись, чтобы отомстить за папу.

Мать смотрит на меня, оцепенев от моей прямоты. Я продолжаю:

– Нет, ты, конечно, имеешь право на личную жизнь. Тем более теперь, когда папа сошелся с другой женщиной… Но только не с этим человеком! Бюрль – опаснейший тип. Сейчас сама всё поймешь. Вот письмо, которое он готов подписать: «Я, Бюрль Антони, признаюсь в домогательствах к моей падчерице Лангмар Керри (не достигшей тринадцатилетия). Клянусь больше никогда этого не делать в обмен на восстановление меня в категории „Б“».

Мать смотрит на меня с ужасом.

– Ты заходишь слишком далеко, Томас! Антони Бюрль, может, и не идеал, как все мужчины, но он никогда не обидел бы девочку! Он обожает детей! Он столько помогал мне с тобою, пока твой отец пил и витал в облаках!

С покровительственным видом я протягиваю ей халат.

– Ты не веришь? Скорей принимай душ, и поедем к нему. Бюрль нас ждет. Между прочим, мы спасаем ему жизнь. Иначе он бы плохо кончил, воображая, что ему всё можно.

Не глядя на меня, мать нащупывает на тумбочке телефон, набирает по памяти номер и нажимает клавишу громкой связи. Ее красное лицо выглядит жалким, когда женский голос в трубке произносит:

– Алло?

Пока мать собирается с духом, чтобы заговорить, голос нетерпеливо, с истеричными нотками, повторяет:

– Алло? Кто это?

– Это Николь Дримм, начальник главной инспекции казино…

Раздаются гудки. Мать изумленно смотрит на меня.

– Ничего удивительного, – говорю я. – Она всегда на стороне мужа. Уверяет всех, что дочь просто врет.

Мать вскакивает с кровати, бросается в ванную и уже через минуту в белых брюках и красной блузке вылетает оттуда, держа в руках пять непочатых бутылок водки, которые выбрасывает в мусорное ведро. Она хватает меня за плечи.

– Спасибо, Томас! Хватит страдать ни о чём! У нас с тобой есть дела поважнее – начнем с того, что защитим слабых!

И она горячо целует меня в лоб.

Я иду за ней в гараж, пряча улыбку. В конечном счете это послужило главной цели – изменить ход событий. Важно не то, что происходит в параллельных вселенных, а энергия, с которой из них возвращаешься. Энергия заразительна и полезна, она единственная способна улучшить настоящее.

Спустя пять минут мы на бешеной скорости летим по бульвару, не останавливаясь на светофорах. Наверное, лучше было вызвать ее шофера из министерства.

– Какая мерзость, – бормочет мать сквозь зубы каждые двадцать секунд, вжимая педаль газа в пол.

Нам пришлось менять маршрут раз десять. Все проспекты перекрыты полицией. В городе царит страшное напряжение. Стоит людям собраться небольшими группами, как их тут же окружают полицейские в шлемах и изолируют передвижными ограждениями.

– Да запирайте вы всех побыстрее и дайте проехать! – шипит защитница слабых, когда мы встаем в пробке. Заметив полицейского, она начинает сигналить, чтобы тот заметил министерский знак на ее автомобиле и расчистил дорогу.

Как быстро человек привыкает к власти, даже если она совсем пустяковая. Хотя власть не обязательно порок, всё зависит от того, как мы ею пользуемся. У меня начинается настоящая чесотка, когда я вижу, что творится в стране. И я уже не согласен действовать в одиночку.

На площади Стабильности сотня молодых людей проводит молчаливую манифестацию, сидя в тени плакатов. Не снимая руки с клаксона, мать едет прямо на толпу. Демонстрантам ничего не остается, как броситься врассыпную, оставив транспаранты. Они трещат под колесами нашей машины.

Я в растерянности оборачиваюсь назад. Манифестанты побаиваются нас преследовать. По углам площади стоят посты бригады по борьбе с беспорядками, а у них водометы и танки. Лидер манифестантов кричит в мегафон:

– Не отвечайте на провокации! У нас ненасильственная, сидячая демонстрация! Я повторяю – ненасильственная! Нас защищает закон о пассивной свободе слова! Не нарушайте закон! Они только этого и ждут!

Мы выходим из машины у башни Победы. Торопливо шагаем вдоль палаток, на которых люди, выброшенные на улицу за бедность, установили почтовые ящики со своими именами и номерами квартир, где когда-то жили. Учитывая, как много людей ютится прямо на тротуаре, Бюрли должны быть среди немногих, кто еще может вносить арендную плату.

Лифт, где зеркала разрисованы граффити с черепами, поднимает нас на сороковой этаж. Я направляюсь к единственной двери, которая не перегорожена бетонными блоками. Звоню. Тишина. За дверью ни звука. Мать отталкивает меня и давит пальцем на звонок, будто это автомобильный клаксон. Я выглядываю в окно вестибюля и вижу, как внизу на площади корчатся и падают манифестанты. Их травят газом, или они получили в чипы электрический сигнал с парализующим кодом. К тому же их раскидывают в разные стороны водометы, и только самые молодые могут им противостоять. Я с ужасом смотрю на груду тел, которая под давлением струи катится в сторону грузовика.

Дверь наконец открывается. На нас напряженно смотрит женщина без возраста с покрасневшими глазами в черном обтягивающем платье.

– Николь Дримм, – сухо представляется мать. – Вы бросили трубку во время разговора.

У женщины начинают дергаться губы, она судорожно вздыхает и вдруг, отвернувшись, разражается слезами. Потом медленно поднимает листок бумаги, зажатый в пальцах, и читает, всхлипывая:

– «После того… как меня унизили, переведя… в категорию „Д“… я больше… не хочу… жить… Прошу прощения у всех… кого люблю…»

Она опускает руку с письмом и произносит:

– Вы убили его, мадам.

И уходит вглубь коридора.

Мать поворачивает ко мне испуганное лицо.

– Вот чёрт, – говорю я тихо.

Она отпускает мне увесистую оплеуху и идет за госпожой Бюрль.

Я встречаюсь взглядом с Керри, которая вышла в коридор, и чувствую, что бледнею, несмотря на то что щека у меня горит.

Я слышу собственное бормотание:

– Керри, это я… Томас Дримм.

Девушка кивает без малейшего удивления. Она узнала меня, так же как я ее. Хотя я сегодня на пятнадцать килограммов худее. А Керри – всё та же. С тем же выражением достоинства и грусти на лице. И с тем же планшетом через плечо.

Запинаясь, я с трудом говорю:

– Не понимаю, Керри… он всё-таки умер?

Она пишет на экране:

– Тебя это удивляет?

– Это была техническая ошибка моих подчиненных, госпожа Бюрль. Приношу вам свои соболезнования. Я немедленно переведу его в категорию «Б» и оформлю вам право на досрочную пенсию задним числом, чтобы вы получали ее как за потерю кормильца.

Пока мать утешает вдову, за стеной я шепотом оправдываюсь перед Керри:

– Я сделал всё, чтобы предотвратить это, клянусь тебе… Скажи что-нибудь.

Она со скорбным видом рисует двоеточие и круглую скобку. Я отодвигаю планшет и напоминаю, что в реальности № 2 смерть отчима вернула ей дар речи.

Керри сжимает губы и опускает глаза. Я беру ее за руку. Она высвобождается. Я настаиваю:

– Ну давай же, не молчи. Попробуй говорить, Керри. Сейчас или никогда!

Девушка поднимает голову, и по ее глазам я вижу, что она принимает вызов. Керри приоткрывает рот. Делает усилие. Ничего. Еще раз. Но из горла вырывается только хриплое шипение. Похоже на воду, которая стремится вернуться в трубопровод после отключения.

– Пока… никак, – с трудом выдыхает она мне в ухо.

И продолжает кончиками пальцев на сенсорной клавиатуре:

– Не хочу начинать при матери. Мне нечего сказать той, которая никогда не хотела меня слышать. Потом, когда я заговорю, это будет специально для тебя.

На экран планшета падает слеза. Я стараюсь не смотреть на Керри, чтобы тоже не расплакаться. Я же мужчина… Но потом всё-таки поднимаю глаза. Так трогателен ее вид отважной воительницы! Беззащитной, но стойкой. Она как Бренда моего возраста и роста. Бренда, созданная специально для меня.

Но сейчас не время для таких мыслей. Вернемся к делу.

Спустившись на землю, я сую руки в карманы и объясняю яростным шепотом:

– Не понимаю, почему Бюрль на тебя набросился после того, что я ему сказал! Я позвонил ему ровно в полночь, говорил не прямо, намеком, но он отлично всё понял!

Керри отступает на шаг и пишет:

– Что ты ему сказал?

Я стараюсь повторить свои угрозы как можно точнее.

Она хмурится.

– По какому номеру ты звонил?

Я достаю телефон, трогаю иконку «Исходящие звонки», показываю ей первую строку.

Керри пишет:

– Это не его номер.

– Как же не его? Он указал этот номер в письме моей матери!

Пальцы Керри нервно летают по планшету:

– Он всегда указывает номер своего адвоката! Вот кого ты разбудил в полночь, вот кому угрожал! А он решил, что ему по ошибке позвонил какой-то наркоман, и снова заснул. Ты действительно олух!

На мгновение я теряю дар речи. Но, инстинктивно защищаясь, сердито спрашиваю:

– А ты-то всё сделала так, как я сказал? Ты дала мне время вернуться вчера ночью?

Она отвечает, печатая всеми пятью пальцами:

– Да! Ты был так уверен, что я в конце концов поверила, что ты прав! Но если мы встретились в параллельных мирах, значит, у меня был хронограф, а следовательно, я уже убила Бюрля, потому что он объяснил мне, как им пользоваться, уже после своей смерти. Так что отстань от меня, ладно? Ты видел, в каком состоянии моя мать?

Я протягиваю руку к планшету и пишу:

– Она должна была тебя защитить!

Оттолкнув мои пальцы от клавиатуры, Керри отвечает:

– Она только приехала на работу, когда я сообщила ей о его смерти. Мать как сумасшедшая бросилась домой и увидела это письмо! Ты уже достаточно наломал дров, хватит!

Я отбиваюсь:

– Ну ты даешь, ведь сама же написала фальшивое письмо о самоубийстве, которое указывает на меня!

Она пишет:

– Как оно указывает на тебя?

Я уже подношу пальцы к клавиатуре, собираясь признаться, что это я понизил Бюрля до категории «Д», но в эту секунду раздается взрыв. Потом второй. Мы бросаемся в гостиную, где наши матери читают молитвы над мертвецом. И, распахнув окно, смотрим вниз.

Судя по всему, восставшие захватили танк, и теперь он катит на кордон полицейских, которые забрасывают его гранатами. Танк продолжает свое невозмутимое движение улитки, хотя основание его башни искорежено снарядами. Оттуда вырывается пламя.

– Они с ума сошли, там же люди горят заживо! – орет моя мать, глядя вниз.

Я поворачиваюсь к мертвецу, которого, наверное, полицейские запретили выносить из квартиры в ожидании расследования. На низком столике рядом с хлебным ножом я замечаю блокнот, в котором Керри написала кровью покойника начало своего путешествия во времени. На полу лежат остатки хронографа, раздавленного каблуком. Значит, она пришла к тому же заключению, что и я. Бесполезно исправлять прошлое. Несмотря на все наши усилия, оно переходит в то же самое настоящее, которого мы хотели избежать. С той лишь разницей, что, если сейчас в башне начнется пожар, у нас не будет другого выхода – только броситься вниз.

Мы обмениваемся взглядами, пока наши матери, свесившись из окна, зовут на помощь. Керри вздыхает, качая головой, словно гражданская война началась по моей вине. Я не узнаю ее с тех пор, как мы оказались в нашем настоящем. Может, она сердится потому, что здесь я ничего не могу изменить? Она видела, на что я был способен в параллельных мирах. И я не имею права разочаровывать ее.

В отчаянии я ищу какое-нибудь решение. И вдруг слышу шум пропеллера. Я указываю Керри на большие военные вертолеты, появившиеся в небе над площадью, словно это моя заслуга. Первый стреляет противотанковой ракетой, второй выпускает на манифестантов свинцовую сеть, третий кружит на месте, собираясь сесть на крышу нашего небоскреба.

Через две минуты в квартиру врываются солдаты с автоматами наперевес, бесцеремонно сгоняют нас вместе и эвакуируют.

– Антони! – воет госпожа Бюрль. – Мы не можем бросить его!

– Им займутся пожарные! – решает шеф спецназовцев, пока его подчиненные подталкивают нас к лестнице.

Мы выбегаем на крышу, нас сажают в большой вертолет, который тут же взлетает. Внизу на площади водометы уже развернуты в сторону пламени, охватившего первые этажи здания и палатки изгнанных жильцов. Люди мечутся, пытаясь спастись и от огня, и от воды.

Из кабины пилота выходит женщина в военной форме. Госпожа Бюрль бросается ей навстречу, рыдая и протягивая руки:

– Вы прилетели! Спасибо, спасибо за мою девочку…

– Мои соболезнования, – отвечает Лили Ноктис.

Потом она отстраняет плачущую женщину и гладит Керри по голове:

– Будь сильной, мой ангел. В министерстве ты будешь в безопасности. Обещаю, что тот, кто довел твоего отца до отчаяния, пожалеет об этом.

Лили направляется ко мне, бросив на ходу моей матери:

– Вы уволены за непредумышленное убийство и злоупотребление служебным положением. Здравствуй, Томас. Надеюсь, ты поддержишь мою крестницу.

Потрясенный, я застываю на сидении вертолета, пытаясь собрать воедино все детали ситуации, которую не могу понять. Итак, это она – крестная Керри. Лили Ноктис – женщина, отобравшая у меня отца. Это она подарила Керри точно такой же хронограф, как тот, что я получил от него… Но в чём смысл этого заговора? Как будто всё завязано вокруг Керри и меня для того, чтобы мы встретились в худший момент нашей жизни – когда оба винили себя в убийстве…

Ноктис хватает меня за руку, заставляет встать и тянет вглубь вертолета – туда, где стоят ящики с оружием и медикаментами.

– У нас проблема, Томас, – говорит она торжественно. – И даже две.

Я смотрю на ее мрачное лицо с обострившимися чертами и не понимаю, что значит «у нас». В правительстве? Или у нас с ней? Кусая губы в сиреневой помаде, Лили оглядывается – не подслушивает ли кто, – а потом сообщает тоном заговорщицы:

– Мой сводный брат, с которым ты вчера так долго беседовал, помнишь? Он сбежал.

– Это невозможно! Я его…

Я прикусываю язык. Лили с усмешкой смотрит мне в глаза. И я понимаю, что ей всё известно. Она рисует ногтем у меня на лбу мишень и заканчивает мою фразу:

– Ты превратил Оливье в зомби с пустой памятью, взломав код его чипа благодаря соучастию Джека Эрмака. Это ты хотел сказать, цыпленочек?

Я ничего не отрицаю, изо всех сил стараясь сохранить на лице выражение невозмутимой мужественности.

Лили продолжает в том же тоне:

– Просто ты не знал, что, хотя мы с Оливье производим мозговые чипы, себе мы их не имплантировали.

Я смотрю на нее, остолбенев. Она продолжает:

– Следовательно, Эрмак действовал по приказу моего брата. И он за это заплатит.

Я вспоминаю Оливье Нокса, воющего от электрических разрядов, которые я посылал с пульта управления пытками, считая, что они передаются ему через чип. Я бормочу:

– Вы хотите сказать, что у него… нет амнезии? Он притворялся?

– Разумеется. Но твой поступок, увы, принес свои плоды.

Я хмурюсь. Лили уточняет:

– Опции, которые ты запрограммировал, были всё же активированы. Но в чипе другого человека.

Не давая мне времени переварить сказанное, Лили холодно обрушивает следующий удар:

– Ты помнишь код, который назвал тебе Эрмак?

Я силюсь восстановить его в памяти. Кажется, я помню три первые буквы, одну или две цифры… Ее пальцы начинают бегать по сенсорной мини-клавиатуре, появившейся на циферблате часов.

– Не этот ли код случайно?

Я наклоняюсь над циферблатом. Киваю в знак того, что, возможно, это он и есть. Она касается иконки «Получить доступ к владельцу», и мое сердце останавливается.

На циферблате возникает лицо моего отца.

27

Проспект Тишины, 124. 10:15

«Видишь ли, Томас, всё происходит в свое время. Когда ты вернешься в вашу новую виллу и увидишь меня в домике для гостей, ты уже никогда не будешь прежним. И я наконец смогу на тебя положиться».

28

Клиника Президента Нарко Второго предназначена для лечения членов правительства и высших армейских чинов.

Я стою перед стойкой регистрации на этаже психиатрической помощи. Мимо, пугливо озираясь, медленно проходят бывшие министры и генералы в больничных пижамах, пристегнутые к своим ходункам или к кронштейнам с капельницами.

Лили Ноктис оставила меня, снабдив запиской для дежурной медсестры.

– Не будем сейчас ничего говорить твоей матери, Томас. Сначала убедимся, что дело идет на лад. Хотя у меня в этом нет сомнений. Я разобралась в ситуации и сразу перезапустила программу чипа твоего отца. Его память снова заработала. Она пока пуста, но функционирует. Нам осталось только заполнить ее.

Я потребовал встречи с отцом с глазу на глаз. Лили не возражала и уехала устраивать Керри с госпожой Бюрль в частных апартаментах министерства. Я даже не взглянул на девушку. Я не мог испытывать ничего, кроме ужаса от содеянного мной, пусть по незнанию.

Отец. Я дистанционно пытал своего отца. Я уничтожил его внутреннюю жизнь, его личность. И даже не осознал этого, когда встретил его потом на выставке Пиктона. Решил, что он снова взялся за бутылку и набрался до такой степени, что уже не помнит ни себя, ни меня.

Я чудовище. Каков итог моей жизни? Полный крах, катастрофа. Пытаясь воскресить мертвых, я уничтожил живых. Настоящее разрушено, будущее пропало, и у меня больше нет средства спастись в прошлом.

– Доктора сейчас нет, – говорит дежурная медсестра, глядя на подпись «Ноктис» в записке. – Вы к кому?

Проглотив слезы, отвечаю как можно спокойнее:

– К Роберу Дримму.

Она уточняет, вводя фамилию в компьютер:

– Звание или должность?

– Министр по энергии… по чему-то природному, не помню…

– Природных ресурсов, – поправляет медсестра, бросив взгляд на экран. – Доступ разрешен только членам семьи. Вы ему кто?

– Сын.

– Пройдите контроль. – Она указывает на сканер для чипов, прикрепленный к стойке.

– Мне еще не исполнилось тринадцати.

– Удостоверение личности.

– С собой нет.

– Тест.

Медсестра протягивает мне ватный тампон. Я провожу им под языком и возвращаю. Она вставляет его в декодер, сравнивает с данными на экране и, поджав губы, роняет:

– Вы не его сын.

Пожав плечами, я отвечаю, что она, должно быть, ошиблась.

– С ДНК ошибок не бывает. – Медсестра поворачивает ко мне экран. – У вас есть свидетельство об усыновлении?

Окаменев, я смотрю на карточки двух генетических паспортов, которые делят экран пополам.

Открываются двери лифта, и из него на носилках выносят моего отца.

– Томас! – восклицает он. – Наконец-то ты пришёл!

Радость от того, что он узнал меня, на мгновение затмевает страх, который вызвали слова медсестры.

– Я сейчас делал МРТ, всё в порядке: у меня мозг молодого человека. Пойдем в мою палату!

– Ему нельзя! – протестует это ничтожество, выходя из-за стойки и преграждая нам дорогу.

– Разве я не имею права увидеться с сыном?

– Но…

– У меня палата 429, – обращается он к санитару. – Это в другую сторону.

Здоровяк в халате сверяет номер по медицинской карте и, решив, что ошибся, неловко разворачивает носилки прямо на ноге медсестры.

– Я им сказал, что быстро поправлюсь, – улыбается мне отец.

Я обхожу взбешенную медсестру, которую уже не волнует ничего, кроме вмятины на ее туфле. И иду по коридору, пытаясь убедить себя, что программа расшифровки ДНК просто поражена вирусом. Однако сомнение, которое поселилось внутри, сильнее радости от того, что отец в хорошей форме.

– Не волнуйся, – говорит он, когда мы остаемся вдвоем в его палате. – У меня просто произошел небольшой сбой между чипом и нейронами. – Тебе сколько лет? – продолжает он озабоченно.

У меня сжимается горло. Я отвечаю:

– Почти тринадцать.

– Значит, ты уже получил повестку. Я устрою тебе отсрочку. На следующем заседании министров я потребую провести тотальную проверку чипов перед тем, как имплантировать новые. То, что случилось со мной, не должно повториться.

Я тихо возражаю, что моя имплантация назначена на понедельник, двенадцатое.

– Понедельник, двенадцатое! – восклицает он, сверившись с календарем на тумбочке. – Уже через пять дней! День святого Освальда… Что это?

– Национальный праздник, папа. Дети из привилегированных семей получают чипы от самого президента. Поэтому ты внес меня в список…

– Ничего страшного, я тебя вычеркну.

– Нет, подожди…

Отец смотрит мне в глаза, пытаясь понять причину отказа. Я снова вижу нас с Керри на балконе, над разбушевавшейся толпой. Революция на марше. Мир в руинах… Я поворачиваю голову.

– Что с тобой, Томас? Ты всегда такой или расстроен из-за меня?

Я должен сказать отцу правду о «сбое» его чипа, но у меня не поворачивается язык.

– По поводу Освальда я должен подумать, папа, – бормочу я.

Он ставит календарь на груду документов, книг, газет, фотоальбомов, которые призваны помочь ему вспомнить текущие события и себя самого. Некоторое время мы молчим, а в голове у меня крутится вопрос, не дающий мне покоя.

– Папа… как я родился?

Он сразу расслабляется и искоса бросает на меня ироничный взгляд.

– А не слишком ли поздно ты задался таким вопросом?

– Я хочу сказать… в результате искусственного оплодотворения?

– Да, как все, судя по тому, что я сейчас прочитал, – отвечает отец, указывая на «Историю Объединенных Штатов». – Рождаемость упала до такого уровня, что искусственное оплодотворение стало вынужденной и обязательной мерой. Это единственное средство спасти человеческий род и пенсионную систему. Кажется, так.

– А… как технически… происходит оплодотворение?

– У тебя еще полно времени, чтобы это выяснить! – смеется он и треплет меня по волосам. – Быть отцом – замечательная штука, но сначала надо стать взрослым, пройти имплантацию чипа и встретить женщину. Ты не согласен?

– Я просто хочу знать.

– Не ставь телегу впереди лошади.

Он замолкает, чтобы осознать, что сказал, улыбается в пустоту и озабоченно спрашивает:

– У меня было чувство юмора?

– Да.

– Спасибо. Технически будущий отец сдает свой семенной материал в центр репродукции. Там его активизируют и вводят в материнскую яйцеклетку.

– А… перепутать пробирку там могут?

– Думаю, нет: процесс идет под жестким контролем. А почему ты спрашиваешь? – добавляет он одновременно с грустью и иронией. – У тебя возникли сомнения? Теперь, когда я умственно сдал, ты меньше чувствуешь себя моим сыном?

Я бросаюсь к нему и крепко прижимаюсь к его груди.

– Наоборот, папа! Я с тобой. И всегда буду с тобой…

Я ощущаю его дыхание на виске, свои слезы на его щеке, чувствую стук его сердца. Отец обнимает меня и шепчет:

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже…

Он тут же отстраняется, словно устыдившись своей несдержанности, и торжественно произносит, глядя мне прямо в глаза:

– Но если однажды у тебя появится сомнение или возникнет проблема… я пройду тест на отцовство.

Я кричу:

– Зачем?! Мне не нужна вся эта чепуха, чтобы знать, кто мы друг другу!

Он смотрит на меня долгим взглядом и благодарит, опустив веки. Но знал ли он до того, как с ним случилась амнезия, что он не мой отец? Нет. Я чувствую, что это не так. У меня-то сохранились все воспоминания. Отец никогда не пытался возразить матери, которая повторяла ему в моем присутствии как худшее из обвинений: «Да, это на сто процентов твой сын!»

– А как дела у твоей матери?

Я неопределенно пожимаю плечами. Он чешет в затылке и спрашивает, наморщив лоб:

– Между нами говоря… Лили Ноктис… я действительно люблю ее?

– Это твое личное дело, папа.

– Разумеется. Ты прав.

Смутившись, он берет с тумбочки папку с документами.

– Еще одно. Мои коллеги говорят, что я готовил важный закон о выработке электроэнергии деревьями. Но мне не удалось найти никаких записей. И никто не способен толком объяснить суть моих исследований. Я говорил с тобой об этом?

Я умалчиваю о том, что это была моя идея. Что я сделал открытие, когда сражался за жизнь в диком лесу перед тем, как Бренда попала в кому. Я спокойно напоминаю отцу, что любой растительный белок испускает определенный электрический сигнал. Достаточно соединить эти сигналы в цепочку, и получится музыка, которую можно играть дереву. Оркестровка и усилители будут стимулировать его электрическую активность, и нам останется только перенаправить ее излишек на наши электростанции.

– А я, оказывается, крут! – радуется он.

– Еще бы!

Отец вдруг перестает записывать то, что я ему рассказываю, и поднимает голову. Его лицо мрачнеет.

– Так в чём конкретно была проблема? У меня с твоей матерью? Я хочу сказать: почему я от нее ушел?

Как ответить? Проще начать с конца. Осторожно рассказываю про Бюрля и маму, про его самоубийство, про падчерицу – крестницу Лили Ноктис и про то, как Лили уволила маму, обвинив в смерти Бюрля.

Сильно встревоженный отец записывает имена, рисует стрелки со знаками вопроса, пытаясь сложить кусочки пазла.

Я мягко предлагаю:

– Хочешь, расскажу заново?

– Нет, всё в порядке… Я попытаюсь переговорить с Лили насчет твоей матери. Как думаешь, получится?

– Очень может быть, – говорю я бодро.

Я вспоминаю, как мы с матерью совсем недавно выходили из вертолета. Ее лицо, когда Ноктис сказала, что ей незачем возвращаться в кабинет. Пренебрежение, с которым какой-то тип из министерства вынес коробку с ее личными вещами. Я сказал им, что это моя вина, в надежде сохранить ей работу. Сказал, что это я перевел Бюрля в низшую категорию, подделав ее подпись. Но мама всё отрицала. Она с достоинством приняла свое увольнение. Похоже, вспомнила все прежние обиды. В любом случае ей больше не надо унижаться перед Лили, которая в обмен на карьеру отобрала у нее мужа… Мать сказала мне:

– Пообедай со своим отцом, я не голодна.

Я смотрел, как она идет к воротам, покидает искусственный рай власти, возвращается в настоящую жизнь настоящих людей. И впервые в жизни восхищался ею. Но я не знаю, что с ней будет дальше. Оптимист из меня плохой.

– Наверное, мне надо с ней увидеться, папа.

– Давай, дорогой. Меня продержат под наблюдением еще два-три дня. Теперь ты знаешь, где меня найти. Приходи в любое время.

Я уже собираюсь выходить, когда мой взгляд падает на телевизор с выключенным звуком. На экране – крупным планом Оливье Нокс, а сверху заголовок: «Очень опасен». Остановившись, я беру пульт.

– Я его знаю? – интересуется отец.

Я увеличиваю громкость. Диктор рассказывает о побеге, о принятых мерах, которые пока ничего не дали. Напоминает биографию Нокса: талантливый предприниматель, блестящий министр и, наконец, государственный преступник на службе у бунтовщиков…

– Это правда, Томас? Или фейк?

Я молчу и думаю. Всё это похоже на блеф. Как обычно, нам вешают лапшу на уши по указке правительства. Но во мне вдруг возникает уверенность, что я знаю правду. Невыносимую правду, которая растет у меня в сердце, как опухоль. В памяти всплывает всё разом. Каждая фраза моих разговоров с Ноксом. Наши столкновения. Тревога, которую я испытываю в его присутствии. Уважение, которое он непостижимым образом внушает мне, несмотря на приступы ненависти. Двойственность его личности, в которой есть что-то колдовское. Так мне кажется, когда я смотрю на него. Я марионетка. И он всегда дергал меня за нитки.

– Что-то не так, Томас?

Я выключаю телевизор.

– Папа, ручка, которую ты подарил мне в детстве… Откуда она взялась?

Отец улыбается и разводит руками:

– Если у тебя есть ответ, буду рад его узнать.

У меня есть ответ, но пока я держу его при себе. Если хронограф Керри – подарок Ноктис, то логично предположить, что мой получен от Нокса. Вывод очевиден, и он одновременно разрывает мне сердце и добавляет адреналину. Я больше не одинок перед лицом двух врагов. Но какова будет реакция Керри?

Я тут же посылаю ей сообщение, чтобы она позвонила мне, когда будет одна. Злодеи. Они подстроили наш приход в этот мир, наши трагедии, наш бунт, нашу встречу в параллельной реальности… Но зачем? В любом случае сопротивление, которое Керри оказывала мне сегодня утром, – большая ошибка. Мы должны снова стать союзниками, чтобы перестать быть жертвами. При условии, что она будет реагировать как я…

Прежде чем уйти, я снова целую моего истинного отца. Того, которого люблю, которого не стыжусь и которого оцениваю, зная все его обстоятельства.

– Возвращайся скорее, Томас.

Я спрашиваю, не нужно ли ему что-нибудь.

– Мне нужна моя жизнь, – говорит Робер Дримм, снова берясь за документы.

29

Матери еще нет дома. Это неудивительно, если знать, в каком состоянии она уехала из офиса. И, однако, у меня чувство, что я здесь не один. Атмосфера стала гнетущей. Тишина сдавливает виски, перехватывает горло.

Я выхожу в сад. Что-то подталкивает меня вперед. Интуиция или чья-то воля? Мне не страшно. Я даже не чувствую гнева. Только нетерпение. Желание всё узнать.

Передо мной домик для гостей. Я обхожу вокруг небольшого квадратного здания. Слышу тихий однообразный писк. Скрип шарниров и потрескивание дерева. Я узнаю этот звук. И он мне совсем не нравится.

Я распахиваю дверь. Он сидит в отцовском кресле-качалке. Это кресло, в котором отец любил читать, я сам перетащил в грузовик при переезде на виллу, чтобы хоть что-то напоминало о нём. О нашей прошлой жизни.

– Давно я ждал этой минуты, – замечает Оливье Нокс, по-прежнему сидя ко мне спиной.

Он медленно качается перед телевизором, в котором беззвучно мелькают картины из его прошлого. Компании «Нокс-Ноктис» вручается премия за инновацию. Процесс по делу о краже изобретения, проигранный Лео Пиктоном. Торжественное открытие нового завода по производству чипов. Парадный обед, на котором Нокс выходит встречать гостей рука об руку с сестрой. Барбекю с семьей президента Нарко. Выступление на первом Совете министров. Арест за государственную измену по окончании Войны с деревьями.

И везде он одинаковый, в одном и том же возрасте. Как Лили Ноктис, его двойник женского пола. Я наблюдаю за тем, как она смотрит на него, уходящего под конвоем, в наручниках. Как они обмениваются едва заметной улыбкой. Они никогда не были врагами. Они только изображали передо мной соперничество, семейный разлад.

– Ты хорошо держишь удар, – замечает он.

И не спеша потягивается. На нём новый банный халат, который он взял с полки.

– Ты имеешь право злиться, Томас. Имеешь право бояться. Чувствовать робость в присутствии Дьявола. От меня бесполезно что-либо прятать, и ты знаешь об этом, сын мой.

Я молчу. И продолжаю изучать его с ног до головы. Я рассматриваю каждую черточку. Раскладываю на составляющие. Отделяю от созданного им образа, от его мнимой глубины. Он красив, очень красив, но я на него совсем не похож. У меня глаза матери и характер Робера Дримма. Мне плевать, что этот псих считает меня своим сыном. Плевать, что он принимает себя за Дьявола. Это его проблемы. Если это он подарил мне жизнь, тем хуже для него: я ее ценю и ничем ему не обязан. Но я не виню его. Он читает мои мысли? Ну и пусть. Наоборот: теперь я знаю, как его победить. Чтобы он больше не мог внушать мне свои.

– Ты не злишься на меня? – удивляется он.

– Нет, я вам даже благодарен. Вы причинили себе много зла из-за меня. Это трогает.

Он смотрит на меня с тревогой, медленно поглаживая подлокотник кресла.

– Обожаю твою гордыню. Это хорошо. Главный из грехов. Крайне необходимый. Я горжусь тобой, мой мальчик.

Я спрашиваю с вызовом:

– Что вы сделаете? Признаете меня своим сыном?

На долю секунды он застывает в кресле. Но сразу же берёт себя в руки и снова начинает качаться.

– Не так быстро, Томас, не так быстро. Наследственность – это всего лишь код, который может сработать, а может и не сработать. Слишком много факторов в этом участвует… Тебе надо проявить себя, ты еще не оправдал мои ожидания… Но ты заметно прогрессируешь. Только понимаешь задачу наоборот: это тебе надо меня признать. Признать своим наставником и добиваться наследства.

Нокс наблюдает за моей реакцией. Я наливаю себе стакан воды. Небрежно поправляю картину на стене. Он продолжает, забавляясь моими попытками изобразить непринужденность:

– Я сделал всё, что должен был сделать. Мы с сестрой считаем, что сто пятьдесят лет земного воплощения – достаточный срок. Бессмертие невыносимо скучно, скоро сам поймешь. Надо каждый раз возрождаться в другом теле, это единственное лекарство против скуки. И главная причина, чтобы жить. И да, ты не подозреваешь об этом, но твоя чистота – источник моей молодости. Отравляя тебя, я восстанавливаю силы.

Он удовлетворенно вздыхает и проводит рукой по своим длинным черным волосам.

– Это очень приятно – готовить себе наследника. Искать того, кто примет мою миссию. Пробуждать в нём вкусы, склонности… Когда-нибудь ты в этом убедишься сам.

Нокс поворачивается в кресле и смотрит мне в глаза.

– И наконец, ты должен отречься от своей человеческой половины. Это последнее решение, которое тебе осталось принять. Оно предопределит твою жизнь. Но сейчас пока у тебя есть выбор.

Нокс складывает ладони, постукивая кончиками пальцев.

– Ты можешь встать плечом к плечу со мной, Томас. И мы изменим мир. Я открою тебе механизмы управления людьми, секреты власти и способы не поддаваться чувствам. Объясню смысл роли, которая ожидает тебя, – не бойся, не кровожадного чудовища. Это роль хозяина дома, который создает атмосферу, угощает или лишает угощения тех, кто принял его приглашение. Я оставлю тебе ключи от этого дома. Ключи, которые открывают все двери.

Он делает паузу. Я молчу.

– Хочешь управлять страной? Нет ничего проще. Я дам тебе коды президента и вице-президента, и ты будешь посылать приказы в их чипы, как ты делал вчера вечером с Робером Дриммом. Так я превратил старого Нарко в овощ: я посылаю ему в мозг дозу парализующих частот, чтобы он оставался одновременно бездействующим и презентабельным. Этакий национальный герой, обеспечивающий стабильность государственных институтов… Что касается сына, то я сделал его вечным наследником, который грызет удила и мстит за время, которое проходит зря. История продолжится и с его внуком. Я погубил их династию, но дал им средства для уничтожения любой оппозиции. Абсолютная власть в руках моих марионеток – это единственное, что меня увлекает, Томас. Диктатура под контролем. Но время от времени надо устраивать маленькую революцию, чтобы оживить это болото. Увидишь, когда окажешься на моем месте.

Нокс ждет моей реакции. Но я только молча смотрю на него.

– Ты можешь и отказаться от своего происхождения. Прямо сейчас вызвать полицейских и выдать меня им. Решай сам. Я не буду сопротивляться. Позволю себя арестовать. А потом исчезну, чтобы создать себе другого наследника… У меня достаточно времени.

– А Керри?

Нокс глубоко вздыхает.

– Хочу о том же спросить тебя, Томас. Что ты о ней думаешь? Это невероятно волнующе, правда? Встретить своего двойника… то есть родственную душу.

– Это вы активировали наши хронографы?

– Не совсем. Когда мы не хотим вмешиваться, у нас всегда под рукой неиссякаемая материя: людской эгоизм и другие пороки. Нет ничего проще, чем манипулировать такими, как Пиктон или Бюрль. Малышка Керри отлично справилась с параллельными мирами. Мы довольны результатами теста. Твоя напарница тоже очень перспективна.

– С ней сейчас ведется такой же разговор, да? Та же самая сцена, но с Лили Ноктис?

– Я вижу, ты понял, как мы функционируем. Да, та же сцена, но с одним отличием. Керри редко, однако всю жизнь общалась со своей настоящей матерью, даже если считала ее крестной. Между женщинами связи налаживаются легче. Восхищение, осознание себя, разочарование, постоянное соперничество… У мужчин это всегда борьба. И не молодость побеждает, а старость уступает.

Я не позволяю Ноксу вернуться на его территорию. И направляю разговор туда, куда нужно мне. Он хочет борьбы? Он ее получит.

– А моя мать? У вас к ней есть какие-нибудь чувства?

В его взгляде вспыхивает веселье.

– Я выбрал ее, руководствуясь чисто субъективными критериями. Неоцененная красота, невостребованный интеллект, разочарованность и способность к разрушительным действиям. Необходимые качества, чтобы воспитать тебя неправильно и подготовить к твоей судьбе. Но буду честен: я выбрал Николь в основном из-за ее мужа. Из-за того, кто старался привить тебе культуру, бунтарский дух, искренность и поселил в твоей душе гремучую смесь восхищения, разочарования и безоглядной жалости. Без Дримма ты бы вырос безграмотным и обозленным ничтожеством, для которого Зло – не цель, а средство. Но я возлагаю на тебя и другие надежды…

– А госпожа Бюрль?

– Обычная приемная мать. Доброе сердце, потребность в любви и трусливый характер. Человеческие слабости, от которых мы хотели предохранить вас обоих, поместив в эти тщательно подобранные приемные семьи. Смесь привязанности, разочарования, стыда, которую они в вас вдохнули, – самый краткий путь к ненависти.

– Для чего нужна ненависть?

– Чтобы двигаться вперед, Томас.

– Куда?

– Если бы мы знали, – вздыхает Нокс, разводя руками. – Наша роль – поддерживать равновесие. Мир сейчас на девяносто пять процентов состоит из темных сил. Мы их хранители. Бог владеет лишь пятью процентами капитала.

– А Бог – это что?

– Прошлый режим. Сила любви и организации, приведшая к ненависти и хаосу, которыми мы управляем. Но не будем углубляться в эти философские вопросы, Томас. Не хочешь спросить меня о чём-нибудь более… личном?

– Нет.

Откинувшись на спинку кресла, Нокс заводит руки за голову.

– Я чувствую, тебе не терпится узнать больше о нашем происхождении…

– Нет, спасибо.

Я поворачиваюсь и выхожу.

Проходя мимо застекленного проема, я ловлю его разочарованный взгляд, который провожает меня к бассейну и до самых ворот. Да, приятель. Проблема в том, что, когда назначаешь себе преемника, становишься от него зависимым. Это единственное, в чём я имею перед тобой преимущество, и я воспользуюсь им по максимуму. Ты сказал, что дал мне ключи. Только не те, что ты думаешь.

30

Мне не пришлось долго разыскивать мать. Меня вела интуиция и простой расчет: когда у тебя нет будущего, вполне естественно совершить паломничество в прошлое – туда, где ты что-то значил.

Я выхожу из метро и сразу вижу по другую сторону площади, на скамейке, знакомую фигуру. Она неподвижно сидит лицом к казино, с идеально прямой спиной.

Я собираюсь перейти площадь, когда звонит телефон. Керри, наконец-то! Я послал ей с десяток эсэмэсок с тех пор, как вышел из дома. Я так тороплюсь, нажимая на кнопку вызова, что роняю телефон, но успеваю подхватить его на лету.

– Керри! Ты меня слышишь?

– Прекрасно слышу! А ты меня?

Хорошая новость – она снова заговорила. Плохая – ее тон. Восторженно-фальшивый.

– Томас, я сейчас узнала потрясающую вещь!

Я настороженно подыскиваю слова, чтобы открыть ей глаза и не вызвать ссору. Но она продолжает:

– Жозетт Бюрль – не моя мать! Она меня только воспитала! Знаешь, кто моя настоящая мать? Лили Ноктис!

Я подавленно молчу. И внезапно понимаю: ее голос звучит фальшиво не потому, что заржавел за долгие годы немоты. Просто она ломает передо мной комедию.

– Керри… Ноктис сейчас с тобой?

– Как ты говоришь, супер!

Я шепчу:

– У нас серьезная проблема.

– Я знаю! – радуется она.

– У меня та же история с Ноксом.

– Это вообще супер! Я рассказала Лили, что со мной вытворял Бюрль. Она страшно рассердилась, что Жозетт мне не верила! И знаешь что? Лили хочет, чтобы я жила с ней и твоим отцом! Я ее обожаю! И мы сможем видеться с тобой, когда захотим!

– Ты помнишь, где ты была перед нашей встречей в реальности № 1?

– Это так круто!

– Приходи, как только сможешь. Я здесь.

– Окей, я тоже. Мне надо рассказать тебе кучу всего. Но самое потрясающее я не имею права тебе говорить, это секрет. Созвонимся и скоро увидимся – завтра или послезавтра, как ты и хотел. Пока, целую-обнимаю.

Немного утомившись, я отключаюсь. Всё-таки мне больше нравилось, когда Керри была немой. Но речь – это как еда: когда тебя долго морили голодом, набрасываешься на нее и не можешь остановиться.

Я иду мимо аттракционов Луна-парка в сторону казино. И всё-таки я поражен, как стойко она перенесла потрясение. И скорость, с которой отреагировала. Я-то уже был подготовлен. Но с другой стороны, главное, она испытывает облегчение. Жестокость Жозетт, которая обвиняла Керри во лжи, когда та рассказывала о Бюрле, теперь, конечно, уже не так болезненна, поскольку исходит не от настоящей матери. Я-то мог бы упрекнуть Робера Дримма только в его любви ко мне. Эту любовь было трудно выносить, учитывая, в каком состоянии он постоянно находился, пока я рос. Мне было бы легче сердиться на него, стыдиться этого жалкого человека, который отпугивал от меня потенциальных друзей. И хотя нас предназначали совсем для другого, мы должны простить тех, кого всю жизнь считали родителями. В сегодняшней ситуации это, может, наш главный козырь.

Я сажусь на скамейку в тени Чудо-ивы. Неподвижный взгляд матери устремлен на окно ее старого кабинета на третьем этаже. Я набираю полные легкие химического океанского воздуха. Надо действовать очень осмотрительно.

– Есть хорошая новость, мама.

Она смотрит на меня искоса и снова переводит взгляд на окно. Даже не спрашивая, о чём речь. Я бодро продолжаю:

– У нас дома гость.

Она пожимает плечами.

– В каком доме? Это служебное помещение, Томас, его надо вернуть. И уехать. Вот только куда.

Это даже не вопрос, а утверждение. Я отвечаю:

– Надо просто попросить папу. Он скажет Ноктис, и она даст нам отсрочку, пока мы поищем другое жилье.

– Я не хочу с ним разговаривать. Ясно? Ты можешь делать всё что угодно.

Я пережидаю три секунды и ладонью накрываю ее руку:

– Хорошо, я поговорю с ним. Но не скажу, что у нас гость.

Мать смотрит на меня раздраженно.

– Что еще за гость? Надеюсь, ты не притащил в дом заблудшего пса? Ты ведь знаешь, это запрещено, им всем надо делать прививки от собачьего гриппа!

Я говорю с иронией, которая заметна только мне:

– Нет, это не пес. Но он действительно заблудился.

– Делай что хочешь. Я во всяком случае…

Она опускает взгляд на коробку, стоящую у ее ног. Личные вещи, возвращенные министерством. Бутылка воды, планшет, пакетик с жевательной резинкой, мой портрет в рамке. Старое фото, где я еще толстый. Мать обрезала его снизу, чтобы не было видно двойного подбородка. Сейчас меня почти умиляет стыд, который она испытывала из-за моего лишнего веса.

Я слегка сжимаю ее руку, чтобы вывести из прострации.

– Хочешь отомстить Лили Ноктис?

Мать выпрямляется.

– Будь реалистом, Томас.

– Я реалист. Нам ведь нечего терять, так что можно рискнуть.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе очень понравится наш гость. Правда, он объявлен в розыск по всей стране, но его никогда не станут искать в доме, который принадлежит министерству его сестры.

Мать вскакивает:

– Оливье Нокс? Ты же не спрятал у нас Оливье Нокса?

– Ага. Ее заклятого врага. Час назад он явился просить у нас убежища. Я подумал, ты не будешь против.

Она оборачивается и, убедившись, что нас никто не может слышать, осторожно спрашивает:

– Но… почему мы? Почему он пришел именно к нам?

– Это секрет, мама. Он просил пока ничего тебе не говорить. Я пообещал – чтобы он доверял мне.

Мать смотрит на меня растерянно. И тут ее осеняет:

– Ты хочешь заключить соглашение с Лили Ноктис? Обменять ее брата на мое восстановление на работе? Поэтому ты разрешил ему укрыться у нас?

Очевидно, матери нравится такое объяснение. Однако я спешу развеять ее заблуждение.

– Но тогда для чего ты это делаешь? – спрашивает она, не скрывая разочарования.

Я кладу ей руку на плечо и обнимаю.

– Это доброе дело, мама. Очень важно делать добрые дела.

31

Я покупаю матери сэндвич и оставляю на скамейке обдумывать ситуацию, а сам иду встречать Керри, которая только что прислала сообщение о своем приезде. Я нахожу ее рядом со входом в Луна-парк у большого колеса обозрения. Она бежит мне навстречу и бросается на шею.

– Мой брат, ты – мой брат! Как это классно!

Керри порывисто обнимает меня. Я растерянно отстраняюсь.

– Почему классно?

– Потому что мы станем друзьями на всю жизнь, и я могу быть спокойна, что между нами ничего не будет!

Она напрягается, глядя на мои руки, сжимающие ее талию. Я послушно выпускаю девушку из объятий.

– Понимаешь, Томас, дело не в тебе лично, но ты всё-таки парень. А после того, что я пережила с Бюрлем…

Я перебиваю, чтобы расставить все точки над «i». Если Нокс – мой отец, а Ноктис – ее мать, то я ей не родной брат, а двоюродный. И даже еще дальше: ведь Ноктис – только наполовину сестра Нокса.

– Мне наплевать, ты всё равно мой брат!

И она, чмокнув меня прямо в губы, отступает с сияющей улыбкой.

Ладно, окей. Если она называет это дружбой, я не против.

– Между нами ведь всё будет просто, да?

Я соглашаюсь. Всё просто, не считая того, что мы с ней потомки Дьявола. Я деликатно напоминаю Керри об этом.

Она пожимает плечами.

– Ты веришь в эту чушь? Да они просто жалкие фантазеры. Двое ненормальных, которые выделываются, несут какой-то допотопный бред. Вот Бюрль – настоящий дьявол, и где он теперь? Потому что не надо ко мне лезть! Слышал по телефону, как я ее обдурила, эту сказочницу?

Я молчу. Как знакомо! Я тоже поначалу принижал противника – инстинктивно, из желания ослабить. Но когда принижаешь врага, ты его недооцениваешь и этим, наоборот, делаешь еще сильнее.

– Может, они и сказочники, но ты видела, какие у них возможности. Хронографы и прочее… И бессмертие тоже. Да, у нас нет доказательств, но ведь они не стареют. Нокс сказал, что им сто пятьдесят лет. И если мы такие же, как они…

– Мы не такие! – горячо возражает Керри и толкает меня к решетке «поезда-призрака». – Мы с тобой наполовину люди!

– Но и они тоже! Так Дьявол и действует с тех пор, как существует мир! Он воспроизводит себя сразу в двоих. Работает в паре, чтобы не загнуться от скуки. Бессмертие, когда ты один, – это невыносимо. Но даже вдвоем им здесь надоело, и они хотят найти себе замену в игре.

– Я не дура и всё поняла! Раньше они занимали другие тела под другими именами, а сейчас хотят сделать из нас свою копию. Прощайте, Нокс-Ноктис, привет, Дримм-Лангмар!

– Если мы согласимся, Керри! Только если мы согласимся! Это они сказали совершенно определенно. По крайней мере, мне.

– Это правда, – соглашается моя сводная кузина, сунув руки в карманы джинсов. – Ладно, что же мы будем теперь делать?

Я недоуменно развожу руками, словно вынужден объяснять очевидное:

– Добро. Чтобы бороться со Злом. Это то, что можно сделать прямо сейчас.

– А какое добро мы можем сделать сейчас?

– Хотя бы заботиться о тех, кого мы любим. И об остальных тоже. Всех простить и полюбить, вот.

Керри недоверчиво почесывает нос:

– Какой-то девчачий план.

– Вовсе нет! Дьявол питается ненавистью. Значит, любовь его убивает!

Она хмурится и говорит озабоченно:

– Постой… но что тогда будет с нами? Если мы – дьяволы на пятьдесят процентов, это самоубийство!

Встревоженный, я размышляю, как возразить. И нахожу:

– Когда мы вырываем сорняки, мы освобождаем место для полезных трав и помогаем им расти. Согласна?

– Ты прав. И наоборот – если уничтожать Добро, вырастишь только Зло. Этого они от нас и ждут, негодяи. Как же нам быть?

– Ты продолжаешь ломать комедию с Ноктис, как только что по телефону: изображаешь восхищение, любовь к мамочке, делишься какими-нибудь девчачьими секретами, не знаю…

– Не беспокойся, поняла. А ты?

– Буду так же морочить голову Ноксу, но в мужском варианте. Конфликт поколений, юный уважает старого, а тот не сдается, но уступает, все дела… Я с матерью готовлю для него один страшный план. Потом объясню.

– Купишь мне сахарную вату?

Несмотря на улыбку, в голосе Керри звучит глубокая печаль.

Я смотрю на витрину, у которой она остановилась. Хозяин разговаривает с хозяйкой тира по соседству. Я беру стержень с подставки, просовываю его в центрифугу с розовой пеной и протягиваю Керри. Мы продолжаем идти, делясь друг с другом нитями искусственного сахара, которые мгновенно тают на языке.

– Как дела у Робера Дримма? – спрашивает она.

Я рассказываю. В ее глазах вспыхивает ненависть, когда она слышит, как подло Нокс заставил меня мучить собственного отца.

– Робер – потрясающий человек, – вздыхает Керри. – Его уроки литературы – единственное хорошее, что было в моей жизни.

Я не знаю, что ответить. Она стирает с носа остатки сахарной паутины и, помолчав, продолжает:

– Знаешь, Томас, со мной происходит странное. Я всегда старалась, несмотря ни на что, любить Жозетт, ведь всё-таки она моя мать. Находила оправдания… Теперь я ничего ей не должна. И в то же время это всё меняет. Знаешь, я начинаю ее понимать. Тринадцать лет назад она работала у Ноктис. Она не могла родить сама и удочерила ребенка своей начальницы, которой было не до того. Всё сложилось как нельзя лучше для обеих. А потом она потеряла мужа, и Ноктис познакомила их с Бюрлем… Чтобы у меня был отец.

Керри забирает у меня вату, пока я ее не прикончил.

– Жозетт любила этого негодяя как сумасшедшая. Наверное, искренне не подозревала, на что он способен. Она только видела, как он тратился на то, чтобы я была самая красивая, самая умная, первая во всём… Странно, но я вдруг стала меньше на нее злиться, ведь в самом начале она всё-таки меня выбрала. Это ведь свидетельство любви, правда? Может, и я полюблю ее по-настоящему – теперь, когда у меня тоже есть выбор.

Я киваю. От ее волнения у меня перехватывает дыхание. Это так похоже на то, что я чувствовал недавно рядом с Робером Дриммом, когда узнал, что я не его сын.

Мы молча беремся за руки. Она шепчет то, что я собирался ей сказать:

– Наши настоящие родители – Робер и Жозетт. Они нас вырастили и воспитали. А Нокс и Ноктис – просто сдали на хранение.

Я мрачно добавляю:

– А теперь вернулись, чтобы забрать свое имущество.

Керри быстро хватает меня за плечи и разворачивает к себе.

– Мы ничего им не должны, согласен?

Я киваю. Она продолжает:

– Знаешь, что я даже думаю? К чему склоняюсь? Что мы вообще не дети этих двух уродов.

– Но есть же доказательства!

– Какие, Томас? Известно лишь, что твое ДНК не совпадает с ДНК Робера, а я была приемной дочерью Жозетт – она мне это подтвердила. Но это не значит, что наши родители именно Нокс и Ноктис! Это может быть кто угодно!

Я в замешательстве грызу ноготь. Не скажу, что я разочарован, но всё же… Странно, как быстро привыкаешь к худшему. И как тяжело потом от него отказываться.

– Не фантазируй, Керри…

– Согласна, будем придерживаться фактов. Так мы можем быть уверены, что не зависим от всяких уз крови и всей этой ерунды. Может, дьяволам вообще не нужно воспроизводиться! Им достаточно кого-нибудь завербовать! Может, меня Ноктис в младенчестве похитила из инкубатора. Что до тебя, так Нокс вполне мог подменить анализ ДНК Робера и убедить тебя, что ты не его сын!

У меня сжимаются кулаки. Не сводя с нее глаз, я хлопаю Керри по плечу:

– Ты гений! Спасибо!

– Еще что-нибудь? – говорит она весело, по-военному отдавая честь.

Я тут же выкладываю ей то, что крутится у меня в голове:

– Слушай, есть одна вещь, которую мы можем сделать прямо сейчас!

– Что?

– Иди в метро. Проезжай девять станций, выходи на «Либерте-Норд» и жди меня на проспекте Первого Всеобщего Перемирия у дома № 45. Я провожу маму домой и приеду туда. Мне кажется, я нашел решение, Керри. Но без тебя ничего не выйдет. Я объясню на месте.

Она удерживает меня.

– Хочешь, я скажу тебе еще кое-что?

Ее голос серьезен, а глаза смеются.

– Давай.

– В параллельных реальностях ты мне показался классным, но и здесь ты ничуть не хуже!

– И ты мне. Я хочу сказать: ты тоже.

– И ты еще ничего не видел.

Я протягиваю ей губы. Керри подставляет мне ладонь. Я хлопаю по ней, и мы расходимся, став сильнее всех на свете.

32

Честно говоря, не думал, что мать способна меня так удивить. Я всё рассказал ей в метро, пока мы ехали домой. О смерти Пиктона на пляже, о ссорах с плюшевым медведем, о моих путешествиях во времени… И она поверила! С другой стороны, это естественно. Когда реальная жизнь вытесняет нас, мы становимся более восприимчивы к тому, что неподвластно нашему пониманию. Если всё то, что ты знаешь, перестает существовать, к чему отвергать неизвестное?

Всё было правдой в моей истории, кроме конца. Я сказал матери, что Нокс – потрясающий человек, воплощение Добра, полная противоположность своей сестре, поэтому она и устроила против него заговор и упекла за решетку. Ему удалось бежать. Затравленный и растерянный, он пришел просить убежища у женщины, о которой не переставал думать последние тринадцать лет.

– О чём ты, Томас?

Я перевожу дыхание и выкладываю:

– Папа – не мой отец. Это ошибка. В центре репродукции перепутали пробирку. Когда это обнаружилось, Нокса предупредили, потому что он важная шишка. Ему сказали, куда ушла его пробирка – к супругам Дримм. Он ответил, что разрешает меня оставить. Но он не хотел, чтобы вам сказали правду. И еще меньше – чтобы называли его имя. Из-за наследства. Я же мог предъявить на него права. Представляешь, какие миллиарды крутятся на предприятии Нокс – Ноктис?

Лицо матери искажается ужасом от моих первых слов, по ходу рассказа смягчается, но снова вспыхивает гневом, когда я перехожу к заключению. Она топает ногой и шипит сквозь зубы:

– Негодяи! – Мать явно имеет в виду тех, кто скрыл от нее правду, а не тех, что ошиблись пробиркой. – А когда ты об этом узнал?

– Полтора часа назад. Нокс рассказал мне, когда я обнаружил его в гостевом доме.

Мать вздрагивает.

– А доказательства? Генетические доказательства есть?

– Он уверяет, что есть. И ему очень стыдно перед нами. Но если копы его схватят и он будет казнен, государство конфискует всё его имущество. Поэтому он пришел объяснить нам, как заполучить деньги, которые он спрятал. Что нам делать, мама? Будем его спасать или нет? Спрячем?

Мать пристально смотрит на меня, и я вижу в ее глазах истерическую радость и предвкушение реванша.

– Что значит «или нет»? Это же твое наследство, Томас!

Впрочем, она вскоре берет себя в руки. То ли из чувства собственного достоинства, то ли из уважения ко мне. С минуту мать сидит молча. У нее дрожат губы, кулаки судорожно сжаты. Я спрашиваю, что с ней. Она ждет, когда пассажиры отвернутся, и говорит уже гораздо мягче:

– Для тебя тоже, дорогой, эта история, наверное, стала страшным шоком. Оказаться сыном Нокса…

Я отвечаю со скромным достоинством:

– Ничего, мама, я справляюсь. Но ты должна мне помочь.

– Подожди! – спохватывается она. – Где ты собираешься его прятать? Министерство скоро заберет у нас виллу!

– Я спросил у Робера, всё в порядке: Ноктис пока ее нам оставит.

– Но если его обнаружит полиция? Нас арестуют за укрывательство преступника!

– Да нет же! Он укрылся в гостевом доме – а мы и знать не знали, и ведать не ведали.

– Думаешь, нам поверят?

– Это очень опасно, мама, я знаю. Но другого решения нет. Или надо сразу сообщить о нём в полицию.

– Нет, – бормочет мать после минутного размышления. – Каждый имеет право использовать свой шанс.

И в ее глазах появляется какое-то новое выражение, непохожее на жажду мести и алчность.

Я открываю гостевой дом и застываю на пороге. Нокса нет в кресле-качалке. Он сидит в костюме прямо на полу посреди комнаты, закрыв глаза и сложив руки на коленях. Он сильно изменился. Кожа стала дряблой, щеки ввалились, в сильно поредевших волосах появились седые пряди.

Мать, стоя на пороге, смотрит на него с тревогой и недоумением:

– Он медитирует?

Моя голова вдруг заполняется леденящим холодом.

– Нет, мама. Он занят переносом.

Не знаю, почему я так сказал. Я это сначала увидел. Увидел, как он перекачивает в мой мозг свои знания, образы, память… Я с такой силой толкаю его в плечо, что он опрокидывается на спину.

– Томас, ты с ума сошел? – пугается мать.

– Спокойно.

Нокс открывает глаза, и я вижу его растерянный, бессмысленный взгляд. Задыхаясь, он с трудом поднимается с пола. Когда он оказывается передо мной, я сухо объявляю:

– Представляю вам мать вашего сына. Буду удивлен, если она простит вас за то, что вы все эти годы скрывали правду. Вы действительно не заслуживаете нашей жалости.

И я оставляю их одних. Сказав себе, что так рисковать – всё-таки большое нахальство. Но я решил положиться на всё худшее, что есть в Николь Дримм, поскольку оно направлено на благороднейшую цель: защитить своего мальчика. И после моих признаний он для нее не Дьявол, преждевременно вышедший на пенсию, а простодушный хлюпик, на которого она направит всю свою материнскую энергию.

33

Когда я встречаю Керри на проспекте Первого Всеобщего Перемирия, то сразу замечаю, что она не в лучшем настроении. Прежде чем я успеваю извиниться за опоздание, она набрасывается на меня с вопросом:

– Ты назначил мне встречу здесь?

– Да.

– В больнице?

– Ну да.

– Ты хочешь сдать анализы и убедиться, что мы люди?

Я рассказываю ей о Бренде Логан. О влюбленности, которая пришлась на конец моего детства, о нашем союзе вокруг медведя Пиктона, о наших конфликтах, о ее необъяснимой коме, против которой бессильны врачи, о моих безуспешных попытках разговаривать с ней.

– Ты думаешь, она тебя слышит?

– Если мы попробуем вдвоем, может, что-то получится, Керри. Я ведь из-за нее отправился в параллельную реальность. А нашел там тебя. Понимаешь, я думаю, что вернуть Бренду к жизни – лучшее проявление любви, какое только возможно. И у нас осталось всего два дня: в пятницу ее отключат от аппарата. Потому что кончились бабки.

– Ты всё еще на нее западаешь? – интересуется Керри как бы мимоходом.

– Не так, как раньше. Но это классно, если ты ревнуешь! Ты решаешь, что всё-таки нужно ее спасти, и идешь ва-банк, даже рискуя вызвать ревность соперницы. Вот это настоящая любовь! Бескорыстная, я хочу сказать. Если в тебе сидит Дьявол, нет способа лучше, чтобы заткнуть его!

Керри смотрит на меня, качая головой и задыхаясь от моей смелости.

– Ты настоящий фантазер.

– Мне больше нравится, когда ты говоришь, что я классный.

– Всё-таки ты удержу не знаешь, на мой взгляд.

– Согласен. Но это не помешало тебе в меня влюбиться.

– Это точно.

Мы оглядываем друг друга и улыбаемся, как дети, которые играют в войну, на забывая, что это лишь игра. С ума сойти, как возрастает наша сила, когда мы вместе.

– Ладно, – решительно говорит Керри. – Пойду будить твою спящую красавицу.

Я веду ее в палату 513. Мы подходим к кровати. Бренда заметно похудела с тех пор, как я был здесь в последний раз. Щеки запали, но она не такая бледная, как раньше. Я представляю ей Керри.

– Я много слышала о вас, – говорит та, изо всех сил стараясь быть любезной. – Вы мне объясните, что с вами происходит?

Керри делает вид, что выслушивает ответ, и важно кивает головой под ритмичный шелест аппарата искусственного дыхания. Чем она сейчас занимается? Проводит сеанс телепатии? Теперь настала моя очередь ревновать.

Не знаю, то ли Керри насмехается надо мной, то ли действительно вошла в контакт. Это было бы замечательно после моих бесплодных попыток. Правда, меня бы немного уязвило, если бы Бренда из женской солидарности доверилась не мне, а совсем незнакомой девушке. Однако я всем сердцем надеюсь на это.

– Что она тебе говорит?

– Ничего. Это я с ней разговариваю.

– И что ты говоришь?

Керри вздыхает и садится на краешек электрического матраца.

– Окей, мадемуазель Логан, Томас влюблен в вас по уши, но он слишком юн, и вы боитесь, что из-за вас он забьет на свою жизнь, перестанет смотреть на ровесниц. И поэтому вы решили не выходить из комы? Я права? На вашем месте я бы тоже так поступила. Мужчинам этого не понять. Но теперь всё хорошо. Он встретил меня, и у вас нет причин для беспокойства. Теперь вы будете просто старыми друзьями. И вам можно вернуться.

Я слушаю, пораженный ее непониманием. Или ясновидением. В любом случае – ее свинством. Впрочем, кто знает. Возможно, это единственное эффективное средство, чтобы вызвать хоть какую-нибудь реакцию. Что-то вроде электрошока.

Керри осторожно берет левую руку Бренды, из которой торчит игла капельницы, и знаком показывает мне, чтобы я сделал то же. Я сажусь с другой стороны кровати и беру Бренду за правую руку.

– Давай, – говорит Керри, – сконцентрируемся и будем посылать ей хорошие мысли.

Я закрываю глаза. Не знаю, о чём думает Керри. Я вместо добрых мыслей представляю Луи Пиктона с коробкой конфет в руках, который ждет, когда она проснется и попробует его шоколад. Я хочу, чтобы ты была с ним счастлива, Бренда. Этот парень создан для тебя. Если бы ты знала, как запала на него в другой реальности… Когда я решу неотложные проблемы, приведу его к тебе. Если всё идет так, как я надеюсь, он сейчас мирится со своим плюшевым дедом, и это сделает его гораздо более привлекательным возлюбленным. Но я ведь не могу управлять всем одновременно, нужно, чтобы и ты сделала усилие. Ты больше не можешь оставаться в коме, Бренда. Послезавтра тебя отключат от аппарата. Мой отец сделал всё, чтобы его министерство купило твои картины, но… не получилось. Поэтому возвращайся. Сейчас. И ты снова начнешь рисовать. А чудесное выздоровление произведет такую сенсацию, что твои полотна сразу взлетят в цене. И ты сможешь финансировать революцию, о которой всю жизнь мечтала…

– Визит окончен, – произносит чей-то голос.

Я открываю глаза. На пороге с сочувственной улыбкой стоит медсестра. Керри хлопает ресницами и медленно встает, глядя на Бренду таким взглядом, словно оставляет подругу. Я спрашиваю:

– Как ты?

Она отвечает странным голосом:

– Я приду завтра. Но Бренда считает, что мне лучше прийти одной.

Я не знаю, как реагировать на это, и ограничиваюсь вопросом «почему?».

– Хочешь верь, хочешь не верь, но, по-моему, Бренда мне что-то сказала… Она благодарна за то, что ты разговариваешь с нею, но говорит, что ты можешь помочь ей гораздо больше…

Керри на секунду умолкает, пристально глядя на застывшее лицо под серым шлангом для дыхания:

– …она говорит, чтобы ты занимался живыми.

Эти слова словно бьют меня под дых. Но потом боль, которую они вызвали, сменяется полной ясностью. Если кома Бренды вызвана не ядом и не черной магией, остается последняя гипотеза. И, в таком случае, последнее средство.

34

Все последующие дни были одновременно гонкой и возвратом к истокам. Я последовал совету Бренды и занялся живыми. Первым делом – Робером Дриммом.

Я рассказываю ему – о нём самом. О том, чему он радуется и что ненавидит. Объясняю, какую роль он играл в жизни Керри Лангмар – самой одаренной своей ученицы, моей сестренки, о которой я мечтал и которую нашел благодаря ему.

У Робера на глаза наворачиваются слезы. По мере того как он восстанавливает свою личность, он всё больше чувствует, как важен для меня. Со всеми своими слабостями, неудачами, небольшими успехами, редкими минутами счастья и мечтами, которые теперь обретают реальные очертания. Вспоминая, как он воспитывал меня, несмотря на импульсивность и перепады настроения, я пытаюсь вернуть ему его самого. Только две вещи я скрываю от него: правду о Лили Ноктис и о том, что это я лишил его памяти.

Робер доверяет мне, без оглядки принимая от меня все воспоминания. Так же обстоит дело и с культурными знаниями. Но здесь мне самому намного труднее. Приходится делать титанические усилия, чтобы восстановить всё то, чему он меня учил. Робер забыл, где спрятал после переезда свои запрещенные книги, и я могу рассчитывать только на себя. Да еще – на его снисходительность.

Но важнее всего – то, что я придумываю сам. Я внушаю Роберу, что он питал к Лили Ноктис безумную страсть, затмевающую даже восторг от ее необыкновенного ума. И рассказываю о потрясающем сюрпризе, который она нам готовит. Антони Бюрль умер, его вдова пребывает в шоковом состоянии, и Ноктис, как крестная, забрала Керри к себе. Теперь они смогут вдвоем ее воспитывать. Мы будем жить двойной семьей, время от времени меняясь, – он же мечтал об этом. И я тоже. Керри – с ним и Лили, я – с мамой и Оливье, вместе или по очереди, как захотим.

– Оливье? Кто это?

– Тип, которого мама встретила с тех пор, как ты ушел из дома. Но пока не говори о нём с Лили: это ее сводный брат. И они разругались до смерти.

– Да, знаю, она рассказывала.

– Мы попробуем их помирить, но не сразу, дело очень деликатное.

– Предоставляю это тебе – ты у нас командуешь.

Никогда раньше не видел Робера таким. В его глазах светится детская доверчивость, которую я как раз окончательно утратил, а он, к счастью, обрел.

Робер добавляет, потягиваясь:

– Такое странное чувство… даже приятное. Будто я – твой воздушный змей. Ты держишь меня за леер, и я летаю в небе, свободный, как ветер.

Меня накрывает волна страха. Я точно знаю, что не рассказывал ему о воздушном змее. А что, если он изображает амнезию? Чтобы увидеть – что я помню, что знаю и что придумываю?

Я безразличным тоном переспрашиваю:

– Мой воздушный змей?

– Да. Он у тебя еще есть?

Отец листает альбом с фотографиями и останавливается на странице, где я бегу по пляжу с тем, что потом станет орудием преступления. Успокоившись, я закрываю альбом.

– Это в прошлом, папа. Сейчас надо думать о нашей новой жизни. Она будет замечательной!

– Раз ты это говоришь, значит, так и будет.

Я пытаюсь проникнуться его оптимизмом. Он очень хрупок, мой план, я знаю. Но какое оружие, кроме любви, можно использовать против Дьявола?

– Знаешь, Томас, я сказал Лили, что беспокоюсь за тебя и Керри в связи с имплантированием чипов на празднике святого Освальда. Она ответила, что все чипы имеют стопроцентную надежность. А в случившемся со мной виноват, скорее всего, ее брат, пославший мне в чип электрический сигнал со специальным кодом.

– А зачем он это сделал? – спрашиваю я с наивным видом.

– Чтобы отомстить ей.

Я горячо поддерживаю эту версию:

– Ну конечно! Как я сам не догадался! Уничтожить того, кто ей дороже всех, – тебя.

– Вот именно.

Воспользовавшись таким поворотом, я сочиняю на ходу:

– Теперь понятно, почему он так любезен со мной с тех пор, как запал на маму. Без конца просит у меня прощения, а я всё не понимал за что. Видишь: любовь всегда побеждает.

Робер, улыбаясь, прижимает меня к себе.

– Я в этом не сомневаюсь, Томас.

Я бы тоже хотел не сомневаться. И всё, что я делаю для него сейчас, дает мне силы в это верить.

С матерью всё не так очевидно. Я замечаю, что она смотрит на Нокса не только как на неожиданно свалившийся на нас источник наследства. Я отлично вижу, какое впечатление производит на нее беглец в домашних тапочках, которого я ей подарил. Трагическая судьба этого красивого мужчины, еще вчера такого могущественного, а сегодня отвергнутого всей страной, нашла горячий отклик в ее изголодавшемся сердце. Немудрено, что мать в него влюбилась. К тому же он – тайный отец ее сына и злейший враг соперницы, которая увела у нее мужа. И сейчас она счастлива уже тем, что сочувствует его бедам.

Я никогда не видел мать влюбленной. Разве что на двух-трех свадебных снимках. Но это было еще до моего рождения. Я немного поработал с ней, чтобы она тщательнее красилась и одевалась по моде. Мы покупаем вещи для Нокса. Пополняем его гардероб одеждой, бельем, выбираем принадлежности для бритья. Словно играем в куклы. Мать начала готовить изысканные калорийные лакомства, хотя раньше умела только засунуть полуфабрикаты в микроволновку. Она хорошеет с каждым днем.

А Нокс, как я и предвидел, хиреет. После первых минут удивления и веселья он почувствовал последствия изливающейся на него щедрой любви. Заботливость тайного сына, который всё простил. Благодарность брошенной женщины, в жизни которой не было ничего, кроме горечи обманутых надежд, и в которой пробудилась благодаря ему способность мечтать. Она с каждым днем молодеет. Он – стареет на глазах.

Керри применяет тот же рецепт в министерстве, и, похоже, успешно. Вместе с моим отцом они создали вокруг Ноктис замечательную семейную атмосферу. Оказавшись в этом пламени любви, которое она безуспешно пытается погасить, крестная мать тлеет изнутри, обнаруживая свой истинный возраст. Она всё чаще прячется у себя в комнате, ссылаясь на мигрень.

Мой отец не обижается. Он плывет в потоке счастья, которое только повышает его работоспособность. Он назначил Керри своим новым советником по молодежным вопросам. И сутки напролет корпит с ней над речью, с которой выступит на празднике святого Освальда. Это будет объявление новой энергетической политики, центром которой станут деревья. Он сочиняет свою речь, словно пишет любовное письмо женщине, подарившей ему власть. Власть менять мир к лучшему.

Ноктис больше не выходит из своих личных апартаментов. А в корзине для бумаг Керри обнаружила пряди волос. Я тоже – в гостевом доме. Наш план работает.

Или они добиваются, чтобы мы в это поверили.

Мои родители снова стали общаться. Они обмениваются своими тревогами и догадками о причинах такого стремительного старения брата и сестры. Мать подозревает генетическую болезнь под названием «прогерия», о которой прочитала в интернете. При этом и Нокс, и Ноктис отказываются пойти к врачу. Говорят, что никогда не чувствовали себя лучше, и закрываются у себя, чтобы их не трогали. Мы с Керри считаем, что это всё больше похоже на линьку. На превращение, как у насекомых. Разве что без кокона. Только их мутация сводится к физическому распаду.

Когда мать, отчаявшись, спрашивает меня, что могло привести Оливье в такое состояние, я с грустным видом отвечаю:

– Любовь.

И она разражается рыданиями. Мать уже не вспоминает о том, что я могу претендовать на часть наследства моего настоящего отца. Благодаря Оливье она забыла свои прежние разочарования – и супруги, и матери. Она очищается, даря всю нерастраченную любовь старой развалине. И загоняя его в гроб.

Если только это не ловушка.

35

В разгар всех этих переживаний я получаю отличный сюрприз. Очнувшись после беспокойного сна, вспоминаю, что сегодня пятница. Последний день Бренды. И тут у ворот кто-то звонит. Луи Пиктон. У него сияющий вид, под мышкой зажат пакет. Он представляется и напоминает, что мы виделись в прошлом месяце на похоронах его деда. Я вежливо пожимаю ему руку. А сам вспоминаю, как в параллельном мире он бросал страшные обвинения в лицо Лео. Но он, конечно, этого помнить не может. Луи протягивает мне медведя в газетном свертке.

– Это ваше.

По его тону трудно понять, говорит он с сожалением или облегчением. Значит, я не ошибся. Оставив меня и унеся хронограф, медведь вернулся к своему биологическому наследнику, чтобы вместо меня послать Луи проверить теории о множественных вселенных. Я спрашиваю, заранее зная ответ:

– Между вами что-то пошло не так?

– Наоборот!

Со слезами в голосе он рассказывает, как дедушка, перевоплотившийся в медведя, в среду утром постучал в окно его шоколадной лавки с намерением помириться.

– Я чуть не упал в обморок прямо в ореховую пасту, Томас. Я ведь до этого не верил в привидения и психокинез…

– Психо… что?

– Способность оживлять материю силой мысли. Я так и застыл, как кучка ганаша.

– Ганаша?

– Это крем из жидкого шоколада и сливок.

И с дедом-то было сложно, а с этим требуется перевод к каждой фразе.

– А теперь?

– Теперь у меня есть уравнение!

– Какое уравнение?

– Квантовой кинематики. Описывающее физическую сущность психокинеза! Он мне его продиктовал. Это просто гениально!

– Поздравляю!

– Вы даже не представляете, какие перспективы это сулит! Патент на открытие принесет мне столько, что я спасу свою шоколадную фабрику! Я сразу побежал регистрировать его в ВИИКС.

– Куда?

– Во Всемирный институт интеллектуальной и коммерческой собственности. Там я столкнулся с отцом моей жены, Уорреном Бошоттом. Он как раз собирался зарегистрировать тот же самый патент, воспользовавшись черновиками, украденными у деда! Но я прибежал первым и разоблачил его! Вы представить себе не можете, как счастлив был дедушка!

Догадываюсь. Я рад, что Лео снова подружился с внуком, с которым так плохо обращался при жизни.

– Жаль, что он только на том свете открыл для себя радость быть дедом, – вздыхает Луи. – Как подумаю, что я считал его бессердечным скупердяем! А оказывается, нет! У него просто не было денег, так как Бошотт всё у него украл. Но дед предпочитал выглядеть мерзавцем, а не жертвой! Вот куда ведет гордыня… К счастью, вы были там.

Луи начинает рвать бумагу, в которую завернул медведя.

– Дед много рассказывал о вас, и у меня возникло впечатление, что вы тоже его внук.

Безразличным тоном спрашиваю, где хронограф.

– Что?

– Ручка с моими инициалами. Он забрал ее, когда отправился к вам.

Луи недоуменно поднимает брови, качает головой.

– Нет, он пришел с пустыми руками… лапами. Досадно… Вы ею дорожите?

– Теперь нет.

Освободив деда от бумаги, он кладет медведя на садовый стул и в знак прощания грустно шлепает по носу.

– Вы уверены, что не хотите оставить его себе?

– Нет-нет, он уже пуст. Дедушка закончил все дела и ушел, сказав на прощанье: «Верни медведя Томасу Дримму, а мне предстоит изучать девятьсот миллиардов галактик». Последнее, что он хотел сделать здесь, на Земле, – это пошантажировать Уоррена Бошотта. Он попросил меня передать вам его слова, вот они: «Бошотт, у тебя есть выбор: или Луи объявит в Академии наук о том, что ты украл мои открытия, или ты будешь оплачивать медицинские расходы Бренды Логан, пока она в коме».

– Что?

– Вы ее знаете? Тем лучше. Дедушка велел Бошотту оплатить одноместную палату люкс на год вперед. Ну ладно, мне пора бежать, у меня встреча с бабушкой, веду ее на обед. Наконец-то у нас с ней есть что-то общее! Она выгнала Бошотта, а моя жена со мной разводится. Я только что подписал бумаги.

Я удерживаю его и, стараясь скрыть волнение, спрашиваю:

– Значит, вы теперь свободны?

Луи озадаченно поднимает бровь:

– Свободен? Нет. Просто остался один.

Я делаю деликатную паузу и осторожно замечаю:

– А то могу кое с кем познакомить.

Он снимает свои квадратные очки и протирает их концом галстука.

– Спасибо, но я не очень-то общительный.

– Это супермодель. Правда, в нерабочем состоянии. И ей осточертели Маки и Жеки.

Можно было бы пуститься в объяснения, но я просто показываю фотографию на телефоне. На лице Луи появляется то же выражение, что и в параллельном мире, когда он увидел Бренду. У меня возникает ощущение дежавю. Я вижу, что для него это как удар молнии, любовь с первого взгляда. В точности как в реальности № 2.

Луи возвращает мне телефон и интересуется с деланым безразличием:

– А почему в связи с ней вы подумали обо мне?

Я не решаюсь пояснить, что это и есть та девушка, которая получила год бесплатной комы, и говорю:

– Она обожает шоколад и хорошо знала Лео, когда он жил в медведе.

Он с изумлением смотрит на игрушку.

– Правда?

Я отвечаю, что не надо откладывать встречу, раз представилась такая возможность. И было бы неплохо зайти на фабрику, захватить коробочку конфет.

На его улыбку приятно смотреть. Но вскоре он спохватывается:

– А как же бабушка?

– Я предупрежу ее, что мы немного опоздаем.

Луи качает головой, потом решительно кивает и говорит:

– Я иду с тобой.

Проходя мимо бассейна, я замечаю нашего беглеца, который следит за нами из окна гостевого дома, прячась за шторой. Я приветливо машу ему рукой. По-моему, с тех пор как мы с ним виделись за завтраком, он еще больше сгорбился и одряхлел. Каждый раз, когда я чувствую себя счастливым, делая кому-то добро, Оливье стареет сразу на десяток лет. Я в восторге! Теперь-то у меня есть доказательство, что я мучаю именно его.

Хотя…

Мы с Керри всё время задаемся вопросом: они слабеют под воздействием ядовитой для них любви или потому, что понемногу покидают свою теперешнюю оболочку и проникают в нас?

Войдя в палату, Луи роняет коробку с шоколадом. Сидя на краешке кровати, Керри рассказывает Бренде о разрешенной длине юбок и модных цветах сезона. Я представляю Бренде внука Пиктона:

– Благодаря ему тебя не отключат от аппарата.

– Это она… доктор Логан? – лепечет Луи.

– Да, и у нее много поклонников, – говорит Керри. – Поэтому лучше не тянуть с решением.

Я поднимаю с пола коробку конфет. Луи смотрит на меня с глубокой тоской.

– Но зачем ты привел меня сюда, Томас?

– Чтобы она захотела проснуться.

Я вижу, как Луи краснеет. Керри тоже это замечает и, улыбаясь, начинает описывать Бренде скромного тридцатилетнего парня в таких лестных выражениях, что тот становится совсем малиновым. Я приглашаю его сесть.

– Она… нас слышит? – спрашивает Луи.

– Разумеется, – отвечает Керри. – Вы можете сами поговорить с ней.

Кивнув, Луи садится рядом. Смущенно помолчав несколько секунд, он начинает есть конфеты, выбирая наименее раздавленные, и описывать Бренде их внешний вид и вкус. Мы с Керри, затаив дыхание, смотрим друг на друга, испытывая одновременно умиление и безумное желание расхохотаться. Он с таким знанием дела толкует о шоколадном ганаше и начинках с ликером, что Бренда, если бы его слышала, набрала бы три кило прямо через уши.

– Ах да, кстати! – перебивает он сам себя, торопливо проглатывая очередную конфету. – Дедушка перед уходом коечто оставил тебе, Томас. А я и забыл совсем.

– И что это?

– Напоминание. Он сказал, что оно очень важное.

Луи изображает в воздухе кавычки и торжественно произносит:

– «Ключ от прошлого не открывает будущее».

– И всё?

– Не так уж мало, – отвечает Луи почти с досадой, видя, что я недооцениваю наследство его деда.

Я немного сухо возражаю:

– На днях он говорил мне обратное.

– Со мной дед неплохо эволюционировал, – с озорной улыбкой замечает Луи. – Я спросил его, применимо ли это ко мне. Может, и мне повернуться спиной к прошлому и думать только о будущем? Его ответ очень меня растрогал. При жизни он нелестно отзывался о моих интеллектуальных способностях, а тут сказал: «Только власть мысли может освободить ум».

Меня вдруг осеняет. Я вижу, как мы с Керри обращаемся к толпе с балкона президентского дворца на празднике святого Освальда. Эта картинка давно не дает мне покоя. Вот оно, послание Пиктона. Подтверждение его правоты.

Телефон Керри сигналит, ей пришло сообщение. Через три секунды мой издает такой же звук. По выражению лица Керри я понимаю, что мы получили один и тот же текст. Я пишу своей обезумевшей матери, что немедленно возвращаюсь.

– Вы оставляете меня с Брендой одного? – взволнованно спрашивает Луи, снова краснея, как пион.

Я выбегаю, не ответив. Оставив ему ключи от своего прошлого, я хочу открывать будущее с Керри.

36

Дом для гостей пуст. Рядом с креслом-качалкой валяются часы Оливье Нокса. И кучка пепла. То же самое отец нашел в ванной комнате Лили Ноктис.

– Думаешь, они обратились в прах? – шепчет Керри.

– Надеюсь.

Во всяком случае, мы решили так думать. Предоставив Роберу и Николь думать иначе. Они убеждают друг друга, что брат и сестра бежали, не желая разлагаться у нас на глазах. Родители ищут их по всему городу… А вдруг это поможет им снова стать парой? И в поисках тех двоих они найдут друг друга?

Мы же с Керри собрали прах и пришли развеять его над морем, на пляже перед казино. На том самом месте, где всё началось.

Стоит прекрасный нежаркий солнечный день, самый подходящий для каникул. Мы смотрим, как волны растворяют останки темных сил, которые, возможно, подарили нам жизнь. Сколько времени уйдет на то, чтобы все забыли Оливье Нокса и Лили Ноктис?

– Ты действительно думаешь, что мы убили их любовью?

– Не знаю, Керри.

На самом деле я даже не уверен, что они умерли. Может, уже возродились в ком-то другом?

– Ты чувствуешь изменения в себе?

– Нет… А ты, Томас?

– Тоже. Только ощущение пустоты, потому что не стало врагов.

Мы слушаем, как эхо повторяет мою последнюю фразу. Может, исчезновение – это их последний ход против нас. Теперь мы всю жизнь будем мучиться от неопределенности. Победили мы Дьявола или приняли от него эстафету?

– Томас… Волосы, которые у них выпадали… Я попросила в больнице сделать анализ ДНК. Результаты будут завтра. Если ты не хочешь их знать, я ничего не скажу. Но мне это нужно.

А мне нужно действовать. Облегчения от того, что не стало врагов, недостаточно. Даже если Нокс и Ноктис отсутствуют в этом мире, то, что в них было, бессмертно. Поэтому мы не должны ограничиваться нашей личной победой. Мы должны начать общую борьбу. Настоящая власть мысли заключается не в том, чтобы влиять на прошлое и параллельные вселенные, как мы думали раньше. Нельзя улучшить будущее, изменив прошлое. Для этого надо менять настоящее. Конкретно и решительно. Настоящую власть захватывают сами.

У нас осталось три дня до церемонии имплантации чипов. Три дня на подготовку плана.

Я вынимаю из кармана часы Оливье Нокса. Подняв руку, чтобы бросить их в океан, я внезапно чувствую какое-то сомнение, интуитивный протест. Керри, как и я, неотрывно смотрит на экран своих часов. Я провожу пальцами по боковым кнопкам с сенсорным управлением. На экране тут же появляется окно. И вдруг на меня находит озарение. В моих руках ключ, открывающий будущее.

Или ловушку, которая захлопнется за нами.

37

Моя мать смирилась. Она утверждает, что Нокс и Ноктис решили умереть так, чтобы никто не нашел их телá. Я не возражаю.

Мы собираем чемоданы. Одновременно с увольнением мать получила немедленное распоряжение выехать из служебного жилья, поскольку больше не работает в правительстве. На казенном лимузине уже приехал будущий обитатель виллы. Дверца распахивается, и я вижу отца. Мать смотрит на него, опешив.

– Прости, Николь, надо было тебя предупредить, но я хотел сказать это при встрече.

Он объясняет, что ему пришлось освободить частные апартаменты в министерстве для нового чиновника, занявшего место Лили Ноктис. И тут он как раз увидел на внутреннем сервере правительства информацию о том, что освобождается наша вилла. И бросился сюда, пока ее не занял кто-нибудь другой.

– Но вилла слишком большая для меня одного. Вы можете остаться, если такое сожительство вас не смущает. Мне достаточно комнаты в гостевом доме.

Мгновение мать молча смотрит на него, ее губы шевелятся, силясь что-то сказать. Он добавляет, что мы также можем принять Керри и ее мать, которые оказались на улице.

– Так мы избежим двусмысленности, – уточняет он, – и у нас троих не будет иллюзии, что всё вернулось на круги своя. Не будет безуспешных попыток собирать обломки прошлого, словно ничего не произошло.

Мать опускает чемодан и бросается ему на шею.

Из машины выходит Керри и подмигивает мне. Мы неплохо всё устроили. Но самое сложное впереди.

Мы с Керри приготовили ужин, подали его родителям и смотрим, как те едят, сидя у телевизора. Идет передача об Осви Нарко, который впервые публично выступит на празднике святого Освальда. С высоты тринадцатилетия наследник страны комментирует важные вехи своей жизни. Он признаётся, что его очень взволновала передача о маме, которая умерла, когда он был младенцем. Рассказывает по секрету, что разводит лягушек. Радуется, что послезавтра получит чип и таким образом полностью интегрируется в общество, которым будет когданибудь управлять.

– Робер, а как твой запрос о расследовании дефектов чипов?

– Отклонен, Николь. К Центральному процессору доступа нет. Статистика сбоев в работе чипов – это государственная тайна. Лили обманула меня: здесь есть серьезные проблемы. Я очень беспокоюсь за детей.

Керри ушла укладывать спать свою мать. Когда она возвращается, я выключаю звук телевизора, и мы рассказываем моим родителям обо всём. Об истинной сущности Нокс и Ноктис, об их уловках, чтобы нас объединить, разрушить наши семьи и заставить поверить, что мы – их дети. Родители слушают затаив дыхание. Я спешу их успокоить:

– Не волнуйтесь, генетический анализ этого не подтвердил.

– Мы сделали анализ ДНК их волос, – объясняет Керри. – Они были мутантами с признаками вырождения. Чем-то вроде клонов. Неспособных к размножению.

Руки моих родителей нащупывают на скатерти друг друга. Переплетая пальцы, они изо всех сил стараются забыть старые страхи, ложное чувство вины и пустые надежды последних недель. Я же предпочел тайно пройти другой генетический тест, который подтвердил, что я не являюсь биологическим сыном Робера Дримма. Тщательно подбирая слова, я повторяю, что в его амнезии был виноват не случайный дефект чипа, а электрический сигнал, специально посланный ему в мозг.

– Это сделал Нокс, я уверен.

– Не лично он, папа.

– А кто?

– Это сделал я.

И я объясняю обстоятельства и причины, мои действия и мою ошибку, которую подстроили Нокс и его сообщник Джек Эрмак. Керри дополняет мои признания вытянутыми из Лили Ноктис секретными сведениями о Центральном процессоре, контролирующем чипы всех граждан.

– Прости меня, папа.

Он никак не реагирует. Его беспокоит только воздействие, которое оказывает на людей программирование мозга.

– Я немедленно подам жалобу на Эрмака! – Он стучит кулаком по столу.

Мать, пожав плечами, напоминает, что речь идет о министре госбезопасности.

– Бери выше, Робер! Надо обезглавить режим! Свергнуть президента и его клику, всех этих самовлюбленных негодяев, которые манипулируют нами, превращая в рабов!

Если мать не остановить, то она станет камикадзе от ужаса, что полюбила Нокса. Я говорю, что она может на нас положиться: мы с Керри знаем, что делать.

– Во всяком случае, вам никогда не вставят чипы! Робер, скажи, чтобы их немедленно вычеркнули из почетного списка!

– Нет, мама. Наоборот, таким случаем грех не воспользоваться.

– Сегодня утром, – добавляет Керри, – я была на генеральной репетиции церемонии. Я говорила с Осви. Он за нас.

Она поворачивается к экрану, где в эту минуту рыжий мальчишка рассуждает о силе духа, которая развивается, когда растешь без материнской ласки.

– Но ему же нельзя доверять, Керри! – протестует мать. – Да и чем вам поможет этот недоумок?!

– Он без ума от меня и во всём слушается. И он вовсе не глуп.

Я киваю. Раньше я тоже судил наследника по внешности. Этакая зубочистка с мягкой головкой, с белой, как сметана, кожей, безвольным подбородком и стрижкой ежиком – для придания мужественности.

Но сегодня утром на репетиции я понял, что ошибался. Осви очень чувствительный, и ума у него явно больше, чем самомнения. Это от рождения депрессивный тип, прячущийся за примитивными шуточками. Стыдливый перфекционист, тайно просиживающий ночи напролет над проектами реформ, которые он проведет, став президентом. Осви обомлел, когда мы рассказали ему правду о мозговых чипах. Он думал, как все, что они служат средством платежа, кодом доступа, удостоверением личности и медицинской картой… Он обезумел от ярости. Мы не могли и мечтать о лучшем союзнике.

– Ему всего тринадцать лет, – напоминает Николь Дримм тем же скептическим тоном.

– Как и нам, да. И как раз сейчас мы можем нанести удар. Потом будет слишком поздно.

Я вынимаю из кармана часы Оливье Нокса, кладу их на скатерть. Я много времени потратил на то, чтобы просмотреть память этого мини-компьютера, изучить его функции, программы, команды. Теперь я готов. Мы рассказываем, как совершим государственный переворот. С каждой новой фразой изумление четы Дриммов растет.

– Вы совсем сошли с ума! – восхищенно восклицает Робер.

– Никаких сомнений! – подтверждает Николь.

Их энтузиазм заставляет забыть всё, что нас разделяло: недоразумения, ложь, уход в себя… Осталась только надежда и приступы страха, которые мы ощущаем, готовя наш План Последнего Шанса.

Родители спят. Я слышу, как в комнате за стенкой ворочается Керри. Интересно, это она во сне? Или мысли обо мне не дают ей уснуть, вот как мне сейчас? Как бы я хотел, чтобы переворот удался и мы могли позволить себе отношения, подходящие для нашего возраста. А может, они так и останутся мечтой, по которой мы оба томимся сегодня ночью, каждый в своей кровати. А вдруг нас ждет исключительная судьба ради того, чтобы другие смогли наконец жить нормальной жизнью? Мы станем героями революции. Мучениками. В нашу честь воздвигнут статуи, нашими именами назовут улицы, которые даже не будут пересекаться…

Кто-то скребется о дверной косяк. Я одним махом выпрыгиваю из кровати, натягиваю трусы и открываю дверь – медленно и беззвучно, если не считать оглушительного стука моего сердца. На Керри нет ничего, кроме свитера моей матери. Она протягивает мне планшет.

– Здесь моя речь и твоя. Прочитай и скажи свое мнение. Это черновик.

38

Зал торжественных приемов президентского дворца полон именитых гостей, позирующих перед камерами государственного новостного канала. Трансляция только что началась. Мы – тридцать четыре подростка, так сказать лучшие из лучших, ждем нашей минуты славы. Той минуты, когда вице-президент, произнеся речь в честь святого Освальда Нарко Первого, основателя династии, вручит нам чипы в золотых пронумерованных футлярах вместе с дипломом имени святого Освальда, дающим доступ к самым завидным карьерам. Техники в бирюзовых комбинезонах уже приготовили шприцы для имплантации и начнут с Осви. Дальше процесс пойдет в алфавитном порядке, за исключением того, что юная мисс Объединенные Штаты расцелует каждого из новых обладателей чипов, а потом ненадолго снимет корону, чтобы получить свой.

По крайней мере, так планировалось во время репетиции. Но всё будет по-другому: когда вице-президент начнет свою речь, я активирую секретный код, который нашел в часах Нокса, и нейтрализую у него в мозгу речевой и двигательный центры. Не зря же я последние двадцать четыре часа разбирался с настройками программы. И тогда к микрофону встанет его сын и откроет стране всю правду. Он объяснит, что эти часы, изготовленные фабрикантом чипов, управляют Центральным процессором, который может лишить памяти, здоровья и жизни любого человека.

От имени правительства Робер Дримм потребует от своего коллеги из Министерства госбезопасности немедленно начать расследование, запретить имплантацию новых чипов и демонтировать Центральный процессор в соответствии с Принципом Предосторожности. Осви поддержит его требование. Припертый к стенке на глазах миллионов телезрителей, Эрмак будет вынужден повиноваться.

Мать смотрит на меня с отчаянной надеждой, как жертва несправедливости, у которой нет никого, кроме ребенка, чтобы отомстить этому миру. Отец верит мне, но не может скрыть страха. Он знает, что я отомщу, воздействуя на мозг противника. Сначала он пытался отговорить меня от этого дьявольского способа, но потом признал, что другого решения нет.

Я ищу взглядом Керри. Она позирует фотографам, грациозно выгнувшись и упершись одной рукой в бедро, а другой слегка сдвинув корону на уложенных гелем волосах. Образ юной соблазнительницы, светской и пустой, столь непохожей на настоящую Керри. Правда, и я в дурацком парадном костюме и с надутой физиономией выгляжу как один из отпрысков элиты, что ждут своих чипов как пропуска в безоблачное будущее.

Вступительная церемония подходит к концу. Сидя в кресле на колесиках, в парадном мундире, прямой как палка – по случаю праздника ремень безопасности заменили липучками, которые прижимают к спинке, – президент Нарко предстает в своей наилучшей форме: глаза сияют, челюсть почти не отвисает. Когда ведущий церемонии представляет старику почетных гостей, в уголках его губ начинают пузыриться слюни. Джек Эрмак незаметно, при помощи пульта, управляет президентским креслом, подкатывая его к каждому приглашенному, чтобы создать иллюзию самостоятельности.

Через открытую дверь парадного балкона слышно, как толпа страстно требует показать ей членов правящей династии. Звукооператоры, как могут, усиливают их радостные возгласы, чтобы заглушить враждебные выкрики, доносящиеся до Голубого холма снизу. За барьерами с пропущенным по ним током с самого рассвета протестуют молодые античиписты, которых время от времени поливают из водометов, пытаясь охладить их пыл.

Когда меня вместе с другими привилегированными подростками везли на церемонию в бронированном микроавтобусе, я встретился взглядом с моей старой приятельницей Дженнифер, стоявшей в первом ряду манифестантов. Она плюнула в окно автобуса, и ее тут же оттеснила дубинками бригада по борьбе с малолетними преступниками.

Вице-президент сердито делает знак министру госбезопасности. Джек Эрмак мгновенно убирает пульт в карман и поправляет наушник. Спрятавшись за кадкой с пальмой, я слышу вполголоса отданный приказ:

– Никаких полицейских репрессий в день национального праздника! Уберите бригаду и поднимите на уровень девять чипы всех манифестантов до восемнадцати лет. Организуйте среди них резню. Пусть это выглядит как война между конкурирующими бандами.

Еле сдерживая ярость, я сжимаю в кармане часы, которые сделают его немым уже через несколько минут… И тут происходит нечто немыслимое. В моих пальцах не остается ничего, кроме горстки пепла. Я в отчаянии смотрю на Керри и по ее перепуганному виду понимаю, что с ней случилось то же самое. Поворачиваюсь к родителям: на их лицах волнение и ожидание. Пытаюсь привлечь внимание Осви, наряженного в мундир военной академии. Он нетерпеливо похлопывает себя по петлицам, где у него спрятаны листки с речью. Струйка пота течет у меня по затылку. Главное – не поддаваться панике. Делать вид, будто ситуация по-прежнему в моих руках. Искать другое решение. Быстро!

Толпа сторонников под балконом утихла, устав от безрезультатных оваций. И сразу же стали слышны крики античипистов, призывающих молодежь к восстанию. Вице-президент кладет толстые пальцы-сардельки на плечо Керри и говорит, картавя:

– Через тридцать секунд вы вместе с моим сыном присоединитесь ко мне на балконе. Чтобы отвлечь ваше нетерпеливое поколение, нет ничего лучше фантазий, правда? Подкинем пищи подростковым мечтам… Держите Осви за руку, приветствуя толпу. СМИ сделают остальное.

И он выходит на балкон. Его встречают вялые приветствия. Он всего лишь вечный наследник. Все ждут его отца, национального героя, вечного президента, победителя в Превентивной войне, который уничтожил остальной мир, чтобы обеспечить нам спокойствие. Люди волнуются за его здоровье, за стабильность, которую он олицетворяет в борьбе с бунтующей молодежью.

Припаркованный рядом с буфетом, лицом к балкону, старый Нарко клюет носом, уткнувшись в свои ордена. И тут меня захватывает импульс невероятной силы. Мои движения сменяют друг друга с такой быстротой и точностью, будто я отрабатывал их месяцами. Я подхожу к Джеку Эрмаку, который полностью поглощен информацией, передаваемой ему в наушник. Сунув руку в его карман, я привожу в действие пульт управления инвалидным креслом. Движение вперед, максимальная скорость. И тут же дряхлый лидер несется в кресле к сыну, который приветственно машет рукой, чтобы подогреть энтузиазм толпы. Услышав крики, Эрмак поворачивается к балкону. Растерявшись, хватается за пульт, лежащий в кармане, и исступленно жмет на все кнопки, пытаясь остановить президента, летящего прямо на балкон.

Подняв в приветствии руку, вице-президент слышит свист электрического мотора и резко оборачивается. Кресло с разгону врезается в него. От удара тело старого Нарко обрывает липучки и отрывается от сиденья. Сын инстинктивно хватается за отца, и они оба с истошным криком летят вниз.

Вопли толпы мгновенно стихают. Над двумя телами, приземлившимися пятью этажами ниже, воцаряется полная тишина. Телевидение показывает их крупным планом на большом экране в зале приемов. Потом в кадр попадают разбегающиеся во все стороны активисты.

Остолбенев, все присутствующие в зале смотрят на министра госбезопасности, который быстро прячет в карман пульт управления от президентского кресла. Я кричу:

– Это теракт!

– Арестуйте его! – вопит Осви.

Полицейские бросаются на своего министра. Тот тщетно протестует, уверяя, что нажимал на тормоз, но, видно, не сработал контакт… Лейтенант Федерсен спешит нейтрализовать его электрошокером, надевает наручники и уводит, украдкой бросив на меня преданный взгляд.

Я вопросительно смотрю на Керри и Осви. Мы трое сейчас в одном и том же состоянии. Застигнутые врасплох, но готовые на всё. Нам больше нечего терять. Мы решительно выходим на балкон. Потрясенный результатом своего первого в жизни приказа, рыжий наследник обводит взглядом толпу и кричит в микрофон:

– Народ Объединенных Штатов!

Эхо гремит в динамиках на площади. Осви испуганно умолкает. Керри сжимает его пальцы, чтобы подбодрить, а я кладу руку ему на плечо. Отступать слишком поздно. И всё более уверенным тоном, несмотря на ломающийся голос, мальчик-сирота, одетый в слишком просторный для него мундир, провозглашает:

– Страшная драма только что унесла жизни президента и вице-президента. Расследование выяснит, был ли это теракт, совершенный министром госбезопасности. В соответствии с Конституцией Объединенных Штатов, отныне я становлюсь исполняющим обязанности президента. И, как несовершеннолетний, я буду просить Верховный суд назначить премьерминистром и регентом…

Он прерывается, случайно встретившись взглядом с самим собой на огромном экране, установленном на площади.

Внезапно страх сжимает ему горло. Я шепотом подсказываю:

– Робера Дримма.

Осви отводит взгляд от собственного лица, сглатывает слюну и завершает с военной четкостью:

– Робера Дримма, нынешнего министра природных ресурсов! Он единственный, кому я доверяю в этом продажном, насквозь прогнившем правительстве, от которого быстро избавлюсь! При мне всё будет по-другому! Абсолютно всё!

И он бьет кулаком по полотнищу национального флага, покрывающему перила.

Задрав подбородок, счастливо улыбаясь миллионам людей, с изумлением слушающих его по национальному телевидению, рыжий мальчик продолжает:

– С диктатурой покончено! У нас будут свободные выборы, как раньше! Я обещаю вам равенство, культуру и отмену чипов для всех! Я приказываю запретить обязательные игры, которые превращают людей в идиотов, и восстанавливаю право на нервную депрессию! И я запрещаю аплодировать! Вам больше никогда не будут платить за это, наоборот: мы будем штрафовать подхалимов! Я хочу, чтобы этот балаган прекратился!

Начинающий президент делает глубокий вдох, и посреди оглушительной тишины он разносится по всей площади. Отчетливо слышен стук каблуков-шпилек моей матери, которая выталкивает на балкон своего мужа, ошеломленного ролью, которая только что на него свалилась.

– Сейчас, – заключает будущий глава государства, – я говорю в первую очередь с молодыми, которых подавляют, избивают, превращают в овощи в школах для будущих безработных! Я передаю слово молодости и свободе, которые с сегодняшнего дня получают власть. Моему другу Керри Лангмар!

Керри подходит к микрофону. Она поднимает глаза к небу, стараясь преодолеть замешательство, забыть о толпе, о камерах. Наконец медленно и взволнованно, тщательно выговаривая слова, Керри произносит речь, которую мы вместе переписывали вчера вечером в моей спальне, вместо того чтобы целоваться, как нормальные подростки.

– Граждане и гражданки Объединенных Штатов! В нашей стране, где обязательная жизнерадостность была хуже любой диктатуры, мне, как и вам, страх, отчаяние и покорность мешали свободно говорить. Даже мысли были преступлением, даже за них нас заставляли расплачиваться. Потому что чипы, которые нам чуть было не имплантировали сегодня, позволяют контролировать наши чувства и здоровье. Теперь пришло время действовать. Томас Дримм вам всё объяснит. Это благодаря ему происходит революция.

Она передает мне микрофон. Я откашливаюсь и начинаю:

– Привет всем! Я посвящаю нашу победу покойному профессору Пиктону. Он был первым, кто поверил в меня, кто открыл мне глаза и научил, как освободить ваши мозги. Вот что нужно сделать. Все вы на этой площади и все, кто видит нас по телевизору, должны сейчас сконцентрироваться на одном предмете – на Центральном процессоре, контролирующем ваши чипы. Это стеклянная башня рядом с Министерством госбезопасности. Вон та, с гигантскими антеннами.

Все головы дружно поворачиваются в ту сторону, куда я указываю. И на огромном экране над площадью тут же появляется стеклянная башня, которую снимает с дронов национальное телевидение. Это доказательство того, что правительственный канал занял нашу сторону – во всяком случае, пока. А значит, нельзя терять ни секунды. Я продолжаю:

– От этого процессора каждый из вас получает в свой чип электрический сигнал определенной частоты, который делает вас послушными, больными, счастливыми, жестокими. Этот сигнал может сделать из вас убийц, а может убить вас, когда вы станете помехой. Но электромагнитная энергия вашего мозга способна повернуть сигнал в обратном направлении! Вы тоже можете посылать волны!

Я чувствую, как рука отца сжимает мое плечо – то ли в знак поддержки, то ли предупреждения – не знаю. Но я не должен отклоняться от курса. И после небольшой заминки продолжаю:

– Если чип превращает вас в приемник, он точно так же может сделать вас передатчиком! Понимаете? Потому что ваши нейроны связаны с чипом! И чем больше вас сконцентрируется, тем мощнее будет психический заряд! Так давайте пошлем волны гнева, бунта и надежды в Центральный процессор. Так, чтобы перегрелись электрические цепи! Взорвите процессор!

– У вас получится! – подхватывает Керри. – Разбудите вашу внутреннюю силу! Освободите свой разум!

– Делайте как я! – приказывает Осви. – Сосредоточьтесь!

Закрыв глаза, он напрягает мускулы и задерживает дыхание, становясь совсем пунцовым. На экране его лицо крупным планом вызывает скорее мысли о запоре, а не о концентрации. Я осмеливаюсь шепотом напомнить ему, что он может так не напрягаться, ведь у него нет чипа.

– Я показываю пример, – сухо возражает он.

Я скромно отхожу в сторону, чтобы оставить его одного в кадре. Видимо, не надо было так выдвигать его вперед, он слишком верен семейным традициям. Керри украдкой хватает меня за руку и шепчет:

– Я от тебя балдею.

От этих слов меня охватывает такое ликование, что я даже не могу ответить банальностью вроде «я от тебя тоже». И только молча сжимаю ее пальцы.

Камеры по-прежнему сфокусированы на Осви, который, похоже, намерен побить все рекорды по задержке дыхания. В полной тишине толпа концентрируется вслед за ним. Замолчали даже юные бунтари по другую сторону барьеров. Я вспоминаю о Дженнифер. Наверное, сейчас она ругает себя за то, что была так груба со мной. Но мне всё равно. Самая красивая девушка в мире сказала, что балдеет от меня. Я стараюсь не думать слишком много о Бренде. Надеюсь, Луи Пиктон рядом с ней в палате, перед телевизором, комментирует происходящее, а она из глубины комы врубается в ход революции, которую я так хотел бы совершить вместе с ней. Раньше.

Тишина охватила площадь, город, всю страну. Так утверждают корреспонденты национального телевидения, которые говорят о всенародном горе, о глубокой озабоченности в связи с кончиной наших президентов. Бегущая строка на экране, показывающем нас в прямом эфире, беспрестанно сообщает одну и ту же новость: смерть обоих Нарко. И ни единого слова о революции против чипов, которую начал законный наследник.

– Что будем делать, если ничего не получится? – шепчет у меня за спиной Робер Дримм.

Проходят секунды, и я тоже начинаю нервничать. Луи Пиктон, который вчера утром отвлекся от своего шоколадного производства, чтобы заняться расчетами, утверждал: пятьсот тысяч человек, посылающие в Центральный процессор сильные эмоции, раскалят свои чипы до такой степени, что этого будет достаточно для вывода из строя всех передатчиков. И мы ему поверили. Но проходят минуты, а ничего не происходит. Я неподвижно стою на балконе, и во мне начинает зреть паника.

Десяток танков, посланные Министерством мира, поднимаются на холм, чтобы взять в кольцо президентский дворец. Их продвижение, снятое дронами, теперь занимает весь кадр. Мы видны лишь в маленьком окошке в углу экрана, застывшие на балконе, как массовка в кино.

Упав духом, я думаю, что Лео Пиктон был прав, убеждая Луи бросить науку и заняться шоколадками: тот явно ошибся в вычислениях. Башня Центрального процессора устояла перед атакой сигналов мозга. Или же люди приложили недостаточно усилий, чтобы сконцентрироваться.

Танки останавливаются на площади. Их башни вращаются, стволы орудий нацеливаются на наш балкон. Толпа в панике рассеивается, покидая Голубой холм. Побледневший Осви делает шаг назад и со всех ног бежит прятаться в парадный зал, где сейчас никого нет. Наш народный освободитель при виде танков продержался всего минуту. Мои родители кладут руки на плечи мне и Керри. Мы не двигаемся. Мы вместе и готовы умереть за свободу, которой никогда не увидим. Если только телезрители не встанут на нашу сторону и желание спасти нас не удесятерит их умственные усилия.

На гигантском экране внезапно исчезает изображение, и вместо него появляется логотип национального телевидения. Это конец. Керри с отчаянием смотрит мне в глаза. Я обнимаю ее и прижимаю к себе. Мы сделали всё, что могли. Наша революция просто заменила правящую семью военной диктатурой.

Оглушительный взрыв швыряет нас на пол.

39

Где-то на том свете. В безвременье

«По всей видимости, мы потерпели поражение. Нокс и Ноктис потеряют телесную оболочку, не найдя наследников. И Свет одерживает победу над Тьмой…

В реальности всё немного сложнее.

Видишь ли, величайшая сила Дьявола в том, что он заставляет тебя то верить, что он существует, то сомневаться в этом. Но он – всего лишь сгусток отрицательной энергии, которую вы сами ему посылаете, усиливая его влияние. Чем больше у него просят, тем больше он дает. Но если люди используют его силу для благих дел, равновесие теряется.

До сегодняшнего дня, Томас, каждый раз, когда ты хотел вершить Добро, оно оборачивалось Злом. Но теперь, совершив двойное убийство, ты уничтожил господство Зла. И создал страшную путаницу.

Мы думали, что армия воспользуется ситуацией и установит военную диктатуру. Но взрыв Центрального процессора, его разрушение ментальными усилиями народа всё изменило. Столкнувшись с тем, что для нейтрализации несогласных использовать чипы стало невозможно, генералы отказались брать власть. Они присягнули на верность мини-президенту Осви и этому дурню-экологу, который считается твоим отцом. Демократический процесс запущен, можешь мне поверить. Но на смену диктатуре, Томас, свобода приходит редко, чаще она сменяется новой диктатурой. Ты сам увидишь.

Наша единственная надежда – твои угрызения совести. Если они будут отравлять тебе жизнь, если на твоем идиотски благородном жизненном пути начнутся разочарования, то ты вернешь к жизни меня, а Керри – Лили Ноктис. Потому что наша конечная цель – обеспечить себе преемственность через избранных нами, тех, кому мы внушаем, что они – наши дети. Вы же оба – лишь посредники, друзья мои. Поколение жертв. Которое воображает, что строит лучший мир, и в результате порождает худших дьяволов. Мы должны постоянно возрождать надежды людей, чтобы питаться их разочарованием – нашим главным источником энергии.

Однако нелепое чувство, которое привязывает тебя к Керри, не входило в наши планы, и теперь мы не уверены в своем будущем. Есть опасение, что вы не способны породить тьму. Обычно силу Дьявола питают сами люди. Но на этот раз мы стали жертвой человеческого фактора. Объединить вас было ошибкой. Разделить вас – станет нашей целью. Испытания, которым мы вас подвергли, не смогли изменить вашу натуру. Надеюсь, это сможет победа, одержанная вами. Вы два земных ангела, которые думают, что их ведут силы Света, и мы никогда не перестанем разрушать то, чем вы больше всего дорожите, чтобы вырастить в ваших душах сомнения, отвращение, отчаяние и в конце концов – разочарование».

40

Приняв это послание, я поручил родителям создать Революционный совет во главе с Осви. А мы с Керри сели в джип и отправились в больницу, до которой пришлось ехать более часа, пробираясь сквозь восторженную толпу. Молодежь ликовала так же бурно, как и взрослые с отключенными чипами. Даже бандиты, грабящие магазины в честь победы демократии, на время прерывались и скандировали наши имена.

Последствия от взрыва Центрального процессора наступили сразу, и для меня это почти затмило успех нашего государственного переворота: Бренда проснулась. Значит, я был прав: неизвестный яд, который держал ее в коме, был просто электрическим сигналом, непрерывно поступавшим в чип.

Это странно, но когда наступает момент, которого ты давно ждал, то он совершенно не соответствует твоим ожиданиям. Словно ты столько раз переживал его в мечтах, что он исчерпал свое содержание.

Матрас больше не пульсирует под ней. Аппарат искусственного дыхания исчез, трубки отсоединены. Бренда моргает, шевелит губами, озирается и наконец останавливает взгляд на мне. Никакой реакции. Слова. Я жду ее первых слов. Пусть она не разучилась говорить. Пусть она меня узнает. «Потребуется время для восстановления» – это всё, чем смогли меня успокоить врачи.

Взгляд Бренды продолжает бродить по комнате, задерживается на пустой коробке из-под конфет, потом обращается к Керри, которая только что вошла. Бренда открывает рот, шевелит губами, но из них не вылетает ни звука. Только воздух.

– Не волнуйся, – успокаивает ее Керри, – я научу тебя говорить заново.

Веки Бренды опускаются и снова поднимаются. Она качает головой, глубоко вздыхает и делает мне знак подойти ближе. Я наклоняюсь к ее губам, напрягаю слух.

– Сегодня… какое… число?

Глубокая тишина наступает за этими ничего не значащими словами, от которых у меня переворачивается сердце. Каждое слово звучит так, будто Бренда вкладывает в него всю себя.

– 12 августа, – наконец отвечает Керри.

– Твой день… рожденья, Томас… скоро?

Я с трудом сдерживаю слезы.

– Да, Бренда.

В ее глазах появляется страх. Она указывает пальцем в мою сторону, морщась от мучительного усилия.

– Беги… не дай им поставить… тебе… чип!

Входит сиделка и говорит, чтобы мы пришли завтра – нельзя утомлять больную. Она подталкивает нас к двери, и я успеваю сказать Бренде, что, пока она спала, я поливал ее цветы и свергал правительство и теперь никому и никогда не имплантируют чип, а Министерство культуры будет покупать всё, что она нарисует.

В конце коридора, забитого ранеными демонстрантами, мы наталкиваемся на взволнованного Луи Пиктона, который только что выскочил из лифта. Он рассказывает, что был поглощен приготовлением шоколадного мусса, когда на его поверхности возникла надпись «БЕГИ В БОЛЬНИЦУ!». Смысл этих слов ему так же ясен, как и их происхождение.

– Если дедушка прислал мне это, значит, она умерла. Это правда?

Керри надувает щеки и делает мне знак догонять ее. Нам как-никак предстоит предотвратить гражданскую войну. Я жду, когда за ней закроются двери лифта, и поворачиваюсь к бедному парню, оплакивающему женщину, которую даже не успел очаровать.

– Нет, Луи. Ты ее разбудил.

Он смотрит на меня изумленно и недоверчиво.

– Как это «разбудил»?

– То, что ты рассказал Бренде о шоколаде, разбудило в ней желание… Открыв глаза, она первым делом посмотрела на пустую коробку. Только не закармливай ее.

С сияющим видом Луи нервно поправляет волосы, втягивает живот и застегивает свой поварской китель, чтобы выглядеть немного мужественнее.

– Так лучше? Я произведу на нее впечатление?

Я дружески хлопаю его по плечу. Тоже чтобы произвести впечатление. Что я классный парень. Отдать другому женщину, которую любил, – это намного круче, чем убить двух диктаторов.

– Она твоя, Луи. Только… я отдаю ее тебе лет на десять. И ты вернешь мне Бренду в хорошем состоянии, обещаешь? Я хочу сказать: сделаешь ее счастливой.

Луи пристально смотрит мне в глаза и важно кивает.

– Обещаю.

Не обращая внимания на протесты сиделки, он бросается в палату и захлопывает за собой дверь. Мгновение я стою неподвижно. Сердце мое разбито. И я бегу догонять Керри, чтобы она меня излечила.

* * *

Посреди пылающих автомобилей, подожженных на радостях нашими согражданами, мы обмениваемся первым поцелуем. Я целую ее в губы, стараясь не сталкиваться зубами. Оказывается, это совсем непросто, но неожиданно приятно, хотя мне боязно выглядеть новичком в этом деле. Проходит целая вечность, и, когда наши рты уже почти сводит судорога, Керри отрывает от меня губы и смотрит с каким-то смущением. Не зная, что сейчас уместнее – мужественная сдержанность или романтический порыв, – я доверительно шепчу:

– Но это всё-таки лучше, чем в мечтах, верно?

Она отвечает:

– Нет. Но когда-нибудь будет.

Взявшись за руки, мы идем по улицам мимо погромщиков и мародеров. Война окончена, и впереди у нас другая история – история любви.

Примечания

1

Болезнь Альцгеймера – заболевание головного мозга, характеризующееся прогрессирующим снижением интеллекта, нарушением памяти и изменением личности. – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Одна из интерпретаций квантовой механики, многомировая, предполагает, что во Вселенной постоянно создаются различные реальности.

3

Оболонь – наружный молодой, ещё не окрепший слой дерева, находящийся непосредственно под корой.

Content

Дидье ван Ковеларт
Томас Дримм: Время остановится в 12:05

Вторник А если бы прошлое зависело от меня?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Реальность № 1 Пленник слоеного пирога

15

16

17

18

Реальность № 2 Новая реальность – новые убийства

19

20

21

22

23

24

Среда Ключ от прошлого не открывает будущее

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания