Александр Матюхин, Софья Ролдугина

Зеркальный лабиринт

© Матюхин А., текст, 2017

© Ролдугина С., текст, 2017

© Щербинина А., иллюстрации, 2017

© Дубовик А., художественное оформление, 2017

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

Не страшно, что ты в нас не верил. Мы в тебя верили.

Нил Гейман. «Американские боги»

Чувства, которые мы испытываем, не преображают нас, но подсказывают нам мысль о преображении.

Альбер Камю

Ночью у кромки древнего леса горел костёр; языки пламени трепетали, и тени беспорядочно метались вокруг, словно чудовищные спутники Гекаты.

У огня сидели двое странников: мужчина пришёл с запада, женщина – с востока. Их одежда была поношенной, сапоги – стоптанными, а глаза напоминали тёмные зеркала. Странники долго молчали; первой заговорила женщина.

– До рассвета ещё далеко, – вздохнула она. – Скучно ждать в молчании, да и неловко… Расскажи, странник, что ты видел в далёких краях? Наверняка тебе есть о чём рассказать.

Мужчина приосанился – слова женщины польстили ему.

– Не скрою, я видел много удивительного, – сказал он. – Однажды мне довелось повстречать человека, гонимого Алекто, и я узнал, какой беспощадной может быть вина.

– Говорят, что вина – и есть второе имя Алекто, – откликнулась женщина. – А я как-то раз увидела издали Медузу Горгону. Взгляд её и вправду наводит ужас! Хорошо, что она смотрела в другую сторону, иначе быть бы мне камнем. Кажется, ничего страшнее и нет.

– Как бы не так. Взгляд Медузы губит одного, а на поле битвы гибнут сотни, – возразил мужчина. – Я видел много войн. И всегда поблизости бродила Эрида, богиня раздоров, порождающая зависть даже между богами, и хохотала.

– В море тоже нет покоя – жадная Сцилла несёт смерть кораблям, – согласилась женщина. И вдруг улыбнулась: – Много на свете бед, но и добра много. Я видела, как гонимые беглецы просили о сострадании у алтаря Элеос – и получали защиту.

Лицо у мужчины посветлело; видно, он вспомнил о чём-то хорошем.

– Мне как-то довелось повстречать художника, вокруг которого плясали Музы, и учёного, в котором зажгли они пламя вдохновения. Прекрасное было зрелище!

– А Элпида, Надежда? Говорят, она всё-таки выбралась из ларца Пандоры, пусть и позже других… И слышал ли ты о Психее?

Мужчина и женщина проговорили всю ночь. Они рассказали друг другу множество историй – об ужасах, встреченных на пути, и о прекрасных чудесах. Слова были точно искры, из которых к рассвету разгорелось пламя нового чувства.

Они решили, что хотят увидеть следующий рассвет вместе, и отныне их путь лежал в одном направлении.

♂ – Александр Матюхин

♀ – Софья Ролдугина

1

Вина: Алекто

Алекто неутомимо преследует преступников и днём, и ночью, не давая им ни минуты покоя.

♂ Виноватые

Листовки еще висели на каждом столбе и дереве города, но тело уже было найдено, похороны назначены.

С листовок, распечатанных на черно-белом принтере, смотрело улыбающееся личико двенадцатилетней Иры – передних зубов не хватает, короткие волосы растрепаны, ямочки на щеках и узкие щелочки глаз – а под фото текст: «ПРОПАЛ РЕБЕНОК! Пожалуйста, всем, кто видел эту девочку, просьба позвонить по телефону… Одета в… Особы приметы… Вышла из дома и не…»

Листовки были ненужным элементом, шелухой, потому что девочку отвезли в морг, произвели вскрытие, отмыли, одели и вывезли с заднего входа морга на автомобиле сразу на кладбище.

Лёвкин сидел в кабине, слева от хмурого молчаливого водителя, который непрерывно курил, одну за одной, и сплевывал в окно сквозь щербатые зубы. Один раз, перед въездом в кладбище, когда грузовик подпрыгнул на кочке, водитель матернулся и процедил:

– Ну, неправильно это. Не должны родители, того самого, хоронить детей. Каждый день что-то такое происходит. Тошнит…

Лёвкин кивнул, потому что сказать ничего не мог. Слова застревали в горле.

На похоронах собралось человек двадцать. Несколько бабушек выли в голос. Гроб казался каким-то совсем уж маленьким, будто игрушечным. В какой-то момент Маша пошатнулась, цепко подхватила Лёвкина под локоть, дыхнула валерьянкой, запричитала:

– Господи, господи…

Помимо валерьянки, она наглоталась еще таблеток, поэтому вряд ли соображала, что происходит. Под ногтями у Маши была грязь – с утра она возилась с цветами во дворе… не только с утра, а последние несколько дней, с того момента, как пропала Ира. Каждую свободную минуту.

Гроб опустили в яму, и несколько работяг в десять минут забросали яму землей с холмиком. Сверху положили венки, воткнули деревянный крест с фотографией в центре. Бабки продолжали ныть, а Лёвкин смотрел то на этот холм черной свежей земли, то на серое небо без туч. Кольнула беглая мысль, что все происходящее – неправда. Помутнение рассудка, страшная сказка, придуманная непонятно кем и непонятно для чего.

В кармане завибрировал телефон. Какой-то неизвестный номер.

– Да? – хмуро спросил Лёвкин, сквозь вязкость грустных мыслей соображая, что вряд ли кто ему вообще мог позвонить сегодня, в такой момент, в этот ужасный вечер.

– Я, это, по номеру звоню, – сказал в трубке мужской голос. – Я её видел.

– Кого?

– Ну. Девочку вашу. Вы же на листовках написали, мол, кто видел – отзовитесь. Ну, вот.

В груди у Лёвкина что-то звонко лопнуло.

– Опоздали, – сказал он дрогнувшим голосом. – Похороны у нас.

В трубке тяжело засопели, а потом спросили:

– Как же это? Я же полчаса назад видел. Как живую. Ямочки эти, глазенки, прическа…

Лёвкин не дослушал, нажал на сброс и так крепко сжал телефон, что почувствовал, как скрипит тонкий пластик.

Маша смотрела на крест… сквозь крест… ей бы следовало отоспаться и прийти в себя; взгляд мутный и ничего не соображающий. Лёвкин повел жену по узкой грязной тропинке, мимо других могил, к выходу. Следом потянулась безымянная вереница сопровождающих. Когда Лёвкин усадил Машу в такси, забрался сам и назвал адрес (хотя городок был таким маленьким, что, кажется, таксисты знали каждого пассажира в лицо), телефон зазвонил снова.

– Слушаю, – буркнул Лёвкин, на этот раз раздраженно.

– Я по поводу девочки, – затараторили в трубку, но уже другой голос, женский. – Слушайте, вам надо подъехать. Буквально час назад видела её в парке, ну, который возле кинотеатра. Где Церквушка, знаете? Может, она где-то там прячется. Может, убежала просто? Вы, главное, не волнуйтесь. Надо поискать. Только листовок мало. Надо еще по телевизору пустить, на местном нашем, и чтобы в интернете кто-нибудь написал…

– Послушайте, – перебил Лёвкин. – Послушайте, мать вашу. Какая девочка? Я её только что похоронил! Мертва она. Нет больше никакой девочки.

– А как же листовки? – спросили в трубке. – Не бывает такого. Пока ищут – есть надежда. Вы не отчаиваетесь, ладно? Отчаиваться ни в коем случае нельзя!..

Маша уснула, тяжело уронив голову ему на плечо. Лёвкин сбросил, а затем вовсе отключил телефон. Он никак не мог разобраться, что творится в душе. За окном мелькали серые многоэтажки старого района, столбы, деревья, парки, газоны, киоски, магазины, люди. Среди всего этого Лёвкин видел листовки с фотографией его дочери. Ямочки на щеках, все дела.

Доехали быстро. Лёвкин растолкал жену, повел ее, полусонную, через двор к дому. В коридоре разул, снял верхнее, уложил на диванчике в крохотной летней кухне. Маша что-то бормотала, царапала ногтями кожу на запястьях, и, наконец, уснула.

Вечер подступал незаметно, небо чернело и расцветало звездами. Лёвкин убрался в комнатах, приготовил ужин, сделал множество мелких, ненужных и необязательный дел, лишь бы не сидеть в тишине в доме. Когда стемнело окончательно, вышел на крыльцо и, облокотившись о перила, нервно выкурил сигарету.

В мутном свете фонаря было видно, что с обратной стороны забора кто-то подошел. Лёвкин подумал, что ведь никого тут толком не знает, на юге города, где многоэтажек днем с огнем не сыщешь, зато дома разной степени ухоженности расползлись на много километров вокруг. Даже соседей Лёвкин никогда не встречал или не обращал на них внимания.

В ворота постучали. Лёвкин подошел, на ходу закуривая вновь, открыл калитку, обнаружил за ней полноватую женщину лет сорока, в халате и в тапках. Женщина держала в руках сорванную листовку.

– Это ведь ваша дочь, да? – спросила женщина неприятным, каким-то хриплым голосом.

– Допустим.

– А вознаграждение положено?

– Какое вознаграждение? Вы о чем? – закипая, произнес Лёвкин. – С ума все сошли, что ли? Где вы были три дня назад, когда она пропала? Куда вы все глядели?

Женщина неожиданно ловко схватила его за ладонь. Рука у нее была влажная и холодная.

– Послушайте, я правда ее видела, – сказала она. – Тут недалеко. Три квартала по прямой. Где озеро с утками, знаете? Вам разве не интересно?

Лёвкин вздохнул и сказал:

– Она умерла. Её нашли вчера. А сегодня похоронили.

– Час назад. Кормила уток хлебушком, – серьезно сказала женщина. – Вознаграждение будет?

– Какое, к черту… – он попытался вырваться, но женщина держала крепко. Трепыхнувшись, как муха в паутине, Лёвкин обреченно махнул рукой. – Вы что, показать мне хотите? Думаете, правда там моя девочка?

– Ваша, ваша, чья же еще. Поторапливайтесь.

Лёвкин оглянулся на освещенный прямоугольник входной двери. Он знал, что Маша будет спать еще час, может быть два, потом проснется и отправится во двор, возиться с розами. Придет глубоко за полночь, грязная, с израненными в кровь руками, пахнущая грязью, свалится на кровать и уснет снова. Бесконечный цикл последних дней.

Женщина потянула:

– Торопитесь, говорю!

И Лёвкин подчинился.

Они шли по пустынной дороге. Лёвкин докурил, вышвырнул окурок в ночь. Женщина шлепала тапками по асфальту. В ее волосах торчали бигуди. До озера добрались минут за тридцать. Это было старое дикое озеро, с одной стороны густо заросшее камышами, а с другой расчищенное, с торчащими подмостками для ловли рыбы. Тут стояло несколько лавочек и горели фонари.

На одной из лавочек Лёвкин приметил крохотную фигурку, и сердце его заколотилось. Он бросился, опережая женщину, едва не закричал от нахлынувшего возбуждения, от надежды, но скоро понял, что никакая это не фигурка, а сверток одежды, лишь издалека похожий на человеческий контур.

– Вон там я ее видела, – сказал женщина, уверенно ткнув пальцем на подмостки. – Кидала уткам хлеб. Всё, как на фотографии. Совпадение стопроцентное.

Лёвкин подошел к берегу, ступил на деревянный мостик. Тихо было вокруг. Тихо и темно. Даже лягушки не квакали. Лёвкин попытался вспомнить, был ли он вообще когда-нибудь здесь, и не смог. А ведь они с Ирой любили гулять.

Он обогнул озеро, мимо склоненных ив, мимо камышей, а женщина, стоя под бледным светом фонаря, время от времени кричала ему:

– Точно вам говорю! Поищите хорошенько! Наверняка спряталась. О, эти дети любят везде прятаться!

«Что я такое делаю? – подумал Лёвкин. – Я же был на похоронах утром. Зачем я здесь?»

Но он продолжал упорно шарить взглядом по кустам и среди веток, продолжал испытывать надежду на прочность.

В какой-то момент, когда Лёвкин отошел очень далеко от дороги, женщина крикнула:

– Знаете, она, наверное, уже где-то далеко! Ищите сами! Не нужно мне ваше вознаграждение! – махнула рукой и растворилась в темноте…

Домой он вернулся в одиночестве и, конечно, застал Машу, пересаживающую розы. Сколько раз она пересадила их с места на место за последние три дня.

– Руки болят, – пожаловалась Маша, когда он присел на корточках неподалеку. – Все в царапинах. Отвезешь меня с утра к доктору?

– Ты это уже говорила. Помнишь? Вчера. И позавчера.

– А ты что?

– С утра возвращаешься. Пересаживаешь и пересаживаешь. Сдались тебе эти розы.

– Запихни меня в такси и отвези в доктору, – сухо сказала Маша. – Не слушай, что я там говорю. Это все из-за чувства вины. Без Ирочки в доме слишком тихо.

Это точно. Слишком.

Он вернулся в дом, принял душ, включил телефон, чтобы проверить почту. Пришло три сообщения о пропущенных звонках. Все с неизвестных номеров. Тут же телефон завибрировал. Разглядывая цифры, Лёвкин понял, насколько сильно устал.

– Алло?

– Я девочку вашу нашел, – сказали в трубке. – Маяковский район, знаете? Где стадион.

– Какой, в жопу, стадион? Она мертва! Мертва, слышите?

– Я смотрю на нее сейчас, – сказали в трубке. – Светлые короткие волосы, улыбается, шортики такие, синего цвета, с корабликом на кармашке. Всё верно?

Лёвкин открыл рот, но промолчал. Про шортики никто не знал. На фото их не было видно, конечно.

– Приезжайте. Она тут голубей кормит хлебом. Не ручаюсь, что смогу её задержать.

Трубку повесили. Лёвкин тут же судорожно набрал такси, потом рванул к жене в огород, схватил её под локоть: «Живее!», и вдвоем они выскочили на улицу. Маша не успела даже помыть руки. Лёвкин чувствовал, как дико, импульсивно, с надрывом бьется сердце. Через несколько минут подъехало такси. В салоне пахло огуречным лосьоном. Лёвкин назвал место, которое у стадиона, хотя ни разу там не был и даже не знал, сколько вообще стадионов в этом городке. Таксист вроде бы понял.

Маша крепко сжала Лёвкину ладонь.

«Этого не может быть, – думал Лёвкин, и тут же. – Но ведь нужно же во что-то верить!»

Их домчали быстро. Площадь с фонтаном перед стадионом была пуста. Лёвкин набрал номер звонившего, но никто не ответил. Маша пробежала вокруг фонтана, потом поднялась по ступенькам к входу в стадион. Везде стояли металлические ограждения. Желтый свет фонарей освещал кабинки касс, пустые лавочки, узорную плитку. Лёвкин тоже бегал, не помня себя от волнения, заглядывал в каждую темную щель, кричал, не удержавшись: «Ирка! Ирка!», но сам же понимал, что никто ему не ответит.

В какой-то момент он увидел на столбе приклеенную листовку, сорвал её, смял, изорвал. Потом еще одну, на соседнем столбе. Кто-то ведь успел обклеить проклятыми листовками весь город!

Телефон зазвонил. Лёвкин не обратил внимания. Он шел от столба к столбу, срывал листы с фотографией дочери и швырял на землю. Ветер подхватывал их, кружил, уносил в темноту.

В отдалении, за углом стадиона, зашевелились тени. Кто-то выдвинулся навстречу Лёвкину – несколько человек, неприметные, серо одетые, похожие на призраков.

– Вы не там ищите, – сказал один.

– Вам надо в центр, к театру Драмы, – вторил другой.

– Возможно, она просто ушла погулять, – говорил третий. В уголке губы его алел кончик зажженной сигареты.

Лёвкин попятился, побежал обратно, увидел, что отовсюду из темноты лезут люди. Они шли неторопливо, наполняя ночную тишину шорохами разговоров.

– Я видел вашу девочку…

– Тут написано позвонить, вот и позвонил…

– У пруда. Тут недалеко…

– А вы опоздали что ли?

Опоздал, конечно опоздал! Лёвкин подбежал к жене, которая, склонившись над газоном у фонтана, рвала розы. Таксист посигналил коротко, привлекая внимание. Зазвонил телефон.

– Да! – рявкнул в трубку Лёвкин, но ему не ответили. Кажется, кто-то всхлипнул, по-детски. – Ира? Ирочка! Это ты? Девочка моя! Ты где? Ты жива? Это же неправда, да? Это не может быть правдой!

Он прокричал в трубку еще что-то, потом сбросил, схватил Машу за локоть и потащил к такси. Людей вокруг становилось больше. Они напирали, подходили ближе, пытались дотронуться, обратить на себя внимание. Каждый из них видел Иру, общался с ней, знал её. Каждый хотел помочь.

– У меня ладони болят! – вздохнула Маша. – Проклятые розы. Как же я устала с ними.

Лёвкин тоже устал. Он плюхнулся на переднее сиденье, махнул рукой:

– Гони отсюда, живее.

– Куда? – равнодушно спросил таксист.

– За город. Подальше. Давай туда, где людей нет.

Машина рванула прочь от стадиона, оставляя всё это ночное безумие позади. Лёвкин, наконец, смог отдышаться и прийти в себя. С заднего сиденья что-то бормотала Маша.

– Да, это большое горе, – сказал Лёвкин, не оборачиваясь. – Безалаберность и раздолбайство. Но мы должны теперь жить с этим, Маш. Понимаешь? Жить. Никто нам дочь не вернет. Пройдет пара дней, и мы свыкнемся с мыслью, что ее больше нет.

– А вы уверены, – спросил водитель, – что ваша дочь действительно умерла?

– Я опускал гроб в землю утром.

– А мне кажется, – продолжил водитель, – что я видел её сегодня днем у магазина. Это же ваша дочь на листовках, верно? Такая, с ямочками на щеках, глазищи красивые, шортики с корабликом?..

Лёвкин бросился на водителя с кулаками, потому что больше не мог сдерживаться. Автомобиль вильнул в сторону, подпрыгнул, слетел с трассы и, нелепо кувыркнувшись, ударился боком о дерево. Лёвкина швырнуло через салон, он вышиб головой стекло, покатился по земле, чувствуя, как сдирается кожа, рвутся мышцы, ломаются кости. Где-то визжал и тяжело скрипел металл, дыхнуло жаром, расцвело огнем. Лёвкин упал лицом в траву, хрипло дыша. Из рта, между рваных губ, посыпались осколки зубов, вперемешку с кровью. Боли не было. Позже будет. Лёвкин мимолетно подумал о том, что, наверное, так ему и надо, а потом отключился.

Он пришел в себя на упругом теплом диване, который стоял в гостиной. Босые ноги выглядывали из-под пледа и порядком замерзли. Ночь выдалась холодной, а отопление никто не включал. По комнатам гулял сквозняк.

Лёвкин сел, поглядывая на мерцающий монитор ноутбука на столике. Рядом стояла чашка с какой-то недопитой бурдой. Сигарета в пепельница истлела до фильтра – хорошая, дорогая сигарета. Пощелкивали датчики, прикрепленные к вискам.

Еще болело, ныло, стонало тело, будто ночная авария случилась на самом деле. Будто он и правда оказался в лесу, среди густого тумана и хлипкой тишины, в искореженном салоне разбитого в хлам автомобиля. Там, должно быть, удушливо пахло горелой резиной и плотью, а высохшие капли крови покрывали уцелевшее боковой стекло…

В животе болезненно покалывало. О чем-то вспомнив, Лёвкин провел языком по губам. Зубы были целы. Да и губы тоже. Зазвонил телефон. Маша.

– Ты где? – спросил он.

– Господи, это ты где? – в ответ спросила она. Голос у Маши был вязкий, заторможенный, словно она снова с утра напилась таблеток. – Я ничего… н-ничего не помню. Только что проснулась. Эти датчики… О, г-господи, мои руки! Я снова рвала розы! Розы рвала, понимаешь?..

Закружилась голова. Маша заплакала. Лёвкин слышал её громкие всхлипы в реальности – жена находилась на втором этаже, прямо над его головой, в спальной комнате. Она умудрялась спускаться к розам даже в таком состоянии…

Небрежным движением он содрал датчики, откинулся на спинке дивана, закрыв глаза. В темноте мелькали неприятные образы, остаточные явления виртуального мира.

– Так и должно быть? – спросила Маша сквозь плач. – Должно быть так тяжело? Я думала, скоро станет легче. Не вынесу. Скоро сдохну. Мне х-хуже.

Ему оставалось бормотать в трубку слова утешения. Он знал, что будет непомерно тяжело. Врач предупреждал. От чувства вины нельзя избавиться просто так. Оно всепоглощающее, всепожирающее чудовище.

Единственный способ – выдавливание его по капле. Через боль и страдание, через потерянную и вновь обретенную надежду.

– Я не могу больше… – шептала Маша, и Лёвкин буквально видел, как её красивое, но заплаканное лицо изминается морщинами горечи. – Это должна была быть твоя вина! Это ты опоздал! Ты!

Всё верно, он опоздал, и из-за этого Ирка умерла. Лёвкин попросту заработался, забыл о времени, а когда вспомнил и вызвал такси, было уже слишком поздно. Ирка забыла телефон дома, вышла из Дома Культуры после занятия в музыкальной школе, не нашла папу и решила добраться до дома пешком. Она хотела срезать через район новостроек и провалилась в канализационный люк, который был прикрыт куском фанеры. Если бы она не ударилась затылком о кирпичный край, то смогла бы выбраться. Если бы Лёвкин быстрее уговорил Машу обратиться не просто в полицию, а еще к волонтёрам, то был бы шанс её спасти. Так много «если бы».

– Все будет хорошо, – говорил Лёвкин, не открывая глаз. – Когда-нибудь действительно будет хорошо.

На второй день после Иркиных похорон им позвонили из компании «Психосекьюр» и предложили бесплатную разовую консультацию «в связи с тяжелой утратой».

Лёвкин сомневался, надо ли соглашаться, но Маша знала об этой компании – несколько её подруг обращались к её услугам. Компания занималась лечением психических болезней с помощью новейших технологий. Что-то экспериментальное, не шибко изученное, но и не запрещенное. Рекламный слоган компании гласил: «Мы обезопасим вас от любых психологических проблем». Так себе слоган.

Специалист приехал на дом. Это был лощеный молодой врач, похожий на модель с фотографии. Он сам попросил кофе, потом достал рекламные буклеты и разложил их на столе.

– Я знаю, что вы сейчас испытываете, – сообщил врач, и Лёвкину захотелось ударить его в переносицу, чтобы сломать очки. – Вы испытываете острое чувство вины. Это нормально. Я бы удивился, если бы вы чувствовали что-то другое. Сколько раз за ночь вы просыпаетесь, перебирая в мыслях причины, действия, последствия, которые привели к гибели дочери? Два, три, десять?

– Последние два дня я не сплю совсем, – сказала Маша.

Она ухаживала за розами. Маленькая клумба была её местом успокоения от насущных дел. В тот день, когда Лёвкин не успел забрать дочь из Дома Культуры, Маша возилась с цветами, будто они были для неё центром вселенной. Руки у Маши всегда были покрыты множеством мелких порезов. Они приятно пахли.

– Мы вас вылечим, – сказал специалист и улыбнулся.

Он рассказал о сращивании науки и технологий, о разработке визуальных редакторов, погружающих пациентов в виртуальную реальность, неотличимую от настоящей, об алгоритмах, позволяющих вылечить любую, даже самую тяжелую психологическую болезнь.

Специалист умел продавать свой товар. Он достал из кейса небольшое устройство с липучими датчиками, предложил попробовать – всего лишь на пару минут – погрузиться в другое состояние, где вы почувствуете облегчение и комфорт.

– Наши люди, – говорил он. – Готовы написать индивидуальный план лечения при помощи полного погружения в проблему. Чувство вины – это гнойный нарыв у вас в мозгу. Его надо выдавить. Да, будет больно и невыносимо. Но если вы преодолеете боль, почувствуете облегчение. Поверьте.

Лёвкин попробовал поверить. А потом купил полный курс из двенадцати погружений по индивидуальной программе. Потому что ему это было нужно. Вина сжирала его изнутри.

– Вдруг у нас не получится? – спрашивала Маша, всхлипывая, а у него не было сил подняться с дивана и пойти к ней. Только голос из телефона. Реальный или выдуманный – не разобрать. – Вдруг нас водят за нос? Это восьмое занятие, но я не испытываю облегчения! Я вообще ничего не чувствую, кроме постоянного кошмара! Это слишком жестоко! Сделай же что-нибудь!

Он молчал, потому что не знал, что сказать.

Лёвкину тоже не становилось легче, он выныривал из виртуальной реальности разбитый и подавленный. Ему казалось, что стоит выйти на улицу – и он снова увидит листовки, расклеенные на столбах. Их потрепал ветер и намочил дождь. Фотографии его дочери разбухли и покрылись волдырями. Но они всё еще висели там, их никто не снимал.

Может быть, думал Лёвкин, это и есть реальность – мир, где он гоняется за умершей дочерью?

Он вспомнил, как молодой специалист сказал:

– Гарантий мы не даем. Чувство вины может быть так глубоко в вашем сознании, что никакие технологии его не вытравят. Вы осознаете это?

Тогда не осознавал. А сейчас – не был уверен.

– Маша, Машенька, давай продолжим, – попросил он, перебивая жену.

Во рту чудовищно пересохло, замерзли босые ноги, воняло чем-то протухшим, и вообще этот мир был по-настоящему отвратительным, потому что это была реальность.

– Всего четыре занятия. Осталось немного. Надо идти вперед. Двигаться. Ради Ирки.

Маша помолчала. Потом произнесла:

– Я не хочу видеть тебя, пока мы не закончим.

– Потом будет легче, – пообещал Лёвкин.

Он положил трубку и протянул руку к датчикам. Они были теплыми и потрескивали. Пара движений мышкой. Ноутбук засветился голубоватой эмблемой «Психосекьюр».

Занятие #9. Индивидуальное занятие «Виноватые».

– Мы переживем, – пробормотал Лёвкин пересохшими губами.

Он несколько дней не вставал с дивана. Мочился здесь же. Не умывался и не причесывался. Ел сухой хлеб и собирал колючие крошки с тарелки. Вода закончилась, но было не до нее. От сквозняка болела поясница. Лёвкин нажал «Старт», свернулся калачиком на вонючем диване и закрыл глаза.

Чувство вины не проходит просто так. Гарантий излечения нет. Но ведь каждый пытается от нее избавиться, верно?

Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Голос в трубке, суховатый, старческий, спросил:

– Это ваш ребенок пропал? Девочка такая, в шортиках? Каково вознаграждение, не подскажете?

♀ Запретное слово Чёрного дома

Обитателей Чёрного дома от слова «завтра» бросало в дрожь.

Весной оно означало, что еще одним днём меньше осталось до того, как начнет протекать дырявая крыша, и плесень снова расползётся по стенам зеленоватым пухом; Марта от ледяной сырости опять начнет с кровью выкашливать легкие, а кто-то из сердобольных новичков, заигравшихся в доброго доктора, обязательно подхватит у нее заразу. Летом это слово издевательски напоминало – в любую минуту может начаться Облава, и придется в очередной раз прятаться в катакомбах, а там – дрожать среди ржавых труб, ловить крыс, чтобы поесть, или бежать от них, чтобы не быть съеденным. Осенью «завтра» деликатно намекало, что пора сбора урожая бессовестно коротка, и спать некогда – упустишь время сейчас, и потом, когда полусгнившая мороженая мильва будет идти по четыре смирны за штуку, распухнешь от голода.

А зимой… Зимой это клятое «завтра» было отмечено привкусом позорного счастья: если ты слышишь его, значит, сегодня умер кто-то другой.

Из попадавших Чёрный дом до следующего года обычно доживал только один из сорока; еще трое пытались вернуться обратно, к легальным – но этих самоубийц тоже списывали со счёта.

Каждый в Доме знал – возврата нет.

«Завтра» дарило фальшивую, убийственную надежду. Но всякий раз находился кто-то, поклоняющийся этому лживому божеству.

– Завтра… – мучительный шёпот песком сыпался из обветренных губ, и в холодную, затхлую темноту Чёрного дома торжественно вступал призрак мечты, пряча оскал черепа за шёлковой маской. – Завтра они обязательно поймут свою ошибку, простят меня, да, да, да… Не может быть, чтобы не простили…

Услышав шёпот этот, кто-то затыкал уши, кто-то разражался хриплым смехом. А Марта, вечная Марта, иссохшая почти до состояния скелета, давно уже не мёртвая и не живая, сжимала в кулаке свой талисман – осколок храмовой стены, и молилась исступлённо: «Пусть ему повезёт, хоть одному из нас, пожалуйста, разве я много прошу?».

Так было от начала времен и, казалось, будет всегда.

Но однажды, в конце под обветшалую кровлю Чёрного дома ступил Псих.

– Завтра, – произнёс он торжественно, – всё изменится. Или не завтра, – добавил со смущённой улыбкой начинающего мессии. – Но изменится обязательно. Я обещаю.

Донк, хохотнув коротко, отвернулся; после четырех лет в статусе нелегала он хорошо знал цену таким обещаниям. И срок. Ровно до первого дня зимы. Другие тоже не особенно обрадовались новичку: явно лишний болтливый рот и пока ещё неизвестно, какой добытчик. Может, растяпа. Может, неудачник. Может, и вовсе он работает на Свору.

Только Марта, по обыкновению, бормотала что-то себе под нос, и тусклая полоска белка влажно блестела под краем сморщенного века.

– Я знаю, что вы мне не верите, – настойчиво продолжал Псих. – Трудно верить в светлое будущее на голодный желудок. Но дайте мне шанс! А пока… – он суетливо сбросил на пол заплечный мешок и распустил узел. – А пока разделитесь, пожалуйста, на группы по здоровью. Я захватил с собой лекарства от кожной гнили, от паразитов, от легочных заболеваний и еще кое-что. Тут немного, но должно хватить на всех.

Смешки как отрезало.

– Рюк есть? – хрипло спросил Манки и приподнялся на дрожащих ногах-соломинках.

– Обезболивающее? Конечно, – озадаченно нахмурил светлые брови Псих. – Но вы же знаете, там столько побочных эффектов – я бы не рискнул выдавать его без обследования, хотя бы и примитивного. Погодите, что вы… Эй! Осторожно! Здесь же лекарства!

Донк отвернулся к стене и заткнул уши. Рюк принести в Чёрный дом, это додуматься надо… Двойная доза – сладкий сон на целые сутки, мечты и грёзы; тройная – легкая смерть. Искушение отчаявшихся.

Донк старался не слушать, но звуки все равно прорывались. Вопли, визг, рычание и горькое «Да что же вы делаете, нельзя так!».

Кончилось все довольно быстро. Счастливчики расползались по углам, обнажая в счастливых оскалах черные от рюка зубы, и погружались в яркие сны. Невезучие дураки тихо скулили, баюкая сломанные руки, растирая по разбитой роже липкую кровь или просто свернувшись от боли жалким клубком. Псих, уже не такой чистенький и сияющий, как полчаса назад, растерянно сгребал в кучу раздавленные ампулы, растоптанные блистеры, сверкающие клочки фольги и белесое крошево таблеток.

– Почему… – шептал он, и лицо его было искажено. Или это тени так падали? – Почему вы не хотите даже попытаться? Я ведь могу помочь… Слышите, я могу вам помочь! – Псих сорвался на крик, но обитатели Чёрного дома только отворачивались. Или, как Донк, таращились из темных углов.

Марта, кряхтя, поднялась со своей подстилки, подошла к Психу и встала рядом с ним на колени.

– Ты целые-то прибери, а? – прошелестела она. – На зиму. И, это… спрячь. Сопрут, как есть сопрут.

Псих моргнул растроганно раз, другой – и потянулся к Марте, будто хотел ее обнять. Но та шлёпнула его по рукам:

– Ну, ну, и себе слизня под ребро захотел? И откуда такие берутся-то…

Псих опять улыбнулся и, оглянувшись, зашептал что-то Марте, цепляясь за ее ободранный рукав. Донк сам с собой поспорил, что до середины осени этот дурень не дотянет.

Донк ошибся.

Изрядно поистрепавшийся, почерневший от солнца и гари, стерший руки до мозолей Псих шнырял по всему Дому с бесцельными уговорами.

– Вы только подумайте – немного усилий, и зимой будет гораздо легче жить! Если просто свалить мильву в подвал, то половина сгниет. Но если сначала подсушить ее на крыше… Смотрите, десять человек собирает ее, один сторожит на крыше, другой ссыпает готовую мильву в коробы, перекладывая её листьями баровника. Всё это у нас под боком растёт, понимаете? А рыба! Шестерых человек достаточно, чтобы натаскать из пригородных карьеров соли. Если засушить рыбу с солью, она будет гораздо дольше храниться, и…

– Ты, это, не умничай, – Манки снисходительно похлопал своей высохшей куриной лапкой ему по плечу. – Свора нас на шесть дней в город выпускает. Попрёмся за листочками – зимой сдохнем. Гнилое, вишь ты, жрать ещё можно. А ежели нет ничего, то и нечего. Ну, ты пошевеливайся, а? У нас тут правила простые. Что в общую кучу не положил, то оттуда и не возьмешь. Понял, да?

– Дайте мне шанс! – Псих начал суетиться и злиться. Как всегда. Донк от скуки только сплюнул на грязный пол. – Дайте шанс, хоть один! Поверьте, я знаю о чем говорю, я всё рассчитал!

Марта бросила перебирать мильву и похромала к Психу. Подошла, потянула к выходу за край драной рубахи:

– Не надо, – краем уха уловил Донк ее бормотание. – Нельзя так в лоб. Соль нужна, да, и баровник. Ты, это… сбегай, коли хочешь. Я на твою долю мильвы наберу, да, – скрюченные старушечьи пальцы робко зарылись в спутанные от грязи, но все еще светлые волосы Психа. – Молодой еще. Перебесишься…

«И чем скорей, тем лучше», – подумал Донк.

Облава началась, когда её не ждал никто.

Раньше Своры всегда зачищали Чёрный дом только летом. О приближении своём они оповещали издалека механически-гнусавыми голосами «крикунов»: «Санитарно-военная очистительная ревизия, просим оставаться на местах! Пожалуйста, оставайтесь на местах!». Заслышав этот клич, страшный не сам по себе, а тем, что он предвещал, все, кто могли держаться на ногах, утекали в катакомбы. Оставшиеся – заразные, калеки или просто больные надеждой – бестрепетно ожидали своей участи.

Когда-то давно Свора просто огненным вихрем проходила по Чёрному дому, оставляя после себя только трупы. Но в последние лет десять люди стали пропадать бесследно. Некоторые из тех чудаков, что грезили обманчивым «завтра», говорили, что Империю, мол, развалили, теперь на ее месте какая-то Республика стоит и ей-де нужны граждане новые, будто бы народу в переворот полегло – ух, сколько! Ну, эти мечтатели жили до первой Облавы. А потом или пропадали совсем, или оставались на грязном полу с простреленной башкой.

Другие, поумнее и поопытнее, вроде Манки, пугали новеньких другой сказкой. Мол, голод в Империи, и не брезгуют теперь легальные и человечьим мясом. В это почему-то верилось охотнее, как и в любую жуть.

Псих, слушая Манки, только кривился и бросал снисходительно: «Что б вы понимали!». Но кто будет Психа слушать? Да и людей из Чёрного дома, вернувшихся в закон, никто никогда не видел, а трупы – вон они, после каждой Облавы оставались. Потому и боялись появления Своры, и потому в тот миг, когда Яршек скатился с крыши с очумелыми глазами, вопя:

– Свора идёт, Свора! – все заметались, как ошпаренные щенки. Сразу поверили. Какой дурень рисковать станет? Вот и Донк тут же подхватил с пола лежак, свернул, забросил на спину и драпанул к подвалу. Первым проскочил – поэтому то, что наверху случилось, только из рассказов и узнал.

Псих и здесь оказался дурнее всех. Вместо того чтобы уйти по-тихому, он подбивал других остаться. Или, если уж они верят свято в то, что Свора убивать приходит, надобно забрать в катакомбы и своих, не бросать их на погибель. Хотя бы не заразных, а тех, кто ногу подвернул или просто не вовремя наглотался квашёнки. Манки его быстро вразумил кулаком по уху, а то некоторые простофили уже начали вслушиваться в крамольные речи. Чего «квашеных» забирать, ежели они сами за себя постоять могут? Отползти, там, или спрятаться, или дубиной какого олуха из Своры огреть… Тут Псих начал вопить сущую несуразицу про какую-то апелляцию, и его быстро затолкали в катакомбы.

– Там же Марта осталась! – надрывался Псих, но серая человеческая масса увлекала его все глубже и глубже. – У нее приступ, за ней уход нужен! И Свора ее не заберет, её же могут и не найти – она наверху! Пустите меня!

Но назад его, конечно, не пустили. Несмотря на два месяца, проведенных в Доме, он оставался еще крепким и здоровым, к тому же кое-что смыслил в лечении. Такими людьми не разбрасывались. Да на этот раз Облава и длилась-то недолго. Востроглазый Яршек, посланный на разведку через два дня, вернулся и сообщил радостно, что Свора ушла. Жители Дома отправились в обратный путь, и в самом хвосте плелся Псих с посеревшим лицом и разбитыми руками.

А в Доме изменилось не так уж много. Разве что запах крови и пороха ненадолго перебил вонь плесени. Выживших было не так уж много, куда больше пропавших. Но Серый, схлопотавший от Своры пулю под рёбра, забился в старые одеяла и уцелел. Да и Ювин, видать, вовремя протрезвел и невесть как выполз на крышу, а там все два дня пролежал под козырьком… Еще в некоторых смельчаков стреляли, но больше мимо – кому ногу рассадили, кому плечо, кого пуля чиркнула по спине.

Манки вздохнул горестно – давно не бывало, чтобы Свора так грязно работала. К счастью, он помнил, что надо делать.

– Яршек, лом сверху неси. Вы, это, ребятки, – обернулся он к остальным. – Выносите дохлых на улицу, к забору. Вечером запалим. А этих… – он легонько пнул в бок Стори, мечущегося в лихорадке, но несчастный даже не заметил этого. Донк отвернулся. Стори было жалко – новенький, веселый, добрый. Вот же не повезло! – Ну, им я пособлю. Вы, это, не сумлевайтесь.

Псих спал с лица, хотя казалось – куда там уж больше.

– Вы же не собираетесь их… Их можно еще спасти! Правда! Я сумею!

– Кабы лето было, я бы слова супротив не сказал, – Манки оскалился щербато. – Но так зима на носу. Кого вытянешь, кого нет, а еду и лекарства на всех переведешь, – потом подумал и добавил: – Ну, Ашку забирай, так и быть. Она квашёнку хорошо варит, а ноги ей без надобности… И эту, Марту свою. Подружка, агась? – и подмигнул глумливо. Псих вскинулся сначала, а потом как будто потух. Опустил патлатую голову и тихо сказал:

– Хорошо. Спасибо. Вам видней.

У Донка аж от сердца отлегло. Всё, перебесился. Теперь успокоится. Можно будет даже имя у него настоящее спросить – не все же звать Психом?

Псих молчал до самой ночи. В углу не сидел, надо должное ему отдать, работал со всеми. Носил трупы к забору, в яму. На Манки не смотрел, как и на тяжелый лом в морщинистых руках, но и помешать не пытался, когда лежачих добивали. Видимо, крепко задумался о чем-то. И если бы Донк знал тогда, о чём, то вырвал бы у Манки лом и проломил Психову дурную башку.

– Значит, вернулся, – Имир не спрашивал – он утверждал. – Сигаретку? – предложил он, как будто Сэлим ушел только вчера, а не четыре месяца назад, после страшного скандала.

– Сигаретку потом. Сначала в душ и на дезинфекцию. Паразиты.

– Разумно. А это кто? – Имир кивнул на старуху, которую Сэлим притащил на своем горбу. Через весь город. Вот же упрямец…

– Марта, – коротко ответил Сэлим, как будто это всё объясняло.

– Ясно, – вздохнул Имир и нажал звонок, подзывая слуг. Сэлим всегда был… с характером. Но это хорошая черта для человека его профессии. И, кажется, безрассудная выходка в итоге пошла юноше на пользу. – Мартой займутся, оставь ее здесь. Лёгочная немочь?

– Да. Приступ.

– Как и ожидалось. Иди, иди, Сэлим, не беспокойся, тут не Чёрный дом, раненых мы не добиваем. А Марте нужен сейчас врач, а не плечо поддержки. Верно, сударыня? – галантно обратился он к старухе, но она только затравленно посмотрела на него. – Не бойтесь. Вам не причинят вреда.

Взгляд Сэлима смягчился и стал немного похож на тот, прежний.

– Он прав, – Сэлим помог Марте сесть в кресло и крепко сжал ее руку. – Не тревожься ни о чём. Все будет хорошо. Я же обещал, помнишь?

Старуха судорожно кивнула и вцепилась скрюченными пальцами в осколок белого камня на веревочке, висевший у нее на шее. Сэлим почему-то улыбнулся и наконец соизволил отправиться в блок для дезинфекции.

Имир взглянул на часы. Половина второго. Кажется, ночь будет долгой…

После всех необходимых процедур Сэлим свалился, как подрубленный, и проспал почти сутки без перерыва. Но в этом были и свои плюсы. Когда он, отмытый начисто, остригший свои патлы и облаченный в строгий костюм, спустился к завтраку, Имир уже знал все, что требуется.

– Значит, Чёрный дом сгорел. Со всеми обитателями, – вчерашняя газета шлёпнулась на стол. – Твоих рук дело?

У Сэлима ни одна черточка не дрогнула. Лицо его, все еще серое от болезни и утомления, с заострившимся носом и истончившимися губами, было словно высечено из камня. Как барельефы в здании Суда, изображающие Справедливость и Непреклонность.

– Да. Моих.

– Вот как? – выгнул седые брови Имир, но удивления в его голосе не было. – А как же милосердие, второй шанс для каждого, о которых ты твердил мне с таким жаром?

Сэлим отвернулся. Ёжик светлых волос теперь казался седым, но дело могло быть всего лишь в освещении. Осеннее солнце – и есть осеннее солнце. Даже на теплой, застекленной веранде оно обрекает на уныние.

– Второй шанс нужен только тем, у кого осталась надежда, – сухо ответил Сэлим. – Тем, кто стремится жить, а не просто выживать. В Чёрном доме никто никого не держит насильно. Но почему-то выйти из него и оспорить приговор, подать апелляцию на возврат гражданских прав не решается почти никто. Два-три человека за год. И их считают безумцами. А ведь нет никакого риска! В худшем случае, смельчак просто вернётся в Чёрный дом. Но здоровому, готовому встать на путь исправления человеку, или доказавшему, что обвинения были ложными, восстанавливают все права! Но эти… Они даже пытаться не хотят. Покорно ждут смерти.

– Что ж, каждый сам выбирает свою жизнь, – пожал плечами Имир. – Кофе?

– С удовольствием.

Любимый прежде запах казался теперь Сэлиму ирреальным. В нем чудились кислые нотки мильвы и затхлость плесени. Но вот горечь на языке была тем самым, необходимым.

– А как же твоя идея вытащить их всех? Рассказать им о возможности подать апелляцию?

Сэлим невесело рассмеялся.

– Какая апелляция? Они лекарства втаптывали в пол, слышишь? Те, которые могли бы избавить их от легочной дряни или язв. А за рассказы об апелляции, о шансе на выход из Чёрного дома, меня просто начинали избивать – и били, пока я не замолкал. «Ты нас не путай, э!» – зло передразнил он кого-то. – Эти люди… существа – не хотели сделать даже маленький шаг к лучшему, а ты говоришь – апелляция. Ты знаешь, что они добивают тех, кто выжил после зачистки?

– Конечно. Наблюдатели докладывали. Отвратительная традиция.

– Отвратительная? – на лице Сэлима появилось растерянное выражение, но быстро его сменила прежняя холодность. – Может быть. Сейчас я уже в этом не уверен. Ведь в Доме больные не переживут зиму, а наружу их никто не выпустит. Да и сами они не пойдут… Может, оно и к лучшему? Имир! Не смотри так на меня. Я страшные вещи говорю, да? Сам себе противен. Мне вообще кажется, что я превратился в чудовище… – он помолчал немного и добавил уже спокойней: – Полагаю, меня следует отстранить от наследования. Возможно, тебе стоит передать причитающуюся мне должность кому-нибудь из племянников. Морэс, насколько я помню, окончил курсы с отличием. Он добрый и… неиспорченный. В отличие от меня.

– Вот поэтому ему и нельзя возглавлять Свору, – вздохнул Имир. – Такому, как Морэс, хватит дури запретить нашим людям носить оружие, и в очередном Чёрном доме, обитатели которого будут не так трусливы, отряд поляжет целиком. А ты помнишь цели Новой Своры?

– Вернуть тех, кто достоин. Не позволить вернуться недостойным, – заучено ответил Сэлим и уткнулся лицом в сложенные руки: – Имир, я просто не смогу сейчас судить, кто достоин, а кто нет, – произнес он глухо. – Кто я такой? Идиот, четыре месяца проживший в Чёрном доме, и вытащивший из него одну сумасшедшую старуху? Какое я имею право судить кого-то, имея такое прошлое?

– Ну-ну, тише, Сэлим, – Имир успокаивающе положил руку ему на плечо. – У каждого из нас есть в прошлом свой Чёрный дом. Главное – не тащить его в собственное «завтра».

– Завтра… – с мукой в голосе протянул Сэлим и вдруг вздрогнул всем телом, будто от удара. Казалось, все его существо внезапно захватила какая-то мысль, настолько огромная, всеобъемлющая, что на мгновение она вытеснила и горечь поражения, и острый привкус вины, и затхлость отчаяния. – Завтра… – повторил Сэлим уже громче и отнял руки от лица. Глаза его были красными и воспаленными, но сухими. – Что ж, я не могу обещать наверняка, но попытаюсь, Имир. Но сперва поклянись остановить меня, если ты увидишь, что я иду не по той дороге.

Имир отвел взгляд.

– Даю слово.

– Спасибо, – впервые за очень-очень долгое время улыбка Сэлима стала искренней. – И кстати… Как там себя чувствует Марта?

2

Страх: Медуза Горгона

Исполненный смертоносного ужаса взгляд Медузы Горгоны способен обратить любое живое существо в камень.

♂ Изоляция

На Таганскую-кольцевую я перешел в привычном потоке беспокойных людей. Не час пик, конечно, но для Москвы полдесятого вечера – это еще далеко не ночь.

Легко кололо в висках, как всегда бывало к концу рабочей смены. Осталось обойти несколько вагонов, потом быстро домой и под душ, смывать налипшую за день безнадежную душевную грязь.

В закружившемся вихре сухого теплого ветра прогрохотал состав. Открылись двери, я поспешил первым, протиснулся между двух девочек-красавиц, одетых в короткие юбчонки и легкие куртки.

«Следующая станция – Курская».

Двинулся в центр вагона, ухватился рукой за поручень, споткнулся о чью-то ногу, зацепил кого-то плечом, буркнул извинения, остановился лицом к окну, за которым мелькала дрожащая чернота с редкими вкраплениями желтых пятнышек. Люди вокруг сидели, читали, дремали, слушали музыку. Все, как обычно.

Люблю умиротворение вечернего метро. До поры, до времени.

Огляделся.

Нужная мне девушка стояла на расстоянии вытянутой руки, ближе к центральным дверям. Лет семнадцати, в короткой джинсовой юбке и в черных колготках. Еще куртка старая, болоньевая, совсем не по сезону. На ногах «шузы». Рыжие немытые волосы растрепаны. Зеленоглазая.

И что она успела натворить в свои-то годы? Какие страшные вещи?

Я с интересом наблюдал за ней, за ее взглядом, хаотично мечущимся между людьми. Представил, что творится сейчас в ее душе. Буря? Адреналин? Хаос?

Сколько она здесь? Третий день. Не понимает ничего, надеется, что розыгрыш, что скоро все закончится. Придут, значит, и освободят.

Наивная.

Поезд начал притормаживать. Рыженькая торопливо шагнула к дверям. Всего два человека преграждали ей дорогу: коренастый мужичок и дама с электронной книжкой. Типовой набор вагонного бульона.

Один шаг, дорогая, и ты окажешься на станции Курская. Вроде бы крохотный шажок, миллион раз так делала, да?

Из черноты выкатилась платформа, заполненная людьми. Поезд остановился. Рыженькая занервничала, попыталась обогнуть даму с книжкой. В эту секунду – я знал – она испытала самый острый в своей жизни приступ надежды.

Дверцы зашипели, пытаясь раздвинуться, но застряли, обнажив узкую, сантиметров в пятьдесят, щель. Коренастый мужичок внезапно передумал выходить и двинулся спиной назад, отталкивая и даму с книжкой, и рыженькую. Слева потянулась вереница людей, пытавшихся выйти. Они протискивались в щель, ругались, скалились друг на друга, словно дикие звери.

Я наблюдал за рыженькой. Рыженькая не сдавалась.

Она бросилась вперед, толкая даму с книжкой, бесцеремонно отпихнула локтем коренастого мужчину… давай, милая, еще пара шагов… Но тут вдруг резво подпрыгнул к дверям старичок с тростью, задел меня плечом, оттеснил рыженькую – и следом за старичком заспешили еще люди, и все они как-то ненавязчиво, незлобно, но очень старательно отталкивали рыженькую от выхода.

Она барахталась на одном месте, словно угодила в человеческую воронку, размахивала руками, толкалась… но еще не кричала. Слишком рано. Кричать начинают неделе на третьей.

Секунда-две – и в полуоткрытые двери устремились люди с платформы. Беспощадный поток. Рыженькую смяли, едва не сбили с ног и утащили в середину вагона. Кто-то прикрикнул:

– Эй, смотри, куда машешь! Отрастила, блин, махалки!

Двери сошлись. Поезд тронулся. Люди расступились, расселись, освободив место в центре, и я увидел рыженькую в углу вагона, под плакатом правил поведения в метрополитене. Рыженькая опустилась на пол, поджав ноги.

Очень больно потерять надежду. Но еще больнее, в конце концов, понять, что никакой надежды не было. В этом месте приходит страх.

Замелькали огоньки в черноте. Старое полотно привычной жизни.

Я прошел к крайнему свободному сиденью, положил рюкзак на колени, расстегнул молнию и вытащил сначала сверток с едой, потом пакет с яблоками и мандаринами.

Есть люди, которые заходят в метро и больше никогда из него не выходят. Так бывает. Встаешь утром, одеваешься, спешишь на работу или на учебу, а может, еще по каким-то чрезвычайно неотложным делам. Спускаешься по эскалатору, считаешь лампы, ползущие вверх. Подбегаешь к составу, едва успеваешь заскочить в последнюю дверь последнего вагона.

Осторожно, иногда они закрываются.

И всё. Обратно уже не выйти.

Это кольцевая, которая никогда не уходит в тупик. Бесконечные поезда, мчащиеся по кругу.

Можно попытаться нажать стоп-кран – но он не сработает или заклинит.

Можно попытаться вышибить стекло – ни одно не разобьется, как ни пытайся.

Можно спровоцировать толпу, чтобы люди сами выпихнули тебя на остановке – но люди не выпихнут. Они очень торопятся по своим делам. Они никого и никогда не замечают. Вошли – вышли. Короткая пересадка на линии вечности.

Много всего можно успеть сделать, кроме самого главного – сбежать. Надежда рано или поздно изнашивается, сквозь расхламленные дыры в стертом одеянии проглядывает страх. Он холодный и липкий, с дурным запахом обезболивающего. Он оставляет только шум колес, гул ветра, скрежет открываемых дверей.

Я положил еду и пакет с фруктами под сиденье. Через двадцать минут, ровно в десять, состав высадит последних пассажиров на всеравнокакой станции и умчится в черноту, где будет нарезать круги без остановки до самого утра. Рыженькая найдет еду и прикончит ее в полчаса, не думая о том, что следующая порция появится только завтра вечером. Она еще не сообразила распределять запасы. Она еще не научилась тут жить.

Поезд начал притормаживать. Я поднялся, мельком взглянул на рыженькую. Её не жалко. Просто я люблю запоминать лица новых людей.

Дня через три, может быть, подойду и поговорю с ней. Объясню, что и как. Заодно спрошу – за что? Наверняка она знает. Каждый знает, но многие не говорят.

На платформе дождался следующего состава. Отыскал нужный вагон. Зашел. Внутри было немноголюдно.

Человек развалился сразу на трех сиденьях, закинув ногу за ногу, делал вид, что читает потрепанную газету. Был он бородат, седовлас. На фалангах пальцев правой руки синели выпуклые буквы «Ж.О.Р.И.К». Где-то человек разжился коричневой кожаной барсеткой. Неделю назад ее не было.

– Сигареты привезли? – спросил человек, не поднимая взгляда. Газету он держал вверх ногами.

– Вы бы хоть поздоровались, – отозвался я, выудил из рюкзака блок «Нашей марки» с фильтром и дешевую зажигалку.

– Дел у меня больше нет, с вашим братом здороваться. – Он нехотя сел, отложил газету, взял и распечатал пачку, воткнул сигарету в уголок рта, раскурил.

– Мужчина! – тут же завопила женщина у дверей. – Мужчина, курить запрещено!

– А вы на меня пожалуйтесь кому-нибудь, – посоветовал седовласый, пуская дым двумя струйками из ноздрей. – Вот сразу, как выйдете на Проспекте, так и жалуйтесь. Пусть за мной придут и высадят. Ага. Я готов.

Конечно, он знал, что никто его не высадит. Седовласого попросту не найдут. Ни в этом вагоне, ни в каком. Таких никогда не находят. Разве что заметят краем глаза какого-то странного человека, или на мгновение испытают легкое раздражение оттого, что кто-то зацепил плечом, толкнул, нагрубил… но это быстро забывается. Нужно всего лишь выйти.

Он повернулся ко мне, беззаботно разглядывая. Сказал:

– Вот, свернуть бы вам шею за такие дела. Честного человека взяли и засунули черт-те во что! Это же форменная тюрьма!

Я достал из рюкзака сверток с едой, пакет с яблоками и мандаринами. Произнес давно заученное:

– Это не тюрьма, Георгий Юрьевич, это изолятор временного содержания. Вас поместили сюда до вынесения приговора.

– А кто это решил? За какие такие грехи?

Я не ответил, положил еду и фрукты на сиденье. Седовласый не настаивал. Это была наша своеобразная игра.

Никто не застревает в метро просто так.

Изолятор для таких, как Георгий Юрьевич. Для тех, кого надо изъять из человеческого мира ради безопасности других людей.

В Москве изолятором служит кольцевая. В Питере – маршрут по каналам и рекам (человек приходит на экскурсию, садится в катер, укутывается в теплый плед… и кружит по водной глади, по Мойке, каналу Грибоедова, по Фонтанке и Неве, оставшись один-одинешенек, не в силах даже встать с места). Скоро, впрочем, и в Питере запустят свое подземное кольцо. В других городах есть чертовы колёса, карусели, закольцованные туристические трассы.

Это места, где размыто начало пути и нет окончания. Идеальный вариант бесконечности.

– Я пять лет кручусь здесь, не имея возможности выйти, – произнес седовласый, сминая фильтр большим и указательным пальцами. – Я моюсь из ведра, хожу в туалет вон в том углу. Я расчесывался последний раз на прошлый Новый год. Вы думаете, этого недостаточно для искупления каких-то грехов?

– Нет, не искупили, – ответил я, – пока не было приговора, вы будете сидеть здесь. Сами же знаете.

А ведь он убил человека. Перед этим отсидел три года за грабеж, вышел по досрочке, доехал до Москвы и в первый же вечер вольной жизни решил разжиться легкими деньгами. Подкараулил одинокого паренька в подворотне, не рассчитал сил, приложил его головой об асфальт. Открытая черепно-мозговая, полтора часа без сознания на холоде – и вот вам невинная смерть. А Георгий, наш, Юрьевич спустился в метро, еще не зная, что застрял.

Кого попало в изолятор не сажают. Кто-то наверху, высшие какие-то инстанции определяют тяжесть преступления. Убийства недостаточно – иначе вагоны метро давно были бы забиты такими вот, как Георгий Юрьевич. Важны последствия. Тот паренек в подворотне что-то значил для мира в целом, и теперь его больше нет. Прервалась нить судьбы, и седовласый сидит тут, небритый, грязный, с сальным лицом и потрескавшимися губами, неопрятный и озлобленный. Ждет приговора.

Он опытный зэк. Дыхнул мне в лицо сизым дымом:

– А и пошел ты… – выхватил из барсетки короткий блестящий штырь, прыгнул в мою сторону – невероятно ловко для своего возраста. Штырь вошел мне под кадык почти до основания. Я почувствовал горячую потную ладонь на своей шее и твердое упругое лезвие, разорвавшее плоть, уткнувшееся в челюстную кость. В висках закололо.

Лицо Георгия исказилось, сигарета выпала изо рта:

– Почему не сдыхаешь? Почему не сдыхаешь? – шипел он мне в ухо, проворачивая штырь.

А я улыбнулся. Ему надо было попытаться. Этот человек просто так не сдается. Уважаю.

– Мне не положено, – сказал, – умирать.

Потом взял Георгия за шею, легко надавил и вырубил. Георгий обмяк, я уложил его на сиденья, около свертка с едой и блоком сигарет.

Люди бросали на нас любопытные взгляды, но как только отворачивались – забывали.

Остановка – Проспект Мира. Увы, мне пора.

Завтра Георгий будет снова ждать меня с сигареткой в зубах, словно ничего и не было. С ним приятно было болтать о смысле жизни. Но я знал, что скоро придет приговор и по его душу.

Я вышел, на ходу вытаскивая из шеи штырь. Повертел, разглядывая. Хорошая работа. Старался. Оставлю на память, в коллекцию бесчисленных мелких атрибутов смерти. Кто-то пытается покончить жизнь самоубийством, кто-то пытается убить меня. Люди шаблонны в своих поступках.

Посмотрел на часы – без десяти десять.

Следующий поезд – финальная часть сегодняшнего пути.

В вагоне кроме меня находилось только два человека.

Первый – парень двадцати двух лет. Он в изоляции всего две недели. Пользуясь моментом, попытался выскочить – людей-то нет. Но двери перед ним попросту не открылись. Он метнулся в мою сторону, споткнулся, опоздал.

Поезд тронулся без объявления следующей остановки.

Второй – мужчина, чуть лысоватый, представительный. Ездит по кругу второй год. Еще не успел износить до дыр темный дорогой пиджак. Как-то попросил щетку и черный крем для обуви. С тех пор постоянно натирает остроносые ботинки.

Оба увидели меня, оживились. Еще бы. Яблоки и мандарины.

Но сегодня у меня нет для них фруктов. Только два проездных на метро в кармане. Два готовых приговора.

– Знаете, что это за чернота за окнами? – спросил я, нащупывая рукой новенькие бумажные проездные. – Это бесконечный мрак Преисподней. А мелькающие в ней огоньки – это души, которые завязли в нем навсегда. Тюрьма для людей, которым уже ничего не поможет. Вечная ссылка. Поэтично звучит?

Паренек сразу все понял. Две недели назад он задушил мать, распилил ее на части, упаковал в пакеты и выбросил за городом на свалку. Ему нужна была квартира для того, чтобы устроить бордель – совместный бизнес с двумя корешами по подъезду. Правда, делиться он тоже не захотел, и в тот же вечер напоил, а потом забил друзей молотком. Всю ночь старательно распиливал тела, упаковывал, складывал в багажник старенькой «шестерки». Паренек бросил автомобиль неподалеку от загородной свалки, доехал до города на электричке и спустился в метро. Терять ему было нечего.

Он бросился на меня, повизгивая, с выпученными глазами. Я поймал его за руку, вывернул и уронил лицом в пол. Паренек завопил, когда я сломал ему кисть и вложил в дрожащую потную ладонь прямоугольник проездного.

– Вам вынесен приговор, – говорил я неторопливо, – за совершенные на Земле злодеяния вы наказываетесь бесконечным сроком в Преисподней, где ваша душа будет подвергнута принудительному очищению.

Я оттолкнул паренька ногой, и тот уполз в угол, к крайним дверям, вжался в сиденья, постанывая и держа сломанную руку.

Иногда ненавижу свою работу. Сам себя чувствую потерянным среди этих… потерявшихся.

– Теперь вы, – сказал я, поворачиваясь к человеку в дорогом костюме. Кажется, его звали Влад.

Человек никого в своей жизни не убил. Он любил унижать. Всех вокруг. Детей и женщин. Коллег по работе и проституток. Официантов. Продавцов. Таксистов. Он пользовался властью, как средством для унижения, и получал от своих действий физическое наслаждение. Душа его сгнила. Подозреваю, что это и был его самый главный грех.

Человек молча протянул руку.

– Я могу рассчитывать на более мягкое наказание? – холодно спросил он. В его глазах плескался страх.

Я покачал головой:

– Если бы вы вовремя одумались, то не оказались бы здесь.

– И что меня ждет?

Я неопределенно пожал плечами:

– Сначала вам придется очиститься, а потом – кто знает? За пределы кольцевой я не заглядывал.

– Вы думаете, это справедливо?

– Я думаю, что любое преступление требует наказания.

В этот момент поезд стал тормозить. Я ухватился за перекладину.

Влад пытался сохранить чувство собственного достоинства, убрал руки в карманы пиджака и разглядывал носки отполированных ботинок.

Остановка.

Двери распахнулись и в вагон хлынула чернота. Она сформировалась силуэтами людей, когда-то давно тоже зашедших в метро и не вернувшихся обратно. Беспросветно черный людской поток – дети, подростки, мужчины и женщины – со сверкающими огоньками душ. Чернота подмяла под себя паренька, закружила его. Паренек пытался сопротивляться, но черные силуэты тащили, вдавливали его в желтую стенку вагона. Паренек заорал от боли. Силуэты столпились так плотно, как бывает в самый час пик на любой кольцевой станции. Крик оборвался на высокой ноте, и следом за ним раздался чавкающий и трескучий звук. Так высвобождалась душа.

А чернота пребывала, наплывала волнами торопливых силуэтов.

Я повернулся к представительному мужчине. Он побледнел. Челюсть его дрожала.

– Я не хочу так… Я не готов… За что? Что я такого сделал?

Я чувствовал, как теплая чернота огибает меня, как мимо скользят вечные силуэты пассажиров метро. Они накинулись на мужчину со всех сторон, сжали его, повалили на пол, захлестнули, зажали.

И тут человек начал кричать.

Я поправил лямку рюкзака. Завтра мне снова надо будет спускаться в метро. Я снова буду разносить обязательный сверток с едой. Вступать в диалоги. Слушать жалобы и причитания. Равнодушно отвечать заученными фразами. Потом я возьму очередные проездные, которые стопками выдают на судебных заседаниях, и пройдусь по вечерним вагонам, вынося приговоры.

«Изоляция заканчивается, – буду говорить я. – Время чистить души».

Чернота обтекала меня со всех сторон.

А человек все кричал и кричал.

♀ Дрессировка

Наблюдая, как вода медленно заливает нижние палубы, Фелиция Монрей мелкими глотками цедила теплый оранжад и думала, что следовало бы поехать поездом, автомобилем, нанять дирижабль, в конце концов. Где угодно больше шансов сбежать, чем посреди открытого моря, и было ошибкой думать, что океанический лайнер догнать сложнее…

Впрочем, нет. Ошибку она совершила раньше – когда решила, что Ремус ей по зубам.

Теперь об этом и помыслить смешно, а тогда…

…Тогда Фелиция решила, что у нее есть шанс.

Нужно было только хорошенько рассчитать, по уму, а уж если чем и могли похвастаться Монреи, то мозгами. Пожалуй, все, кроме основателя рода – того, кто заключил с Ремусом контракт, ну да что поделать, в семье не без урода. Фелиция глупой не была – разве что самоуверенной, но кто к шестнадцати годам успевает научиться осторожности?

А ситуация складывалась идеальная. Полезные знакомства весь год сыпались как из рога изобилия. Мистер Сиддл, такой же невезучий и вечно прозябающий в долгах, как и большинство изобретателей; экзальтированная Лора Чимни, вложившая почти сорок тысяч в конструирование дирижаблей с дюралевой обшивкой; жених Лоры, так удачно проигравший крупную сумму на скачках; скромный клерк страховой компании по имени Томас Найс, мечтающий о карьере скрипача в Национальном оркестре… Когда новым поклонником рано овдовевшей тетушки Грейс оказался сам Эдвард Стерлинг, меценат, покровительствующий Музыкальной академии, Фелиция решила, что это – судьба.

Свести Сиддла и Лору; насладившись отчаяньем жениха, намекнуть ему на возможность провернуть маленькую спасительную авантюру; замолвить перед Стерлингом словечко за Томми Найса, а взамен попросить о небольшой услуге – оформлении крупной страховки на еще не сконструированный «новый дирижабль Чимни-Сиддла»; лично внести в чертежи одну незаметную, но очень опасную поправку…

Конечно, Лора пригласила на испытания свою добрую подругу мисс Монрей. И ничего удивительного в том, мисс Монрей взяла с собой бессменного и верного слугу, доставшегося ей по наследству еще от отца. А когда фотографа внезапно скрутило за четверть часа до испытательного полета, мисс Монрей щедро предложила, спасая положение:

– Пусть Ремус полетит вместо него. Он не боится высоты и умеет фотографировать. Верно?

– Нет ничего, что было бы мне не под силу, – последовал ответ.

О, разумеется, она это знала. Именно поэтому и выбрала дирижабль – с ружьем или ядом было бы проще, но без всякой гарантии.

«Чимни-Сиддл» разорвало примерно на высоте в полторы мили. Фелиция устроила форменную истерику, рыдая на плече у Лоры по безвременно погибшему Ремусу, а потом взяла кэб и уехала на аэровокзал. В сумочке у нее лежал спрятанный между страниц «Толкователя сновидений» билет на пассажирский дирижабль в Старый Свет.

Утро Фелиция встретила в Брестоне. На завтрак в кофейне она попросила тосты с апельсиновым джемом, черный кофе и свежую газету. Не без интереса прочитав о вероятном крахе известной страховой компании, растущих ценах на газолин и благотворительном аукционе в Гран-Лемане, Фелиция углубилась в двухстраничный репортаж о крушении экспериментальной модели дирижабля под Корнуоллом. Репортер в чудовищно преувеличенных красках расписывал клубы дыма, воронку на месте падения и четыре обгоревших до неузнаваемости тела.

Четыре.

Фелиция закрыла газету дрожащими руками и попросила счет.

Ремус должен был оказаться пятым.

– Мсье, – тепло улыбнулась она официанту из-под густой вуали, вручая более чем щедрые чаевые. – Вы не подскажете, когда отходит ближайший поезд?

Мальчишка ничуть не смутился – наверняка подобные вопросы в кофейне у самого вокзала он слышал едва ли не каждый день.

– В девять, потом в половину десятого… А куда вам нужно?

– Куда-нибудь.

– Убегаете от нелюбимого жениха? – нахально подмигнул официант, смекнув, что жаловаться на чересчур вольное поведение странная леди не станет.

– Ах, если бы…

Кофейню Фелиция покидала в неприличной спешке. Желто-карие глаза мальчишки слишком напоминали о Ремусе.

После Брестона и «Континентального экспресса» был шумный портовый Ардо, дешевая парикмахерская и мужской костюм цвета горчицы, фетровая шляпа и сомнительная гостиница на аллее Художников. С ледяным спокойствием Фелиция наутро поинтересовалась у портье, где можно купить небольшой и нетяжелый револьвер. Ей задали всего один вопрос:

– Умеет ли мсье стрелять?

– О, да, – кивнула она. – Мсье умеет.

Револьвер принесли через два часа, и стоил он четверть ее сбережений. В коробке, обернутой шелестящей розовой бумагой, лежала одна лимонная роза с красноватой каемкой по лепесткам – свежая, словно только что срезанная в саду глуповатой, доброй тетушки Грейс, помешанной на редких сортах. У Фелиции хватило выдержки не спрашивать, как и у кого портье достал оружие. Она расплатилась, наняла автомобиль до вокзала, а там купила билеты на три поезда, отходящих почти одновременно, и до последнего бродила от одного к другому, поглядывая по сторонам.

Страх гнал её дальше.

Потом была знойная Рома, ночное кружение по городу, узкие темные улочки, запах мусора и близкой погони. Фелиция потратила четыре пули из двадцати, чтобы отбиться от темпераментных ромейцев не самой благородной профессии, нюхом почуявших, что за мужской одеждой прячется юная девица. Она была абсолютно уверена, что в самого нахального из них, собственно, и затеявшего травлю, выстрелила дважды – и попала, но потом на мостовой осталось только два тела.

Светловолосого вожака, говорившего с мягким, горловым акцентом, нигде не было.

Измученная и уставшая, Фелиция попросила приюта в монастыре. Грустные монахини, перевидавшие за свою жизнь не одну скрывающуюся беглянку, молча впустили ее и выделили келью. Два дня прошли в спокойствии, без кошмаров и дыхания в затылок, без шепотов по ночам и жутких теней в углах. А потом Фелиция снова не выдержала – и сорвалась. Сбежала еще до рассвета, успела на первый утренний трансконтинентальный дирижабль – и, едва сойдя на землю в прибрежной Кастовице, выкупила на последние деньги билет на отходящий вечером океанический лайнер, следующий в Новый Свет.

Где-то далеко тетушка Грейс ворковала в своем розарии с мистером Стерлингом, на тайной церемонии Лора Чимни скоропостижно превращалась в миссис Сиддл, брошенный жених отбивался от адвокатов страховой компании, а везучий фотограф благословлял столь своевременное желудочное расстройство… Фелиция Монрей не слишком-то и удивилась, когда ровно посреди круиза на борту вдруг вспыхнула эпидемия неизвестной болезни – и постепенно выкосила всех.

Кроме неё.

Кроме неё…

Вода появилась еще накануне, ночью. Она прибывала отовсюду и до неправдоподобного равномерно. Обнаружив, что машинное отделение затоплено, Фелиция только вздохнула, забрала из каюты револьвер, одеяло и отправилась в рубку – спать. Утром перетащила на мостик судовой дневник, забрав его из рук мертвого капитана, кувшин оранжада, переоделась в платье и принялась ждать, коротая время за чтением и созерцанием неотвратимой катастрофы.

Ремус не заставил ждать себя слишком долго.

– Не стоит пить кислое натощак, мисс Монрей. Испортите себе желудок.

– Еда уже несвежая, – пожала плечами Фелиция и взвела курок под столом. – А готовить я не умею.

– И не нужно, пока у вас есть я, мисс Монрей. Желаете отбивную по-бастрийски? Или омлет с рисом по-восточному?

Солнце гуляло где-то за плотными облаками, вздыбливались свинцовые волны, мешаясь со свинцовым небом, но даже сейчас казалось, что Ремус светится изнутри. Светлые волосы, прозрачные глаза, тонкие запястья…

Наверно, они с Фелицией напоминали близнецов. Особенно теперь, когда у нее была короткая мужская стрижка и улыбка утомленного сфинкса.

– …и все-таки, Ремус, я не могу понять, когда ты успел сбежать с того дирижабля.

– Я не сбегал, мисс Монрей. – Море начало задираться вверх, Фелицию вдавило в кресло, и она поняла, что лайнер кренится и затонет совсем скоро. – Ваш сюрприз действительно стал для меня… сюрпризом. Так изощренно меня еще не предавали.

Фелиция переложила револьвер из руки в руку и вытерла влажную ладонь об юбки.

– Вероятно, мой отец…

– Ваш отец, мисс Монрей, пал жертвой собственной трагической неосторожности, – испустил долгий вздох Ремус и разгладил и без того безупречные манжеты. – Могу я поинтересоваться, почему вы решили от меня избавиться?

– Заявление об увольнении ты писать отказался, – пожала плечами Фелиция. – А ведь я просила.

– Контракт все еще не исполнен.

– Да в чем он хотя бы состоит, этот контракт?! – Фелиция повысила голос, на мгновение потеряв самообладание, но тут же досадливо прикусила губу – и успокоилась. – Снова не скажешь?

– Сожалею, мисс Монрей. Нет.

Фелиция подавила глупый смешок и взглянула Ремусу в глаза.

– Вот поэтому я и выбрала дирижабль. Не знаю, о чем думал мой недальновидный предок, но так или иначе расплачиваться за его капризы я не желаю. Моя жизнь – это только моя жизнь, Ремус.

– Что ж, разумно, мисс Монрей… Ах, револьвер – как трогательно. Попробуете меня застрелить?

Он рассмеялся. А Фелиция уже не сидела в кресле – лежала. Кувшин с оранжадом съехал до края стола, упал и разбился. В недрах лайнера что-то натужно трещало и грохотало, а от запаха соли и йода щипало в горле.

– Не тебя, – хмыкнула она.

И приставила револьвер к своему виску.

В этот момент в стекла рубки упрямо ткнулась вода – и выдавила их с голодным утробным хрустом. Фелиция отвлеклась всего на секунду, а потом вдруг в руке у нее вместо револьвера оказалась жирная черная змея – и вцепилась в запястье.

«Даже уйти по-своему не позволил».

Падая в воду, Фелиция почти ничего не чувствовала.

Много, много позже, в Монрей-меноре, укрывая спящую Фелицию одеялом, Ремус размышлял о том, что можно будет наутро сказать – и что нельзя.

«Это всего лишь ночной кошмар, мисс Монрей» – вряд ли Фелиция проглотит такую ложь или смирится.

Он отвел с ее лица мокрую прядь волос.

– Хозяев тоже нужно воспитывать, – произнес тихо, и веки у Фелиции дрогнули во сне. – Надеюсь, это сойдет за оправдание?

Она отмахнулась от него, не просыпаясь, и зарылась в одеяла.

– Надо же… навевает воспоминания.

Ремус присел на край постели и поднял взгляд на портрет Раймонда Монрея над камином – основателя рода и, по мнению Фелиции, полного идиота. Вот кто знал толк в дрессировке…

…Выгоревшая до черноты земля, человеческие крики где-то далеко и густой запах дыма – это и есть лицо войны.

– Соглашайся, Ремус. По-моему, неплохая сделка – тебе просто надо будет приглядывать за моим сыном… Некоторое время. И за его сыном тоже. Чего тебе стоит, с твоими-то возможностями?

Он улыбается так, что непонятно, кто кого должен искушать.

– А что я за это получу?

– Ты? Хм… Пожалуй, избавление от скуки. На веки вечные.

3

Зависть: Эрида

Богиня раздора с помощью одного только яблока посеяла зависть между богами и ввергла людей в пучину Троянской войны.

♂ Искушение

1

Наверное, в жизни выпадает шанс на миллион встретить человека, о котором недавно думал и которого совершенно не ожидал увидеть.

Это был Волька, одноклассник. Общались с ним в последний раз лет пятнадцать назад. С тех пор не находили времени ни поискать друг друга в сети, ни созвониться, ни попробовать встретиться где-нибудь в громадной Москве, выпить кофе за беседой и воспоминаниями.

Судьба свела нас в Греции.

Мы с Марго сидели на открытой веранде на шестом этаже отеля, пили кофе и наслаждались теплом утреннего солнца. Кругом сновали официанты, подносили свежие хрустящие газеты, угощали пирожными и тостами с джемом. Я сжимал ладонь Марго, водил большим пальцем по золотому кольцу на ее безымянном пальце, ощущал контрастирующий холод кожи и теплоту металла.

– Фокусник? – спросил кто-то из-за спины.

Я обернулся и увидел Вольку. Постаревшего, располневшего, облысевшего Вольку. Кто еще мог вспомнить мое школьное прозвище? Только лучший приятель!

Он полез обниматься, пододвинул стул, уселся за наш столик и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

От Вольки несло кислым перегаром. Под глазами набухли темные круги. Кожа шелушилась и была покрыта сотнями (а то и тысячами) мелких красных прыщиков, будто Волька переживал очередной подростковый кризис. Одет он был в майку с грубо обрезанными рукавами и в трико. На ногах тапочки. Ногти на руках – я заметил сразу – не стрижены и заляпаны пятнышками краски.

– Охренеть! – сказал Волька. – Вот не думал! Живешь тут? Отдыхаешь? Познакомишь с дамой?

Голос у него был хриплый и басовитый, как у большинства полных людей. Волька бесцеремонно достал откуда-то сигарету и коробок спичек с содранной этикеткой, прикурил. Официант поднес ему чашку с кофе.

– Все верно, отдыхаем, – сказал я, не в силах оторвать взгляда от капель краски на ногтях. – Маргарита, моя супруга. Прошу любить и жаловать. Марго, дорогая, это Волька, школьный друг. Мы с ним были не разлей вода. Я тебе недавно рассказывал, помнишь? Прекрасный художник.

– Ваш муж, сударыня, мне очень помог в прошлом, – сказал Волька, пуская дым носом. – Это самое, слов нет, как я рад тебя видеть!

– И я тебя, дружище! Совпало-то как! Греция, пять звезд… а?

– Не верю в совпадения, – сказал Волька. – Взрослые же люди. Давай считать, что мы всю жизнь к этому стремились! Фокусник, ты совсем не изменился! Разве что морщины эти твои вокруг глаз. Чего не убрал? Ты же, это самое, можешь.

– Ну, положим, ты тоже не помолодел. Где волосы-то потерял? Всего пятнадцать лет прошло! Локоны были, как у девчонки. Марго, представь, у него волосы были до плеч и такие бело-желтые, кучерявые. Солнечный мальчик. Так называли, да? Кто-то такое прозвище тебе дал, уже и не помню…

Слова неслись бурным потоком, как это обычно бывает, когда встречаешься с прошлым. Я бы с радостью поведал множество историй о нас с Волькой, но Маргарита – милая моя Марго – была не слишком настроена на беседу. Это я определил по поджатым губам, немигающему взгляду и слегка склоненной голове. Я взял ее за руку, прикоснулся губами к влажной холодной коже, поцеловал переплетение вздувшихся старческих вен.

– Милая, – шепнул, – разрешишь поболтать со старым приятелем?

С властными и богатыми женщинами только так. Покорно и робко.

– Я закажу завтрак в номер, – сухо сказала Марго, кивнула Вольке и удалилась, не допив кофе.

Газета ее, оставшаяся на столике, шевелилась от легкого теплого ветра.

– Я чего-то о тебе не знаю? – усмехнулся Волька, кивая на удаляющуюся фигуру. – Ты же не серьезно? У вас разница лет в тридцать, не меньше. В альфонсы заделался?

– Любовь, она такая, – ответил я. – Сам-то женат? Кольца не вижу.

Волька постучал себя по лысине указательным пальцем:

– Не мое это. Другие дела есть, знаешь ли. Вещи, которые не отпускают.

Я спросил:

– С каких пор ты начал пить по утрам?

– С тех самых, как понял, что это отлично поднимает настроение, – усмехнулся Волька. Зубы у него были желтые и неровные. – Тебе тоже советую. Успокаивает.

А я подумал вдруг, что как-то не вписывается Волькин образ в пятизвездочный отель в Греции. Ему бы с такой внешностью и одеждой маляром где-нибудь работать в Чертаново.

Волька – несомненно постаревший – при этом будто вынырнул из прошлой жизни. Из той, где мы носили одинаковые дешевые брюки и куртки, вешали на рюкзаки значки, пили пиво за школой, прикуривали первые сигареты и, конечно, обсуждали, кто какую девочку закадрил, кто с кем целовался, кто что успел пощупать или подглядеть. Он был Солнечным мальчиком, а я Фокусником. Школьные прозвища прилипчивы.

Тот мир остался в прошлом, замкнутый со всех сторон воспоминаниями, и появление Вольки никак не вязалось со всем тем, что я пережил за последние пятнадцать лет.

– Пиво будешь? – спросил Волька. – Холодное, свежее. Я тут все сорта знаю.

Его маленькие глазки, окруженные набухшими гнойничками, вперились в меня. А мне, если честно, перехотелось общаться с лучшим другом из детства.

– Я мало пью, и тебе бы…

– Посмотри на мой живот, – перебил Волька. – Поздно завязывать, понимаешь? Тридцать пять лет на носу. Это ж почти старость!

– Сейчас и до семидесяти живут без проблем.

– Ага. Тетки с малолетними мужьями, мать итить. Нет, товарищ Фокусник, мне до семидесяти никак. С такой жизнью загнусь к полтиннику, только меня и видели.

Я поднялся, посмотрел на робкие белые облака, тянувшиеся вдоль горизонта.

– Пожалуй, мне пора. Извини.

– Не извиняйся, – перебил Волька, вновь стряхивая пепел. – Я все понимаю. Думал, мы с тобой, как и раньше, по-братски пообщаемся, слово за слово. У нас, это самое, секретов не было. Баб же всегда обсуждали. У какой жопа маленькая, у какой сиськи торчат. Ну, я и… в общем, забудь. Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

– Давай позже увидимся. Ты же здесь где-то?..

– Если что, ищи меня у, этих, горячительных напитков.

Я оставил его за столиком с недопитыми чашками кофе, развернутыми газетами и сигаретным пеплом на белоснежной скатерти. Казалось, Волька смотрит мне в спину, но я не хотел поворачиваться.

Прошлое захлестнуло, выбив из комфортного настоящего. А я торопился вернуться обратно.

Волька стал мне лучшим другом в девятом классе. Мы начали тесно общаться, когда подготавливали сценки для школьного КВН. Волька отлично рисовал, а я готовил фокус, который открывал программу школьного выпускного. Мне нужно было нарисовать ширму – что-нибудь таинственное, с яркой надписью и призраками. После школы я догнал Вольку по дороге к остановке и спросил, сможет ли он мне помочь.

– Что взамен? – спросил Волька, лениво жуя зубочистку.

До этого момента мы были знакомы поверхностно, потому что учились в разных классах. Знали, разве что, по прозвищам. Солнечный мальчик и правда выглядел солнечно – золотистые кудри ложились на плечи и закрывали лоб. Прозвище казалось насмешкой – уже тогда он был далеко не красавцем. Волька постоянно потел, его лоб был усеян крупными гнойными прыщами, а жировая складка под подбородком больше всего походила на рыхлую старую губку.

Я заранее придумал ответ. Мне было что предложить.

– Держи, – протянул Вольке маленькую баночку, в каких обычно продавали детское питание. – Это отличный крем. Натри лоб на ночь, завтра с утра посмотри в зеркало. Гарантирую, что ты прилетишь ко мне на первой же перемене.

Он прилетел еще раньше – до первого урока! Лоб у него блестел от пота, но прыщи заметно поредели. Волька схватил меня под локоть, потащил на лестничный пролет, где, зажав у батареи, взволнованно затараторил:

– Ты, это самое, что сделал? Как это вообще? Круто же! За одну ночь, блин! Это ж один мазок. А там крема твоего еще недели на две, да?

– Все забирай, – сказал я. – Только ширму мне нарисуй, пожалуйста. У меня в этом деле руки из одного места растут.

– Я тебе сто ширм за такие дела нарисую! – Волька тряс белыми с желтым отливом кудрями, не в силах подобрать нужные слова. – Если ты мне еще тюбиков дашь, я даже, это самое, фокус за тебя покажу, во!

Конечно, я не дал бы ему показать за меня фокус на выпускном.

Потом я подарил Вольке еще три тюбика. Крем назывался «Молодость», и он был одним из четырех волшебных кремов, которые я умел готовить.

Первый крем я сделал самостоятельно, наткнувшись на статью в мамином журнале. Хорошо помню женское лицо крупным планом. Вместо глаз лежали дольки огурцов. Я долго всматривался в эти дольки, пытаясь понять, лежит ли женщина с закрытыми глазами или смотрит на меня сквозь зеленоватую мякоть.

Мама была помешана на кремах. Она отчаянно хотела вернуть ускользающую молодость. Я был поздним ребенком, мама родила меня в тридцать шесть, потом развелась с отцом, и в пятьдесят один год все еще находилась в так называемом активном поиске. Поэтому огуречные дольки на ее глазах были явлением обычным.

В общем, я взял журнал и занялся приготовлением крема, когда мамы не было дома.

Рецепт прост: миндальное масло, зеленый чай, экстракт ромашки, эфирное масло и стеариновая кислота. Из всего этого я не нашел только кислоты. И вот тут случилось волшебство. То есть то, что я называю волшебством. На самом деле это было озарение. Интуиция. Предчувствие, если хотите. Я взял две свечки и растопил их в ковшике. Влил в получившуюся массу жиры и добавил еще кое-что – интуитивно и совершенно бесконтрольно. Моими руками будто кто-то управлял. Нужные мысли выскакивали из головы. Я чувствовал себя марионеткой в руках опытного кукловода.

Варка в двух сосудах, смешивание, охлаждение. Когда пластиковый контейнер с кремом оказался в холодильнике, я рухнул на диван и провалялся так до самого вечера. Силы покинули меня, вдохновение прошло, невидимый кукловод перерезал ниточки и удалился. В голове царила форменная каша. Но я точно знал, что сделал именно такой крем, какой хотел. То есть, лучший в своем роде. Волшебный.

Когда домой пришла мама, я показал крем ей. Попросил, чтобы она втерла немного в морщинки вокруг глаз.

Мама сказала, что крем пахнет так, будто его можно есть. Она втирала крем в ванной, а я стоял в коридоре и ждал, когда же мама выйдет и начнет меня хвалить. Вместо этого мама выскочила из ванной, схватила меня за плечи и принялась трясти. Я заметил, что морщин вокруг глаз у нее больше не было. Кожа казалась молодой и здоровой.

– Ты где это взял?! – кричала мама. – Ты откуда такое притащил? Что это? Как это получилось, я тебя спрашиваю?

Она отшвырнула меня, заскочила в ванную и плотно закрыла дверь. А я вжался в угол между входной дверью и стеной и неожиданно заплакал. Мне стало страшно. Показалось, что это крем превратил маму в злое непонятное существо.

Мама вышла – крем лежал на ее лице густым жирным слоем – и сказала спокойнее:

– Мне надо знать, где ты раздобыл это! Если крем так на всех работает, то это же… понимаешь… это просто удивительно!

Конечно, я соврал. Выдумал какую-то девочку в школе, которая раздавала крема на перемене. Из какого класса не помню. Возраст тоже непонятен. Если увижу ее, то обязательно позвоню маме. Мне резко расхотелось делать крем еще раз. Все это время я видел в маминых глазах огоньки безумия. А сам ужасно испугался.

Стоит ли говорить, что мама ходила с безумным взглядом еще почти неделю. Каждый раз, возвращаясь с работы, она втирала в лицо и ладони крем, а затем часами стояла перед зеркалом, наслаждаясь помолодевшим лет на десять отражением. Остатки крема она втерла во все тело и ходила по квартире обнаженной, не обращая на меня внимания. Я, стыдливо краснея, бросал взгляды на ее подтянутую попку, острые красивые груди, плоский живот… но парадоксальным образом гордился проделанной работой. Я отдавал отчет в том, что могу сделать такой крем, когда захочу. И ничто меня не остановит.

После того, как я дал первый тюбик Вольке в обмен на рисунок, он прозвал меня Фокусником. Только Волька знал, что дело было не в сценке на открытии выпускного, а в стремительно исчезающих прыщах на его лице.

Волька нарисовал мне замечательную ширму. С нее на зрителей таращились призраки, будто бы вылезающие из голубоватого тумана. Издалека казалось, что призраки ищут глазами конкретного человека, и что, как только найдут, выберутся за пределы ткани, сцапают и утащат его в свой мир. Это было действительно страшно, хотя и не имело к сути фокуса никого отношения.

Летом, с наступлением каникул, Волька выпросил у меня эту ширму и продал ее кому-то за небольшие деньги. На них мы купили пива, сигарет и шоколадок.

– Я могу продавать твой крем, – сказал тогда Волька. – Заработаем, а? Красиво жить не запретишь!

– Если бы все было так просто. Это же вдохновение. – Я вкратце рассказал ему о том, какие эмоции испытываю при приготовлении крема.

– У меня то же самое, брат! – Воскликнул Волька, впиваясь пятерней в копну волос. – Не поверишь! Когда рисую. Не всегда, но случается. Особенно когда этих твоих призраков рисовал! Такое ощущение, что моими руками кто-то управляет. Именно поэтому призраки и вышли такими живыми. Мне иногда казалось, это самое, что они реально выберутся наружу. За нами.

Мне стало не по себе. Мой-то крем был волшебный. То есть, он и правду обладал какими-то необыкновенными свойствами. А если допустить, что Волькины рисунки тоже несли некое волшебство, то, стало быть, его призраки и правда могли выбраться?

– Надеюсь, ты продал ширму достойным людям.

Волька усмехнулся, глотнул холодного пива (что на жаре было особенно к месту). Сказал:

– Может быть, они и правда того достойны.

Я вернулся в номер, не переставая думать о прошлом. Окунулся в прохладу, нагоняемую кондиционером, осмотрел огромный дорогой номер. На кровати, поверх золотистого одеяла, лежала Марго. Она была обнажена. Притворялась, будто дремлет. Ее любимая игра: ждать, пока я подойду сзади и положу руки ей на талию. Тогда она, быть может, проснется. Или шепнет одними губами: «Возьми меня так!»

И мне приходилось ее брать.

Сейчас же, разглядывая старое морщинистое тело с вздувшимися черными венами на ногах и с желтой кожей, седые редкие волосы (парик валялся тут же, на пороге), потрескавшиеся пятки, складки кожи по бокам и на ягодицах, я подумал, что именно такой видел маму в последний раз.

Она умерла четыре года назад, но я в мельчайших деталях запомнил последние минуты ее жизни.

А еще вспомнил, как она трясла меня, сразу после выпускного – так сильно, что что-то болезненно хрустнуло в шее – пытаясь выпытать, у кого я взял этот проклятый крем. Морщинки вернулись на ее лицо, кожа на руках обвисла, а мешки под глазами сделались темно-сливового цвета. Мама кричала:

– Ты же знаешь! Ты все прекрасно знаешь! Просто ты меня ненавидишь, да? Потому что мы развелись! Потому что мы…

Я правда ее ненавидел. Из-за папы, который был хорошим человеком, но слишком слабохарактерным.

После того случая мы с ней прожили одиннадцать долгих лет. Я был рядом, когда мама состарилась окончательно, превратилась в ходячий желтушный скелет. Ее вставная челюсть постоянно выпадала. Время от времени я натирал маму кремом. Всю ее дряблую кожу. Это был второй волшебный крем. Он разглаживал морщины и заживлял мелкие раны. Мне было интересно, как долго мама сможет прожить в оболочке из нестареющей кожи. Внутри нее все сгниет, а кожа останется упругой и эластичной. Я, конечно, не смог добиться такого эффекта, чтобы мама помолодела на двадцать или тридцать лет. Но мне удалось сделать так, чтобы на последних фотографиях в семьдесят два года она смотрелась примерно также, как и в пятьдесят.

Мама замечала изменения, но уже была не в силах взять меня за плечи и вытрясти секрет омоложения. Ей оставалось только ворчать что-то о бывшем муже, нерадивом сыне и о том, что в этом мире ее больше никто не любит.

И вот я смотрел на Маргариту и мне казалось, что она сейчас тоже повернется и скажет что-нибудь в таком же духе. Например, какой у нее плохой сын. У нее правда где-то был сын. Главный управляющий крупной нефтяной компании. Маргарита нечасто о нем вспоминала, но его лицо попадалось мне на обложках журналов вроде Forbes.

Я присел на край кровати и положил ладонь на морщинистую, обвислую ягодицу. Ощущения, будто под рукой желе из холодильника.

Марго шевельнулась. Я не сводил глаз со складок кожи на спине, в которых скопились капельки пота.

– Возьми меня так, – прошептала Маргарита хрипловатым, треснувшим голосом.

Мне пришлось ее взять. Быстро, бестолково и яростно. Наверное, Маргарита решила, что это такой вид сексуальной игры. На самом деле мне просто было противно.

2

На каникулах между девятым и десятым классами мы с Волькой остались в городе.

Мы могли целыми днями гулять по полупустым улицам, загорать у фонтанов на центральной площади, валяться на газонах в парках. Одним словом, бездельничали, как могли.

Как-то раз мы забрались в подвал многоэтажного дома и бродили среди переплетений гигантских труб, которые дышали едкими влажными испарениями. Под ногами клубился дым. Мигали красным редкие лампочки. Будто мы оказались в лабиринте из которого никогда не выберемся.

Волька нашел выступ, подтянулся и забрался на одну из больших теплых труб под самый потолок. Я последовал его примеру. Мы уселись на мягкую стекловату, свесив ноги. Где-то журчала вода. В полумраке легко было представить себе, что где-то здесь бродит, скажем, Минотавр, разыскивающий малолетних любителей приключений.

Волька сказал:

– Мне кажется, что у каждого человека есть такие способности. Ну, знаешь, как у тебя с кремом. То, что человек может делать лучше всего. Вроде дара.

– Как в фильмах? – усмехнулся я.

– Но ты ведь не отрицаешь, что тобой кто-то вроде бы руководит. Как кукловод? Это и есть дар. Я вот чувствовал несколько раз, что так и было. Невидимая сила брала мои руки и рисовала вместо меня. Как будто кто-то присоединил невидимые ниточки к пальцам. Представь!

Волька показал, как он рисует будто бы с нитками на пальцах. Выходило немного страшновато.

– Знаешь, что, – я спрыгнул с трубы. – Пойдем-ка отсюда. Воняет и холодно.

– Испугался, что ли?

– Если бы. На солнце хочу, согреться. Лето на дворе, а мы сидим в этой тухлятине. Тебе чушь в голову потому и лезет, что по подвалам шляешься.

– Кто бы говорил, – заворчал Волька, но с трубы слез и отправился за мной к выходу из подвала.

Уже под ярким июньским солнцем, когда мы оказались на крыльце старого ДК, я уселся на бетонную щербатую ступеньку и сказал:

– Может быть ты и прав. У нас где-то в глубине есть тумблер, который проворачивается в нужном месте и позволяет делать разные уникальные вещи. Дар. Или гениальность. Я не знаю. Освобождает этого невидимого кукловода и дает ему какую-то силу, чтобы нами управлять. Как он работает, я не знаю. Но иногда чувствую, как что-то в груди проворачивается. Без моего ведома.

Волька взял веточку и нарисовал на мокром песке несколько размашистых линий. Чудесным образом они сложились и превратились в узнаваемое лицо.

– Похож? – усмехнулся Волька. – Это директор наш. Дружеский шарж, так сказать. Вот если в него вдохнуть жизнь, провернуть этот твой тумблер, то директор живенько купит портрет за любые деньги. Я к этому и веду. Надо зарабатывать. На велосипед, на хлеб с маслом, на нормальную и светлую жизнь, да? Ты со мной или как?

– А я-то что буду делать?

– Как это что? У директора есть жена. Ей точно нужен хороший крем. Такой, чтобы морщины разглаживал, я не знаю, в нужных местах. Женщина не молодая, красоту бережет, понимаешь?

В этот момент я вспомнил о маме. Она тоже старалась уберечь красоту.

– Наверное идея хорошая. Я подумаю.

– Что тут думать? Действовать надо. Пока лето, заготовим материал. А как начнется школа, тут же и займемся. У нас, брат, в клиентах полгорода ходить будет!

Волька принялся рисовать веткой на песке другие узнаваемые лица. Вскоре у ступенек ДК выстроились цепочкой все преподаватели старших классов, включая завуча и секретаря школы.

– Вот они где, деньжищи-то! – говорил Волька. – Вот на чем можно разбогатеть!

Я думаю, рано или поздно он смог бы меня уговорить. Мы бы, наверное, даже что-нибудь заработали. Хотя по прошествии пятнадцати лет я понимаю, насколько детским и наивным был первый Волькин бизнес-план. Но история пошла другим путем.

Невидимые кукловоды дернули за нужные им ниточки.

Волька пришел рано утром.

Я еще не проснулся, и сквозь сон услышал, как мама говорит кому-то, что в полвосьмого утра нормальные дети никуда гулять не выходят. Потом расслышал встревоженное Волькино: «Ну, пожалуйста! Разбудите его!», поднялся с кровати и выбрался в коридор.

Волька стоял в дверях. Светлые кудри взлохмачены, на щеках пунцовые пятна, а лоб покрыт крупными каплями пота. Одет черт-те во что, будто среди ночи вытащил из шкафа первые попавшиеся вещи и решил, что пойдет.

– Мам, я уже не сплю, – буркнул я. – Пусть заходит.

Мама перевела взгляд с меня на Вольку, потом обратно. Сказала со вздохом:

– Тогда завтрак будет готов через полчаса, – и удалилась на кухню.

Мы прошли в комнату. Я свалился обратно в кровать, обхватив подушку, и сонно поинтересовался, что за срочные дела привели Вольку в такую рань.

– У меня тут проблемы, – сказал Волька. – Похоже, серьезные.

Волька сел на пол, запустил пятерню в волосы, пытаясь их пригладить.

– В общем, понимаешь, я с того нашего разговора решил делом заняться. Ждал вдохновения, ну, чтобы кукловод появился. Пару рисунков накидал, но, чувствую, не то. А потом – раз! – и поперло. Кто-то будто за меня на ватмане набросал черновой рисунок карандашом. Знаешь, что там было? Призраки! Как на твоей ширме. Будто живые и будто наблюдают. Глазищи такие… страшные. Тянут руки с листа, хотят схватить. Мне даже не по себе стало на какое-то время. Но вот я смотрю на рисунок и понимаю, что он очень хороший. Его действительно можно продать!

– Так и в чем проблема? – пробормотал я, усиленно борясь со сном.

Волька с силой сжал прядь волос и дернул их, будто собирался вырвать с корнем. Тут только я заметил темные мешки вокруг его глаз. Белые пятнышки в уголках губ. Потрескавшиеся губы.

– У меня папа пропал, – сказал Волька негромко. – Позавчера ночью, когда я призраков нарисовал. Просто пропал из квартиры, безо всяких следов. Он лег спать вместе с мамой, а утром его уже не было. Мама слышала, как он вставал и ходил на кухню за водой. И все. Одежда на месте, ключи на месте, а папы нет.

– В милицию звонили? – я сел на кровати. Сон слетел мгновенно. – Знакомым, друзьям. Мало ли…

– Мама тоже исчезла, – продолжил Волька. – Мы позавчера не звонили, потому что мама надеялась, что это какая-то идиотская шутка. У папы есть друзья, которые могли его подговорить… В обед она пошла спать, а я рисовал в комнате. Я вообще ничего не слышал, понимаешь? Я, это самое, сидел в тишине и просто рисовал несколько часов. А потом вышел из комнаты и увидел, что комната родителей приоткрыта. Я туда заглянул – а мамы нет!

– Может быть, вышла куда-то?

– Без обуви, одежды и ключей, ага. У нас замок открывается с двух сторон ключами. Так просто не выйти. А все связки лежат на полке у двери. Никто из квартиры не выходил!

Волька шмыгнул носом.

– Это все рисунок, – сказал он. – Уверен на все сто процентов. Призраки на рисунке настоящие. Не знаю как, но я их нарисовал настоящими. Тот самый дар! Только у тебя он хороший, а у меня – плохой! А еще я видел призраков, когда искал маму. Ватман лежал на кухне на полу. Сначала он был свернут в трубочку, я его положил на диван у батареи. Но потом он упал и раскрылся. Я подошел ближе… и знаешь что? Они протягивали ко мне руки! Нарисованные карандашные руки! Прямо из бумаги! Пытались вылезти и схватить меня! Утащить к себе! Они уже утащили маму и папу, а теперь пытались добраться до меня! Я обоссался, блин! Я реально бежал из кухни в свою комнату и ссал! У меня до сих пор трусы мокрые!

Он снова шмыгнул носом.

– Я все время сидел у себя в комнате. Это очень страшно. Мне казалось, что если дверь откроется, то я просто умру от страха. Понимаешь, если они смогли без следа утащить к себе родителей, то меня утащат – и не заметят! Я сидел и думал, что делать. Как справиться. Потом подумал: надо подбежать к входной двери, схватить ключи, открыть замок и броситься прочь из квартиры. Я ночь не спал. Мне казалось, если честно, я не смогу бежать. Но я все же побежал. Как ветер, блин. Открыл дверь комнаты, рванул в коридор и вот там увидел рисунок. Этот проклятый ватман лежал на полу. Его как будто выдуло сквозняком из кухни в коридор.

– И что ты?

– Я прыгнул, – выдохнул Волька. – Мне некогда было тормозить или сворачивать. Только вперед. Не знаю, что я в тот момент думал. Я просто прыгнул. И, знаешь, что произошло? Из ватмана ко мне потянулись призраки. Они хотели меня схватить. Я почувствовал такой холод, какой не чувствовал вообще никогда! Мне по ногам будто провели ледяными лезвиями! Смотри!

Он стащил носки и продемонстрировал ступни. Пятки Волькины действительно оказались в глубоких неровных порезах с темной запекшейся кровью.

– Представляю, что бы они со мной сделали, – мрачно заметил Волька, надевая носки обратно. – Но я вроде как перепрыгнул, схватил ключи и рванул на улицу. Сразу к тебе. Я очень много о тебе думал.

– И что надумал?

Волька взял меня плечи, сказал:

– Нужно, чтобы ты приготовил крем, который уничтожит рисунок и призраков. Одно колдовство уничтожит другое. Это самый верный путь.

Я никогда не славился героизмом. Я даже дрался всего один раз, вынужденно. А тут… По спине пробежал холодок.

– Ты серьезно? Это же нам надо будет идти туда, где…

– Конечно, серьезно. Они забрали моих родителей. И наверняка заберут кого-нибудь еще. Надо их остановить. Ты же Фокусник, брат. Я верю, что ты можешь сделать крем, который растворит ватман с призраками до последнего кусочка.

– Надо будет идти туда, – повторил я, и понял, что голос дрожит. – Идти к призракам, да?

Волька потряс меня за плечи, но совсем не так, как это делала мама. Это была дружеская встряска. Он сказал:

– Мне нужна помощь. Очень нужна.

– Волька, ты понимаешь вообще, что хочешь сделать? Мы можем во что-то ввязаться, из чего вообще никогда не выберемся.

– Прекрасно понимаю, – ответил он. – Но мне кажется, что мы справимся. Ты Фокусник, у тебя есть дар, и он хороший. В смысле, положительный. А добро всегда побеждает зло.

– Ага. Либо о побежденном добре никто и никогда не вспоминает. – Не помню, где я слышал эту фразу, но она мне запомнилась надолго.

Будто в тумане я прошел на кухню, где пахло яичницей и лимоном. Мама суетилась у плиты. Я спросил, когда она пойдет на работу, а мама ответила, что уж точно не оставит голодными двух мальчишек. Тогда я сказал, что мы с Волькой позавтракаем в моей комнате, а сам пошел в спальню к маме и прихватил у нее с ночного столика последний номер женского журнала. Именно в нем я нашел новый рецепт крема.

Когда мама накормила нас и ушла на работу, я создал свой волшебный крем номер три. Рецепт из журнала, плюс некоторые изменения.

Кукловод снова принялся за дело.

Невидимые ниточки крепко перетянули пальцы. Мысли текли, неуправляемые. Внутренний тумблер провернулся, и я ощутил холодную пустоту в животе и в голове. Это был уже не я, а кукла, занимающаяся колдовством. Вуду, или что-нибудь в таком духе.

Кукловод стоял где-то за спиной, пользуясь моим даром, и что-то получал взамен. Ведь ничего не происходит просто так. Золотые монетки сыплются к ногам умелого Фокусника, если фокус сработал как надо.

Когда крем был готов, кукловод ушел. В животе громко заурчало.

Волька спросил:

– Как ты понимаешь, что сделал все правильно?

Я пожал плечами:

– Мне просто приходят в голову мысли. Я заранее знаю, что нужно добавить и в каких пропорциях. Это знания из ниоткуда.

– Как и мои призраки. Из ниоткуда.

Было страшно до чертиков. Неизвестный страх – хуже всего. Уже у подъезда я понял, что не могу заставить себя подняться на крыльцо. Замер, запустив руки в карманы шорт, поглядывал на голубое небо без облаков. В кармане нащупал прохладный флакон и крепко сжал его.

– Обещай, пожалуйста, – сказал я, – что если все пройдет, как надо, ты больше никогда не будешь рисовать ни призраков, ни кого бы то ни было еще.

– Ага, обещаю, – ответил Волька и, подумав, добавил. – Ты мне тоже самое пообещай. Про крем.

– Без проблем.

Мы вошли в подъезд и поднялись на нужный этаж. Волька долго звенел ключами, пытаясь попасть в замочную скважину. Волькины руки тряслись.

Я же достал флакон и откупорил крышку. Крем был жидкий, по консистенции напоминавший растаявшее мороженое. Я специально сделал его таким, чтобы легко можно было вылить.

Наконец, дверь открылась. Волька спрятался за моей спиной, а я, выставив перед собой флакон, шагнул в коридор. Мне вспомнился эпизод из какого-то фильма ужасов. Я представил себя священником, который пришел изгонять бесов. По сути, этим я сейчас и занимался, только без молитв и святой воды. А еще мне было всего пятнадцать лет.

Серый свет, падающий из дверей комнат, обнажил разбросанную на пороге обувь. Там же валялись бесформенная темная куртка и скомканный шарф. Сразу за первым дверным проемом, неподалеку от двери в кухню на полу лежал лист ватмана.

Мне показалось, что вокруг листа разливалось голубоватое свечение. Я моргнул. Видение исчезло. Слегка загнутые края листа шевелились от сквозняка.

Я сделал первый шаг и оказался внутри квартиры. Почему-то подумал, что Волька сейчас закроет дверь за моей спиной и сбежит. Но я чувствовал Волькино тревожное дыхание. Он был рядом.

Еще один шаг. Переступил через шарф. Дальше. Оказался напротив комнаты, хотел заглянуть, но понял, что не могу оторвать взгляда от листа ватмана, края которого, вроде бы, все отчетливей шевелились. Это был уже не сквозняк. Кто-то намеренно шевелил бумагу. Может быть, изнутри.

Цепкие пальцы впились мне в плечо. Волька шепнул:

– Я вижу их! Я, блин, их вижу!

С того места, где мы стояли, можно было разглядеть неровные карандашные штрихи. Ничего более. Но мне вдруг тоже показалось, что я встретился взглядом… с нарисованными глазами. Темными, заштрихованными… И за изгибами и линиями вдруг появилось нечто большее. Нечто живое.

Нарисованные глаза, быть может, уже давно меня приметили и только и ждали момента, когда я подойду ближе. Разглядывали.

Ноги сделались ватными. Колкий страх щелкнул в коленке. Я вздохнул до одури сильно, так, что потемнело в глазах, плеснул кремом на ватман, а потом швырнул флакон об пол, потому что судорожно затряслись руки. Волька схватил меня за плечо и пронзительно тонко завопил:

– Бежим отсюда! Бежим!

Бумага растворялась, рассыпаясь по линолеуму черным пеплом. Мне снова показалось, что я вижу голубоватое свечение, но стоило моргнуть – и оно исчезло.

Я попятился, не в силах совладать с собственным телом, запнулся обо что-то и едва не упал – Волька подхватил меня подмышки и вытащил прочь из квартиры в серость и прохладу лестничного пролета. Он захлопнул дверь, провернул ключ, мы бросились вниз по лестнице, вон из дома, скорее, скорее на улицу, из подъезда, через двор, мимо детской площадки, к серой трехэтажной школе, где у пристройки бассейна всегда собирались в укрытии старшеклассники и курили. Только там остановились, тяжело переводя дух.

– Ты видел? Видел? – округлив глаза, выдохнул Волька. – Руки потянул! Едва не схватил!

Я честно признался, что не видел ничего. Мне только казалось, что взгляд нарисованных глаз буравит спину до сих пор. И еще сердце колотилось в груди.

Мы рухнули в траву и лежали минут, наверное, двадцать. Волька тяжело дышал, то и дело шмыгал носом и растирал виски пальцами. Потом он спросил:

– Ты слышал, как разбивается флакон? Как будто он и не разбился вовсе, а упал внутрь, в рисунок.

Я не знал, что ему ответить. Меня все еще колотило от страха. Бормотал, как заведенный:

– Никогда больше ничего не рисуй! Никогда больше… Ты обещал, слышишь? Ты обещал…

Родителей Вольки так и не нашли.

В тот же вечер я попросил маму вызвать милицию. Мы заранее придумали историю о том, что кто-то вломился в квартиру, когда Волька гулял. Я пришел к нему в гости, мы на кого-то наткнулись в коридоре и в испуге убежали. Как преступник вломился в квартиру, не оставив следов взлома и куда дел Волькиных родителей так и осталось для милиции загадкой.

Волька побывал в своей старой квартире несколько раз – всегда в присутствии взрослых. Позже он утверждал, что видел в коридоре черные ошметки бумаги и следы крема. Осколков не видел. Призраков тоже.

Вольку забрала к себе родная бабушка, квартира которой находилась в двух кварталах ближе к моему дому. Он прожил у нее до окончания школы, а затем почти сразу после выпускного решил уехать в столицу, поступать на архитектора.

Рисовать Волька бросил, как и обещал. Мы ни разу за оставшиеся два года знакомства не затрагивали темы призраков. Ускользали от разговора по обоюдному согласию. Это было табу, старательно запрятанное в глубины памяти. Я тоже перестал варить крема, пока не настал черед напомнить матери о том, как она обошлась с отцом. Тогда пришлось нарушить обещание. Всего один раз. Немым свидетелем выступил кукловод, плотно перетянувший кончики моих пальцев невидимыми нитями и забравший мысли на то время, пока варился крем.

В последний раз мы виделись с Волькой на выпускном в одиннадцатом классе. Вдрызг пьяный Волька пытался поджечь мусорный бак. Мусор не горел, а только дымился. Волька хохотал, ругался, но попыток не оставлял. Нас отогнал от урны дворник. Волька пригрозил ему кулаком и пообещал нарисовать чудовище и подбросить рисунок дворнику под дверь.

– Оно тебя сожрет, слышишь? – орал Волька, пока я тащил его от урны. – Ну, или что-нибудь с тобой сделает! За все, что ты совершил! От него не убежать! Никогда!

На следующее утро Волька улетел в Москву. За пятнадцать лет, прошедших с тех пор, я не получил от него ни единой весточки. Только иногда по ночам мне снился узкий коридор квартиры, где на полу лежал лист ватмана и чьи-то нарисованные глаза искали меня. А, может, разглядывали и запоминали.

3

Я вышел из номера, когда стемнело.

В коридоре вдоль стен зажглись светодиодные нити, озаряющие пространство желтоватым светом. Длинная тень торопилась впереди, будто хотела оторваться и умчаться прочь от номера, из отеля, из Греции, обратно в холодную и тоскливую Москву.

На первом этаже у ресепшена я взял бутылку с минералкой и уселся на диване у дверей.

Мысли в голове крутились неприятные и дерзкие. Я ждал, когда снова увижу Вольку. Чувствовал, что он непременно должен появиться. Так и произошло. Спустя десять минут ожидания, Волька показался из паутины коридоров. Развязный, пьяный, дурно одетый, потный и раскрасневшийся от жары.

Он увидел меня издалека, помахал пятерней. На ногах – носки и тапочки, шорты песочного цвета, майка на лямках оголяет загоревшие плечи и складки вокруг подмышек.

– Привет, это самое, – сказал Волька, тяжело опускаясь на диван. – Не думал, что после утреннего разговора увидимся.

– Волька, ты был прав, – сказал я негромко. – Я, мать его, долбанный альфонс.

– Что? – ухмыльнулся он.

– Альфонс. Трахаю старую тетку, чтобы забрать ее деньги. У Марго собственный бизнес. Сеть ресторанов в Москве и области. Еще два открываются в Питере. На счетах сотни тысяч евро лежат. И все это дело бесхозное. Сына она не признает, в благотворительность не верит, политикой не интересуется. Остается только копить или тратить.

– На тебя?

– На меня в том числе.

– Резкое, знаешь ли, откровение.

Волька повел меня из отеля во внутренний двор, к кафе-ресторану под открытым воздухом. Мы сели за столик в плетенные кресла. Волька заказал пива. В руках его оказалась пачка сигарет и коробок спичек без этикетки.

– Рассказывай подробнее. У нас же секретов нет, – сказал, будто не было утром неловкого диалога и будто не пролегло между нами расстояния в пятнадцать лет.

– А что рассказывать? Я почти десять лет работал официантом. Проклятый неудачник. Дважды не поступил в универ, загремел в армию, отслужил, потом то в котельной, знаешь, то электриком пытался. В итоге пошел в официанты, по знакомству. Ну и тарабанил за копейки на старость. Встретил Марго. Она пришла молодость вспомнить, напиться и покутить. А тут я. Напились вместе, а проснулся у нее в квартире. Там знаешь, какая квартира? Девять комнат, окна на Кремль. Дворец настоящий. Я когда проснулся у нее в кровати, сразу хотел уйти, но потом лежал в полумраке и думал о том, что я ведь никогда в жизни на все это не заработаю. Так и сдохну официантом или дворником. Мне тридцатник, а я без высшего образования, без нормального опыта работы, перспектив никаких…

– И ты решил продолжить? – ухмыльнулся Волька и тряхнул головой, словно вместо блестящей лысины у него там снова вились солнечные кудри.

– Я подумал, что это, пожалуй, лучший способ пожить нормально.

– Гениальный план. И вы поженились, насколько вижу?

– Да, Два года лет назад. Сначала ухаживания, любовь-морковь. Влюбить в себя пожилую женщину чрезвычайно легко. Советую. Ну и закрутилось. Семейная жизнь, все дела. Вот прилетели в Грецию, отметить три года брака. – Я сконфуженно замолчал, обнимая пальцами холодный бокал с пивом.

Волька курил. Ладони его были в краске. Разноцветные яркие пятнышки разлетелись по загоревшей коже. Желтые, синие, зеленые.

– А ты, значит, решил снова рисовать?

– Я и не заканчивал, – ответил Волька. – В универ же поступил на архитектора, два курса проучился и понял, что не мое. Бросил, от армии откосил, бизнесом занялся. Знаешь, каким? Картины продавал. Портреты, на заказ. – Он подмигнул, ухмыльнулся недобро. – Вчера, как тебя увидел, вспомнил все. Ступеньки ДК, квартиру моих родителей, лист ватмана. Знаешь, Фокусник, я давно не ворошил прошлое. Не люблю все это дело вспоминать. Молодые были, дерзкие. А вчера, это самое, вечерком пришел к себе и думал ночью о детстве.

– О призраках, – напомнил я.

– И о них тоже, о родимых. Не знаю, померещились ли или в самом деле были. Но в первую очередь, конечно, о детстве думал. Помнишь, кем мы хотели стать, а? Размышляли о волшебстве, о том, как сможем зарабатывать миллионы. К нашим ногам упадет весь мир, а мы, это самое, взберемся на вершину.

– А обещание помнишь? – спросил я. – Про кукловода? Лучше не рисковать с ним. Он же мозги стирает, волю отбирает. Или как? – От ледяного пива свело скулы. Я попросил у Вольки сигарету и хотя не курил уже много лет, сделал первую затяжку без особых проблем. Горьковатый дым, проскользнувшись в легкие, неожиданно успокоил.

– Прекрасно помню, – ответил Волька. – Пару лет в школе еще держался. Боялся, это самое, что нарисую очередных призраков и не справлюсь с ситуацией. А как в Москву перебрался – сорвался. Рисовал и рисовал, без остановки. Мы с кукловодом вроде как сдружились. Он мне тумблер в душе проворачивает, и я человеком становлюсь. Настоящим.

– Он же управлял…

– Ну и пусть. Ему-то что надо? Ниточки на пальцы набросит, и довольный. Не знаю уж, как он этот дар запускает и что с ним делает, но я чувствую, что все в порядке.

Я поерзал на стуле, собираясь с мыслями:

– Ты уверен, что все в порядке? Как-то… нездорово выглядишь. Тапочки с носками, майка твоя эта.

– Портреты, – перебил Волька. – Дорогие эксклюзивные портреты умерших людей. Выходят как живые. Многим даже кажется, что мертвые с ними разговаривают с помощью моих рисунков. Хотя я стараюсь все отрицать. Это мой бизнес. Помнишь, еще до обещания, я предлагал дело открыть? Решил без тебя, каюсь. В Москве никогда не найти близких людей. Начал сам. Открыл дар. Провернул тумблер.

– И они… эти мертвые… никого не забирают к себе?

Волька неопределенно пожал плечами:

– Может и забирают. Может, кто-то этим пользуется. Не знаю. Мне все равно. Деньги платят, капиталы растут, душа спокойна. Живу здесь девятый год и не жалуюсь, – была в его голосе какая-то легкая, едва уловимая тоска.

– Живешь здесь?

– Это мой отель, – зевнул Волька. – И еще пять по побережью, тоже мои. Вкладываю заработки, так сказать. Сейчас вот закончу портрет одного умершего шейха и отправлюсь в Россию на недельку, отдохнуть, к дальним родственникам. Сибирь, это самое, дикая природа, охота и рыбалка. Красота!

Мне никак не удавалось собраться с мыслями. Что-то в глубине души трепетало и сжималось, дергалось и разжималось.

– Значит, все отлично, – выдавил я. – Рад за тебя. Ты, это, извини, что я тут с ненужными откровениями. Мы же вроде друзья, все дела. Подумалось, что можно с тобой нормально поговорить. Вспомнить старое. Обдумать новое. Пьяные мысли, кому они нужны, кроме старых друзей?

– Без проблем, дружище, – Волька улыбнулся. – Время не властно над дружбой, знаешь? Эти пятнадцать лет можно взять – и стереть! Как будто мы подростки в десятом классе, сидим на трубах в подвале, пьем пиво и курим «Приму», а? Твои секреты – мои секреты! Ты меня один раз спас, я тебя тоже когда-нибудь спасу!

Наверное, я именно этого и ждал. Его слов.

Взял его за ладонь. Когда наши взгляды встретились, сказал:

– Волька, друг, мне надо чтобы ты спас меня прямо сейчас. В эту самую минуту. Дело в том, что я убил Марго. Это долбанную старую сумасшедшую.

Рецепт четвертого волшебного крема мне приснился.

Это случилось через год после того, как мы c Марго стали жить вместе. Мозг иногда подбрасывает идеи на счет того, как выбраться из самой безнадежной ситуации. А ситуация выглядела чудовищной.

Я рассчитывал, что проведу с Марго несколько месяцев, выужу из нее максимум денег и исчезну – ищи-свищи. На деле же выяснилось вот что: старуха была форменной параноидальной стервой.

Она контролировала все свои расходы до копейки. Сохраняла чеки и выписки, вела в нескольких программах учет. Все вокруг называли ее не иначе, как тетушка Скрудж. Я не получал на руки ни рубля. Покупками Марго занималась самостоятельно. Я удобно влился в её табель о расходах наравне с несколькими собаками и прислугой. Разве что должен был ее трахать вместо того, чтобы готовить ужин или стирать белье.

После свадьбы ситуация не изменилась. За исключением одного пункта. Марго не стала настаивать на брачном контракте. Однажды, когда мы лежали в кровати и я бездумно перебирал ее редкие тонкие волосы, думая о том, как хорошо было бы намотать их на кулак и резко рвануть, Марго обронила шутку о том, что с моим появлением отпала проблема с родственниками.

– Ни один маленький крысеныш их моей семьи не получит ничего, – сказала она, мечтательно. – Как бы им этого ни хотелось, я наняла самых лучших юристов, которые будут на твоей стороне. Как только я умру, они разорвут в клочья любого, кто приблизится к тебе и к моим деньгам. Отличный способ мести, не находишь?

Я не знал, что произошло у Марго с ее семьей, но подобная ситуация меня устраивала.

Осталось только дождаться, когда Маргарита умрет.

Мне не нравилось жить с ней. Я не выносил вида ее обнаженного тела. Меня раздражали ее запах, форма носа, вставные зубы. Мне было невыносимо тошно целовать эти пересохшие и потрескавшиеся губы, дотрагиваться до холодной кожи, водить пальцами по сморщенным соскам обвисшей груди. Я подсел на «Виагру» не хуже наркомана и научился мечтать о красивых молоденьких фотомоделях каждый раз, когда мы занимались сексом. А Марго, мать ее, любила заниматься сексом. И она не собиралась умирать.

– Я сварил крем. Впервые с того момента, как умерла мама. Мне казалось, что я больше никогда не смогу этого сделать. Мне не хотелось, ну, знаешь, будить кукловода и проворачивать тумблер. Я всегда этого боялся.

Мы с Волькой стояли в номере отеля и разглядывали то, что осталось от Марго. Я тихо, сбивчиво тараторил, ощущая, как дрожат пальцы, а воздух обжигает легкие.

– Помнишь, ты говорил, что у тебя плохой дар, а у меня хороший?.. Ничего подобного. Дар не бывает плохим или хорошим. Все зависит от того, справишься ты с кукловодом или нет. Кто за какие ниточки будет отвечать. Я не справился и нарушил обещание. Получал огромное удовольствие, когда варил для мамы омолаживающий крем. Кукловод меня одолел. Поэтому я решил, что больше никогда не возьмусь за варку крема. Не позволю внутренним демонам вырваться наружу…

Когда я замолчал, переводя дух, Волька шагнул в сторону кровати. Изо рта у него торчала сигарета, и сладковатый дым табака смешивался с запахом гниющей плоти.

– Что ты с ней сделал? – спросил Волька. В голосе его скользило легкое любопытство. Или недоумение.

Я пожал плечами:

– Намазал кремом. От него кожа сжимается… не знаю… скукоживается, что ли. Смешно звучит. Знаешь, как если резко сдуть воздушный шарик. Она час назад выпила снотворного, чтобы нормально выспаться. Это у нее что-то вроде традиции после секса. Так вот я намазал Марго кремом и стоял здесь, наблюдал, как ее кожа начинает сжиматься, как она рвется, лопается, отслаивается… но я, блин, не знал, что будет столько крови! И потом еще Марго проснулась. Ненадолго. Она пыталась закричать, но не смогла открыть рта. У нее лицо напоминало натянутую маску не по размеру. Правда, кожа на лице тоже скоро лопнула. Ну и вот…

Только сейчас я подумал, что стою перед Волькой, как провинившийся школьник перед мамой, и ожидаю, втянув голову в плечи, что он начнет меня отчитывать. А я буду оправдываться – о, да! – мне надо будет придумать аргументы.

Она была слишком стара!

Из ее рта пахло гнилью!

Эта старая стерва не давал мне ни рубля!

Я хочу чувствовать себя мужчиной, в конце концов!

Это все кукловод! Он ждал, ждал много лет, чтобы провернуть тумблер!

Ты должен понимать, ведь тумблер в твоей душе уже давно с сорванной пружиной!

Всегда можно найти аргументы, не правда ли?

И вот я стоял перед Волькой, беспомощный и открытый, не понимал, почему он до сих пор не бросился вызывать полицию, не назвал меня сумасшедшим. Он просто водил безучастным взглядом по ошметкам крови, кровавым подтекам, кускам плоти, и время от времени пускал сизый дым носом. Спустя пару минут Волька сказал:

– Надо будет тут все подчистить.

– Я не знаю, что на меня нашло. Сорвался, наверное… Что?

– Убрать надо будет, говорю. Тело я беру на себя, остальным займутся местные дамочки из персонала. Тебе надо будет часа два посидеть возле бассейна. Потом вернешься в номер, прозвонишь по телефонам своей ненаглядной и, это самое, заявишь в местную полицию о пропаже.

– И ее найдут? – спросил я, чувствуя зарождающийся внутри головы странный, медный гул.

– Нет. Нечего будет искать. Пойдем.

Мы спустились на нулевой этаж, к парковке. Волька вел меня за руку, гулко шлепая по бетонному полу резиновыми тапками. Мы обогнули будку с охраной, оказались в узком проходе между бетонных плит с низким потолком. Вокруг кутались тени, света было мало. Казалось, что мы погружаемся в темноту с каждым шагом. Затем я увидел дверь без опознавательных знаков. Волька открыл ее ключом и жестом пригласил меня войти первым.

В свете редких желтых ламп я различил небольшое помещение, напоминающее гараж. На стенах – полки. Множество полок до потолка, с вертикальными металлическими перегородками. Все полки забиты свернутыми листами бумаги.

– Что это? – спросил я, понимая, что вопрос глупый и, в общем-то, бесполезный. Несложно было догадаться.

– Это, брат, кукловоды, с которыми я смог договориться, – сказал Волька. Его рука тяжело легла мне на плечо. – В каждом моем отеле есть такая комнатка. Я рисую постоянно. По два-три рисунка в день. Не считая заказов. Только так мне удается справляться с этим проклятым даром. Не буду рисовать – из листов вылезут призраки, демоны, черти, вампиры, кракены и сожрут меня к чертовой матери с потрохами. Как когда-то давно они сделали это с моими родителями. Для моих заказчиков это всего лишь бизнес, для меня – плата за жизнь.

Я не в силах был вымолвить ни слова.

– Нарушил обещание, не скрою. Надо было жить серой, мелкой жизнью, изнывая от желания постоянно рисовать, но сдерживаться. Тогда бы мне не за что было себя винить. Признайся, ты ведь тоже хотел сварить крем. Хотя бы еще разок, да? Это как с онанизмом. Всегда хочется сделать в последний раз. Пока нет постоянной девушки, или когда в постели семидесятилетняя старуха. Разве ты закончишь когда-нибудь? Нет.

Голос его дрожал от волнения. Дрожь передалась и мне. Я невольно мотнул головой. Шепнул:

– Ты прав. Абсолютно прав. Я и сейчас хочу сварить кое-что. По рецепту номер пять. Просто так. Для себя.

Мне стало невыносимо завидно. Я видел перед собой человека, который справился с демонами. Серая и мелкая жизнь – это про меня, а не про Вольку. Он был на коне. А я превратился в тень.

– Выбирай, – сказал Волька, – на любой вкус. Каждый из тех, кто изображен на картинах, готов избавить тебя от драгоценной, но, увы, мертвой жены. Без следа. А затем я заберу лист обратно, сверну его в трубку, положу на полку, и ни одна живая душа не узнает, что произошло. Считай, что я сдержал обещание и расплатился за то, что ты сделал для меня в детстве. Идет?

Что я мог ему ответить?

Конечно.

Идет.

Волька оставил меня в баре у бассейна, а сам ушел с листом ватмана подмышкой ко мне в номер.

Я заказал пива и, развалившись в кресле, наблюдал как аниматоры развлекают детей. Солнце давно зашло за горизонт, кругом горели фонари, атмосфера призывала расслабиться, забыть о проблемах, ни о чем больше не думать. Но я продолжал размышлять о нашем с Волькой детстве. О том, какими мы были и какими стали. Я – альфонс, убивший богатую жену ради ее денег. Он – миллионер, владелец отелей в Европе, вынужденный каждый день рисовать картины против своей воли. Я завидовал, а он мучился. Но хотел бы я оказаться на его месте? Несомненно. В этом и есть главный парадокс жизни. Каждый из нас завидует кому-то по мелочам, но живет своей жизнью и в своих шаблонах. Добровольно. Я – Фокусник. Он – Солнечный Мальчик.

Волька пришел минут через двадцать. Разложил на столе телефоны, сигареты и коробки спичек без этикеток. Мы не разговаривали, а просто смотрели на аниматоров. Потом Волька сказал:

– Когда получишь по завещанию все эти старухины миллионы, будь добр, перечисли мне десять процентов за работу. Я сброшу реквизиты.

– Мне показалось, ты делаешь это ради дружбы.

Волька ухмыльнулся, постучал себя согнутым указательным пальцем по лысине.

– Ты форменный идиот, – сказал он, – если в таком возрасте все еще веришь в сказки.

Мы посидели в молчании еще какое-то время. Я допил пиво и спросил, можно ли возвращаться в номер. Впереди меня ждало несколько сложных дней.

Волька протянул мне руку. Рукопожатие вышло крепким.

– Комар носа не подточит.

– Пообещай, что мы больше никогда не увидимся, – сказал я на прощание.

– Непременно, – ответил Волька.

Я прошел мимо бассейна, к стеклянным дверям отеля, и все это время казалось, что Волька смотрит мне в спину. Только это был молодой Волька, с белыми кудрями, с прыщавым лбом, тот самый, который не разлюбил рисовать чудовищ.

♀ Нелюбовь

Кто задремлет на холме

С веточкой тимьяна —

Будет всюду видеть смерть

И погибнет рано.

Кто увидит хоровод

Фейри ночью лунной —

Будет проклят через год,

Прослывет безумным…

Фэлан прикрывает глаза, вслушиваясь в летнюю ночь. Ветер стекает с холма, как шелк с женского плеча – мало, медленно, поторопить хочется, а нельзя.

Душно.

Душно, хотя пахнет дубовой листвой, и травами лесными, и сыроватой землей, и стынью от костей земных, и пьяными цветами из-под Холма.

– Сколько лет прошло, а на Белтайн поют все те же песни…

– Они тебе надоели? – Сирше смеется, а ее пальцы, прохладные и сухие, легонько скользят по его лбу и седым вискам – гладят, ласкают, прогоняют усталость.

– Нет.

Фэлан даже не лжет, просто недоговаривает. Да и что тут сказать – мне больно от этих песен? Я сожалею о том, что было? Хочу вернуться назад и все исправить?

Сирше может сшить для него рубашку из лунного света, звезду с неба достать и играть ею, как монетой, за одну ночь облететь весь остров от моря до моря… Но обмануть смерть или время – слишком даже для нее.

1

Кто задремлет на холме

С веточкой тимьяна…

А началось все с бахвальства, с глупости.

«Никто не сможет вернуться, если заснет на холме и увидит фейри, – Дара лукаво улыбается, зеленоглазая и рыжая. Дразнит. Ведьма, дочь ведьмы, они все такие. – Но говорят, что там растут самые красивые цветы. Хочу их».

Говорит она, вроде ни к кому не обращаясь, а смотрят почему-то на него, на Фэлана-колдуна. Любопытные глаза, жадные до чудес – ну как, сможешь бросить вызов красавице? Или опять она уйдет, насмехаясь – все-то вы мальчишки еще, трусы, болтуны…

«А что мне будет, если я тебе принесу этих цветов?»

Дара опускает рыжие ресницы – плутовка, ведьма… девчонка влюбленная и гордая.

«Всё, что захочешь. Только вернись, если сможешь».

Фэлан упрямо хмурится и встает на ноги, отряхивая штаны от прилипших травинок и лесного сора.

«Вернусь. А ты смотри, сдержи тогда слово».

Ни отцу, ни деду, ни братьям Фэлан ничего не говорит. Сам плетет амулеты, сам вышивает обережные узоры по подолу рубахи – он умеет, он колдун, как бы там Дара не смеялась. Фэлан знает много, но прежде ему никогда не приходилось колдовать одному; этим вечером он испытает свое искусство в деле.

Если Фэлан вернется победителем, никто и никогда не узнает, как ему было страшно.

Увидеть фейри легко – достаточно уснуть в правильном месте и подложить под щеку веточку тимьяна; а вот сбежать от них невредимым сложнее.

Когда Фэлан идет вдоль реки к проклятому холму, то мир вокруг кажется ярким и невыносимо прекрасным. Очень хочется жить; ноги как свинцом налитые, непослушные, а дыхание тяжелое.

Назад дороги нет. Отступать нельзя – Дара засмеет, ославит на всю деревню.

…Вечернее небо – высокое, прозрачное, нежное. Оно как поток изменчивого пламени; с запада на восток перетекают цвета – золотой, рыжий, алый, лиловый, лавандово-голубой, синий, иссиня-черный… Тает на языке весенняя прохлада, оглаживает лицо сырой ветер с озера, мнутся и соком истекают под рукою ломкие стебельки цветов – запах горьковатый, свежий, льдистый. Холм дрожит, будто там, под землей, размеренно бьется чье-то огромное сердце.

Фэлан закрывает глаза и слышит смех, пока еще далекий и похожий на шепот листьев. Фейри появляются позже, когда сон начинает смешиваться с явью; они возникают из тумана, облаченные в разноцветные одежды. Арфа, и флейта, и колокольчики из серебра вторят гортанным и высоким голосам. Древняя речь завораживает – и пугает своей чуждостью. Фэлан боится не то что пошевелиться – вздохнуть лишний раз. На этом языке, чьи звуки исполнены таинственного могущества, он составляет заклинания – а фейри на нем говорят, шутят, поют…

А потом Фэлан слышит:

«Эйлахан, смотри, какой хорошенький мальчик! Можно, я…?»

«Иди, – смеется кто-то. Кажется, мужчина; впрочем, этих фейри по голосам не разберешь. – Только возвращайся скорее. Без тебя скучно, Сирше».

Сирше.

Фэлан еще не видит ее, но имя дразнит язык, будто яблочная кислинка. Губы пересыхают, хочется пить.

Сирше, Сирше…

«Эй, – она склоняется над ним, дивное видение в шелке цвета заката. Волосы ее белы как снег, а губы серебряные. – Откуда ты здесь?»

Фэлан не может лгать.

«Пришел… на спор. Обещал нарвать цветов для…»

Фейри касается холодной рукою его лица.

«Она красивая?»

«Очень!» – с жаром восклицает Фэлан и, забывшись, вскакивает. Он заливается румянцем, и фейри смеется – высокая, тонкая, гибкая, древняя, знающая всё и даже больше.

«Сколько тебе лет?»

«Тринадцать», – он упрямо вздергивает подбородок. Взрослый мужчина, колдун, смельчак.

«Хоро-о-ошенький… – тянет фейри. Глаза у нее медовые, томные. – Приходи сюда через два года. Я подожду».

«Я не…»

«Придешь, – улыбается и водит пальцем по его губам. Губы немеют, и язык тоже, как на сильном морозе, но Фэлан будто горит. – А пока возьми это».

Фейри дует ему в лицо, Фэлан жмурится – и просыпается.

На голове у него венок из колокольчиков, а в руках – охапка цветов; разных – всех, что растут в округе, и тех, что не растут, тоже.

Домой Фэлан возвращается шатаясь, как пьяный. У отца в волосах появилась злая седина, руки дрожат – Дара набралась смелости и рассказала, куда отправила его сына. Это было двенадцать дней назад, сейчас тринадцатый.

Позже Фэлан отдает Даре цветы – при свидетелях, и клянется, что они из садов фейри. Дара больше не опускает лукаво ресницы, она смотрит прямо, и ее глаза обещают Фэлану все, что он осмелится попросить. Но он только смотрит мимо, поверх ее плеча, на запад.

Фэлану кажется, что два года – это целая жизнь.

2

… Будет всюду видеть смерть

И погибнет рано…

Фейри коварны, фейри хитры, фейри лживы. Из всех пороков им не знаком только один – ревность; зато в человеческой крови его хватает с избытком.

Фэлану теперь двадцать три, и нет от Северного моря до самых гор за проливом ни одного человека, который не знал бы его имя. Слава о колдуне из Кладх-Халлан с каждым годом все ширится. Люди рассказывают о нем разное. Будто бы он умеет оборачиваться соколом и горностаем, разговаривает с камнями, заклинает холодное железо и желтое золото, ездит не на простом коне, а на злобном духе речном… А еще говорят, что Фэлану дарит любовь прекраснейшая из фейри – Белая Сирше.

От этих речей Фэлану хочется выть по-волчьи.

Да, он молод, красив и силен, но уже появились на висках первые седые нитки в смоляной гриве волос. Сколько лет ему еще осталось? Двадцать, тридцать? А сколько из них он проведет глубоким стариком, немощным, сварливым и вонючим?

А Сирше так и останется вечно юной и прекрасной до конца времен.

Когда он умрет, она забудет его.

Фэлан сходит с ума от одной мысли об этом. Он в ярости расхаживает по дому, деревянный настил прогибается под тяжелыми шагами, жалобно скрипят доски.

«О чем думала она, когда начинала эту игру? Чем прельстил ее мальчик, уснувший на холме?»

Он много раз спрашивал Сирше, но та всегда только смеялась в ответ. Смеялась – или целовала, и тогда уже не хотелось ни о чем спрашивать, и губы щипало, как в лютый холод, и каждое прикосновение обжигало.

Любит ли его лукавая фейри? Или просто дурачится, согревает свою бесконечную жизнь ярким, горячим, скоротечным пламенем человеческой любви? Одним из многих в бесконечной череде…

Фэлан хочет быть единственным. Поэтому сегодня он идет к Даре.

Рыжая ведьма встречает его приветливо. Она простила ему все – и пренебрежение, и бесконечные жалобы на Сирше, и даже свое одиночество. В зеленых глазах ее давно уже нет ни игривости, ни кокетства – только усталость и безмерная вина за те двенадцать дней, что Фэлан провел под Холмом.

«Чего тебе нужно на этот раз?» – спрашивает Дара кротко. Она и мысли не допускает о том, что Фэлан может прийти к ней просто так, а не за помощью.

«Зелье. Такое, какое может сварить только ведьма». «Какое?»

Когда Фэлан рассказывает, Дара впервые за много-много лет испытывает гнев… нет, не так: она захлебывается гневом. Кричит, стучит ногами и, кажется, плачет. Фэлан терпеливо ждет и прихлебывает из чаши травяной отвар, опустив густые ресницы. Все, что Дара может сказать, он уже много-много раз говорил себе.

«Ты же себя погубишь. И ее. Жалеть будешь, никогда себя не простишь», – шепчет она, когда сил на то, чтобы гневаться, уже не остается.

Но глаза Фэлана говорят о том, что он не отступится, и Дара соглашается. Страшный грех берет на себя – обещанное зелье должно связать сердца человека и фейри, пригубивших его. И тогда один будет счастлив лишь до тех пор, пока жив другой. А когда сердце человеческое остановится, то погибнет и бессмертная фейри.

Дара ненавидит Сирше, но не желает ей такой судьбы. Нет ничего горше, чем быть преданной возлюбленным.

Но Фэлану отказать невозможно.

Он говорит, что любит Сирше, но это не любовь, а что-то страшное, разрушительное, жуткое.

Три полнолуния спустя на деревьях начинают распускаться первые клейкие листочки, пахнущие остро и пряно. Весна все уверенней ступает по северным землям. Постепенно успокаивается и ревность Фэлана – Сирше по-прежнему здесь, с ним. Она тиха и задумчива, чаще прежнего говорит, что любит его.

Теперь в это верится легко, но отступать уже поздно. Зелье смешано с подогретым вином и перелито в кубок. Едва пригубив, Фэлан протягивает его Сирше.

«Что это?» – спрашивает она.

Белые волосы ее собраны в косу, одежды непривычно светлые и закрытые. Острые плечи укутаны вышитым покрывалом.

«Знак нашей любви».

«Разве нашей любви нужны знаки?» – Сирше смеется, и в смехе ее арфа, и флейта, и серебряные колокольчики.

Любит ли она его на самом деле? Или нет? Может, она играет, и все это для нее не всерьез?

Вот бы получить знак, думает Фэлан. Хоть какое-нибудь подтверждение. Тогда бы он тотчас же выплеснул зелье и был бы счастлив.

«Я люблю тебя, – отвечает Фэлан, не отводя взгляда. – Ты будешь со мною всегда? До самой смерти?»

Прежде это означало – до моей смерти. Но с этого вечера все будет иначе. Теперь они по-настоящему станут равны.

Сирше принимает кубок и осушает его в один глоток.

«До самой смерти…»

А потом наклоняется к Фэлану и шепчет на ухо:

«К осени я рожу тебе сына».

Фэлану кажется, что он падает в пропасть.

3

… Кто увидит хоровод

Фейри ночью лунной…

Когда ведьма Дара была молода, она мечтала увидеть Фэлана на коленях – отчаянно влюбленным, страдающим, ищущим у нее утешения. Чтобы волосы цвета воронова крыла разметались в беспорядке по плечам, и шнуровка на рубахе распущена, и в синих глазах – мука смертная. И чтобы пели кругом соловьи, и цвел дикий шиповник, голову кружил сладкий ветер с западных холмов…

Теперь Дара ненавидит себя за эту сбывшуюся мечту. Фэлан здесь, он влюблен и страдает, но чувства его обращены к другой.

«Всеми богами тебя заклинаю, Дара… Верни все обратно! Свари другое зелье, освободи Сирше, я прошу!»

Фэлану тридцать пять, и седины в его волосах уже куда больше, чем смоляной черноты, а лоб изрезали глубокие морщины. Не смазливый мальчишка – могущественный колдун, все еще красивый к тому же. Ишь, как сердце у Дары колотится.

«Не могу. Нет от того зелья лекарства. Ничего не воротишь».

«Прошу тебя, Дара! Все, что пожелаешь, дам тебе!» В глазах у Фэлана столько боли, что у Дары на языке появляется горечь.

Тринадцать лет назад Сирше родила сына. Два года она жила как простой человек – не спускалась под Холм, не танцевала в лунном свете, не каталась по небу в колеснице, запряженной северными ветрами. Фэлан устлал полы в доме теплыми мягкими шкурами, а если случалось жене выйти наружу – готов был ее на руках носить, чтоб не запачкала она ноги в дорожной пыли. Больше, чем Сирше, баловал он, пожалуй, только сына – мальчика, прекрасного, как зимний рассвет, и не похожего на смертного человека.

«Дара, умоляю тебя…»

«Нет. Прости».

Когда он уходит, Дара долго плачет. Она ведь предупреждала, предупреждала, да разве ее кто послушает… Фэлан и не поймет никогда, почему Дара не могла тогда отказать ему. Он, поди, уже и забыл ту клятву.

«А что мне будет, если я тебе принесу этих цветов?» «Всё, что захочешь. Только вернись, если сможешь». Не помнит. Забыл. Все заслонила Сирше – медовые ее очи, белоснежные волосы, сладкий голос и лукавые слова.

«Все несчастья от фейри, – воет отчаянно Дара. – Всё из-за них».

Но утешения почему-то не помогают. Вина ее тяжка; она пригибает Дару к земле и шепчет вкрадчиво:

«Кабы ты не просила невозможного, ничего б не было».

Даре больно, а еще больнее Фэлану; и только Сирше беспечно танцует с сыном в свете луны и беспечно смеется, не зная, что не сможет разделить с этим мальчиком свое бессмертие. Неважно, сколько ей осталось лет, десять или двадцать; однажды время ее закончится.

Через день Дара находит Фэлана у реки и говорит ему:

«Скажи обо всем Сирше. Она фейри, она мудрее нас с тобой. Может, она знает лекарство от того зелья, или обряд, или оберег».

Фэлан вздрагивает. Лицо его искажается.

«Не могу. Она будет ненавидеть меня, а еще… а еще познает страх перед смертью. Хватить и того, что я один буду мучиться им. Нет, Сирше я ничего не расскажу. Пусть она остается счастливой».

«А что же ты?»

«А я буду искать лекарство один. Я успею».

Он говорит твердо, но вовсе не уверен в своих словах. Дара украдкой вздыхает и отводит взгляд.

Фейри приносят одно горе.

4

… Будет проклят через год,

Прослывет безумным…

Все это было очень давно.

А теперь Фэлан сед, как лунь, и время скрючило его, согнуло в дугу. Пальцы стали что высохшие ветки – кривые, непослушные. Глаза видят не так зорко, как в молодости – что в человечьем облике, что в соколином. Единственный и любимый сын странствует в чужедальних землях – учится чародейству у всех, кто готов учить его. Дара уже два года как умерла, и немногие помнят, что та угрюмая крючконосая ведьма была когда-то смешливой рыжей девчонкой с лукавым взглядом.

И только Сирше, прекрасная Сирше по-прежнему рядом с ним.

Высокая, гибкая, тонкая, древняя, знающая всё и даже больше… кроме одного.

Фэлан открывает глаза и смотрит на нее. Белоснежные волосы блестят в лунном свете. У реки деревенские распевают те же песни, что и пятьдесят лет назад, пляшут, жгут костры и прыгают через них. Говорят, что так в огне сгорают печали, горести и проклятия.

Жаль, что ему это не поможет. Он все-таки не сумел найти лекарство, а теперь уже поздно.

И где найти смелость признаться?

А ведь может случиться так, что эта ночь – последняя.

– Сирше, я совершил ужасную…

Она улыбается и касается холодным пальцем его губ, словно запечатывая. Губы тут же немеют, как на морозе.

– Т-ш-ш… Не говори ничего. Я знаю.

Фэлан сначала недоверчиво хмурит брови, но потом глядит в ее глаза и осознает, что она говорит правду.

– Откуда ты… – подхватывается, пытается сесть, но приступ кашля сгибает его пополам.

Сирше гладит Фэлана по волосам, принуждая лечь обратно. Она смеется, как всегда – будто звенят серебряные колокольчики, беспечно и загадочно.

– Ты говоришь во сне, о муж мой. А я никогда не сплю.

Фэлан смотрит на нее снизу вверх и ничего не понимает. Совсем ничего.

– Если ты обо всем знаешь, тогда почему… осталась со мной? Я обрек тебя на смерть.

– Пока не обрек, – улыбается Сирше. У нее глаза цвета мёда и томный взгляд. Она не меняется, сколько бы лет ни прошло – мудрая, вечная. – Ты жив, жива и я. А почему я осталась… Я люблю тебя, Фэлан. Хоро-о-ошенький мальчик…

Вот теперь она точно смеется над ним.

Небо напоминает холодный стеклянный купол, подсвеченный изнутри – ало-золотым на западе, лилово-голубым в зените, а на востоке царит иссиня-черная тьма. Льдистая крошка звезд рассыпана в беспорядке, мерцающая, заманчивая. Холм дрожит, будто там, под ним, бьется заполошно чье-то огромное сердце.

– Сирше, – тихо говорит Фэлан. – Прости меня. Я хотел бы сказать, что жалею о том, что сделал… Но если б все вернулось назад, боюсь, я поступил бы так же. Я не смог бы тебя отпустить. Сирше… – имя тает на языке яблочной льдинкой.

– Спи, – она легонько касается его век. – Никогда не жалей ни о чем. Сожаления превращают любовь в нелюбовь, а жизнь – в пустоту. Ты еще ничего не понимаешь. Мальчишка…

И Фэлан послушно закрывает глаза.

Каждый вдох дается ему все тяжелее. В ушах нарастает звон – то ли искаженный плач флейты, то ли расстроенные струны арфы, то ли серебряные колокольчики бьются друг о друга не в лад. Вспыхивают под опущенными веками золотые звезды.

Вздрагивает земля. Издалека доносится пение на языке древнем и тягучем.

«Эйлахан, я вернулась. Примешь ли ты под холмом еще одного человека?»

Кто задремлет на холме

С веточкой тимьяна —

Будет всюду видеть смерть

И погибнет рано.

Кто увидит хоровод

Фейри ночью лунной —

Будет проклят через год,

Прослывет безумным.

Кто любовь отдаст свою

Духам бессердечным —

Будет, будет заточён

Под Холмом навечно!

4

Жадность: Сцилла

У неё двенадцать цепких лап, шесть жадных пастей; Сцилла никогда не умолкает и никогда не насыщается.

♂ Престиж

У меня семь сестер и девять братьев. Мы считаемся многодетной семьей, проходим по шести социальным программам, получаем льготные пособия, ежемесячные государственные выплаты и каждые четыре года улучшаем свои жилищные условия.

За это мы каждый день благодарим маму.

Пару десятилетий назад она решила, что иметь много детей выгодно. До этого мама прислуживала няней и зарабатывала копейки. Денег хватало на то, чтобы снимать крохотную квартирку в пригороде, где едва умещались одноместная койка и тумбочка. У мамы не было интернета, собственных выделенных карт-доступа, ни одного вживления. В наследство от бабушки ей достался только крохотный съемный «бегунок». Он ловил сигнал с перебоями и запросто мог выжечь маме мозги, когда она с его помощью отправлялась в далекие виртуальные странствия.

Как-то раз мама наткнулась в журнале на статью о социальных программах для многодетных семей. Она уловила суть – гораздо выгоднее завести собственных детей, чем бегать по пятам за детьми чужими.

В тот же день мама активировала свои детородные аккаунты и подала заявку на усыновление. Еще через неделю ей привезли двух мальчиков и девочку – розовощеких и голопузых, только что из коконов.

К тому времени мама оформила материнство и переехала в просторный двухэтажный дом. Ей провели выделенный доступ к социальным настройкам, открыли виртуальный личный кабинет и активировали пользовательские ссылки на портале государственных услуг. Еще загрузили первоначальный взнос и материнский капитал. Счастье было не за горами.

Мама долго думала над тем, как настроить и назвать детей. Остановилась на несложных именах латиницей с удобными проверочными словами. Мальчики не отняли много времени, а девочку пришлось настраивать несколько дней. Мама хотела, чтобы она выросла красивой и, главное, похожей на нее. Режим гибких настроек позволил изменить цвет волос, сделать тоньше нос и подбородок, подправить глаза. Точного сходства мама, конечно, не добилась, но осталась довольна и активировала учетные записи.

Так на свет появилась я – мамина любимица.

Иногда кажется, что во мне отражается мамина ностальгия по времени, когда она еще обращала внимание на собственных детей. Сейчас ей все равно, кого привозят из Дома Ребенка в красивых розовых автомобилях. Она не заглядывает в коконы, не радуется первым детским крикам, а просит меня или кого-нибудь из братьев и сестер помочь с адаптацией нового ребенка. Чаще всего мама дает имена случайным набором букв на клавиатуре. Проверочное слово у нее одно – «Link». Это имя моей бабушки. И мое.

Гибкие настройки внешности и характера маме не нужны. Ей выдали стандартный пакет, где можно проставить все галочки одним нажатием кнопки. Этого достаточно и не отнимает много времени.

Из всех девочек только у меня рыжие волосы. У остальных они пепельные с оттенком металла. И у тех девочек, которых больше нет, волосы тоже оставались пепельными.

Я не помню, сколько у меня было братьев и сестер. Они появляются и исчезают. Некоторые не задерживаются у нас больше двух-трех недель. Кое-кто прожил год или около того. Четверо мальчиков живут уже пятый год, и еще я – пятнадцатый. Столько их уже сменилось в нашем доме – детей со стандартными настройками – что имена путаются в голове, сложно запомнить их однотипные лица. Я стараюсь, конечно, но не всегда успеваю.

Мама говорит, что это все из-за дефектов. Массовое производство детей, начавшееся в конце прошлого века, резко снизило их качество. Раньше дети были штучным товаром, их изготавливали на заказ умелые мастера, которые отлично знали свое дело, имели высокую квалификацию. Такого ребенка можно было растить до пятидесяти-семидесяти лет и не обнаружить в нем ни единого изъяна. Сейчас же политика государства такова, что важно не качество, а количество. Отсюда и базовый набор настроек в комплекте, поспешная активация, огромные льготы для многодетных семей.

Мама говорит, что мы снова гонимся за каким-то соседним государством, соревнуемся, пытаемся превзойти. Сейчас в приоритете – повышение демографии.

Я не уверена, что точно выразила мысль. Мама говорит – нам важен престиж. Поэтому надо производить детей в огромных количествах. Не важно, с дефектами они или без.

Восемь девочек и девять мальчиков – это максимально возможный порог для многодетной семьи. То есть, мы получаем самые большие льготы в стране. У нас две машины и личный водитель – престарелый безымянный мужчина с седыми усами. Однажды он возил маму к мастеру по лицензированию, который занимается удалением детей, и после этого уволился. Мама сказала, что водитель сошел с ума. Его бы самого надо удалить.

Дефектные взрослые, как и дефектные дети, говорила мама, не могут нормально жить в нашем мире, поэтому их и надо удалять. У них что-то сбивается в настройках. Дети перестают вести себя как нормальные.

Один из первых моих братьев однажды начал носиться по дому с криками, изображая то ли ветер, то ли ураган. Он дергал занавески, опрокидывал стулья и вопил о том, что собирается закружить всех вокруг волшебным вихрем. Мама сказала, что у него сбилась настройка спокойствия. Подозреваю, что она просто не хотела тратить лишние деньги на перепрошивку. Брата было легче удалить и заказать нового.

А одна сестра как-то раз украла из магазина краску для волос и залила себе всю голову фиолетовой жидкостью. Сестру тоже отвезли к мастеру по лицензированию, а потом красивый розовый автомобиль привез новый кокон.

Несколько лет назад брат с сестрой слишком громко смеялись над фильмом. Они долго не могли остановиться, заливались смехом и катались по полу. Мама влепила брату пощечину, а потом сказала, что если они не прекратят смеяться и не будут мешать ей читать книгу, то живо отправятся к мастеру по лицензированию. Впрочем, брат с сестрой вскоре все равно отправились на одном из маминых авто в центр города и не вернулись. Они слишком громко смеялись, понимаете?

Так же не вернулась сестра, которая однажды разбудила маму ночью, когда отправилась в туалет и хлопнула дверью.

Не вернулся брат, который чавкал и не убирал крошки со стола.

Не вернулся еще один, читающий книгу с фонариком под одеялом – мама проходила мимо детской и заметила тонкий луч света, разрезающий темноту.

И еще десятка два детей, которые чем-то маме не понравились. Лишали ее праздного спокойствия богатой жизни. Отвлекали от перебирания аккаунтов и подсчета накопленных средств. Мама увозила их на проверку, а возвращалась одна.

Проще поменять ребенка, чем воспитать уже испорченного.

Как-то раз я стригла цветы на заднем дворе и заметила нашего бывшего водителя. Он стоял у обочины и махал мне рукой. Хотя мама говорила, что он сошел с ума и наверняка с дефектом, водитель не казался страшным. Поэтому я подошла ближе и поздоровалась.

Мне было уже семнадцать, я не привыкла бояться кого бы то ни было.

Водитель сказал, что вспомнил о моей маме. Его не отпускают жуткие воспоминания о дефектных детях, которых мама заменяла, будто они были севшими батарейками. Он спросил, почему я все еще живу к этом доме? Почему меня до сих пор не признали дефектной?

Я ответила, что все дело в ностальгии. Мама скучает по прошлому, перебирает ссылки, которые остались на память от бабушки. Она любит просто так разглядывать меня, ощупывать лицо, водить пальцами по рыжим волосам. Что-то она чувствует, глядя на меня. Поэтому позволяет слишком громко хлопать дверью или не всегда мыть посуду сразу после еды.

Водитель сказал, что ностальгия – это хорошо, просто замечательно, а потом спросил, знаю ли я, что моя мама сошла с ума?

Я ответила, что, да, мама свихнулась много лет назад.

Мне еще не было и десяти, когда мама начала приезжать домой в компании с каким-то мужчиной, которого звала мастером по лицензированию на все руки. Мама поднималась с ним на второй этаж и позволяла себе греметь, шуметь, кричать, стонать. Никто все равно бы не повез ее на удаление, никто не сказал бы, что у нее дефект.

Когда она спускалась со второго этажа, абсолютно обнаженная, потная, с растрепанными волосами, мне хотелось вопить от ужаса. Потому что я знала, что произойдет дальше – за ее спиной возникнет тот самый мастер по лицензированию (толстоватый ухмыляющийся коротышка). Он будет говорить, что ему нужен лицензионный материал, что очень сложно получить сертификацию, поскольку хорошие, здоровые дети нужны для престижа, а дефектных становится очень мало. А мама, спустившись, будет осматривать детишек туманным взглядом, выберет одного, потреплет по волосам и скажет мастеру: «Забирай этого». Он заберет, облизнувшись. А я буду стоять с колотящимся сердцем и каждый раз гадать о том, когда же мама потреплет по волосам меня.

Водитель слушал внимательно, а потом ответил, что моей маме нужно лечиться. Ни одна нормальная мать никогда не отдаст своего ребенка на удаление. Пусть он будет хоть сто тысяч раз дефектен. Даже в мире, где человеческая жизнь перестала цениться.

Он взял меня за плечи и сказал:

– Знаешь, я прямо сейчас пойду в дом и разберусь с ней! Хочу нормально спать по ночам!

Я попыталась возразить, но водитель направился через двор, сминая тяжелыми ботинками изумрудную траву газона. Он зашел в дом, хлопнув дверью, и я слышала, как он ходит внутри, пугая детей своим присутствием, кричит, зовет, угрожает. Под его ногами скрипел дощатый пол.

Я зашла следом, остановившись на пороге. Собрала вокруг себя семерых испуганных сестер и девятерых возбужденных братьев. Со второго этажа спустился запыхавшийся водитель. У него раскраснелось лицо, обвисли седые усы.

– Где она? – пробормотал он. – Скажи!

Тогда я ответила:

– Мама умерла. Бабушкин «бегунок» выжег ей мозг несколько ночей назад. Мама отправилась в виртуальное путешествие и не вернулась. Вы опоздали.

Водитель тяжело сел на ступеньку лестницы, погрузил пальцы в редкие и тоже седые волосы.

– Какой кошмар, – сказал он. – Я много лет думал о том, как приду в этот дом и освобожу всех вас. Мне снились твои рыжие волосы. Я надеялся, что как-нибудь смогу сказать, что вы все свободны.

– Вы и сейчас можете это сказать.

– Уже слишком поздно.

– Я бы попробовала.

Он поднялся. Дети вокруг меня настороженно и тихо разглядывали этого пожилого сутулого человека.

– Вы же теперь свободны, – пробормотал водитель с нотками печали в голосе. – Почему до сих пор живете здесь?

Я пожала плечами. Это было очевидно:

– Кому-то же надо оставаться мамой. Сложно быть ребенком в мире, где человеческая жизнь ничего не стоит.

…Водитель иногда приходит в гости, и мои дефектные братья и сестры называют его дедушкой.

Дедушка любит приносить с собой подарки, а дети рассказывают ему миллион историй. Он любит нашу большую семью – искренне любит, несмотря на то, что каждый раз перебирает имена детей, проверяя, не отправила ли я кого-нибудь к мастеру по лицензированию.

Я знаю, что когда-нибудь водитель попросит меня рассказать историю о маме. О том, как же она умерла по-настоящему.

Думаю, я объясню ему, что это был вовсе не несчастный случай. Просто однажды она спускалась с лестницы – обнаженная и вспотевшая – и потрепала меня по голове. В тот момент я поняла, что в маме больше не осталось ничего человеческого. Что если я сейчас же не сделаю что-нибудь, то мастер по лицензированию, облизнувшись, возьмет меня за руку и увезет на своем совсем не красивом автомобиле.

Мастер, кстати, больше не приезжает в наш дом, а на крышку гроба мамы я бросила не клочок земли, а сгоревший «бегунок». На память.

Подробностей водитель никогда не узнает. Да ему и не нужно. Главное, кажется, он поймет суть. Дело не в престиже и не в сумасшествии.

А в человечности.

♀ Золотая лопата Большого Че

Сизая капелака висела над полем низко, едва не касаясь переполненным брюшком распаханной земли.

– Дядьку Татай, зимбанёт?

Сдвинув кверху кожу на лбу, дядьку напряг третий глаз и важно изрёк:

– Таки думаю, что зимбанёт.

Галипан заулыбался, подхватил ведро и, высоко вскидывая копытца над рыхлой землёй, помчался наперерез капелаке: на такие вещи у дядьки глаз был намётан. И сейчас всё вышло, как нельзя лучше. Едва успел Галипан добежать до края поля, как сизое брюшко дрогнуло, побелело – и длинной очередью отстрелило в пашню двойную порцию зимбаней. Блаженно пыхая трубкой, Татай наблюдал, как племянник ловко выбирает их из земли, а затем бежит обратно к крыльцу – теми же длинными, грациозными прыжками, несмотря на тяжкую ношу.

«Далеко мальчик пойдёт».

– Дядьку, глянь! – Галипан с размаху выпрыгнул на террасу и плюхнул на стол ведро. – На зубы мамке хочу отдать. Как думаешь, сгодятся?

Татай завернул рукав и поглубже запустил шестерню в ведро. Зимбани были мелкие, как речной перл, такие же вытянутые, твёрдые и белые.

– Таки вполне сгодятся, – вынес он вердикт. – Врастут, как родные… Однако, времечко поджимает. После гонки разберёмся.

Галипан присмотрелся к линии горизонта и охнул: солнце миновало горный хребет и бодро карабкалось по небосклону.

Дядьку Татай завёл древнюю тарахтелку и влез в головную часть. Галипан пристроился в хвосте, зажимая ведро между коленями, чтоб не растерять драгоценную добычу. Когда тарахтелка получила инъекцию стимулятора и взмыла в небо, он зажмурился по привычке, но затем пересилил себя и вытянул шею к мембране.

Земля проплывала внизу – прекрасная, как невеста. Пашня дышала паром, словно предчувствуя дневную жару. За кромкой поля, там, где угодья переходили в подножье гор, капелака вгрызалась в камни, медленно, но верно уходя всё глубже. Галипан инстинктивно огладил блестящий бок ведра и заулыбался, представляя мамку с зубами.

Тем временем тарахтелка перестала набирать высоту и выпростала вторые крылья, чтобы перейти в бреющий полёт. А через каких-то четверть часа вдали показался посадочный гриб со множеством других тарахтелок, ползунов, грызей, и Татай уверенно повёл её на снижение.

– Глядь-ка, дядьку, там не доктор Шапут?

– Да быть того не может, – нахмурился он. – Ему уж лет под двести. Манипуляторы не гнутся, куда ему за лопатой гоняться… – Тут дядька сдвинул мембрану, высунул голову наружу и присвистнул: – Эге-ге! Таки впрямь Шапут. Я-то думаю, чей такой синий грызь, уж больно знаком.

Доктор тоже увидал его издали и принялся размахивать всеми конечностями, кроме трёх опорных, чтоб разогнать толпу в стороны и расчистить место для посадки. Татай благодарно просигналил розовой пыльцой и завёл тарахтелку на посадку. Вышло совсем мягко – ни один зимбань в ведре не звякнул.

– Здоров будь, старина! Таки выбрался на солнцепёк нынче? – шагнул с подножки дядьку и позволил себя облапить. Манипуляторы у Шапута двигались еле-еле и то и дело опадали безжизненно, как обезвоженные ростки, а кожа сморщилась. Но взгляд оставался таким же лукавым, как и пятьдесят, как и сто лет назад.

– И тебе не хворать, – трубно прогудел Шапут и ухмыльнулся: – Я бы и рад в теньке день коротать, да жизнь не велит. Старший на ярмарку укатил, у младшего свадьба… Не девиц же наших посылать сюда, право слово. А никого не пришлём от семьи – сам знаешь, что будет.

– Таки твоих девиц – хоть на войну, хоть на танцы, – отшутился Татай и оглянулся по сторонам – тихонько, чтоб никто не заметил. Третий глаз то мелькал в складке на лбу, то опять скрывался. – Народец всё тот же?

Ответить Шапут не успел.

Посадочный гриб задрожал, как в лихорадке, потеплел – и выбросил в самом центре два длинных уса с ретрансляторами на концах. Толпа хлынула в центр, унося и обмякшего Шапута, и Галипана, так и не рискнувшего отпустить драгоценное ведро, и даже дядьку Татая – только успевай уклоняться да смотри в оба, чтобы не отдавить чьи-нибудь ноги или манипуляторы, не порезаться о жвалы, не попасть под копыта или не зацепиться гребнем за хвост. А ретрансляторы уже начали вещать бесцветным андрогинным голосом:

– Братья и сёстры! В этот славный девяносто девятый день пятьсот седьмого цикла от Точки Изменения снова будет дарована вам величайшая милость Большого Че. Тот, кто первый отыщет Золотую лопату, получит особую привилегию на весь текущий цикл и первые сто дней следующего…

В толпе Татай выхватил необычно бледное и простоватое лицо с глазами проникновенной синевы, но тут же потерял его за радужным всполохом чьей-то мембраны.

– Таки есть новенькие или нет? – толкнул он в бок Шапута.

– Да вроде была парочка, – сознался тот с неохотой, пожимая верхними плечами. И сощурился насмешливо: – А ты, погляжу, хочешь старый трюк провернуть?

– Отчего нет, – ухмыльнулся дядька в бороду.

И в тот самый момент кто-то на другом конце площадки заверещал тоненьким голоском:

– Вижу лопату! Лопату вижу, братцы!

Гриб ахнул в едином порыве, напыжился, встопорщился – и вся разномастная толпа, щёлкая жвалами, хлеща манипуляторами, разбухая и колыхаясь, как тесто в кадушке, выперла с площадки пологой волной и хлынула на стоянку. Затрещали тарахтелки, срываясь в низкий полёт; два грызя, прыгнув одновременно, сцепились лапами и рухнули на неповоротливый бирюзовый ползун.

– Эхма, как его! – присвистнул Татай, быстро зыркнул третьим глазом по сторонам и хлопнул Галипана по пояснице: – Эй, не зевай! Шапут, бывай, после гонки свидимся!

Продираясь сквозь толпу, Татай улучил момент – и с размаху налетел на того самого, синеглазого и бледного, человечного аж до щемления в груди:

– Что стоишь?! – завопил пронзительно прямо в безыскусно-соразмерное лицо. Бледный растерянно хлопнул ресницами. – Лопата показалась! Последним хочешь стать? А знаешь, что с последними бывает?! – вопросил он, потрясая кулаками, и тут же прянул назад, цепляясь за локоть Галипана: – Эй, племяш, не подведи! Не подведи, родненький!

Галипан – весь в матушку – тут же сообразил, что делать. Поднапряг ноги – и взвился кверху, ничуть не хуже иного грызя. Извернулся в воздухе и приземлился на четыре конечности уже у самой тарахтелки. Дядька Татай впихнул его в хвост, сам с разбегу нырнул в голову и засадил в панель двойную порцию стимулятора.

Тарахтелка побагровела, загудела – и резко взмыла в небо, стрекоча крыльями. Галипана швырнуло к прозрачной мембране; он едва успел разглядеть, как стремительно поднимается над грибом продолговатый металлический болид, а потом дядька Татай потянул за управляющий ус, и горизонт завалился на бок.

На горизонте, аккурат между двумя горами, сверкало нечто золотое, яростное, невообразимо прекрасное.

– Лопата… – обмирая, прошептал Галипан. Он сплюснул нос о мембрану, пытаясь разглядеть, прочувствовать, но тут из-под брюха тарахтелки, едва не вспарывая размякший панцирь, взмыл матёрый грызь.

Дядька Татай потянул за усы, уводя транспорт в сторону, и цыкнул сквозь зубы:

– Таки зацепил почти, ловкач… Ну-кась, съешь!

Он хлопнул по наросту на панели – и тарахтелка выплюнула густое облако едкой зелёной пыльцы. Грызь заверещал – и слепо замолотил лапами по воздуху, сбивая ближайших преследователей, а затем рухнул на вспаханное поле, увязая в земле.

– Один, два, три, – шептал Галипан, считая транспорты, падающие то тут, то там. Зимбани звякали в ведре на резких поворотах, оконная мембрана то мутнела от натуги, то вновь становилась прозрачной. – Четыре, пять, шесть…

Воздух потемнел от ядовитых облаков. Но хуже всего приходилось ползунам – мощные и неповоротливые, они не успевали уклоняться ни от обезумевших грызей, ни от бритвенно острых крыльев подбитых тарахтелок, а ветер ещё к тому же сносил пыльцу вперёд, прямо на пашню, закрывая дорогу к вожделенной цели.

Дядька Татай щипком закрепил кожу, открывая третий глаз уже полностью – не до красоты было, ох, не до красоты. Тарахтелка замедлилась, виляя меж опасных облаков. А затем впереди опять сверкнуло золотом и обещанием неизбывного счастья, и в этом сиянии Татай ясно разглядел верный путь.

– Ей-ей, держись, племяш!

Галипан едва успел вцепиться крючьями на локтях в наросты на стенах, когда тарахтелка напряглась – и распрямилась пружиной, по спирали уходя наверх, мимо облаков пыльцы, мимо ошалевших от яда транспортов…

Дышать стало полегче.

Здесь, на безопасной высоте, парило всего с пяток тарахтелок – и тот самый металлический болид, неуязвимый ни для пыльцы, ни для острых гребней.

Дядька Татай недобро ухмыльнулся.

– Ну, теперь попроще уже будет. Эй, племяш, высунь-ка наружу сигнал да начинай махать посильнее.

– А зачем? – бесхитростно спросил Галипан, нашаривая связку сигнальных грибов в самом конце хвоста.

Дядька вздохнул – хорош племяш, да молод ещё, жизни не знает, а в ответ сказал только:

– Надо.

От встречного ветра на высоте гриб разгорелся мгновенно. Дядька Татай лениво кружил прямо под плотной группой тарахтелок, не рискующих разлетаться по сторонам и выпускать из виду болид. А потом, когда внизу что-то утробно заурчало – потянул вдруг за ус, резко отбрасывая тарахтелку назад.

И в тот же миг из облака пыльцы вынырнул синий грызь, безумный, как капелака весной – ощетинившийся, со вздыбленными гребнями на лапах. С размаху он врезался в косяк тарахтелок, кого протаранив, кого задев по косой – и начал медленно опадать вниз, выпуская один страховочный пузырь за другим.

– Это что ж, доктор Шапут? – обомлел от удивления Галипан и стиснул ведро так, что оно заскрежетало и смялось.

– Кто ж ещё, – заулыбался Татай. – Ай, хитрец, не подвёл-таки… Крепкий старикан, эхма! – и отсалютовал розовым облаком.

Шапут высунул сквозь мембрану обмякший манипулятор и махнул – мол, свои люди сочтёмся…

И сейчас, когда небо почти расчистилось, а ядовитая пыльца осталась далеко позади, Галипан осознал, как близко вдруг стали горы. Золотой блеск затмевал солнце, и в желудке начинало сладко жечь и дёргать, как от слишком острого супа.

– Она… – благоговейно выдохнул Галипан.

– Она, родимая! – хмыкнул Татай. – Надо поднапрячься чуток да завалиться… Кабы не пролететь…

На последней прямой болид, единственный транспорт, что остался в воздухе после самоубийственной атаки Шапутова грызя, начал ускоряться. Татай вколол в панель финальную порцию стимулятора, и тарахтелка, из последних сил стрекоча крыльями, принялась увиваться вокруг металлических боков, сбивая болид с курса.

– Врёшь… – скрежетал зубами Татай. – Не уйдёшь… Эхма!

А величественная лопата сияла уже совсем рядом, за грядой высоких, острых каменных шпилей, способных пропороть даже металл. Болид нёсся уже параллельно с тарахтелкой, то обгоняя, то отставая вновь; дядька Татай хохотал до хрипу, и третий глаз его наливался зловещей краснотой.

– Врёшь! Не уйдёшь! Куда, куда заворачиваешь!

Когда до шпилей оставалось секунды три полёта, Татай поднырнул под металлическое брюхо болида, пытаясь сбить человечка с курса… и вдруг из едва заметных отверстий в блестящей обшивке вырвалось облако нестерпимого жара.

Тарахтелка завизжала и принялась заваливаться – прямо на острые скалы внизу.

А болид, вырвавшись вперёд, с размаху влетел в золотое, невообразимо прекрасное сияние.

…У Галипана дыхание сбилось от восхищения.

– Дядьку Татай… Вир-ту-оз-но!

Тот в ответ лишь засмеялся смущённо и потёр нарост на панели, выпуская холодящую голубоватую пыльцу. Тарахтелка с сильным ожогами едва дотянула до площадки и без сил рухнула на камни.

Болид стоял там же, в трёх прыжках впереди. А синеглазый человечек в универсальном костюме сидел на земле, обнимая померкшую золотую лопату; сейчас она уже не казалась такой прекрасной.

Андрогинный голос вещал:

– …одержавший победу в гонке честно и по закону, награждается высшим даром Большого Че – золотой лопатой и получает право обрабатывать земли Большого Че, не получая никакой платы, каждый день, в течение года. Отказ от награды влечёт за собой…

Человек беспомощно щурился и повторял тихо:

– Как же так… А моя земля? Мои исследования? Когда я теперь успею…

– А никогда, – сочувственно цокнул языком дядька Татай и хлопнул несчастливца по плечу. – Но ты не боись, народ пособит. Мы всегда победителям помогаем. Как-нибудь год протянешь. И не гляди на меня честными глазищами. Таки тем, кто не участвует или плохо в гонке старается, наказание ещё хуже.

Белесоватая кожа человечка стала ещё бледнее.

– Получается, выбора нет?

– Почему же нет? – удивился Татай. – Первым приходить – невелика наука. Учись приходить вторым. Какие твои годы-то… – и захромал обратно к тарахтелке, на ходу закрывая кожей третий глаз.

А Галипан остался переминаться с копыта на копыто. Почему-то ему было страшно жалко этого человечка, такого соразмерного, но абсолютно беспомощного. Ни жвал, ни манипуляторов, ни даже ног сильных…

Наконец он решился – и запустил руку в заветное ведро.

– На, – сунул Галипан ошалевшему человечку целую горсть мелких, ровных, перламутрово блестящих зимбаней. – Сунь в рот, мигом врастут. Мозг-то штука сложная, его не сразу отрастишь. Начни пока что с зубов.

И, осчастливленный собственной щедростью, он длинными прыжками помчался нагонять дядьку Татая.

Отборные зимбани погромыхивали в ведре.

«Мамка будет довольна», – подумал Галипан и улыбнулся.

5

Злость: Гекатонхейры

Сторукие и стоглавые великаны, олицетворение яростных природы, разрушения, слепой стихии, жестокости и мирового зла.

♂ Идеальный мир профессора Рихтера

После двух часов ночи мы зашли перекусить в припортовый бар.

Внутри было чистенько, но пахло морской солью и чуть-чуть бензином. Я бегло окинул взглядом полупустое помещение. За круглым столом у окна сидела ухоженная старая проститутка, вдоль барной стойки растянулись алкоголики – цедят дешевое пойло, которого здесь навалом в любое время суток – невзрачные, опущенные, выпавшие из жизни. Чуть поодаль, под деревянной лестницей на второй этаж что-то шумно отмечали морячки. Было их пятеро. Двое пили пиво, трое – вишневый сок. Шутки, тосты, веселое настроение. Мило. Стерильные такие морячки, из прошлой жизни.

Я прихватил под локоток пробегающего официанта и для дела поинтересовался, что это за морячки, с какого порта? Выслушав ответы, попросил Джимми занять столик, а сам вышел на улицу, позвонить. Когда вернулся, Джимми заказывал яичницу с сосисками и капустой.

Молодец этот Джимми, хоть и мальчишка совсем. Шестнадцать лет. Сегодня мне его дали в напарники, натаскать, так сказать, обучить и закрепить материал. Через два дня у него конец стажировки, потом оформление по трудовой, как положено, оклад и премии за выполнение плана.

Джимми старался, из шкуры лез, чтобы угодить. Я ему говорю: передо мной не надо выпендриваться. Он вроде бы понял, но активности не унял.

– Два литра пива, – сказал я официанту, тяжело присаживаясь на скрипучую скамейку. – Нормального, темного.

Подумать только, сорок лет назад никакого пива в мире не было. Натуральные ягодные соки – вот чем пичкали людей в ресторанах. Безалкогольный сидр – идеал напитка. Мой отец хранил его в бочках в подвале, будто это был не яблочный сок, а золотые слитки. Как можно было такое пить?.. А ведь пил, пил как все, и не знал, что другие радости в жизни есть. Не перестаю удивляться.

Сегодня я начал выпивать с девяти вечера, едва солнце закатилось за небоскребы. Мне исполнилось пятьдесят. Хорошая круглая дата. Я решил, что для начала крепко напьюсь. Нечасто себе позволяю напиваться. А потом что? Закажу, например, жареного мяса, спиртного, кокаина, выкуплю пассажирский дирижабль на два-три часа, с проститутками – но не старыми этими, а нормальными, из черных районов – и там, в небе над городом, буду трахаться, нюхать, пить, жрать и блевать с высоты на стерильные головы жителей мегаполиса. Полный калейдоскоп радостей жизни. Праздник на дворе, пиво в желудке, свобода в мозгах.

Джимми тоже пил, но немного. Боялся, не привык. Еще бы. Сложно вот так сразу с вишневого сока на пиво.

– Ты сколько дней в идеальном мире? – спросил я, пока ждали заказ.

– Восемь. Это если не считать ночи, когда ко мне пришли…

– Через два дня полновесная жизнь. Это можно отметить.

Он посмотрел на меня смущенно, будто оценивал – продолжается ли стажировка, или я серьезно.

– Не трави душу. Мне полтинник. Надо выпить за мое здоровье. В отчет не пойдет, пацан.

– Тогда можно, сэр.

– Темного двойного, – взревел я на весь бар. – Дополнительно!

Потом принесли сосиски под яичницей и кислую капусту, как, говорят, в лучших заведениях Германии. Не знаю, не бывал. В наших штатах тоже неплохо кормят.

Пиво оказалось горьковатым, но густым, с пеной. Я в три глотка осушил первый бокал и сделался добрым, добрее некуда.

Это был шестой бокал, если быть точным. Вечеринка начиналась.

– Послушай, – проворчал я. Джимми вопросительно приподнял бровь. Он как раз разделывался с сосиской. – Послушай, пацан. И как это тебя угораздило?

– Что именно, сэр?

– Шестнадцать лет… я не понимаю. Зачем ты, это самое, согласился? Мы малолеток не трогаем. До совершеннолетия всё добровольно.

– А к вам во сколько пришли, сэр?

– Допустим, я не показатель. Сорок лет прошло. В те годы, когда профессор Рихтер только начинал, инвакцинаторы переводили в идеальный мир всех подряд. Это потом появились регулировки, правила, уставы… Что-то стряслось в жизни?

– Нет, сэр.

– Ты бродяга? – допытывался я. Подошла очередь второго бокала. Теперь надо пить медленней, а то совсем развезет, спать захочу, трахаться, а у нас еще вторая половина ночи.

– Нет, сэр, не бродяга, – ответил Джимми, налегая на капусту. По его подбородку стекала темно-оранжевая жидкость.

– Сирота? Что-то случилось с родителями?

– Они вместе со мной, сэр. Все в идеальном мире. Семьёй.

– Добровольцы? Хорошая семья, редкая. – я подтянулся, размял пальцы. – Джимми, дружище. Я, как твой сегодняшний наставник, обязан провести, так сказать, опрос. На предмет знаний. Ты же знаком с правилами?

– Знаком, сэр, – ответил Джимми. – Задавайте вопросы, сэр. Конечно.

На самом деле, это была необязательная процедура. Пацан и без меня должен знать что куда. Но, черт возьми, меня тянуло на разговор. На нормальный пьяный базар, если хотите.

– Послушай, – сказал я, поглядывая на часы. До старта второй смены осталось чуть меньше получаса. – Тебя же вводили в курс дела, да? Рассказали о том, что происходит? Не слухи, а правду.

Джимми неопределенно пожал плечами.

– Штатный психолог, – сказал он, – кое-что рассказал, сэр.

– Что именно?

– Немного. Как положено по вводным метрикам. Краткую предысторию движения профессора Рихтера за свободу. Открытие, развитие, первые шаги.

– Про добро?

– Все верно, сэр. О том, что у каждого человека в мозгу есть некая жидкость, которую называют «добро». Она отвечает за концентрацию в человеке… добра?

Тавтология меня позабавила.

– Вот именно! – перебил я, не в силах сдерживаться. Пиво благотворно влияло и на болтливость и настроение. – Профессор Рихтер сделал гениальнейшее открытие. Какое?

– Эммм. Дайте подумать, сэр. Он первым обнаружил и извлек из человеческого мозга энзим, влияющий на поведенческие инстинкты человека. Рихтер назвал процессы, происходящие в мозгу «эффектом добра». Вырабатывая энзим-»добро», мозг заставлял человека подчиняться условным порядкам. Так называемый: принцип морали. Существует градация морали, которую не может нарушить ни один человек. Она условно обозначается как «Девять заповедей» и основана на некоторых религиозных учениях… чтобы оправдать, как говорится. На самом деле, человек не мог нарушить эти заповеди, потому что у него в сознании стоял блокиратор. В других источниках: инстинкт отсутствия выбора.

– Стерильная жизнь, – добавил я. – Молодчина Джимми, все знаешь! Головастый! Ты помнишь её?.. Хотя, ты родился уже после того, как профессор начал тайную инвакцинацию по переводу людей в идеальный мир… А вот я помню. Эй, притащи еще пива. Полбокала!.. До открытия профессора Рихтера люди жили, подчиняясь инстинкту отсутствия выбора. «Добро» управляло ими, как марионетками. Представь, пацан, что люди не испытывали чувства злости, зависти, грубости, вины. То есть никто физически не мог убить другого человека преднамеренно! Или выпить такого прекрасного вишневого пива, потому что инстинкты! Не было выбора, понимаешь? Стерильные люди. Кошмар… – я перевел дух, потому что бы не мастак долго и внятно разговаривать. Пиво бурлило в животе и в голове. Мысли делались путанными и агрессивными. – Что такое идеальный мир, знаешь? Думаю, что знаешь. Верно?

– Это условное обозначение для людей, которым сделали инвакцинацию, то есть, выкачали у них часть энзима из мозга, – спокойно ответил Джимми, будто читал книгу, – Идеальный мир – это внутренний мир человека, не ограниченный исключительно инстинктом «добра». Переход в мир сопровождается ломкой моральных ценностей и уничтожением инстинкта отсутствия выбора. Человек становится свободен и как бы начинает жить другими категориями.

– Тебе хоть сейчас на экзамен!

– Через два дня, сэр. Усиленно готовлюсь.

Официант принес еще пива. Три бокала. Темного, отвратительного и божественного. Я взялся за холодный бок, наблюдая, как пузырьки медленно ползут вверх с внутренней стороны. Подумал на пену. Мне нравилось болтать с Джимми. Башковитый пацан. Может, взять его с собой на дирижабль после смены? Пацан явно сдаст экзамены и совсем скоро станет полноправным тайным инвакцинатором. Мы занимались тем, что откачивали энзим из людей – насильно или добровольно, как придется. Освобождали заблудшие души. Ломали инстинкты. Превращали обычный мир в идеальный.

– Ты уже трахался? – спросил я.

– Что? То есть да, бывало…

– В шестнадцать-то лет? – я картинно пригрозил Джимми пальцем. – Нехорошо.

– Свобода выбора, сэр. Как только мне откачали энзим «добра», я сразу всё понял.

В идеальном мире у всех есть свобода выбора. Это вам не конец девятнадцатого века. Стерильные дамочки в закрытых купальниках. Поцелуи только после свадьбы. Свидания по расписанию, под присмотром родителей. Как люди вообще размножались? Отец рассказывал, с нотками подавляемого стыда, что он влюбился по каталогу. Выпускались такие каталоги со списками мужчин и женщин, которым подошел срок связать себя узами брака. Были категории по городам, районам, улицам. Полновесные фотографии, описания вредных привычек и так далее. Человек подыскивал себе подходящую пару, звонил и назначал свидание. Так папа познакомился с мамой. Никто в те времена не ходил на несколько свиданий разом. Это было против инстинктов. Кого выбрал – тот твой навеки.

– Подозреваю, Джимми, что трахался ты не по любви, – сказал я.

Пацан как раз разделывался с длинной сморщенной сосиской, похожей на чей-то отрезанный хер.

– Правильно подозреваете, сэр! – сказал он, не поднимая взгляда.

– Ну, тогда, Джимми, расскажи, – потребовал я, – Что происходит после инвакцинации? Что чувствовал лично ты? Отвечаешь – бокал пива за мой счет и считай, что проверку прошел. Если кто спросит потом, мол, Джимми, давай я тебя подкую, так ты ему сразу и говори: старик Джойс меня уже подковал, перековал. И никто к тебе не полезет больше. Понял?

Джимми запил сосиску пивом и отчеканил:

– После инвакцинации, сэр, вы освобождаетесь от инстинкта «добра» и понимаете, что можете делать выбор. Чувствуете по-другому. Можете быть добрым или злым. Жестоким или мягким. Появляются новые грани, а это означает полную внутреннюю свободу.

– А твои ощущения, пацан? Что ты чувствовал в тот момент, когда внутри головы сломался тот самый барьер?

– Я не очень хорошо помню, сэр, – он запнулся, будто собирался с мыслями. – У меня шарик в голове лопнул. Знаете… и растеклись новые мысли. Я понял, что необязательно ложиться спать в десять часов вечера. Мне до этого были непонятны люди, которые бродили по ночам по улицам. Я считал их душевно больными…

– Все так и считали поначалу. Знаешь, сколько нашего брата упекли в психушки только за то, что они гуляли по ночам?..

– Да, сэр, читал, сэр. В первую ночь я тоже вышел. У меня сестра… она на две недели раньше меня открыла идеальный мир. Я пошел её искать.

– Нашел?

Джимми покачал головой.

– Наслаждается свободой, сэр. Я её понимаю. Невозможно захлебнуться воздухом, но голова время от времени кружится.

Ох, как я его понимал. В тот день, когда мне в глаз вогнали иглу и выкачали лишний энзим, я почувствовал, что могу летать. Не в прямом смысле, конечно, а в переносном. Легко было сорваться с цепи и пуститься во все тяжкие. Что я и сделал, в общем-то. Такие, как пацан, редкость. Обычно первые недели две новый человек в идеальном мире делает всё, что хочет. Нащупывает грани дозволенного, разбирается в новых чувствах, эмоциях, ощущениях.

Помню, одно время был сильнейший всплеск убийств – люди убивали других людей просто так, чтобы посмотреть, смогут ли они это сделать.

– Джимми. Ты хотя бы понимаешь, во что ввязался? Мы – инвакцинаторы – не просто так живем. Мы, эти самые, крестоносцы. Тебе нести этот крест до конца жизни.

– Да, сэр, прекрасно понимаю, сэр.

– О, прекрати! Откуда это взялось? Отставить «сэр»!

Я понял, что меня сейчас потянет на дешевую философию. Пиво, к сожалению, быстро закончилось. Тщательно прожевал сосиску, взял горсть капусты, запихнул ее в рот и, кривясь от горечи, поплелся в туалет.

Наметанным взглядом увидел за столиком у дверей троих инвакцинаторов. Они пришли недавно, не успели ничего заказать, смотрели на морячков.

По моей наводке, конечно.

Не люблю делиться «добром», но морячки – это вообще не ко мне. Я работал с обычными людьми. Тихие квартиры и ночные посещения. Инвакцинация во сне – лучшее, что придумал профессор Рихтер. Всего ноль целых одна десятая процента людей соглашается на переход в идеальный мир добровольно. Как правило, это люди с нарушениями психики или дети, родители которых давно инвакцинировались.

В туалете брезгливо попахивало. Под унитазом журчал дизельный двигатель. У окна большой помятый плакат: «Посмотри в лицо Великой Депрессии!». На картинке скуластое, мерзкое лицо с бороденкой и острым носом.

Вода из крана не текла – капала. Я подставил ладони и пару минут ждал, пока они наполнятся теплой жидкостью. За это время успел рассмотреть свое безобразное, заросшее лицо. Пятьдесят лет, это вам не то.

Вспомнил себя многолетней давности. Когда еще только открыл для себя идеальный внутренний мир. Я хотел стать зубным врачом. Гладко бы брился. Носил пиджачок. Волосы стриг бы коротко. Заусенец не терпел. Милый, милый человечек, ничем не отличающийся от стерильного. Те же яйца, только в профиль. Как же все таки хорошо, что у меня появился выбор.

Обмыв лицо и воодушевившись, я вернулся за столик. Джимми допивал пиво.

– Знаешь, как происходила жизнь в мире до инвакцинации? – спросил я, понимая, что от дешевой философии просто так не избавиться. – Серо. Человек просыпался, целовал любимую – обязательно любимую! – жену, шел на работу, выполнял норму, возвращался домой, читал газету, занимался любовью женой и ложился спать. Все. Ибо люди были ограничены. Человек не имел морального права думать плохо о другом человеке. Он просто представить себе не мог, как это – изменить жене, выпить спирта или выкурить сигарету. Никакого чревоугодия, никакого пьянства или прелюбодеяния! Сорок лет назад никто не знал, что такое измена!

– Мои родители уже знали… – пробормотал Джимми.

– Вот именно. Потому что измена – одно из благих деяний выбора, которое дал нам профессор Рихтер! Знаешь, что он сделал первым делом, когда открыл энзим-«добро»? Он выкачал его полностью, без остатка, из своего мозга и мозга своей жены. И профессору Рихтеру открылись все аморальные свободы, которые до этого были скованны неидеальным сознанием! К черту условности, сказал Рихтер, давайте жить, как люди!

– Что с ним случилось потом? – спросил Джимми.

– Ты же знаешь. – Я шутливо пригрозил пацану пальцем. – Профессор Рихтер запустил механизм тайной инвакцинации. Сначала нашлись добровольцы, которые ходили по квартирам и выкачивали энзим у спящих людей. Теперь это узаконенная в сорока двух штатах процедура. Мы с тобой не подонки прячущиеся, а официальные лица компании, сечешь? Потом он продал патент на изобретение в Европу и Россию. Сейчас активно осваивается Южная Корея. Люди массово отказываются от условного добра в пользу идеального мира.

– Но что плохого в том, чтобы быть добрым?

Джимми еще не забыл ощущений, которые давал энзим. Каждый сталкивался с этим. Нарушение восприятия мира – тяжелая штука. Действительно, иногда даже мне казалось, что быть добрым – это хорошо. Соблюдать заповеди – идеал поведенческого образа жизни. Я не смог бы травить свой организм дрянным алкоголем, я не пил бы таблетки и не нюхал бы кокаин. Просто физически не имел бы такой возможности… Мне не нужно было бы решать проблему сифилиса, который лечил почти девять лет, да так и не долечил до конца… Я не мог бы делать зло… но и без зла не мог бы понять, что такое добро.

– Главная проблема в том, – сказал я, внятно произнося каждый слог, – что при абсолютном добре нет выбора.

О, старая сказка о выборе. Мы, старики, рассказываем эту сказку молодым, чтобы те поверили и отстали. На самом деле, прелесть идеального мира в том, что можно быть злым. И никакой другой правды не существует.

– Профессор разработал устройство, которое выкачивает «добро» из человеческого мозга ровно наполовину, чтобы у людей остался настоящий выбор между добром и злом, – продолжил я, увлекаясь сказкой. Вернее, это все было по-настоящему, но выводы я подменил. Как когда-то эти самые выводы подменили и мне. – Есть предохранителя, не позволяющие забрать весь энзим.

– Я понимаю… – задумчиво произнес Джимми.

– Видать у самого профессора крыша поехала, когда он выкачал себя без остатка, – усмехнулся я. – Но, знаешь, хватит уже лишней болтовни. Через двадцать минут – начало смены. Доедай капусту и двинем отсюда. Или, если хочешь, останемся и посмотрим, как инвакцинаторы разберутся с морячками, хочешь?

Джимми обернулся, разглядывая полупустой зал. Впрочем, люди прибывали.

Стерильные морячки допивали кофе и собирались возвращаться на свой корабль – куда бы он там ни плыл. По законам штата через двадцать минут их можно было инвакцинировать совершенно легально. Энзим не позволит им сопротивляться. В чём-то эти люди походили на овец.

Господи, я и сам когда-то был таким.

– Пойдем, – сказал я. – Что у нас еще на ночь?

Джимми открыл блокнот уже на ходу.

– Давайте заглянем на Шестую авеню, сэр, – предложил он, когда мы выходили из бара в объятия ночного морозного воздуха.

– Любовь там у тебя, что ли? – хохотнул я. Шестая авеню совсем не по пути.

Холодный ветер облизал щеки. Я вспомнил, что не успел помочиться, отошел в проулок между темными, спящими небоскребами, и справил нужду, кряхтя от удовольствия. Еще одно преимущество свободного человека.

Над головой, в бледном квадрате неба, блестели звезды, а тусклую луну наполовину проглотила сигаретная тень дирижабля. Кто-то там, на дирижабле, смотрит на нас сверху и радуется. В идеальном мире профессора Рихтера можно было позволить себе все, что угодно.

– Белые воротнички, – пробормотал я.

Джимми ожидал меня на тротуаре, дрожа от холода.

– В стране Великая Депрессия, – произнес я торжественно. – В России революция, а в Европе голод! Как и предрекал профессор Рихтер. Разнеженный народ не сможет моментально развернуться лицом к идеальному миру. Преступность, нищета, алкоголизм, наркомания… мало ли соблазнов, на которые накинутся люди, не подозревая, что раньше эти лакомства были им недоступны! Пройдет время, и мы научимся жить в гармонии. А пока? Пока надо инвакцинировать оставшихся!

– У вас ширинка расстегнута, – с нотками неловкости в голосе пробормотал Джимми.

Действительно. Мне разом расхотелось болтать. Язык сделался тяжелым, а в голове помутнело. Я подумал, что было бы неплохо стошнить, и даже приготовился, встав в позу, но ничего не вышло. Джимми вернулся в бар и принес мне стакан воды.

Мимо протарахтел автомобиль. Я вновь посмотрел на небо, но оно было серым из-за редкого света уличных фонарей, и совсем беззвездным.

– Интересно, – произнес Джимми, будто разговаривал сам с собой, – Если «добро» все время выкачивают, то куда его девают?

– Что-что?

– Куда девается энзим? Сколько человек уже перешло в идеальный мир? Миллиарды?

– Много. Действительно много.

– Тогда где добро?

Мне не хотелось об этом думать сейчас. Я посоветовал Джимми не засорять мозги.

Мы прошли по девятой Авеню, свернули на Седьмую и через дорогу подошли к Шестой.

– Давайте сюда, по старой схеме, – сказал Джимми.

Нужный небоскреб дышал темнотой и сотнями спящих в нем людей. Я никогда не любил небоскребы. Было в них нечто демоническое. Я боялся их лифтов, их бесконечных лестничных пролетов, их больших темных окон. Я боялся, что когда-нибудь зайду внутрь, заблужусь и останусь в небоскребе навсегда.

Джимми возился с замком. Идеальный инвакцинатор тот, кто не оставляет следов. Я похлопал себя по щекам. До конца смены оставалось четыре часа. За это время надо успеть пройти хотя бы до двадцатого этажа. Это с учетом людей, уже перешедших в идеальный мир.

Люди спали и не знали, что мы идем к ним. Большинство проснется завтра с новыми мыслями в голове. Кто-то влюбится по настоящему, кто-то предаст, а кто-то станет таким, как я.

– Послушай, Джимми, – сказал я. – Ведь ты недавно в идеальном мире. Расскажи, как ты себя чувствовал среди… нас?

– Странно, сэр. – Джимми все еще возился с замком. – Помимо эйфории, мне казалось, что так не может быть. Привычный мир рушился, катился куда-то в пропасть. Я не мог взять в толк, почему люди вдруг начинают пить алкоголь, принимать наркотики, покупать оружие и убивать друг друга… Это страшно.

– Это вынужденный промежуток привыкания. Профессор Рихтер прекрасно описал его в своей работе…

– Да, я знаю, читал.

Дверь отворилась, мы вошли в подъезд. Первая квартира. Я достал шприц, «брилятор Рихтера».

Четверо. Спят в разных комнатах. Муж с женой и двое детей. Джимми занялся взрослыми.

Я пускал иглу в глаз прямо сквозь веко. Так надежнее. Откачивал светящуюся жидкость в контейнер. Две крохотные капли из человеческого мозга. Игла была такая тонкая, что человек ничего не чувствовал. В глазном яблоке нет нервов. У людей даже не сбивалось дыхание.

Когда-то и ко мне так же пришел невидимый безымянный инвакцинатор, сел у кровати, достал шприц…

Следующая квартира. Всего на лестничном пролете их шесть. На каждую по три-четыре минуты.

Второй этаж. Я трезвел. Голова гудела. Хотелось спать, но впереди ждал дирижабль и мой юбилей. Как говорится – сдохни, но отметь.

Через месяц мне придется ехать в Россию. Говорят, там не хватает инспекторов. Русские вообще плохо поддаются переходу в идеальный мир. Такое чувство, что из них выкачивают «добро» подчистую, без остатка. Предохранители, что ли, не работают?

Контейнер заполнился на четвертом этаже. Я слил «добро» в бак в сумке. Пустых баков осталось три из девяти. До утра хватит. Сумка на ремешке приятно тяжелила плечо.

Пятый этаж. Квартира 143а. Темно. Тихо. Некие люди спят. Три минуты.

Джим положил руку мне на плечо. Попросил:

– Можно, я здесь сам?

Разошелся, парень. Молодец.

Я вышел в коридор, закурил.

Секунда-другая. Что-то со звоном разбилось. Женский крик. Сигарета выскользнула из губ. Я захлопнул входную дверь, а сам бросился вглубь квартиры.

Комната. Джимми держал за руку девушку примерно своего возраста. Молоденькая совсем, крохотная, худая… Девушка вырывалась. В руке у Джимми был шприц. Но это не главное. Главное – два мертвых человека в кровати.

Мужчина и женщина. Кровь была повсюду. Изрезаны, истерзаны, выпотрошены. Глубокие раны, вывернутые внутренности, разорванные лица.

Я заорал, садня горло:

– Джимми?!

Он повернулся. Лицо в крови. Спокоен.

– Джимми, что происходит?

– Ничего особенного, сэр!

– Убери нахрен это свое «сэр»!..

Джимми дернул девушку к себе, замахнулся, ударил. Девушка безвольно упала. Пышные каштановые волосы закрыли лицо.

«Сейчас он убьет и ее, – подумал я устало. – Во второй руке нож… разрежет ей лицо, а потом возьмется за меня…»

Случаи помешательства, увы, не редкость. Не всем удается справиться с соблазнами идеального мира.

Я сделал шаг вперед, вынимая шприц из кармана.

– Ты их убил.

– Да, сэр, это очевидно. – Легко отозвался Джимми.

– Нельзя убивать людей. Мы не убийцы, а инвакцинаторы. Мы проводники в идеальный мир.

– Я знаю, сэр. Читал все ту муть, которой снабжают нас штатные психологи. Я много читал в последнее время. Вы знаете, сэр, что сделал профессор Рихтер со своей женой в первый день эксперимента? Он убил её, выпотрошил, разделал, как свинью, и закопал на заднем дворе дома. Об этом нигде и никогда не напишут. Это внутренняя информация. Вы наверняка читали, да? Читали и не сказали мне.

К горлу подкатил комок.

– Возможно, я рассказал тебе не всю правду. Но это не повод убивать людей.

– А что повод? Знаете, зачем на шприцах предохранители? Потому что, если выкачать все добро из человека, он не сможет себя контролировать. Его сознание заполнит зло. Закон природы, ничего личного. Все вокруг убивают людей. Просто так, от неконтролируемой злости. Это не свобода, а еще одно ограничение. А добро просто уничтожают. Утилизируют. Есть специальные фабрики по уничтожению тех правильных чувств, которые были заложены в нас природой. Вы хотели жить в таком идеальном мире, сэр? Вы хотели трахаться с незнакомками, улыбаться проституткам, калечить людей просто потому, что вы на них разозлились? Я – нет. Я не просил такой жизни.

Джимми все еще смотрел на девушку. Руки его дрожали. Он засунул нож за пояс, выудил из кармана шприц. Я сразу заметил сорванный предохранитель. Но не это было главное. Шприц был не пустой, а полный. Внутри светилось «добро».

И мне вдруг всё стало понятно.

– Это твоя сестра? – спросил я. – Ты нашел её, да? Выследил. Пошел на стажировку, чтобы добраться и… что сделать?

Усталость, как рукой сняло. Я выудил из кармана «измеритель Рихтера», просканировал девушку. Она пришла в идеальный мир месяц назад. Как и ее родители, лежащие на кровати.

– Мне пришлось стать добровольцем, – глухо сказал пацан. – По-другому никак. Родители настаивали. Им надоела скучная жизнь. Немудрено, когда кругом все только и делают, что кричат о радостях идеального мира. А мы ложились спать в десять… Я, дурак, сначала за них радовался. Свобода выбора, все дела. Потом сестра принесла домой алкоголь. Крепкий виски. Она напилась и пришла ночью ко мне. Трахаться, как вы говорите. Сестра. Лезла под одеяло, облизывала мне грудь и лицо, просила, требовала, хотела… Я отказал, и она сбежала. Родители переехали на следующий день. Они разозлились, потому что я передумал инвакцинироваться. Понимаете? Я чувствовал язык сестры на своих щеках. Это зло. Чистое неразбавленное зло.

Руки Джимми дрожали сильнее. Сестра лежала на полу, едва перебирая пальцами. Тут только я понял, что в комнате сладко пахнет «травкой», запах которой сейчас перемешивается с запахами крови. На тумбочки у кровати стояли пустые и начатые бутылки. Валялись презервативы, вибраторы, фаллоимитаторы, разные эти штуки из БДСМ. Мне сделалось дурно. С моим-то стажем…

– Вкачаешь столько добра, сведешь ее с ума, – предупредил я. – Джимми, послушай, в жизни всякое бывает… Остановись на родителях. Я понимаю, может быть, они свернули ей мозги. Но всегда есть шанс… Реабилитационные центры, в конце концов.

– Может быть, сэр. Но я не просил этого идеального мира. Я хотел бы оставаться ограниченным, дебилом, но добрым, понимаете, абсолютно добрым, вместе с семьей.

Я прыгнул на него. Иметь дело с юнцами не мой конек, но я был старше, опытнее, сильнее. Мы возились на полу, у подножья окровавленной кровати, хрипели, сипели, стонали. Джиммы вышиб мне передний зуб, он старался выжить, но я придавил его голову коленкой, отобрал шприц и всадил ему в раскрытый правый глаз.

Высадил все, что было в шприце. Без остатка.

Добро, знаете ли, иногда побеждает зло.

Люди, не желающие жить в идеальном мире профессора Рихтера, увы, покидают его навсегда.

Когда Джимми умер, я поднялся.

Девушка сидела у стены, поджав коленки, и разглядывала меня сквозь спадающие на глаза пряди. Я видел её широкие черные зрачки, заполнившие радужки. Можно ли было ей помочь? Неизвестно.

Мне вдруг отчаянно захотелось свежего воздуха. Я подошел к окну, открыл его и долго, жадно пил холодный ветер, пока не заболели зубы. Потом я позвонил в контору и сообщил о происшествии. На этом смена закончилась.

Я вышел на улицу, сверился с часами и направился к воздушному порту, где меня ждал арендованный на юбилей дирижабль. Я планировал пить, трахаться, блевать, нюхать, курить и убивать, как все свободные люди этого идеального мира.

♀ Веретено

Про избу, что на отшибе стояла, недоброе говорили. Да и про хозяйку саму – не меньше. Что, мол, если забредет на огород ее какая-нибудь скотина, коза, там, или корова – непременно потом заболеет. Ребятня босоногая за подвиг почитала ночью через плетень перемахнуть да заглянуть в окно, а то и до утра просидеть под ним, в три погибели скорчившись. А потом рассказывать, что до рассвета лучина горела да жужжало колесо прялки.

Но если приключалась с кем хвороба, немочь нападала – все одно, за Белый Яр шли да уже от калитки начинали кланяться и просить:

– Не оставь, Меланья, помоги! Занедужил дед, не встает с полатей!

Никогда еще хозяйка не отказывала. Бывало, и дело на середине бросала – хлеб недопеченный, скотину недоеную, избу неметеную – так и шла сразу.

Придет, травок заварит, побормочет что-то – глядишь, и отступит хворь.

Те из просителей, кто поумней, сразу предлагали в ответ воды наносить, или дров нарубить, или порог покосившийся поправить. На пироги зазывали, угощали лесными ягодами и медом. Меланья подарки с поклоном принимала, за услуги благодарила – и расходились все друг другом довольные.

Но стоило кому-нибудь о плате хоть словечко проронить или кошель с медью сунуть, сразу хмурились брови, губы в нитку поджимались:

– Ничего мне не надо. Смогла – помогла. Все ж люди…

Словом, хоть и говорили разное, но любили хозяйку, за глаза звали – наша Мила, и в обиду чужим не давали. А летом и осенью, когда муж ее в дружине за князя воевал, частенько заглядывали – по хозяйству помочь.

Так и жили.

Лето в этот раз выдалось сухое, дымное, заполошное. Поговаривали, пшеницы мало уродилось, яблоки в садах еще в завязи наземь попадали, грибов в лесу – тех и туеска не наберешь. Но белоярских напасть миновала. В низине земля не так уж сохла, а может, пряжа, в колодец брошенная, Мокоши подношение, помогла… Кто знает. Все одно – голода не боялись.

Но то у Белого Яра.

В других местах куда хуже было. Кое-где, слухи ходили, и вовсе дома по сухому времени от искры или молнии, как пакля, заполыхали – целыми деревнями выгорало. Кто выживал – в город тянулся, там всяко работа есть, а значит, и крыша над головою, и миска похлебки. Иные же – зверям, не людям родичи – в кучи сбивались и грабить шли своих же соседей. К таким вот волчьим стаям порой вожаки примыкали – люди лихие, разбойные.

Хоть и были такие подорожные вольницы небольшие, человек по десять, но боялись их похлеще мора.

Потом, правда, полегче стало. Сжали пшеницу, в снопы связали, смолотили… Как урожай отпраздновали-отгуляли – дожди полили. Белоярские больше по избам сидеть стали, кроме Меланьи. Она-то, почитай, каждый вечер на дорогу выходила, с холма глядела, милого ждала. Что дождь, что ветер – ей все одно.

Потому-то первая незваных гостей и заметила.

…Эта «волчья стая» не такая уж и большая была, всего-то пять человек, да больно вожак грозный. Хоть и седой, а при сабле, через всю рожу рубец страшенный – с таким и мать родная не узнает. А глаза-то… Как колодцы с гнилой водой. Сразу видно – такому человека загубить, что комара прихлопнуть. Да и остальные ему под стать – злые, но тихие, едут на лошадях молча, только сбруя бряцает.

И зоркие.

Хоть и дождь лил, а все ж девичью фигурку у камня заметили.

– Ты чья будешь? Белоярская?

Голос у вожака хриплый был – будто ворона каркала. Так случается, коли горло в драке перешибут, но не насмерть.

– Белоярская.

Сощурился вожак, знак своим прихвостням сделал. Тронули они поводья – лошади встали полукругом. Позади – камень холодный, впереди – конское дыхание шумное. Тут и парнишка-то не проскользнет, не то, что девка в юбках до земли, в платке намокшем. Однако ж стоит – глаза не прячет, только губы побелели.

– Коли белоярская, может, и дорогу к деревне покажешь? Погорельцы мы, люди бедные. А у вас, говорят, сыто живут… С каждого двора по горсти серебра – авось не в тягость. Так?

Говорит с издёвкою, глумливо. И эти, рядом, ухмыляются. Самый молодой еще и взглядом под платок норовит забраться. А в деревне хоть и не бедствуют, а лишнего мешка зерна нет, не то, что кошеля с серебром. Где-то свадебку по осени играть собрались, где-то дети малые…

Меланья голову подняла, прямо в глаза вожаку взглянула.

– Отчего не показать. Покажу. Только с утра. Дорогу размыло. И пеший ноги переломает, по темноте-то, а уж конный…

Оглянулся вожак, привстал в стременах. И правда, солнце-то уже садится, а дорога вниз идет. Коли здесь под копытами месиво, то что там-то будет?

– С утра, говоришь… – щерится. – А сейчас – назад поворачивать прикажешь?

Думал – стушуется, а она только плечами пожала.

– Зачем же сразу – поворачивать. Моя изба на отшибе стоит – вон, у леса, по тропе. Дров нарубить поможете – в сарай пущу на сене переночевать.

Захохотал вожак:

– Может, и накормишь еще?

– Накормлю, ежели щами постными не побрезгуете.

Тут уж задумался седой. На юродивую девка не похожа, а живет на отшибе – видать, не любит деревенских, да и они ее тоже. Может, отомстить кому хочет? Али не понимает, кто пожаловал?

Потом рукой махнул. Никуда деревня не денется, а ночью на колдобинах и впрямь ноги коням переломаешь. Девку на ночь связать можно, чтоб не побежала к своим, не предупредила.

– Уговорила, – усмехнулся. – Показывай дорогу, – и кивнул своим дружкам.

Думал вожак, заведет их девка в болото, однако ж та не обманула – в избу зазвала. Коней под крышу пристроила, к своей скотине. В печь сунулась – и вправду горшок щей вытащила.

Вожак удивился:

– Надо же, не соврала!

– А чего врать-то? – девка все так же плечами пожала. – Вас я накормлю, глядишь, и мужа моего на дальней стороне куском хлеба не обделят.

«Так вот оно что, – смекнул вожак. – Суеверная. Боится за благоверного, потому людям не отказывает». А вслух сказал:

– Как звать-то тебя, блаженная?

– Меланья я. Люди Милой кличут.

Ровно ответила – хоть бы раз голос дрогнул.

Поела вольница подорожная – и повеселела. Это на ветру, на дожде легко вид суровый держать, а попробуй в тепле и сытости хмуриться. Разговорились, конечно. Кто-то байки травит, кто-то хохочет, кто-то на Меланию глаз положил – фигура-то у нее видная. Да и сама она, верно, хозяйка хорошая – в избе порядок, чистота, прялка – и та затейливо украшена. Только веретено старое, потемневшее.

– Так как – дров не нарубите?

Вожак про себя усмехнулся – и не боится спрашивать. Вот ведь смелая!

Или глупая?

– Вот вернемся из деревни завтра – и нарубим, – хохотнул. – А покуда радуйся, что хоть тебя не тронули.

Пугает – а ей хоть бы что. Только косу потеребила черную.

– Благодарствую и за это. Коли сами работать не желаете – мне-то хоть дозволите? – и на прялку кивнула.

Шайка хохотом грохнула. Ишь, работящая! А вожак только рукой махнул.

– Иди, пряди. Кто ж тебя не пускает.

Села, по кудели рукой провела… Колесо крутанула тихонечко – нить потянулась. Молчит Меланья, трудится, будто никого больше вокруг и нет. Только напевает вполголоса, а что – не разобрать. То ли причитает по-своему, по-бабьи, то ли просто бормочет, что в голову взбредет.

Тянется нитка длинная,

Тянется ночка долгая,

Ай, госпожа небесная,

Выгляни из-за тученьки!

Ты из недобрых помыслов

Нити прядешь шелковые,

Сны навеваешь горькие,

Веки смежаешь дрёмою.

Али ты младшей дочери

Нынче откажешь в помощи?

Али ты сны тяжелые

Злым не навеешь ворогам?

Долго ли, коротко ли – стих дождь. Разбежались тучи, посеребрила луна листья мокрые, траву и плетень дальний. Нахмурился вожак: хоть пили все простую воду, но захмелели, как от вина. Один глаза закрыл, сонный. Следом за ним другой на руки сложенные голову уронил. А Меланья знай себе нить из кудели тянет… Отяжелели у вожака веки, свинцом тело налилось. Лунный свет из-за ставней в глаза бьет, и чудится разбойнику, что распустились у хозяйки косы, до самого пола свесились волосы. Веретено растет, все больше и больше оно, скоро уж в рост человеческий сделается…

Встала Меланья с лавки, подошла к тому разбойнику, что у самого края спал – и рукой по голове ему провела. Потянулась к веретену тоненькая ниточка. Закрутилось оно снова, да только уже не кудель прядет – плоть человеческую.

Распахнулось окошко, лунный свет заливает горницу, будто молоком. Тихо поет хозяюшка…

Тянется ночка долгая,

Тянется нитка длинная,

Ладно работа спорится,

Будет обнова милому.

Кожа и кудри буйные

Мягкою станут пряжею —

И рукавицы на зиму

Сделаю я любимому.

Белые кости прочные

Нитками станут крепкими,

Буду я ткать без устали,

Кунтуш сошью для милого.

Нити из плоти мягкие,

С шерстью овечьей схожие.

Коль полотно я сделаю —

Только кафтан получится.

А напоследок милому

Выпряду я из кровушки

Алого шелка яркого,

Будет рубаха к празднику.

Спряла одного разбойника – к другому обернулась… Последним вожак остался. Зацепила от него нитку хозяйка – и вздохнула.

– Что ж ты пошел за мной, человек? Али не видел, что тени я не отбрасываю? Али не заметил, что под дождем на мне платье сухое было, только платок вымок? Зачем тебе злоба и жадность глаза застили? Не ходить тебе по деревням больше, не требовать серебра, не пугать чужих жен. Радуйся, что не сестре моей под руку попался – та и вовсе заживо прядет.

Сказала так – и рукой по глазам его провела. Уснул вожак вольницы подорожной, спряла его хозяйка – а он и не почуял.

Ночь миновала, утро и день. А вечером пастушок в деревню вернулся радостный – лошади на луг забрели. Без сбруи, без подков – совсем ничейные. Долго спорили, что с находкой делать, да потом староста велел Меланью позвать. Ее, мол, дело сторона, как скажет – так и будет. Только раз она глянула на лошадей и посоветовала:

– Продайте и деньги поделите, что тут судить…

А как грянули морозы, инеем ветки расписали – воротился муж Меланьин, любимый да ненаглядный. Многим друзьям чужеземные гостинцы привез, а самые богатые – жене своей верной.

Да только она сама его встречать с подарками вышла. А он смотрит, обнимает ее и смеется:

– Краса ты моя ненаглядная! Хоть сирота, а такая рукодельница – как не вернусь домой, каждый раз меня обновкой радуешь!

6

Безысходность: Харон

Мрачный старик Харон перевозит души мёртвых через Стикс, лишая их последней надежды.

♂ Химия

1

Иногда я смотрю, как Леся сидит в кресле – сгорбившаяся, с трясущимися руками, с пустым взглядом выцветших глаз, устремленных в пустоту – и размышляю о том, существует ли вечная любовь?

Фотография: нам по двадцать пять лет, берег моря, сочный, наполненный красным, закат. Я захватил фотоаппарат, сделал девять кадров. Получился один. На фотографии Леся улыбается и щурится, выставив руку с раскрытой пятерней.

Ничего общего со старухой, руки которой трясутся так, словно где-то внутри на полных оборотах работает дрель.

Ей нужно полчаса, чтобы добраться из комнаты в кухню. Тихое шарканье тапок, цокот зубов, ударяющихся друг о дружку, скрипучие вздохи, тихие проклятия – вот чем насыщены наши дни. Два человека, запертых в старости.

Последние семьдесят с лишним лет я сижу в инвалидном кресле у окна и смотрю на улицу. Мне интересны любые мелочи – капли дождя на стекле, играющие дети, мамы с колясками, застрявший в снегу «Жигуленок» или водитель асфальтоукладчика, заснувший на лавочке у подъезда. Я могу часами наблюдать за тем, как осыпаются осенние листья с деревьев. Всё, что угодно, лишь бы забыть на мгновение об окружающем мире.

Когда я все же поворачиваю голову, вижу привычную до тошноты обстановку (встроенный шкаф, старая кровать на кривых ножках, тумбочка, ламповый телевизор, укрытый белой тряпкой, словно покойник, бра, кресло, торшер у батареи, старые ковры – один на стене, второй на полу), вижу Лесю и спрашиваю сам себя: неужели это и есть любовь? При взгляде на нее внутри меня что-то поднимается, рвется сквозь дряблую кожу наружу, сквозь глаза, рот и ноздри, царапает коготками ненависти, причиняет невыносимую боль.

Иногда я знаю ответ на свой вопрос. Иногда – нет. Чаще всего хочу его забыть. Потому что страшно.

2

Фотография: мы с Лесей в ресторане на берегу моря. Я помню загорелого до шоколадного цвета мужчину, которого попросил сделать фото. Леся прижалась щекой к моей щеке. Я же приобнял ее за хрупкое обнаженное плечо. Мы улыбаемся.

Леся часто оставляет у меня на коленях альбом, открытый именно на этой фотографии. Спрашивает скрипучим голосом:

– Помнишь, как мы встретились? Ты только что отслужил и собирался неделю пить на побережье, чтобы забыть армию. Валялся на гальке, загорал, был красный, как чёрт и постоянно с похмелья. А я приехала с подругой в Сочи в короткий отпуск…

Мы столкнулись в уличной кабинке для переодевания. Банальная сцена знакомства. Мимолетные взгляды, робкие улыбки. Я зашел после Леси, и пока переодевался, увидел в щели между досок блеснувшую серьгу. Ковырнул пальцем, поднял. Сережка была в форме змейки, проглотившей свой хвост. Почему-то я сразу решил, что это ее сережка.

– Ты обошел весь пляж, чтобы найти меня, – говорит Леся. – А я сидела в кафе на свежем воздухе курила и читала книгу. Потом ты подсел, показал сережку, предложил выпить вина. Сережка была не моя, но от вина я не отказалась. Потому что, о, боги, я влюбилась с первого взгляда.

Я никогда не верил в любовь с первого взгляда.

– Посмотри, какие мы здесь счастливые. Помнишь эти пять дней на море? Самые лучшие дни в нашей жизни.

Я не могу оторвать взгляда от фотографии. Она наполняет мое сердце любовью и горечью. На глазах – слезы. Мне хочется хотя бы на мгновение вернуться к прежней жизни, в которой я мог двигаться и говорить. Тогда бы я взял эту фотографию – и еще десятки других в альбоме – смял бы и засунул Лесе в горло. Заставил бы ее съесть. Фото за фото.

Но я всего лишь старый калека, который плачет. Проходит несколько минут, мысли путаются. Мне кажется, что жизнь – хорошая штука. Я прожил её с улыбкой на устах.

О, да, дорогая. Мы будем любить друг друга до смерти.

2.1

Пять дней на море. Те самые романтические сопли, которые называют химией между двумя людьми. Я дарил цветы и угощал сладким. Она лучезарно улыбалась, поправляла солнцезащитные очки и как будто размышляла, поцеловать меня или нет. Мы съездили в горы, напились в гостинице, а потом проснулись утром в одной постели, чувствуя себя раскованными и бесстыдными. Она надела мою армейскую майку и так и ходила по номеру, наслаждаясь лёгкой пошлостью случившегося. Ее потрескавшиеся пухлые губы были теплыми и пахли смородиной.

Пресловутый курортный роман, не разбирающийся во вкусах и именах, в привычках и внешности.

У нее было роскошное тело – это банальность. Мы болтали обо всем, не боясь неловких моментов, угадывали мысли друг друга и не удивлялись желаниям, словно знали о них заранее. Ей нравилось то же, что и мне. Мне импонировали ее ум и возможность найти позитив в любой мелочи. Мы не просто сплелись горячими потными телами, но, кажется, сцепились крючками душ – чем-то нематериальным, фантомным.

Потом пришла пора прощаться.

Мы стояли на вокзале, среди запахов дешевой еды и сигаретного дыма, машинного масла и гари, окутанные звуками людской суматохи, паровозных двигателей, музыки, бормотания диспетчеров, лая собак.

Леся достала блокнот и ручку. Вырвала лист, протянула мне с просьбой записать адрес и телефон. Я написал, не сводя с Леси взгляда. Она протянула второй лист – со своими координатами.

– Позвони, как доберешься, – шепнула, прикоснулась губами к моим губам, а затем шепнула что-то о любви и вечности.

Я прижал Лесю к себе, старательно изображая грусть, а сам подумал о том, что через два дня приеду домой, к жене и дочери – и начну новую жизнь.

Блокнотный лист я выбросил, едва зайдя в вагон. Морок развеялся.

2.2

В первом письме Леся сообщила, что сойдет с ума, если я не позвоню ей.

Между нами химия, писала она, нельзя вот так рвать чувства и отношения. Разве пяти дней было мало, чтобы понять насколько мы близки друг другу?

Я сразу пожалел, что дал ей настоящий адрес. Казалось глупым и неловким осознание того, что я вообще завязал курортный роман с намеками на продолжение.

Повезло, что жена уехала с ребенком к родителям, и конверт обнаружил я. Письмо, конечно же, осталось без ответа.

Через несколько недель Леся оказалась на пороге моей квартиры.

В ней не было ничего от очаровательной и милой девушки, с которой я познакомился на курорте. Волосы оказались растрепаны и давно не мыты, похожие на солому; в уголках раскрасневшихся глаз – морщины; губы потрескавшиеся, на подбородке ссадина, небрежная одежда, изгрызенные ногти.

– Ты мне врал! – заявила она, дыхнув алкоголем. – Никакой вечной любви, да? Тебе вообще на всё наплевать. Уехал и забыл! А я… переживала. Добиралась. Все бросила, мать твою. И примчалась!

Я завел ее в квартиру, усадил в кухне и начал отпаивать чаем. Жена была на работе (да, я снова думал о том, как мне везет). Конечно, Леся тут же увидела фото на обеденном столе: я, Ксюша и дочь в пеленках у меня на руках. Выписка из родильного дома два года назад. Улыбки и счастье.

– Женат?

Мне нечего было сказать. Леся швырнула кружку с чаем об пол и выскочила из квартиры, похожая на обезумевшую ведьму, невесть как угодившую в наш мир. Запах её духов витал в квартире до самой ночи.

На следующий день Леся пришла вновь – прекрасно помню мимолетную раздражающую мысль, что надо что-то сделать с этими ее посещениями.

На этот раз она выглядела спокойной и ухоженной. Волосы скрыла под платком, накрасилась и надела тонкий сарафан, под стать знойной жаре на улице. Никакого алкоголя. Только грусть в глазах – застывшая драматическая тоска. Наверное, Лесе в детстве отлично удавалось манипулировать родителями.

– Нам надо всё обсудить, – сообщила Леся, переминаясь с ноги на ногу на пороге квартиры. – Сходим куда-нибудь?

Через двадцать минут мы сидели в кафе, пили чай и разговаривали. Она задавала вопросы – я отвечал. Мы общались около двух часов. Одна кружка чая сменялась другой. Я убеждал ее, что никакой химии не существует, что нельзя любить вот так сразу и навсегда, что она молодая и красивая девушка, которая легко найдет себе парня лучше. Она соглашалась, стирала слезы, отрицала, соглашалась вновь.

В конце разговора Леся вынула фотоаппарат и спросила:

– Можно, сфотографирую? Один раз, на память. Считай, что это твой прощальный подарок.

Я был не против. Щелчок, прокрутка пленки.

Фотография: за моей спиной окно, сквозь которое льются лучи летнего солнца. Видно дерево с густой, налитой изумрудной мякотью листвой. Я изображаю на лице что-то вроде улыбки. Губы натянуты, видны передние зубы. Лоб вспотевший, волосы прилипли к вискам. Глупое выражение лица, на котором читается усталость. Скорее бы всё закончилось.

Но это было только начало.

2.3

Через неделю после того, как мы расстались в кафе, Леся прислала открытку. Словно мимолетом, небрежно и легко она писала, что добралась до родного города, всё у нее хорошо, лучше быть не может.

Еще через неделю я получил новую открытку. С лицевой стороны рисунок – улыбающаяся рожица медвежонка Умки. С обратной – ровный почерк, слова любви, «я соскучилась», «может быть, ты когда-нибудь ответишь» и несколько строк бытовой чепухи, выветрившейся из памяти.

Через неделю пришла новая открытка. Леся сообщала, что купила солнцезащитные очки, потому что старые, представляешь, забыла в автобусе по дороге на работу. Вот смеху-то!

Потом пришла еще одна. Ровно через неделю. Я ждал ее и дважды заглядывал в почтовый ящик, испытывая противоречивые чувства нетерпеливости и злости. Мне пришлось скрываться от Ксюши и читать открытку украдкой в туалете, но – черт возьми! – ужасно хотелось узнать, что же написала Леся в этот раз.

И еще одна открытка через неделю, плотно войдя в моё расписание жизни. Леся проявила фотографии с моря. Отличные, светлые, радостные. Жаль, что любовь не бывает вечной.

Через неделю я стоял у почтовых ящиков на первом этаже и нервно выкуривал одну сигарету за другой. Получил. Сухие строчки о ее жизни. Съела несвежий салат в ресторане. Опоздала на работу. Пила кофе с лучшей подругой. В конце короткое слово: «Скучаю».

Прошла неделя, а новая открытка не появилась.

Еще неделя.

И еще.

И тут я понял, что постоянно думаю о Лесе. Какие бы мысли ни ворочались в голове, чтобы ни происходило, я неизменно раз за разом возвращался к Лесе. Мне стало не хватать ее голоса, почерка, смеха, запаха духов, растрепанных волос, потрескавшихся губ и взгляда, интонаций ее голоса и тепла. Нежности её любви, которая скользила с каждой строчки, выведенной в полученных открытках.

Я много ночей ворочался в постели без сна, размышляя о том, как был бы счастлив, если бы рядом лежала Леся. Иногда она приходила во сне. Мы занимались страстным сексом – я просыпался с торчащим колом членом, вспотевший и раздраженный. Марево сексуальной страсти рассеивалось, мир становился прежним, и это было хуже всего.

Внезапно вылезло множество мелких вещей, делающих совместную жизнь с Ксюшей неудобной. Я обнаружил, что у нее противный смех. Она слишком требовательна. Секс с ней стал вялым и редким. Мы спим в разных концах кровати, а еще она постоянно перетягивает одеяло на себя и жалуется на холод в квартире. О, как же она отвратительно чистила зубы! Как жутко смеялась над глупыми шутками – особенно, когда пересказывала их мне от своих коллег по работе.

Мелочи появлялись одна за другой, цеплялись друг за дружку, нарастали как снежный ком.

Когда это стало невыносимо, я пошел на почту, купил открытку и торопливо, мелким почерком – чтобы больше влезло – написал Лесе слова любви, признание собственной зависимости, а потом предложил встретиться.

3

Мы прожили с Лесей пять самых счастливых, безоблачных, страстных и замечательных лет. Иногда так бывает – сначала делаешь неправильный выбор, а потом находишь вдруг запасную тропинку, бежишь по ней, путаешься в лабиринте сомнений, суеверий, страхов и выскакиваешь на нужный путь, тот самый, с которого когда-то сошел.

Наша жизнь в какой-то степени походила на книги. Я переехал в другой город, к Лесе, сменил работу, мы обзавелись друзьями и разными жизненными мелочами, которые нравились нам обоим. Леся отлично готовила и была самой лучшей любовницей в мире. Я хорошо зарабатывал, поднимался по карьерной лестнице и мог ночами напролет рассказывать интересные истории. Она лежала у меня на коленях, когда мы смотрели фильмы. Я готовил ей завтрак в постель на выходных. Она учила меня водить машину.

Наш альбом стремительно заполнялся фотографиями – светлыми, как семейная жизнь.

Наверное, один фотоальбом сменился бы другим, потом еще одним, к пятидесяти годам у нас была бы стопка альбомов, тематически разделенных по временам и датам. Такие есть в каждой приличной семье. Мы бы показывали детям свою молодость и с нежностью ностальгировали о прошлом. Дети бы вкладывали свои фото в другие альбомы и показывали бы нам. Фотоальбомы с воспоминаниями – идиллия современной жизни.

…Все было бы так, как расписала Леся в своей безоблачной жизни, если бы спустя пять лет после развода, в середине жаркого августовского лета я не встретился со своей первой женой.

Ксюша каким-то образом нашла мой номер, позвонила и попросила увидеться. Ее извиняющийся, чуть дрожащий от волнения голос вдруг напомнил о прошлом. Словно ветер всколыхнул давно осевшую пыль и под ней блеснули яркие и сочные образы.

Ксюша ждала меня за столиком в кафе.

Я невольно залюбовался ее красивым овальным личиком, вспомнил о тонком шраме над правой бровью, который мне нравился, а еще вспомнил, как любила Ксюша, когда я брал ее сзади за плечо ладонью и целовал в шею. У нее мурашки бежали по коже, можно было делать с ней всё, что пожелаешь.

– Привет, – я сел за столик и заказал кофе. Отметил, как Ксюша… не постарела, а повзрослела. Черты лица огрубели, появились морщинки, вокруг глаз потемнели круги. – Отлично выглядишь.

Ксюша положила передо мной фотографию. Повзрослевшая дочка. Похожа на меня, но от мамы, без сомнения, взяла самое лучшее. На фото ей было чуть больше семи лет.

– Красавица, – сказал я, и тут же из глубин воспоминаний всплыло имя: «Лена».

– Она умирает, – сказала Ксюша, а затем, подавшись вперед, в порыве, схватила мою руку и тороплива заговорила. – Ты сначала выслушай, хорошо? Я слишком долго тебя искала, чтобы вот так просто… Мне надо, чтобы ты подумал и поверил! Лена умирает, и никто не знает от чего. Я всё перепробовала, в Москву ее возила, много денег потратила, очень много, но у тебя ни копейки не просила. Алиментов хватает, не жалуюсь… но… лучшие врачи ее смотрели. Никто не смог поставить диагноз. Пожимают плечами, понимаешь? Потом мне тут посоветовали заглянуть к одной… гадалке что ли? Вроде ведьмы. Она на воске посмотрела и сразу определила, что это другая ведьма забавляется. Решила Лену на тот свет отправить, а потом и меня. Знаешь, что за ведьма? Леся твоя, вот кто. Я еще тогда подумала, что не может так быть, чтобы мужик просто взял и ушел из семьи, отрезал все ниточки, перестал общаться. А тут сразу всё на свои места встало.

Что-то в голосе Ксюши меня пугало. Это ее выскользнувшее безумие.

– Чепуха какая-то… Допустим, ведьма. Только допустим. Зачем ей вас убивать? Что это даст?

Ксюша крепче сжала руку, словно боялась, что я растворюсь сейчас в воздухе.

– Ты дослушай. Ты бы вернулся, если бы не приворот. Леся тебя приворожила, отрезала от нас. Не дает видеться, вычеркнула дочь из твоей жизни. Потому что боится, что как только ты начнешь с нами общаться – сразу приворот спадет. Вот она и… Заставила тебя переехать в другой город, наложила морок…

Я вздохнул. Посмотрел в ее бегающие глаза, полные отчаянного безумия. Вспомнил, как обожал смотреть на Ксюшу, когда она спит. Говорят, это лучшее проявление любви. На Лесю я почему-то так не смотрел…

– Ну, хочешь, к вам приеду? Давай, а? Тебе не на кого опереться. Больная дочь, все дела. К гадалкам, ведьмам всяким как раз и ходят, когда больше не к кому. Правильно, что меня нашла. Я что-то тоже, как свинья, забыл обо всем на свете… Приеду, поговорю с Леной. Хочешь?

Ксюша покачала головой:

– Она тебя уже и не помнит почти. Ты когда последний раз появлялся?

Пять лет назад, сразу после развода. А потом собрал вещи и рванул к другой, ни о чем больше не вспоминая. Лене тогда было чуть больше двух.

Ксюша вздохнула, отпустила мою руку:

– Леся меня не подпускает. Я ей звонила, искала её. Адреса вашего не знаю… Попроси ее чтобы отпустила нас. Поразвлекалась и хватит. Столько лет прошло. Я на тебя не претендую, понятно же. Пусть даст пожить.

Ксюша внезапно расплакалась, и мне показалось, что нет ничего милее сейчас, чем ее лицо в слезах. Захотелось обнять, прижать, почувствовать ее голову у себя на груди, провести рукой по волосам…

– Леся никогда…

– А ты проверь, – перебила Ксюша. – Возьми фотографию. Мне сказали, что она поможет. Вспомнишь нас, отвлечешься от приворота. Мне не нужно, чтобы ты возвращался. Надо – чтобы поверил, понимаешь?

Мне не хотелось верить. Обида проигравшего – так звучала её история.

Я взял фотографию, засунул во внутренний карман куртки.

– Ты ради этого ехала? Ради истории про ведьму?

– Если это поможет спасти дочь – то да.

3.1

Домой я добрался через час. Леси не было. Ее субботний день обычно расписан по минутам – встреча с подругами, кружок вязания, кружок лепки, заехать к родителям, пройтись по магазинам и только потом домой. Леся вела активную жизнь. Несколько раз в год она улетала в командировку в Европу по работе, откуда сбрасывала море фотографий – туристические походы, леса, горы, какие-то костры на пляже, концерты…

По дороге я несколько раз доставал фотографию, которую дала Ксюша, разглядывал. Незаметно, как прохлада летним вечером, пришли воспоминания, давно забытые эпизоды из жизни, наполненные теплотой и любовью.

Я забирал Ксюшу и Лену из роддома. Собственной машины не было, пришлось просить друга, который приволок с собой баллон с газом и упаковку шариков – сто штук. Мы торопливо накачивали шары до выписки, а когда Ксюша появилась на пороге, разом запустили их в небо. Я подбежал к жене, взял на руки крохотную дочь, и мы втроем смотрели, как разноцветные шары уплывают вдаль над крышами домов.

Еще я вспомнил, какие замечательные кексы делала Ксюша. С глазурью и кремом.

Как мы обнимались ночами, какая у нее гладкая, бархатная кожа. И любовью мы занимались нежно, неторопливо – в отличие от Леси, которая была неудержимой в постели, готовой на самые буйные эксперименты.

Я зашел в пустую квартиру, разулся и бесцельно бродил по комнатам. Выдвигал полки шкафов и тумбочек, перебирал белье, разглядывал содержимое ящиков на антресолях и на балконе, добрался до кухни, где тоже все внимательно осмотрел. Я не знал, что ищу и зачем. Мне вдруг захотелось найти какое-нибудь доказательство Ксюшиных слов. Восковые свечи, остроконечную шляпу, гадальные карты – что еще может принадлежать ведьмам? – волосы жертв, например. Именно сейчас показалось, что в этом есть смысл.

Леся застала меня в тот момент, когда я разбирал тумбочку под телевизором.

– Что-то потерял?

Я поймал ее мимолетный взгляд на лежащую на полу фотографию.

Улыбка.

– Зай, что происходит?

Почему-то показалось, что она сразу всё поняла. То есть, ей не надо было объяснять причину моего странного поведения. Она и правда была ведьмой. Только раньше я об этом не догадывался, а тут вдруг всё произошло само собой.

– Ты правда это сделала? – спросил я, продолжая сидеть на ковре у телевизора. – Приворожила, да? Заставила полюбить. Я только сейчас вспомнил про эти твои открытки, которые приходили раз в неделю. И еще ты меня сфотографировала… Что еще сделала? Как там у ведьм принято? Подсыпала что-нибудь в чай. Зелье приворотное или еще какую штуку?

Она продолжала улыбаться, застыв на пороге: руки убраны в карман плаща – ее худой фигурке очень шел этот плащ – на запястье болтается сумочка, облокотилась плечом о дверной косяк. Волосы распущены, лежат на плечах, закрывают тенью лицо.

Я взял фотографию:

– Смотри! Это моя дочь. Её Леной зовут. Я при тебе хоть раз о ней вспоминал? Не припомню. И знаешь, что? Она болеет! У нее какое-то… колдовство, что ли? Смертельная болезнь, о которой никто ничего не знает. Ксюша говорит, будто ты ее прокляла.

– Прокляла. Ага. Смешное слово.

– Это правда?

Мне вдруг нестерпимо захотелось стереть с ее лица улыбку. Как будто в улыбке было дело. Впервые за годы нашей совместной жизни я почувствовал нахлынувшую ненависть и отвращение к этой женщине.

– Как ты это делаешь? – спросил я. – Расскажи! Почему я живу с тобой?

– Может, потому что мы любим друг друга?

– А я смотрю сейчас на фотографию и понимаю, что любил их. Их, понимаешь? Ты – это мимолетный роман в Сочи, но не любовь всей жизни. Как у тебя получилось?

И вот тут улыбка исчезла. Леся рванулась ко мне, выхватила фотографию, смяла ее, разорвала и швырнула через плечо ворохом хлопьев.

– Значит, так, любовник хренов! – зашипела она, упав передо мной на колени, почти коснувшись губами моих губ. – Мне эти твои заскоки ни к чему. Мы – семья! Любим друг друга до конца жизни, счастливые и прекрасные, понял? Я не позволю какой-то шавке из Питера разрушать нашу жизнь. Передай ей, что если еще раз сунется – я и ее уничтожу, в пыль сотру, собакам скормлю на перекрестке.

От Леси повеяло холодом, и я впервые заметил, что радужки у нее оранжевого цвета. Столько лет жил – и только сейчас заметил. Будто кто-то снял с её лица маску, развеял флёр влюбленности.

Ее руки легли мне на плечи. Я понял, что не могу двигаться, не могу отвернуться. Холодные потрескавшиеся губы коснулись моих губ. Язык скользнул по зубам. Показалось, словно внутри рта извивается змея. Ногти впились сквозь рубашку, разодрали кожу. И еще… как будто это была не Леся, а кто-то другой. Кто-то внутри её тела выглянул сквозь эти оранжевые глаза, коснулся меня губами, дыхнул смрадом и холодом.

А я ничего не мог сделать. Я превратился в восковую фигуру.

Поцелуй длился несколько секунд, а потом Леся отстранилась. На лице – приклеенная улыбка со складочкам в уголках губ.

– Дорогой, – сказала она, слизывая капли крови с ноготков, – пошли на кухню, разбирать покупки.

3.2

На следующий день после случившегося Леся купила фотоальбом.

Первая фотография: годовщина нашей свадьбы. Нет более счастливой пары на свете, чем я и Леся. Мы сидим за столом, держимся за руки. Крупный план. У меня взъерошены волосы, у Леси наивная, милая улыбка. Когда я смотрю на фотографию, кажется, что это настоящая любовь. Другой ведь не бывает, верно?

Леся наполнила альбом нашей жизнью, застывшей на глянцевой бумаге.

– Тебе надо посмотреть, – говорила она. – Ты сбился с пути. Надеюсь, вспомнишь то хорошее, что было в нашей жизни и поймешь, как много для меня значишь.

Я подчинился, потому что боялся её. Ночью в ванной перед зеркалом я разглядывал шрамы на плечах. А еще казалось, что холод прилип к моих губам. Я не мог его стереть, умыть, содрать.

Фотографии в альбоме, хронологический порядок. Пять лет – мы счастливы. Я не мог вспомнить, когда мы ругались, выясняли отношения, делали что-то за спинами друг друга или просто не находили общего языка.

Холодок сошел с губ, будто его не было, будто я не пытался стереть его зубной щеткой в темноте ванной много часов назад. Я почувствовал себя нелепо, вспомнив о вчерашней сцене. Что на меня нашло? Почему я обезумел? Только ли дело в том, что встретил бывшую жену?

– Кризис семейной жизни, – подсказала Леся, словно читала мысли. – Ты долго копил что-то в душе. Может быть, я тебя чем-то обидела или заслужила. В любом случае, мне кажется, надо понять, что наша семья – лучшее, что могло случиться.

Я сказал:

– Прости!

И Леся меня простила, потому что знала искренность слов.

4

Это какая-то форма раздвоения личности.

Я вспоминаю и забываю, люблю и ненавижу, хочу вырвать с корнем прошлую жизнь или же, наоборот, по осколкам собираю её, в надежде склеить и сохранить.

Точка отсчета – тот день, когда передо мной лег альбом, набитый фотографиями. В нем невозможно найти фото, где нам больше тридцати лет. Словно жизнь за пределами этого возраста оборвалась. Только я и Леся. В обязательном порядке улыбчивые, держащиеся за руки, целующиеся, что-то празднующие. Наша жизнь соткана из веселья и любви.

Загвоздка в том, что на самом деле этого больше нет.

В одной жизни мне кажется, что я люблю Лесю. Лучше нее нет никого на свете. Мне нравится тембр ее голоса, походка, смех, изгиб бровей, плечи. Мне нравится, как она поддерживает разговор или как засыпает на кушетке у телевизора, отвернувшись лицом к окну. Я обожаю, когда она придумывает разные вещи, чтобы разнообразить быт – везёт меня за город на шашлык, покупает эротическое белье, устраивает внезапную вечеринку с друзьями. Я не замечаю ее изъянов. Она идеальна. Мы состаримся и умрем в один день, как в сказке.

В другой жизни… однажды позвонила бывшая жена и сказала:

– Лена умерла.

Моё счастье рассыпалось на осколки. Я подхватил куртку и выскочил из дома, ничего не сказав Лесе. Мчался, словно псих, не замечая, что нарушил правила, превысил все допустимые пределы скорости. Открыл окно, в салон ворвался ветер и стал срывать с меня, словно перья, воспоминания о призрачной ведьмовской любви.

Когда я добрался до гостиницы, где остановилась Ксюша, мир перестал быть прежним. В потоке льющегося света я пересек холл, поднялся на нужный этаж, постучал в дверь.

Ксюша сильно постарела. Голубые ручейки вен скользили по щекам и шее, под глазами налились синяки, а на лбу собрались красные точки, сыпь.

Она бросилась мне на шею, рыдая.

– Как это произошло? Что случилось? – всё, что я смог произнести.

– Я же говорила про проклятие! – Ксюша отстранилась, внимательно посмотрела мне в глаза. – Ты не помнишь? Ты не помнишь того разговора?

Что-то тёмное всплыло в голове, воспоминания завязли в болоте, будто что-то вонючее, вязкое тащило их на дно, подальше от света.

– Как давно?

Мы всё еще стояли на пороге. Ксюша взяла меня за ворот, затащила внутрь.

– Ты действительно успел забыть? Прошло всего полтора года. Я несколько раз пыталась тебе дозвониться. Приезжала к этой… к твоей жене… Ты понимаешь, что вообще происходит?

– Проклятие, – эхом повторил я. Всё, что крутилось в голове. – Кажется, начинаю вспоминать. Она меня держит при себе. А вас хочет убрать. Так?

– Ей удалось.

Голос Ксюши дрожал, но держалась она более-менее уверенно. Я чувствовал, как у меня от напряжения начинают зудеть пальцы. В тесном одноместном номере стало вдруг нестерпимо душно, но вместе с тем откуда-то возник холодный привкус на языке и губах.

– Расскажи всё, что рассказывала раньше. Мне надо вспомнить. Я не понимаю, что происходит.

Ксюша вздохнула, прошлась по номеру кругом, будто осматривалась.

– Тебя увели из семьи. Приворожили, – сказала она. – Это случилось почти семь лет назад. И, судя по всему, продолжается до сих пор…

…В квартиру я вернулся ночью. В нагрудном кармане были спрятаны фотографии. Несколько штук, чтобы наверняка. Теперь я точно знал, чего следовало опасаться.

Леся спала. Я зашел в комнату и увидел ее силуэт на кровати. Свернулась клубочком, отвернувшись к стенке. Раньше мне нравилась эта ее поза. Сейчас же я подумал, что Леся похожа на змею.

Я разделся и нырнул под одеяло, в привычное тепло, в гнездышко. Провел ладонью по обнаженной женской коже, погладил ее грудь, некрепко сжал плечо.

– Где ты был? – едва слышно спросила Леся. Ее холодный и скользкий шепот заставил меня вздрогнуть.

Она знала всё. Каждую минуту моей жизни.

Вместо ответа я привлек ее к себе, обвил руками, уперся подбородком в висок. Мне показалось, что я слышу биение Лесиного сердца. В каком-то злом, неестественном порыве я прижал Лесю крепче, навалился сверху и начал душить. Большие пальцы нащупали дрожащие вены. Одеяло соскользнуло, вспотевшую спину облизал холодный порыв сквозняка. Леся вцепилась ногтями мне в щеки, я почувствовал, как они скребут по коже, оставляя окровавленные бороздки. В дрожащем сумраке света уличных фонарей мне хорошо было видно ее прекрасное лицо с кривой ухмылкой, выпученными глазами – как будто сморщенное, смятое, словно кусок ткани.

Мы возились в тишине. Обрывистое дыхание – это всё, что могли себе позволить.

Леся изгибалась подо мной, как в порыве страсти, как любила в жаркие ночи, била ногами по кровати, хлестала меня по лицу и барабанила кулаками в грудь. Я же, навалившись, душил, вминал пальцы в мягкую шею, молился, чтобы этот кошмар быстрее закончился.

В какой-то момент Леся издала горлом протяжный булькающий звук, тело ее выгнулось, напряглось и обмякло. Я заметил движение в темноте, потом что-то тяжелое ударилось об мою голову, внутри черепа хрустнуло, перед глазами вспыхнули белые круги, и я потерял сознание.

4.1

Врачам Леся сказала, что произошел несчастный случай. Над нашей кроватью висело овальное зеркало – наследство от бабушки, которое жалко было выкидывать. И вот ночью хлипкое крепление треснуло и зеркало упало.

На самом деле все было не так. Я помнил холод, раздирающий легкие, разбивающий позвонки. Ногти, расцарапавшие кожу и плоть. Помнил скользкий раздвоенный язык, проникающий в горло. Обрывочные воспоминания – безобразный страх, сковавший тело. Холод поселился во мне. А вместе с ним кое-что еще.

Меня нашли в осколках на кровати, с пробитой головой, истекающим кровью. Я лежал в коме почти полторы недели, в реанимации, среди умирающих стариков. Всё это время Леся провела рядом, сжимая мою ладонь. Каждый раз, когда кто-то заходил в палату, оранжевые глаза Леси наполнялись слезами. В другие моменты она гладила мои пальцы, проводила свернутым уголком полотенца по моим вискам, лбу и щекам и говорила.

– Мы с тобой навсегда вместе, – говорила Леся, и каждое ее слово ледяной иголкой пронзало мне мозг. – Разве ты еще не понял? Это судьба. Так сказали карты. У меня от бабушки остались. Хорошая колода, проверенная. Я раньше размышляла, стоит ли тебя удерживать, но теперь поняла. Надо… – Кто-то заходил в палату, Леся всхлипывала, прижималась холодными губами к моим губам. Я чувствовал пульс её души. Шептала. – Еще до того, как ты меня обманул в Сочи, не сказал про жену и ребенка, я решила, что наша любовь навеки. Хотел бы ты того или нет. Ведьмы влюбляются один раз. Ты действительно хороший муж, а я – признайся – отличная жена. Если бы ты всё делал правильно, не было бы у нас проблем. Что теперь? Ты, кажется, всё еще хочешь вырваться? Так я тебе скажу. Колдовскую любовь нельзя разрушить. Ты мой счастливый муж. Навеки.

4.2

Что-то у меня случилось с позвоночником, развился частичный паралич, я не владел левой половиной тела, с трудом двигал правой рукой и не мог ходить. Вместо связной речи изо рта вырывались хрипы и стоны, так что я предпочитал молчать. Леся забрала меня из больницы после полугода реабилитации. Мы ехали в автомобиле по осеннему городу, и всё, что я мог делать, это смотреть в окно, разглядывая сверкающие лужи на дорогах и горсти желтых листьев, спешащих по своим делам вместе с порывами ветра.

– Понимаю тебя, – говорила Леся. – Я бы тоже сошла с ума от такой ситуации. Ну, ничего, скоро всё пройдет. Рана затянется. Воспоминания – штука мягкая, как пластилин. Всегда можно слепить из них что-то новое. Останется только холод в твоих костях. Это безнадега. От нее не избавиться, прости.

Леся подняла меня в квартиру, провезла по темному коридору на кухню и оставила возле окна. Я слышал, как она хлопает дверцами шкафа. На столе в кухне лежали россыпью старые игральные карты. У них были обтертые сальные края, почти стершиеся рисунки, бледная краска. Еще пахло свечами и чем-то горелым. В кухне как будто стоял, не развеиваясь, дымок.

Леся вернулась, бросила мне на колени фотоальбом.

– Вспомни, как мы были счастливы. Может, сто раз подумаешь, прежде чем кидаться на любимую жену.

Я не пошевелился, наблюдая за Лесей взглядом. Тяжело было осознавать, что тело больше мне не подчиняется. Словно наружу вывернули тряпичную безвольную куклу.

Леся прошла по кухне – одета в короткие шорты (чересчур короткие), майку, и тапочки. Заварила кофе, щелкнула зажигалкой, закурила.

– Не хочешь? Я сама.

Она небрежно пододвинула табуретку, села рядом, открыла альбом. Увидела, что я не реагирую. Взяла ладонью меня за подбородок и силой дернула вниз.

Тряпичная кукла. Я подчинился, потому что по-другому не мог.

– Смотри. Вот они мы. Улыбаемся. Помнишь?

Струя дыма ударила в лицо. На глазах выступили слезы, сорвались и разбились о фотографию.

– С тобой навеки, мой дорогой. Чего бы мне этого ни стоило!

Потом она расставила на столе свечи, зажгла их, задернула шторы, и мне стало казаться, что темнота сгустилась по углам и шевелится, словно выжидает что-то.

Леся докурила, небрежно стащила майку, сбросила тапочки и расстегнула молнию на шортах. Я почувствовал, что начинаю возбуждаться. На висках проступили капли пота. В штанах стало безобразно тесно.

Леся заметила, ухмыльнулась и, отвернувшись, картинно сняла шорты, а за ними и трусики. Теперь она была полностью обнажена. Блики света лизали ее тело. Темнота обволакивала.

– Теперь ведь нет смысла прятаться, да? – спросила Леся, игриво посмотрев на меня через плечо. – Ты будешь сидеть здесь много-много лет, а я продолжу жить несомненно хорошей и красивой жизнью.

Она потянулась к шее, зацепила пальцами складки кожи и вдруг принялась стягивать ее с себя, словно еще одну майку. Кожа пошла волнами, взбухла, поползла вниз. Под ней обнажалось что-то другое. Темное, бесформенное, скрюченное. Леся мяла старую кожу, отлепляя ее от новой, стаскивала слоями, которые падали к ее ногам. Затем она взялась за подбородок и рывком содрала себе лицо.

Я хотел закричать, но лишь сдавленно засипел, чувствуя, как колотится сердце. Я видел расползающуюся плесень по морщинистому лицу, капли гноя, собирающиеся на щеках, веках и кончике носа, видел ошметки рваной кожи на губах и огромные оранжевые глаза.

– Нравится? – она улыбнулась, обнажив частокол гнилых острых зубов. – Нравится, да? Любовь слепит, знаешь ли. Влюбленные люди столько всего не замечают…

Она перешагнула через ошметки кожи, исчезла в коридоре, а затем вернулась – на четырех конечностях, словно собака, цокая когтями по полу, ловко перебирая руками и ногами. Во рту у нее было что-то зажато. Ребенок. Или щенок. Что-то, завернутое в тряпье, с торчащими клочками волос. Из коридора тянулась дорожка из капель крови. Я застонал так громко, как только мог. Где-то внутри головы заболели ледяные иглы. Едкий ком тошноты подобрался к горлу. Если меня сейчас стошнит – о, если это случится! – я захлебнусь собственной блевотиной и больше никогда не увижу ничего подобного…

Леся подбежала в угол между раковиной и посудомоечной машиной, села, раздвинув ноги, сплюнула ком в тряпье перед собой и вдруг принялась разрывать ребенка (Щенка! Щенка!) на куски. Плоть рвалась с чавкающим звуком, а Леся запихивала ее в рот и ела, громко чавкая.

– Как многого ты не замечал, да, муженек? – хихикала она незнакомым голосом, вытирая кровь с подбородка.

А я смотрел и мечтал о смерти.

5

Она шаркает тапочками, когда идет из кухни обратно в комнату. Старая ведьма Леся.

На тумбочке у кровати стоит стакан с вставной челюстью. Это пережиток прошлого, сейчас можно сделать отличные протезы, но Леся решила остаться в том времени, когда была молодой и красивой.

Пластмассовые десна искусственной челюсти давно покрылись черными пятнами и воняют, но Леся раз за разом запихивает их в рот, прежде чем начать говорить. А болтать она любит. Грезить о нашей вечной любви.

Я сижу у окна и разглядываю улицу. За много лет она почти не изменилась. Всё так же стоят припаркованные на тротуарах автомобили, появляются и исчезают деревянные домики и горки на детской площадке, мелькают суетливые люди, сидят на скамейках бабушки, которым никогда нас не пережить.

– Мы умрем в один день, как в сказке, – как-то раз сказала Леся. – Это ведь так романтично!

Правда, она не могла сказать, когда же мы, наконец, это сделаем.

Раз в месяц на протяжении семидесяти лет Леся сдирала с себя кожу, обращаясь в нечто, и уходила на охоту. Она и раньше так делала. Сколько себя помнила. Её научила мама, а маму – бабушка. Секрет вечной жизни, рассказывала Леся, в крови младенцев. Только они делают ведьм бессмертными… бессмертными, но не вечно молодыми.

Настоящая кожа старела за нее – растягивалась, тускнела, покрывалась трещинками и венами, блестела от пота и жира. Она вбирала в себя настоящий Лесин возраст. Леся старела вместе со мной. Но при этом мы оставались бессмертными вместе. Она скармливала мне часть добычи против моей воли. Забиралась с ногами на меня и запихивала в рот кусочки окровавленной плоти, проталкивала пальцами в горло, ждала, пока я не смирюсь и не начну жевать. Леся хотела, чтобы наша любовь длилась вечно.

– Моя мама прожила двести двенадцать лет, прежде чем истлела окончательно и попросила её сжечь, – говорила Леся, заботливо прикасаясь кончиками пальцев к моим губам. – Она была влюблена в какого-то европейца, разносчика булок, мучилась с ним, конечно. А вот мне повезло. Я счастлива. Даже в старости, даже в этой проклятой квартире.

Почти каждый вечер Леся доставала альбом и листала фотографии, заставляла забывать о прошлой жизни, внушала, что мы счастливы. По настоящему. Без оговорок.

Фотография: мы лежим на каменистом пляже в Сочи. Пятилетие свадьбы. Щуримся от солнца. Видна тень от зонта. Небрежно разбросаны вещи, пластмассовые стаканчики. Лежит полупустая бутылка виски. Хорошее время. У Леси оранжевые зрачки. Если всмотреться, можно увидеть в глубине этих зрачков бездонную и вечно голодную тьму…

Леся не знает, что, когда ее нет дома, я толкаю кресло рабочей рукой, подъезжаю к входной двери, долго вслушиваюсь к звукам снаружи. Сердце бешено колотится. Каждый раз мне кажется, что Леся стоит с обратной стороны и тоже вслушивается. Потом я въезжаю в комнату, подкатываюсь к шкафу и нащупываю приклеенный к задней стенке конверт.

Я вытаскиваю фотографии одну за другой и разглядываю их. Лица первой (настоящей) жены и дочери заставляют моё сознание встряхиваться, будто мокрого пса, сбивать наваждение приворота, возвращаться к ясности ума и осознанию того, что же на самом деле происходит. Пальцы становятся влажными от пота. Дыхание учащается. Я думаю о том, что могу проехать в кухню, открыть все колонки с газом, дождаться Лесю, а потом зажечь спичку. Я примерно представляю, что будет дальше. Это все химия. Я сгорю заживо в проклятой квартире, из которой не выбирался много лет. Леся тоже – что неимоверно радует. Мы умрем в один день, как она и обещала. О нас даже напишут в какой-нибудь газете. Мол, очередные старики забыли выключить газ. Сколько лет же им было? Даже не верится, что столько живут…

Фотографии шелестят в моих руках.

Я мог бы поехать на кухню прямо сейчас.

Или год назад.

Или два.

Или когда позвонил Ксюше, чтобы просто услышать ее голос, а услышал, что её больше нет. Умерла от быстротечной и редкой лихорадки через год после смерти дочери. Прошлое осталось там, где осталось.

Но я не могу ничего сделать. Потому что мы с ведьмой любим друг друга. То, что сидело внутри Леси и то, что росло внутри меня. С каждым съеденным кусочком мертвой плоти я чувствовал, как что-то зарождается во мне, что-то темное, тяжелое, страшное и холодное. Оно росло каждый год, набиралось сил, взрослело. Оно любило ведьму, что пристраивалась на коленях и листала альбом. Оно любило ее запах изо рта, склизкие волосы, кривые зубы, впалые глаза и заросшие паутиной брови. Оно хотело жить вечно. А я не мог сопротивляться. Потому что знал, что наступит день, когда два дряхлых тела, израненных старостью, болезнями и временем рассыплются в прах и выпустят наружу что-то новое.

Я смотрю на газовую плиту, а черное прожорливое нечто управляет моим телом. В конце концов я сдаюсь и еду к окну, в которое пялюсь много лет.

Я помню всё, что случилось со мной за это время. Мог бы забыть, но предпочитаю помнить. Добровольная пытка внутри сознания.

Химия, и ничего больше.

♀ Дрянь

Сырости и грязи дрянь не любила.

Чаще всего она поселялась в чистых сухих местах, только непременно пустых – или почти пустых. В стылых стариковских квартирах, загромождённых книгами и продавленными диванами, и в холостяцких, лаконично обставленных в стиле хай-тек; в том углу университетской библиотеки, куда заглядывают только безнадёжные ботаники; на стерильных площадках меж пролётами запасной лестницы в больнице, где даже курить нельзя, но можно долго пялиться сквозь мутноватое стекло на кирпичную стену соседнего корпуса…

Но особенно ей отчего-то приглянулись вечерние электрички. Утренних, битком набитых, благоухающих женскими духами, смердящими нестиранной одеждой, храпящих, громыхающих музыкой из капельных наушников – о, таких поездов она избегала. А вот полупустые составы с измотанными людьми, особенно следующие куда-нибудь километров за двести от столицы, дрянь обожала. Она собиралась под потолком неряшливыми лохмотьями, источая сладковатый гнилостный запах, и постепенно густела, оседая на плечах, укутывая шею и затылок. И у человека, поражённого ею, сперва стекленел взгляд, затем появлялось угрюмое выражение на лице. Жертва горбилась от невидимой тяжести, вытягивала затекшие ноги, прислонялась виском к стеклу, медленно погружаясь в болезненный сон – и приезжала к станции назначения ещё более усталой.

Если библиотек, чужих квартир и больниц Айка научилась худо-бедно избегать, то с электричками так не получалось. Выручали бродячие музыканты и торговцы-разносчики: дрянь шарахалась от гнева и брезгливо отдёргивала щупальца от улыбок. А песни – увы, не всегда мелодичные – и речёвки продавцов вызывали в равной степени и то, и другое. Недолюбливала дрянь книги, особенно сказки, но иногда тяжёлый сон подкрадывался прямо на середине страницы, окутывал душной пеленой, смыкал веки, пробирался в мысли…

«…как же надоело, сил нет…»

– Уныние – это грех, – раздалось над ухом неожиданно громкое и ясное.

Айка вздрогнула и распрямилась так резко, что ударилась головой о железную раму.

Электричка покачивалась; едва заметно моргала белая лампочка – точно свет вибрировал; за окном плыла опустелая платформа. На скамье напротив сидела женщина в чёрном стёганом пальто и вязала несуразно длинный носок из алой, лимонно-жёлтой, изумрудной пряжи. Костлявые пальцы двигались быстро и слаженно.

– Простите, вы что-то сказали? – неуверенно переспросила Айка.

Женщина нахмурилась и принялась вязать с утроенным старанием. Айка перехватила книгу поудобнее и снова углубилась в чтение. До конечной станции было ещё двадцать минут пути. Дрянь болталась над самой головой – бурая, серая, пористая, цепкая, изменчивая, подвижная.

– Брысь, – шепнула Айка, почти не размыкая губ. Помогло.

На работе, как ни странно, дрянь не водилась. Может, из-за того, что Иринушка с пятого этажа каждое утро проходила по всем кабинетам: поливала фикусы и аспарагусы, здоровалась, хохотала с уборщицами на лестничной клетке, сюсюкалась с белыми фиалками в кабинете у бухгалтера – словом, привносила повсюду лёгкий хаос. Может, потому что директор литрами пил кофе и чуть ли не силой всучивал заглянувшим сотрудникам чашки с напитком чёрным, как совесть риелтора, и крепким, как хватка бультерьера. И ощутимый, плотный горьковатый запах наполнял каждый дюйм помещения, и даже фаленопсисы в прозрачных горшках благоухали кофе.

Только из кабинета юриста, Михаила Сергеевича, нет-нет да и выглядывала дрянь, особенно перед слушаниями в суде.

– Брысь, – повторила Айка заклинание, проходя мимо полуоткрытой двери; в щель виднелся высокий стол, заваленный бумагами и опутанный проводами. – Брысь, брысь.

Сегодня дряни скопилось особенно много; потолок почти скрылся под буроватой и словно бы влажной губкой. Юриста нигде не было видно.

– Солнце моё, здравствуй! – радостно провозгласила с другого конца Иринушка. В коротком трикотажном платье в чёрно-белую полоску она отчётливо напоминала жезл регулировщика, только сутулый. – С понедельничком тебя! – и с ходу вручила белую чашку. В ней было кофе ровно на один глоток – мучительный, горько-сладкий и настоятельно требующий мятной карамели.

– С понедельником, – согласилась Айка, вздыхая. И обернулась через плечо. – Слушай, а у Михаила Сергеевича всё в порядке?

Иринушка поправила очки и наклонилась, шепча доверительно:

– Да мы иск проиграли в пятницу… Не волнуйся, всё в хорошо будет, только премию не заплатят, наверно. А разве в деньгах счастье? – и подмигнула. За стеклом ярко-голубой глаз казался маленьким, но зато каждая ресничка была видна.

– Конечно, ничего страшного.

Иринушка снова подмигнула и пошла дальше по коридору. Увидела знакомую уборщицу уже за углом – и снова разразилась долгим, торжественно-счастливым: «Солнце моё, здравствуй!».

Айка запрокинула чашку, ловя языком последнюю каплю кофе. Зажмурилась блаженно, раскатывая по нёбу горечь… и потому едва не вскрикнула, когда открыла глаза и увидела прямо перед собою Михаила.

Он шагал быстро и размашисто, но бесшумно. Лицо у него было желтоватое, а серый костюм блестел, как пластмассовый. Чёрные брови болезненно выгибались – точно сами по себе. Дрянь скользила над ним по потолку, оставляя разводы.

– Здравствуйте, – пролепетала Айка ему куда-то в плечо – притормозить Михаил и не подумал. Она всегда терялась, когда видела его даже издали – красивого, уверенного, с улыбкой как из рекламы зубной пасты. – Иринушка мне про иск сказала… Как ваши дела?

Спросила – и сама перепугалась.

Михаил замедлил шаг, но остановился уже у самого кабинета. Брови приняли обычное положение, губы сложились в рекламную улыбку, и даже костюм, кажется, блестел теперь не так пластмассово.

Но дрянь свесилась ниже, дрожа в предвкушении; теперь она едва не задевала его затылок.

– Доброе утро, Алла. Вопрос решается в рабочем порядке, не беспокойтесь, вас это не коснётся. И поменьше слушайте, что говорит Ирина, – добавил он чуть менее вежливо, зато явно куда искренней.

Айка пискнула что-то невразумительно-извинительное в ответ и припустила по коридору. Щёки горели.

День выдался нервозный. Ничейный кабинет на четвёртом этаже заполнился таким густым табачным дымом, что после обеда там уже не закуривали – входили, зажмурившись, делали пару глубоких вдохов и выбегали в коридор. Белая гора использованных чашек из-под кофе на столе в приёмной не уменьшалась, хотя Айка бегала мыть их каждые полчаса. Герани стыдливо трепетали широкими листьями на сквозняке, никли на холоде и прятались меж плетей аспарагуса, Иринушка была в трёх местах одновременно – и неизменно с толстенной пачкой документов. А дрянь совсем обнаглела и теперь не робко выглядывала из-за двери, а едва ли не кидалась на мимопроходящих.

К вечеру следующего дня стало ясно, что проигранный иск сожрал не только премию, но и ту часть зарплаты, которая проходила по документам как надбавка.

– На Мишеньке лица нет, – громоподобным шёпотом объявила Иринушка, перекрывая фырчание кофемашины. – Переживает, бедный.

Из офиса он ушёл самым первым. Айка видела внизу, за окном, его строгое пальто и легкомысленный полосатый шарф, как из сериала. Следом тянулась, как призрачная мантия, густая дрянь, размазываясь по тротуару.

– Сам виноват, – сказала Ольга Павловна со второго, поджимая губы так, что исчезал второй подбородок. – И нас всех подставил. Я сапоги хотела купить.

– Старые сносились? – кивнула сочувственно Иринушка.

– Разонравились…

Электричка была особенно пуста. Айка села поближе к выходу и уткнулась в недочитанную сказку. Но увлечься не получилось: взгляд сам возвращался к середине вагона, где дремал незнакомый мужчина. С Михаилом его роднило разве что серое пальто, конечно, более дешёвое, шапка непослушных чёрных волос да узкое лицо… Попутчик словно был сделан из ноздреватой глины, из какой иногда лепят чашки и блюдца, а дрянь вокруг него висела особенно плотная. Будто она нарочно сползлась со всего вагона к нему – бессмысленная и голодная биомасса, зыбучий песок, водоросли.

– Ты почему просто смотришь?

Голос над ухом прозвучал так же неожиданно, как и в прошлый раз. Айка вздрогнула, прикрываясь книжкой, и не сразу поняла, что это та же самая женщина с вязанием. Незнакомка, впрочем, как и тогда, состроила хмурое лицо и сделала вид, что ничего не говорила. Она промаршировала по вагону, шелестя пакетами на ходу, а когда дошла до середины, то вытянула нелепый разноцветный носок – и с размаху шлёпнула спящего мужчину по лицу.

Дрянь брызнула во все стороны, извиваясь, словно пучок ужей, истаивая, как студень на сковородке. Кажется, даже палёным жиром запахло. Незнакомка быстро сунула носок обратно в пакет и продолжила свой путь независимо и важно, как оскорбленная породистая кошка.

Мужчина сел, потерянно озираясь по сторонам. С уха у него свисала красная шерстяная нить. Через три станции он вышел, и дрянь качнулась было за ним следом – но тут же передумала и зависла на месте.

Ночью снилось всякое. Бабушка бы, пожалуй, про такое сказала – «нагородилось». Недостроенные многоэтажки, где в каждой бетонной коробке-квартире горел на полу костёр из книжек и стульев; широкие площади, где стены окружающих домов и даже само небо состояли из одинаковых серых булыжников, а на крышах бродили туда-сюда деревянные голуби; бесконечные вокзалы, похожие на клубок червей, и поезда с колёсами на крышах… Из-под одного такого торчали ноги в начищенных мужских ботинках и серых, пластиково блестящих брюках.

Проснулась Айка на полу. Простыня обвивалась вокруг шеи, как жгут, а комок одеяла сочувственно таращился из-под кровати двумя тёмными пятнами-складками. Ночник горел мягким розоватым светом; часы показывали половину пятого.

Айка вспомнила ноги, торчащие из-под поезда, вздохнула и поплелась в душ. На работу она приехала раньше всех, даже раньше вездесущей Иринушки. В ушах всю дорогу звучало укоризненное: «Ты почему просто смотришь?». Промаявшись немного у себя в приёмной, Айка попросила на проходной ключ от кабинета Михаила и взяла в шкафчике для уборщиц швабру. Дверь отпирала, боязливо озираясь по сторонам, но когда зажгла свет и огляделась – едва не завизжала: дряни здесь было столько, что, свисая с потолка, она заполняла почти половину комнаты.

А Михаил сидел здесь вчера целый день.

– Брысь, – процедила Айка сквозь слёзы, размахивая шваброй. – Брысь. А ну пошла!

Дрянь отступала неохотно; швабра в ней увязала, как ложка в жидком блинном тесте, и двигалась с трудом. Наконец бурая пористая масса сбилась в плотный комок над письменным столом. Айка выглянула в коридор, проверяя, далеко ли ещё уборщицы, затем разулась и неловко забралась на столешницу, подложив черновик из принтера. Дрянь ловко уворачивалась от ударов, но постепенно становилась всё меньше. И, когда оставалось уже совсем чуть-чуть до полной победы, и Айка вытянулась в струну, пытаясь добраться до последнего комка, то у дверей вдруг раздалось осторожное:

– Доброе утро… Алла?

Михаил сегодня был в другом костюме, тёмно-синем, матовом. Непослушные брови опять смешно изогнулись – на сей раз от удивления. Айка пискнула, прижимая к себе швабру, и помидорно покраснела. Собственные ноги в разных носках показались вдруг настолько нелепыми и неуместными, что хоть в окно прыгай.

– Мышь… забежала, – пролепетала она испуганно первое, что в голову пришло. Мысли фыркали и бурлили, как кофейная машина в кабинете у директора. – Извините…

Михаил посмотрел на Айкины голубые кроссовки и задумчиво кивнул.

– Мышь? Да, понимаю. Друг мне рассказывал, что они иногда прячутся за подвесным потолком. Я напишу заявку в службу, Алла, не беспокойтесь. Всех потравят. А теперь спускайтесь со стола, пожалуйста, – добавил он предельно любезно, с опаской косясь на швабру.

Теперь у Айки, кажется, уже и уши покраснели.

А выдуманную мышь стало жалко до слёз.

– Не надо в службу… Я её лучше сама поймаю и в банку посажу. Буду сухариками кормить.

Сказала – и кубарем скатилась со стола, подхватила кроссовки. И так, со шваброй в одной руке и обувью в другой, пробежала по коридору до самой приёмной. Директор стоял в углу, у кофемашины, и смаковал первую, самую крепкую порцию.

– Доброе утро, – кивнул он, как ни в чём не бывало. – Вижу, сегодня вы своим ходом? – предположил он, глядя на швабру. Айка не поняла, но на всякий случай кивнула. – Кофейку с дорожки?

– Очень кстати будет, – от души призналась она и села за свой стол, чтобы наконец-то обуться. Директор невозмутимо кивнул и защёлкал кнопками кофемашины.

Работы в тот день было в два раза больше, чем обычно. Айка печатала столько, что руки онемели до самых локтей, а от прижатой телефонной трубки ухо разболелось. Перед глазами цифры и буквы плясали ламбаду, а заглавная «т» всякий раз безжалостно напоминала о швабре, так и забытой в углу. Михаил неизменно косился на неё, проходя через приёмную, однако милосердно помалкивал.

Премию вернуть не обещали, но с надбавками дело вроде как утрясли; Ольга Павловна продолжала ворчать, Иринушка порхала из кабинета в кабинет, как бабочка над клумбой, и рукава красной шёлковой кофточки развевались, точно крылышки. Директор почему-то хмурился; во время одной из долгих-долгих телефонных бесед за плотно закрытой дверью проскочило зловещее «сократить», а затем и вовсе кошмарное «уволить».

А вечером, проходя мимо кабинета Михаила, Айка снова заметила выпирающую из щелей дрянь – и чуть не расплакалась.

С неба лепил снег с дождём, липкий и вязкий. Дорога под ногами хлюпала. Вытертый до камешков асфальт на железнодорожной платформе влажно блестел и скользил под ногами, словно был намазан барсучьим жиром. В дальнем конце, там, где обычно притормаживает самый хвост электрички, фонарь время от времени выхватывал в мельтешении снега строгое пальто и пижонский шарф в полоску.

«Михаил ездит на машине», – напомнила себе Айка нарочно, чтоб успокоиться. Но всё равно, когда подошёл состав, и пальто с шарфом куда-то исчезли – то ли растворились в свете прожектора, то ли затерялись в толпе – стало жутковато.

В поезде она уже нарочно выглядывала женщину с вязанием, но сегодня та не появилась – как чуяла. Айка потеряла бдительность и задремала, а когда проснулась, то дрянь уже болталась над самой шеей. И настроение было такое, что хоть бери её, вей верёвку и вешайся.

В пятницу Михаил на работу не пришёл.

– Заболел, – охотно просветила всех желающих Иринушка во время обеда. – Простудился и решил отлежаться. Сегодня-то денёк отработать всего, потом два выходных.

– Отлынивает, – сердито пробурчала Ольга Павловна себе под нос и, шумно отхлебнув чай, надулась голубем на морозе. – А мы тут вкалываем, как проклятые… У него зарплата больше, чем у нас, между прочим.

Директор сидел на другой стороне столовой и, конечно, не мог слышать, о чём говорят, но всё равно нахмурился и неодобрительно затряс пухлым пальцем.

– Не любит, когда мы про зарплату говорим, – недовольным шёпотом отозвалась на это Ольга Павловна.

– Может, ему просто не нравится, что вы чай пьёте, когда у нас такой прекрасный бесплатный кофе есть? – примирительно вклинилась Айка со своей версией, но остальные только зашикали.

Без жертвы дрянь приуныла и втянула щупальца. Сладковатый гнилостный запах по-прежнему немного ощущался в коридоре, но не более того. Сердобольная Иринушка под вечер взяла ключ на проходной и полила все цветы в кабинете у юриста: ароматные герани, которые достались ему ещё от предшественницы, монстеру с гладкими кожистыми листьями и крохотную лиловую фиалку прямо на рабочем столе. Айка рада была бы воспользоваться случаем, заглянуть и удостовериться, что дрянь и впрямь съёжилась, но было неудобно, да и работы хватало; директор ласковым голосом обещал прибавку и просил посидеть хотя бы до восьми, чтобы доделать отчёт.

Но Михаил с его внезапной болезнью никак не выходил из головы. Как назло, вспоминался без конца полосатый шарф, тающий в свете прожекторов электрички, и ноги из сна, торчащие из-под вагона. Под конец Айка так измучилась, что совершила непростительное должностное преступление – влезла в личные дела, когда директор отлучился в туалет, и переписала на стикер, заляпанный кофе, телефон и адрес Михаила.

«Если у него в кабинете столько дряни, то что же дома творится?» – постоянно думала она, пока шла к платформе, и сердце всякий раз сжималось. Стикер в нагрудном кармане обжигал, словно бабушкин горчичник. Когда наконец подошёл состав, Айка глупо уставилась на раскрытые двери, но так и не смогла войти.

Подождав немного для приличия, электричка обиженно щёлкнула створками и укатила в густеющую темноту, вальяжно покачивая вагонами. Айка мысленно извинилась перед ней, потом спустилась в метро и поехала на другой конец города. Там нервным смерчем пронеслась по супермаркету, наугад хватая то лимон, то банку с мёдом, то горячие ещё пирожки в разделе выпечки, и сама не поняла, как вдруг оказалась перед дверью совершенно незнакомой квартиры с объёмистым бумажным пакетом в руках.

Отступать было поздно; звонок только что отзвенел, а на лестнице маячила блестящая лысина консьержа, пустившего Айку в подъезд только под честное слово, за голубые глаза.

Щёлкнули замки – один, два, три, четыре штуки – и на пороге показался Михаил, в тёмной футболке с белым деревом и в джинсах. Сонный, взъерошенный, в очках – и последнее почему-то поразило Айку больше всего.

Непослушные брови опять изогнулись. Михаил честно попытался усмирить их, потирая висок, однако не преуспел.

– Алла?

Стало совсем стыдно – ещё хуже, чем тогда, на столе, со шваброй в руках.

– Ирина сказала, что вы заболели, – дурацким высоким голосом начала оправдываться Айка, глядя только в бумажный пакет. Лук-порей, живописный, как в американских фильмах, но непредсказуемо духовитый, тыкался в нос, отвлекая от разговора. – Вот я… то есть мы… от лица коллектива… проявить заботу… все очень волнуются…

Краем глаза Айка заметила, как лысина консьержа возбуждённо заблестела. Михаил, видимо, тоже, потому что поморщился и быстро предложил с любезной рабочей улыбкой:

– Да, конечно. Проходите, Алла, очень рад.

Дом у него оказался на удивление чистый, светлый – и без следа бурой дряни. Целых три комнаты, одна из которых отделанная под гостиную, а другая – под самую настоящую библиотеку. Третья дверь была прикрыта, и из скважины торчал ключ – ни дать ни взять, как в сказке о Синей Бороде.

Кухня тоже была огромная. А на широченном подоконнике стояла клетка, в которой бодро возились три мыши – одна белая, две серые.

– В кабинете поймал, – невозмутимо пояснил Михаил, проследив за Айкиным взглядом. – Не травить же их, в самом деле.

Мыши заинтересованно уставились на гостью сквозь прутья клетки.

– Ой, – глубокомысленно изрекла Айка и едва не уронила пакет.

Разбирали его в четыре руки. Хватало там и всякой ерунды, вроде лакричных леденцов, но нашлось и кое-что полезное: полкило лимонов, имбирь, мёд с орехами, малиновое варенье, корица и кардамон. Пирожки, всё ещё тёплые, лежали на самом верху. Михаил взял один, надкусил и положил на стол.

– С чем? – робко спросила Айка.

– С яблоками, – ответил он задумчиво. – Вы знаете, Алла, вообще-то я не ем яблоки.

Айка разгладила пустой бумажный пакет и отступила к двери.

– Ну, вы поправляйтесь, Михаил Сергеевич… Я пойду.

Она метнулась в коридор и принялась обуваться; голубые кроссовки отчего-то были мокрые насквозь, и короткая куртка – тоже. Михаил остался на пороге кухни, пристально наблюдая.

– Алла, – позвал наконец он. – Скажите, а когда у вас последняя электричка?

Айка посмотрела на часы: без четверти десять. Поезд ушёл восемь минут назад.

– О, как раз вовремя. В одиннадцать пятнадцать будет, – жизнерадостно соврала она, думая, что придётся вернуться в офис и поспать на диване в приёмной. Так уже приходилось поступать несколько раз, дежурный охранник даже не удивится. – А вы поправляйтесь, пожалуйста, – повторила она и потянулась к дверной ручке.

Точнее, попыталась, потому что вместо дверной ручки вдруг оказались пальцы Михаила, а сам он обнаружился аккурат напротив Айки, спиной к косяку.

– Нет у вас никакой электрички, Алла, – серьёзно сказал он. – А если б и была, то вам пришлось бы ночью шлёпать от вокзала пешком, потому что в час ночи даже троллейбусы уже спят. Если это, конечно, порядочные троллейбусы. Переночуете здесь.

– Не стоит, я, честно…

– Обещаю не селить вас в одной комнате с мышами, – продолжил Михаил и, отодвинувшись от двери, принялся щёлкать замками: один, второй, третий, четвёртый… В какую сторону что надо вертеть, чтоб открыть теперь дверь, Айка бы не созналась и под угрозой принудительной командировки в Киншасу. – Кстати, Алла, вы совсем не умеете врать. Как ребёнок, честное слово.

Он демонстративно вынул ключ из скважины и положил в карман, а затем вернулся на кухню. Айка потерянно дёрнула ручку, поковыряла верхний замок – и начала разуваться. Спорить без швабры в руках было как-то глупо.

Ужин прошёл более чем странно. Полки в холодильнике ломились от продуктов, Айка запекла курицу с пореем, а Михаил сидел на стуле, подвернув под себя ноги, жевал нелюбимые яблочные пирожки и запивал горьким-горьким зелёным чаем, куда было намешано всё, что под руку подвернулось: мёд, имбирь, лимон, мята и пересушенные «коробочки» кардамона.

Дрянь предусмотрительно не показывалась, однако присутствие её ощущалось достаточно чётко, заставляя ёжиться и вертеть головой по сторонам.

– Всё, – решительно произнёс Михаил в полдвенадцатого. – Пора спать.

Айка встрепенулась:

– Вы устали? У вас температура?

– Вы устали, – повторил Михаил с напором и посмотрел поверх очков строгим юридическим взглядом, от которого полагалось сразу сознаваться во всех преступлениях. – Вы устали и у вас бессовестные коллеги.

До сих пор Айка не осознавала, сколько вещей ей нужно, чтобы просто лечь спать – зубная щётка, паста с привычным вкусом, домашние носки в виде кроликов, баночки и бутылочки со всякой ерундой на полке в ванной и, наконец, пижама. Кое-что удалось заменить почти без потерь, но кроликов отчаянно не хватало.

Наконец Михаил привёл её в гостиную.

– У меня тётя – фея, – заявил он спокойно и с безупречно ясным взглядом.

Айка с чувством невыразимого облегчения ухватилась за перемену темы: феи были куда нормальнее и реальнее того, что происходило с ней сегодня после работы.

– Крёстная?

– Нет, – покачал он головой. – Просто фея. Тыкву в карету не превратит, но диван в кровать – вполне. И меня научила.

– Да?

– Да. Посредством волшебного пинка.

Он действительно дважды пнул диван, и тот послушно разложился – к счастью, не на молекулы, а просто до состояния кровати.

– Располагайтесь, Алла. Если что-то понадобится ночью – вся квартира в вашем распоряжении. Кроме одной комнаты. Впрочем, она будет закрыта… Но в самом крайнем случае – запасной ключ здесь.

Михаил продемонстрировал ключ от собственной спальни и положил его на полку.

– Я не буду заходить, – пообещала Айка больше самой себе. – Я нелюбопытная.

Тут Михаил отчего-то рассмеялся, потрепал её по голове и похвалил за то, что она читает правильные сказки. Это было обидно и лестно одновременно; а ещё, похоже, у него температура подскочила, потому что рука оказалась горячая, а в спальню он уходил, шатаясь и цепляясь за косяки.

До двух часов Айка честно пыталась заснуть, но потом сдалась и начала думать про всякое. В основном – про собственную глупость и про то, кого уволит директор, чтобы другие не остались без премий. Выходило, что уволить нужно кого-то крупного, иначе денег хватит только на лишнее пирожное к ежедневной чашке кофе.

А потом ночь перестала быть спокойной и тихой.

Михаил сперва заворочался шумно, потом забормотал; уронил что-то стеклянное, но не разбил и успокоился. Но тишина действовала на нервы даже сильнее. Мерещился навязчиво запах дряни. В конце концов Айка не выдержала, взяла ключ и на цыпочках прокралась к запертой двери, не собираясь, разумеется, открывать – только послушать.

Звук дыхания не понравился бы даже самом беспечному оптимисту – неровный, с хрипами и сипами.

«У него нет бороды, – храбро напомнила себе Айка. – И душить меня он не будет, это незаконно».

Стало поспокойнее – получилось даже с первого раза попасть в замочную скважину.

Дрянь в комнате успела затянуть весь потолок и хищно свесилась к кровати, сворачиваясь вокруг шеи спящего, точно петля, но больше всего напугало Айку не это, а то, что Михаил был бледен, как студент перед сессией, на оклик не отозвался и даже на включённый свет не отреагировал.

Температура у него оказалась под сорок.

Он даже проснуться толком не сумел – послушно вытерпел присутствие градусника под мышкой, затем проглотил таблетку и выпил невкусный лечебный чай. Айка дождалась, пока лекарства подействуют, а потом намочила мягкое полотенце, хорошенько отжала и начала вытирать липкий лоб, руки и горло.

Выражение глаз у Михаила постепенно становилось осмысленным, но каким-то странным. Чем именно – Айка понять не могла, но на всякий случай держалась осторожно и помнила о Синей Бороде. Но, когда уже собралась вставать и уходить – почувствовала хватку на своей руке.

Отступила машинально – и под ногой хрупнули очки.

Своевольные брови у Михаила дёрнулись.

– Алла, вы ведь понимаете, что теперь будет, – сказал он жутким спокойным голосом. – Зачем вы вообще приехали?

И что-то такое у него происходило в голове, наверное, потому что притихшая дрянь на потолке зашевелилась вновь и начала медленно собираться в огромную «губку» над кроватью. У Айки в мозгах от этого тоже щёлкнуло, и стало вдруг тоскливо-тоскливо, обидно-обидно.

– Потому что дрянь, – сказала она честно. В горле стоял комок.

Брови у Михаила недоумённо сдвинулись к переносице:

– Что?

Айка сглотнула.

Ну вот, сказала – а зачем? Чтоб он её теперь в психушку упрятал, после швабры-то и мышей?

– Потому что дрянь, – повторила она упрямо. – Её везде много. В электричках вечерних – особенно. Она на людей нападает, жрёт их. А они потом вешаются или под поезд кидаются, только ботинки торчат… Пустите, а?

Михаил, кажется, её не слушал.

– И всё-таки – почему?

Айка стыдно хлюпнула носом. Щёки жгло, диафрагму словно скрутило, точно дрянь уже спустилась с потолка, окутала тело и начала потихоньку раздирать.

Смотреть наверх было страшно.

«Если скажу – он вообще со мной разговаривать больше не будет».

– Она у вас в кабинете была. Каждый день после того иска. А вы потом пропали… Я испугалась. Извините.

Михаил смотрел ей в глаза, не моргая. И Айке вдруг подумалось, что без очков, наверное, он плохо видит – только размытое пятно, которое хлюпает носом и несёт бессмыслицу.

«Стыд какой».

А потом он сжал руку ещё крепче и сказал:

– И вы меня даже не поцелуете?

Айка хотела врезать ему сырым полотенцем, но вспомнила про температуру, бред и галлюцинации – и сдержалась. Вместо этого наклонилась, прикоснулась губами к мокрому прохладному лбу и отпрянула. Михаил отпустил.

– Как покойника, – сказал он спокойно.

А на неё навалилась вдруг такая тоска, словно дрянь вдруг рухнула ей на плечи, забила горло, задушила. Айка хлопнула себя ладонями по щекам – и опрометью кинулась из комнаты. Захлопнула дверь, метнулась в гостиную и забилась в щель между диваном и креслом, перетянув одеяло на себя.

Михаил из комнаты так и не вышел.

Айка ранним утром тихо-тихо оделась, с трудом разобралась с замками и уехала на первой электричке, увозя на своих плечах всю дрянь из его квартиры.

Как ни странно, вагон не был пустым. Аккурат посередине, у окна сидела та самая женщина с вязанием. Айка села напротив неё и угрюмо произнесла, стараясь не расплакаться:

– Дурацкие у вас советы.

Женщина посмотрела, как всегда, хмуро, но ответила наконец:

– Неужели?

– Угу. – Айка подтянула колени к груди, бессовестно упираясь пятками кроссовок в сиденье. – Я вот не стала просто смотреть. И только хуже получилось.

– Неужели? – повторила женщина уже насмешливо. Затем выдернула спицы из вязания, затянула нитки и вручила ей разноцветный носок для великана: – Вот, подержи.

И вышла.

Только не по коридору между сиденьями, как положено, а прямо в окно, сквозь стекло, в серую хмарь, в снег с дождём, в долгий-долгий перегон между двумя городами.

Вязаный носок был тёплым и настоящим.

Дома Айка умылась, прорыдалась и решила, что на работу не вернётся, потому что смотреть теперь Михаилу в глаза никак не получится. Только не после дурацких ночных откровений. Он, конечно, добрый, в психушку её не отправит, но всё же, но всё же…

– Но всё же, – тоскливо повторила Айка вслух и села за компьютер – отправлять заявление об увольнении на почту директора. Затем отключила интернет, оба телефона и пошла готовить завтрак. Наверх она старалась не смотреть – и так ясно, что болтается на потолке.

Робкий голос разума подсказывал, что заявление директор удалит, едва прочитав – и вовсе не потому, что о таком положено за две недели говорить. А дрянь еле слышно шептала, что-де если три дня не ходить на работу, то никакого заявления и не понадобится – уволят за прогулы.

Айка тоже на это надеялась.

А когда накатывало уныние и особенно хотелось плакать, она брала нелепый длиннющий разноцветный носок, наматывала на шею, как шарф, и шла заваривать кофе – чёрный, как совесть риелтора, крепкий, как хватка бультерьера.

Правда, насладиться изысканной тоской ей не позволили – уже на второй день в дверь позвонили.

Конечно, это был Михаил – в строгом пальто, с полосатым шарфом на шее и огромным бумажным пакетом в руках, из которого торчал лук-порей.

– Грипп? Ты заразилась?

Айка покачала головой и попыталась закрыть дверь. Не тут-то было – Михаил быстро подставил ногу, отпихнул створку коленкой и просочился в квартиру.

– Значит, дурь, – констатировал он. – Будем лечить.

Набор продуктов у него оказался ещё более дурацкий, причём на самом верху лежали пирожки с яблоками. Михаил таскал их по одному, сидя на тесной кухоньке, пока Айка снова запекала курицу с пореем и думала, что делать с зелёным и твёрдым ананасом.

Тикали старые часы; пахло домашней едой.

– Я тоже её вижу, – тихо признался Михаил.

От удивления Айка едва не выронила противень с ломтиками ананаса, пересыпанными сахаром и корицей, которые полагалось запечь в духовке вслед за курицей.

– Кого – её?

– Дурь, – туманно откликнулся Михаил. – Я её так называю. Только ты не права. Она не набрасывается на людей. Наоборот, она из затылка тянется, когда совсем хреново.

Это «хреново» из его уст поразило Айку даже больше, чем давешние очки, мир их праху.

– Правда? – осторожно поинтересовалась она. – Ну… и где?

Михаил безошибочно ткнул пальцем в угол между стеной и потолком, где клубилось бурое, серое, склизкое, подвижное.

– Ты ведь понимаешь, что я чувствовал, когда иск проиграл, – добавил он тихо. – И о чём думал. Вот эта гадость… и накопилась.

Айка вместе с противнем опустилась на стул. Руки дрожали, но уныние куда-то подевалось. Дрянь в углу съёжилась до размеров теннисного мяча.

– И что теперь делать?

Михаил уставился на неё в упор, не мигая, как тогда, ночью.

– Возвращайся на работу, – попросил он. – Директор тебя всё равно не отпустит, у него каждая волшебница на счету. А ты умеешь превращать гору жуткой работы в гору жуткой сделанной работы. Это очень, очень мощное колдовство. Мы пока договорились, что у тебя отпуск. На три дня. Но потом выходи, ладно?

– Ладно, – кивнула Айка покорно и прикусила кислющий ананас. Иначе слишком уж губы разъезжались в улыбке.

Михаил забрал у неё надкушенный ломтик и лизнул.

– И вот ещё что. С этой, как ты выражаешься, дрянью, – он кивнул в угол, где от дряни осталась одна едва различимая горошинка, – лучше бороться вместе. Так что переезжай ко мне. И больше никаких вечерних электричек.

– Ты серьёзно?

– Честное юридическое.

Айка всё-таки улыбнулась. Никакие недозрелые ананасы не помогли.

А дрянь в углу с тихим «пфе» лопнула, как мыльный пузырь.

7

Покой: Геката

Богиня лунного света, ночи и колдовства; природа её двойственна: с одной стороны, ночь – время покоя, с другой – именно по ночам тёмные силы обретают власть.

♂ Неуловимая-воображаемая

Она любила заглядывать в окна под Новый год.

Кукушка – так ее звали.

Несколько коротких зимних дней, облаченных в суету наступающих праздников, закутанных в морозную серость, спрятанных от остального времени ожиданием чего-то нежного, лучшего.

Она смотрела, прислоняясь лбом к холодным стеклам, как в квартирах кто-то наряжает елку, развешивает гирлянды, клеит снежинки на дверцы шкафов… в этом городе никогда ничего не меняется… переходила от одного окна к другому, подмечала знакомые лица, улыбалась, невидимая, согревалась теплом приближающегося праздника.

Город знал о кукушке. Они дружили еще с тех времен, когда на свежей стройплощадке, среди развороченных мертвых деревьев, комьев глины и грязи первые люди заложили первые камни, прочитали первую торжественную речь и начали возводить первое здание. Город был так стар, что улочки его походили на темные глубокие морщины, а дороги, словно изношенная кровеносная система, постоянно забивались дряблыми автомобилями. Где-то внутри города билось сердце, но с каждым новым годом удары его становились все реже, а сила, некогда питавшая город, мертвой шелухой рассыпалась по тротуарам.

– Здравствуй, Город, – говорила кукушка, заглядывая в очередное окно. – Мне некогда отвлекаться на тебя. Рада нашим мимолетным встречам. Но впереди еще столько дел. Быть может, чуть позже мы поговорим. Но не сейчас. Оставь мне несколько морозных дней.

Город вздыхал сгущающимися сумерками и молчал. Ему нравилось, что хотя бы на пару дней кто-то сюда возвращался. Кто-то из тех, кто покинул здешние места с приходом людей.

Город хотел, чтобы кукушка задержалась. У него были сотни историй и один большой секрет, который обязательно надо было кому-нибудь рассказать.

– Когда-нибудь, – говорила кукушка, – я обязательно тебя выслушаю!

Она переходила от окна к окну, от теплоты света к задернутым шторам, пока не нашла то, что ей было нужно.

Двуспальная кровать. Письменный стол. Книжная полка. Несколько кукол у стены. На стекле снежинки из розовой бумаги. На кровати, болтая ногами, сидела девочка лет восьми. Читала книгу. Водила пальцем по строчкам. Шевелила губами.

Скоро она поднимет свою чудную головку и посмотрит в окно. Увидит кукушку. Поймет, что надо подойти ближе, дотронуться до холодного стекла губами. Ее дыхание нарисует изнутри запотевшее пятнышко…

…и сквозь это пятно, как через некий могущественный портал, сквозь детские губки, внутрь, глубже, к неокрепшему сознанию просочится сила, которую кукушка принесла с собой.

Но этого не произошло.

Кто-то взял кукушку за плечи и резко дернул. Она кувыркнулась, не успев ничего сообразить, и почувствовала, как лопается на морозном воздухе невидимая человеческому глазу грань между настоящим и воображаемым. Сила настоящего придавила ее к земле. Тотчас на обнаженное тело набросился колкий холодный ветер, ущипнул за щеки, вгрызся в волосы. Снег обжег кожу, а в глаза ударила чернота северной ночи.

Грань между настоящим и воображаемым рассыпалась.

Кукушка перевернулась со спины на живот, приподнялась на локтях. Никогда ей не было так холодно, как сейчас. Кожа покрылась мурашками.

Выйти за грань – значит умереть. Редко кто выживает, столкнувшись с настоящим.

Губы мгновенно пересохли и потрескались. Мелкая снежная пурга запорошила глаза, выдавила слезы. В передернувшейся дымке мира она различила два темных силуэта рядом.

– Не подходи слишком близко, – зазвенел мужской голос.

– Посмотри, какие когти! – другой мужской голос.

– Дай-ка я ее подцеплю, что ли…

Что-то тяжелое ударило ее по запястьям, вызвав боль. Что-то тугое стянуло руки.

– Закрутим-ка!

Ее дернуло и потащило по земле, раздирая кожу в кровь. Снег забился в волосы, в рот и нос.

– Красивая, сучка!

– Не заглядывайся. Все они красивые, но внутри гнилота. Как у червивого яблока.

– Но сиськи-то ничего, сиськи!

– Не видел раньше, что ли?

– Такие – точно нет!

Ее тащили бесконечно долго по темной пустынной улице. Мелькали фонари и свет в окнах. Она рычала, пытаясь освободиться, но в настоящем не так-то просто совладать со своим телом.

Ее приволокли в узкий проулок, больно пнули под ребра и швырнули на оледенелый пятачок асфальта. Она вскочила на корточки, отпрыгнула в сторону, вжалась в холодный кирпичный угол между двух стен.

Проулок был узок и грязен. Два дома сошлись клином, сомкнулись крышами далеко наверху, отрезая лунный свет и звездное небо. Здесь всюду намело сугробов, лежал опрокинутый мусорный контейнер из которого, как из дохлого чудовища, вывалились внутренности – вспоротые мусорные мешки. Кишками тянулись вмерзшие в землю бутылки, мандаринная кожура, колбасные обрезки, упаковки от мяса, сока, яиц. В ноздри ударил мерзкий, кисловатый запах.

В пятнах мутного фонаря у края проулка кукушка разглядела, наконец, своих похитителей. Их было двое. Один – высокий, широкоплечий мужик с густой рыжей бородой. На голове шапка-ушанка. Торчат ниточки шнурков на макушке. Хорошо видны только глаза и массивный раскрасневшийся нос. Второй – коренастый, низенький, с ногами колесом, будто всю жизнь ездил на лошадях. Глаза раскосые, северные. Оба одеты плотно, тепло, отчего неповоротливые и малоподвижные.

Высокий держал в руках ловушку. Кукушка видела их несколько раз, натыкалась в прошлые годы. Использованные ловушки валялись в таких вот проулках, будто напоминание всем остальным, будто намек: не суйтесь в город, не возвращайтесь, это больше не ваше место. Не надо здесь появляться!

Но ведь все было наоборот. Это люди пришли сюда позже. Это они должны были убираться.

– Испугалась? – ухмыльнулся бородач. – Глазки-то забегали. У, кикимора!

– Какая красивая… – повторил кривоногий.

Она поджала ноги, обхватив колени. Холод забирался в душу с каждым судорожным вздохом.

Кривоногий спросил:

– Это и есть новогодняя кукушка?

– Она самая. Редкая, сука. Хрен поймаешь. Весь год спит где-то в канализациях или в сопках, потом выползает на праздники. – Бородач махнул ловушкой. – Яйца, сука, подбрасывает.

Он видел кукушку в далеком детстве. Один раз.

Сидел за столом в своей комнате и что-то рисовал в тетрадке в клеточку. Ему нравилось рисовать. А тут еще родители купили перьевую ручку и флакон чернил. На бумаге чернила сначала были густыми и темными, но, высыхая, становились бордового цвета. Еще на них следовало осторожно дуть, чтобы быстрее высохли, иначе можно было ненароком задеть нарисованную линию и размазать ее по листу. На коже тоже оставались кляксы. Говорят, плохо отмывались.

Потом он услышал внутри головы чей-то шепот. Будто его собственные мысли отказались подчиняться и начали общаться между собой. Строчки воображаемых предложений наплывали одна на другую в бурном потоке сознания, сталкивались, слипались между собой, образовывали нечто новое.

Он поднял голову и посмотрел в окно. Почему-то показалось, что шепот угомонится, если найти глазами огни новогодней елки на площади, возле ДК «Современник». По ночам огни елки проникали сквозь занавески и растекались разноцветными огнями по стенам. Из-за этих огней он знал, что скоро наступит Новый год. А значит, родители будут дарить подарки, купят много сладостей и разрешат не спать целую ночь!

Из окна на него смотрело что-то. Воображаемый образ. Золотистые волосы. Острый подбородок. Большие голубые глаза. Белая кожа. Полные губы.

Несколько снежинок прилипли к ее ресницам и не желали таять. Рот приоткрыт.

Женщина – не женщина. Зарисовка из света и теней. Что-то воображаемое.

Он поднялся, не заметив, что опрокинул стул. Не вздрогнул от грохота. В правой руке была зажата перьевая ручка.

Золотистые волосы. Белая кожа, невероятно нежная белая кожа. Приоткрытый рот. Две линии красных, налитых кровью губ. Очень хочется к ним прикоснуться. Очень. Хочется.

Он не помнил, как преодолел путь от стола к окну. Не помнил, что было дальше (разве что ее большие голубые глаза всю дальнейшую жизнь приходили к нему во сне). А потом очнулся на полу лицом к потолку и увидел склонившегося над ним отца. Отец бил его по щекам – взмах ладони – сильный удар – из глаз слезы – боль! И бормотал:

– Ну, давай же! Давай! Скажи что-нибудь!

Отец влепил еще две или три пощечины, потом обмяк и отвалился в сторону, прислонился к спинке кровати, обхватив руками согнутые ноги.

Шторы оказались плотно занавешены. У батареи валялась перьевая ручка. С кончика ее капала темная вязкая жидкость, которая при высыхании обязательно станет похожей на кровь.

– Она тебе ничего не сделала? – спросил отец. – Ты ведь не выдохнул? Я не видел дыхания на стекле! Ты успел?

– Папа! – выдавил он сквозь слезы. – Папа, я не понимаю! Кто она такая? Что она тут делала? Мы же живем на девятом этаже! Как она добралась?

Отец тяжело вздохнул. Когда он заговорил, в голосе чувствовался страх:

– Это кукушка. Новогодняя кукушка.

Отец взял его на охоту через полтора года. Взял наблюдателем, чтобы учился. Но прежде, в тот вечер, он усадил сына на табурет в кухне, сам сел рядом и начал рассказ.

Отец рассказал про город, который построили среди болот и сопок, вдалеке от всех остальных крупных северных городов. Это был закрытый, секретный город, возле которого стоял завод атомных подводных лодок. Население города составляли инженеры, ученые, врачи и военные. Девять тысяч человек, собранных со всего Союза сразу после войны. Добровольцы, привлеченные кто пропагандой, кто заработками, кто романтическими настроениями. Таких городков по всей стране сотни, но только этот город оказался построен на проклятом месте.

– Мы разворошили какое-то осиное гнездо, – говорил отец. – Никто не знает, откуда все это здесь взялось. Будто люди пришли в лес и случайно разбили палатку на месте муравейника. В какой-то момент муравьи полезли из всех щелей… Знаешь, кто такая новогодняя кукушка? Она приходит в город за несколько дней до Нового года и заглядывает в окна квартир, выискивая одинокого ребенка. Она приманивает его к окну, чтобы он подошел совсем близко и выдохнул на стекло. Через запотевшее пятно кукушка проникает в сознание ребенка и откладывает в нем яйца. Ожидание праздника – вот питательная среда для кукушки. Любимое лакомство. А ребенок больше никогда не будет таким, как прежде. Кукушкины яйца невозможно достать, потому что их как бы нет на самом деле. Они находятся в воображении ребенка. А когда из яиц вылупляются птенцы, они начинают питаться человеческим воображением…

– Что с ними происходит?

Отец выдохнул, потер пальцами вспотевший лоб:

– Помнишь Машу из третьего класса? Девочку, которая играла Мальвину два года назад в ДК?

– Ту, которая сейчас… заболела?

– Вот именно. В тот Новый год кукушка отложила в ее голове яйца, а потом Маше стало казаться, что она умеет летать. Девочка четыре раза выпрыгивала из окон. Она все время пытается взлететь. Как только находит выступ – забирается на него и прыгает, расправив руки. Маша действительно верит, что она летает. Это вылупившиеся в ее воображении птенцы стимулируют Машин мозг. Будто разогревают пищу перед употреблением.

– И как их вытащить?

– Мы дожидаемся, пока они сами полезут из ее головы… тебе лучше не знать подробностей. Пока. А потом – бац – уничтожаем птенчиков одного за другим. Прихлопываем ловушками.

Папа перевел дух и рассказал о черничном дятле, который прячется в ягодном соке и, попадая в мозг человека, выклевывает дыры в сознании, заполняя пустоты бредовыми образами. А еще рассказал о Грибнике, что подсовывает в корзины воображаемые грибы, забирающие память и заставляющие выдумывать новые жизни. И о Снежных детках, о Ночных птенцах, о Вышибающем дух…

– Их было множество, – говорил отец. – Полноправные хозяева заброшенных мест. Существа, питающиеся сознанием и воображением. Некоторые из них заставляют людей верить в чудо, другие контролируют тело, третьи превращают человека в кокон. Голодные комары. Встревоженные насекомые. В первые три года жизни в городе сошли с ума, погибли, пропали без вести почти две тысячи человек. Мой отец сотнями отправлял дела в районный центр, где подробно описывал, что происходит. Сюда приезжало много народу. Но никто не мог дать вразумительного ответа. Разве что… появились ловушки. Да, люди с большой земли хоть что-то для нас сделали. А потом забыли.

– И вы до сих пор пытаетесь очистить город?

– За последние годы паразитов осталось не так много. Появляются, выползают из нор, ищут жертвы… пропадают. Уже никто их не боится, никто не пугает ими детей. Мы их просто отлавливаем и уничтожаем.

В первый для себя день охоты он видел, как отец с друзьями поймал червонного червя – существо, которое забиралось под кожу головы и оставляло на висках и на лбу красные отметины, похожие на сердечки. Червь заставлял людей верить, что их голова скоро лопнет, будто воздушный шарик. Люди пытались проколоть себе череп иголками, чтобы ускорить это событие. Страхом боли червь питался. Это было лучшее для него лакомство.

Мальчик склонился над извивающимся в ловушке червем, достал блокнот с карандашом и старательно зарисовал мерзкое существо. Точные линии. Тени. Движения, передающие предсмертные судороги. Спустя почти двадцать лет квартира его будет усыпана рисунками. Но сейчас это был первый блокнотный лист, и мальчик дорисовывал с волнительным трепетом, от которого дрожали кончики пальцев.

– Вот и еще один трофей в нашу копилку, – произнес тогда отец и с силой сжал стальные лезвия ловушки, отсекая червю голову.

Город затаил дыхание. Она слышала, как поскрипывают на морозе деревянные осколки мертвой мебели, что валялись вдоль стены напротив. Гулкое сердце города, укрытое среди переплетений канализационных труб, в теплой мякоти подземных болот, забилось чуть медленнее, будто убийство кукушки было самым волнительным явлением, которое городу приходилось видеть в последнее время.

– Ну, вот я тебя и нашел, – пробормотал бородач.

Кривоногий сделал пару шагов, присел на корточки, облизнул потрескавшиеся губы. Начал стягивать с рук перчатки. Обнаженные кисти казались бледно-желтыми.

– Смотри, красавица, что мне оставили в наследство твои друзья, – сказал кривоногий и показал ладони.

Она увидела бледные шляпки грибов, слегка покачивающиеся на тонких ножках. Грибы росли сквозь распухшую, темную, мертвую кожу.

– Ты видишь их, верно? – спросил кривоногий. – Они воображаемые. Их никто, кроме меня, не видит. Ну, и таких, как ты. Каждый гриб пустил корни до мозга. Они питаются снами. Забирают цвета и эмоции. Мои сны похожи на черно-белый рисунок годовалого ребенка. Только неровные, непонятные линии. И как долго это будет продолжаться? Не подскажешь? Впрочем, есть ли смысл в твоих подсказках? Придет время, их увидят все, и тогда прощайте мои ладони. Я сам их себе отрежу. Отсеку, словно сгнившие куски мяса. Выдерну корни один за другим. И если останусь жив – продолжу уничтожать таких, как ты.

Она поежилась от холода, провела руками по обнаженным ногам. Непроизвольно дрожала нижняя челюсть. Она слабо понимала, что говорит ей этот человек с грибами в ладонях. Хотелось только одного – согреться. Вернуться в свое уютное воображение…

– Я сейчас возьмусь этими ладонями за твои нежные полные сиськи, сожму их так, чтобы грибы полопались к чертовой матери. Остались на твоей белой коже, – распылялся кривоногий. – Я хочу измазать тебя грибной сукровицей. Чтоб почувствовала перед смертью, каково это. Каково приходится нам жить с вами, терпеть вас, мириться…

Бородач молчал. Ей казалось, что она уже видела его глаза.

Внезапно ее сознания коснулось что-то. Далекая затаившаяся мысль.

Она поняла, что это – Город. Старый забытый Город. Он не хотел, чтобы она умирала. Потому что кукушка была из тех старых существ, которые появились из болот и забрались в артерии города в дни, когда Город только строился. А он ценил старую дружбу. Он помогал друзьям и поэтому собрал остатки сил, запустил импульс по кишкам-канализациям, от сердца к этому забытому всеми стыку старых панельных домов.

Кривоногий внезапно поскользнулся – или что-то под его ногой пришло в движение – и начал заваливаться вперед, выставив руки.

Ей в объятия.

Она рванулась к нему, прыгнула, ударила головой в грудь, зашипела, вцепилась острыми клыками в лицо, вырвала клок щеки, сплюнула, укусила снова!

Кривоногий закричал, попытался оттолкнуть, упал на бок.

А она навалилась сильнее, переворачивая на спину, прижимая коленями к асфальту, ухватила зубами холодный влажный нос, сомкнула челюсти, почувствовала, как ломается хрящик, как трещит кожа, а рот наполняется божественно-теплой кровью. Руками, пусть даже и связанными, крепко ухватилась за пальто, разодрала когтями, вырвала пуговицы, погрузилась в теплоту тела – глубже! – под кожу! – ломая ребра, добираясь до сердца!

Кривоногий засучил ногами, закричал на изломе, до хрипа, и стих. Прошло секунды три или четыре. Она умела убивать быстро.

Кровь темными струйками растеклась по снегу, подобралась к ногам бородача.

Кукушка подняла голову, разглядывая охотника. В руке его болталась открытая ловушка.

– Я знал, что это произойдет. Зря он напросился, – пробормотал могучий человек с пронзительно знакомым взглядом.

Она уселась на теле кривоногого, скрестив ноги, и быстро-быстро перегрызла веревки на запястьях. Разгоряченное тело какое-то время не будет чувствовать холода. Быть может, кукушка успеет убраться подальше, в тепло. Пусть голодная, с бурлящей Силой в горле, но – живая. Хотя едва ли к ней применимо это понятие. Скорее бы подошло – немертвая.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, не отрываясь. Оценивали шансы. Потом он бросился вперед, взмахнув ловушкой. Она увидела, как под ногами бородача внезапно вспухла мостовая и провалился асфальт. Это Город! Милый, добрый Город! Сосулька сорвалась с карниза и с тяжелым звоном разбилась на осколки между охотником и кукушкой. Бородач, успев сделать несколько шагов, отпрыгнул в сторону, ловушка выскользнула из его руки.

Она тоже прыгнула, хотела ухватиться за стену и заскользить, как в былые времена, вверх, к крышам и звездному небу, но без поддержки грани между настоящим и воображаемым лишь содрала кожу о морозные бетонные плиты и упала.

У нее перехватило дыхание. Из темноты крыш сорвалась новая сосулька, рассекла воздух и впилась в бедро. Кукушка зашипела от боли, забилась в судорогах, перевернулась на живот и поползла на руках в сторону дороги. Прочь из этого проклятого закоулка! Быстрее! Быстрее! Приподнялась, хромая, заметила бородача. Он сидел у противоположной стены. Что-то с ним было не так. Кукушка не успела понять, что именно.

– Не уходи! – внезапно попросил он. – Подожди! Останься хотя бы на несколько минут!

От неожиданности она остановилась. А бородач уже рылся в одеждах, вытащил сначала карандаш, затем потрепанный блокнот. Торопливо пролистал, косясь на кукушку, и вдруг начал рисовать. Бегло и размашисто.

Она увидела, наконец, что ноги бородача неестественно вывернуты, сломаны. Пот крупными каплями катился по его лбу и щекам. Глаза лихорадочно бегали – от блокнота на нее, с нее на блокнот.

– Мне тебя никогда не поймать, – бормотал рыжебородый. – Вот невезуха. Неуловимая ты какая-то. Единственная в своем роде. Ты одна осталась, кого я никак не могу нарисовать. Я пытался, по памяти, после той ночи, в детстве, но ничего толкового не получалось. Понимаешь, это как наваждение. Мне нужно нарисовать вас всех. А то в голове свербит, не дает успокоиться. Эти мысли, мысли… я спать не могу нормально, потому что как только закрываю глаза, сразу вижу кого-нибудь из вас… Подожди еще несколько минут. Не уходи, пожалуйста. Сделай мне новогодний подарок. Ты же это можешь. Пусть хотя бы так, мимолетом. Я не буду тебя ловить больше, если позволишь, если не уйдешь сейчас, хотя бы…

Год назад они сидели с отцом в небольшом кафе. Отец заказал на двоих вишневое пиво и гренки с сыром, а затем сказал:

– Иногда мне кажется, что все мы уже давно заражены. Эти существа, муравьи из-под палатки, нас одолели. Искусали всех вокруг. А мы настолько привыкли, что расчесываем места их укусов и получаем какое-то дикое удовольствие от процесса. Не замечаем, что должно быть по-другому. Нам кажется, что это и есть норма, да?

– У тебя есть странности, – подумав, сказал бородач, который рядом с отцом всегда ощущал себя десятилетним пацаном. – Ты всю жизнь посвятил охоте на этих существ. И постоянно изобретаешь все новые ловушки. Иногда тебя нет несколько недель. Сидишь в гараже и паяешь, собираешь, скручиваешь.

Отец постучал себя пальцем по виску.

– У меня в голове есть идеи насчет той или иной ловушки. Я не могу спокойно спать, пока не воплощу их в жизнь. Если уж люди с большой земли не помогают больше, то приходится справляться самим.

– А я рисую мертвых существ. Четыреста двадцать пять рисунков.

– Я знаю людей, которым кажется, что червонные пятна на лице им очень идут. А кое-кто уверен, что он призрак, и поэтому бродит голышом по ночным улицам. Это ли не странности, которые мы видим, но предпочитаем не замечать? Кто-то ими, быть может, гордится…

Бородач глотнул холодного пива.

– Думаешь, мы проиграли?

Отец был уже очень стар. Руки его тряслись, глаза подслеповато щурились. Если он что-то и проиграл, так это борьбу с жизнью.

– Тут нет проигравших или победивших, – сказал он. – Мы просто подстроились. Каждый из нас.

Через несколько месяцев отец тихо умер у себя в квартире. Бородач пришел туда через несколько дней после похорон и обнаружил, что две комнаты их трех почти полностью завалены разнообразным хламом. На каждом куске кирпича, листе железа, на ржавых запчастях от старых автомобилей, на остатках кофемашин, деталях от микроволновок были приклеены листы, аккуратно завернутые в куски целлофана. На листах отец от руки записывал номер детали, инструкции и область применения. Наверное, чтобы собрать из всего этого новые ловушки, отцу бы пришлось потратить еще десяток таких же долгих и насыщенных жизней.

– Постой, – шептал бородач, пока карандаш дрожал в его руке, перебрасывая на лист то, чего никогда бы не увидел ни один человек.

Она, застывшая под светом фонаря в нескольких метрах от спасительной дороги, внезапно вспомнила, где раньше видела эти глаза.

Глаза ребенка, прислонившегося к окну, открывшего рот, выдохнувшего на стекло.

Она успела передать ему крохотную частичку силы. Не надеялась на большее, потому что торопилась. Увидела, как в комнату ворвался отец, подхватил мальчишку подмышки, отволок от окна и резко задернул шторы. Отец не видел кукушки, это было не в его силах. Он мог лишь чувствовать.

А сейчас в голове рыжебородого великана росли и развивались птенцы. Питались его воображением. Набирались сил. Еще несколько лет, и они окрепнут, выберутся на свободу и отправятся на поиски своей матери. А пока они будоражили его сознание. Подогревали.

– Не уходи! Еще пару минут! – просил рыжебородый без особой надежды.

Она отвернулась и доковыляла до канализационного люка, подцепила коготками, отодвинула крышку. В лицо дыхнуло влажным теплом.

– Ты хотел пообщаться со мной, – прошептала кукушка. – Вот она я, принимай. У нас будет много времени пообщаться, пока зализываю раны.

Город вздрогнул от удовольствия. Дрожь эта пробежала по всем без исключения домам, сорвала с крыш комья снега, заставила гулким перезвоном отозваться окна.

А потом Город принял ее в свои объятия. Он был доволен. Он был горд собой.

Наконец, есть возможность поведать кукушке множество интересных историй. Эти существа имели привычку быстро появляться и так же быстро исчезать в своих болотах, норах и сопках. Город никогда не успевал с ними пообщаться. А тут такая удача!

Конечно, он расскажет об охотниках, о больных и психически неуравновешенных. О детишках, что боятся выглядывать в окна в канун Нового года. У него в запасе миллион историй. А еще есть главный секрет. Его любимый.

Он расскажет кукушке, что государство давно распалось, что завод атомных подлодок уже никому не нужен, что Город стоит здесь, забытый всеми, несколько десятков лет. Дороги к нему замело, линии электропередач оборваны, память о нем стерта. Один из десятков заброшенных городков по всей стране, ставших в одночасье никому не нужными.

Она спросит: кто же тогда все эти люди? Кто тут живет?

Он ответит: никто не живет.

Физически все давно умерли, замерзли, сгинули. Все дело в воображении. Вы воображаете людей. Люди – вас. Так и зарождается жизнь среди зимы и сопок, вопреки всему, уже не первый десяток лет. Нет никакой грани между настоящим и воображаемым. Осталось только второе. А в настоящем – дряхлеющий, умирающий Город, питающийся самой главной иллюзией, выкармливающий своим сознанием тысячи странных существ, обитающих здесь.

Раньше этот секрет хранила Природа. Теперь – Город. Кто знает, что произойдет дальше?

Если какому-нибудь случайному искателю приключений доведется оказаться здесь, он увидит только пустые панельные пятиэтажки, сугробы вместо дорог, заброшенные кафе, заводы, ДК «Современник», почтамт… Он пройдет городок насквозь за каких-то полчаса и не найдет ничего интересного. Если только не остановится, чтобы развести костер. Не привлечет своим дыханием, или светом, или воображением случайное существо… новогоднюю кукушку, червонного червя, морозного хулигана. Тогда ему придется остаться здесь. В Городе. Навсегда.

А уж Город подберет ему воображение по душе.

♀ Сердце Города

Кошмар всегда начинался с того, что Мирилл вдруг чувствовала непреодолимую потребность следовать за каким-либо человеком.

Сегодня это был парень с белыми дредами. Она увидела его в узком переулке между пекарней Ханга и набережной, прямо напротив парикмахерской. Он стоял и разглядывал объявление о найме, а у нее уже появилось То Самое Чувство.

Жжение на губах и томление, будто в кости накачали подогретого воздуха.

Парень внимательно изучил объявление, затем нырнул в парикмахерскую. Мирилл облокотилась на парапет и уставилась в сторону залива, жмурясь от сырого ветра. Серо-голубая вода была подернута мелкой рябью, и в ней кляксами расплывались искаженные очертания облаков. Когда часы на другой стороне залива отзвонили четверть восьмого, парень наконец-то выскочил из парикмахерской. Хозяйка вышла проводить его на порог – сутулая темнокожая дама с чудовищным шиньоном. Мадам Шиньон и белобрысый остались, очевидно, довольны друг другом, по крайней мере Мирилл отчетливо разглядела в воде проплывающую мимо улыбку, а в голове завертелось настойчивое «завтра к восьми, завтра к восьми, не опаздывайте, пожалуйста».

Но к тому времени план уже почти оформился, а трещинки в уголках губ раскровились от муторного беспокойства.

Парень прошел мимо, не обратив на неё внимания – вниз, по набережной, явно собираясь свернуть потом куда-нибудь типа Лайт-Кросс или Уэрсби, где лепились друг к другу самые дешёвые хостелы и отели с почасовой оплатой. Выдержав классические сорок шагов, Мирилл отлепилась от парапета, накинула капюшон толстовки и двинулась за незнакомцем – руки в карманах, плечи ссутулены, как у тысяч бесполых подростков этого Города и других.

«Сегодня должно быть легко, – подумала Мирилл, машинально высчитывая разницу в росте и весе. – Не то что с тем увальнем в прошлом месяце. Вот тогда пришлось потрудиться, да…»

Белобрысый свернул на Уэрсби. Мирилл с облегчением выдохнула и шмыгнула в подворотню, срезая путь. Конечно, был риск, что парень застрянет в одном из хостелов в самом начале улицы, но Город обещал, что нет.

На фруктовом развале между переулком Карбиш и Уэрсби она набрала в здоровенный бумажный пакет рыжих-рыжих апельсинов с вялыми листочками, расплатилась с Бриджит мелкой монеткой и зашагала вниз по улице.

Белобрысый обнаружился аккурат напротив «Кинселы» – щурился на вывеску, без особой надежды пытаясь разобрать, написано там «открыто» или «закрыто». Мирилл быстро окинула взглядом полупустую улицу – никого в опасной близости, кроме подслеповатых старушек с пуделями и, конечно, Бриджит – но Бриджит не в счёт, она знает.

Незаметно надорвать бумажный пакет было до смешного легко. Апельсины с треском распороли его вдоль намеченной линии и упруго запрыгали по брусчатке – весёлые жёлто-рыжие мячики. Мимо хостела, мимо бродяги с дредами, вниз, вниз, к покатой набережной.

– Эй, вам помочь?

Мирилл запрокинула голову, позволяя капюшону сползти на плечи. Белобрысый парень стоял прямо перед ней – охапка ароматных апельсинов, открытая улыбка и серо-зеленые глаза северянина.

В груди у Мирилл что-то ёкнуло – то ли недобитая нежность трепыхалась, то ли медленно раскручивалось привычное предчувствие катастрофы.

– Да, пожалуйста, – улыбнулась Мирилл, зная, что улыбка превращает её из долговязого нескладного андрогина в уютную соседскую девчонку с вечно разбитой коленкой и тем особенным запахом общего детства на пыльных чужих чердаках, в домике на дереве, в ежевичных зарослях запущенного городского парка.

К тому времени, как свободолюбивые апельсины оказались собраны в две неровные кучки, она уже знала, что парня зовут Дэвид и он из Кингстона, учился на стилиста, но хочет сколотить свою банду – да, да, это именно то, о чем ты подумала, джаз; а что дреды? Ну, разные были увлечения… Почему этот город? Здесь море близко; а вообще он не знает, дёрнуло же что-то остаться.

Мирилл вздохнула в сторону – почти никто из них не знал. Кроме Бриджит, но она – особенная.

– И как будешь это нести? У тебя есть запасной пакет? Может, мне сбегать туда, где ты их покупала, и попросить еще один?

Дэвид был так искренне, без задней мысли заботлив, что ей заранее становилось тошно.

– Ну… А ты не поможешь мне дотащить их до дома? Я тут недалеко живу… Могу тебя кофе угостить, в знак благодарности… Если мама разрешит. То есть, конечно, она разрешит, что это я такое несу.

Мирилл слегка покраснела. Упоминание мамы почему-то всегда действовало безотказно.

Дэвид, разумеется, исключением не был.

К дому они шли задворками, болтая без умолку и на ходу обдирая апельсины от кожуры. Кислый сок брызгал на пальцы, и на языке щипало. Дэвид с любопытством вертел головой по сторонам, но, засматриваясь на отражение апельсинового неба в стёклах и солнце, тонущее в заливе, не замечал, что за всё время пути навстречу не попался ни один человек. Только однажды в окне показалось чьё-то белое, как недопечённая лепёшка, лицо – и исчезло.

Город заботился о Мирилл по-своему.

А дома её ждали, конечно, одни кошки. Дэвид мимоходом удивился:

– Сколько их здесь, десяток?

– Четырнадцать, – смущённо ответила Мирилл и соврала: – Кажется, мама ещё с работы не вернулась. Хочешь есть? Я могу разогреть равиоли… Или сразу кофе?

Дэвид улыбнулся и сказал, что равиоли будут весьма кстати. Кажется, он уже догадался насчёт «мамы» и теперь надеялся, что симпатичная девчонка оставит его у себя переночевать, а может, и не только сегодня, и таким образом получится сэкономить хоть немного на съёмном жилье.

Конечно, он напросился в душ – с дороги, после тяжелого дня, и лето такое жаркое выдалось, тра-та-та… Мирилл разрешила.

Пока Дэвид переводил её шампунь и пугал кошек фальшивыми джазовыми мотивчиками, она распотрошила упаковку с полуфабрикатами, ссыпала равиоли в миску и сунула в микроволновку. По опыту лёгкая сопливость и затхловатый привкус запросто перебивались смесью из чили и сырного соуса. Мирилл вынула из холодильника две бутылки «Доктора Швестера» и на всякий случай проверила даты. Пиво она никогда не пила, и поэтому не была в нём уверена. В отличие от таблеток. Таблетки достала Бриджит.

Солнце к тому времени уже почти село.

Мирилл в последний раз выглянула в окно и опустила жалюзи. Запястья ломило – то ли к дождю, то ли к тяжёлой работе; она сдвинула рукава и цветные фенечки к локтям и достала из стола одноразовый бумажный фартук, потом выворотила из ящика тяжеленную ступку из искусственного камня и ссыпала в неё ровно шесть таблеток. На семьдесят килограммов живого веса – более чем достаточно.

В ванной Дэвид затянул бессмертную «Don't worry – be happy», и Мирилл, старательно измельчая таблетки даже не в порошок – в тончайшую пудру, подхватила мотив. На её придирчивый вкус, Дэвид пел хуже.

Пудра перекочевала в стопку и послушно растворилась в десяти миллилитрах спирта. На два бокала «Доктора Швестера» и после переперчённых равиоли – ни один дегустатор не почувствует. А если и заподозрит что-то, то в ход пойдут отговорки про жаркое лето, контрафакт и прочие прелести глубокой провинции.

Кошки как чувствовали, к чему дело идёт. На страже остались только две самые верные, пёстрый матриарх с разорванным ухом и её старшая дочка – гибкая белая красавица, похожая на статуэтку слоновой кости. Они сидели на буфете и мурчали, заглушая хрип старой радиолы и шелест воды в душе. Бокалы, тарелки, хрустальные сахарницы и конфетницы ещё прабабкиных времён холодно сверкали за стеклом в шкафу. Они, видимо, были из другого города и действий Мирилл не одобряли, но сделать ничего не могли.

Дэвид явился из ванной в облаке ментолового пара и в одном полотенце на голое тело. Он быстро освоился – похоже, не в первый раз ночевал у случайных знакомых. Подвоха он не ждал, хотя Мирилл даже для вида не прикоснулась к своим равиоли – сидела и чистила апельсин ножом, срезая спиралью тонкий слой кожицы и с каждым новым кругом углубляя надрез. Отхлёбывая из бокала, Дэвид поморщился от непривычного вкуса, но запивать острый соус водой посчитал ниже своего достоинства. Бутылку он уговорил ещё до того, как прикончил ужин; таблетки подействовали через двадцать минут, без сбоев и осложнений – белобрысый просто свалился на пол, напоследок мазанув дредами по тарелке.

Мирилл вздохнула и мысленно подготовилась к нудной работе.

Переодевшись в дешёвую хлопковую пижаму, заботливо подсунутую Городом на последней ярмарке, она стянула с Дэвида полотенце и отправила в стиральную машинку – на кипячение. Потом отволокла бесчувственное тело обратно в ванну – пришлось попыхтеть, перетаскивая его через порожек. Грязные дреды прочертили дорожку из сырного соуса по всему коридору, и Мирилл поморщилась, представив, сколько потом придётся начищать паркет. Перевалить Дэвида через бортик глубокой ванны было самым сложным, но сказалась долгая привычка; Мирилл давно уже подозревала, что главное в таком деле – не сила, а сноровка.

Кошки уселись рядком вдоль порожка, не пересекая его, впрочем, даже хвостом.

Шторку пришлось на всякий случай снять, чтобы потом не выбрасывать. Косметика тоже отправилась в тумбочку под раковиной. Зубную щётку, впрочем, Мирилл отправила в мусорное ведро, когда возвращалась на кухню за ампулой – вдруг Дэвид успел уже попользоваться?

Вводя ему смертельную дозу лекарства, она с легкой ностальгией вспоминала самый первый случай. Тогда это была женщина; лекарства на неё подействовали как-то не так, и пришлось резать по-живому. Кровью тогда забрызгало всё, даже шкафчик пришлось менять, а плитку и раковину Мирилл, тихо подвывая, оттирала кислотой недели две, прежде чем перестала шарахаться от полицейских машин.

Сейчас она, конечно, такую ошибку повторять не собиралась.

Вколов Дэвиду смертельную дозу лекарства, Мирилл отправилась кормить кошек. Пока приласкала и оделила порцией курятины каждую пушистую пройдоху, минуло около сорока минут. Дышать он, разумеется, перестал.

Можно было приступать к разделке.

Кошки, оставшиеся по ту сторону двери, орали на протяжении всего процесса. И когда она выпускала кровь, и много позже, когда запаивала фрагменты в плотные пластиковые пакеты. Когда на дне ванны не осталось ни кусочка, Мирилл сняла испорченную пижаму, резиновые перчатки и маску, запаковала всё в последний пакет, а сама влезла под душ – отмываться. Потом переоделась в сменную одежду и, аккуратно переступив через липкие пятна на полу, отправилась в гостиную – звонить Бриджит. Одной таскать пакеты к трясине пришлось бы долго, а Бриджит знала, на что шла, когда предлагала помощь. У неё был выбор.

В отличие от Мирилл.

Вдвоём они управились примерно к шести утра. Тут же, как по заказу, полил дождь – сплошной, точно из ведра.

– До пятницы будет хлестать, – мрачно напророчила Бриджит, вытирая большие мозолистые ладони о фартук. Хотя неизвестно, что было грязнее. – Ну, зато и смоет всё. Ни одна собака не вынюхает.

– Собак тут нет, – механически ответила Мирилл, и тут её накрыло. – Ох, Бридж…

Она поднялась на цыпочки, обнимая подругу. У Бриджит было невыразительное лицо – чёрные индейские глаза, мясистый нос африканских предков и полные губы, всё как будто навсегда застывшее неуклюжим пластилиновым слепком. Потечь от жары может, улыбнуться – нет. Но утешать она умела, как никто другой, и больше ни у кого на плече не плакалось так сладко.

– Когда же он отпустит меня? – всхлипывала Мирилл. – Я же не прошу его ни о чём. Тогда почему он с меня требует? Почему именно с меня?

– Вали уже домой, э? – грубовато похлопала её по плечу Бриджит. – Ложись и засыпай, вот прям сейчас. Я там домою, где надо, у меня руки привычные. Окей?

– Окей, – всхлипнула Мирилл.

Сил у неё не осталось совсем.

Бриджит помогла ей доковылять до дома и забраться в постель – прямо в одежде, хотя это означало, что потом придётся кипятить простыни. Кошки сбежались со всего дома; те, кому не хватило места на кровати и под кроватью, устроились на подоконнике, на тумбочке и на ковре. Матрона с рваным ухом подлезла под одеяло, забилась Мирилл под бок, рискуя быть задавленной при первом неловком движении, и принялась вылизывать и грызть ей пальцы. Слегка, так, чтоб не причинять боль, а скорее отвлекать.

Как и всегда после, Мирилл казалось, что уж теперь-то она точно не заснёт; но через час-другой сон приходил – под шелест воды по стеклу, кошачье утробное урчание, запах стиранного белья, басовитые напевы Бриджит и ток крови в висках.

Только снились ей воспоминания.

* * *

В детстве Мирилл необычайно везло.

Проявлялось это чаще в мелочах. Если она запаздывала, то и трамвай подъезжал к остановке позже, в карманах всегда водилась мелочь, а дождь никогда не начинался, если у неё не было под рукой зонтика или на крайний случай места поблизости, где можно укрыться. Между страниц «Большой иллюстрированной энциклопедии вымышленных существ» каждое утро обнаруживалась парочка новеньких хрустящих купюр – так, чтобы хватило на лапшу на вынос в китайской забегаловке и ровно одно пирожное из пекарни Ханга. Больше, как правило, Мирилл и не требовалось.

Правда, однажды она очень захотела то, на что даже нескольких купюр из «Энциклопедии» никак не хватало – велосипед. Мысли о недоступной мечте преследовали её несколько дней, а потом как-то раз, уже к вечеру, собирая на взгорке сладкую ежевику в подол, Мирилл вдруг заметила на топком болотистом берегу внизу что-то розовое. Это оказалось сиденье – кожаное, новенькое, хоть и совсем грязное. Остальной велосипед обнаружился увязнувшим в иле, на мелководье. Мирилл до темноты упорно откапывала находку, голодная, по уши измазанная. Управилась уже ближе к ночи и, довольная, отволокла находку домой, чтобы потом целое воскресенье отмывать, смазывать механизм, подкачивать шины одолженным у соседа насосом. Газет в то время она ещё не читала, как и любой нормальный двенадцатилетний ребенок. А если бы и читала, то всё равно вряд ли бы обратила внимание на маленькое объявление в траурной рамке на последней странице – обычных девочек не интересуют некрологи, даже посвященные другим девочкам.

Например, утонувшим в реке.

Само собой разумеется, что Мирилл считала свой образ жизни абсолютно нормальным. Она вообще привыкла думать о себе как о незаметной, скучной, одной-из-многих – с полагающимся количеством подружек и врагинь в школе, любимым кружком по вышиванию крестиком, выступлениями во втором ряду хора, а позже и с грошовой подработкой по выходным: развозить утренние газеты по городу на новоприобретенном велосипеде оказалось неожиданно удобно.

На тринадцатом году жизни Мирилл настигла Первая Любовь – старшеклассник, переехавший в Город из Кастла. Глядя на высокого, рыжего мальчишку, у которого в карманах постоянно болтались леденцы или жвачка, Мирилл скоро поняла, что хочет его к себе домой – как тот розовый велосипед.

И точка.

Сперва всё складывалось отлично. Та самая неотразимая улыбка, превращавшая невзрачного воробышка в милую соседскую девчонку, покорила и рыжего. Через несколько недель он позвал Мирилл в гости, поиграть в приставку. Тут то и начались проблемы, потому что на взрослых улыбка почему-то не действовала. Отец мальчишки, такой же рыжий и долговязый, но уже начинающий лысеть, задавал неудобные вопросы: где работает твоя мама? А папа? А с кем ты живешь? У тебя есть домашние животные? Нет, ты не подумай плохого, Милли, я ведь буду преподавать твоему классу математику с нового семестра, вот и интересуюсь, как дела у будущей ученицы, кхе-хе…

Мирилл краснела и тянула с ответами.

Вообще-то все в городе откуда-то знали, что отец у неё умер, а мама работает адвокатом и постоянно ездит по командировкам в другое графство. А за девочкой в это время присматривают знакомые. Но рыжий мистер… мистер… имя его всё время вылетало у неё из головы, и это лишь добавляло неловкости… Словом, он не знал.

«Ему забыли рассказать?» – думала она.

И:

«Что я должна делать?»

Врать тогда ещё получалось не очень хорошо – сноровки не было. Поэтому Мирилл честно ответила, что за ней присматривают кошки в количестве восьми штук. Про энциклопедию с деньгами она умолчала, но даже сказанного оказалось достаточно, чтобы математик забеспокоился.

В ту ночь ей впервые приснился он.

– Неправильно ответила, – заявил нагло. И, конечно, рассказал, в чём была ошибка. Мирилл старательно заучила советы и в следующий раз уже не прокололась – отбарабанила зазубренное, как на экзамене.

Но математика это не успокоило. Он продолжал расспрашивать её о маминой работе, о кошках и родственниках, пытаясь подловить на расхождении, на несуразицах, и набивался в гости – естественно, в присутствии старших. А как-то раз обмолвился:

– Надо бы написать в ювенальный комитет, по-хорошему…

И тогда Мирилл стало страшно.

Она сбежала из школы прямо посреди уроков, в балетках и сарафане – и, хотя зима выдалась лютая, холода даже и не почувствовала. Проплакала весь вечер, бормоча бессмысленное: они нарочно, они все меня ненавидят, все!.. К ночи Город накрыло страшным бураном. Деревья с хрустом гнуло к обледенелой дороге, рекламные щиты выворачивало из мерзлой земли, а в крышу упорно скреблось что-то жуткое. Мирилл перепугалась до смерти и забилась под одеяло до самого утра. Кошки молча в знак солидарности вылизывали ей ладони и лицо. Примерно около трёх по полуночи – это запомнилось почему-то особенно четко – кто-то приоткрыл скрипучую дверь спальни и ступил через порог. Легкие шаги были похожи на шелест ветра, а потом скрипнули пружины матраса. Мирилл затаилась; а гость, выждав бесконечно долгие несколько минут, тронул её за плечо, прямо сквозь одеяло, и шепнул: «Не бойся, я всё улажу».

Тогда, в буран, погибли многие. Кто-то просто не дошел до дома – заблудился впотьмах и замерз, кого-то придавило рухнувшим деревом или щитом…

Назавтра она узнала, что в числе жертв стихии был и тот самый рыжий математик. Он возвращался домой вместе с женой и детьми, но на мосту через Уотерс не справился с управлением и вылетел за перила.

Примерно в то же время она поняла, что Город обладает волей.

Это открытие настолько ошеломило Мирилл, что она даже простила Городу того мальчишку-старшеклассника. Много позже пришла жгучая мысль – а был ли буран попыткой оградить её от посягательств учителя или всего лишь актом ревности?

Впрочем, всё это случилось очень, очень давно.

* * *

На следующий день после убийства Дэвида Мирилл проспала до полудня. Разбудил её звонок из пекарни. Миссис Ханга сухо поинтересовалась причиной опоздания, но робкие извинения и болезненная хрипотца в голосе смягчили суровое сердце. Старая добрая отговорка про внезапную и очень злую простуду была принята вполне благосклонно.

– Выздоравливай уж, деточка, – с грубоватой ласковостью посоветовала миссис Ханга. – Можешь взять пару отгулов. Хочешь, Робин занесет тебе лекарства?

От последнего слова Мирилл пробрало ознобом. Уже давно оно ассоциировалось у неё только с белыми таблеткам в блистере без названия, которые потом в спиртовом растворе перекочевывали в бокал с «Доктором Швестером» или диетической колой.

– Нет, спасибо, мэм. Вы очень добры, но все же не стоит, – старательно выговорила Мирилл.

– Как знаешь, – ворчливо откликнулась миссис Ханга и повесила трубку.

За окном по-прежнему хлестал дождь. Уотерс наверняка вышла из берегов и в очередной раз затопила нижнюю набережную, хибары под холмом остались без электричества, а половина учеников младшей школы сидела по домам – и всё ради того, чтобы в буквальном смысле смыть последние следы короткого пребывания Дэвида в Городе.

Поймав себя на этой мысли, Мирилл ощутила жутковатую пустоту под ребрами.

«Нет, снова уснуть точно не получится».

Бриджит исполнила обещание и закончила уборку. Кошки, судя по опустевшей кастрюле и довольному урчанию, тоже голодными не остались. Мирилл вытащила из морозилки пакет с куриными сердцами и забросила в тазик – размораживаться, чтобы вечером было из чего готовить кошачью еду.

«Кстати, курятины надо уже докупить», – недовольно отметила она про себя и начала мысленно составлять список приобретений на завтра. Чеддер, арахисовое масло, яблоки, бекон, что-нибудь на сладкое типа засахаренных цукатов… От перечисления разыгрался аппетит. В холодильнике нашлась позавчерашняя лазанья, вроде бы ещё свежая. Мирилл сунула её в духовку на самый маленький огонь, а сама отправилась заканчивать неприятную работу.

Нужно было прокипятить на всякий случай постельное белье и джинсы с толстовкой.

Таймер запищал в тот самый момент, когда Мирилл пыталась хоть немного зачесать назад стоящие торчком волосы. Дождь всё так же молотил в стекла, но в доме плыл умопомрачительный аромат лазаньи, и музыкальный автомат на первом этаже томно сетовал голосом Барбары Стоун на тяжкое прощание с возлюбленным, и всё произошедшее вчера казалось просто реалистичным кошмаром.

– Сон, – вслух напомнила себе Мирилл. – Ещё один сон, так я должна думать.

И почти сразу же над плечом послышалось:

– Ты на меня злишься?

– Да, – ответила она, почти без паузы и не оборачиваясь. Времена, когда ещё жива была надежда застать его врасплох, давным-давно прошли.

К тому же вряд ли бы это хоть что-то изменило.

– Прости, – вздохнул он. – Если бы я мог справиться сам, то не просил бы тебя.

Мирилл очень аккуратно надела рукавицу и присела перед духовкой. В закалённом стекле отражалось бесформенное пятно. Даже цвета волос не разобрать.

Лазанья уютно шкворчала запеченным сыром.

– Ты не просишь.

– Не сердись. Ну пожалуйста, – прошелестело совсем близко. С такого расстояния Мирилл должна была уже чувствовать чужое дыхание – а не равнодушную пустоту. – Прости меня… Хочешь, я сделаю для тебя что-нибудь? Что угодно.

За такими дарами всегда следовала расплата, причём платил обычно кто-то другой.

– Что угодно? Серьёзно? Тогда отпусти меня.

Он разочарованно вздохнул и исчез. Точнее, как всегда, притворился, что исчезает.

Распахнув духовку, Мирилл мрачно подумала, что если она сейчас попытается взяться за форму голой рукой, то наверняка даже не обожжётся.

«Вуайерист хренов».

Пока лазанья остывала до съедобного состояния, Мирилл стащила со стеллажа в гостиной коробку с кассетами и высыпала на ковер. Фильмы в основном были очень старые, ещё чёрно-белые, а многие и вовсе немые… Единственный подарок Города, который она принимала так же легко, как и очередную пушистую томноглазую соседку – потому что эти плёнки действительно были никому не нужны. Диски вытесняли их, как прежде в музыке кассеты вытеснили пластинки. Винил хоть кого-то мог ещё заинтересовать – этакий раритет, винтаж с налётом интеллектуального эстетства. А пластиковые черные коробки с пленкой – мусор, сплошные дефекты записи и затертые кадры. К тому же проигрыватель в доме был только старенький, кассетный, а желать новый плеер Мирилл боялась.

«Are you always alone?» – с надрывом поинтересовалась Барбара Стоун, и Мирилл вздрогнула.

Нет. Одной ей сегодня оставаться не хотелось. А выбор телефонных номеров был не особенно велик… Бриджит ответила после шестого звонка.

– День насмарку! Какая торговля фруктами в такую погодку, э? Не думай, что я жалуюсь, конечно, – жизнерадостно пробасила она. – Привет, Белая Девочка.

Мирилл невольно улыбнулась:

– Я такая предсказуемая, да?

– Есть маленько, – фыркнула Бридж. – Что на сегодня?

– «Ромео и Джульетта», глинтвейн и всё, что ты захочешь – в пределах моего пустого холодильника. Так мне заехать за тобой?

– Уговорила, чертовка! – заржала Бриджит. – С меня сырные шарики. Напеку чуток, пока будешь добираться до меня на своей колымаге.

– Буду через полчаса, – пообещала Мирилл.

Лоток с лазаньей она выскребла за пару минут. За это время дождь немного поутих. В распахнутые окна на первом этаже тянуло сыростью и листвяной свежестью; запах будоражащий и тревожный. Мирилл влезла в разношенные кроссовки, постучала мыском по полу – левая нога, правая – и выскочила в сад.

Сумерки в пасмурную погоду всегда сгущались раньше. Синие гортензии уже казались серыми, пурпурная сирень ещё держалась, а ярче всего были красные и розовые пионы. Соцветия опустились низко к земле, едва не ломаясь под тяжестью мириад капелек воды на листьях и между лепестками. Проходя мимо, Мирилл время от времени спрыгивала с мощёной дорожки в топкую пышную землю и обтрясала кусты. Когда она добралась до своего голубого «Жука» под пластиковым тентом, то была мокрая насквозь, и печка в салоне пришлась весьма кстати. Отогревая пальцы в горячем воздухе, Мирилл думала, что если даже «Ромео и Джульетты» в коробке пока нет, то обязательно появится к её возвращению.

Дождь перешел в морось. Со стороны низины, с Уотерс, медленно выползал туман, цепляясь белесыми отростками за крутые скаты вдоль набережной и чёрные фонарные столбы. В желтоватом уличном освещении мокрый асфальт глянцево блестел. Машин почти не попадалось, разве что на регулируемых перекрёстках – светофоры горели красным минут по пять, пропуская несуществующих пешеходов и собирая коротенькие очереди. На параллельных дорожках раскатывали припозднившиеся велосипедисты, изредка тренькая звонками на бродячих кошек. Миновав горбатый мост, Мирилл вырулила на окраину – туда, где дома попадались реже, выглядели неряшливей и утопали в зарослях крапивы, ежевики и шиповника. Многие здания пустовали; их сразу можно было отличить по особенному затхлому оттенку немытых стёкол и ржавеющим почтовым ящикам – рыжие хлопья проступали сквозь трещины в осыпающейся голубой эмали, и казалось, что внутри, за искривлёнными дверцами, тоже одна металлическая труха.

Часы над заливом пробили восемь, как раз когда Мирилл подъезжала к последнему крупному перекрёстку на окраине. Едва слышный перезвон – призрачный, камертонный – волной расплескался по улицам и взметнулся к небу, угасая бессильно.

Бессильно.

Мирилл резко крутанула руль вправо, и, как только «Жук» выровнялся, утопила педаль газа. До выезда на скоростную трассу было полтора километра.

«Я успею?»

Туман выплеснулся на дорогу сгущенным молоком. Мирилл влетела в него – вслепую, каждую секунду ожидая удара. Пальцы немели от напряжения. Мигнули и исчезли фонари, резко запахло вербеной…

…«Жук» вылетел на тот же самый перекрёсток. Неработающий светофор ревниво мигал круглым жёлтым глазом.

– Сволочь, – громко и ясно произнесла Мирилл.

На секунду светофор погас, а потом снова зажегся – кислотно-зелёная стрелка, указующая в сторону дома Бриджит.

– Ты сегодня сердитая, – заметила она, встречая Мирилл у калитки. Вокруг дома Бриджит ни шиповник, ни крапива не росли – зато пёр, как на дрожжах, розмарин. Хоть открывай магазин с пряностями. – Покусал кто?

– Это я его покусаю, – мрачно пообещала Мирилл, сунув руки в карманы. – Идём?

Бриджит видела «Ромео и Джульетту» впервые в жизни. Сюжет, как выяснилось, она представляла весьма смутно – какие-то отрывки были на слуху, и только. На сей раз кассета попалась в хорошем состоянии – к счастью. И даже древние хрипящие динамики не могли испортить финальную песню. Впившись взглядом в экран, Бриджит обливалась слезами, трубно сморкалась в бумажную салфетку и бормотала что-то про молодых идиотов.

– Ну вот как же так… – растерянно пробормотала она, когда пошли титры.

– Да ладно, это же понарошку, – отмахнулась Мирилл, катая по нёбу языком терпкую можжевеловую ягоду из глинтвейна. – Ненастоящие смерти.

По правде сказать, и у неё горло тоже стискивало, и глаза щипало, но очень хотелось спихнуть некстати нахлынувшую сентиментальность на пряное вино.

– Ну-ну, – пробубнила Бриджит, недоверчиво скосив взгляд. – А тебе, видать, что-то в глаз попало, да?

Пришлось срочно ретироваться в ванную.

Уже на обратном пути Мирилл заметила, что забыла выключить свет в холле на первом этаже, и сбежала по лестнице, на ходу вытирая руки подолом туники. Огляделась по сторонам, зачем-то проверила замки на входной двери, когда вдруг заметила на вешалке под ворохом прозрачных дождевиков тёмное пятно. Отдернула шуршащий полиэтилен в сторону, несколько секунд пялилась на незнакомый рюкзак – а потом вздрогнула, вспомнив.

Дэвид.

Потёртый «брезент» цвета хаки, молния с сорванной собачкой, торчащие из кармашка оранжевые наушники с отогнутым микрофоном. Внутри – обычный набор бывалого автостопщика и немного пикапера: полотенце, зубная щетка, ноутбук, пачка чипсов и пачка презервативов, пижонские тёмные очки и документы в прозрачном файле. Права, медицинская страховка, диплом, удостоверение личности… В права была вложена фотография женщины средних лет – в цветастой бандане и с такими же белесыми, точно обесцвеченными волосами, как и у Дэвида.

Мирилл очень аккуратно всунула документы обратно в файл и застегнула рюкзак, мысленно сделав зарубку на память – ночью, после того, как она завезёт обратно Бриджит, нужно заехать на мусоросжигательную станцию и сунуть рюкзак в печь, чтобы от Дэвида не осталось даже следов.

Впрочем, нет. Всё равно останутся – хоть в памяти той белобрысой женщины с горбатым носом и глуповатой улыбкой, потому что он был настоящим… Способным изменить если не вселенную, то хотя бы Город, за что и поплатился.

– Почему ты приехал сюда, идиот, – прошептала она, задыхаясь от ошеломляющей смеси пьяной нежности и раздражения. – У тебя ведь весь мир был как на ладони.

«В отличие от меня».

Когда Мирилл вошла в комнату, Бриджит сидела на ковре, спиной к двери, и вдумчиво складывала кассеты в коробку. В стеклянной дверце шкафа, по корешкам блеклых потрепанных книг скользнуло размытое отражение. Мирилл подняла руку, прикасаясь к губам – оно повторило за ней, с опозданием, неловким смазанным жестом – и вдруг спросила:

– Бридж, а как я выгляжу? Только не оборачивайся, скажи по памяти.

Она даже не удивилась вопросу. Пожала мясистыми плечами, хмыкнула:

– Как Джульетта в гробу. Маленькая глупая Белая Девочка.

– Мне уже тридцать два, – раздраженно отмахнулась Мирилл и повторила: – А все-таки? Я имею в виду цвет волос, глаз, или там рост…

Бриджит спокойно переворачивала кассеты лейблами вверх – одна к одной, очень аккуратно. Так же, как выкладывала апельсины на длинном деревянном прилавке в на углу Карбиш и Уэрсби.

– Не помню. Дырявая у меня память, не серчай на старуху.

Мирилл села на ручку кресла и привалилась спиной к стене, чувствуя себя подтаявшим пластилиновым человечком.

– Бриджит… Как ты думаешь, а я вообще существую?

– А то. Кто-то ж сожрал все сырные шарики, – заржала Бриджит. – Смотри, ещё живот вспучит – и сразу всякую маету из головы выкинешь.

– А я никогда не болею, – растерянно откликнулась Мирилл. Это было абсолютной правдой – хотя Бриджит, которая врала как дышала, наверняка не поверила.

* * *

Первую жертву Мирилл помнила очень хорошо. Высокая полнокровная женщина, переехавшая в Город с двумя взрослыми детьми, мужем и стайкой разноцветных волнистых попугаев – штук пятнадцать, не меньше, в трёх огромных клетках. Уcтроилась она на работу в архив, хотя по профессии – и призванию, что совпадает крайне редко – была археологом. Мирилл в то время заканчивала школу и знала по имени почти каждого в Городе, хотя её собственное имя уже тогда не помнил почти никто – в прошлом остались и обидные дразнилки, и наивная дружба. Только миссис Ханга, соседка и по совместительству работодательница, привечала нелюдимую старшеклассницу. Впрочем, и у самой хозяйки пекарни репутация была жутковатая – то ли ведьма, то ли сбежавшая наследница якудза, то ли просто отравительница собственного мужа… Но такой выпечки в Городе не было больше ни у кого – и потому миссис Ханга прощали даже небезупречную репутацию.

Новенькая же Мирилл понравилась – особенно рассказами о своих научных изысканиях и планах открыть секцию археологии при школе. Поговаривали, что где-то в городе спрятан то ли мегалит, то ли алтарь, то ли развалины языческого храма… Мирилл хихикала в кулачок и думала почти всерьёз, не рассказать ли ей о белых-белых, оплетённых цепким вьюном камнях в парке, чуть на отшибе, добраться до которых можно только хорошенько поплутав по ежевичнику. Камни оставались тёплыми даже в самую холодную погоду, выступали из земли гребнем, как позвонки огромного змея, и иногда вздрагивали от прикосновений, как живое существо. Но стоило ей только заикнуться об этом, как Город откликнулся густой, протяжной волной страха. Часы над заливом сломались и звенели сутки напролёт, а улицы заволокло таким густым туманом, что на расстоянии вытянутой руки уже и родную мать не узнаешь. А когда туман схлынул, то Город уже принял решение – и сообщил его воспитаннице, в своей особенной, ультимативной форме.

Дальнейшее запомнилось одним долгим, выворачивающим душу кошмаром.

Мирилл узнала о себе много нового. Например, что стащить нужные лекарства из аптеки – раз плюнуть, если двери не заперты. А от вида крови даже блевать не хочется, если её слишком много вокруг. И что инструменты из старого ящичка с чердака можно применять очень несвойственным им способом…

Или что Город может лишить ее собственной воли, когда ему вздумается.

Позже она сидела на террасе с полным шприцом обезболивающего в руке – две смертельные дозы на её возраст и вес – и хотела узнать только одно: почему?

– Потому что я не мог добраться до неё сам, – объяснил он без капли вины в голосе. Мирилл обернулась – и, естественно никого не увидела. – Ты единственная, кто справится с человеком судьбы. Ты особенная, – шепнул он снова из слепой зоны и едва ощутимо прикоснулся к волосам.

– Но почему?

Мирилл казалось, что если ей полоснуть сейчас по горлу или по животу – на порог, дорожку, сад, улицу, набережную хлынет густой, черный, зловонный поток.

– А если бы ты точно знала, что определенный человек уничтожит тебя с вероятностью девять из десяти, как бы ты сама поступила?

– Сбежала бы?

– А если тебе совсем некуда бежать?

Это «совсем некуда» было как удар в солнечное сплетение. Мирилл выронила шприц, хватая ртом воздух – кислый грибной запах осени и глубокой ночи.

– Прости, – вздохнул он.

Мирилл заткнула уши.

– Тебя нет, тебя нет, тебя нет…

И его действительно не было, целый месяц или два. А потом случилась аномальная оттепель посреди зимы, и в саду вдруг свихнулись разом все вишни и яблони – покрылись бледно-розовым цветом, оглушили щекочуще-сладким ароматом… Мирилл всё боялась, что их прихватит мороз, и они погибнут, но обошлось. Цветы осыпались, деревья уснули, и снова выпал снег, а весной – ужасно поздней в том году – сад расцвел снова, наплевав на законы природы.

Так красиво за Мирилл ещё не ухаживали – и, конечно, она простила.

Далеко не все отмеченные Городом были такими же симпатичными, как та безымянная женщина-археолог, чей овдовевший муж до сих пор приходил по воскресеньям в булочную Ханга и покупал один пшеничный, семь злаков, и один ржаной, с мёдом, шамкая бесцветными губами. О, к счастью, гораздо больше попадалось заезжих дьяволов, так, что Мирилл проще было простить ему редкие исключения вроде Дэвида. Город обычно сам старался выводить всякую залётную мерзость, но когда не справлялся – обращался к единственной своей воспитаннице. Особенно ей запомнился один тихий седоватый араб в очках, который очень любил детей – специфически любил. То ли таксист, то ли ночной продавец в супермаркете… Словом, трудноуловимое ничтожество, которое все видят, но никто не замечает. Тогда, после третьего некролога в газете, она сама попросила у Города указать на ублюдка.

Город с удовольствием указал.

Ублюдок очень удивился, когда вместо двенадцатилетнего мальчика загнал в подворотню девицу и услышал не испуганный визг, а лаконичное:

– Вообще-то здесь уже есть один монстр. Я.

После того вечера угрызения совести её не мучили.

Бриджит тоже была из категории тёмных птичек – тёмных в буквальном смысле. Она родилась далеко к западу, в Баие, на берегу океана. О семье она упоминала неохотно. Лишь раз назвала свою мать чудным словом «iyalorishа», с ударением на последний слог, но потом как воды в рот набрала. Мирилл смутно догадывалась, что это нечто жрицы или священницы, но увязать высокий статус с побегом аж на другой континент никак не могла.

– Чёрное это дело, – призналась однажды Бриджит в приступе откровенности. – Я молодая была, глупая… плохие вещи делала. Очень плохие.

– Хуже, чем я?

– Посмейся ещё у меня… Хуже, глупая Белая Девочка.

В своё время в Город она не вошла – ворвалась, раструбив о себе, где только можно. Высокая темнокожая чужестранка в белом тюрбане и дурацком платье, чем-то напоминающем сари, за баснословную сумму сняла помещение бывшего сувенирного магазинчика на Уэрсби, обвешала его жуткими масками, уставила странными идолами и сама уселась в витрине, покуривая сигару.

И всё – ни вывески, ни объявления, ни товаров на продажу. Только слухи о том, что здесь торгуют некими особенными услугами.

«У вас есть какие-нибудь проблемы, мэм? Сэр? А враги есть? А хотите от них избавиться?..»

Сперва новую лавку боязливо обходили стороной. Затем стали заглядывать первые любопытные… Возвращаясь по вечерам из пекарни кружной дорогой, Мирилл частенько видела у порога Бриджит испуганных женщин или хихикающих смущённых школьниц. Поначалу ничего страшного не происходило, а потом – словно дёрнул кто-то за нитку, разматывая колючий клубок.

Одна свалилась с лихорадкой.

Второй врезался в фонарный столб.

Третий уснул и не просыпался до тех пор, пока не вмешался сам Город.

Четвёртая внезапно пришла в ярость в школе и до полусмерти избила учителя.

Пятая… пятая сгорела заживо в собственном доме.

В ночь пожара Мирилл скрутил приступ жутчайшей тошноты. Было не только физически плохо, но и тоскливо до одури; то и дело мерещилось, что из открытого крана хлещет кровь, а из раковины торчит костлявый палец с загнутым ногтём и размеренно скребёт белую эмаль. Погода за окном менялась каждые полчаса – то дождь хлещет, то град, то полная тишина и удушье. И когда тихий голос попросил Мирилл:

«Убери это, пожалуйста», – то она даже не стала спрашивать, что убрать. Влезла в толстовку, накинула капюшон, вытащила из подсобки топор, оставшийся от пожарного набора, и отправилась на Уэрсби.

По улице Мирилл тащилась с непередаваемым чувством, что в её старый, уютный дом забралась толпа малолетних панков, превратила книжные полки в туалет и утёрлась вышитыми салфетками. Кошки, видимо, придерживались такого же мнения и отправили с хозяйкой отряд телохранительниц. Самая старая, пёстрый матриарх с рваным ухом, вышагивала у самых ног, пригибаясь к земле и урча в голос. Тучи подтягивались за Мирилл со всех кварталов, и когда она подошла к Уэрсби, то над лавкой Бриджит уже висела непроницаемая мгла в синеватых капиллярах электрических разрядов.

Дверь под ударами топора слетела с петель за полторы минуты.

Бриджит, кажется, в это время проводила какой-то ритуал. Мирилл не стала разбираться – одним ударом смела статуэтки, маски и курильницы на пол. Кошки ворвались следом и с утробным воем растащили окровавленные фрагменты уже неопределимого жертвенного зверька по углам, за пределы очерченного водой круга.

Бриджит выставила перед собой руку с куклой-амулетом, и Мирилл молча ударила по ней с ноги. Кукла разлетелась на глиняные осколки; мгла над домом наконец-то разродилась электрическим разрядом, а следом – оглушительным громом.

– Й-й-а-а-а… – залепетала Бриджит, отползая на заднице к стенке. – Й-а-а-а…

– Как же вы все меня достали, – доверительно сообщила Мирилл и перехватила топор поудобнее. – Да-а, тяжёлая ночка будет, – вздохнула она и откинула капюшон, чтоб не мешался.

И тут Бриджит закричала.

За всю свою недолгую, но весьма насыщенную жизнь Мирилл ещё ни разу не слышала, чтобы кто-то орал с таким ужасом. Так, словно вместо неё, двадцатилетней девчонки – «Ну, двадцатилетней девчонки с топором, будем справедливы», – мысленно поправляла себя она на этом моменте – Бриджит видела нечто объективно невозможное в этом мире, даже не оживший кошмар, а расплату. От крика уголки рта у неё растрескались до крови, а глаза едва не вылезли из орбит. На полу стремительно растекалось мокрое пятно…

А в зрачках Бриджит не отражалось ничего – кроме пустой комнаты с множеством кошек.

Мирилл стало не по себе.

– Эй… – негромко позвала она, но Бриджит, расцарапывавшая собственное горло ногтями, уже её не слышала. – Кого ты видишь?

Вопрос стал той самой последней соломинкой из притчи про верблюда.

Бриджит осела на пол, закатывая глаза. Из уголка рта у неё стекала розоватая пена.

– Мне сейчас самой плохо станет, – созналась Мирилл Городу. – Я не потяну её прикончить.

– Ну и не приканчивай, – пожал он плечами. Так, словно своего уже добился.

Вздохнув, Мирилл обвела взглядом царящую в лавке разруху, прислонила топор к стенке и отправилась искать швабру с тряпкой. А заодно – успокоительное для Бриджит.

Впрочем, лекарства так и не понадобились.

Очнувшись, Бриджит и не думала орать, шарахаться, заявлять в полицию – или восстанавливать разгромленную лавочку. Съехала в самый дешёвый квартал, постриглась, закупила джинсы со стразами, скучные клетчатые рубашки и потихоньку начала приторговывать фруктами. Изредка она заглядывала к Мирилл или позванивала, обычно до темноты, и спрашивала, не помочь ли ей чем – уборка, готовка, уход за садом. И примерно через год закономерно нарвалась на момент с устранением очередного «лишнего». Город устами Мирилл коротко ответил:

– Приезжай.

Увидев расчленённый труп в ванне, Бриджит и бровью не повела, но действительно помогла убраться – спокойно, молча и быстро.

Мирилл, наверно, никому жизни не была так искренне благодарна.

* * *

Если бы кому-нибудь пришло в голову поинтересоваться, обладает ли Город чувством юмора, Мирилл с жаром бы кивнула: да, да, разумеется!

Только особенным.

Из последних «шуток» вспоминалась хотя бы шикарная подборка кассет с фильмами про стокгольмский синдром, от весьма знаменитых, вроде «Переговорщика», до совершенно неизвестных. Как, например, в глухую провинцию попала запись латиноамериканской ленты «Захват мэрии в Буэнос-Айресе», а тем более – любительская запись японских школьников на ту же тему, оставалось только догадываться. Впрочем, кассетами город не ограничился – устроил на улице настоящее светопреставление с метелями и гололедицей под конец марта, а потом и вовсе проломил Бриджит крышу обледеневшим сугробом.

– Я к тебе на пару деньков, – заявила Бридж с порога. – Ребятки сказали, ко вторнику починят. А торговля в такую погодку всё равно стоит… Ух, как исхудала, бедняжечка, хочешь, я тебе фейжоаду приготовлю?

– Приготовь, – смело ответила Мирилл. – А это что такое, кстати?

– Фасоль с мясом, – хихикнула Бриджит.

– Надеюсь, не с человеческим?

– А как получится… Да ладно, ладно, шучу. Тебе коровок не жалко?

– Никогда в жизни не видела живую корову. Так что, наверно, нет.

Фейжоада, несмотря на пугающее название, оказалась вкусной и очень сытной – густая смесь чёрных бобов, трёх видов мяса, маниоки, креветок и овощей, страшно острая и солёная. Мирилл потом выхлебала литра два чистой воды со льдом и пропустила половину фильма, бегая то на кухню, то в туалет. Бриджит же пребывала в крайне сентиментальном, ностальгическом настроении и те же полфильма прорыдала.

– Какая сволочь, – припечатала она в конце главного героя. – Взял девчушечку в заложницы, запугал до смерти. А бедняжечка потом его на суде защищала! Ну не дура ли?

– У них, по замыслу режиссёра, любовь. А там, где у режиссёра есть замысел, логика молчит, – фыркнула Мирилл. – Вообще это называется стокгольмским синдромом. Сочувствие к угнетателю и всё такое.

Бриджит подобрала с пола коробку от кассеты и, вглядевшись в исполненное страданий лицо главной героини, вздохнула:

– Ну, я б тому, кто меня поугнетал, угнеталку потом бы отрезала.

– Я бы тоже, – легко согласилась Мирилл. – Не представляю, как можно любить того, кто тебя мучает.

– Н-да? – Бриджит кинула на неё странный взгляд. – Ты-то?

– А что?

Бриджит похмыкала, но так ничего определённого и не ответила.

Та метель была последней в затянувшемся зимнем марафоне. Потом Город точно опомнился – разогнал холодные циклоны, выкрутил солнце на максимум. Температура от нуля подскочила сразу до двадцати. От быстрого таяния снега Уотерс вышла из берегов, устроив форменный переполох в низинах, а ежевика расцвела на месяц раньше положенного срока, вскоре после яблонь и слив. Но настоящим сюрпризом стало нашествие бабочек – вместе с перелётными птицами в Город ворвались целые стаи данаид-монархов.

– А это не перебор? – спросила как-то Мирилл, почувствовав за плечом знакомое присутствие. Дело было уже глубокой ночью, на веранде; свихнувшиеся гортензии слепо тыкались в перила плотно сомкнутыми ещё гроздьями соцветий. Каждое утро Мирилл отпихивала их подальше, но за день они снова пробирались на веранду, втискивая побеги между столбиков перил.

– Нет, – ответил он после запинки. И коснулся плеча, легко-легко, то ли кончиками пальцев, то ли крыльями заблудившегося монарха. – А давай пойдём гулять? Вдвоём.

От неожиданности Мирилл едва с перил не сверзилась.

– М-м, нет, спасибо. Завтра вставать рано, работа всё-таки… А я из-за этой погоды и так не высыпаюсь.

Скрипнули разбухшие от сырости доски пола. Мирилл закрыла глаза, бессмысленно растирая пальцами лист гортензии по перилам. Плечи лизнуло холодком – чужая рука бережно отвела растрепанные волосы в сторону. Ветер всколыхнул пышное пионовое море вдоль дорожки.

– Эй, ты что?

– Дурочка, – фыркнул он и быстро прикусил пятый позвонок, не больно, но до мурашек. Мирилл дёрнулась обернуться – однако на веранде было пусто, как всегда.

Потом, гораздо позже, оглядываясь назад, она понимала, что это был первый сигнал.

Второй прозвенел в конце мая, скандальным разворотом в местном «Рупоре». Речь в статье шла о расхищении городского бюджета; чтобы покрыть дефицит, мэр предлагал отдать часть городского парка под вырубку и строительство крупного торгового центра.

– Ты не собираешься с этим ничего делать? – выпалила Мирилл, выскочив на задний двор пекарни, как была – в фартуке и косынке. Царило полное безветрие; небо сплошняком в перистых облаках – белое серебро и синь, а на земле – сушь, умеренная жара и оглушительный треск цикад. – Эй! Ты же слышишь меня?

В здании пекарни надрывно пищал таймер печи – надо было вынимать круассаны.

– Слышу, – растерянно отозвался Город. – Я займусь этим, не беспокойся.

Пообещал – и пропал.

Мэра действительно сместили, необходимую сумму нашли, парк оставили в покое.

Несколько дней спустя Мирилл возвращалась по Уэрсби и почувствовала знакомые ощущения – жар и лихорадочную нервозность. Облизнула сухие губы, огляделась по сторонам и почти сразу зацепилась взглядом за мужчину в джинсах и белой рубашке-поло. Он сидел на веранде кофейни «Клоун и Кукла», уставившись в ноутбук и постукивая длинной ложкой из стакана с латте по столу. Желтовато-коричневые капельки растекались по белой скатерти.

– Кто он? – тихо спросила Мирилл. Она в последнее время часто обращалась к Городу, хотя ответ получала через раз, если не реже, будто он постоянно витал где-то в облаках. Если бы не вьюн с ярко-синими цветками, проросший сквозь пол на террасе и густо увивший перила, то она бы решила, что Город обиделся и теперь дуется. – Мне надо сейчас?..

– Как хочешь, – ответил он практически без паузы. – В принципе, не обязательно.

От удивления Мирилл оступилась, зацепилась ногой за бордюр и растянулась на брусчатке. Пока решала, стоит ли ссадина на коленке внимания или её можно будет обработать потом, мужчина в кофейне расплатился и ушёл. Жар и нервозность исчезли вместе с ним, оставив тянущее ощущение пустоты.

Мирилл поколебалась с полминуты и вернулась к Бриджит – выяснять, кого занесло в Город на сей раз. Бриджит не знала, но пообещала уточнить и выглядела при этом крайне задумчивой. Она перезвонила тем же вечером, сообщив всего пару слов: Лестер Беннет, детектив, расспрашивал о молодом человеке с белыми дредами.

– Дэвид, – вытолкнула из себя имя Мирилл, чувствуя сухость во рту и лёгкое головокружение. – У меня проблемы, да?

Бриджит засопела в телефон.

– Я гляну одним глазком. Подходи ко мне завтра – скажу.

Ночью Мирилл снилась гостиница на Уэрсби – старый дом с узкими окнами и толстыми стенами. Лестер Беннет лежал на неразобранной кровати в обнимку с ноутбуком. Свет был выключен, дверь в ванную приоткрыта, и оттуда тянуло резким и горьким запахом синтетического грейпфрута.

– Уходи отсюда, – шепнула Мирилл, склонившись к Лестеру. Веки у него дрогнули, но он не проснулся. – Ты здесь ничего не найдёшь.

– Я знаю, – откликнулся Лестер неожиданно ясным голосом. – Здесь такой интересный город… я хочу докопаться до…

Из-под кровати показалась ежевичная плеть, затем другая, третья… Через несколько минут Лестер исчез под колючим зелёным ковром. Мирилл в панике отступила – и запнулась о белый камень, тёплый и живой.

И проснулась.

Голова трещала страшно.

Было раннее утро – даже ещё не рассвело. В открытое окно лезла настырная сирень – уже отцветшая, с поблекшими от летней жары восковатыми листьями. Кошки оккупировали подоконник, ковёр, компьютерный стол и даже рабочее кресло на колёсиках, но ни одна и близко не подошла к кровати. Мирилл растерянно поднесла пальцы к лицу и принюхалась.

Грейпфрут.

«Значит, не просто сон».

Она вскочила с кровати и заметалась по дому под заполошный кошачий мяв – ванная, гардероб в спальне, кухня, коридор… Залпом осушила кружку еле тёплого растворимого кофе, морщась от кисловатого привкуса, цапнула из вазы яблоко и побежала в парк.

«Я только на минуту загляну. Просто проверю, что камни на месте, никакого детектива там нет и всё хорошо. Только на минуту».

Уже на половине дороги Мирилл подумала, что надо было взять машину, и обругала себя.

– Он ведь приехал… за тобой? Не за… мной, да? – охрипшим голосом спросила она, когда колотьё в боку вынудило её остановиться и сесть на тротуар. – Эй?

За то время, когда пришёл ответ, дыхание успело восстановиться, а небо – посветлеть и выдернуть солнце за краешек над горизонтом.

– …да.

– И почему тогда ты ничего не делаешь?

Мирилл подобрала сумку и поплелась через мост. До парка оставалось ещё минут двадцать ходу, а потом ещё сорок – до покосившегося дома Бриджит. Город молчал; она терпеливо ждала ответа, пока не перевела взгляд на набережную и не увидела полустёртое красное граффити:

УЖЕ ВСЁ РАВНО

Неделю назад его там не было точно.

Бежать в парк только для того, чтобы для собственного успокоения посмотреть на белые камни, резко расхотелось. Мирилл стиснула зубы и полезла в сумку за мобильным.

– Бридж.

– А? Ты? Не спится, что ли? – ворчливо отозвалась она, хотя голос у нее был абсолютно бодрый. – Не боись, глянула я на него. Тебе он вред причинить не может, вот разве…

– Бридж, я на Оловянном мосту, – тихо сказала Мирилл. – Мне нужна канистра растворителя и хорошая щётка.

Трубка ответила гудками.

Бриджит добралась до моста в кратчайшие сроки, вспомнив по такому случаю о велосипеде. В корзинке на руле тряслись две одинаковые белые бутыли, а щётка на длинной ручке была приторочена к сиденью.

– Канистры не нашла. Сойдёт? – весело крикнула Бриджит ещё издалека. Мирилл нашла в себе силы только на кивок.

Остальное ушло на то, чтобы удерживать внутри клокочущий коктейль из ярости, обиды, непонимания – и страха.

Надпись отмывали в четыре руки – до содранных ногтей, до сведённых судорогой пальцев, до тошноты от едкого запаха растворителя. Буквы не хотели исчезать, словно это не обычную краску напшикали из баллончика, а татуировку набили на гладкую стену. Мимо пробежала крепкая подтянутая женщина в красном спортивном костюме, затем на дороге показался небритый мужчина с волчьим взглядом, потом – зевающий парень с громадным догом на поводке… Одни, проходя мимо, одобрительно улыбались, другие равнодушно отворачивались, но помощь не предложил никто, даже констебль, сонно куривший на мосту.

Когда стало ясно, что вовремя в пекарню не успеть, Мирилл перезвонила миссис Ханга и извинилась.

– Это он чего? – грубовато поинтересовалась Бриджит, когда надпись наконец отмылась. – Из-за этого, Лестера, что ли?

– Вряд ли.

– Тогда почему?

Мирилл привалилась спиной к едва подсохшей стене и длинно выдохнула. Бесконечно далеко, на другом берегу реки, мужчина с волчьим взглядом догнал женщину в красном спортивном костюме и схватил её за локоть. Она взвизгнула и отшатнулась; парень, следовавший за ней на расстоянии шагов в тридцать, спустил своего дога с поводка… Констебль на мосту беззвучно выругался, затушил сигарету об перила и скинул в реку, а сам побежал к месту происшествия, торопливо объясняя что-то напарнику по рации. Дог меланхолично трепал подозрительного мужчину, спортсменка в красном визжала, а парень бегал кругами, пытаясь отозвать собаку.

«Дурдом».

Ладони саднило – от растворителя кожа порозовела, как обожжённая. Красивые белые облака плыли в прозрачно-голубом небе, но в Уотерс отражалась почему-то свинцово-серая хмарь.

– Не знаю, – наконец ответила Мирилл после бесконечно затянувшейся паузы. Вкус растворимого кофе переплавился на языке смесью горелого сахара и лимона. – Я спрашивала, пока ждала тебя – он не хочет отвечать. Бридж, я…

– Разберёмся, – уверенно пообещала она. – Ну, не сегодня, так завтра.

«А если будет поздно?» – хотела спросить Мирилл, но промолчала.

Красная надпись была смыта со стены, но под сомкнутыми веками она горела бесстыдно, как пошлая вывеска лав-отеля.

У фортуны чувство юмора оказалось не менее специфическое, чем у Города.

Мирилл ждала помощи от Бриджит, а получила от Лестера Беннета – в кафе при пекарне Ханга, во время обеденного перерыва. Он вошёл, растерянно оглянулся – неизменная белая рубашка-поло, тёмные очки надо лбом, первая и почти незаметная седина в светло-русых волосах – и подсел к Мирилл.

– Мне кажется, мы уже виделись где-то, – улыбнулся детектив широко.

– Возможно, – вздохнула она и разодрала пальцами свежий круассан. Есть расхотелось. – Это не такой уж большой город. А я часто гуляю в центре.

– В общем-то, здесь и гулять особенно негде, – рассмеялся Лестер. Его выдавали глаза – никакого искренне-доброжелательного интереса, какой подобает мужчине, флиртующему с очаровательной незнакомкой. Зато напряжения и мучительных попыток вспомнить ускользающий кошмар – в избытке. – Но скоро всё изменится.

В голове у Мирилл словно щёлкнуло что-то, вставая на место.

– Изменится?

– Ну да, – кивнул он с той же пластмассовой улыбкой. – Я имею в виду проект, который председатель Совета графства внёс недавно на рассмотрение. Девять шансов из десяти, что он будет принят.

«Девять из десяти».

– Не слышала ни о каком проекте, – с деланым равнодушием пожала плечами Мирилл. – Простите, сэр, но у меня закончился обеденный перерыв. Мне нужно возвращаться.

– Само собой… Мисс, а как вас зовут?..

Но она уже закрыла за собой дверь. Лестер, видимо, попытался пойти следом, но напоролся на Робина, который, судя по истинно азиатской выдержке, пошёл характером в мать, а не в покойного мистера Ханга:

– Сюда нельзя посетителям. Служебное помещение.

– Ну, я только…

– Служебное помещение, сэр. Сожалею.

– А эта девушка?

– Работает здесь. Сожалею, но мы не предоставляем личные данные о сотрудниках…

Мирилл нашла хозяйку и отпросилась домой под предлогом страха перед навязчивым посетителем. Миссис Ханга не то чтобы поверила, но отгул дала. Домой Мирилл бежала, срезая путь, где только можно, и молилась про себя, чтобы не подвёл ни старенький компьютер, ни интернет.

…Материалов в сети было море – и сам план на сайте Совета графства, и интервью председателя для «Эй-Ти-Ай», и несколько публикаций в прессе разной степени желтушности. По замыслу разработчиков проекта комплекс многочисленных экономических и социальных мер сводился к простому объединению трёх близкорасположенных городов в один конгломерат… и к строительству гигантского развлекательного комплекса «Фантазия-парк» на болотистом участке между ними.

– Сейчас там находятся огромные пустующие территории, – бодро рапортовал председатель в интервью. – С точки зрения экономики – чёрная дыра на карте графства. Заболоченная местность непригодна для земледелия, зато поддержание толковой инфраструктуры в ближайших городах требует огромных вливаний. Мы просто не можем себе этого больше позволять в условиях мирового кризиса. О промышленном производстве, как вы понимаете, и речи не идёт – экология прежде всего. Я уже много думал об этом, когда вдруг увидел решение – развлекательный эко-комплекс! Парки аттракционов, аквапарки, сафари на болоте… По расчетам экспертов, этот комплекс будет пользоваться огромной популярностью. Да, конечно, необходимы солидные вливания, но я гарантирую, что смогу найти спонсоров, которые…

Дальше Мирилл слушать не стала – вывела из гаража машину и поехала в парк.

На первый взгляд камни совсем не изменились. Та же молочно-тёплая белизна, та же шершавая, живая структура – то ли нагретая солнцем кость, то ли загрубевшая кожа. Череда белых валунов выступала из травы под густым переплетением ветвей исполинских дубов и тисов – как цепочка позвонков на выгнутой до боли, до слома спине. Мирилл отцепила от штанины приставучую ежевичную лозу и невесомым шагом, точно боясь потревожить чей-то древний сон, пересекла поляну. Солнечные лучи сюда практически не проникали, но света хватало; он был рассыпан в воздухе тончайшей взвесью, сияющей пыльцой.

– Ты ведь здесь, да?..

Прозвучало это даже не жалобно – жалко.

Мирилл сделала ещё шаг, другой – и опустилась на землю, обнимая белый камень, прижимаясь к нему щекой и почти ощущая мерную пульсацию. Вьюнок прорастал из влажной земли, из мха – прямо сквозь камень, не кроша его, но прошивая насквозь, как нити грибницы – рыхлую гнилушку. Жесткие плети – чёрные с красноватым отливом, круглые глянцевитые листочки, и крупные, почти с глазное яблоко, цветы-розетки – ярко-синие, с длинными пурпурными тычинками и острым запахом ржавчины и морской воды.

Лепестки подрагивали в согласии с пульсацией камня.

Тумм. Думм. Тумм. Думм. Тумм. Думм…

– Почему ты не рассказал мне о проекте?

Шею пощекотал смешок:

– Это упрёк?

– Он самый.

– Оглушительная честность, – рассмеялся Город, и Мирилл с облегчением выдохнула.

– Так почему?

Плеть вьюнка по-змеиному обвилась вокруг лодыжки, забираясь под обтрёпанный край штанины. Усики ткнулись в кожу, пробуя на прочность – или на вкус? – и замерли.

Тум-дум. Тум-дум. Тум-дум…

– Потому что уже ничего нельзя изменить. Мне до них не дотянуться – слишком далеко, слишком много людей с этим повязано. И денег, – тихо признался он. – Я уже давно чувствовал, что однажды это произойдёт. Опасность извне. Но вот какая…

– …ты не знал. И поэтому зачищал на всякий случай каждую занозу.

– Ну да, – с коротким смешком подтвердил он.

И замолчал.

…тум-дум-тум-дум-тум-дум-тум-дум…

Мирилл сглотнула – звук получился неприлично влажный и интимный – и спросила:

– А что с тобой будет, когда… города сольются?

Запах ржавчины и моря стал сильнее.

– То, что бывает, когда крупинку сахара бросают в таз с горячей водой.

…тумм.

– А ты не можешь?.. Ведь целый город – это не крупинка сахара всё-таки. Или дело в переменах? Ты изменишься или?.. Но ты ведь хозяин, и…

Она почему-то не могла договорить до конца ни одну фразу, глотая окончания, как недоутопленник – свежий воздух.

– Нет. Мирилл, – мягко позвал он; так мягко и тихо, как опускаются на тротуар первые крупные хлопья снега в ноябре. – Я уже давно здесь не хозяин. Был когда-то. Пока не появился город.

Небо и земля резко поменялись местами.

– Что?

– Я не хозяин, – терпеливо пояснил он. – Я просто… жил здесь. До всего этого. Очень давно. А потом вырос город, и я сам не заметил, как меня сожрали.

Просто поменяться местами им, видимо, показалось мало, и небо с землёй устроили чёртову карусель. Под ложечкой мерзко засосало.

– То есть как – сожрали?

– С косточками, – коротко хохотнул он. – Только я оказался… гм, больше, чем он смог проглотить, и пророс сквозь него.

Мирилл тронула раскрытой ладонью жёсткий вьюн – чёрные стебли, сине-синие цветы, запах ржавчины и моря… крови.

Вены и капилляры, которые делают мёртвый камень – живым.

– И получается, что ещё два города…

– Слишком большой кусок для меня. Мирилл, – невесомо прикоснулся он к её плечу кончиками пальцев. – Это, наверное, не сразу произойдёт, и кое-что я ещё смогу устроить… но тебе придётся привыкать к другой жизни.

Мирилл словно от сна очнулась.

– А я… не исчезну? Без тебя?

– С чего бы? – фыркнул он. – Ты – обычный человек.

– А мои… – «родители», хотела сказать Мирилл, но вовремя прикусила язык.

Впрочем, тому, кто её слушал, слова были не нужны.

– Смотри.

…Лето. Оглушительная жара – даже дышать горячо. Цикады трещат так, что заглушают даже рёв автомобильных двигателей на шоссе. На обочине припаркована машина с погнутым бампером; к ней прислонилась высокая светловолосая женщина с узким лицом – черт не разглядеть, картинка двоится, троится, дробится пикселями и трескается белым шумом.

Женщина курит.

Когда пепел доходит до фильтра, она тушит сигарету об асфальт и открывает заднюю дверцу автомобиля.

– Выйди ненадолго, деточка. Маме нужно кое-куда съездить – подождёшь меня здесь?

Девочке на вид года четыре, и это всё, что о ней можно сказать. Вместо лица – тёмное пятно, волосы меняют цвет и вид ежесекундно. Но, видимо, к таким ситуациям она уже привыкла – мычит что-то согласное в ответ, тянется в салон за оранжевым ведёрком и совком, а затем усаживается под куст шиповника чуть в стороне от трассы и начинает ковырять сухую землю.

На небе – ни облака, ни тени. Солнце белое и колючее.

Женщина заводит двигатель и, вздымая клубы пыли, выруливает с обочины на трассу. Когда автомобиль исчезает за горизонтом, солнце срывается с зенита и падает в горизонт, а цикады умолкают.

– Она за мной не вернулась? – едва разлепила Мирилл онемевшие губы.

Тело сковал холод. Стебли вьюнка оплетали ноги уже до колен, но слабо – точно готовы были соскользнуть в любую секунду.

– Нет, – ровно ответил он. – Не вернулась. Мне стало интересно, и я подошёл ближе… А ты меня увидела. В первый раз лет за триста кто-то смотрел мне в глаза – и видел. Любопытный факт, знаешь ли. А на окраине как раз пустовал дом… Дальше ты знаешь.

– И давно это было? – спросила Мирилл, размыкая ресницы. В глазах до сих пор плясали белые пятна. Ресницы слиплись, как после долгого сна.

– Давно. Забудь об этом, – длинно выдохнул он ей в затылок. – Всё равно уже ничего не изменишь. Возвращайся домой, Мирилл. Уже вечереет.

– Я… – голос сорвался – …лучше к Бриджит.

– Хорошо, – равнодушно согласился он.

По пути Мирилл нарочно сделала крюк – вокруг парка, мимо заправки. До трассы не доехала, но и издалека разглядела достаточно; густые заросли шиповника, изломанные крыши старых кварталов, пустырь и солнце, склонившееся к линии горизонта. Точь-в-точь как в том воспоминании, только не было такой удушающей жары, да и цикады отчего-то молчали.

Бриджит ждала на пороге, точно чувствовала. Белый сарафан до пят и бандана на голове немного напоминали прежние ритуальные одежды, и сходство царапало глубоко внутри острым коготком надвигающегося кошмара. Розмарин, подсушенный жарким июльским солнцем, источал оглушительно-резкий запах.

– Поговорили?

– Поговорили, – скованно кивнула Мирилл и захлопнула дверцу «Жука». Пальцы зудели.

– И что теперь будешь делать? – Бриджит задрала голову, глядя на Мирилл снизу вверх, и белки глаз на фоне шоколадной кожи выглядели налипшими кусочками яичной скорлупы.

Мирилл протянула руку и коснулась тёплой, чуть влажной от жары щеки.

– Бриджит, как думаешь, я человек?

Она свистяще выдохнула – как из шарика выпустили воздух. Тяжёлые веки задрожали.

В зрачках отражалось розовеющее к западу небо, густая синяя мгла на востоке, жёлтый огонёк фонаря, отблеск в лобовом стекле «Жука», суховатый розмарин и пустая дорога.

– Извини, – отступила Мирилл, опуская руку. Бриджит тяжело согнулась и раскашлялась, цепляясь пальцами за нагретое дерево порога. – Включишь ноутбук? Я хочу пока посмотреть кое-что на сайте Совета графства.

– Решилась-таки, ага?

– Ага, – эхом откликнулась Мирилл и обернулась, не видя – но чувствуя.

Солнце с беззвучным шипением погружалось в воды залива. Свет постепенно задирался вверх и скатывался с крыш домов, цепляясь только за самые высокие. Дороги и улицы были полупусты, а редкие велосипедисты в ярких майках и старые, нелепо вытянутые и угловатые автомобили расползались по дворам и гаражам – с высоты они казались пластмассовыми игрушками. Часы над заливом – несуразная стела, увенчанная бирюзовым циферблатом – мерно отсчитывали время в такт пульсации в белых камнях и чёрном вьюнке.

– Он живой, – тихо сказала Мирилл, ощущая эту самую пульсацию на кончиках пальцев. Внутри растекалось смолой знакомое чувство – нервозность, томление и горячий воздух в костях. – Живой.

В доме Бриджит уже включала ноутбук. Если сказать ей сейчас, что всё отменяется, думала Мирилл, то скоро биение призрачного сердца утихнет. Не остановятся часы, и залив не перестанет гореть золотом на закате.

Просто перестанут исчезать люди.

Просто кошмар закончится.

Просто камень станет холодным.

Мирилл раскинула руки в стороны – и закричала в темнеющее небо. Из розмарина выпорхнула ошалелая птица, мигнули фонари, ветер плеснул в лицо и под футболку холодом и запахом моря. Электрическое напряжение, судорогой сводившее внутренности много-много лет…

…Сколько уже? Ещё до первого убийства? До рыжего старшеклассника и его отца-математика? Раньше, чем светловолосая женщина, до немеющих рук боявшаяся четырёхлетнюю девочку с ускользающим от памяти лицом, притормозила на обочине?..

…выплеснулось наконец, освобождая место для чего-то нового.

Просто освобождая.

Мирилл с хрустом потянулась, мягко перекатилась на ступне с пятки на мысок – и абсолютно бесшумным шагом вошла в дом Бриджит. В холле растресканное зеркало справа от вешалки отразило движение, колыхание сухого воздуха – и больше ничего.

До самого утра они с Бриджит так и не сомкнули глаз. Зато выпили почти три литра кофе на двоих, перелопатили горы материалов по проекту «Фантазия-парк» и даже составили примерный план действий. Уже перед рассветом Мирилл смоталась домой и собрала рюкзак – документы, смена одежды, деньги, отмычки и лекарства, а затем вернулась к Бриджит – за распечатками.

– На-ка, держи, Белая Девочка, – прокряхтела Бридж, протягивая мятый пакет. – Все твои бумажки тут. И, это… Вот ещё. Смотри за ними в оба, – и она сунула Мирилл в руки две коробки, одну бронзовую, вроде табакерки, а другую – чёрную, деревянную, вроде шкатулки или игольницы.

– И что это?

Бриджит отступила на шаг назад и тяжело оперлась на поручень.

– Ну, в одной коробке, которая чёрная – снотворное. Вроде того. Там такие трубки, типа как курево, поджигаешь – и выдуваешь дым, на кого надо. Запашок у него слабенький, цвет прозрачный, так что за пар сойдёт. Главное, сама не надышись. Ну, там в той же коробке есть два кусочка смолы. Вот один пожуй перед тем, как раскуривать трубку. Тогда и вдохнуть немного – не беда, только не злоупотребляй.

– Спасибо, – коротко поблагодарила Мирилл. – Если подумать – в каких-то ситуациях удобнее хлороформа, шприца с транквилизатором или шокера. А во второй баночке что?

– Средство, – совсем тихо откликнулась Бриджит. – Одну горошинку растолочь и под язык всыпать. Или можно в воду подмешать. Вообще чужим его не дают… Тогда, когда ты пришла ко мне, ну, после пожара… Короче, эта штука помогает видеть неправильные вещи. Даже обычному человеку. Ты понимаешь, о чём я.

Мирилл взвесила в руке медную табакерку. Металл холодил ладонь, словно внутри был не наркотик, а сухой лёд.

– Думаешь, с тем человеком тоже сработает? – спросила она, прокрутив в голове схему действий.

– Сработает, – кивнула Бриджит деревянно и отступила ещё на полшага назад. Так, что теперь в синеватом полумраке террасы были видны только белки глаз и влажно поблёскивающие зубы. – Слушай, это… Ты вот спрашивала давно, что я тогда увидела. Ну, в ту самую ночь… ориша или лоа, как ни назови… Я видела привратника, Мирилл. Ты была не здесь и не там, а посередине, и твой… твоя… aparencia… то есть forma, forma… – забормотала Бриджит. – На той самой стороне… её нельзя видеть людям. Даже таким, как я. Вот мамка бы могла…

Она осеклась и стиснула поручень так, что дерево, кажется, хрустнуло.

– Я поняла, – спокойно ответила Мирилл. Где-то глубоко внутри бродило ещё эхо электрических разрядов и крика, и ей казалось, что сейчас она может свернуть дорогу лентой Мёбиуса. – Наверно, я это всегда знала. Спасибо, Бридж. Пока меня нет – ты здесь за старшую. Присмотри за ним, ладно?

– Это я всегда рада, – хохотнула она и махнула рукой. – Иди уже, Белая Девочка. Удачи тебе.

Взмахнув рукой в ответ, Мирилл села за руль «Жука» и повернула ключ зажигания.

На сей раз никакого тумана на перекрёстке не было. Просто все светофоры одновременно горели красным, а поперёк дороги-перешейка, соединяющего скоростную трассу и город, тянулась проволочно-жёсткая чёрная плеть с ярко-синими цветами. Солнце едва взошло, и длинная-длинная тень от автомобиля вытянулась на асфальте, как размазанное мазутное пятно.

Мирилл притормозила и оперлась на руль, глядя, как ветер треплет синие лепестки.

– Отпусти меня. Так будет лучше для всех, обещаю.

Где-то далеко замерли стрелки на больших городских часах.

– Нет, – коротко и звонко ответил он.

– Я не собираюсь уезжать навсегда. Только решу проблему – и вернусь.

– Нет.

Грудь свело на вздохе – от обиды и злости.

«Ревнивый идиот!»

– Слушай, я действительно хочу помочь. Конечно, риск есть, но я всё продумала и рассчитала. Ты и заскучать не успеешь, честно… – Мирилл выговаривала ему мягко, как ребёнку, но в каждом следующем его ответе металлической звонкости становилось больше, и она кисловатым привкусом ржавчины оседала на губах. Густая, нефтяно-чёрная тень на асфальте колыхалась, как дым на ветру. – Это совсем ненадолго.

Светофоры мигнули и погасли.

– Вы всегда так говорите, – ответил он еле слышно. – До того, как увидите остальной мир. Никто и никогда не возвращается туда, где больно… Побудь здесь, Мирилл. Ещё немного осталось.

– Почему ты так… – начала Мирилл и запнулась. Осознание накатило резко – как удар под дых, как истерический визг тормозов на перекрёстке, когда оборачиваешься – и видишь летящий на тебя автомобиль, и ноги прирастают к асфальту, а время раскалывается.

«Он действительно сдался. На самом деле».

Красное граффити, смытое с бетонной стены, там, у набережной, теперь пульсировало под веками:

«Уже всё равно».

– Нет, – зло стиснула зубы Мирилл.

– Пожалуйста.

Металлический звон превратился в скрежет – будто медный лист тянут на разрыв.

– Нет. Я должна ехать сейчас. Это единственный выход.

– Мирилл…

– Ты что, станешь удерживать меня силой? Опять? Знаешь, тогда я буду пытаться до тех пор, пока…

Ветер швырнул в лобовое стекло палью с обочины, и Мирилл зажмурилась, а когда открыла глаза, то на всех светофорах горели зелёные стрелки. Внутренне похолодев – вдруг опять передумает, идиот? – она ударила по газам и выкрутила руль, сворачивая к съезду на трассу. Плеть вьюнка хрупнула сухо под колёсами, как бумажная.

В зеркале заднего вида отразился графически-чёткий человеческий силуэт – там, на перекрёстке, кто-то стоял вполоборота, обхватив себя руками и сгорбившись. А впереди, над выездом на трассу, накренился рекламный щит; Мирилл коротко скользнула по нему взглядом – клиника доктора такого-то, острая зубная боль, протезирование, обо всех своих проблемах вы…

«…Вы забудете, как о кошмарном сне».

Мирилл сглотнула тугой комок в горле и до хруста в пальцах сжала руль.

– И не надейся, идиот.

Если карты не врали, то ехать до нужного места предстояло целый день.

* * *

Стив Барроумэн, по выражению собственной матушки, находился в дальнем родстве с рэндаллскими лисами и всегда остро чувствовал, когда надвигается его маленький личный Армагеддон. К счастью, это случалось всего пару раз за всю жизнь. Первый – ещё в детстве, когда он в последний момент из-за приступа паники отказался садиться в самолёт. Мать рассказывала, что он тогда разревелся прямо на пункте таможенного досмотра, а потом намертво вцепился руками и ногами в рамку металлоискателя, и когда взрослые пытались разомкнуть хватку – начинал орать в голос. На самолёт тогда семейство Барроумэн не допустили, но горевали родители недолго – спустя ровно четыре минуты после взлёта «Боинг» взорвался в воздухе.

Теракт.

Двести двадцать девять погибших, хотя могло быть и двести тридцать два.

Второй раз интуиция завопила, когда он после выпускного бала оказался на заднем сиденье автомобиля с первой красоткой школы, Кристин. И туфли с чулками уже валялись где-то внизу, на коврике, а блузка вспорхнула в сторону руля, когда вместо положенного возбуждения Стив вдруг ощутил смятение, а потом ясно почувствовал – надо делать ноги. Он стиснул вместо потной ладони Кристин мобильный телефон, пробормотал что-то про пропущенный звонок от отца из госпиталя и, поджав хвост, выскочил из машины. Красотка хоть и кричала что-то про трусов и импотентов, но вскоре утешилась в объятиях другого… Менее везучего, как выяснилось.

Кто бы мог подумать, что Кристин балуется наркотиками и уже полгода скрывает, что больна?

Что стало с нею потом, никто не знал. Неудачливый одноклассник сперва лишился места в колледже, затем оказался в больнице, и следы его затерялись. Стив же, отучившись положенные четыре года, получил вожделенные мантию, шапочку, диплом и место экономического консультанта при городской администрации, а вскоре женился на тихой и улыбчивой соседской девчонке.

С тех пор прошло время – не так уж много, чтобы Стив состарился, но достаточно, чтоб он обзавелся неплохим домом, тремя отпрысками и какой-никакой карьерой. «Личный помощник» – звучало не очень солидно, особенно по сравнению с «экономическим консультантом при администрации», однако предполагало серьёзную власть и ответственность. Правда, в последние месяцы начал позванивать тревожный колокольчик интуиции – этаким настырным комариным звоном, от которого ночью не заснёшь толком, а днём не расслабишься. Стив – уши на макушке, нос по ветру – начал с удвоенным вниманием прислушиваться к знакам судьбы, знамениям и просто сплетням, а заодно и обновлять старые связи в политических кругах…

И вскоре напал на след.

Нынешний хозяин Стива, мистер Диксон, председатель Совета и, в общем-то, неплохой человек, наткнулся на некую золотую жилу – и с энтузиазмом принялся её разрабатывать. Прибыли оказались так высоки, что риски на их фоне выглядели ничтожными. Но интуиция трезвонила уже вовсю, и Стив провёл собственное расследование.

Результаты сейчас лежали в пухлом коричневом портфеле из искусственной кожи и обещали очень, очень крупные проблемы с налоговой службой, антикоррупционным комитетом и с агентством по пресечению картельных сговоров. Портфель покоился под передним сиденьем пижонского автомобиля Стива, а автомобиль не спеша продвигался по вечернему Пинглтону по направлению к особняку господина председателя. Копии всех документов, тщательно зашифрованные, прятались на двух разных дисках в банковской ячейке, открытой на имя семейного адвоката, и в камере хранения на Пинглтонском вокзале.

– Это просто для очистки совести, – нервно сообщил Стив фотографии над приборной панелью. – Да, Джилл?

Фотография жены ободряюще улыбнулась и подмигнула.

Словом, он был относительно спокоен и уверен в себе, пока вдруг за пару кварталов от дома мистера Диксона не въехал вдруг в такой густой туман, что хоть ножом его режь. Интуиция взвизгнула истерически в последний раз – и перегорела, как та лампочка. Стив сглотнул вязкую слюну, ослабил галстук и выключил радио.

Не то чтобы он опасался услышать зловещие помехи или там голоса призраков.

Вовсе нет.

Машину он припарковал напротив особняка, на обочине. В ближайших домах горели окна – размытые желтоватые пятна в сером молоке тумана, и доносились до слуха приглушённые звуки – комедийный сериал с закадровым смехом, бодрая сводка погоды, голодный кошачий мяв и скрипичное пиликанье. Стив нажал кнопку на брелоке сигнализации, и фары протяжно мигнули.

Коричневый портфель оттягивал руку, точно набитый кирпичами.

Калитка мистера Диксона обычно была заперта. Но когда Стив потянулся к звонку, то случайно задел её локтём, и она бесшумно отворилась. Пожав плечами, он вошёл, придерживая портфель под мышкой, и с лёгким удивлением понял, что дверь в дом также приоткрыта. Впрочем, розовая лампа в холле горела, как всегда, и доносились из гостиной звуки вечернего шоу «Боб и Роб» – уморительная политическая карикатура, хотя и не в его, Стива, вкусе.

Стив кашлянул, прочищая горло.

– Мистер Диксон? Сэр? – позвал он и прислушался – безрезультатно. – Миссис Диксон? Гм… Простите за вторжение, я тут по рабочему вопросу, который не терпит отлагательств…

Наверху совершенно отчётливо скрипнула дверь.

Одёрнув пиджак, Стив поудобнее перехватил портфель и медленно, осторожно потопал наверх, стараясь производить как можно больше шума, как если бы шёл по густой траве и заранее распугивал спящих змей.

Змеи ведь ленивые. Ни за что не станут нападать, только если не наступишь прямо на хвост – легче уползти, едва заслышав топот.

– Ох, Джилл, Джилл, – пробормотал Стив себе под нос. – Какая же ты умница, что работаешь ветеринаром. Какая же гадость эта политика…

На втором этаже лампы не горели нигде, кроме старой детской комнаты в самом дальнем конце коридора. Дверь была приоткрыта, а перед нею, в клинышке голубоватого света, разлеглась беспородная трёхцветная кошка Диксонов, с урчанием вылизывая розовые подушечки на передней лапе. Стив сделал шаг, другой – и тихонько толкнул дверь.

Первым, что он увидел, был мистер Диксон собственной персоной, аккуратно подвешенный за руки на детской спортивной стенке, к самому высокому турнику. Домашний полосатый халат слегка распахнулся, а ступни едва-едва касались пола.

– Матерь Божья! – прошептал Стив, вцепляясь в портфель. – Что это за…

А потом он увидел её.

Не слишком высокая, но и не низкая – точно не определить, тени искажают пропорции; худощавая, хотя прямые джинсы и свободная олимпийка с капюшоном сбивают в первый момент с толку; запястья тонкие, осанка – как у танцовщицы, на шее – маленькая родинка. Стив перевёл взгляд выше и забыл, как надо дышать, потому что лица у неё не было.

Совсем.

Он широко распахнул глаза, но видел только чёрно-белые помехи, и, кажется, даже слышал характерное шипение и треск – сигнал ушёл, антенна сломалась, замените ваш телевизор, сэр. Но когда незнакомка улыбнулась, он точно понял, что это именно улыбка, а не оскал и не усмешка.

Почувствовал – тем самым лисьим нутром.

– Э-э… Простите, что прерываю, – сказал он, и голос будто доносился со стороны. Женщина склонила голову к плечу, побуждая продолжать. – Я тут занёс кое-какие документы… Может, взглянете?

Стив прижал уши и завилял хвостом.

Лисы, конечно, так не делают. Но он-то домашний. Незнакомка шагнула к нему и забрала портфель – легко, словно тот ничего не весил. На весу в два вздоха открыла кодовый замочек, вытянула несколько файлов и бегло просмотрела. А затем – снова сложила в портфель и вернула его обратно.

– Думаю, вы лучше знаете, что с этим делать.

И улыбнулась – уже теплее, как старому знакомому, и в этот самый момент за помехами проступило настоящее лицо.

Стив опрометью ринулся из комнаты, высоко поднимая колени на ходу, прижимая портфель к груди и тоненько поскуливая.

Естественно, следом никто не побежал.

Монстры очень не любят прерывать свою трапезу.

* * *

Разумеется, бензин закончился в пятнадцати километрах от города.

То есть почти закончился: Мирилл только успела запаниковать из-за мигающего значка, когда заметила метрах в трёхстах впереди бензоколонку. Вырулила к ней, подогнала машину к белой меловой черте, воткнула в бензобак заправочный пистолет и пошла расплачиваться на кассу, когда заметила на витрине, вперемешку с картами, путеводителями и кроссвордами, знакомое лицо на обложке свежей газеты.

Заголовок гласил:

«СТИВЕН БАРРОУМЭН РАСКРЫВАЕТ КОРРУПЦИОННЫЙ СКАНДАЛ: ДИКСОН ПОЛУЧАЛ ВЗЯТКИ?»

– Хэй, сэр! – она постучала ногтем по окошку. – Можно мне ещё вот эту газету на сдачу?

Оказавшись в машине, Мирилл торопливо пролистала всё от первой полосы до последней. О крахе проекта «Фантазия-парк» и о коррупционном скандале писали много, а вот о внезапном помешательстве председателя упомянуто было коротко, буквально в трёх строчках:

«Предположительно по совету своего адвоката, Диксон сослался на галлюцинации и лёг на обследование в психиатрическую клинику. Но даже несмотря на то, что в последний момент он отдал приказ о сворачивании проекта, полученная спецслужбами документация не оставляет ни малейших сомнений в том, что ответственности ему избежать не удастся».

– Легко отделался, – фыркнула Мирилл и, выскочив на секунду из машины, бросила газету в мусорный контейнер.

В голове царила лёгкость – и одновременно беспокойство.

«Я ведь не опоздала?»

Солнце касалось краем залива и медленно перетекало в воду расплавленным золотом.

В Город она въехала медленно, точно извиняясь. Покружила по набережным, заново привыкая дышать; поглазела на остановившиеся часы с безвкусно-бирюзовым циферблатом; съела мороженое на углу Уэрсби и Тинглз.

…Он ждал её на мосту.

Мирилл, так и не осмелившись скинуть капюшон, на заплетающихся ногах подошла и встала рядом. Потом с замирающим сердцем покачнулась – и уткнулась лбом ему в плечо.

Как раз вышло по росту.

– С возвращением, – коротко сказал он.

– Злишься?

Город вздохнул, откидывая волосы с левого плеча за спину, чтоб не мешались ей. Они серым туманом пощекотали Мирилл щёку – и соскользнули.

– Конечно, нет. Ты всё сделала правильно.

– Тогда почему такое лицо?

– Какое – такое? – выгнул он брови.

Мирилл вгляделась ему в глаза – расплавленное солнечное золото в свинцовых водах залива, синие цветы на белых камнях и пурпурная пыльца. Протянула руку, впервые в жизни касаясь кончиками пальцев – высоких скул, точёной переносицы, густых туманно-серых ресниц и дрожащих век.

– Ты боялся.

– Естественно, – улыбнулся он одними губами. – Но ты справилась.

– И вернулась. Навсегда.

Солнечный диск погрузился в воду уже наполовину. Каменная балюстрада под пальцами начала постепенно остывать.

– И что теперь будет?

– Не знаю, – беспечно пожала Мирилл плечами. – Что захотим, то и будет. Например, как насчёт того, чтобы оставить у нас Лестера Беннета? И приручить постепенно. Забавно будет водить его за нос, как думаешь?

– Ради такого я даже верну Дэвида со дна болот, фыркнул он. – Тебе мало кошек? Детектив – весьма беспокойное домашнее животное.

– Ну и пусть. Чем веселее – тем лучше.

– Может, тогда сразу заведём стаю байкеров? Пусть гоняют по улицам ночью.

– На красных мотоциклах.

– И в красных шлемах.

– И разрешим Бриджит снова открыть свою лавку. Так, по мелочи.

– А в заброшенный школьный сарай подселим парочку призраков.

– А ещё…

Мирилл встретилась с ним взглядом – и рассмеялась, чувствуя, что ещё секунда – и он засмеётся тоже. А потом они замолчали, тоже почти одновременно, только Мирилл – чуть раньше.

Город смотрел на неё солнечными глазами, в которых не отражалось ничего.

Мирилл застыла.

– Слушай… А когда ты смотришь на меня… кого ты видишь? Какая я?

Он улыбнулся.

– Очень красивая.

8

Надежда: Элпида

По легенде, лишь Элпида, олицетворение надежды, не смогла выбраться из ящика, открытого Пандорой.

♂ Сердце

Мы поднялись по узкой лестнице на третий этаж. В дверях ждал парень – типичный молодняк, лет двадцати на вид, в гаджетах с головы до ног, с прошитыми висками, изоляционной кожей, шрамами от бегунков скоростного доступа. Пятна под глазами, морщины. Типичный представитель современного общества.

– Обслуживание и ремонт органов, – привычно процедил Глеб, пыхтя сигаретой. – Вызывали?

Парень кивнул:

– Пойдемте, покажу. Я думаю… с ней всё плохо.

– Думать надо было, когда хрень всякую покупали. Показывай.

Глебу сегодня было не до вежливости. Пару часов назад он расстался с девушкой и теперь отчаянно злился.

Парень завел в квартиру. Мы прошли, не разуваясь, через холл в просторную гостиную, где на разложенном диване среди измятых простыней лежала лицом к потолку полуобнаженная девчонка. Тоже лет двадцати, из молодняков, успевшая на общей волне биобезумия заменить до девяноста процентов тела.

Глеб присел на корточки у дивана и пальцами раздвинул девушке веки на правом глазу.

– Сень, глянь, – буркнул он, пуская сизое облако дыма. – Голубой. Дорогой, зараза.

Ткнул указательным пальцем в мягкий, податливый белок. Девушка не отреагировала.

– Я ее отключил, – заторопился парень. – Что-то не так пошло. Мы развлекались, ну, надстройки ввели, музычку, там, как положено, а потом она предложила нацепить глаза. Для остроты ощущений. Там написано было, в инструкции, что повышает, как бы, градус… Вы же знаете, что у нас с чувствами не особо, постоянно хочется обострить, как раньше, как у предков было. Ну, она заменила, а потом начала кричать… я не знаю… с ума сошла или как… пришлось выключать срочно. А ваша визитка в упаковке, ну я и…

Глеб хмуро покосился на меня, чуть изогнув бровь. Надо было быстро прикинуть, сколько содрать с богатого мальчугана, чья девушка купила на черном рынке незаконный орган.

Мы ведь не фирма, которая занимается спасением жизней. Нас вызывают, когда надо замести следы. Если вы вдруг решили «вернуться к истокам» – как сейчас модно называть замену органов – а потом что-то пошло не так, звоните нам. Мы поможем уладить проблемы с законом, заодно отремонтируем и обслужим по высшему разряду. Комар носа не подточит. У меня даже была виртуальная визитка, для которой бывшая девушка Глеба придумала слоган: «Испытай ощущения – вернись к прошлому. А мы поможем».

Глеб подковырнул левый глаз девушки двумя пальцами и ловко выудил его на поверхность.

Я протянул контейнер, а сам обратился к пареньку: – Давно покупала?

– Я не в курсе… знаете… она любила, ну, баловаться всяким.

– Что-то еще заменяла?

Парень пожал плечами.

– Как это обычно бывает, – пробормотал он. – Хотела покрасоваться перед подругами настоящей грудью. Эмоции, конечно, хорошие, но обслуживание дорого выходит, поэтому быстро перепродала.

– Побочных эффектов не было?

– Чесалась, говорит. Пришлось кожу менять вокруг… ну, вы понимаете…

Глеб возился со вторым глазом, который зацепился за детакционные проводки в глазнице и никак не хотел выниматься.

– Давай, с-сука, с тобой еще не хватало… – цедил Глеб, мусоля сигаретку губами.

– Комплект стационарных глаз-камер с автофокусом будет стоить семьсот аэро, – сказал я. – Замена, подключение и настройка – еще триста. Плюс двести пятьдесят за чистку информации о покупке и DLP надстройку, чтобы информация о перепрошивке не просочилась в контролирующие органы. Ставим по ФЗ 114.11, комар носа не подточит. Идет?

Окуляры паренька в задумчивости крутились туда-сюда. Он почесал затылок, потом протянул ладонь, портом вверх:

– Подключайтесь.

Через сорок минут мы вышли в морозную темноту октябрьской ночи. Глеб снова закурил – четвертый картридж за последний час.

– Нет, ну что ей еще надо? – процедил он, выпуская вместе с дымом облачко пара. – Все же было, а? Машину? На тебе машину. Квартиру? Трёшка же есть, почти в центре. Детей? Сама не хотела. Кто вообще сейчас детей хочет? Я ей говорю: «Маришка, ну что не устраивает-то?», а она объяснить толком не может. Докатились.

Я же смотрел на контейнер, внутри которого плавали глаза – два белых влажных овала с голубыми радужками. Когда Глеб вытащил таки второй глаз, девушка неожиданно включилась – что-то там внутри нее закоротило – села на диване и медленно ощупала лицо детекторами на кончиках пальцев. Из ноздрей и ушей ее тянулись к потолку струйки дыма. Девушка сказала: «Как настоящие!», а после отключилась снова.

– В последнее время это происходит всё чаще, – сказал я.

– Что? Расставания?

– Сбои. Вспомни, пару лет назад мы сидели в офисе неделями, а сейчас в ночь пять-шесть выездов.

– Это же логично. У молодняка руки из задницы растут, ничего не умеют толком устанавливать. Нормальный, живой орган – это тебе не железка с портами. Тут тонкий момент.

Мы шли по улице в сторону автомобиля.

– У нее все правильно было установлено, – ответил я. – А на прошлой неделе случай, помнишь? Парень хотел себе печень. По инструкции, как надо, а потом чуть не умер от токсикации.

– Потому что дурак. Настоящая печень не для функционала. Сложный орган, многофункциональный. Этому в школе учат. У молодняка нет ни одного живого органа, они уже давно функционируют не как биологические организмы. А все эти глаза, почки, печень, которые покупают на черном рынке и потом натягивают на себя – это развлечение, побрякушки. Сто лет назад людям было в кайф вставлять в глаза микрочипы, а под кожу вшивать порты для обмена информацией. Двести лет назад все ходили с ног до головы в татуировках, цепях и кольцах. У каждого поколения своя мода. Может быть, молодняку кажется, что так они становятся более человечными?

Я пожал плечами.

– Моя, вон, недавно поставила себе сердце, – продолжил Глеб, – Я ей говорил, дурочке, что сердце не сможет функционировать, даже как запасное, потому что крови-то у нее в организме уже как таковой нет. А она поставила. Несколько дней ходила, развлекалась, показывала. Вот, говорит, настоящее сердце, а не то, что у меня внутри. А где сердце – там душа! Книг начиталась, значит, романтических…

Новое сообщение упало нам одновременно. Перед глазом выскочила карта с расчетом маршрута. По пустынной ночной улице на автомобиле – десять минут езды.

– Ночь будет беспокойной! – пробормотал Глеб и зарядил в сигарету свежий картридж. Кажется, с апельсиновым ароматом.

На этот раз мы спустились в подвал жилого дома и в мутном ламповом свете, среди переплетений труб наткнулись на группку молодняка. Все перепуганные и притихшие.

Я сразу заметил неподвижное тело, лежащее под трубами в темноте. Активировал подсветку.

– Твоя очередь, – ухмыльнулся Глеб.

Как к обнаженным девушкам – он первый, а как в подвалах кого-то искать – это ко мне…

– Что случилось?

Пока молодежь тихо и сбивчиво рассказывала, я подошел к телу.

У лежащего парня вместо лица расплылась желто-зеленая вязкая каша с торчащими проводками, свисающими бегунками. Куски искусственной кожи кое-где обгорели, а еще свисали лоскутами возле ушей, с подбородка и висков. Глаза-окуляры пытались сфокусироваться на мне. Челюсть шевелилась, но из горла вырывались только сдавленные хрипы.

Выходило, что группа молодняка спустилась в подвал, развлечься, посмотреть скачанные фильмы, поиграть в «запрещенку», а потом один из парней козырнул покупкой – свежим человеческим лицом. Конечно, никто из них не прочитал инструкцию. Парень попытался заменить лицо самостоятельно – и вот что из этого вышло.

– Вы идиоты! – злился Глеб. – Сначала нужно уходить в безопасный режим, потом снимать кожу от лба к подбородку, и только потом менять. Это же биологический-аппаратный комплекс! Не фаланги на пальцах ломать, бляха муха.

– Он так и сделал, – щебетали подростки. – Он почти надел… потом что-то пошло не так. Закричал, что жжется, что тут воняет дымом, дерьмом, что крысы какие-то бегут и стал срывать, расцарапывать…

– Кажется, дефект, – сказал я, собирая в пакет куски разбросанной вокруг кожи. – Мы не справимся, надо везти в клинику.

– Его заблочат и исключат из реестра, мы же вам не для этого звонили! – защебетали подростки вновь.

– Успокойтесь, говорливые. У нас свои клиники.

Глеб помог мне подхватить парня под мышки, сам взялся за ноги и мы, чертыхаясь и проклиная холодную ночь и молодняк, вынесли тело на улицу. Одинокий прохожий вдалеке, увидев нас, видимо тут же перерасчитал маршрут и свернул в темный переулок.

Мы погрузили подростка на заднее сиденье. Я сел за руль, Глеб – рядом.

– Куда катится мир? – злобно процедил он, потирая виски. – Сдирают себе лица, чтобы покрасоваться перед девчонками, видал?

– Раньше стрелялись на дуэлях, теперь вот так.

Я завел мотор и направил автомобиль к старой нелицензированной клинике, в которой такие же, как мы, старые нелегалы из прошлого мира, возвращали обдолбанных новейшими технологиями людей к их искусственным жизням.

– Мой прадед был хирургом, – не успокаивался Глеб. – Нормальным, настоящим то есть. Он лечил людей. Если человек попадал в его кабинет, значит действительно нуждался в помощи. Никто не заменял сердце просто так. А разве этот молодняк нуждается в чем-то? Будь моя воля, прямо сейчас вышвырнул бы этого паренька из машины. Пусть бы походил без лица, с заблокированной страховкой и отчислением из универа. Научился бы жизни.

– Но ты же не выбросишь. Что ты еще умеешь, кроме как менять прошивки, разблокировать и ломать DLP-системы у них в мозгу и менять органы?

– Жить умею, – огрызнулся Глеб. – Потому что у меня в груди настоящее сердце. Не замененное, понятно? Сколько нас таких осталось в мире? Процента два? Когда этот вот молодняк подрастет, а мы передохнем – не останется никого живого. Будут бродить биороботы с сердцами, как с кулонами. Без чувств, эмоций и с синтетической любовью на флешках.

Он вдруг замер, приоткрыв рот. Сигарета повисла на кончике губы, разбрасывая искорки по темноте салона.

– Она испугалась…

– Кто?

– Маришка моя. Блин! Я понял! У нее же настоящее, живое сердце сейчас. А где сердце – там душа! Она думала развлечься немного, а потом вдруг поняла, что это больше не искусственная любовь, а настоящая! Не синтетика какая-то. И поэтому испугалась, Сень, понимаешь? Это же серьезный шаг – влюбиться по-настоящему! Она не знает, что это такое, потому что не чувствовала никогда. Никто из них, молодых, не чувствовал. Для них любовь – это кодировка отношений с расчетом уникальности пользователя по приложению, непонятный набор слов… Останови-ка машину.

Я притормозил, а Глеб, возбужденно перезаряжая сигаретный картридж, набирал на общем номере свою девушку.

– Без меня закончишь, хорошо? – попросил он. – Я, черт возьми, счастье настоящее прозевал. Ох, дурочка, такого пустяка испугалась…

Он выскочил на улицу и бросился куда-то в темноту, не разбирая дороги. Я слышал обрывки фраз, эхом разлетающиеся по пустынной улице:

– Марин, Маришка, да ты послушай! Никаких приложений и расчетов! Это по-настоящему! Я понимаю тебя, я чувствовал… я чувствую тоже самое! Только послушай, как звучит это слово – «чувство»! Ты должна теперь меня понимать…

Глеб скрылся в темноте, звуки его голоса растворились, и я еще несколько минут сидел в тишине, размышляя. Что-то с моим настоящим сердцем тоже было не так.

На почту упало сразу два сообщения. Где-то в спящем городе биолюди отчаянно жаждали новых ощущений, но не справлялись с ними.

На заднем сиденье заворочался паренек без лица.

Я вышел из автомобиля, распахнул дверцу, вытащил молодняка за ноги и усадил на тротуар. Паренек пытался уцепиться пальцами за мою куртку, жужжал окулярами и что-то неразборчиво мычал.

– Не помрешь, – бормотал я, ища в карманах сигарету. Руки внезапно задрожали. – Такие, как вы, просто так не дохнут. Я тебе сейчас скорую вызову, нормальную. Поживешь в настоящем, поймешь, что тут да как, да? Все ваши беды от того, что вы нихрена не знаете о настоящих чувствах. Ну совсем ни капельки.

Я оставил его сидеть на тротуаре, а сам пошел в темноту, на ходу закуривая. Мне вдруг захотелось, чтобы у Глеба и Маришки все было хорошо, по-настоящему, без синтетики. Наверное, в современном мире такое еще возможно.

А еще захотелось отключить легкие, заменить их на настоящие и вдохнуть нормальный ночной воздух. Как раньше.

♀ Змиев Угол

Когда Влади вернулся с матерью из больницы, ему уже ничего не хотелось – только лечь и уснуть.

В четырнадцать лет врачей бояться стыдно, но сегодня его напугали до чертиков. За две недели обследования на Влади никто даже не взглянул хмуро – не то, что голос повысить или, скажем, обругать за нарушение режима. И чем больше скапливалось в личном деле бумажек с результатами анализов, снимками и заключениями, тем улыбчивей становились врачи и доброжелательней – медсестры. Апельсины, шоколадки и комиксы появлялись на столике в палате будто сами по себе, а дежурная сестра, толстенькая и вечно заплаканная любительница сентиментальных романов, вечером то и дело заглядывала и спрашивала нежным голоском:

– Ничего тебе не нужно, соколик? Ты скажи, если чего надо, не стесняйся.

Мать сидела в больнице неотлучно, даже ночевала в приёмном покое. Временами она брала у врача личное дело Влади, вчитывалась в блеклые бумажки, истыканные синими штампами, и почему-то кусала губы.

Самому Влади заветную папку с заключениями никто не давал.

И от этого мурашки по спине бежали, а в голову лезли всякие дурные мысли.

А сегодня главврач позвал мать в кабинет и о чем-то проговорил с ней целых два часа. Вышла она с покрасневшими глазами, бледная, но – удивительное дело – улыбающаяся.

– Пойдем, – сказала она. – Больше нам тут делать нечего.

– Нашли, почему башка болит постоянно? – буркнул Влади. От больничной одежды, кажется, все тело чесалось. Натянуть обычные джинсы с футболкой и влезть в разношенные кеды стало уже навязчивой идеей. – Две недели продержали, ё-моё… Математичка меня убьет.

– Нашли, – материна улыбка стала шире, а глаза вдруг повлажнели. – Ничего особенного, говорят. Вегето-сосудистая дистония. Возраст такой, скоро пройдет. Если сильно болеть будет, мы тебе укол сделаем. Нам лекарство хорошее выписали, слона вылечить можно, – и она потрепала его по голове. Рука была холодной, как лед. – А насчет математики – даже и не задумывайся. Врач вообще тебе посоветовал месяц-другой отдохнуть. Хочешь, я отпуск возьму, вместе на море съездим?

Влади представил море – жара, песок, соль, духота – и башка тут же заныла.

– Нет, – он поморщился. – Обойдусь.

У ворот ждал отец с машиной. Он не улыбался, не шутил, в отличие от врачей, но почему-то без споров позволил Влади сесть на почетное переднее сиденье, которое всегда занимала мать, а радио с любимого «Ретро» по первой же просьбе переключил на «Рокс».

Доехали быстро.

Дома Влади сразу убежал в душ – отмыть ненавистный больничный запах, а потом завалился в комнату – спать. Голова опять разболелась, так что компьютер даже и включать не хотелось. И еще – тошно было от всего. Как будто самая основа мира уже раскололась, а он, Влади, еще об этом не знал.

Отец с матерью вполголоса ругались на кухне, и до комнаты иногда долетали обрывки фраз:

– …два месяца, сказали. И это в лучшем случае…

– …говорить ничего…

– …какой еще бабке? Если даже тут…

– …прав, конечно. Да, да, прости. Пусть поживет у твоей матери. Ему же там понравилось вроде, а на учебу глупо…

Влади поморщился, нашарил под подушкой наушники, заткнул уши и тихо включил музыку.

В последнее время засыпать без этого было все труднее.

К рекомендации врачей «отдохнуть в тишине» мать отнеслась со всей серьезностью. Взяла на работе отпуск, заставила и отца то же сделать и на следующий же день огорошила Влади новостью:

– Баб Ядзю помнишь? Ну, папину маму? Мы вот с Олегом посоветовались, – оглянулась на мужа, бледно улыбаясь, – и решили, что тебе полезно отдохнуть будет. А классной твоей я уже позвонила, она разрешила тебя на каникулы забрать на два месяца пораньше. Не переживай, с экзаменами мы все устроили.

У Влади, еще с нового года жившего с чудесной перспективой остаться на второй год, как камень с сердца упал. К тому же баб Ядзя в деревне жила, там тихо было – не то что в городе, напротив завода, где каждый день что-то грохотало над ухом.

Вещи собрали за два дня, купили билет на поезд – и поехали.

Баб Ядзина деревня называлась Змиев Угол. Почему «змиев», и дураку понятно: гадюк, ужей и медянок в округе водилось немерено. Местные к ним давно привыкли, даже самые маленькие девчонки не визжали, завидев в траве живую ленту. Ужей вообще частенько держали за домашнее зверье. Влади помнил, как он сам лет восемь назад, бывало, притаскивал в дом «охотничий трофей» и по нескольку дней пытался приручить его, подкармливая молоком и лягушками. Потом, правда, по бабкиному велению змейку приходилось отпускать – а то рассердится еще «ихний старшой».

Тогда, в детстве, эти рассказы слушать было и жутко, и сладко. Особенно зимой, у печи, в прихлёб с травяным чаем.

С тех пор много что поменялось.

К деревне проложили асфальтовую дорогу вместо прежней разбитой грунтовки. По периметру «сады» – дорогие дома в центре – обнесли железным забором. Там лаяли угрюмо цепные собаки и стояли под навесами дорогие автомобили, белели среди подстриженных хвойников обшитые сайдингом и крытые новенькой черепицей дома… Но жизни не было. Она бурлила дальше, «за краём», как говорили тутошние бабульки – среди приземистых, сказочных избушек, утопающих в плетях зеленого хмеля и одичалых кустах сирени. Обширные не огороды – огородищи размежевывались низкими заборами из серых от времени жердин, уложенных на вбитые в землю колья. По вытоптанным дорожкам прохаживались то кошки, то куры, а то и вовсе вислоухие беспородные псы с желтоватой шерстью, которых всех кликали на один лад – «киселями».

За деревней начинались высокие холмы, поросшие ельником. Местные гордо называли их «горами». Там всегда росло полно грибов, ягод, всяческих съедобных корешков и лечебных травок, но собирали их осторожно – змей остерегались. Особенно весной, когда те были спросонья злющие и гораздо более ядовитые, чем летом и осенью. Гулять молодежь ходила «на озёры» – вниз, за дорогу, к запруженному ручью – и на поле. Летом, когда трава начинала сохнуть, и буйная зелень выцветала, там было скучновато, но вот в конце апреля – сказочно.

Из-за школы Влади не бывал весной в Змиевом Углу уже лет семь.

– Баб Ядзя, мы приехали! – издалека, еще от калитки крикнул он. Мать шикнула было, но потом спохватилась, заулыбалась опять, забрала у Влади сумку с одеждой и подтолкнула его к дорожке:

– Беги, беги. Ты у нее один внучок, вот она соскучилась, наверно.

В два пополудни – и это Влади с детства помнил прекрасно – в деревне никто не обедал. Если не работали, особенно летом, в жару, то устраивали обычно тихий час. Но бабка, видно, нарочно поджидала дорогих гостей, чтобы накормить их с дороги – в гостиной, в «покое», был уже заранее накрыт стол. Когда Влади вбежал в дом, Баб Ядзя как раз заливала кипятком огромный заварочный чайник в красных маках, подаренный ей в прошлый приезд.

– Кто это – мы? – с показной суровостью сдвинула она брови. – Не знаю никаких «мы», которые в покой заходят, не разумшись. Кто потом полы мести будет?

– Я буду! – радостно пообещал Влади, на ходу скидывая кеды. – Привет, баб Ядзя! А мы тебе привезли соковыжималку, будешь теперь из яблок заготавливать сок на зиму, как хотела. И кофе купили, как ты сказала. Вон, папа несет сумку!

– А что ж это он несет, а ты ему не помогаешь? – сощурила баб Ядзя голубые глазищи. – Глянь-ка, и мамка с двумя сумками идет! А ну-ка, догнал, отобрал да сам принес!

– Слушаюсь!

В шутку козырнул бабке, скинул тяжелый рюкзак, влез опять в кеды, сминая задники – и понесся к матери.

Почему-то стало легко, а тревога отступила и затаилась.

Кормила баб Ядзя всегда вкусно и много – так, что от стола Влади отваливался сытой пиявкой. А сегодня впервые за долгое время голова не болела, так что аппетит появился просто зверский. Родители тоже подкладывали себе добавки, даже вечно сидящая на диете мама. А вот баб Ядзя больше смотрела на Влади – внимательно, с задумчивым прищуром. Один раз поднялась – и потрепала его по русым вихрам, в ответ на вопросительный взгляд пробормотав по-старушечьи:

– Эх, совсем большой вырос, не узнать…

Вместо чая она заварила Влади какую-то жутко горькую траву с желтым соком и пятилистными цветочками и строго сказала, что это от мифической «вегето-сосудистой дистонии». Бабку в семье было принято слушаться, поэтому спорить ему и в голову не пришло – выпил, как миленький. А потом, от сытости и радостных переживаний, его стало клонить в сон. Мама дала добро на разбор вещей и даже позволила поселиться опять в комнатке со скошенным потолком, под самой крышей, где маленький Влади жил раньше, до школы.

Вещей-то, впрочем, и было немного. Куртка на случай холодов, двое джинсов, кроссовки на дождливую погоду и сандалии – на жару, четыре футболки и безмерное количество непарных носков – результат самостоятельных попыток Влади собрать свой багаж. Ноутбук родители взять не разрешили – мол, пускай глаза отдыхают, да и все равно в деревне интернета нет. Зато подложили несколько книжек, удобно разместившихся на полочке над кроватью.

Сама комната поменялась мало – те же вязаные полосатые дорожки на полу, занавески в крупных цветах, подбитая в длину кровать, переделанная из детской, дареный плед в крупную зелено-коричневую клетку, стол, стул да огромный плюшевый медведь, привезенный, да так и забытый в доме. В углу стоял деревянный ларь, в котором хранились запыленные детские игрушки, вроде выстроганных из палки сабель или старинных солдатиков, а еще Владины детские рисунки и сточенные почти под ноль карандаши – в идеальном порядке, как и всё здесь.

Разобрав вещи, Влади переоделся из городских джинсов в рваные и мягкие «деревенские», а потом, подумав, спустился вниз, чтоб попить нормального чаю, а то привкус от горького отвара никак не хотел исчезать. Никакой двери между двумя комнатами внизу и в помине не было – так, шторка из раскрашенных деревянных бусин, а ходил Влади тихо. Поэтому совершенно случайно подслушал он обрывок разговора.

– Как, мама? Ты его посмотрела? И как он?

Голос отца был непривычно мрачным.

– Плохо, – ответила баб Ядзя задумчиво. – Привези ты мне его на полгода пораньше, может, чего и сделала бы… Ай, Ольга, погоди бледнеть, дай договорить сперва. Есть один способ. Верный. Но коли все получится, но вы его года три уж точно не увидите, может, даже семь лет. А дальше – по обстоятельствам… Малой, ты чего стоишь? Уши греешь? – ворчливо прикрикнула Ядзя, и Влади поёжился. Иногда ему казалось, что бабка может видеть сквозь стены. – Коли уже спать не хочешь, так бери ведра да наноси мне воды в бак – тебе и самому вечером помыться захочется.

– Ядвига! – укоризненно прошептала мама. – Нельзя так.

– А почему это нельзя? – удивилась баб Ядзя. – Влади, внучек, помнишь, где ведра-то стоят?

– Ага, – вздохнул Влади.

Вот такие ситуации, когда кого-то под умным предлогом спроваживали, чтоб без помех наговориться, он различал преотменно.

А бак для воды – вот удобное совпадение – стоял как раз в сенях. Оттуда и захочешь – не услышишь ничего, не толкнув прежде скрипучую входную дверь.

И пока столитровый бак наполнился до краев, взрослые успели все обсудить и до чего-то договориться. У матери выражение лица было пасмурное. Отец, напротив, повеселел. А у баб Ядзи словно бы зажегся в глазах странный огонек – то ли азарт, то ли упрямая решимость. Неизменный платок она с головы сняла, и на плече теперь лежала седая коса в руку толщиной – на зависть всем Владиным одноклассницам.

И даже, может, маме.

Хотя мамины рыжие волосы все равно были красивее.

– Наносил? – насмешливо спросила баб Ядзя.

– Угумс.

– Вот и умничка. Пойдешь со мной травки разбирать?

От бабкиных «травок», которыми называлось все – от огромных, в человечий рост, веников, до малюсеньких, в пыль растертых цветочков – Влади чихать хотелось неимоверно. Но этими самыми травками Ядзя и зарабатывала на жизнь, продавая их соседям и даже гостям из других деревень, так что относиться к ним он привык со всей серьезностью.

– От кашля, от жара, от слабости, от сглаза, – приговаривала баб Ядзя за работой, а поймав скептический взгляд, усмехалась: – Что? Не веришь? А кто у меня цветочек брал волшебный, чтоб Майку приворожить?

После этого вопроса Влади обычно краснел помидорно и утыкался в работу.

Время в деревне текло медленней, чем в городе – и одновременно быстрее. Каждый отдельный день шел долго, никак не заканчивался. Утром отец будил Влади на рыбалку, завтракали причем, как правило, на берегу; потом обедали днем и все вместе уходили куда-нибудь на прогулку – в лес, за ручей, на поле – к развалинам старой церкви, иногда и в «горы» поднимались. Вечером Влади сидел подле бабки и помогал ей по хозяйству либо с травами.

И так совершенно незаметно прошла целая неделя.

Когда Влади понял это, то удивился жутко. Досуг был занят так плотно, что даже на книжки, привезенные из города, не осталось ни сил, ни интереса. Телефон – и тот валялся разряженный под кроватью, последний раз он понадобился, чтобы сфотографировать свежепойманного карпа. А сейчас, под вечер, как назло захотелось отдохнуть как-нибудь цивилизованно – пройти квест в игре, скинуть друзьям пару сообщений. На худой конец, почитать…

Но только Влади потянулся к книжной полке, как с первого этажа громогласно окрикнула его Ядзя:

– Внучек! Ты бы спустился, помог бабке старой…

– Ага, старая… А кто сегодня двухведерный умывальник поднял случайно и не заметил? Я, что ли? – пробурчал Влади, но все спустился вниз. – Ба, чего тебе?

– Да я свою котомку оставила в лесу, а она мне сейчас позарез нужна, – баб Ядзя действительно выглядела донельзя огорченной. – Сбегаешь? Мне вот совсем срочно надо, а я сама туда часа два ковылять буду.

– А где это? – неохотно спросил Влади, снимая куртку с крючка. Уже время шло к полуночи, наверняка похолодало и роса выпала. Вместо сандалий хорошо бы кроссовки одеть, а еще лучше – сапоги резиновые.

Ночью в лесу на змею наступить – раз плюнуть.

– Тут недалече, на горе, где дыра в земле и кучи валежника лежат. Знаешь место?

– Так туда же вроде ходить нельзя? – удивился Влади.

«Дыра в земле» – это был колодец. Глубокий, старый-старый, похожий на трубу, уходящую вниз до бесконечности. Только тихий плеск от брошенного камня подсказывал, что где-то на дне есть вода. А деревенские дети говорили, что якобы подземный ручей, который питает этот колодец, вливается где-то и в «озеро». За дырой высился огромный гладкий камень, по форме напоминающий яблоко с выкушенной на пробу четвертушкой. Был он странного сине-серого цвета со слюдяной искрой и звался алтарным.

– Конечно, нельзя, – ворчливо откликнулась баб Ядзя. – Там на камне редкий лишайник растет. Он боли унимает, но если его много употребить – видения будут. Да и вообще-то помереть можно… Вот знахарки исстари слухи и распускают. Ну, да лишайник не кусается, а от змей я тебе клюку свою дам. Если поползет на тебя гадюка, ты ее тихонько в сторону и отведи, только не бей и не серди. И смотри, чтоб она на клюку не намоталась, а то махнешь еще – и сам на себя змею забросишь. И фонарик Олегов еще возьми.

Бабка дело советовала. Фонарь был новый, очень яркий – на диодах, и пристегивался ремешком на руку. Покупали его еще зимой, для летних походов, а потом захватили с собой в деревню.

Влади застегнул молнию на куртке, запихал джинсы внутрь резиновых сапог, сунул фонарик в карман, ухватил клюку и выскочил за порог. Баб Ядзя шагнула следом, теребя седую косу.

– Если сразу не найдешь, то особенно не рыскай там, по потемкам-то. Я тогда лучше сама завтра схожу… Ну, иди – одна нога здесь, другая там.

И Влади пошел, куда послали.

В деревне обычно спать ложились рано – кроме тех, кто жил в «садах» за железным забором. Те могли до утра гулять, особенно если приезжали гости. А вот на окраине в окнах не горело ни одного огонька. Но света хватало – луна отъелась уже почти до полного кругляша и лениво поглядывала вниз, словно раздумывая, сейчас закатиться или еще на боку полежать. Поэтому идти вдоль домов было не страшно.

А дальше начиналась обычная такая деревенская жуть.

Ночной лес – это всегда страшновато. Особенно для городских. Особенно такой, настоящий лес, в котором деревья растут как попало, а не стройными рядами, как в парках, а подлесок такой густой, что на метр вперед уже ничего не видать. Свет фонаря упирался в густую листву и беспомощно рассыпался по ней. А в чаще что-то то и дело таинственно трещало, ухало, шуршало и шебуршало. До горы идти было порядочно – минут тридцать по часам, целую вечность по внутреннему времени. Иногда на тропинку выползали ужи – точнее, Влади предпочитал думать, что это были именно ужи, а не злющие по весне гадюки с медянками. Тогда он почтительно останавливался, топал громко, стучал по земле клюкой – предупреждал змей о том, что собирается идти вперед. Обычно через полминуты змея раздумывала лежать на Владином пути и уползала обратно в чащу – охотиться на мышей и лягушек.

Правда, чем выше забиралась тропинка, тем больше становилось змей. Одна из них даже поползла Влади навстречу, но он, памятуя о Ядзиных советах, осторожно переправил ее на обочину. Змея была красивая – черная, с серыми зигзагами на спине, и очень сердитая. Свернувшись под большим кустом папоротника, она долго шипела Влади в спину – влажный звук, клокочущий, неприятный. От него стало как-то зябко и муторно, как во время тяжелой болезни, когда выходишь ночью в повлажневшей от пота одежде на кухню за водой, а ото всюду сквозняки дуют.

Тропинка неожиданно вильнула, как мартовская кошка – хвостом, и вывела на большую поляну. Трава здесь была ниже, зато повсюду лежали высокие кучи перегнивающего валежника и листьев, будто их кто-то по осени нарочно сгребал. Влади повел фонариком из стороны в сторону и вздрогнул: на ближней прогалине вились друг вокруг друга две здоровенные, по метру длиной, змеи. Кажется, гадюки – желтых ужиных ушек у них не наблюдалось. Трава же вокруг то и дело таинственно шевелилась, и если каждый шорох считать за змею, то выходило, что их тут собралось не меньше двух десятков.

Впрочем, попыток подползти к Влади и нагло напасть на него со спины они не предпринимали – и то хлеб.

А тропа упиралась в колодец, прямо за которым, шагах в десяти, высился алтарный камень. И, кажется, на нем что-то лежало – не очень большое, то ли сверток, то ли сумка. Влади почувствовал, как по губам расползается улыбка. Нашел!

Осторожно раздвигая перед собой траву, чтобы ненароком не наступить на кого-нибудь, Влади направился к камню. И чем ближе подходил – тем выше тот делался. С двадцати шагов еще можно было заглянуть на уступ и посмотреть, что там лежит, а вот стоя вплотную – уже нельзя.

– Ну ё-моё… – пробурчал Влади, прислоняя клюку к камню и укрепляя фонарик ручкой в земле, чтоб получился рассеянный свет. – Это что надо было сделать, чтоб туда сумку закинуть? – он примерился и поудобнее ухватился за край выступа, ища, где бы поставить ногу, чтоб подтянуться и заглянуть наверх. – От маньяка она отмахивалась, что ли?

И в ту же секунду что-то врезалось ему в спину с такой силой, что буквально впечатало в камень. Из легких выбило воздух. Влади закашлялся и попытался отпрянуть, но уперся спиной во что-то теплое.

Явно живое. И человекоподобное.

– Ой…

Писк получился совсем не мужественный. «Маньяк», – промелькнуло в голове паническое.

А он, Влади, еще умудрился клюку из рук выпустить…

Человек шагнул вперед, к каменюке, удерживая Влади за плечи. Тот попытался извернуться, но куда там! Хватка у незнакомца была железная. Легче поезд на рельсах оттолкнуть.

– Аххашш… – выдохнул человек Влади прямо в ухо. Что-то холодное, влажное и легкое, как бабочкино крыло, щекотнуло мочку. – Раньше они девками отдаривались, а теперь мальчишку прислали… И что мне с тобой делать, малой?

Желудок, кажется, завернулся узлом. Влади замер.

– А… отпустить?

Человек то ли засмеялся, то ли закашлялся, но – отступил. Влади, кося одним глазом, потянулся к бабкиной клюке, и только ухватив ее покрепче, рискнул обернуться.

Поодаль, почти что над самым «колодцем», стоял, скрестив руки на груди, парень – высокий, гибкий, как лоза. Волосы у него выглядели так, словно их не стригли и не расчесывали лет десять – всклокоченные, длинные, даже на вид жесткие. В тусклом свете луны они отливали медью. Кожа тоже была странная, похожая на мелкую золотистую чешую; Влади даже подумал сначала, что это трико такое чудное, и только потом сообразил – на парне-то ни единой нитки нет.

– Насмотрелся?

Влади б сейчас поклясться мог, что парень это произнес, не раскрыв рта. А звук шел снова из-за плеча, будто шипел кто-то в самое ухо.

– Я-а-а-а… – Влади начал говорить, да забыл, что хотел сказать – осекся и попятился, пока опять спиною в камень не уперся.

Парень с любопытством склонил голову набок. Глаза у него отливали кошачьей желтизной. В уголке рта мелькало что-то черное – показывалось на секунду и исчезало. Влади сощурился, вглядываясь… и со свистом втянул воздух, чувствуя, как в глазах темнеет.

У незнакомца был самый настоящий раздвоенный язык. И не дурацкий, разрезанный на кончике, как у страшного дядьки из одной рок-группы, а именно что змеиный – тонкий, длинный, трепещущий, как у гадюки или ужа. Влади вспомнил странное прикосновение к уху, и ноги у него подкосились. А парень нахмурил брови и отвернулся.

– Трус…

И опять голос звучал над плечом. На сей раз – укоризненно, с разочарованием.

– Я-а-а… – снова заблеял Влади. Справиться с собственным онемевшим языком было почему-то труднее, чем поднять пресловутый умывальный бак. – Меня баб Ядзя послала… Она котомку тут оставила. Наверное.

– Наверное? – парень опять то ли раскашлялся, то ли рассмеялся, то ли расчихался. Но разочарование из голоса исчезло, и Влади почему-то почувствовал гордость за себя. – Эту, что ли? – и, присев на корточки, он гибко потянулся к пышной куртине травы. Выудил сверток – и кинул его Влади: – На.

Бабкина котомка оказалась легкой-легкой – видимо, внутри одни травы и листья были. Но не успел Влади обрадоваться, что все почти закончилось, как парень, по-прежнему глядя на него снизу вверх, сощурился – и спросил:

– Что в обмен отдашь?

Влади стиснул котомку так, что внутри что-то захрустело, и машинально ответил:

– Не знаю.

– Не зна-а-ешь? – задумчиво протянул парень, шурша пальцами в сухих листьях. – Ладно, отпускаю тебя на первый раз. Но чтоб до конца седмицы придумал, чем отдариваться будешь, и вернулся. Понял?

Сказал – и взглянул так, что спорить расхотелось. Влади кивнул, уже предчувствуя, что если обманет – случится что-то очень плохое.

– Раз понял, так иди. И не бойся. Они тебя не тронут.

«Кто?» – хотел спросить Влади, но перевел взгляд на тропинку – и в горле тут же пересохло.

Везде, сколько хватало глаз, были змеи. Красноватые медянки, черные толстые гадюки, ужи с желтыми «ушками»… Одни лениво ползли куда-то по своим делам, другие – лежали, как сухие ветки, третьи – словно бы дремали, свернувшись в кольца. Трава вокруг беспрестанно шевелилась.

И было тихо-тихо.

Торопливо подобрав клюку и фонарик, Влади поднялся на ноги, одернул задравшуюся куртку, сунул котомку под мышку – и припустил по тропинке, на ходу перепрыгивая через змей. Те и вовсе не обращали на него внимания. Только одна здоровенная гадюка приподняла голову и прошипела что-то нелюбезное.

На краю поляны Влади обернулся. Парень все так же сидел на земле, запрокинув голову к звездному небу. Он был совершенно реальный, живой, не похожий на призрак или галлюцинацию. Сминались под его руками упругие стебли лесной травы; проседал валежник под тяжестью тела… Влади отчетливо помнил и запах – что-то землистое, кисловато-хвойное, и ощущение теплых ладоней на своих плечах.

Совсем, как человек… Да только не бывает у людей такой странной кожи и змеиного языка.

Сделалось жутко – аж до взмокшей спины.

Влади развернулся и, уже не думая ни про гадюк, ни про медянок, сделал шаг, другой – и опрометью кинулся вниз по тропинке. Ветки хлестали по лицу, трава цеплялась за ноги…

До дома он добежал за десять минут, самое большое.

Легкие горели и болели так, что больно было дышать.

А голова, что самое удивительное, – нет.

Баб Ядзя поджидала Влади, сидя на порожке. Завидев его, сначала вгляделась пристально – а потом заворчала, по обыкновению:

– Явился… Где гулял-то? Уж второй час ночи, мне мамка твоя чуть голову не сняла. Ох, котомку принес! Вот умница, ай, молодец… Давай сюда. И чего трясешься? Видел что?

Надо было бы, наверно, сказать правду – уж бабка-то бы не стала смеяться над небывальщиной, но Влади почему-то отвернулся и соврал:

– Ага, – кивнул и отдал баб Ядзе котомку. – Гадюка на дорогу выползла. Здоровая такая…

– Ох ты, кровиночка моя… – вздохнула баб Ядзя и тяжело поднялась на ноги. – Вот натерпелся-то, небось, после города от наших краев отвыкши… Пойдем, я тебе чайку сделаю, с пирожком. Заодно мамке на глаза покажешься, успокоишь ее…

Лег Влади в итоге поздно. Полночи проворочался, вспоминая, что у камня случилось. И чем дольше думал об этом – тем все назойливей возвращалась мысль, что этого парня он где-то видел. Света на поляне не хватало, фонарик ведь почти сразу завалился на бок и подсвечивал только траву и валежник. Но Влади почему-то уверен был, что глаза у парня на солнце были бы зеленовато-желтые, как у бабкиной кошки Аськи, а кожа на ощупь – теплая, слегка шершавая и будто бы припудренная, хотя и это он тоже ниоткуда знать не мог.

Так он и ерзал на постели почти до самого рассвета. А когда заснул – примерещился ему кошмар. Будто бы свернулась вокруг дома в три кольца огромная змея с золотыми глазами, подняла голову и заглянула в окно к баб Ядзе.

И все бы ничего, плюнуть – и забыть тот сон. Да вот только по утру зелень на грядках была примята – так, словно кто-то волоком мешок тащил через весь огород…

Три дня Влади ходил как в воду опущенный. Мама сразу это заметила и стала вокруг него хлопотать, как вокруг тяжелобольного. То сладкое что-нибудь подсунет, то по волосам погладит, то просто обнимет вдруг… Отец хмыкал и только иногда говорил:

– Ну Оль, не надо, он не маленький все же. Смотри, ему неловко уже.

И только бабка вела себя точно так же, как прежде – ни единой поблажки. Работой нагружала по самое не хочу. Влади чуть ли не весь огород у нее переполол. И, сидя на корточках между грядок, не раз замечал, как шелестела ботва или показывалось на дорожке на секунду гибкое змеиное тело – черный росчерк на земле.

После прополки баб Ядзя обычно отправляла Влади за водой к колодцу. Умывальник наполнялся в два захода, а вот для того, чтоб бак залить, нужно было раз десять сбегать. На восьмую ходку Влади уже уставал как собака и иногда присаживался прямо на землю, опираясь спиной на прохладный сруб. А за колодцем, поодаль, был ничейный сад – яблони, вишни, здоровенный дуб, на который деревенские привесили качели, да две лавки друг напротив друга. Вот там-то и собиралась обычно местная детвора. Самая мелочь, лет пять-шесть – ребята постарше уже в школу днем ходили, в соседнюю деревню. В основном, девчонки одни были; они то кукол приносили и устраивали дочки-матери, то играли в «магазин», устраивая из лавки прилавок, то в «городки» или «биточки»… А иногда, особенно вечером, усаживались в кружок под дубом и начинали страшные истории рассказывать. Влади обычно не прислушивался, но порой, когда отдыхал вот так, краем уха что-то улавливал.

– …а потом появился огромный Змейс! – с жуткими завываниями рассказывала старшая девчонка. Смешная такая, с топорщащимися черными косичками и вся в веснушках. Влади даже имя ее запомнил – Йолька.

– Полоз, Полоз, да? – загалдели остальные. Йолька сделала страшные глаза.

– Не-е. Полоз добрый. А этот – Змейс! Он был злой. И за то, что мальчик порушил его дом, каждую ночь он приползал и откусывал от мальчика по кусочку! Пока не осталась одна голова! С-с-с!

Грозно зашипев, Йолька встала на четвереньки и поползла на подругу. Та взвизгнула и, хохоча, кинулась прочь. И через минут над садом уже стоял гвалт:

– Не догонишь, не догонишь, Змейс! Растяпа, растяпа! У-у, не боюсь!

А вот Влади стало страшно.

Закончив с водой, он уселся на порог, пригретый весенним солнцем, и стал думать. Можно было б, конечно, завтра же попросить родителей – и уехать из деревни. И пусть его тогда тот змей со всеми долгами ищет хоть до посинения… Но если уже совсем честно сознаваться, то не хотел Влади уезжать в город. Там каждый день болела голова, там была жуткая больница с улыбающимися врачами и тоненькой папочкой, куда ему заглядывать запрещалось. Там мать со отцом на кухне о чем-то спорили до хрипоты и умолкали тут же, как только Влади появлялся в дверях…

Может, рассказать им обо всем?

Влади представил, как описывает матери ночное происшествие, и скривился. Да уж, она бы сразу побежала в полицию звонить, заявлять о нападении маниака на любимого сына… И что бы тот сын в заявлении написал? Что странный парень со змеиной кожей пощекотал ему ухо раздвоенным черным языком? Что у его ног вились гадюки и ужи? Что глаза у того парня светились?

Нет, не пойдет…

– Что пригорюнился? Али сделал уже все, что я говорила?

Баб Ядзя подошла тихо – ни одна доска в капризном полу и не скрипнула. Влади посмотрел на бабку снизу вверх, вздохнул – а потом решился.

– Баб Ядзя… А вот если бы тебе кое-кому надо было что-то подарить за помощь – ты бы что подарила?

Она задумчиво оперлась плечом на дверной косяк.

– Уж и не знаю. Смотря какому человеку и за какую помощь.

– Найти он мне помог кое-что, – Влади уставился в пол и закончил совсем тихо: – И он, может, очень странный человек…

– Вот оно что, – протянула баб Ядзя. – Ну, ты сегодня карасей наловил. Вон они, в ведре плещутся. Их и отнеси – чем не подарок? Только сырых несподручно дарить как-то. Давай-ка мы из них пирог сделаем?

– Давай, – у Влади от сердца отлегло. – А что мне надо делать?

– Ну, перво-наперво ты тех карасей почисть. Потом луку с тобой нарежем для начинки и тесто замесим… Ты иди, а я пока печь затоплю.

С пирогом управиться получилось только к ночи. Баб Ядзя, укладывая гостинец в корзинку, несколько раз переспросила:

– А точно тебе сейчас идти надобно? Может, утром? Утро вечера мудренее.

Но Влади только головой мотал упрямо. Боялся, что если теперь не пойдет, то до завтра всю решимость растеряет.

Перед выходом выбирать пришлось, что взять – клюку бабкину или фонарик, вторая-то рука с корзиной занята была. Безоружным совсем в такое змеиное место идти – страшно. А с другой стороны, что та палка против Змея? Так, тростиночка. Он, вон, какой сильный… А вот без с фонаря в потемках можно так с горы укатиться, что костей потом не соберешь.

Так что пошел в итоге Влади с фонариком в одной руке и с корзиной – в другой.

Сердце колотилось, как сумасшедшее, а в висках нудно тумкали невидимые молоточки.

Дорога, которая в прошлый раз показалась длинной, в этот за один вздох промелькнула. Влади даже подготовиться мысленно не успел, как выскочил с тропки на поляну перед алтарным камнем.

Полная луна была в зените, и холодный свет заливал все вокруг. И узколистные травы, колышущиеся, как от ветра; и красноватые еловые стволы, прямые, будто по линейке выровненные; и дыру-колодец, и черных гадюк, играющих на прогалине, и алтарный камень – и желтоглазого парня, развалившегося на камне, что твой кот.

– Пришел таки… – довольно зашипел голос у Влади над ухом. – Показывай, что принес.

– П-пирог, – от волнения Влади заикаться начал.

Странный парень с интересом приподнялся на локтях. Черный язычок трепетал между губ.

– Пирог? Ну-ка, поди сюда.

Влади, склонив раскалывающуюся от боли голову, послушно шагнул вперед. Когда подошел совсем близко, змей перегнулся через выступ, сцапал его за шкирку и легко, как игрушечного, втянул наверх, на теплую каменную площадку. Усадил рядом с собой – и требовательно руку протянул:

– Давай пирог.

Негнущимися пальцами Влади развернул полотенце и вытащил из корзины пирог – еще теплый, ароматный с хрустящей корочкой. Змей заурчал и сощурился.

– Вот, – Влади протянул подарок на полотенце. – Это… – запнулся, не зная, как к змею обращаться. Но «на вы» его звать как-то совсем глупо было, поэтому решился сфамильярничать: – Это тебе. За помощь.

Змей гибко наклонился к пирогу, обмахнул корочку черным языком – и заурчал громче.

– Пополам.

Влади вздрогнул, не сразу поняв, что это змей говорит.

– Что?

– Пополам давай, – повторил тот, усаживаясь по-турецки, и забрал пирог и разломил на две неравные части. Четвертушку сунул Влади обратно в руки, а остальное оставил себе. – Ешь.

Влади куснул корочку – вроде вкусно. Ну, да еще бы было невкусно, если пекла сама баб Ядзя, со свежевыловленными карасями, с луком, с травками всякими с огорода…

– Чего морщишься? – требовательно спросил змей, откладывая в сторону свой изрядно подточенный уже пирог. – Не нравится?

Так спросил, как будто это он Влади угощал, а не Влади его.

– Голова.

– Что голова?

– Там эта, вегетисто-сосудная… сегетно-сосудистая… В общем, болит, – честно признался Влади. – Спасибо… я сейчас немного посижу и доем.

Змей хмыкнул, цапнул свой кусок и за минуту его весь проглотил. Потом забрал у Влади его порцию и тоже съел. А потом – хлопнул себя по коленке:

– Клади сюда.

– Что? – перепугался Влади, вспомнив Йолькину сказку, и попятился. – Не надо меня есть, я лучше еще карасей наловлю…

И чуть не сверзился с алтарного камня. Хорошо, что змей вовремя за руку его ухватил и на себя дернул.

– Куда! – и опять рассмеялся тем же кашляющим смехом. – Иди сюда, я не трону.

Влади, конечно, мог бы поспорить… Да вот только голова болела ужасно. И попробуй поспорь с таким сильным – сам притянет, не спрашивая, уложит голову на колени и примется теплыми пальцами в волосах бродить. А боль от этого начнет потихонечку отступать, прятаться где-то в потайном месте до поры до времени.

Лежа щекой на чужой коленке, шершавой на ощупь, как змеиная кожа, Влади смотрел на ночной лес. Скатилась уже луна, и теперь лучи ее падали чуть наискосок. Колыхалась внизу трава, хотя ни единого ветерка не было. А где-то далеко-далеко, под камнем, в колодце, журчала вода, заглушая еле слышный свистящий шепот:

– Трону, не трону… все одно уже. Нет тебе места среди людей.

Проснулся Влади на рассвете, совсем один. Выпала роса; где-то далеко захлебывались сумасшедшими трелями лесные птицы. Никаких змей и в помине не было – ни ужей, ни медянок, ни гадюк… ни высоких, желтоглазых, прикидывающихся человечьими парнями. Вздрагивая от холода, Влади спрыгнул с алтарного камня и поплелся домой. Думал, ругать будут за то, что всю ночь где-то прогулял. Но ему никто и слова против не сказал, хотя ждали все его за одним столом. И, видать, с ночи.

Только мать, приглядевшись, спросила:

– Где это ты вымазался так?

Влади провел рукою по щеке и по волосам, взглянул на нее – и поперхнулся.

Вся ладонь была в чудной золотистой пыльце.

С того дня обуяла Влади странная тоска. Не хотелось ни вставать рано, чтоб идти на рыбалку, ни гулять с матерью вдоль поля, ни читать, ни смотреть ни на что, ни бабке по хозяйству помогать. Несколько он возвращался к алтарному камню – и никого там не находил. Молча оставлял кусок пирога, связку копченых карасей или что-нибудь сладкое – и уходил.

На следующий день еда пропадала.

Сны стали тревожными, яркими. Чудилось Влади, что сидит он, маленький совсем, на берегу реки, а вокруг него обвивается в тридцать три кольца огромный золотой змей. И Влади его совсем не боится, а наоборот – гладит по голове и пытается неловкими руками поймать черный раздвоенный язычок. И это повторялось ночь за ночью, каждый раз – слегка отличаясь. Будто Влади пытался вспомнить что-то позабытое, но не мог, а потому додумывал сам. А наяву мерещились везде желтые глаза змеиные и спутанные волосы, хоть врачам иди в психушку сдавайся.

Голова больше не болела, но часто кружилась. Как-то раз Влади наклонился – ведро вытянуть на край, и чуть не свалился в колодец. Баб Ядзя, словно почувствовала что-то – и перестала так нагружать внука работой. Чаще она сажала его рядом с собой и спрашивала, как будто невзначай:

– Ты ничего сказать-то мне не хочешь?

Влади пожимал плечами.

– А спросить?

Он молчал.

А ночью опять шел к алтарному камню, чтобы опять там никого не найти.

Целый месяц пролетел незаметно, как один день.

Однажды пасмурным утром Влади проснулся – и понял, что пойти куда-нибудь сегодня вряд ли сможет. Голова кружилась даже в постели. Осторожно придерживаясь за стену, он спустился вниз, к завтраку. На материны тревожные вопросы отмалчивался, сам не понимая, что с ним такое творится. А потом, пока та мыла посуду, поковылял к бабке, на огород.

– Баб Ядзя… – окликнул тихо. Громко не получалось – сразу перед глазами все плыть начинало. – А если я с кем-то повидаться хочу… ты знаешь, как это устроить?

Бабка выпрямилась, обтерла руки от земли об фартук и пожала плечами.

– Смотря с кем, внучек.

Влади набрал воздуха побольше, зажмурился для храбрости и выпалил:

– Со змеем!

– Ох ты ж как… – баб Ядзя закашлялась. – Это с каким таким змеем?

Отступать уже некуда было.

– С алтарного камня.

Влади плюхнулся на дорожку – сил уже не было стоять – и, запинаясь, рассказал баб Ядзе все, с самого начала. И про змея, и про головную боль, и про слабость, и про сны… Баб Ядзя выслушала, а потом сказала.

– Я тебе сейчас травок заварю, ты их выпьешь и поспишь. А к ночи я тебя разбужу – и расскажу, что делать.

«Травки» оказались той самой горькой травой, которую Влади в самый первый день пил. Сморило его тут же, за столом – уронил тяжелую голову на сложенные руки и уснул. Снился ему опять змей – только на сей раз в человечьем облике. Он тянул у Влади из головы длинную красную нитку, а она никак не кончалась и не кончалась. И внизу, у ног его, лежала уже целая нитяная куча, похожая на залитый кровью валежник.

«Брось! – хотел крикнуть Влади змею. – Все равно не вытянешь, она длинная слишком!»

Шагнул – и понял, что сам той нитью опутан до самых ног.

А потом баб Ядзя толкнула его в плечо, будя:

– Поднимайся. Пора.

Влади сел прямо, хлопая глазами. На столе перед ним лежал расшитый красными нитками серый полотняный мешочек.

– Это что?

– Подарок для змея, – бабка отвернулась. – Дойдешь до алтарного камня. Если увидишь змея – отдашь ему сам, в руки. Если нет – бросишь в колодец, а потом заберешься на камень. И чего б ни происходило потом – не бойся.

Теперь, выходя из дома, Влади не стал ни сапогов надевать, ни куртки. Напялил сандалии – и пошел. Ему отчего-то казалось, что даже если он сейчас на гадюку наступит, то хуже от этого уже не будет.

Бабкин мешочек оказался совсем легкий, как пустой.

До горы Влади ковылял почти час. А поднимался – и того дольше. Пока добрался до алтарного камня, волчье время пришло – три пополуночи. Месяц, тоненький болезненный серп, был скуп на свет – и в двух шагах ничего не разглядишь. Но дыру в земле Влади нашел почти сразу – что там, сам в нее едва не ухнул. Скомкал в руке мешочек напоследок – и кинул вниз.

Ничего не случилось, конечно. Ни единого звука – даже ветер листву не всколыхнул.

Влади тяжело поднялся на ноги и попытался взобраться на алтарный камень. Но голова так кружилась, что за край-то зацепиться было невозможно, не то, что подтянуться и на площадку выбраться. Содрав ногти до крови, Влади беспомощно сполз на землю, обхватил коленки и замер.

Глаза щипало нещадно.

– Зачем пришел?

Змеев голос, как всегда, шел откуда-то сзади.

Влади выдохнул прерывисто – и признался честно. И себе, и ему.

– Прощаться…

Змей фыркнул сердито и сел перед Влади на корточки.

– А знаешь, что в том мешочке было? – спросил вкрадчиво и сам же ответил: – Прядь твоих волос, платок с каплей крови и твое полное имя.

– И что? – буркнул Влади сердито. Слезы высыхали, а с сердца уходила страшная тяжесть, которая росла весь этот месяц.

– Знаешь, что твоя бабка сделала? – змей быстро наклонился и сгреб волосы Влади в горсть, заставляя голову вверх задрать. Глаза у змея были страшные; не злые даже – голодные… – Тебя мне отдала. Всего, с потрохами.

И, прежде чем Влади эти слова осмыслил, он подался вперед… и в грудь Влади толкнулась уже громадная змеиная голова.

– Ой, мама!

Влади дернулся, вжимаясь в камень, а змей захохотал:

– Нет у тебя никакой мамы теперь! Никого нет, кроме меня!

И, изогнув золотое тело, заключил Влади в кольцо. А потом еще в одно, и еще, пока он не оказался опутанным змеиным телом с головы до ног. Кольца сжимались сильней и сильней, и через некоторое время дышать стало невозможно. Что-то хрупнуло в груди, на губах появился соленый вкус… а потом змеиные кольца вдруг распались, и Влади остался один-одинешенек.

С ног до головы его покрывала густая золотистая пыль.

Никогда еще Влади так жить не хотелось.

Он драпанул с горы, не оглядываясь – вниз, вниз по тропинке, перепрыгивая через шипящих и извивающихся змей, цепляясь одеждой за ветки и запинаясь за узловатые корни… Сам не заметил, как пробежал насквозь и деревню, и поле, и выскочил, задыхаясь, к «озёрам» – запруде на ручье.

Все тело чесалось неимоверно.

Влади плюхнулся на колени на берег и, держась за осот, зачерпнул воды и умыл лицо. Зуд никуда не делся, только пыльца размазалась. Прополоскал руку получше, поднес ее к глазам – и обмер. Кожа будто покрылась мелкими-мелкими узорами, похожими на змеиную кожу. Влади попятился, поскользнулся, рухнул на спину.

Кожа уже горела огнем.

Кое-как вывернувшись из футболки, Влади стянул джинсы, сандалии – и кинулся в воду. Холод ненадолго остудил зуд, но потом стало еще хуже. Будто что-то царапалось изнутри, слепо тыкалось в человечью оболочку и не могло найти выхода. Влади в остервенении рванул ногтями плечо – раз, другой… а потом что-то треснуло – и разошлось.

Легкие наполнились водой, но это было правильно. Влади вильнул всем телом – и поплыл на глубину. Руки и ноги куда-то подевались, но росту прибавилось раза в три.

Нужный подземный ручей он отыскал быстро. Теперь дело было за малым – по узкому колодцу взлететь наверх, к алтарному камню. И откуда-то Влади знал, как это сделать.

А на следующий день в деревне было много полиции и сплетен.

Влади за этой суетой наблюдал с пригорка, приподняв голову над травой.

Какой-то рыбак с утра пораньше нашел порванную одежду на бережке и сразу признал приметную Владину футболку. Потом на крики из дома выбежали родители и приковыляла баб Ядзя. Мать, завидев испорченные, вымокшие от росы вещи, побледнела, как сама смерть, и разрыдалась. Отец ее приобнял за плечи, а баб Ядзя подошла и молча отвесила подзатыльник.

– Чего воешь? Ведь вышло все, как задумали. Как-никак, а жить будет.

– Но мы его больше не увидим! – прошептала мать отчаянно, и Влади рванулся к ней, да Змей не пустил – заградил дорогу.

«Еще не время. Потом».

Влади понял и успокоился.

– Увидишь, – коротко ответила бабка. – Года через три принеси на алтарный камень копченой рыбы – и позови. Если помнить еще будет – откликнется.

Потом пришли какие-то люди, что-то долго искали в воде, тыкали в дно палками – да только все бесполезно.

Йолька, известная деревенская врушка, говорила, что, мол, видела, как на алтарном камне свернулись две громадные змеи. Большая, золотая, обвивала хвостом сам камень, а меньшая, серебристая, со смешными рожками на остроносой голове, дремала внутри её колец.

Олег же с Ольгой теперь частенько приезжали к баб Ядзе. Сперва – одни. Потом – с колясочкой, в которой плакал и пачкал пеленки младенец. Потом – за руку с маленькой девочкой, такой же русой и сероглазой, каким был сам Влади.

И так из года в год.

Девочка быстро освоилась в деревне. Змей она не боялась – таскала их за хвосты, отогревала у себя за пазухой. Некоторые сердито шипели, но ни одна даже в шутку не прикусила шаловливые детские руки. И девочка вскоре почувствовала себя среди окрестных полей и лесов если не полноправной хозяйкой, то желанной гостьей уж точно. Наверно, поэтому она не особенно удивилась, когда однажды, заигравшись в саду до самого заката, встретила незнакомого мальчишку. Он был странный – с серебристой кожей в мелких узорах навроде змеиной чешуи, желтоглазый и гибкий. Русые его волосы были длинны и спутаны, как будто их лет семь не стригли и не расчесывали.

Он присел на корточки рядом с девочкой и сказал: – Ты ведь Стаська, да?

А когда она радостно кивнула, тихо попросил:

– Отведи меня к маме, пожалуйста. Я соскучился.

9

Сострадание: Элеос

У алтаря Элеос, Сострадания, просили защиты в Афинах беглецы и преследуемые.

♂ Почти друзья

Ковалев взял лопату и вышел на задний двор. Долго ходил там, среди желтых осенних листьев, постукивал по оледенелой земле, ломал хрупкий иней, укрывший за ночь бугристую землю. Искал место. Остановился, наконец, между двумя молоденькими вишнями.

«Сегодня же соберу вещи и уйду, – думал Ковалев, – Нечего мне здесь больше делать».

Копал и копал несколько часов, пока не получилась аккуратная яма два на полтора и в глубину еще на метр. Ковалев никогда раньше не копал могилы, не доводилось. А тут…

Самое сложное было – вернуться в дом. Ковалев не мог себя заставить дотронуться, даже взглянуть на Катю. Поэтому попросил Кранка. Тот управился быстро: уложил тело на лавочку, укрыл старыми, но чистыми простынями, зажег пару свечей.

Дружище Кранк… Это была его земля, его планета, его крохотный дом. Кранк был коренным корассцем. Он равнодушно относился к окружающему миру, не сопротивлялся обстоятельствам, и безропотно подчинялся тем, кого считал Сильнейшими. То есть землянам.

Ковалев почувствовал, как между указательным и безымянным пальцем на руке вспухает мозоль. На горизонте поднималось Первое солнце, а Второе стояло уже в зените, хоть и не грело. Зима подступала, каждая следующая ночь была холоднее предыдущей.

Подумать только, всего месяц назад Ковалев с Катей размышляли, что после недолгой зимы переберутся в город на юге и попробуют начать новую жизнь. На завершение войны надеялись. На нормальную будущую жизнь. Хотелось вернуться на Землю, забыв о бегстве – о дезертирстве. Но война, кажется, пока не собиралась заканчиваться. Даже здесь, в трехстах с лишним километрах от города, то и дело появлялись вражеские «киллары», летали низко, рвали прожекторами холодную ночь и вечно серый день. Искали, видимо, оружейный завод, который был на сотню километров левее.

Ковалев закурил. Руки дрожали от непривычной физической работы. А еще и холодно было.

Вспомнил, как Катя частенько пыталась вдолбить в лысеющую головушку Кранка очевидную, казалось, вещь.

– Мы равны, – говорила она, – Ты не должен никому подчиняться! Мы платим тебе за жилье, за пищу. Ты – нам, мы – тебе. За все надо платить, везде должно быть равенство отношений. Понимаешь?

Кранк кивал, а потом готовил на всех ужин, застилал свежие простыни, подносил вечером таз с горячей водой и растапливал сильнее печь. Сидел тихонько в уголке, подмаргивая, ждал, пока поужинают и лягут спать. Ложился позже всех, переделав дела по дому. Бесушмная тень. Крепостной двадцать третьего века.

А как же иначе их еще назвать?..

Корассцы не воевали, не вступали в конфликты, впускали землян в свои дома, кормили своей пищей и совершенно не понимали, что они не рабы. Катя верила, что рано или поздно корассцы поймут свою ошибку. Терпеливо вбивала в голову Кранку, казалось бы, простую мысль. Но не вбила, не достаралась.

Ковалев всегда был на стороне жены, но сейчас остался один. Надежда стерлась. Мысли сделались тяжелыми. Пожалуй, слишком тяжелыми.

Ковалев курил долго, не торопясь. Казалось ему, что пока Катя лежит в доме, а не в земле, память о ней будет свежа, и… разве что-то еще можно сделать? Наверное, только оттягивать момент.

Из-за дома выбежал Кранк, крикнул поскрипывающим, ссохшимся голосом:

– Летят! Летят!

Принесла же, нелегкая!

Чертыхнувшись сквозь зубы, Ковалев уронил лопату в яму, выкарабкался и захрустел по инею к дому.

– Спасибо, дружище!

Обогнул крохотное деревянное строеньице слева, чтобы не идти через коридор, где лежала Катя, забрался по лестнице у боковой стены на чердак, прильнул к тусклому пыльному окошку.

Кранк поднялся быстрее – уже лежал у печной трубы, похожий то ли на мешок с мусором, то ли на бесформенное чучело, забытое на чердаке.

Из окна хорошо просматривались кусок лилового неба и старая извилистая дорога – хотя, какая дорога? Колея, наполненная грязевой жижей и жухлой рыжей травой.

Разведботы венагов показались со стороны Первого солнца – три черные точки на фоне огненно-темного шара. Приближались, росли, насыщали воздух монотонным гулом.

Планета Венаг была второй планетой после Корасса, куда земляне перекинули порталы. Людям не повезло. Венаги оказались воинствующей и сильно развитой расой. Они молниеносно захватили порталы и начали ответную экспансию Земли. Мирные переговоры? Венагам они были неизвестны.

Люди срочно эвакуировались на Корасс, не спрашивая разрешения у ее мирных хозяев. Это было неправильно, но необходимо. Корассцы вступили в чужую войну с привычным равнодушием. Они не воевали, но, признавая в землянах Сильнейших, помогали им, чем могли. Добровольным рабством.

Ковалев протер стекло рукавом бушлата. Морозный ветер гулял по чердаку, проникая сквозь щели. Очень хотелось курить.

Разглядел приближающиеся разведботы. Сейчас, как обычно, сделают крюк, уйдут влево, прочешут прожекторами лес и поля вокруг. Стандартная в последнее время процедура.

Первый разведбот действительно пошел налево, но не как обычно, а вдруг спикировал вниз. Ковалев приподнялся на локтях, разглядел на узкой вихлявой дороге два грузовика. Куда они ехали? Зачем? Мимо дома Кранка, за лес, в город?

Как-то с полгода назад проезжала здесь колонна на пятьдесят с лишним автомобилей, не остановившись. Ковалев с женой забрались в подвал и пережидали там, тревожно прислушиваясь к грохоту колес и лязгу гусениц.

А тут – два грузовика, без сопровождения…

Разведбот пролетел над грузовиками – раз, другой, третий. Ни черта было не разобрать в вязкости и серости морозного утра, сквозь пленку въедливой пыли на окне. Кажется, кто-то выскочил из автомобилей. Раздался стрекот автоматов. А потом венаги открыли огонь.

Тут-тук-тук. Вспух воздух алыми шариками взрывов. Секунда прошла, потом другая – на месте грузовиков все горело: и трава, и земля и даже, кажется, воздух.

Разведботы поднялись выше, ушли влево, как ни в чем не бывало, и исчезли за горизонтом, за голыми макушками деревьев. Но это было уже не интересно. Ковалев смотрел на пылающие грузовики.

Прошло несколько минут – все стихло. Кранк заворочался у трубы, пробормотал:

– Сильнейшие – жалко! Помочь им!

– Не Сильнейшие, Кранк, а такие же, как ты, – шепнул Ковалев, вглядываясь в огненные блики, – Поможешь им, как же… Думаешь, там остался кто живой?

Кранк не ответил. Вздохнул, начал сползать по лестнице с чердака. И вправду помогать собрался, что ли?

Ковалев чертыхнулся вновь, сплюнул сквозь зубы. Безропотный корассец готов был жизнь отдать ради спасения хоты бы одного Сильнейшего. Перетащит сейчас в дом мертвых солдатиков, начнет закапывать их одного за другим, соблюдая древний корасский ритуал. Есть не будет, пить. Ради чего? Ради землян, которые приволокли на его планету врагов, затянули войну, убивают его родных и близких. Неправильно все это. Нелепо.

– Погоди, – бросил Кранку Ковалев. – Я сам схожу, посмотрю.

Сполз с крыши. В дом заходить по-прежнему не хотелось.

– Кранк, дружище, принеси рюкзак! – попросил, выуживая из кармана последнюю на сегодня сигарету.

Может, удастся найти что-нибудь полезное.

Кранк с готовностью приволок потертый армейский рюкзак, оставшийся после бегства. Ковалев закурил на ходу, вышел через калитку на улицу и направился вдоль дороги по снежному полю в сторону, где вился в небо черный дым.

От грузовиков действительно мало что осталось. Чернели металлические остовы, дымился брезент, горели шины. На первого мертвеца Ковалев наткнулся метров за тридцать. Это был молоденький еще сержантик, лысый, с эмблемой земной пехоты на погонах и воротничке. Лежал, смотрел в небо стеклянными глазами. Ковалев прошел мимо, не останавливаясь. Главное, найти сигарет и зажигалок со спичками. Что делать с мертвыми, Ковалев не знал. К военным он относился брезгливо, еще со времен службы. Глупый был, наивный, верил в какие-то идеалы, в то, что земляне – хозяева жизни. А какие они хозяева? Тьфу! Высокомерные моральные уроды. Колонизаторы.

Около кабины первого грузовика лежали мертвые корассцы. Их обычно брали водителями и как обслуживающий персонал для господ офицеров. Всюду между автомобилей кружили подтаявшие цепочки следов на снегу. От грузовиков шел постепенно убывающий жар.

Под ногой скрипнуло. Ковалев нагнулся, поднял кусок бокового зеркальца, повертел, убрал в рюкзак. Пригодится. Потом подобрал теплый длинный кусок металла – как раз на косу Кранку. Обошел несколько раз первый грузовик, поглядывая под ноги. В кабине хрустел и потрескивал огонь. Жаль, брезент сгорел, пригодился бы… Потом Ковалев обошел кузов, примерился к деревянному борту, ухватился, перевесился, увидел внутри мертвых солдат. Много их было, десятка три. Набились в кузов, как рыбешки в банку, даже упасть не могут, уткнулись головами друг в дружку. Ковалев перекинул ногу через борт, запрыгнул внутрь. Торопливо, почти не глядя, обыскал тех, до кого мог дотянуться. Вытащил пачки сигарет, зажигалки, фляги, портсигары. Наткнулся на автомат – прихватил и его. Набил добром рюкзак, спустился. Перевел дух.

– Ты кто такой? – спросили сухо из-за спины. Голос тяжелый, взрослый, уставший. – Медленно поворачивайся, чтоб руки видел.

Ковалев повернулся, поднимая руки к небу. Неподалеку стоял седовласый пожилой офицер, майор. Лицо его было черным от копоти, плечи дрожали, а лоб вспотел. Сжимал в руках автомат.

– Откуда здесь взялся? – спросил майор. – Дезертир?

В этих краях беженцы не водились. Только дезертиры.

– Слушайте, – губы Ковалева вдруг пересохли. – Слушайте, товарищ майор… вам не все ли равно, кто я такой? Я тут… неподалеку… с женой. Давайте разойдемся, а? Договоримся как-нибудь.

С год назад он уже договаривался с одним залетным полковником. Отдали украшения жены, что-то из хозяйства. На войне всегда можно договориться. Отношения здесь проще, чем на гражданке.

– Ты только что моих ребят обыскивал, а теперь – отпустите? Знаешь, что я с мародерами делаю? – майор крепче ухватился за автомат. – Кто такой? Быстро! Фамилия, звание, должность!

– Сержант Ковалев. Радист. Третья мотопехотная, 142-я в/ч РВБ.

– Когда покинул расположение части?

– Два года назад.

Майор усмехнулся.

– Сука. Шлепнуть бы тебя прямо сейчас. Мои ребятки умирают за таких, а ты – в кузов и по карманам шарить… Где поселился?

Ковалев осторожно кивнул в сторону.

– Пойдем, – сказал майор.

– Зачем?

– Лекарства есть? Рация? Тепло? Пойдем. Руки не опускать.

Майор подошел, сорвал с Ковалева автомат, перевесил себе на плечо.

– Сука, – повторил он зло, а потом сухо закашлял. – Шире шаг, солдат. Не разучился еще шагать-то?

Ковалев петлял по дороге, спотыкался. В голове была каша.

– Знаешь, какая сегодня дата? – спросил внезапно майор. – Двадцать лет открытия портала между Землей и Корассом, вот какая. И эти шлюхи голожопые из штаба решили провести памятное мероприятие в городе. На парад нас, значит, отправили. Семьдесят юнцов, только из училищ. Чтоб маршировали. Я им говорил, штабным, что места здесь дикие, лучше утром не соваться. Не послушали. Отправили. Вот вам и итог. Куча трупов, мародеры местные, два грузовика в заднице. Смешно.

– Смешно, – согласился Ковалев.

– Война скоро закончится, – уверенно сообщил майор. – Только непонятно, кто победит. А тебе, сержант Ковалев, в любом случае радоваться не придется. Не твоя это будет победа.

Дошли до дома. У калитки стоял Кранк, не проявивший, однако, никакого удивления. Корассцы редко удивлялись. Когда двадцать лет назад первые земляне ступили на земли новой планеты, пришельцы встретили их равнодушно, будто видели и знали землян за сто лет до этого. И венагам не удивились, как не удивляются бродячему коту, изредка появляющемуся во дворе в поисках какой-нибудь жратвы.

– Ага. Корассец. Хозяин дома? – спросил майор. Кранк кивнул.

– Подготовь мне теплой воды и еды какой-нибудь, перекусить. Рация есть?

– Нет. В городе…

– Обидно. До города сколько? Триста километров? Ладно, действуй.

Кранк безропотно поскрипел к дому. Ковалев вошел во двор, сделал несколько шагов по тропинке и внезапно остановился.

– Идем, – ткнул под лопатку автоматом майор.

– Не могу, – ноги отказались подчиняться. – Не могу…

– Ссышь? – хмуро спросил майор. – Вот так прямо?

– У меня там… жена. – Ковалев сглотнул. В глазах потемнело и защипало.

– И что?

– Я ее похоронить утром собирался… не успел… Не могу.

Ковалев вдруг увидел перед глазами юное, красивое лицо Кати. Собирались вместе, в город. А теперь? Куда ему теперь одному? Что делать в жизни?

Присел на корточки, удерживая ладонями холодную землю.

– Стреляйте, – попросил. И приготовился, вот сейчас – всадят пулю в затылок. А так и надо. В добрый путь.

– Вчера умерла? – спросил майор тихо, будто обдумывал что-то.

– Вчера. Хотел похоронить… и в город. На заработки. До конца войны.

– Понятно, – буркнул майор. – Как оклемаешься, приходи в дом.

И пошел мимо Ковалева по тропинке.

Хлопнула дверь. Заскрипел по снегу Кранк, несший несколько полений из сарая.

Ковалев ковырнул снег, растер лицо, высморкался в рукав, поднялся и пошел к дому.

Через коридор прошмыгнул, не глядя, оказался сразу в комнате Кранка.

Майор сидел на диване, у обеденного стола. Автомат поставил между ног. Растирал пальцами грязные виски и мял лицо.

Кранк в углу подтапливал печь.

– Садись, – кивнул майор на табуретку, – С женой сбежал, значит? А кто она у тебя была? Медсестра? Психолог?

– Военный журналист.

– Хорошая профессия ценная. А почему сбежали?

– Потому что увидели, что мы делаем с корассцами и с их планетой. – сказал Ковалев, подумав.

– А что мы с ними сделали? – искренне удивился майор, продолжая растирать виски.

– Они дали нам кров и пищу, они дали нам свою планету. А мы превратили их в рабов. И потешаемся, пользуемся, берем наглостью, напором, цинизмом… – повторил, слово в слово, то, что говорила Катя. – Но это не так. Мы не хозяева корассцев. Мы должны быть на равных.

– Ты веришь в это? – удивился майор. – Правда? Искренне?

– Да. Мы обычные варвары, колонизаторы. Мы даже воюем не у себя на планете. Разве за корассцев воюем? Нет. За самих себя.

Кранк принес чайник с водой и таз. Налил теплой воды, подал майору полотенце, застыл рядом, безучастно глядя куда-то в сторону.

Майор, глядя на Ковалева, грустно и зло усмехнулся.

– Нет, ну поглядите-ка! – сказал он сипло, почти шепотом, – Верующий попался. Хха! Не будь сейчас твоя жена там… не в земле… пальнул бы в голову тебе… ей-богу! Хотя, еще не вечер. Как в старой песне, а?

Майор поскрипел зубами, сжал и разжал пальцы, стер с обвислых щек, с висков с глаз сажу, быстро умылся и покраснел.

– И ты, значит, дальше бежать собрался, в город, да? – продолжил он. – Я тебе вот что скажу, сержант… многие бегут. Кто-то нашим солдатикам мозги пудрит. Пишут везде, говорят, дескать, не венаги захватчики, а мы, земляне. Влезли к корассцам, заняли их территории и отдавать не хотим. И, знаешь, верят солдатики и бегут. Ты же поверил?

– А что в этом неправильного? – с вызовом отозвался Ковалев. – Корассцы считают нас Сильнейшими. Мы с этим согласились, вытираем о несчастных ноги. Разве нет? Расселись, как господа, в их домах, жрем их пищу, убиваем их на нашей войне. Не хочу я в такой войне участвовать, и в жизни такой не хочу быть. Почему мы – Сильнейшие? Кто так решил?

– Сами корассцы и решили. И это их, между прочим, мнение.

– А если они решат все, как один, застрелиться? Вот прямо сейчас? Мы тоже будет потакать? На видео запишем, в передачах покажем, в газетах статейки накропаем, да?

– А хотя бы и так. Почему мы должны их воспитывать? Кто мы им, сержант, няньки? – майор смерил Ковалева внимательным взглядом, – Ты давно здесь? И до сих пор ничего не понял?

– Это же очевидные вещи! – настаивал Ковалев, глядя в крохотные глазки раскрасневшегося майора. – С корассцами надо на равных. Учить их жить надо, а не повелевать!

– Вот ты здесь живешь и учишь старика жить, да? – спросил майор.

– С чего-то же надо начинать.

– А он не научится. У них в крови подчинение Сильнейшим. Это не религия, это, блин, генетика! Понимаешь? На уровне генов. Думаешь, никто до вас не пытался их переучить? Думаешь, все люди огульно тупы, бездарны, жадны и воинственны? Ты с женой здесь, значит, жировал два года, на их планете, за их счет, вместо того, чтобы с оружием в руках вычищать врага из каждой щели, гнать его к порталам, сделать так, чтобы ни один венаг, к черту, никогда сюда бы больше не сунулся! И после этого, после того, как ты молча наблюдаешь за бомбардировщиками, а потом обираешь мертвых моих солдатиков, ты еще смеешь что-то говорить о рабстве?! – майор говорил тихо, угрожающе, выталкивая каждое слово так, будто это была пуля. Он глубоко вздохнул, и закончил. – Гнида ты, неблагодарная, вот кто.

– Может я и гнида, – пробормотал Ковалев. – Но моя жена многое повидала. Цинизм, тупость, жадность – и это все люди делали, а не венаги. Понимаете?

– Твоя жена… – майор потер виски. – Она, наверное, была хорошим человеком. Но слишком наивным. Правда жизни заключается в том, что корассцам наплевать на дружбу, на нашу доброту, на вежливость. Они просто подчиняются. И все. Это инстинкт. Они нам друзья, но как бы не очень. Не веришь? Требуешь доказательств? Пожалуйста.

Майор поманил Кранка пальцем. Тот подошел, поскрипывая сухими конечностями.

– Закопай несчастную. – Сказал майор.

Кранк повернулся к выходу. Ковалев вскочил, преграждая путь.

– Зачем ты подчиняешься? Ты же даже не знаешь этого человека!

Кранк остановился, шаря по Ковалеву взглядом.

– Не делай этого, – повторил Ковалев. – Ты не раб. Прими решение самостоятельно, в конце же концов!

– У меня – решение, – буркнул Кранк. – Подчиняться Сильнейшим! Это правильное решение.

– Это глупо! Катя сто раз вбивала в голову. Что же ты так…

Кранк попытался обойти Ковалева, затоптался на месте.

– Вы думали, что он учится, потому что больше некому было им командовать, – подал голос майор. – Однобокость. А сейчас еще один сильнейший – я. Прими это, сержант.

Ковалев оттолкнул Кранка в сторону.

– Не пойдет он никуда! – прошипел. – Я сам все сделаю!

– Делай, – согласился майор. – Но это будет твое решение, а он просто подчинится?

Кранк виновато вжался в стену, молчал.

– Я открою тебе военную тайну, – продолжил майор, – Никогда они не будут нам друзьями. Венаги уже нападали на эту планету столетие назад, но корассцы быстро нашли таких же как мы, наивных нагловатых мальчиков с иных планет, и подчинились им, назвав Сильнейшими. И знаешь что в итоге? Венаги потерпели поражение, а та, другая раса, решила благородно дать корассцам свободу. Видимо, они все поголовно были такими же идиотами, как ты. Пришельцы улетели восвояси, корассцы зажили, как и прежде, пока не узнали, что венаги вновь угрожают их миру. И тогда они нашли нас. Не земляне перекинули первый портал к ним, а корассцы к нам. Хотя об этом в газетах не напишут… Вроде бы случайность, да. История повторяется, сержант. И от этого не убежать.

– Почему я должен верить? – покачал головой Ковалев.

– Потому что в армии, сынок, все об этом давно знают. Скоро мы уйдем, но будет еще много рас, которые попадутся на удочку корассцев, – добавил майор. – Пройдет сто лет, такие, как ты, дадут планете мнимую свободу. Но свобода корассцам не нужна. Им всего лишь нужны защитники.

Он замолчал, опустил взгляд, едва слышно буркнул:

– Ну, иди, закапывай свою милую, ненаглядную и наивную.

И Ковалев вышел.

Земля успела подмерзнуть, ссыпалась в могилу сухими комьями. Очень хотелось курить.

Ковалев работал лопатой, разглядывая серое небо. Внизу, в могиле, медленно исчезала его жена.

Зимой на Корассе никогда не бывает светло. В сумерках болели глаза, был виден тусклый свет в овальных окошках дома.

«Соберу вещи и убегу, в город, хоть разнорабочим, хоть…» – думал Ковалев отрешенно.

От дома отделилась темная фигура, к могиле подошел майор с автоматом наперевес.

– У вас здесь, наверное, даже газет нет, – сказал он, – совсем от жизни отстали. Запудрили себе мозги.

Ковалев молчал.

– И, знаешь, сержант, по закону военного времени я могу расстрелять тебя прямо сейчас. Кому ты нужен был, кроме своей жены? Корассцу, который думал с твоей помощью защитить свою землю? Хха.

Усмехнулся майор грустно и тихо. Закинул за плечо автомат.

А Ковалев смотрел на оставшийся бугорок подмерзшей земли. Сыпать осталось совсем немного.

♀ Погорельцы

Обыкновенно человек не может с уверенностью сказать, в какой момент его жизнь вывернула на новую дорожку. Декорации меняются незаметно: только что вокруг шумел карнавал, трещали фейерверки, звенели бубенцы… А потом вдруг взрывы потешных ракет превращаются в орудийные залпы, а колокола тревожно переговариваются над переполненным кладбищем. И как, когда это произошло?

А шут его знает.

Впрочем, Анаис Моро вполне могла дать точный ответ: в год, когда ей исполнилось четырнадцать, за четыре дня до Рождества, за полгода до войны, за целое детство от горя.

Был погожий морозный день; лужи покрылись хрусткой леденцовой коркой, земля поседела от изморози, а в западном ветре почти не чувствовалось моря. Бледно-голубое небо разом опустилось ниже и оледенело; его пугающая, зовущая осенняя бездонность обернулась росписью по стеклу, и как-то сразу стало ясно, что вот она, зима, уже здесь, среди людей, бродит неприкаянная, задевая то рукавом, то вздохом. К вечеру краски совсем поблекли, акварель обернулась дымкой – постепенно густеющей серостью. Анаис не спешила возвращаться домой: на самодельном прилавке из перевёрнутого ящика хватало пока яблок, красных и прозрачно-жёлтых, одним цветом разгоняющих стылый сумрак, и людей на улицах стало больше – близились праздники.

Тогда-то и он и появился.

Он возвышался над толпой на добрых полголовы, спину держал ровно, шагал широко. Широкое тёмно-серое пальто с капюшоном скорее напоминало старомодный плащ, по голенищам чёрных сапог змеилось серебряное шитьё. Такого даже в весёлой, разномастной рождественской толпе и захочешь – не проглядишь, но отчего-то никто не провожал его глазами, не оборачивался. Мальчишка, который на бегу врезался в него и упал – и тот просто поднялся и, отряхнув от инея и пыли коленки, побежал за приятелями дальше.

Шея у Анаис тут же покрылась мурашками, и вовсе не от холода. Захотелось укутаться шарфом до самого носа, уставиться на собственные ботинки – и перетерпеть, пока незнакомец в сером пройдёт мимо. Но отчего-то она не могла ни отвернуться, ни даже моргнуть.

А он бродил по площади, наклоняясь то к одному прилавку, то к другому; где-то пробовал рассыпанное по коробкам вымороженное печенье, где-то – леденец; у торговки шерстью выхватил прямо из-под рук белоснежную пуховую шаль и пропустил через кольцо пальцев, затем одобрительно кивнул и положил обратно. Хайм, языкастый южанин, не глядя налил ему полкружки горячего вина, продолжая болтать с приятелем, и так же машинально отёр возвращённую кружку полотенцем. Когда же незнакомец проходил мимо Анаис, она вдруг ощутила странное тепло – в груди, в горле, наконец внутри головы – и ухватилась за полу серого пальто.

Пальцы точно в пепел погрузились – скользкий, жирный, горячий.

Незнакомец по-циркачески лихо развернулся на каблуке и уставился на Анаис со всей высоты своего роста:

– Тебе чего?

Наверное, ей бы следовало испугаться. Но слишком весело блестели из-под капюшона глаза, а ещё из кармана торчала палочка от леденца, и мыски щегольских сапог были сбиты и перемазаны в глине, как у шкодливого мальчишки.

– Вот, возьми, – протянула Анаис ему яблоко – большое, красное в полоску. – Не надо воровать, если так дают.

Сказала – и почувствовала себя настоящей ханжой, которая бранит озорника за сорванную тайком вишенку у соседки… а сама хочет почувствовать на языке терпкий вкус.

Незнакомец выглядел позабавленным.

– Что, правда за так отдашь? – присел он на корточки рядом с прилавком. Воротник пальто разошёлся; под ним оказалась шёлковая рубаха, того самого красно-оранжевого оттенка, как пожар в темноте. – Дома тебя потом не накажут, а, госпожа коммерсантка?

– Сама собирала, сама продаю, – фыркнула Анаис. – Хочу – вообще бесплатно раздам, если неохота будет домой тащить.

Незнакомец рассмеялся; капюшон упал за спину, открывая чёрные с проседью волосы – сажа с пеплом, точь-в-точь как у Хайма-южанина.

– Так ты у нас, оказывается, сама себе хозяйка. А я-то думал, что растрогал сиротку, которую злая мачеха выгнала на улицу в мороз торговать спичками…

– Яблоками, – серьёзно поправила его Анаис. – Вот спички были бы кстати, а то руки мёрзнут.

– Ну так погрейся, – усмехнулся незнакомец и протянул руку.

Анаис помедлила секунду – и обхватила его ладонь своими.

…он весь, до костей пропах дымом. Сладким – летнего сена, дорогого табака, вишнёвой древесины; терпким – полыни, благовоний, осенней листвы; горьким – лакированной мебели, прокрашенной ткани, жжёной шерсти, жутким – горелого мяса, запекшихся волос. Болезненный, томительный жар теперь заполнил тело целиком, до кончиков пальцев. Усилием воли Анаис вынырнула из головокружительного беспамятства – и поняла, что смотрит на незнакомца снизу вверх, прижав его ладонь к своей щеке. Прилавок-ящик, куда она взгромоздилась коленками, треснул и перекосился; яблоки раскатились.

– Сильно же ты замёрзла, – пробормотал незнакомец растерянно. Глаза у него оказались обыкновенные карие, человечьи, но оттого почему-то ещё более страшные. Благородные черты лица напоминали о рыцарях; но не о слащавых, романных, а о тех, из старинных книг – о бойцах с хищным профилем, с острыми скулами и с нахмуренными бровями. – Сколько тебе лет?

– Че… четырнадцать.

Она едва заставила себя выпустить его руку и уткнулась взглядом в прилавок. Щёка горела, как обожжённая.

– Я загляну через пару лет, – пообещал незнакомец, с нажимом проводя Анаис ладонью по голове. – Волосы только не стриги… я косы люблю.

Он склонился, поцеловал её в горящую щёку и ушёл вниз по улице, подкидывая яблоко и ловя, как мяч. Анаис с полчаса сидела оцепеневшая, а потом подскочила, опрокинув прилавок, – и по-мальчишечьи драпанула домой, перескакивая через заборы.

«Что же я натворила, что натворила…» – стучало в висках.

Первое, что Анаис сделала – это попросила старшего брата подрезать ей волосы. Он всё сомневался, не оставить ли подлиннее, но в конце концов сделал, как просила – обкорнал, как приютского сорванца, даже над ушами прядки выстриг. Белёсые кудри от сквозняка извивались на полу, как змеи. Мать, сокрушённо качая головой, смела их в совок и бросила в печь – чтоб птицы не растащили, не навили гнёзд, и голова не болела.

Но уже тогда Анаис понимала, что прятаться бесполезно: раз протянутая, связь не оборвётся.

Вскоре после Рождества молва разнесла по округе два странных случая.

В соседнем городе от единственной искры вспыхнул, как спичка, целый квартал – и выгорел за одну ночь. А на той, ближней площади, где шла ярмарка и торговал горячим вином Хайм-южанин, шальная ракета залетела на крышу оружейного склада, пробила её – и взорвалась внутри. Думали, будет пожар, да пронесло.

«Чудо», – шептались люди.

И только Анаис знала, что цена тому чуду – одно красное яблоко.

Летом началась война.

Когда она закипела далеко, у границ, никто не принял её всерьёз, кроме газетчиков и кликуш. В последние годы стычки случались не раз – вспыхивали и затухали, как фейерверк, упавший в сугроб. Но вскоре цены на хлеб поползли вверх, и люди стали перешёптываться, что теперь-то всё взаправду. Анаис не верила до последнего – ни сводкам с фронта, ни пересудам на рынке, пока в начале осени в двери не постучался человек с голодным лицом, одетый по-армейски.

– Господин Моро, полагаю? – произнёс он с ходу, едва отец открыл дверь.

– Верно, – кивнул отец, опираясь локтем на косяк. Визитёр смерил его внимательным взглядом, особенно задержавшись на сутулых плечах и сухой ноге; прежде никто в городе не смотрел на Моро так: аптекарь – не пахарь, ему не крепкое тело нужно, а ясная голова, зоркие глаза и чуткие пальцы.

– Господин Моро, я бы хотел поговорить о ваших сыновьях. У вас ведь их трое?

При этих словах мать побледнела и прижала пальцы к губам.

Спустя час визитёр удалился, отметив что-то в бумагах. А на следующий день двое самых старших мальчиков, Танет и Кё, собрав скудные пожитки, покинули дом. Провожать себя они запретили, улыбаясь и зубоскаля – ещё чего, глупые женщины, беду накличете, будто и дел других нет. Но Анаис всё равно проследила за ними, стоя в тени яблони и обнимая младшего брата, последнего.

– Ты ведь нас не бросишь, Дени? – шепнула она.

Тот замотал патлатой головой. От него пахло дымом.

Поначалу братья исправно писали – раз в месяц, а то и чаще. Но после нового года письма стали приходить реже. Анаис, впрочем, некогда было бояться и грустить – она теперь помогала отцу в аптеке. Если хлеб подорожал, так цены на лекарства вообще взлетели; правда, ингредиенты стало доставать непросто. Поэтому отец зачастую уезжал теперь сам, на неделю-две, как он говорил, «к друзьям», и возвращался с сумкой плотно запечатанных свёртков и пузырьков с притёртыми пробками. Кое-где стояло государственное клеймо, кое-где – незнакомое… Аптека в дни его отлучек оставалась на Анаис, Дени и госпожу Моро.

К следующему лету фронт откатился дальше. Люди стали привыкать – даже к настоящей, взаправдашней войне. Новости всё чаще узнавали не из газет, а из «листков» – сводок, которые распространяло правительство. Танет Моро попал в госпиталь с контузией и стал писать чаще; Кё в письме упомянул вполслова, что-де его отправляют куда-то переучиваться и запропал.

И Анаис бы тоже притерпелась к войне, как притерпелась к тревоге за братьев и к частым отлучкам отца, если б не заметила однажды, как бабушка Мелош перестала ставить под стол блюдце с угощением – две-три капли молока на чёрствую корку.

– А как же лютин?

– Кто? – задрала седые брови бабка. – Да тьфу ты, во всякую нечисть верить. Не до того сейчас.

Анаис на полшаге запнулась и едва не выронила ступку с перетёртым лекарством.

Как это – «верить»? Как это – «верить», когда ещё полгода назад старая Мелош сама угощала лютина, вкладывая горячий пирожок в маленькую, сморщенную руку? А дети шёпотом предупреждали друг друга, что Тео с мельницы видел у реки водяную лошадь, обернувшуюся красивой женщиной в платье наизнанку, и отец за обедом с тревогой просил Дени быть осторожней, когда тот купается с друзьями…

«И мама теперь не берёт с собой гроздь рябины, если идёт собирать травы к холмам», – вспомнила Анаис.

Два дня она расспрашивала невзначай – родителей, стариков, покупателей в аптеке, подружек. И почти уверилась, что война всего за год словно выгрызла из памяти здоровый кусок – у каждого, будь то взрослый или ребёнок. И только Хайм-южанин помрачнел и досадливо цокнул языком.

– Ушли они, э. Мне ли не помнить, я раньше у них вино иногда на мёд менял, душистый такой, а теперь откуда его брать? Э-эх, – скосил он глаза на Анаис и попытался приобнять её одной рукой.

Анаис вывернулась, улыбнулась на прощанье, чтоб не обидно было, и перемахнула через забор, припуская к дому коротким путём. В груди растекался дымный жар; сердцу сделалось тесно.

«А он теперь тоже не придёт?»

Родной дом Анаис проскочила насквозь – с парадного крыльца на кухню, а оттуда – через чёрный ход снова на улицу, сжимая горшок с углями. Булькала заткнутая за пояс бутыль с керосином, с каждым шагом-прыжком соскальзывая ниже, ниже; под конец она держалась то ли на широкой пробке, то ли на честном слове, но так или иначе – чудом. На вымерших улицах не было никого; не вились дымки над крышами, не пахло из открытых окон закипающей похлёбкой и румяным хлебом. Под горизонт набились черные тучи, как пчелиный рой давеча – под крышу, и даже будто бы слышалось издали низкое гудение.

Раньше окраины начинались в тысяче шагов от аптеки; теперь, когда война разорила дома одиночек и стариков, когда ушли братья и сыновья, и некому стало чинить перекосившиеся пороги, прогнившие перекрытия, и неподъёмно дорог стал хлеб – окраины подобрались вдвое ближе. На десять брошенных хибар – одна занятая, и в той – не хозяева, а погорельцы с границ.

Анаис на ходу перескочила ручей, пересекла одичавшее поле – и очутилась у большого дома. Хозяева его умерли от старости ещё до войны, и никто из наследников, столичных беспокойных ребят, не позарился на пустующее жилище. Крыша разошлась, полы прогнили, а перекошенные ставни торчали наружу, как зубы у циркового уродца.

– Ты никому не нужен, – яростно выдохнула Анаис, поливая порог и двери керосином. – Послужи хотя бы мне. Позови его!

Она подняла горшок над головой – и грохнула его о пропитанное горючим дерево. Толстая глина хрупнула, но звук этот потонул в громовом грохоте; тучи вычернили небо от горизонта до горизонта, жадно склонились над домом… А он радостно выбросил им навстречу языки рыжего пламени.

– Вернись, ты! Ты обещал!

Влажная, предгрозовая духота стискивала грудь; огонь должен был бы так же задохнуться, погаснуть – но он ревел гневно, точно раненое чудовище, древнее, оскорблённое небрежением.

– Вернись! Ненавижу!

Чернота небесная прогнулась, текучая, непостоянная; по смоляным клубам с треском разбегались молнии, но ни дождинки ни упало на зудящие от пепла щёки.

– Вернись, – всхлипнула Анаис, и в колени ткнулась сухая земля. – Вернись, ты… ты мне яблоко должен.

И стало тихо.

Так невозможно, жутко тихо, словно огромная стеклянная колба опустилась сверху, отсекая разом всё – шелест искр, треск деревянных перегородок, звериный рёв пожара, грозовые залпы.

– Кто… ты?

Голос был знаком; но звук его лишился чего-то важного – силы ли, чувства? Анаис обернулась, запрокидывая голову, и взглядом зацепилась за сапоги – чёрные, добротные, с серебряным шитьём по голенищам.

– Вернулся, – хрипло выдохнула она, вцепившись пальцами в штанину – в грубую ткань, вроде той, из которой шьют солдатскую форму.

И рубашка его так же огневела, и знакомое длинное пальто с капюшоном было наброшено на плечи, и седины в волосах не прибавилось ни на нить. Но лицо помертвело; глаза почернели, точно под веками разверзлась бездна.

– Кто ты? – повторил он ровно.

Где-то за пределами купола тишины пылающий дом осел, сложился в самое себя, выдыхая искры и пепел.

– Анаис.

– Анаис… – Он присел на одно колено, прикрывая глаза, и провёл рукой по её волосам – коротким, как у мальчишки. – Скажи, Анаис, кто я?

Когда уходили на войну братья, то сердце потяжелело, а сейчас наоборот сделалось лёгким, точно явилась надежда, точно вошла она через разваленные городские ворота, простоволосая, в окровавленном рубище, онемевшая, но живая.

«Значит, не все из его народа исчезли».

– Ты – пастырь, – сорвалось с языка. – Пастырь дыма и пламени. Кто-то овец посохом погоняет, кто-то коров… А ты – пожары.

Сказала – и потянулась к пергаментно сухой щеке. Прикоснулась губами, обожглась, отпрянула – и вздрогнула.

– Значит, пастырь, – усмехнулся он; взгляд его посветлел, появилась вновь смешинка, пусть и горькая. – Спасибо, Анаис. Выходит, я теперь тебе должен побольше одного яблока.

Обрушенный дом догорал, как бумажный. Тяжёлые балки крошились на угольки, угольки рассыпались пеплом, пепел уходил в землю – чёрную, растресканную от жара. Потом хлынул дождь; пастырь обнял Анаис и укрыл краем своего пальто. Смаргивая дождь, стекающий по лицу, она смотрела, как почва напитывается влагой, как тонкие, бледные нити ростков лезут вверх, сплетаются, выбрасывают листья и цветы. Ещё не развеялись до конца опустошённые тучи, когда пожарище затянулось тимьяном и клевером, и воздух забродил от пряного, сладкого аромата.

Анаис зачарованно протянула руку и сорвала тонкий стебель с багряными звёздчатыми цветами.

«Настоящий…»

– Что случилось с… со всеми вами?

– Мы ушли, – ответил пастырь отстранённо, точно повторяя чужие слова. – Мы сокрылись и спрятались, и нет нам возврата. Пришла война, и земля напиталась железом, и жжёт оно босые ноги – не танцевать нам на холмах, не пить вина из лунного света и осенней печали… Кто-то остался, впрочем – из гордости ли, из глупости, по незнанию? А вот я и не думал бежать, – продолжил он уже обычным голосом, и его пальцы сжались на плече Анаис. – Я издавна связан с людьми, мне нравится бывать среди них – больше, чем рядом с моим народом. Но если б знать заранее, чем это обернётся… – он запнулся и умолк.

– Чем?

На сей раз пастырь молчал долго, пока небо не сделалось совсем ясным, а веки Анаис почти смежил сон.

– Слишком много силы, – наконец произнёс пастырь. – Прежде я был почти как банши. Следовал за пожарами, как она – за смертью, когда мог – предупреждал, иногда отводил беду из прихоти, иногда – накликал. Но когда от края до края мира запело железо, я словно опьянел. Сейчас огонь везде, и он рвёт меня на части. Горят города, горят поля с несжатой рожью. Древние леса в огне и новые машины; покинутые кладбища, сердца человеческие – всё пылает. И такое чувство, будто я годы не смыкал глаз, скитаясь от пожарища к пожарищу, а единственные мои спутники – погорельцы и мертвецы. Ты позвала, и я очнулся. Но вот надолго ли?

Анаис прикрыла глаза, откинув голову ему на плечо.

«Значит, не только люди потеряли многое на этой войне».

Ей стало горько – радуга не может упасть на землю, чудом нельзя торговать на грязном городском базаре, мир не должен лишаться красоты – даже если он готов вот-вот рухнуть под тяжестью дурного, жадного до крови железа… Особенно если он готов рухнуть.

– А теперь ты уйдёшь?

– Да кто же меня возьмёт, – усмехнулся пастырь. – Наверно, если б я попросил белую госпожу, то она взяла бы меня под Холмы, хотя я не поверил её пророчеству о войне и посмеялся… Самоуверен был слишком, что уж говорить. А если б белая госпожа и затаила обиду, то Тис-защитник заступился бы за меня, а его слово нерушимо. Но разве они теперь услышат? Больше нет Холмов, некуда возвращаться.

Анаис развернулась, чтоб видеть его лицо:

– Тогда я больше не позволю тебе забыться. Если у тебя нет дома… – она сглотнула, чувствуя, как горят щёки, но откуда-то из глубины её существа поднималась странная нежность – та, что пришла на смену страху перед непостижимым и прекрасным. – Если у тебя нет дома, то я им стану.

Пастырь смотрел на неё, и в его глазах горели все пожары войны.

– Станешь домом огня?

– Ты так говоришь, будто огонь – это плохо, – улыбнулась Анаис. – Он греет, знаешь ли. А фейерверки какие красивые!

– Огонь бывает голодным.

– А пепелище лучше чумного города.

– А если город не чумной?

– Отстроиться можно, было б кому.

– А если… – начал пастырь, но Анаис вскочила, скрестила руки на груди и уставилась на него хмуро, как на братьев, когда они безобразничали. – Эй, эй, не сердись, что я, дурак – с такой грозной госпожой спорить. Как там твои яблоки, не созрели ещё? – спросил он вдруг, и прозвучало это так лукаво и двусмысленно, что Анаис вспыхнула.

– Нет! – вздёрнула она подбородок. – И вообще, я теперь на рынке не торгую. Я аптекарь, ясно?

Это было, конечно, почти враньё – Анаис пока только отцу помогала, не более. Пастырь рассмеялся и, поднявшись, поцеловал её в губы.

– Я запомню твои слова. Все до единого, – прошептал он, обдавая её сухим жаром и запахом дыма.

Анаис зажмурилась, а когда отважилась открыть глаза – его рядом не было. Но губы щипало и пекло, точно к ним приложили уголёк… Впрочем, ожог так и не появился.

А огонь в очаге стал ласкаться к пальцам, как домашний кот – согревая, но не опаляя.

Если б Анаис знала, как скоро и страшно её маленькая ложь обернётся правдой, то промолчала бы.

Осень только краем рукава задела город, приглушая одни цвета и разжигая другие, когда в город приехал человек в мундире – высокий, с плоской гадючьей челюстью и бесцветными внимательными глазами. В первый день он наведался в аптеку и купил микстуру от кашля и капли от бессонницы. На второй – попросил составить лекарство по рецепту. Тем же вечером отец подозвал Анаис и спросил:

– Ты знаешь, к кому я езжу за ингредиентами? – Она покачала головой. – К Огюсту Ландри. Если произойдёт что-то непредвиденное, найди способ связаться с ним так, чтоб никто не узнал. И… – отец вдруг резко умолк.

– И что?

– Забудь, Анаис. И о Ландри тоже забудь.

А назавтра человек в мундире вернулся – и не один.

Анаис отлучилась на два часа – занести мазь старику-учителю, а когда вернулась, то ещё с того конца улицы почувствовала неладное. Издали доносились отрывистые голоса; плакала женщина.

– Пусти, пусти, изверг! У тебя что же, сердце каменное?

«Мама?»

Распахнув аптекарскую сумку так, чтоб легко было достать нож, Анаис ускорила шаг… и застыла, едва завернув за угол.

Напротив садовой калитки стоял тот, в мундире. Ещё двое удерживали отца под локти, а один стоял поодаль, покачивая ружьём на плече. Той плачущей, причитающей женщиной оказалась мать, только родной голос пугающе изменился; Хайм-южанин обнимал её поперёк живота, не позволяя кинуться к мужу, и одновременно уговаривал успокоиться. Ни Дени, ни старухи Мелош видно не было.

Анаис понадобилось всего десять вздохов, чтобы понять: случилось то самое, чего боялся отец.

– К маме у вас вопросов нет? – просила она сухо, подойдя ближе. Руки дрожали.

– Нет, – ответил человек в мундире, посмотрев сквозь неё. – Только к господину Моро.

– Хорошо, – кивнула Анаис, хотя всё было очень, очень плохо. И – обернулась к Хайму: – Проводи, пожалуйста, маму домой. Ей нездоровится.

И, верно, было что-то такое в глазах Анаис, что мать умолкла – и позволила увести себя прочь. Отец исподлобья поглядел на человека в мундире:

– Дела я один вёл. Никто не знает.

– Ну что же вы беспокоитесь, господин Моро, мы же не звери, – так же бесцветно ответил тот и кивнул Анаис: – Доброго дня.

Анаис, не двигаясь с места, смотрела, как отца волокут к повозке; он едва мог опираться на больную ногу, и потому не поспевал за конвоирами. В гортань и грудь – всё словно заполнил колючий огонь; хотелось закричать, попрощаться, потребовать ответа…

Но нельзя.

Дома оставалась мать, Дени, бабушка Мелош. Отец не простит, если на них падёт хоть малейшее подозрение. Человек в мундире, и правда был по-своему, чудовищно добр; говорят, когда лавочника из деревни за лесом поймали на торговле с теми, из-за линии фронта, вместе с ним забрали и жену, и старшую дочь. Обратно не вернулся никто – из-за двух ящиков вина, рулона ткани и горстки патронов для охотничьего ружья.

А тут – лекарства…

Анаис не могла сказать с уверенностью, не померещилось ли ей это, но в самую последнюю секунду, когда перед узким лицом отца ещё не опустилась холщовая ткань полога, он улыбнулся и произнёс одними губами:

«Спасибо».

С подгибающимися коленями Анаис вошла в дом, закрыла дверь изнутри на щеколду. Дени сидел на самом верху лестницы, втиснув голову между деревянными столбиками перил. Мать беззвучно рыдала Хайму в плечо; бабушка Мелош, постарев ещё вдвое, тяжело опиралась на прилавок.

– Много они забрали?

– То, что в доме лежало, – пожевала губу Мелош. – До погреба в саду не добрались. Видать, не знали.

– Хорошо, – кивнула Анаис снова, хотя – куда уж хуже? – Значит, видели не всё. Хайм, скажи, ты по округе торговать часто отъезжаешь?

– Да частенько, э. А что?

– Знаешь Ландри?

– С мельницы? Огюста или старика?

– Огюста. – Анаис глубоко вдохнула, прежде чем продолжить. – Будешь у него – расскажи, что тут видел.

– Да чтоб я – и смолчал, э? – ухмыльнулся Хайм, но тут же прикусил губу; потом хлопнул себя по колену, поднимаясь, точно собрался уходить, но почему-то засиделся до глубокой ночи.

Через два дня стало ясно, что отец не вернётся. На третий, ни слова никому не сказав, сбежала мать.

Анаис больше никогда не видела ни его, ни её.

Братьям она об этом так и не написала.

Аптека протянула до весны – и только потому, что другой-то в округе и не было. Поначалу многие заходили поинтересоваться, куда пропали супруги Моро, но траурные чёрные юбки старухи Мелош отбивали желание задавать глупые вопросы. Раз в два месяца Хайм навещал мельницу Ландри и обменивал всё дешевеющие банкноты на свёртки и склянки, но однажды он возвратился с пустыми руками.

– Не вернулся парень, жена плачет, э, – вздохнул южанин, протянув руки к огню; дрова приходилось экономить, дом быстро выстывал, кроме разве что кухни. – Да ещё какой-то мордач брыластый рядом кружит, вынюхивает. На меня косовато смотрел, ну, я на те деньги муки прикупил. Вроде отвязался. Если тебе не надо, я выкуплю, – добавил он виновато.

Анаис механически отвела прядь с лица. Волосы опять отросли, их бы обкорнать давно, да всё времени не находилось… И к тому же чудился иногда за околицей в сизых зимних сумерках, пропитанных дымом, силуэт высокого мужчины в багряных сполохах, как в шелках.

«Мне косы нравятся, – щекотал ухо призрачный шёпот. И долетало эхом: – Я запомню твои слова, все до единого…»

– Сколько муки-то, Хайм?

– Да два мешка будет…

– Пополам давай.

Через неделю Анаис достала запасы лекарств и перебрала. Кое-какие мази и настойки на травах можно было делать и своими силами, особенно летом, но вот что-то посложнее… Весь день она промаялась с головной болью, сто раз обозвала себя предательницей, мысленно извинилась перед отцом, а за ужином твёрдо сказала, что аптека закрывается. Не через полгода, не через месяц, а прямо сейчас.

– Давно пора, – хмыкнула бабка Мелош и шумно отхлебнула супа через край миски. С осени скулы у Мелош заострились, а глаза потемнели и запали, но сил наоборот будто бы прибавилось – и жалости не осталось вовсе, даже для своих. – У моего мальчика руки золотые были, мы супротив него – тьфу, школяры. Что теперь делать думаешь?

– Пойду работать в госпиталь, – без запинки ответила Анаис. – На это моих рук точно хватит. С голоду не умрём.

Мелош хрипло рассмеялась, откинув голову:

– Как хозяйка заговорила? Всё на себя брать – ещё чего удумала. Ты погоди, бабка старая тоже на кой-что сгодится. Ко мне по молодости аж из столицы приезжали платья подвенечные шить.

– Да кому они теперь нужны? – улыбнулась Анаис, чувствуя разгорающийся огонёк в груди.

«Всё же семья. Пусть и меньше, но пока ещё…»

– Ну, кому я прежде подвенечное шила, теперь траур будет нужен. Мужья-то с сыновьями… – Мелош снова расхохоталась, но смех перешёл в надсадный кашель. – И что ты на меня вылупилась? Неправда, что ли?

– Я тогда тоже работать пойду! – вскинулся вдруг Дени.

Анаис от неожиданности вздрогнула – с тех пор, как исчезли родители, сказанные им слова можно было пересчитать по пальцам двух рук.

Трёх, в крайнем случае.

– Да кому ты такой мелкий нужен? – усмехнулась бабка Мелош.

Дени показал язык и скорчил рожу. А назавтра уже сообщил с гордостью, что нанялся в пекарню. Анаис подозревала, что его взяли лишь потому, что хозяин, господин Мартен, много-много лет покупал у их отца мазь от ревматизма, но прикусила язык. Её саму взяли в больницу без вопросов из-за фамилии Моро, по доброй памяти.

Закрытая аптека, разрушенное семейное дело, долго ещё напоминала о себе укорами совести и мучительными снами, в которых суховатые мужские руки осторожно раскладывали ингредиенты по чашечкам золотистых весов. Но когда распустились листья на деревьях, и почти одновременно пришли письма от Танета и Кё – первые почти что за полгода! – Анаис решила, что это судьба недвусмысленно намекает: правильное было решение, нечего сомневаться.

– Мы будем жить, – мурлыкала она себе под нос, отдраивая больничные полы почти бесчувственными от холодной воды руками. Поверхность мутной воды в ведре отражала уже не девочку – молодую женщину. – Так или иначе, будем жить.

Волосы отросли за зиму; мягкие белёсые локоны теперь щекотали кончиками плечи.

Два года протянулось благословенное затишье. О перемирье и речи не шло, но линия фронта откатилась так далеко, что в войну почти перестали верить, как раньше – в фейри. Стали возвращаться домой те, кого забирали первыми. Кто в новеньком мундире и при медалях, кто в драной, дрянной одежде и с вечным ужасом в глазах; кто сам, кто на костыле, кто без глаза… С одинаковой радостью встречали всех.

Кё написал, что ему предложили переучиться на лётчика, да так и пропал надолго – видно, переехал далеко, откуда письма не доходили. А потом, с опозданием почти на шесть месяцев, допетляла по просёлочным дорогам весточка от Танета. Двадцать строк на мятом обрывке бумаги Анаис перечитывала снова и снова, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Чего глаза-то на мокром месте? – подозрительно сощурилась бабка Мелош, отрываясь от штопки. Свечи давно уже приходилось экономить, и потому само собой получилось так, что к вечеру вся семья собиралась на кухне. – Помер, что ли? Не похоже, раз пишет-то.

– Прикуси язык, – не по-настоящему рассердилась Анаис и подмигнула застывшему Дени. – У него контузия была, он так и оглох. Его навсегда в запас списали.

– Было б с чего рыдать, – хмыкнула Мелош. – Когда возвращается-то?

– Да никогда, – в тон ей ответила Анаис. – Он… В общем, Танет встретил хорошую женщину. Точнее, его к ней определили, поправляться. А они поженились. Ребёнок осенью будет. Точнее, наверное, уже родился. Слышишь, Дени? Ты теперь – дядя! Как думаешь, у тебя племянница или племянник?

Мелош уронила иглу и часто заморгала, бормоча что-то себе под нос. Анаис различила только: «не зря пожила» и «дождалась». Последнее «…теперь не жалко» она предпочла не услышать.

Праздновать увеличение семейства Моро было особенно и нечем: крепкие красные яблоки, немного сыра и хлеб с толстой, хрустящей коркой, дневной заработок Дени. Аккурат посередине ужина заглянул Хайм – не иначе, хорошие новости почуял – и добавил полбутылки вина. Анаис досидела в душной кухне до полуночи, а потом выскочила в сад, даже шаль на плечи не накинув; в правой руке – стакан с вином, почти нетронутый, в левой – кусок хлеба. Покружила по саду, забрела в дальний угол и привалилась спиной к стволу старой яблони.

– Пастырь, пастырь, – прошептала. Хайма, который смотрел на неё весь вечер, было ужасно жалко. И не прогонишь его ведь, не скажешь, что сердце давно отдано пожарам – не поверит, не поймёт. – Приходи, а? Без своих стад, без огней и дымов. Я тебя вином угощу.

Из зябкой осенней ночи налетел ветер, встрепал волосы – и следом, через мучительно долгую минуту, затылок накрыла тёплая ладонь.

– Вино, говоришь, маленькая госпожа торговка? – усмехнулся пастырь, усаживая Анаис к себе на колени, укрывая полой пальто. – Вылей ты эту кислятину. У меня кое-что получше есть.

– И что, поделишься? – недоверчиво откликнулась она. А глупое сердце в груди ликовало: услышал, пришёл! Чего больше-то надо, дурочка?

– С кем, если не с тобой, – ответил пастырь серьёзно.

И – забрал у неё злополучный стакан, опрокинул прямо в жухлую траву.

Анаис стало так легко, как давно уже не было; она знала, что скажет Хайму, не знала только, простит ли он её. Хлеб пришлось разломить надвое – заедать сладкие, невозможно пьяные ягоды. Пастырь и принёс-то их всего одну горсть, а они не кончались и не кончались.

– Слушай… Тебе до столицы далеко? – спросила Анаис сонно, пригревшись под пальто, так похожим на сыпучий, жирный пепел.

– Шаг туда, шаг обратно, – дыхание раздвинуло волосы у неё на затылке.

– Моего брата зовут Танет Моро. Он на меня похож, только высоченный. Женился недавно. Написал тут про ребёнка… Мне б только узнать, родился или нет, здоров ли…

– Спи, – коснулись лба горячие губы. – Всё о других беспокоишься. Про себя подумай.

Анаис в полудрёме ткнула его кулаком в бок – и провалилась в забытьё, безмятежное, как в детстве, когда волшебство было взаправду. Под утро ей пригрезилось: «Девочка, назвали Мелош».

Сон оказался пророческим.

После объяснения Хайм перестал приходить. Сначала – совсем, потом начал изредка заглядывать, но только днём, когда Анаис была в госпитале.

– Зовёт меня: «Эй, мать, здорова?». Ну какая я ему мать? – ворчала Мелош, и погнутая игла ныряла в рыхлую чёрную ткань. – Жалко парня.

– А мне сестру жалко, – фыркал Дени. И – раз! – опускал взгляд, скрывая потаённые мысли, точь-в-точь, как отец, когда его мать бранила по мелочи.

Иногда Анаис казалось, что брат хотел что-то сказать, но не решался; иногда она была уверена, что он знал наверняка – про пастыря, про яблоко, про пьяные ягоды, про случайные встречи за околицей. Видел, как сестра голой рукой подхватывает с пола выстреливший уголёк – и кидает обратно в печку. И – очень редко – она думала, что сумеет рассказать правду.

А потом стало не до того.

Война оказалась похожа на океан. За отливом следовал прилив, и чем дальше откатывались волны железные, горючие, тем яростней захлёстывали потом спокойные земли. Первым знаком стали погорельцы – снова потянулись через город вереницы усталых, голодных, выжженных ужасом людей. Больше, чем во все прежние годы; мест в больнице не было, солдаты заняли все койки. Ночью край неба полыхал, но не зарницами.

– Идите на север, – бросил как-то пастырь; он сидел на пороге, подбрасывая яблоко на ладони, и на Анаис не смотрел. Закат горел ореолом вокруг его головы, но не ярче багряных бликов в зрачках. – Здесь совсем скверно будет. А туда ещё нескоро беда доберётся, на человечий век хватит.

– Да как же мы, – растерялась Анаис. – Бабка Мелош ходит плохо, она не дойдёт. Не бросать же её…

– Как знаешь, – сухо ответил пастырь, положил яблоко на тёплое, нагретое за день дерево – и шагнул с порога прямо в кипящее, дымное, пламенное. Анаис моргнула, и жуткое видение исчезло.

Страх остался.

Первую бомбу она почуяла ещё до её появления – всей кожей, шестым чувством, зудом в костях. Нечто расчертило небо, раскроило надвое, выпуская из-за звёздного полотнища неба огненную тьму…

Не сейчас. Пока ещё нет.

– Нет! – Анаис рывком села, скидывая одеяло. Брат на полу зашевелился, протирая глаза. – Нет, нет, нет, только не к нам, пожалуйста, нет!

Выскочила на улицу – сапоги в руках, рубашка Танета падает с плеча, под ногами – ломкая от мороза трава. В спину неслось хриплое спросонья: «Эй, ты куда?», и обернуться бы, объяснить, но дорога сама бросалась под ноги, несла, как волна – доску от разбившегося корабля.

– Нет! – выдохнула Анаис, вскидывая руки к небу, словно пытаясь заслонить узкими мозолистыми ладонями весь город. Дурацкие сапоги шлёпнулись о камень. – Не сегодня!

Закрыла луну трескучая машина, крылья – как ножи, в ореоле железистого дымного смрада. Металл, начинённый смертью, перевалился через край, полетел вниз…

Анаис не двинулась с места.

– Пожалуйста, не сегодня! – яростно крикнула она в сторону, зная, что тот, кто всегда рядом, обязательно услышит.

И правда, услышал.

Бомба вонзилась в брусчатку, оставив котлован; осколки брызнули в стороны, но и только – ни взрыва, ни огня. Вторая камнем упала на крышу больницы, пробивая перекрытия; третья – на ратушу. Затем машинный треск затих вдали, и чудовищная тень сокрылась меж других теней в ночи.

Пастырь обнял Анаис со спины, склонился, прижимаясь щекой к щеке.

– Уговор, маленькая моя госпожа, седая госпожа. В другой раз ты позовёшь меня со всеми моими стадами.

– Я не седая, – прошептала Анаис; губы онемели, обожжённые морозным воздухом; глаза были сухими; растрепавшаяся коса змеёй спускалась на грудь.

– Ты будешь, – произнёс пастырь горько и нежно, точно хотел бы откупиться от собственных слов, от знания – но не мог. – И тогда я приду за тобой. Только позови.

И – отстранился. Она почувствовала движение, обернулась, пытаясь удержать, но поймала только дым – невесомый, почти прозрачный, словно от тонкой щепки ароматного дерева. Запах запутался в волосах – шёлковый платок для призрака, бесполезный дар.

«Я не должна была просить… А могла ли промолчать?»

Анаис кое-как влезла в сапоги и вернулась домой ни жива ни мертва. Думала, что теперь не заснёт никогда, но провалилась в сон почти сразу.

И поначалу будто бы ничего не изменилось. Линия фронта пронзила город, как спица – зрелое яблоко, но никто не заметил. Взрывы, что звучали к северу, сместились вдруг южнее, а раненых в госпитале стало меньше. Исчезли мундиры, которые нет-нет, да и мелькали на улицах… Но всё так же работала пекарня Мартена, и говорливый южанин Хайм успевал бывать в десяти местах одновременно, одному сбывая бутылку вина, другому – старые сапоги, а третьему – яркие липкие леденцы.

А потом пришли чужие войска.

Вроде и различий со своими было немного: форма побледнее, потемнее, язык похож; и люди такие же – кто злой, кто усталый, кто весёлый без меры. Эти, как и свои, не спрашивали разрешения, подселяясь в хорошие дома, и одни гости еду требовали, а другие – делились. Тех раненых, кого свои не успели вывезти, чужие не трогали; простых людей никто не запугивал.

– Мы с мирными не воюем, нет, – сказал высокий белоглазый офицер, похлопывая по плечу старика-врача.

– Почти как наши, – вторила ему худая и краснощёкая медицинская сестра, поглядывая вниз, на каменный двор, где разместился громоздкий автомобиль, из которого выгружали тяжелораненого. – Слушай, а с чего началось-то? Кто кого обидел? Мы их – или они нас?

И только старуха Мелош одним словом смогла выразить то, что довлело над городом:

– Душно.

«И хрупко», – добавила про себя Анаис. Она и впрямь чувствовала, что воздуха не хватает – и одновременно боялась подспудно сделать неловкое движение, словно очутилась в наглухо запертой лавке с тысячью стеклянных статуэток. Повернёшься неаккуратно, заденешь рукавом – и брызнут осколки в стороны. И каждая такая фигурка – чья-то жизнь.

Страх, почти неощутимый поначалу, стал копиться по низинам и подвалам, как ядовитый болотный газ. И, прежде чем самые чуткие успели это понять, весь город оказался отравлен.

Утро выдалось не по-осеннему морозным; к полудню полетели по ветру крупные снежинки-пушинки, заволакивая обочины. Анаис, улучив минуту, выбралась в больничную кухню – погреть руки о чашку с похлёбкой, когда во внутреннем дворе, гулком, как колодец, разгорелась перебранка. Один голос, мужской, сбивчиво умолял, другой, старческий и нервный, требовал немедля убраться прочь.

Захрясшая рама поддалась не сразу – куда там слабым девичьим рукам. Да и потом через щель разглядеть можно было только небольшой кусок двора: облетевшую рябину, стену второго корпуса… и яркую-яркую цирковую повозку.

– Вы понимаете, она умирает!

– Вот и пусть умирает в другом месте! Здесь военный госпиталь, военный!

Залпом допив остывшую похлёбку, Анаис захлопнула окно и выскочила в коридор.

– Эй, Моро, а кружку помыть? – вяло окрикнула её медицинская сестра.

– Потом!

С главным врачом она столкнулась в коридоре, у выхода. Успела спросить коротко, что случилось, и получила в ответ брезгливое: «Бродяги какие-то… Коек нет, что их, к солдатам подкладывать?».

В груди точно пылающая головня заворочалась.

Глаза у врача, у хорошего, честного человека, были перепуганные.

Стиснув зубы, Анаис сбежала по крыльцу, завернула за угол – и едва успела догнать пёструю цирковую повозку до того, как та выехала на большую дорогу.

– Стойте! – закричала. – Я врач, я… аптекарь. Что случилось?

Повозка медленно остановилась. Через край перевесился худощавый мужчина средних лет с навощёнными щегольскими усиками. В петлице потёртого смокинга вместо цветка торчал монокль.

– Вы правда поможете?

– Не знаю, – честно призналась Анаис, запрыгивая на подножку. – Что случилось?

– Жена… В бреду, жар… – забормотал мужчина; он смотрел только на собственные руки, точно боялся поверить. – Сын умер, теперь она… Все наши в поле остались, я думал, что тут сумею…

Отбросив полог, Анаис пробралась в повозку. Внутри, у стенки, действительно лежала женщина, бледная, с запавшими щеками. Одеяло её повлажнело; кислый запах болезни щекотал горло. Ни пятен на коже, ни гнойников не было, но горло отекло.

– Давно она так?

– Третий день…

Хлопнуло окно в больнице – высоко, на третьем этаже. Анаис прикусила кончик языка.

«Почему врач их не пустил? Побоялся эпидемии? Не похоже».

– Мне надо сейчас вернуться на работу, – наконец сказала она. – А вы езжайте вниз по этой улице до хибары с проваленной крышей, оттуда налево. Упрётесь в сад, где яблони, там в глубине большой дом, с флюгером-змейкой. Там будет старая женщина, её зовут Мелош. Скажите, что это я вас прислала, она поможет… Скажите, что вы от Анаис. А я приду к вечеру. И не бойтесь, – улыбнулась. – У нас есть лекарства.

– Спасибо, – ответил мужчина так тихо и проникновенно, что сердце у неё ткнулось в рёбра. – Я Франк, Франк Макди.

– Потом познакомимся, – махнула рукой Анаис, спрыгивая с повозки. И остановилась на секунду, прежде чем бежать обратно в больницу: – Только никому не говорите, что я обещала вам лекарства.

Три дня пролетели как один – ни покоя, ни сна. С утра и до вечера – перевязки, промывание ран, обработка ожогов, холодные коридоры и руки, почти бесчувственные от едких средств и ледяной воды. С вечера до утра – бдение в изголовье, отцовские золотые весы для лекарств, тёплое питьё, выстуженные мокрые полотенца. Даже старые лекарства, сделанные по проверенным семейным рецептам, работали лучше тех, что были в госпитале, но не так уж много их осталось.

«Ты ушёл, – думала Анаис, – но то, что ты сотворил, до сих пор спасает жизни».

На четвёртый день госпожа Макди наконец пришла в себя и немного поела. Франк уснул прямо у её постели – не иначе, от облегчения. Бабка Мелош обещала присмотреть за ними обоими.

– Ничего, – проворчала она, запирая дверь. – Если уж в разум вошла и голодная, как волк – значит, на поправку идёт. Видали мы таких. Ну, раз беда миновала, теперь и мы отдохнём.

– Отпрошусь и вернусь сегодня пораньше, – улыбнулась Анаис, но обещания не сдержала.

Она лишилась чувств прямо на пороге больницы.

– У вас гости, верно, госпожа Моро? – пожевал губу главный врач. Он не поленился спуститься вниз, и теперь нависал над кушеткой воплощением укоризны. – Утомительные, наверное?

– Зато у меня совесть чистая, – вскинула подбородок Анаис. Точнее, попыталась – сознание вновь поплыло в самый неудобный момент.

Врач ругнулся под нос, подхватывая её и аккуратно укладывая вновь на кушетку; у него были хоть и старческие руки, но по-прежнему сильные.

– Вы сейчас поспите час, госпожа Моро, а потом вернётесь домой. И чтобы я вас потом два дня здесь не видел, ясно? – слегка повысил он голос, а потом добавил совсем тихо: – Я не только за себя отвечаю, глупая вы женщина. Легко быть милосердным, когда ты один как перст. И попробуй-ка, когда под твоей рукой пятьдесят человек ходят…

Анаис хотела сказать, что у неё тоже есть те, за кого она отвечает, но осеклась. Господин главный врач избегал смотреть в глаза, и веки у него подрагивали. Сложно не узнать страх, когда он рядом… но что, если это страх не за себя?

– Простите, – выдохнула она, откидываясь на кушетку и смыкая ресницы. – Но я не могу по-другому.

– Отдыхайте, госпожа Моро, – устало ответил старик врач. И, совсем тихо добавил, как если бы это послышалось: – Хорошо, что вы не можете.

Анаис хотела только немного подремать, но очнулась только поздним вечером, когда стемнело. Город был тих; не верилось ни в войну, ни в горе. И, как в другой жизни – семь ли, десять лет назад? – леденцово блестел на лужах тонкий ледок, земля от инея казалась седой. Небо опустилось ниже и побледнело, и даже в сумерках не казалось больше бездонным – не пропасть, а стеклянная крышка.

– Только фейерверков не хватает, – пробормотала Анис, погуще наматывая шаль на шею. Крупные пушистые снежинки летели словно из ниоткуда – вразнобой, по одиночке. Ветер, морозный и сладкий, пробирался под одежду, понукая идти быстрее. – И ярмарки. Как же я соскучилась…

Шаги за спиной она услышала, когда подходила к дому – оставалось только за поворот шмыгнуть и по улице пройти. И, как прежде – ещё не сброшенную бомбу, почувствовала нутром порох и дурную злость.

– Эй, ты! Ты, беленькая, поди сюда!

В первое мгновение Анаис больше всего испугалась не чужого пьяного солдата, а того, что она позовёт на помощь – и что откликнется не человек, а пожар. Грудную клетку изнутри обожгло, снежинки на плечах свернулись каплями.

– Эй, беленькая, отдай платок!

Грубые пальцы рванули шерстяное кружево – старое, ещё материно, памятное, тёплое, дорогое. Воздух застрял в горле. Как, когда чужак успел догнать? Почему ноги не двигались?

«Почему он заметил меня?»

Анаис считала себя сильной, но от тощего, озлобленного человека даже заслониться толком не смогла. И, кажется, в какой-то момент закричала – то ли когда воротник затрещал, то ли когда нога подвернулась. Молотила кулаками наугад, заехала в челюсть лбом – и схлопотала оплеуху. А потом чужак вдруг обмяк – и кулём повалился на землю.

– Ты в порядке?

Она вздрогнула, не сразу узнав голос брата, потом кивнула дёрганно и кое-как поднялась на ноги.

– Да, он только ворот порвал… – начала было и вдруг осеклась.

Дени был без куртки, в одной рубашке – видимо, выскочил на улицу второпях. А в правой руке он сжимал топорик для щепок, маленький, но тяжёлый. Кровь капала на землю, дымная, тёмная, оставляя лунки в серебристой изморози; всё явственней ощущался тяжёлый металлический запах. А на плечах у мёртвого чужака виднелись знаки отличия – незнакомые, но у простых солдат таких не водилось.

Вот тут-то Анаис испугалась по-настоящему.

Где-то хлопнули ставни – не в её доме.

– Кто-то видел, – произнесла она, леденея. Дени пожал плечами и отёр топорик об одежду умершего:

– Да двое смотрели. Непонятно, почему только смотрели, а не вышли на помощь… Эй, Анаис, ты чего?

– Ничего. Слушай, его, наверно, убрать надо…

– А толку? – очень по-взрослому вздохнул Дени – маленький для своих четырнадцати лет, щуплый, но так похожий на отца. – Знаешь, ты иди домой, а я тут разберусь. Не хватало тебя вмешивать. Иди, иди, я скоро тоже подойду, обещаю. Ну?

И Анаис впервые безропотно послушалась младшего брата.

Дени вернулся спустя час. К тому времени о беде знала не только бабка Мелош, но и циркачи. Подвергать их опасности, оставляя в доме убийцы, было совестно, а выставить, ни слова не сказав – невозможно.

– Когда узнают – расстреляют, – невесело подытожил Франк, одной рукой обнимая жену, бледную и сосредоточенную, и дёрнул себя за ус. – Или повесят. Уж на это я нагляделся. Говоришь, вас видели?

– Соседи, – буркнул Дени и отхлебнул травяного чая. Зубы звякнули о край кружки. – Свои. Может, промолчат.

– Не промолчат, – качнул головой Франк. – Люди… Они, когда боятся, совсем другие. А сейчас все боятся.

– Так свои же…

– Да прав он. Бежать надо, – бросила старуха Мелош, как выругалась. Между бровями у неё залегло столько тревожных морщин, словно там почти всё лицо собралось. – Не навсегда. Как они уйдут, так и вернёшься.

– Не навсегда! – присвистнул Дени. – Война же. Может, своих догнать, в армию записаться?

– Да кто тебя такого дурня маленького возьмёт?

– Что, как вешать – взрослый, а как воевать – маленький?

– Хоть бы и так!

Анаис следила за их перепалкой, точно с другого берега реки. На каждом вдохе под рёбрами словно костёр разгорался, сильнее и сильнее.

«Если я только позову…»

– Госпожа аптекарь?

Она вздрогнула: интонации Франка были точь-в-точь как у пастыря тогда, на ярмарке – плутовские.

– Чего?

– Денег расплатиться за лечение у меня кот наплакал, скажу прямо, – произнёс циркач, и Дени с Мелош сразу прекратили переругиваться. – Но есть кое-что получше, – он переглянулся с женой, и та кивнула. – Дорожные бумаги на сына. Ему было тринадцать, и он в меня пошёл, тёмненький. Но у нас краска есть.

Брат помолчал всего несколько секунд, а затем посмотрел циркачу прямо в глаза:

– Как звали вашего сына?

– Франк Макди, – ответил тот быстро, и голос его дрогнул. – …Второй.

– Привыкну, – коротко кивнул Дени.

Собирались заполошно. Госпожа Макди едва могла ходить, и потому первой перебралась в повозку. Лишнюю одежду решили не брать, чтобы не наводить на след, если армейские всё же догонят циркачей и станут обыскивать. Анаис позволила себе единственную слабость – отдала Франку два последних письма от Танета.

– Там адрес на обороте, – шепнула она, благодарно обнимая циркача на прощание. – Брат вам поможет, вы только доберитесь к нему. И… мне говорили, что на севере безопасно. На человечий век хватит.

– Значит, поедем на север, – улыбнулся Франк Макди. – Спасибо. Мы с женой вас никогда не забудем. Надеюсь, после войны свидимся.

– Дени берегите, – только и смогла сказать она.

– Как родного сына.

Цирковая повозка покатилась под гору, и вскоре скрип колёс затих вдали. А с неба посыпался снег, всё гуще, сильнее, и к утру город выбелило от канав до шпилей. За Дени и правда пришли – через четыре дня, вечером. Анаис безропотно позволила обыскать дом, промолчала, когда какой-то бородач нагрубил старухе Мелош, даже на все вопросы ответила честно. Но когда высокий белоглазый командир начал совестить её и уговаривать выдать убийцу офицера, она не выдержала – встала резко, выпрямила спину до боли.

– Только попробуйте, – прошипела Анаис, сама не узнавая свой голос. – Только попробуйте сказать, что мой брат поступил неправильно. Только попробуйте сказать, что это я сама виновата. Ну?

Ей на плечи опустилась страшная тяжесть, точно легли на них две раскалённые каменные ладони. Белоглазый командир недоверчиво моргнул раз, другой – и вдруг начал хватать ртом воздух, как рыба. Так продолжалось с минуту, а потом командир развернулся резко и, пошатываясь, вышел из дома, жестом созывая своих. Потом говорили, что за неделю он поседел, как старик, но проверить это было нельзя: на людях белоглазый больше не показывался.

С соседями Анаис отныне не заговаривала. И хотела – но не могла, язык делался непослушным, и губы немели. Даже когда линия фронта откатилась обратно, и чужаки оставили город, и страх ушёл, завеса недоверия и вины осталась. Наверное, именно она и притянула беду – в разгар зимы, когда случилась нежданная оттепель.

Первым заболел главный врач.

Симптомы очень напоминали недуг, который поразил жену циркача – слегка отёкшее горло, ломота в костях и мышцах, жар и бред. Старик утянул за собой всю семью, а на исходе месяца в редком доме обошлось без больных. Кто-то выздоравливал – сильные, крепкие, те, кто не имел недостатка в пище… Но много ли таких найдётся в городе, который дважды захлёстывала война?

Это сводило с ума.

Анаис сама не поняла, как сделалась в госпитале главной – то ли потому, что хворь её не брала, то ли потому, что старше и опытней никого не осталось. Бабка Мелош к тому времени уже неделю не поднималась с постели, но пребывала в здравом рассудке, ещё и ворчать умудрялась. Другим старикам приходилось ещё тяжелее. Самые слабые, они уходили первыми, даже раньше детей, и не помогали ни доктора, ни лекарства. Впрочем, люди в больницу за помощью вскоре обращаться перестали – и не потому, что им отказывали, а потому, что бесполезно.

Примерно тогда и выяснилось, что город держится не на армии, не мэре и не судье, даже не на пекаре, а на могильщике – или, может быть, мёртвых в какой-то момент стало слишком много.

– Четверо, – пробормотала Анаис, выходя из палаты. Те, кто там ещё оставался, кажется, не особенно-то и стеснялся холодных соседей. – Что же делать?

Шатаясь, она спустилась на первый этаж. Госпиталь точно опустел – навстречу ей не попалось ни одного врача, ни даже медицинской сестры. На пороге курил человек в мундире, накинутом на одно плечо.

– Простите, – позвала Анаис. Зрение помутилось от бликов. – Вы мне не поможете? Нужно отнести мёртвых на кладбище… Тут рядом.

Человек повернул голову; на солнце волосы отсверкнули рыже-красным.

– Ну, я-то причём тут? Сама и тащи, – и он плюнул на брусчатку.

Анаис размахнулась и залепила ему пощёчину. Рыжий расхохотался, потом закашлялся и умолк, но с места так и не двинулся.

«Я… сама?»

Остальное слилось в дурную муть. Чужие двери – сплошь запертые; просьбы и сбитые о дерево кулаки… Некоторые дома были открыты. В один такой она даже зайти не смогла – в нос ударил запах гниения. Анаис сама не поняла, как оказалась перед порогом Хайма, забарабанила по дверному косяку:

– Открой, пожалуйста! Это я, – и сползла на мокрые ступени.

– Анаис?

Южанин откликнулся почти сразу, но не вышел, а выглянул через приоткрытую щель – похудевший, с запавшими глазами и словно бы постаревший.

«Теперь-то всё будет хорошо. Он поймёт».

– Хайм, – губы дрогнули в улыбке. – Помоги мне, Хайм. Там люди… умерли. Надо похоронить. Хотя бы до кладбища…

Замок щёлкнул оглушительно, как выстрел над ухом. Ответ из-за дерева прозвучал невнятно.

– Если ты за этим – уходи. Как передумаешь – возвращайся, уедем отсюда.

«А как же бабушка Мелош?» – хотела спросить Анаис, но не смогла. Зато сумела встать – и сначала пошла, быстрее и быстрее, затем побежала, точно огонь, полыхающий в груди, разлился по венам и наполнил ослабевшее тело жизнью. Запнулась о камень, распласталась на брусчатке, снова поднялась.

«Не осталось никого, – стучало в висках. – Теперь ты одна».

Горечь бессилия поднималась изнутри, как волна, как война, захлёстывала с головой.

– Да пропади оно пропадом, – всхлипнула Анаис, приваливаясь плечом к фонарному столбу – на площади, где тысячу лет назад шумела ярмарка, и взмывали ракеты фейерверков к ночному небу, и девочка продавала красные яблоки, разложенные на перевёрнутом ящике.

Она вдохнула полной грудью – и за смрадом города ощутила вдруг запах дыма. Терпкого и горького, как от палёной шерсти, сладкого, как от сосновой щепки.

– Пастырь, – прошептала Анаис, невидяще распахнув глаза навстречу мглистому небу. – Пастырь дымов и огней, приходи со всеми своими стадами…

«…за отца и мать…»

– Пастырь…

«…за всех, кому отказали в приюте…»

– Приходи…

«…за брата моего, отнятого, за всех братьев потерянных…»

– Приходи, – выговорила она едва. Горечь скопилась на кончике языка, готовая сорваться одной просьбой. Но жар был сильнее; тот жар, который заставил Анаис когда-то протянуть руку – и схватиться за полу плаща; который не позволил ожесточиться, дал силы жить – всегда. – Приходи, пастырь. Помоги мне похоронить мёртвых – больше некому.

Она сказала – и ей стало легко. Потому что правильно; потому что сумела всё-таки позвать его не для себя. И край неба занялся багрянцем, словно все бомбы, миновавшие город, разорвались в один момент. А от горизонта поднялась чудовищная, призрачная фигура – такая знакомая, до боли знакомая.

Анаис закрыла глаза.

И потому она не видела, как со всех концов города занялись пожары – трескучие, похожие на фейерверки; как складывались крыши с хрустом, как ломались балки; как пламя затопило город – от шпилей и до канав, до последней улочки. Но почувствовала, когда загорелось её платье, а ботинки стали расползаться лоскутами.

Наконец стало тихо.

– Посмотри на меня, Анаис, – ласково попросил пастырь.

…Он нисколько не изменился – высокий, выше на голову любой толпы; через плечо перекинута куцая косица, волосы тёмные с сединой; рубашка красно-оранжевая, того же цвета, что кромка свечного пламени, штаны заправлены в сапоги, расшитые серебром. Только пальто своё пастырь теперь держал в руках – и, лишь когда Анаис шевельнулась, накинул его ей на плечи.

Странная ткань, текучая, как пепел, лёгкая и мягкая, облекла тело, как платье, сшитое точно по мерке.

– Пойдём со мной, зелёная госпожа, – улыбнулся пастырь, помогая ей подняться и увлекая за собой. – Здесь нам больше нечего делать.

Анаис хотела спросить, почему он так назвал её, а затем обернулась – и увидела лишь огромное поле, засеянное пеплом. И там, где она ступала босыми ногами, появлялись ростки – тимьян и клевер, как тогда, на пожарище. Ростки вытягивались, сплетались ковром, только вот цветов не было.

Но она знала: цветы будут. Всему своё время.

– Пастырь?

– Да, любовь моя.

– Что ты видишь? Я смотрю, а перед глазами всё расплывается…

– От слёз всегда так, моя госпожа. Плачь, это добрые слёзы… Я вижу людей, и те, кто сильнее, помогают немощным. Вон южанин несёт старуху на плечах; а там солдат ведёт детей за руки, пока их мать показывает дорогу.

– Они живы?

– Да, любовь моя. Все живы.

– Они… смотрят на нас?

– Да, госпожа моя, – пастырь склонился к ней и впервые поцеловал её – не в щеку, как сестру, а в губы. – А ты не смотри. Наша дорога ведёт дальше.

Когда Анаис дошла до края поля, то не было уже пепелища – только цветущий луг. Старуха Мелош, стоя на краю, опиралась на локоть Хайма и щурилась; ей казалось, что в дрожании воздуха проступает что-то… кто-то…

Город отстроили.

Ещё не закончилась война, а он вырос на месте старого пожарища. Из прежних жителей вернулись немногие, хотя мэром стал человек местный, южанин по крови. И, говорят, именно он велел построить фонтан с красивой статуей девы, вроде бы похожей на погибшую возлюбленную.

Иногда в город приезжает бродячий цирк, и его хозяин подолгу сидит у этого фонтана, разговаривая с кем-то. Некоторые видели рядом с ним девушку, другие – девочку лет пятнадцати, третьи – молодую женщину.

Люди сходились в одном: она всегда улыбалась.

10

Воодушевление: Ника

Ника – олицетворение успеха, счастливого исхода, и неважно, касается ли дело военных побед, спортивных состязаний или искусства.

♂ Народный способ

Я человек полезной профессии, поэтому не выхожу на улицу без оружия.

Когда четыре года назад я защитил диплом и получил доступ к информации уровня «Пять-профессиональный» (просмотр пакета новостей, блок рекламы, собственная страница в биг-глобал-социальной сети и возможность раз в неделю подгружать новые аудиокниги) мне казалось, что это верх счастья. Мои родители, к примеру, до самой смерти прожили с доступом уровня «Два-домашний» (усеченные новости раз в день, одна ридер-книга в полгода) – лучше сразу повеситься от скуки.

Первую статью я разослал в четыре журнала. Один ответил положительно, статья вышла на центральном издательском сайте, я получил гонорар и скретч-карту повышенного доступа.

Вторая статья была о степени влияния неограниченной информации на сознание детей до пяти лет. За нее мне предложили не только гонорар, но и постоянную колонку в модном интерактивном «Путеводителе Жизни». Хорошая работа, что еще надо?

«Указку» мне нашла жена на одном из монополи-секонд-сайтов. Оружие продавали по приемлемой цене. В комплекте шли пакет документов, новая прошивка, два дополнительных заряда и чехол для управления бесконтактным методом.

– Уважаемый человек не может ходить без оружия, – говорила жена, активируя «указку», чтобы проверить степень заряда.

Она имела в виду, что у меня скретч-код журналиста, информацию с которого могли считать не только федеральные сканеры, но и наркоманы-скрины. Для них мой скретч-код как лакомая конфетка. Журналист – это кладезь легкодоступной информации. Уровень защиты у журналиста не такой сильный, как, скажем, у крупного монополи-бизнесмена из центра. Взламывай не хочу.

Как-то раз я наткнулся на скрина у подъезда дома. Он вскрыл и выкачал информацию с камер наблюдения, валялся в полубессознательном состоянии, переваривая увиденное. В уголках его губ пузырилась пена, пальцы были скрючены, ноги поджаты. Скрин скрипел зубами и царапал себе лицо. Ужасное зрелище. Я обогнул несчастного, по пути набирая службу очистки, и заскочил в спасительный подъезд. Этот скрин был беспомощен и безопасен. Но кто даст гарантию, что где-то рядом не бродит кто-нибудь более агрессивный? Тот, кто уже успел взломать мой скретч-код?

Первая моя журналистская премия была за статью о тех, кого называют информационными наркоманами. Я три месяца собирал материал. Раньше такого понятия как «скрин» не существовало, хотя уже сто лет назад были зафиксированы первые случаи болезни.

«Скрин» – это человек, который подсаживается на информацию, как на наркотик. Сначала он просто читает новости со всех подряд информационных ресурсов, потом загружает видео- и аудио-ролики и смотрит их. Затем регистрируется во всех биг-глобал-социальных сетях, набирает друзей и начинает вести активную глобал-жизнь. Он хочет поглощать все больше информации. Он переключается на чтение журналов, книг, подписок, инфолент, на просмотр фильмов, передач, на чтение цитат и комментариев, на изучение двойных и тройных гипер-переходов по ссылкам… Человек не в силах обработать всю поступающую информацию, поэтому зацикливается на постоянном потреблении без усвоения.

Что будет, если вы начнете набивать желудок высококалорийной едой так быстро, что он не успеет ее переварить?

По статистике, в две тысячи двадцать четвертом году каждый второй человек на планете страдал данной формой зависимости.

Конечно, страдали дети (моя первая аналитическая статья). Развитие социальных сетей, быстрого доступа к глобал-ресурсам, неограниченного объема поступающей информации вело к тому, что мозг ребенка переставал заниматься усвоением. Только поглощение – сочная, высококалорийная информация. Вкуснота. Именно с детей началась эпидемия информационной наркомании.

Три месяца я провел в трущобах, где обитали скрины. Мне пришлось заглушить скретч-код и пользоваться стандартной точкой доступа.

Я снял небольшую комнатку в старом кирпичном доме и ночи напролет бродил по улицам, вступая в разговоры с каждый встречным. Хотя, какие разговоры? Со скринами сложно вести диалог. Им нужна информация. Они готовы слушать ночи напролет, впитывать любые новости, запоминать истории, сказки, небылицы, соглашаться со слухами и доверять сплетням. Лишь бы насытиться, утолить голод.

Скрин – это пропащий наркоман. От скрина до мертвеца – один шаг. Если скрину разрешить доступ в самую захудалую биг-глобал-социальную сеть, он влезет в чат, закачает сотню ботов и начнет общаться с ними, считывая информацию не только глазами, но и при помощи нелегальных скретч-кодов. Он не отойдет от компьютера, пока не умрет. Я видел мертвых скринов, я описал их в своей статье. Ужасное зрелище.

Статья о жизни информационных наркоманов заинтересовала многих. Мне писали письма, просили выступить на вэбинарах, приглашали в онлайн-передачи. Я почувствовал себя важной шишкой. Однажды в интервью у меня спросили, осуждаю ли я правительство. Я сказал, что нет. Они все правильно сделали. Любую болезнь надо предупреждать, а не лечить. Тогда у меня спросили, как же быть с полезной информацией? С книгами, которые стирают из памяти, с фильмами, которые запрещают смотреть, с новостями, которые транслируются только людям с уровнем доступа «Пять» и выше? Разве это не деградация? Ведь ни одно общество не может идти вперед, если не научится работать с информацией. Я ответил, что это неинтересный вопрос. Никто же не видит проблемы в принудительной вакцинации от гриппа.

– Ни одно общество, – сказал я, – не может идти вперед без вакцинации от гриппа.

Это был сарказм, но никто не заметил.

В разговоре с женой, которой я всенепременно доверяю, я как-то сказал, что правительство могло бы обойтись без перегибов.

Когда в две тысячи тридцать втором был принят закон о тотальном ограничении информации – можно было бы поступить мягче. Понятно, что президент и его люди запаниковали. С распространением вживляемых ei-карт, так называемых «смайлов», каждый человек смог загружать информацию себе в мозг и обрабатывать ее мгновенно. Существовали тарифы по загрузкам, платные абонементы, ограничения на закачку, но разве это кого-то останавливало? Люди вживляли «смайл» под кожу, активировали, перепрошивали и забрасывали столько информации, сколько могли переварить. Но где была эта граница, которую нельзя пересекать? Люди сходили с ума, становилась скринами в мгновение ока или просто умирали от информационного шока. Дети с пяти-шести лет, получив от родителей в подарок «смайл», нагружали себе мультики, комиксы, книжки – и уплывали в мутное бессознательное до конца своих дней.

И все же правительство перегнуло палку. Вместо разработки защитных лицензионных схем, адекватных противодействий, было решено рубить по живому. Свободную информацию ограничили, разбив доступ к ней на уровни. «Смайлы» признали вне закона, как плохо защищенные и не имеющие криптозащиты, и принялись извлекать их хирургическим путем. Тех, кто отказался подчиняться, выдавливали из общества, ограничивали в правах, терпеливо ждали, пока информационные наркоманы сгниют в полуизолированных городских трущобах.

Они, конечно, гнили, но выживали. Каким-то чудесным образом плодились и размножались. Передавали технологии по наследству, разрабатывали новые информационные наркотики – и уже через двадцать лет «смайлы» воспринимались, как нечто архаичное. Появились «пульки» («Выносит мозг быстрее пули!»), «кочегарки» («Самые жаркие непрерывные новости, только эксклюзивы, только до оргазма!»), и, конечно, появилось «воодушевление» («Вы не сможете представить, что это такое, потому что не сможете даже представить!»).

А там, где существует запрет, неизменно возникает прослойка общества, которой хочется во что бы то ни стало этот самый запрет обойти. Таков парадокс человечества. Правительство пыталось остановить эпидемию, а в результате создало высочайший спрос на запретную информацию. И хотя в этой информации не было ничего сверхъестественного, люди подсаживались, не в силах оторваться. Так возник еще один тип информационных наркоманов – тех, кто жил не в трущобах, а в респектабельных районах города, ходил на работу, за покупками, общался с друзьями… и прекрасно понимал, что происходит.

Я планировал написать о них еще одну статью. Полезное исследование, которым так любят заниматься люди моей профессии.

Я сказал жене, что если бы правительство не перегнуло палку, то до «воодушевления» бы дело не дошло. Жена согласилась. Она как раз заказывала вторую «указку» в секонд-финг-мире.

Я обратился в «Путеводитель Жизни» с предложением написать ряд статей по исследованию новых технологий, зарождающихся в трущобах. Мне были интересны «пульки» и «кочегарки» – в первую очередь их влияние на развитие технологий. Почему люди, придумывающие новые средства для уничтожения сознания, до сих пор живы и умудряются столько всего изобрести?

«Путеводитель» с радостью меня поддержал и даже перевел аванс.

Но я выдвинул условие. Со мной поедет жена. Она умеет ловко обращаться с «указкой», а я даже не представляю, как ее активировать. От редакции требовался еще один пропуск уровня «Семь-расширенный» и дополнительная аккредитация журналиста. Редакция пошла навстречу, и через несколько дней мы с женой выехали из города в трущобы.

Чем глубже мы заезжали, тем больше жена волновалась. Она никогда не бывала в трущобах. Ей не нравились узкие извилистые улочки, разбитые дороги, многоэтажные кирпичные дома. Еще ее пугали многочисленные скрины. На самом деле, все эти люди были более-менее разумны. Кто-то из них даже годился для несложной работы, вроде разгрузки грузовиков или копания ям. А некоторые вообще никогда не подсаживались на информационную иглу, были обычными людьми, которым комфортнее живется здесь, чем в городе.

– Я не понимаю, – бормотала жена, – почему они не находят способа выбраться из этой грязи?

Я молчал, потому что хотел написать статью и об этом тоже. Остросоциальную статью, чтобы кто-нибудь на какой-нибудь церемонии полушепотом и завистливо сообщал мне, какой я смелый и отважный журналист. А еще за остросоциальные статьи платили больше.

Мы остановились около дома, где я снял квартиру.

– Нам здесь жить неделю? – поморщилась жена, выходя из автомобиля.

Я ответил, что, да, дорогая, но ничего страшного. По статистике, в трущобах происходит на два процента меньше убийств и ограблений, чем в городе. Не знаю, кого из нас эта информация успокоила больше.

Я забрал вещи из багажника, отдал жене «указки», и мы поднялись на нужный этаж.

Хозяйка квартиры сама жила в городе. Эта квартира досталась ей от матери, а той от своей матери, и так далее до времен, когда трущобы еще не были трущобами, а люди не вживляли себе в череп железки для чтения информации с новостных лент.

Мы отключили скретч-коды, чтобы не привлекать внимания, поэтому ключ от квартиры у меня были металлический, старый. Я долго возился с этим ключом, вставив его в замок, крутил, вертел, не понимал, что делать. Жена нервничала. Наконец, замок подался, дверь отворилась, жена первой скользнула внутрь.

Я ввалился следом в узкий коридор, из которого хорошо просматривалась большая пустая комната. Я настаивал на минимуме мебели – диван, стол и несколько стульев. Ничего лишнего.

Краем глаза увидел, что в комнате кто-то есть. Жена вскрикнула. Мелькнул чей-то размытый силуэт. Я уронил пакеты на пол, бросился вперед, успел только заметить, как жена тычет активированным концом «указки» в молодого, тощего, неопрятного скрина. Кончик «указки» брызнул несколько раз красными каплями. Скрин упал на пол, дернулся несколько раз и затих.

Насколько я знал, сильнейший заряд «указки» сжигал мозг человека за несколько секунд. Скрин, наверное, даже не успел сообразить, что умер.

– О, господи, – сказала жена. – Об этом надо записать, срочно.

Она повернулась ко мне, и я увидел тот самый блеск в глазах, которого боялся больше всего.

– Я же не специально, веришь?

Я верил. Но жена не могла сопротивляться желанию. Она упала на колени, обхватила голову скрина руками, подцепила ногтями тонкую пластину нелегального скретч-кода на виске и оторвала его вместе с кусочками кожи.

На нее снизошло «воодушевление».

Жена у меня красавица. Я очень сильно ее люблю. Иногда мне кажется, что если бы я не влюбился, то жизнь прошла бы зря.

Как-то раз на ее день рождения я написал и опубликовал статью о том, что любовь всегда переживает препятствия и невзгоды, и надо просто любить друг друга и быть счастливыми.

Жена плакала у меня на плече. Еще она обещала, что слезет с информационной иглы, на которую подсела через два года после нашего знакомства.

Косвенно это была моя вина. На одной из журналистских вечеринок, куда меня пригласили (а я взял жену, как же без нее?), было выпито достаточно много, чтобы ощутить всех вокруг своими самыми близкими друзьями. Кто-то предложил посмотреть фильм, о котором ни я, ни жена не слышали. Выяснилось, что этот фильм был запрещен много лет назад, но до сих пор плавал в дарк-сети, которую блокировали федеральные сети. Его легко можно было загрузить в мозг при помощи перепрошитых скретч-кодов. Алкоголь сделал каждого из нас доверчивым и рисковым. Мы согласились, и отправились всей компанией к новоявленному другу.

Он раздал всем скретч-коды, те самые, которые впоследствии стали называть «воодушевлением». Съемные одноразовые пластины, позволяющие погрузиться в информационный поток с головой, ощутить то, чего не ощущал никогда в жизни. На самом деле это и был ответ на вопрос – зачем люди придумывают новые информационные наркотики. В условиях голода, блокировки информации, очень хочется распробовать новые сладости. Ощутить вкус свежих новостей.

Мы, люди, без информации никуда.

Но есть и обратная сторона. В нас скапливается множество бесполезной информации, как отходы, как огромная мусорная корзина. Раньше люди избавлялись от неё при помощи сна, но сейчас стало сложнее. Информации так много, что сна недостаточно. Мусор накапливается, отгружается в уголках сознания. Эти пыльные черные мешки забивают извилины и в конце концов приводят к сумасшествию.

А теперь представьте, что вы вживили скретч-карту, которая похожа на ураган, вбрасывающая тонны информационного мусора прямиком в ваш мозг. Чтобы не умереть сразу, вам нужно «воодушевление». Один наркотик дополняет другой.

О, «воодушевление». Оно позволяет избавляться от мусора внутри головы. Постоянно болтать. Вести чаты, блоги, переписки, странички. Писать книги. Общаться с кошками. Изрыгать тот мусор, который вам не нужен. Гигантский спрос обусловлен тем, что позволяет хотя бы немного прийти в себя. Антистресс современного мира. Почти лекарство от всего.

Я хотел написать статью о том, что бывает с людьми, которые вовремя не слезли с «воодушевления». Как наркотик заставляет их блевать информацией с кровью, высушивает их мозги, выпрямляет извилины. Они не могут остановиться и умирают, бормоча что-то несвязное, набирая в своих блогах бредовые предложения, рисуя каракули…

О, «воодушевление». Чтобы не умереть графоманом, нужно брать другие наркотики и снова качать себе информацию. А потом чиститься. И снова качать. До бесконечности. Замкнутый круг, из которого нет выхода.

Признаться честно, я был слишком пьян, чтобы в подробностях запомнить происходящее. Загруженный в сознание фильм не произвел впечатления. Помню мерзкое послевкусие наутро, когда остро хотелось подгрузить бодрящие мелодии и посмотреть что-нибудь легкое и развлекательное.

Однако жене понравилось. Даже больше – ей захотелось попробовать еще раз. И она отправилась к этому человеку через несколько дней. Жена купила сразу десяток «воодушевлений» и годовую подписку на свежие обновления.

После этого я начал ее терять.

Я был слеп, молод, стремился занять свою нишу в журналистской среде, писал статьи ночи напролет, ездил на вечеринки, участвовал в вэбинарах. Я упустил тот момент, когда можно было что-то безболезненно исправить.

Как-то раз она наткнулась на скрина. Тот лежал без сознания. Видимо, почти угас. Надо было вызвать службу очистки, но жена вдруг увидела на виске скрина вшитый заряженный скретч-код. Решение пришло спонтанно. Она затащила скрина в дом, оторвала пластину и подключила себе, одновременно активировав «воодушевление». Среди скринов есть легенда о профильтрованной информации, прошедшей два пути очистки. Чистой, незмутненной, самой вкусной…

Волна нелегальной информации была столь мощная, что жена потеряла сознание. В таком состоянии я и застал ее дома. Картинка для статьи: окровавленный мертвый скрин, лежащая рядом с ним без сознания моя дорогая, любимая, обожаемая.

Тогда я решил, что должен найти способ избавить жену от информационной зависимости.

Вариант первый: позвонить в службу очистки. Представители службы приезжают в течение двадцати минут. В девяти случаях из десяти очистка заканчивается физической смертью. Это излишки производства и последствия перегибов. Правительство не заинтересовано в том, чтобы лечить скринов.

Вариант второй: прибегнуть к народному способу.

Я провел три месяца в трущобах. Я набрал материала на десяток статей вперед. Многие из этих статей я никогда не напишу, потому что они не просто остросоциальные, а опасные. Никакой расширенный доступ не позволил бы людям читать то, о чем я бы мог написать.

Одна из статей была бы посвящена излечившимся скринам.

Народный способ жесток, но оправдан. Главный его посыл – перетерпеть дикое, нестерпимое желание закачать в мозг новую информацию и избавиться от мусора. Надо отключить биг-глобал-социальные сети, новостные ленты, сайты друзей и знакомых. Надо отказаться от фильмов, музыки, книг, видеороликов. Надо перестать комментировать любые события, создавать и заходить в чаты и на форумы. Блокировка и отключение всех скретч-кодов на неделю. Полная информационная изоляция. Только пустая квартира, запирающаяся на старый «физический» замок.

Все съемные пластины – выбрасываются. Все вживленные – уходят в «сон». Удалить их хирургическим путем невозможно, если хочешь остаться прежним человеком, поэтому выход один – терпеть.

Говорят, первые несколько дней лечения невыносимы. Голодный мозг пытается самостоятельно создать галлюцинации, вбрасывает видения, фантомную информацию – а в результате переваривает сам себя. Люди умирают, пытаясь пережить это. Но смертность все равно ниже, чем в результате стандартной очистки.

Я люблю свою жену, я верю, что она выживет.

Время от времени жена возвращалась к привычной жизни, и в эти моменты она умоляла меня придумать что-нибудь. Но потом покупалось новое «воодушевление», и жена проваливалась в мир фантазий.

Такое иногда случается с людьми. Фантазии берут вверх.

Но мы все же оказались в трущобах.

Я оттолкнул жену от мертвого скрина, вырвал из ее рук окровавленные скретч-коды.

– Не надо так со мной, – шепнула жена. – Зачем?

Я взял ее за плечи, встряхнул. Сказал о том, что она знает, что делать. Нужно только перетерпеть.

Мы обговорили план задолго до приезда сюда. Собрали материал. Обсудили. Жена была готова. Вернее, я надеялся, что готова…

Она покорно поднялась, отошла к окну, застыла в ожидании.

Я вышел в коридор, поднял пакеты и отнес их на кухню. Там, на кухне, выкладывая продукты в холодильник, я взял ключ от двери и положил его на боковую дверцу, прикрыв шоколадным батончиком.

Без ключа нельзя открыть дверь квартиры изнутри. Через несколько дней жена придет в себя и узнает, где лежит ключ. До этого момента она перевернет вверх дном всю квартиру, проклянет меня тысячу раз, но – выживет.

Я знал о народном способе кое-что еще.

Человек должен быть абсолютно уверен, что все получится – только в этом случае он сможет помочь себе сам.

Абсолютно – это ключевое слово.

Но парадокс заключается в том, что людям свойственно сомневаться. Никто ни в чем не может быть уверен до конца. Мы отважные и самоуверенные только в одном состоянии – во сне. Или когда попадаем в мир фантазий и галлюцинаций.

Например, при помощи современного сна – «воодушевления»…

Я человек полезной профессии – я умею сочинять правдивые истории.

Именно поэтому я решила, что лучший способ вылечиться народным способом – придумать историю, в которой мне хотелось бы жить.

Персонаж.

Мне нужен любящий муж, немного неуклюжий и чуть самовлюбленный. Я должна понимать, что без меня ему будет хуже. Он испытывает чувство вины, а я боюсь, что своим поведением разрушу любовь. Такое вот нехитрое переплетение.

И еще моральный толчок. Именно муж уговорит меня заняться опасной процедурой. Но наша любовь преодолеет все преграды. Главное – прописать по пунктам и запомнить.

Поверить!

Плюс «воодушевления» в том, что от него у меня сильнейшие галлюцинации. Мозг сам создаст из истории реальность. Мне же надо только сосредоточиться на деталях.

Через два дня я приду в себя: одинокая молодая девушка, случайным образом «распробовавшая» на одной из вечеринок запрещенную информацию. Я буду лежать на скрипучей кровати в университетском общежитии, пытаясь сообразить, где реальность, а где выдумка. Еще неделя понадобится на то, чтобы зажить, наконец, обычной человеческой жизнью, с лицензионными скретч-кодами в висках. Никакой запрещенной информации. Только полезная жизнь.

Но сейчас я активирую «воодушевление» в последний раз. Поверю в то, что люблю мужа, что мы в трущобах и что все будет хорошо. Я буду полностью уверена в том, что справлюсь. Потом найду выдуманный ключ в выдуманной квартире, открою дверь – и избавлюсь от галлюцинаций и смертельной зависимости.

Перед тем как активировать «воодушевление», я мимолетом думаю о том, что иногда приходится стирать из памяти тех, кого сильно любишь – пусть их и не существовало на самом деле.

А еще думаю: разве не для того нужно воодушевление, чтобы писать истории, в которых хочется остаться навсегда?

♀ Клака

Яся не была дома уже целую вечность. День-деньской катается на электричках, в автобусах и в метро, бродит по выставкам, мечется от поликлиники к поликлинике, от школы к школе. Ночует в парках, на вокзалах и очень редко – в клубах: там темно, лица не видно. А это в её работе самое важное.

Больше всего Яся любит заниматься детьми. С ними просто и ясно. А результат – вот он, перед глазами, и думать не надо – получилось ли, нет. Вот со стариками куда сложнее. Жалко их, да и палку страшно перегнуть. У кого сердце слабое, у кого сосуды; не приведи Небо, напугаешь ещё до смерти – или того хуже, обрадуешь до приступа. Но самое скверное, конечно, болванчики. Всё им нипочём – и свист, и аплодисменты. Глянут рыбьими глазами и шлёпают себе дальше…

Только статистику портят.

Работа беспокойная, даже в обед перекусить не дают толком. Вот и сейчас, лишь стоит присесть за столик на летней веранде под большим, как парус, полотняным зонтом, да придвинуть чашку с кофе по-венски и слоёный завиток с орехами, да прищуриться сладко на реку Москву, на отмытое до скрипа небо – как тренькает в кармане телефон.

«Кофейня, зал, столик у окна, мужчина в сером поло. Освистать!»

Яська отставляет неохотно чашку, тащится в зал, на ходу поправляя лицо. Свалится ещё… На пороге приостанавливается и вглядывается в полумрак, старательно сливаясь со стеной.

А вот и он, тот, который в поло.

Действительно, её клиент. С виду тонкий, сухой, очки дорогие, планшет вообще – пол-Ясиной зарплаты. А рядышком официанточка вытянулась по струнке и трясется.

– Но вы же еще не заплатили…

– Как же? – говорит он мягко, с вежливым укором. А у самого над головой так и вьётся кисло-жёлто-зелёная злорадная мошкара. – Дал вам купюру, пять тысяч. Вспомните, милая барышня.

– Но вы мне ничего, правда…

Он вздыхает устало, снимает очки и начинает салфеткой протирать:

– Ну, что ж, давайте позовём менеджера.

Яська цокает недовольно языком – вот нахал, врёт и не краснеет! – и начинает медленно подбираться к нему по дуге. Так, чтоб сперва издали заметил, краем глаза, а потом отвернуться не смог. С каждой секундой тяжесть наваливается, затем левая нога гнуться перестает, а шею и подбородок начинает щекотать что-то.

До столика остаётся метра два, когда клиент оглядывается на характерный звук шагов – да так и замирает. Очки падают в грязную тарелку из-под спагетти «болонезе».

– Алексей Фёдорович?..

Яся ловит его взгляд, по-стариковски поджимает губы и качает головой: ну что такое, юноша, смотреть стыдно, а ведь вы такие надежды подавали…

И хромает в сторону уборной.

По пути успевает поглядеться в блестящую полосу над барной стойкой. Оттуда, с широкой зеркальной плитки, взирает разочарованно невысокий седой мужчина с аккуратной бородкой. Коричневый костюм слегка протёрт на локтях, но безупречно чист, под острым подбородком – нелепая цветастая бабочка.

Яська пережидает полминуты и снова выходит. На неё, невзрачную мышастую девчонку, внимания клиент не обращает. Он занят – извиняется торопливо перед официанткой, платит – «Сдачи не надо, благодарю за беспокойство, возьмите на чай» – и подрывается, чтоб нагнать у дверей уборной, объясниться… кого, с кем – Небу ведомо.

Но не догонит, конечно; нет там теперь никого.

А кофе уже остыл.

Следующий вызов застаёт в метро, на широкой мраморной лестнице, в переходе с Новослободской на Менделеевскую. Народу много, но до часа пик далеко. В бланке заказа одно слово: «Аплодисменты!». Значит, клиент где-то совсем рядом, разве что не под носом.

Яська любопытно оглядывается.

Внизу, у начала подъёма, стоит пожилая дама. Не из тех старушек – божьих одуванчиков с нимбом ослепительной седины, хрупких и махоньких, которым всяк норовит угодить, но морщинистая одышливая великанша с залаченной копной редких волос, крашенных в рыжий. В руках у неё душистая охапка деревенских пионов, у ног чемодан в клеточку. Дама смотрит то на него, то на лестницу, беспомощно и угрюмо хмурит брови. Толпа обтекает её, как волна – бутылку, увязшую в песчаной отмели.

«Нет, – поправляет себя Яся. – Не все».

Мужчина с пивным животиком рефлекторно делает шаг в сторону, избегая столкновения со стайкой студентов, бегущих наперерез, а затем замечает что-то краешком глаза – и вдруг возвращается к неживописной старушке. Приподнимает кепку, словно здороваясь, и, подхватив чемодан, споро взбегает по лестнице, перебирая коротковатыми ногами. Наверху останавливается и ждёт, пока грузная его протеже поднимется, и, не дождавшись благодарности, бежит дальше. Яська только и успевает, что попасться ему навстречу, широко улыбнуться и показать большой палец.

В окне проезжающего поезда отражается рыжая девчонка в немыслимо коротком платье; в такую можно влюбиться в старших классах, летом, на море, и пронести воспоминание о смутном неслучившемся счастье через всю жизнь.

Мужчина смущенно отводит взгляд, но толстые губы расползаются в улыбке.

В парк Яся забредает, чтобы передохнуть. Ноги гудят; голова тяжелая.

«Может, – думается ей вдруг, – ну её, эту клаку? Попрошу перевод в Департамент сновидений? Хоть вроде бы и не взаправду, но работа-то полезная, и беготни никакой. Или поплакаться, чтоб отравили отпуск? По выслуге лет положен…»

Она садится на лавочку. В обозримом пространстве – никого, только у решетки слива копошится мальчишка лет десяти. И над белобрысым затылком – Яся обмирает – черным-черно от горькой обиды.

Рука в кармане сжимает служебный телефон.

«Ну где же вы, аплодисменты?» – мается Яся. Ведь если звякнет, если придет нужный бланк – значит, помощь рядом.

Но вокруг никого.

Мальчишка лежит на пузе, по плечо запустив руку между выломанными прутьями.

Яська глядит по сторонам: ни души.

«Стоп, – озаряет её вдруг. – Одна душа все же есть». – Эй, случилось что?

Мальчишка испуганно оборачивается. Яся краснеет – отвыкла ходить со своим лицом, нескладным, веснушчатым. Свёрнутое в трубочку «рабочее универсальное» недовольно ворочается в сумочке – мол, прохлаждаемся? А работа как же?

– Ничего, – угрюмо бурчит мальчишка и отползает от решётки. Локти содраны, ладони в гадкой зеленоватой грязи.

Яся садится на корточки.

– Потерял что-то? Уронил?

– Ну, уронил, – отвечает неохотно. – Брелок.

– Любимый, что ли?

Он краснеет, мотает головой, вскакивает, точно хочет убежать. Над ним облаком – отчаянье, нежность, стыд. Но Яся уже сама распластывается на дороге, запускает руку в дыру, манит пальцем невидимый брелок – и в ладонь тут же прыгает что-то холодное.

Кажется, нужное. Очень нужное.

Яська садится и протягивает мальчишке металлическую ящерку на цепочке:

– Твоё?

Он хватает брелок и принимается яростно оттирать полой футболки; на жёлтой ткани остаются вонючие пятна.

– Это не моё, – признается вдруг. – Надо… вернуть.

– Надо – возвращай. Чужое так вообще терять нехорошо, – соглашается Яся.

Оба молчат. По асфальту прыгают воробьи и клюют семечки, хотя минуту назад дорожка была чистая и пустая; никак Департамент декораторов постарался.

– Ну, я пойду? – наконец говорит мальчишка неловко. – Спасибо.

И уходит – медленно, постоянно оглядываясь.

Яся возвращается на лавочку. На краю лежит, покрываясь на солнце капельками, вишнёвое мороженое в яркой упаковке. Веет откуда-то сиренью, хотя всё давно уже отцвело, и любимыми ландышами. Отчего-то так хорошо, так славно, что не хочется ни кофе, ни пирожных, ни даже выходного.

Тренькает телефон.

«Как насчёт повышения?»

Яська робко запрокидывает голову к небу, щурится:

– Нет, спасибо. Можно немножко попозже?

«На ваше усмотрение».

Несуществующая сирень пахнет одуряюще. Яська грызет чуть подтаявший вишнёвый лёд, болтает ногами и разглядывает сквозь парк летнюю, жаркую, заполошную Москву.

Тренькает телефон.

11

Вдохновение: Музы

Музы покровительствуют искусствам и наукам, одним своим существованием доказывая, что всякий учёный – творец, а творец – учёный.

♂ Гаджет mon amour

В мир зеркальных витрин меня не пустили. Уровнем не доросла. Пришлось остаться на границе, у шлагбаума, в тени многоэтажных домов, чьи старые стены были влажными и шершавыми.

Я присела на тротуаре, обхватив колени руками. Над головой, на балконе, ругались люди – те, кому позволили жить в мире на уровне солнца. Кто-то вылил помои прямо из окна, и они поползли по стене зеленоватыми струйками, источающими зловоние.

Пришлось отодвинуться. Сторож у шлагбаума закурил, оценил меня взглядом, спросил:

– Двадцать центов за компас хочешь?

Глаз у сторожа набитый. Знает, на чем можно заработать. Компас, который мигал в левом запястье, достался мне по наследству от отца. Он позволял проходить в мир полукрыльев. Правда, я пока еще не доросла, чтобы туда соваться. Алкоголь, наркотики, все эти синтетические и биомассы можно было вкалывать только с шестнадцати лет. А мне едва стукнуло четырнадцать.

– Сорок центов! – повысил голос сторож, когда я не отреагировала. – И сможешь пройти на десять метров от шлагбаума вглубь.

Конечно, он видел, как проходили Доул, мой старший брат, и Сара. У них было девять пропусков, позволяющих проникать почти во все миры Крылатого города. Дипломированные дизайнеры могут похвастаться толикой всевластия. Их уважают. Их любят. В них нуждаются. Даже самый затрапезный житель низшего мира мечтал пригласить в свой дом дизайнера и попросить чуточку изменить реальность.

Я была всего лишь сестрой Доула, в начальной стадии обучения. Не факт, что когда-нибудь вырасту дизайнером. Гаджетов у меня критически не хватает.

– Упорная девочка! – засмеялся сторож и бросил окурок в мою сторону.

По-крайней мере, те гаджеты, что уже есть, я не отдам никому.

По неровной дороге прогрохотал колесный автомобиль, источающий запах солярки. Петли едкого черного дыма растекались по потрескавшемуся асфальту. Я поежилась, встала и отошла еще дальше, в тень. Из автомобиля выскочил чумазый водитель, козыряющий, однако, тремя уровнями доступа на груди и на предплечье. Сторож заспешил ему навстречу, льстиво улыбаясь.

Вот так всегда.

Я потеряла к ним интерес, посмотрела на небо, в которое упирались макушки многоэтажных домов. Чуть впереди, разрушая линию плоских крыш, торчала тонкая, как игла, башня с узкими оконцами и развевающимся на самой макушке флагом. Я прищурилась и прикрыла ладонью глаза от солнца. Так и есть – вокруг башенки кружились две черные точки. Доул и Сара.

Крылья, это гаджеты предвысшего уровня. Право летать – одно из благ, которое не покупается и не дарится. Только передается по наследству. Рожденный ползать – летать не может.

Автомобиль загрохотал, проезжая границу между мирами. Сторож снова покосился на меня, вытянул руку, потер большим пальцем об указательный и средний, намекая.

– Я не бродяжка, – буркнула едва слышно. – Просто мне не повезло.

Не повезло родиться второй в семье. Той, кому достаются огрызки наследства. Гаджеты, позволяющие проходить в некоторые незначительные миры. Но я никогда не поднимусь в высокие кварталы Крылатого города. Потому что у меня попросту нет крыльев.

Арбуз был мягкий и сочный. Я вгрызалась в него, сплевывала косточки, глотала тающие куски, почти не пережевывая.

– Кушай, кушай, – улыбался Доул и трепал меня ладонью по макушке.

У дизайнеров сегодня выпал счастливый день. Клиенты заплатили вперед, да еще подкинули гаджетов. Видимо, кто-то в предвысшем мире избавился от мусора. А что для предвысших мусор, для нас – золото.

Доул и Сара разложили гаджеты в центре круглого стола и перебирали. В одну кучку складывали на продажу, во вторую – для использования.

Я следила за ними, налегая на арбуз.

Сара взяла блестящее кольцо, внутри которого растекались нитевидные голубоватые линии. Классический недорогой пульсометр. Активированный. Наверняка взломанный. Безделушка, за которую дадут, в лучшем случае, пару центов.

Доул пристроил на предплечье неактивный брелок, с помощью которого можно находить в Сети информацию о поступившей в продажу чистой воде. Штука хорошо уйдет почти за серебряный доллар. Если ее удастся настроить.

– Смотри, сестренка, а это тебе! – Доул протянул гаджет-имплантант бледно-розового цвета. – Допуск в искомый мир.

– У меня уже есть компас.

– Эта штука круче компаса. Посмотри! Плюс уровень к шести кварталам искомого мира. Сможешь прогуляться у зеркальных витрин и поглазеть на гаджеты высшего разряда.

Заманчивое предложение. Я никогда не видела зеркальные витрины. Одноклассник хвастался, что как-то раз его пустили на пять метров от шлагбаума вглубь искомого мира и он, вытянув шею, смог разглядеть собственное отраженье в зеркале. А за отраженьем – уголок гаджета. Чудесного, красивого, высшего гаджета.

Как в кино сходить с имплантантом реалистичности. Жаль, что сейчас такой не достать, а если достанешь, то легально не активируешь – дорого. А у кинотеатров своя система распознавания контрафакта. Так что есть риск остаться без левого глаза. А кому такое понравится?

– Давай, – буркнула я, подумав.

Доул вложил в ладонь бледно-розовый гаджет. Я ощутила его тепло. Сканер в ладони считал код, проверил наличие обновлений, подсказал адреса, где можно быстро и недорого имплантировать гаджет в коленную чашечку. Я, конечно, несовершеннолетняя, но определенные допуски имела. Тем более, что в наших кривых мирах мало кто следил за соблюдением правил детского лицензирования.

Доул и Сара продолжили разбирать гаджеты. Бесполезных было, конечно, больше, чем полезных. Но кучка, которую можно продать, росла. Заработанных центов хватит на неделю нормальной жизни. А Доул еще и откладывал, чтобы через пару десятилетий перебраться в мир лучше нашего. Старый папин дом тогда достанется мне.

Я доела арбуз и выскользнула на улицу.

Подступал вязкий, душный вечер. Тени клубились в углах, а в тенях сверкали гаджетами привычные кривому миру бродяги, наркоманы, насильники. Почти каждого мы знали в лицо, но старались не поворачиваться к ним спиной.

Кварталы кривого мира – паутина узких улочек, грязных, темных, запутанных. Оказавшись здесь впервые, можно исчезнуть навсегда. Сделаешь всего один неверный шаг, и…

Из открытых окон лилась монотонная вечерняя жизнь, вперемешку с ядовитыми запахами пота, гнили, грязи и бледным светом перемигивающихся ламп. Под ногами хлюпало. Сквозь трещины в асфальте росли сорняки, ползли к стенам и цеплялись за выпирающие кирпичи.

Я прошла два квартала, мимо часовни, обогнула группу верующих, собравшихся у дверей Церкви Заката, и оказалась на площади Изогнутых Линий. Здесь всегда горели фонари, потому, что длинные треугольные и многоуровневые крыши закрывали солнце. Двери всевозможных заведений, выстроившихся по кругу и подпирающих друг дружку, не закрывались круглыми сутками.

Встроенный в надбровную кость навигатор показывал две точки гаджет-салонов, открытых в шаговой доступности. Я быстро нашла их вывески среди прочих и направилась к тому, который ближе. Откинула в сторону плотную занавеску, зашла внутрь.

Бородатый сторож вынырнул из полумрака, молчаливо дотронулся открытой ладонью правой руки до моего плеча, застыл на мгновение, а потом позволительно кивнул и отстранился. Я ощутила легкое покалывание после его прикосновения.

Сразу за сторожем мрак расступился, обнажив изгибы и низкие потолки крохотной каморки. Окон не было. Три стены занимали полки, забитые гаджетами. Все здесь подмигивало, блестело, жужжало, двигалось. У деревянной кушетки сидел молодой плечистый мужчина с острым подбородком и искусственными глазами. Он вкручивал себе в бедро «следопыта». Такой гаджет легально могли себе позволить только жители шестого «плюс» миров. В наших кварталах столько легально не зарабатывают.

Увидев меня, мужчина кивком указал на табурет и продолжил затягивать болт. Суставы его скрипели. Сквозь капли пота на лбу проглядывалась вживленная пластина дополнительной памяти. Мужчину звали Хароном, хотя это было не настоящее имя. В кривых мирах никому нет дела, как тебя называли при рождении. Важно – кем ты стал после того, как активировал первый гаджет.

– Ты по делу, или так зашла? – спросил Харон, не поднимая головы.

– По делу. У меня… вот. – Я показала гаджет.

Харон взглянул мельком и улыбнулся.

– На какой помойке нашла? Хотя, такое уже даже не выкидывают. Просто утилизируют.

– Это подарок, – обиделась я, – От брата. Хочу вживить.

– А центы есть?

– Сколько стоит операция?

Харон с силой ввинтил болт до основания и провел по блестящей шляпке пальцами. Поврежденная плоть дрожала от прикосновения.

– Сорок центов, моя дорогая.

– Двадцать пять.

– Тридцать восемь.

– Двадцать семь. – Я умела торговаться, как и любой, рожденный в кривом мире.

Харон приподнял бровь:

– Сойдемся на тридцати? – отложил инструменты и пошевелил ногой. «Следопыт» активировался, шаря по помещению единственным немигающим глазом.

– Идет, – согласилась я. – Плюс наркоз.

– Тогда, добро пожаловать на кушетку.

Мне приходилось бывать в гаджетах-салонах раньше. В моем теле уже двадцать четыре имплантанта. Очистители воздуха, источники внешней информации, фильтры, информаторы, программы для развлечения и обучения, те, что помогают ориентироваться в пространстве, защищаться, выглядеть лучше или, при необходимости, быть незаметной. У нормального обитателя кривого мира к двадцати годам накапливается три сотни полновесных гаджетов… а все равно, каждый раз, когда ложусь на кушетку, вижу потолок, яркий свет, слепящий глаза, возникает чувство сожаления. Кажется, что вот сейчас вырвут еще один кусочек моей родной, настоящей, живой плоти.

Но это мимолетное сомнение. На самом деле, я просто мнительная. В отца.

Мужчина ввел в вену на шее иглу и впрыснул наркоз. Просто мнительная.

У шлагбаума первого уровня искомого мира сидел неприветливый сторож и разгадывал кроссворд. Лист в его руках светился матовым, хотя было ранее утро, и солнце прилично разогнало тени.

Увидев меня, сторож оскалился, в надежде заработать пару нелегальных центов, но улыбка сползла, когда я показала коленную чашечку.

Допуск на четыре часа с накопительной системой поведения. Отличный подарок, братишка. Спасибо!

Шлагбаум поднялся. Я пересекла границу и оказалась там, где никогда еще не была.

В искомом мире воздух казался чище. Вдоль дороги росли мелкие деревья с красными ягодками в изумрудной листве. Прохожие не походили на бродяг и убийц, гаджеты у них были чистенькие, аккуратно вживленные и наверняка лицензионные. Никто не планировал вылить мне на голову помои или бросить под ноги ворох мусора.

Я шла по тротуару, щурясь от солнца, и вежливо кивала всем, кто шел навстречу. Потом дотронулась пальцами до стены, ощутила прохладу и гладкость качественного материала. Как же там, наверное, тепло зимой! Не надо накидывать на себя три одеяла, когда ложишься спать. Не надо выключать внешние гаджеты, боясь, что они перемерзнут и замкнут нервную систему. Не надо теплом собственного дыхания заставлять работать будильник и таймер… Даже завидно стало на мгновение. Чтобы перебраться сюда жить, мне нужно работать не одно десятилетие, причем, не всегда честно. Да и не всем дизайнерам предоставляют постоянный вид на жительства в других мирах. Отец вон так и остался в темноте кривых кварталов…

А потом я увидела витрины. Они выплыли из-за поворота – сверкающие, приветливые, жизнерадостные. Высотой в три-четыре метра. Изогнутые волнами, так, чтобы захватить и отразить побольше света. Площадь перед витринами казалась солнечным озером, в котором каждый прохожий непременно купался, унося с собой на воротниках, подошвах, рукавах, на волосах и кончиках носа брызги солнечных лучей.

И так захотелось окунуться!

Я застыла в нерешительности. Потом спохватилась, активировала фотоскоп с подключением к школьной сети. Теперь каждый одноклассник сможет оценить фотоскопические рисунки и убедиться, что я действительно была здесь! Видела! Купалась!

Первый шаг дался с трудом. Робость и какой-то детский, непривычный страх накатили волнами. Второй шаг, третий… я вступила в зеркальный овал отраженных лучей, сощурилась, захлебнулась, закрыла лицо руками и только потом, через две или три минуты, позволила себе взглянуть одним глазком на отраженье.

Мир в зеркальной витрине был совсем другим. В тысячу раз ярче, в миллион раз интереснее. Деревья взвились к небу, облака расползлись ватой, дома сверкали и переливались. И в отраженье я – маленькая, худенькая девочка с большими глазами цвета утреннего кофе. Одета в мешковатую робу, сквозь которую подмигивают дешевые гаджеты. Костлявая, скуластая, грязненькая. Сальные волосы зачесаны назад, а уши торчат в стороны. Лопоухая, кошмар!

Подошла ближе, поднесла пальцы к лицу, провела по тонким губам, по сеточке голубых вен, бегущих по вискам и скулам. На левом виске пузырится дешевый гаджет, который уже начал ржаветь. Чудовищное, отталкивающее зрелище.

Я вспомнила, как вечерами мы с братом сидели на кроватях, друг напротив друга и просили описать, кто как выглядит. Конечно, я приукрашивала. Я говорила, что у Доула красивые тонкие брови, голубые глаза; что у него темная, загорелая кожа, которая так нравится дамочкам из иных миров. Я старательно не замечала сломанный гаджет под его левым глазом, который никогда больше не удастся извлечь, потому что он оказался крепко спаян с глазными нервами. Я не говорила о двух рожках-датчиках, торчащих из подбородка. Издалека могло показаться, что это модная бородка, но на самом деле они походили на лапки мертвого жука.

Теперь я поняла, что брат тоже многое не говорил. И даже приукрашивал. Мы так привыкли к грязи кривых кварталов, что попросту не замечаем своих недостатков. Только здесь, в лучах солнца, можно понять разницу между мной и богачами, сидящими в прохладных просторных домах под облаками. Им не нужно ничего приукрашивать, не нужно привыкать. Они – боги. А я тогда кто?

Я повернулась вправо, влево, привыкая к себе настоящей. Приподняла топик, не обращая внимания на прохожих, внимательно изучила каждый сантиметр тела. Я не могла ничего изменить. Но я хотела знать, как выгляжу. Чтобы… просто знать.

Спохватившись, я отключила фотоскоп. Надо будет тщательно проверить рисунки перед тем, как выкладывать их в сеть. Первое удивление прошло. Я подошла ближе, но не осмелилась дотронуться до зеркальной поверхности витрин.

– Желаете приобрести что-нибудь? – спросили из-за спины, и я вздрогнула от неожиданности.

В отраженье возник карлик-торгаш. В наших кварталах их полно, но этот был прилично одет, опирался о трость и сверкал рядом дорогих гаджетов на цепочке, на шее. Я огляделась. Улица была пуста. Карлик-торгаш смотрел на меня с зеркальной витрины.

– Нет, спасибо.

– У нас сегодня скидки. Семьдесят и девяносто процентов. По поводу закрытия южного филиала. – Произнес карлик, слегка запинаясь. Встроенная программа-переводчик адаптировала акцент и сленг под стоящего в фокусе видеозахвата клиента. Судя по тому, что карлик разговаривал на языке кривого мира, программа работала отлично.

– У меня все равно слишком мало денег, – пробормотала я.

Очарование зеркальных витрин стремительно улетучивалось. Это была не магия, а очередная коммерция, просто на более высоком уровне. Покупка гаджетов втридорога и для состоятельных людей. Мне здесь делать было нечего.

– И все же. – На этот раз сказали прямо в ухо, удаленно активировав датчик слуха.

Неплохой прием. Я вздрогнула. Карлик шагнул вперед и сошел с витрины на землю, словно и не заметил зеркальной преграды. Теперь торгаш оказался из плоти и крови. Я уловила запах его дорогого одеколона, увидела мелкие прыщики на лбу, морщинки вокруг глаз.

– Вот это фокусы.

– Еще бы. Мы здесь не в игрушки играем, моя дорогая, – усмехнулся карлик, поглядывая на меня снизу вверх. – До закрытия филиала всего два дня, а торговля – курам на смех. Уже не знаем, что предпринять. Едва ли не даром раздаем… Не хочешь посмотреть?

Даже девяностопроцентная скидка в искомом мире вряд ли была бы мне по карману.

– Не думаю, что у меня хватит…

– О, просто посмотреть! – заулыбался карлик, – Искомирцы избалованы, их ничем не удивишь. А ты, я вижу, из других миров. Может, что-нибудь самое дешевое придется тебе по вкусу! Но никто никого заставлять не будет, поверь!

Все это было странно и удивительно. Карлик поманил меня пальцем.

«Черт возьми, подумала я, если это рекламная акция, то она отлично срабатывает».

Подала руку карлику и в два шага оказалась по ту сторону зеркальной витрины.

Мы шли под светом ламп по узкому коридору, вдаль от площади. Вместо стен здесь были витрины, в глубине которых, окруженные мягким светом, лежали гаджеты на продажу. Дорогие гаджеты, лицензионные, качественные. Я таких не видела никогда, даже на рисунках.

Ценники тоже впечатляли. Некоторые вещи стоили дороже, чем папина квартира. Карлик не обращал на витрины внимания и вел меня еще дальше. Несколько раз коридор уходил в стороны, разветвлялся. Я активировала «поисковик», который запоминал обратную дорогу, а то в однотипных коридорах можно было заблудиться в два счета.

Наконец карлик открыл металлическую дверь и жестом пригласил внутрь. Мы оказались в большом зале, где потолок исчезал в темноте. Зал был круглым, и вдоль стен тоже стояли витрины с подсветками. По залу ходили люди. Множество людей из разных миров. Играла мягкая приятная музыка. Я даже включила гаджет за ухом на запись. Похоже, здесь была не просто распродажа, а еще и дорогая светская вечеринка.

На секунду я вспомнила о своем отраженье и поежилась. Здесь все такие красивые, а я – замарашка… Но карлик взял меня за руку и улыбнулся. Почему-то это успокоило.

– Пойдем, – сказал он, – В зал для спецпредложений. Все, что тебе по карману.

Мы прошли сквозь неприметную дверцу в небольшую комнатку. Витрин здесь не было, свет был приглушен, приятно пахло. Следом за нами попытался протиснуться господин с пульсирующим гаджетом обоняния вместо носа.

– Позвольте, я тоже хочу! Я платил процент! – настаивал он.

Но карлик ткнул его тростью в носок ботинка, и господин отстал.

– Куда мы идем? – поинтересовалась я.

– В миры на уровне солнца. – Отозвался карлик.

Сквозь комнату – в следующую дверь, а за дверью – лифт. Кнопки занимали всю правую стену. На этом лифте, кажется, можно было умчаться за облака.

– Зал для спецпредложений наверху?

– Да, конечно. Так удобнее.

Мы поднимались долго. Бесконечно долго. Карлик смотрел куда-то в сторону, я же ощупывала взглядом кабинку и мигающие кнопки.

На сто сороковом этаже меня вдруг пронзила догадка.

Я замерла.

Ну, надо же быть такой дурой!

Карлики-торгаши продавали не только гаджеты. В мирах, выше среднего, большим спросом пользуются здоровые человеческие органы. Богачи, за много лет заменившие все органы на гаджеты, рано или поздно хотят вернуть себе человеческий облик. И они запросто покупают органы у бедняков, вживляют себе, очищают организм от механических излишек… И как же я сразу не сообразила, не догадалась, что в искомом мире выгляжу как белая ворона, как лакомый кусочек, который так легко заполучить!

Я рванулась к кнопкам, но карлик был настороже, подсек ноги тростью и повалил на пол. Прижал коленом к полу и несколько раз сильно ударил по щекам. Из глаз брызнули слезы.

– Будешь молчать, останешься жива, – произнес карлик холодно. От вежливости не осталось и следа.

Я не смогла ничего ответить. Я разревелась. Как ребенок, разревелась! Карлик потрепал меня по щекам сухой, жесткой ладонью и поднялся.

– Не бойся. Им нужна всего лишь почка.

Господи.

Я отползла в угол и там сидела, обхватив колени руками. Слезы текли и текли, не желая останавливаться. Спохватилась. Незаметно щелкнула датчиками – все записывающие гаджеты заблокированы. Доступа в сеть не было. Помощи просить не у кого.

Дверцы лифта открылись, кабинку залил по-настоящему яркий, пронзительный свет. Я заморгала, привыкая, а карлик схватил меня под локоть, рывком поднял и потащил за собой.

Ноги ступили на мягкий ворсистый ковер. Таких ковров я никогда в жизни не видела. Сквозь слезы различила овальные окна вместо стен. Голубое небо, краешек белого облака. И вдалеке крыши, крыши, миллионы крыш. Какой-то знакомый пейзаж – хотя, где я могла его видеть?

– Отличная работа! – сказал кто-то.

В тени, между двумя окнами, за деревянным столом сидел мужчина лет сорока. Я вытерла кулаком слезы, чтобы его разглядеть. Шрам под правым глазом. Тонкие швы на шее, от уха до уха. Во лбу блестит отключенный гаджет. Человек недавно заменил себе глаза и вставил новую переносицу. Теперь, вот, почка моя ему понадобилась…

Он был богат. Настолько богат, что мог позволить себе настоящие волосы и крылья. Я заворожено разглядывала каждое блестящее перышко. Не могла оторваться.

Карлик подвел меня ближе и усадил на стул. Сам встал сзади. Я чувствовала терпкий запах его одеколона.

Человек сложил руки на груди и осмотрел меня с головы до ног.

– Интересная девочка, – сказал он. – Вроде бы замарашка, а выглядишь свежо. Бережешь себя?

Я не ответила.

– Бережешь? – холодно повторил человек.

– Вы меня не убьете?

– Еще чего не хватало.

– Но я не смогу жить без почки…

– Другие же могут, – отозвался человек. – И, потом, зачем она тебе? Твой срок в кривом мире – десять лет от силы. Потом сгниешь заживо из-за всех этих гаджетов. Я, вот, начал гнить. Поганая штука, скажу тебе. Хуже наркотиков. Отвыкнуть непросто. Пичкаешь себя железками под завязку… Еле сдержался. Очистил тело на сорок процентов. Еще немного, и смогу жить нормальной человеческой жизнью.

Я не отозвалась. Безучастно блуждала взглядом по кабинету. За окнами светило солнце. На треугольных крышах загорали обнаженные чистые люди.

– Я даже подкину тебе немного серебряных долларов, на восстановление, – продолжал человек. – Так что, все останутся довольны. Ты сможешь купить что-нибудь по хорошей скидке у торгаша, а я проживу еще несколько десятилетий. Чем не обмен?

– Я хочу крылья! – неожиданно вырвалось у меня. Человек расхохотался. Карлик тоже. Они хохотали несколько минут. Золотистые перья за спиной человека дрожали.

– Ты шутница! – он пригрозил мне пальцем. – Крылья невозможно купить! И, боюсь, стоят они столько, что мне пришлось бы забрать все твои органы и каждый твой родной желтоватый зубик.

– Тогда можете не рассчитывать, что я отдам почку добровольно.

Я умела торговаться. Но еще лучше я умела царапаться, кусаться, шипеть и извиваться.

Улыбка не сходила с лица богатого человека.

– Ты забавная, – сказал он. – Но у меня мало времени.

Отворилась неприметная до этого дверь, и в кабинет вошел гаджет-сборщик. Он был элегантен и красив, совсем не походил на того Харона, который вчерашней ночью встраивал мне нелегальный гаджет. Иные миры, иные заработки…

– У тебя двадцать минут. Сделай аккуратно. – Распорядился человек, во взгляде которого появилась лень.

Сборщик шагнул в мою сторону.

И тут я вскочила, схватила стул и, что есть силы, опустила его на голову карлику. Торгаш крякнул и медленно осел на мягкий изумрудный ковер. Я подхватила трость и бешено замахала ею перед собой.

– Не подходите! Не подходите! Жить надоело?!

Человек с крыльями снова рассмеялся. Сборщик как-то устало вздохнул и достал из-за пояса нейтрализатор с автонаведением.

– Если он в меня выстрелит, яд попадет в почки! И вы не сможете ничего вырезать еще несколько дней! – завопила я. Опыт получения порции нейтрализатора у меня уже имелся во время подавления бунта в кривых переулках. Случайно сунулась не в ту дверь. Потом неделю могла есть только сухую кашу и пить минеральную воду.

– С этим я как-нибудь справлюсь, – отозвался человек. – Стреляй.

И в этот момент я вдруг увидела Доула и Сару.

Они замерли с обратной стороны окна. Их могучие крылья были расправлены и слегка дрожали на ветру.

Так вот, почему крыши домов показались мне знакомыми! Мы находились на вершине той самой башни, дизайном которой занимался Доул!

– Стреляй! – зашипел человек.

Я бросилась в сторону. Луч нейтрализатора ударил по стеклу и разлетелся сотней ярких брызг. Трость выпала из рук. Я видела перед собой испуганное и удивленное лицо брата. И я побежала к окну. Не останавливаясь. Не оборачиваясь. Завопила, что есть силы:

– Поймай меня!

Звон стекла, боль в запястьях, кровь на губах. Ветер ворвался стремительно, подхватил, закружил. Осколки посыпались вниз золотым дождем. Я захлебнулась холодным воздухом, почувствовала, что падаю – падаю!

Кто-то подхватил меня. Крепкие, знакомые руки. Брат! Братишка! Я прижалась к нему. Глаза ослепли от слез.

– Как тебя угораздило?

– Я не знаю, Доул!

Кто-то закричал неподалеку. Выстрел.

Я вытерла слезы и сжалась в комок в объятиях брата. Под нами мелькали крыши домов. Земля исчезала в темноте. Брат летел неровно, петлял. Меня начало укачивать. На мгновение я увидела небо и солнце. А в голубом небе два пятнышка – Сара… и тот человек с крыльями! Он гнался за нами. А Сара пыталась его отвлечь, или – сбить?

Кажется, они дрались. Две точки в голубом океане.

Брат спикировал вниз, к плоской крыше, выронил меня на горячее покрытие и стремительно взлетел в небо. Я лежала, не в силах пошевелиться, и наблюдала за тем, что происходит в небе.

Человек выстрелил. Потом еще раз. Сара вильнула в сторону, но, кажется, не смогла увернуться. Крылья ее сложились. Сара кувырком полетела вниз.

Брат не успевал. Он замер на секунду между человеком и падающей Сарой. Потом помчался на человека. Молниеносно, не давая тому сманеврировать, Доул подмял его под себя. Секунда – и два крылатых существа стали похожи на клубок, на одно целое. Еще минута. Выстрел. Луч растворился в небе.

Я поднялась на локтях. Голова кружилась.

Клубок распался. Человек начал беспомощно падать, теряя перья. А Доул падал следом, не давая противнику сгруппироваться.

Оба они исчезли внизу, в темноте и тумане, и я услышала чей-то пронзительный крик.

Подняла голову, разглядела черное разбитое окно в ряде сверкающих на солнце зеркал. Потом мне стало дурно, я перевернулась на бок, подтянула колени к животу и потеряла сознание.

Мы хромали по черным переулкам кривого мира. Прятались. Выжидали. Чем дальше от шлагбаума, тем спокойнее. Никто не станет искать нас в глубине кварталов, где пахнет дерьмом, а за каждой дверью поджидает убийца, наркоман, насильник. Это клоака. Предел. Вырваться отсюда – значит, получить счастливый билет.

И мы, вместо того, чтобы стремиться на поверхность, ныряли все глубже и глубже.

Я молчала, понимая степень вины. Доул нес на плече Сару, и ему вообще было не до разговоров. Гаджеты Сары мигали и искрились. Изувеченные ноги безжизненно тащились по земле.

Мы зашли в дом и наглухо заперли все окна и двери. Доул выпотрошил аптечку и вколол Саре все, что смог найти. Она заснула, постанывая.

– Пойдем. – Коротко бросил Доул и повел меня на кухню. Открыл холодильник, поставил на стол недоеденный арбуз. – Ешь.

– Я не голодна…

– Не слышу.

– Прости меня, – прошептала я и разревелась.

Доул подошел и крепко меня обнял. Я видела, что руки у него в порезах. Правое крыло было вывернуто и поэтому не смогло сложиться окончательно – торчало из-под куртки, словно горб.

– Я не специально… я просто хотела… а потом он… а я даже не подумала…

– Все мы виноваты, – пробормотал Доул, гладя меня по голове. – Я не сообразил, что ты еще маленькая для таких прогулок. Мне показалось, что самое время, чтобы ты посмотрела на себя в зеркальную витрину. Досмотрелась…

– И что теперь будет?

Доул пожал плечами.

– Полицейские прочешут средние миры с уровнем допуска два плюс. Может быть, сунутся в кривые миры. Мы дизайнеры, да к тому же с крыльями. Заметные.

Я отстранилась, вытерла слезы кулаком.

– Теперь вы не сможете летать, да? Вас же сразу поймают?

– И дизайнерами мы теперь тоже не сможем работать… – брат горько улыбнулся. – По крайней мере в высших мирах.

– И что же теперь?

– А, ничего. Неужели мы не сможем прожить без крыльев? К черту все это. Найдем себе другую работенку, а?

Доул подмигнул, достал из тумбочки набор инструментов.

– А мы сможем когда-нибудь избавиться совсем-совсем от всех гаджетов? – почему-то спросила я.

– Не знаю, любовь моя, – ответил брат. – Не уверен, что теперь это возможно.

Я потянулась к арбузу. Гаджет на руке мигал, подсказывая, что арбуз испортился. А мне было плевать. Я впилась зубами в сладковатую мякоть и сплюнула первые семечки.

Доул же, обнажившись по пояс, принялся аккуратно откручивать поврежденное крепление. Безжизненные крылья блестели в свете одинокой лампы. Каждое перышко можно было продать за полцента. И то хлеб.

♀ Миграция монархов

На закате окрестности, знакомые до последней былинки, перерождаются в нечто иррациональное, непостижимое. Холмы оживают, и шёпот их делается отчётливей.

Даже то, что создано родом человеческим, преображается.

С высоты научный корпус становится похож на сахар, закипающий на кончике ножа – золотистые пузыри защитных куполов, тёмно-коричневые перешейки дорог и что-то чёрное, горелое на самом дне. Жилища ненадёжно лепятся к периметру, словно капли, стекающие по кромке. Иногда Сэн кажется, что земля катает город на языке, как самодельную карамельку, растворяя понемногу; могла бы и раскусить, но жжёный сахар горчит.

Дом Сэн выдаётся далеко за невидимую линию городской границы. Он достаточно велик, чтобы вместить семью из десяти человек, и слишком мал, чтобы оставлять место и время для уединения. Даже вечером холодная и неуютная терраса не пустует: основатель семьи застыл, облокотившись на перила. Глаза у него бесцветные, как выжженная трава, а лицо гладкое и сухое. Обломок иного времени, иного мира; двухсотлетний разум, запертый в нестареющем теле.

Этот человек приходится Сэн дедом; мама говорит, что он был одним из первых, кто пошёл на эксперимент и сумел затем приспособиться.

Почти.

– Человек – царь природы. Владетель её и король. Господин и сюзерен. Владыка и мастер… – шепчет он и царапает глазами извилистую линию, где льнёт голубое небо к сизым холмам, однако видит, кажется, нечто иное.

Сэн побаивается его, но убегать не спешит. Дед ей даже нравится. Он знает столько разных слов, сколько нет во всех книгах в доме вместе взятых. И слушать его интересно, если он только не впадает в яростное забытьё, снова и снова повторяя вслух идею, опутавшую разум его, точно паутина – пустую ореховую скорлупку изнутри. А когда Сэн устаёт от книг и рассказов, то уходит в холмы – читать по листьям, по бликам на поверхности ручья, по белым росчеркам облаков, распылённых прямо над горизонтом; внимать земле – и отвечать иногда.

Как сейчас.

Солнце наискось задевает купола – в последний раз перед тем, как упасть в холмы. Это как беззвучный сигнал, переключение триггера. Мгновение – она ещё сидит, вслушиваясь в яростную сбивчивую речь; другое – и мышцы напрягаются, босые ступни ударяют в деревянный настил, затем в перила, и тело вытягивается в струну.

Прыжок, неимоверно сильный и быстрый – и в небе становится одной птицей больше.

За ужином Сэн рассеяна. Мысленно она среди холмов. Кожа помнит колкость сухой травы, лёгкий холодок от почвы; там, где по запястью прополз муравей, немного чешется и горит – браслет-иллюзия, свитый из ощущений.

Сегодня земля была щедра и шептала о странном, о прекрасном. О том, как лес в долине серебряных рудников вдруг покрывает живая чёрно-оранжевая волна. Тонут в огнистом мареве и листья, и толстые ветви, и стволы, и даже сама почва. Еле слышный шелест крыльев эхом отражается от склонов; чудится в чистом горном воздухе лёгкий запах севера.

Но это внутри Сэн. Ей немного жаль, что не с кем поделиться; брат пока слишком мал, а те, из старого поколения, попросту не слышат. Звон посуды, скрип табуреток, шепотки и смешки – белый шум, который заглушает что-то по-настоящему важное. Дед сидит напротив и скребёт вилкой тарелку так яростно, точно хочет дыру прокрутить. Чёрные волосы – ровно до плеч, острижены по идеальной прямой; лицо узкое; брови надломлены. Сэн глядит искоса и думает, что, наверное, похожа на него. А ещё – что он единственный, кто не впитывает жадно каждое слово отца.

…и вдруг доносится издали невыносимое, жуткое:

– Расшифровки почти готовы. Осталось недели две самое большое. И если результат будет положительный… Ты ведь понимаешь, что это значит, да? Бинго! Лет пять уйдёт на отладку перехода, а потом – прощай, зеленый ад! Здравствуй, прекрасная новая жизнь, контролируемая биосфера! – говорит отец взахлёб, хвастливо и горячо, и сам же замирает, восхищённый.

Мать подаётся к нему, налегая грудью на столешницу:

– Кто-то ещё знает? Или мы первые?

Множатся возбуждённые шепотки, и за ними едва не теряется болезненное, злое:

– Идиот.

Сэн не сразу понимает, что это дед сказал. Отец тоже не верит; круглое лицо его вытягивается, и глаза опасно белеют.

– Прошу прощения?

– Идиот, – бурчит под нос дед, поднимаясь. – Трусливый недоумок. Бездарь.

Он выходит; хлопает дверь. Мать принимается пичкать младшего десертом, то и дело заправляя за ухо белокурый локон. Остальные наблюдают с преувеличенным вниманием. Старшая из тётушек тянется через стол, чтобы стереть с пухлой детской щеки белый соус. Отец поворачивается к Сэн с преувеличенной весёлостью:

– О чём задумалась, птичка?

Правду говорить нельзя. Показывать ужас, сдавливающий рёбра при одной мысли о переселении, – тоже. Деду это простят, а вот остальным… Поэтому Сэн пожимает плечами:

– Так, видела кое-что… – она делает паузу, и отец поощрительно кивает. Приходится продолжать: – Что-то чёрно-рыжее накрыло деревья. В долине. Только не у нас, а далеко.

– Пожар? – предполагает он неуверенно.

– Нет, – Сэн дёргает головой. – Там были крылья. Что-то живое… Оно прилетело. Такой красивой волной…

Она пытается подобрать слово, но образ беспомощно дрожит на кончике языка. Понимает, кажется, только младший брат, который тоже слышит – но с речью у него ещё хуже.

– Чёрно-рыжие крылья, волна, – задумчиво повторяет мама. – А! Данаида монарх! Это бабочки. Удивительные существа. Такие хрупкие, а мигрируют через весь континент. И знаешь, что самое интересное? Улетают одни, а возвращаются всегда другие. Жизнь бабочки слишком коротка, чтобы слетать туда и обратно.

На горле у Сэн точно удавка сжимается. Шёпот земли накатывает сквозь пол, тыкается в виски робко и ласково.

Не уходи, не уходи, не уходи…

– Как они не теряются? – спрашивает она вслух. – Как они понимают, что дорога – правильная?

Оживляется отец:

– О, интересный вопрос. Бабочки ориентируются по свету и по магнитному полю. Некий встроенный механизм… Раньше миграция обеспечивала выживание. Но теперь условия вполне позволяют оставаться на зиму, но инстинкт гонит их сперва на юг, а затем на север. Видишь, как любопытно?

Сэн зажмуривается. Под веками полыхает оранжево-чёрное, живое, трепещущее. Ей кажется, что если отнять вот это – останется мёртвая темнота, бесплодная тишина чужого мира.

Уши и глаза начинают болеть.

– Хочу посмотреть, – говорит она. – На монархов.

Мама смеётся:

– Ну, тогда тебе придётся поехать туда, где они зимуют. Здесь бабочек не бывает.

Ночью Сэн долго пытается уснуть. Чердак наискось пронизан лучами белёсого света; пыль взлетает и опускается, точно в такт дыханию великана. Ветер перемешивает запах старого асфальта и живой земли, вливает в открытое окно; если прислушаться, то можно ощутить, как с запада веет прохладой и влагой.

Грядёт дождь.

Шёпот земли распадается на отдельные звуки. Тонкие ниточки травы протискиваются через почву – скрежет; поднимается тёплый воздух и опускается холодный – шорох. Улитка вытягивает рожки и медленно ползёт по листу – влажный шелест. Склоняются высокие стебли – скрип на грани излома. Сэн пытается раствориться в этой симфонии, но из памяти лезут в реальность сердитые голоса. Отец просит объясниться, дед снова говорит о повелителях и королях природы и ещё о том, что убегать – плохо, что тот, кто сбегает один раз, не может остановиться всю жизнь.

Кажется, дед что-то об этом знает.

Сэн плохо. Ей очень, очень больно, и хочется довериться ветру, позволить унести себя на холмы, вжаться в траву и ждать, пока тонкие нити не прорастут насквозь, пришивая, связывая.

«Я люблю тебя», – шепчет она. Горло саднит, как от крика.

И ответ приходит ясный, сильный как никогда раньше:

Люблю тебя.

Звуки вновь сливаются в неразличимый гул. Сэн раскидывает руки и хохочет. Земля уже не шепчет – поёт, приглашая вплести в мелодию собственный голос.

Вплести.

Повести.

«Магнитное поле, – коварно подсказывает мамин голос из памяти. – И свет. Магнитное поле и свет».

Две недели Сэн пропадает на холмах, и впервые она не столько слушает, сколько говорит. Её утешают; ей поют в ответ. Трава после дождей такая яркая, что смотреть невозможно, и в асфальт она вгрызается с утроенной силой. Заброшенный дом, который стоял до того несколько лет, за одну ночь покрывается мхом и цветами, деревянное крыльцо выпускает ростки, а крыша складывается внутрь. Сады плодоносят раньше времени, живая земля оголтело тыкается в защитные купола, но Сэн просит её отступить – и та послушно откатывается, обнажая старые дороги и остовы зданий.

Я люблю тебя, звенит в воздухе нежно, сладко, с затаённой надеждой на ответ.

«Люблю», – откликается Сэн – за всех.

На исходе тринадцатого дня окрестности накрывает огневеющей волной. Бабочки повсюду. Отец отмахивается от них, когда бежит из одной лаборатории к другой. Мама ловит целыми пригоршнями и несёт младшему.

За ужином тётушки переглядываются и шушукаются – в кои-то веки не об очереди на рождение и не о переселении. У деда глаза отсвечивают зеленью, но это, конечно, только оптическая иллюзия, отражение обезумевших от счастья холмов. К десерту возвращается из научного корпуса отец. Осунувшееся его лицо выглядит растерянным.

– Не понимаю, – говорит он, не обращаясь ни к кому. – Ничего не понимаю…

– Проблемы с расшифровкой? – вскидывается мама и снова заправляет за ухо белокурый локон. Раз, другой, третий. – Ты же вчера говорил…

– Да, да, – морщится отец. – У нас действительно получилось. Только вот… сам сигнал прекратился. Исчез начисто. Сейчас разбираемся, почему. Странные магнитные колебания…

– Может, бабочки виноваты? – невинно спрашивает дед.

На плече у него сидит яркая данаида, оранжевое и чёрное, живой огонь. Крылья подрагивают. Ей уже не хочется никуда лететь. Инстинкт говорит, что дом здесь.

Дед встречается взглядом с Сэн – и вдруг подмигивает. И в этот самый момент она почти точно уверена, что он тоже слышит, но не расскажет никому.

– Причём тут чёртовы бабочки! – вспыхивает отец. – Решается вопрос переселения! Бороться за каждый шаг здесь – или жить, как в раю! А ты опять!

Сэн склоняет голову низко-низко, пряча улыбку. Дед усмехается и легко касается пальцем бабочкиных крыльев. На ногте остаётся рыжеватый след.

– У монархов свои секреты.

12

Решимость: Афина Паллада

Афина благоволила лучшим из людей: смелым мужчинам – воинам и мореплавателям, и женщинам, подобным Пенелопе, что мудростью и решимостью достигали цели.

♂ Ефимыч

1

Ефимыч вышел с черного входа патологоанатомического отделения, присел на лавочку и некоторое время молча наблюдал за водителем иномарки. Тот старательно натирал черное лобовое стекло.

В машинах Ефимыч не разбирался. Знал только, что чем больше и чернее автомобиль, чем сильнее затонированы у него стекла – тем он дороже и, как бы сказал внук – понтовее. У дорогих автомобилей, ясное дело, были дорогие хозяева. Некоторые могли позволить себе личного водителя, другие зарабатывали так много, что сажали за руль безмозглых худеньких девочек с пухлыми губками – и ничего при этом не боялись. Ни полиции, ни кары божьей.

Над головой светило летнее солнце, щедро делилось светом в предчувствии скорой грозы. А низкие серые тучи ползли со всех сторон, напирали.

– Дождь будет! – сказал водитель, водя синей тряпкой по лобовому стеклу.

– Гроза, – отозвался Ефимыч. – Без дождя. Ветер сухой, давление… молниями посверкает и все.

– Факт, – отозвался водитель, и больше не произнес ни слова.

Ефимыч достал портсигар – потертый, советский, с изображением первого спутника на тусклой крышке – выудил сигарету и закурил. За спиной суетились люди. Через черный вход выносили гроб.

В гробу лежал Кукушкин, фермер, попавший не в то время и не в то место. Те, кто забивал его металлическими прутьями, старались не задеть лицо – уж неизвестно по каким причинам. Гематомы, переломы, порезы удалось удачно скрыть, и из гроба в хмурое грозовое небо смотрело гладкое лицо, с острым подбородком, едва приплюснутым носом и аккуратно приложенными рыжими кудрями на большом лбу. Одним словом, Кукушкин выглядел как живой. Хороший стереотип во время похорон. Повод поплакать и покричать что-нибудь вроде: «Куда же ты уходишь от нас?», или «На кого ты нас покинул?». С закрытыми гробами обычно как-то сдержаннее.

Гроб несли четверо. Двоих Ефимыч знал, двоих – нет. За гробом шла жена Кукушкина, Мария (как ее там по отчеству, и не вспомнить). Она прижимала к лицу платок, время от времени вылавливала из уголков глаз слезы. Ефимыч помнил Марию еще со школы. Он тогда заканчивал десятый, а она была в восьмом. Стало быть, сейчас ей – пятьдесят два… И сын недавно отмечал тридцатилетие. Хорошие были люди, тихие, никого не трогали… и пришла же Кукушкину в голову идея выращивать проклятые огурцы. Как будто черт дернул, не иначе.

Ефимыч нахмурился, вспоминая минувшее вскрытие, а затем последовавшее за ним обыденное составление протокола и отчетов. Эх, Кукушкин. И сам, стало быть, умер, и неприятности с собой приволок. Не любил Ефимыч гнилую, без оговорок, бюрократию. От нее все зло.

– А, приперся! – внезапно громко прошипела Мария. Она смотрела на водителя, который, повернувшись боком, старательно натирал лобовое стекло. Водитель ухом не повел, ушел в работу.

– И где твой черт, а? Там сидит, в машине? Стекла замазал, потому что стыдно? Скажи ему, что Бог всё видит, Бог не прощает! Так и передай. А я, если нужно, потом подтвержу! – Мария шипела все громче и громче, стиснула кулаки и едва ли не накинулась на водителя. Сын одной рукой удержал ее за локоть и пробормотал что-то неразборчивое.

Ефимыч докурил.

Тот самый черт, фамилия которого была Прохоров, действительно сидел в машине. Если приглядеться, его крохотный силуэт можно было увидеть сквозь черные стекла. Непонятно было, зачем он приехал. Ну, убил человека и убил, зачем же еще на похоронах людям нервы портить? Любопытство? Кто же их, сильных мира сего, разберет…

Мария покричала еще немного, всплакнула, задрожала телом и устало присела на лавочку, около Ефимыча.

– А вы-то куда смотрите? – спросила тихо.

Ефимыч не ответил. Он давно сомневался, что смотрит куда надо.

– Ладно они, бесы, но вы же врач. Вы клятву давали. Вам нужно не по закону, так по совести. Или вы правда считаете, что эти… эти… что они правы? Что же это за мир такой, где убийство человека – это норма? Чего молчите? Язык проглотили? Сказать вам нечего? А я вот скажу. Все вы прямиком в Ад отправитесь. И нехристи, и бесы, и вы вместе с ними. Потому что забыли про людей, продались с потрохами. Скоро будете на такой же машине ездить, и никого не замечать. Помяните мое слово.

Из-за угла загрохотало, задребезжало, показалось облако пыли, следом – больничный грузовичок с открытым кузовом и красным крестом на дверцах кабины. Водитель Ярик, как всегда, запаздывал. И не то, чтобы у него был сильно занятой день, просто он очень любил подремать в тени, где-нибудь около речки.

Завидев грузовичок, Мария поднялась и засуетилась. Так, в суете, уложили гроб в кузов, забрались сами и уехали.

Не прошло и десяти минут, а стало тихо, как, собственно, и всегда. Патологоанатомическое отделение то ли по прихоти архитекторов, то ли случайным образом, расположилось в низине, около оврага и подальше от основного больничного корпуса. Для верности, морг окружили орешником и недавно построили корпус для туберкулезных больных – прямо поперек, скрыв неказистое одноэтажное зданьице от людских глаз. Оно и верно – без надобности никто соваться не будет.

Водитель иномарки неторопливо дотер лобовое стекло, открыл дверцу и забрался внутрь. Автомобиль бесшумно тронулся с места и уехал. Тоже на кладбище? Неисповедимы пути…

Ефимыч посмотрел на небо. Точно – гроза. Поднялся, подковырнул носком ботинка вмятый в землю и наполовину раздавленный грецкий орех, поднял его и размял зеленую кожуру в пальцах. Под кожурой обнаружилась твердая оболочка.

Вот так и с людьми, подумал Ефимыч, можно их топтать, давить, мять, а все равно где-то внутри наткнешься на скорлупу и зубы сломаешь. Если ее, конечно, не скальпелем…

2

Квартира встретила привычной тишиной.

Ефимыч неторопливо разулся и прошел сразу на кухню. Заглянул в холодильник. На нижней полке стояло что-то, прикрытое тарелкой. Ага, кусок вареного мяса. Стало быть, дочка Люба приходила. Наверняка, на плите остывает свежий борщ. Ефимыч отщипнул кусок холодного мяса, задумчиво положил его в рот и долго жевал, ощущая хрупкость льдинок на зубах. Потом выудил из морозилки бутылку водки и пошел в комнату.

В бывшей детской, оборудованной под рабочий кабинет и спальню одновременно, много лет назад жила Люба. Сюда Ефимыч перебрался сразу после смерти жены. В большой спальне (сразу за залом, по коридору) он ночевать не смог. Слишком сильно комната напоминала о супруге. Много лет назад он, конечно, туда заглядывал, наводил порядок, поправлял фотографии в рамках на стенах, стирал пыль с тумбочек и с зеркала, но потом запустил совсем. Ефимыч знал, что Люба время от времени наводит в спальне порядок, но заходить не хотел. Его устраивало притупившееся чувство ностальгии, выплывающее в подсознании. Воспоминания следовало оставлять такими, какими они были семнадцать лет назад – разрушать не следовало, не соберешь.

В бывшей детской Ефимыч поставил кровать, стол и шкаф. Больше места и не было. На столе покоилась печатная машинка. Еще стоял граненый стаканчик, пятидесятиграммовый. Ефимыч присел на край кровати, наполнил стаканчик до краев и залпом выпил. Тяжелые мысли стали легче. Жизнь пошла своим чередом.

Посидев немного, Ефимыч достал из внутреннего кармана пиджака белый конверт, надорвал левый край, высыпал на кровать деньги – несколько пятитысячных, две тысячные и много пятисоток. Аккуратно разделил на три стопки, по достоинству, убрал пятисотки в карман, остальные смешал. Потом поднялся, подошел к печатной машинке и аккуратно ее приподнял. Машинка легко вышла из пазов, обнажив пластиковый поддон, полный денег. Деньги (в основном пятитысячные) рассыпались хаотично по всему дну, словно оброненные сюда случайным образом и забытые. Денег было много. Ефимыч скользил по купюрам равнодушным взглядом. Смерти, смерти, смерти. Диагнозы, протоколы, звонки, письма. Сколько вас здесь, облеченных в бумажки – жизней, о которых теперь уже помнят только родные и близкие?.. Теперь их стало еще больше. Безоблачного счастья каждой людской души.

Кто-то когда-то доказывал Ефимычу, что в деньгах счастье. Окончательное и бесповоротное. К деньгам нужно стремиться, ими нужно обладать – в том количестве, которого достаточно для приобретения счастья. И неважно, через кого переступаешь, с кем ссоришься или враждуешь – важен факт обладания богатством. Потому что все вокруг, стало быть, умрут, а деньги – они вечны. А разве счастье не в вечности постоянства?

Ефимыч, помнится, тогда и не спорил, а молча кивал. Конечно, в деньгах счастье. Конечно, когда их много – это хорошо… И своим мнением все равно никого не убедить. Так и зачем тогда стараться?.. Тем более, что вокруг все жили только ради денег. Это на словах – свобода, равенство, иллюзорное братство. А на деле – лишь бы зарплата побольше, да продукты подешевле.

Последовала еще одна стопка водки, после чего Ефимыч переместился в зал и сел в кресло. Так проходила большая часть его вечера. Постепенно за окном темнело, тени становились резче и длиннее. Ефимыч погружался в сладкую пьяную полудрему, ему мерещилось, что в квартире кто-то есть: любимая жена и маленькая дочь. Да, верно. Как много лет назад. Жена суетилась на кухне, много и вкусно готовила. А дочка любила забираться на колени и закидывать Ефимыча миллионом всевозможных вопросов. Что это за буква в газете? Почему у мужчин растут усы? Что будет, если нажать на кнопку телефона? И далее, до бесконечности. Другое счастье, не денежное. Эфемерное и неизмеримое ни в чем…

Потом Ефимыч проснулся, заморгал от яркого света, внезапно заполнившего зал, и увидел Любу, стоящую на пороге. Взрослую, тридцатилетнюю Любу. Ростом она была не выше Ефимыча, худенькая, с широкими плечами и курносым носом (в мать). Вся в веснушках, никогда не красившаяся – да и не надо ей это, и так красота неописуемая. В больших зеленых глазах непонятно – или усталость – или грусть – или и то и другое.

– Дедушка! – завопил внук Лешка, выныривая из переплетения пакетов, и побежал обнимать деда. Лешка не любил сидеть на коленях, а любил бегать, играть в войнушку и в машинки.

Рядом с Любой возник ее муж, Костя, как всегда небритый и чуть-чуть уставший.

– Вот, решили проведать, – словно в оправдание сообщила Люба. – Ты же борщ не ел, наверное, даже не заглядывал. Перекусим все вместе, хорошо?

Обычно заглядывали в конце недели, на «Поле чудес», а сегодня была среда. Это из-за вскрытия. Слухи по поселку разлетаются быстро. Ефимыч к слухам давно привык, и уже не обращал внимания, а вот Люба переживала. Верила, наверное, что Ефимыч тоже переживает. Еще бы – прикрывать шайку Прохорова, и при этом ни о чем таком не думать…

Впрочем, Ефимыч понял, что сегодня его будут расспрашивать.

Так и случилось. Уже за столом, после того, как поели борщ, и перешли на картошку с салатом, Люба внезапно спросила:

– Ну, как? – и застыла, чего-то ожидая.

– Что – как? – спросил Ефимыч.

– Никто не звонил?

Ефимыч пожал плечами.

– А кто будет звонить? – подумал и добавил в сторону. – Было бы по какому поводу…

– Понятно по какому… Ко мне Верка с работы сегодня подошла и прямо в лоб спросила – разве не будут уголовку заводить на Прохорова и его ребят? Это же ни в какие рамки не лезет! Убить человека среди бела дня, а милиция в ус не дует.

– Полиция, Люба, – поправил Ефимыч. – Полиция у нас теперь… И что ты от меня хочешь?

– Ты судмедэксперт! – едва ли не по слогам сказала Люба. – Ты должен такие преступления, как семечки щелкать. Разве нет? Ты же наверняка знаешь, куда и сколько раз его били, что сломали, чем ударяли! Ты должен протокол составить, отправить куда надо, пусть разбираются. Не заминать все это дело, а отправлять, шумиху поднимать!

Ефимыч повозил вилкой в полупустой тарелке, подковырнул кусок картошки, но взгляда не поднял.

– Шумиху поднимать, говоришь, – пробормотал он, – какую шумиху, Любочка? Ты о чем?

– Не притворяйся, будто все хорошо.

– Я и не притворяюсь. Я никому ничего не должен, понимаешь? Мое дело маленькое – осмотрел тело, составил протокол, передал на ступеньку выше и – фьюить – куда оно там полетело, мне все равно.

– Но ведь его же убили, да? – допытывалась Люба. – Всем понятно, что убили. И если бы ты написал, там, как надо… то и дело бы завертелось. А ты снова…

Ефимыч не знал, что ответить. Не в первый раз это произошло, и не в последний. И все будет, как всегда. Пожужжит народ по тесным кухонькам, на работах, во двориках и на лавочках, и забудет. А Люба в очередной раз придет, попробует что-то выпытать (мозги, что ли, вправить) заведет разговоры о справедливости, о шумихе, о высших инстанциях… потом, наверное, поплачет, вымоет посуду на кухне, поцелует в щеку и уйдет. Костик, вон, сидит и молчит. Все понимает. А Лешка не понимает ничего, и от этого счастлив.

– Любочка, ну, давай сегодня не будем! – попросил Ефимыч, морщась, потянулся за бутылкой вишневой настойки, которую доставал с верхней полки шкафа для гостей. – День сегодня был хороший! С грозой, а без дождя! Прохладно, а?

– Прохладно, – согласилась Люба, – Почему ты таким стал, а? Расскажи, почему?

Ефимыч молча разлил по рюмкам. Поднял свою и залпом выпил.

– Потому что, Любочка, жизнь такая, – сообщил он, осмелев. – И люди кругом такие. Я не напишу – другие напишут. А я, стало быть, стану ненужным, вроде старой вещи. И меня выкинут, понимаешь? Это просто. Как дважды два. А люди шепчутся, мол, Ефимыч такой плохой, Ефимыч такой мерзкий… а если перед ними будет стоять выбор – либо убьют тебя, либо делай то, что говорят, то как они поступят? Не знаешь? А я, вот, знаю.

Люба молчала. Она, вообще, мало пила, но тут опрокинула рюмку в горло и сразу же налила еще раз, до краев. Сказала:

– Не все люди такие. Это в твоем мирке одно зло.

– У Верки своей спроси, – посоветовал Ефимыч, совсем расхрабрившись, – как к ее мужу три года назад приезжали, столичные. Сказали: или ты в своих магазинчиках сотовых наших администраторов ставишь, или мы тебя в два счета того… и семью заодно. Помнишь, муж ее в синяках ходил месяц? Сама же Верка бегала, просила, чтобы я написал, что это он с крыши сарая упал неудачно. Понимаешь? Правда никому не нужна здесь. А зло… не в моем мирке, а везде. Просто нужно уметь его видеть и правильно понимать.

Ефимыч замолчал, вроде бы довольный, но внутренне содрогающийся от мерзости к самому себе. Раньше никогда не позволял так откровенничать перед дочерью. Сдерживался.

Подумал, из-за Кукушкина все это… Ну, не могли его убить как-нибудь проще? Не так заметно что б…

– Выпьем? – обратился Ефимыч к Костику с целью замять ситуацию. – За эту, как ее… справедливость!

Костик не отказался.

Он вообще был хорошим человеком. Жену любил, ребенка воспитывал, без ремня и перегибов. Работал Костик на Вахтанга Цуридце, сидел менеджером в небольшом офисе на краю поселка. Вахтанг распространял по поселку аппараты для пополнения телефонного счета и оплаты коммунальных услуг. Ходили слухи, что бизнес не очень выгодный, но на хлеб с маслом, так сказать, хватало. В прошлом году Вахтанг похоронил мать, а пять лет назад – отца, поэтому Ефимыч его хорошо знал и несколько раз бывал в гостях.

Выпив, Ефимыч наполнил еще одну рюмку. Очень уж хотелось быстрее вознестись в нежные объятия сна. А еще лучше – никогда оттуда не выскальзывать. Так бы и парил между небом и землей, смотрел вечные сновидения, наслаждался легкостью ничем не обязываемой жизни. На Любу старался не смотреть. Ощущал ее взгляд – негодующий и не понимающий… Ну, а что еще объяснять? Разве будет от этого кому-то лучше или хуже?

– Следующей весной ухожу на пенсию! – сказал Ефимыч. – Надоело, знаешь ли. Устал. Здоровье не то. Атмосфера в больнице какая-то… какая-то…

– Гнилая, – буркнула Люба. – Пап, ты третий год уходишь. Почему весной? Почему не завтра? Что тебя держит?

Ефимыч устало махнул рукой. Сладкий приступ опьянения окутал сознание, и уже не хотелось путаться в долгих объяснениях, вступать в спор или кому-то что-то доказывать.

– Разве ж ты… понимаешь?.. о чем я толкую! – выдохнул он, потянулся за кусочком сыра, потом налил себе еще одну полную рюмку.

Так разговор и заглох. Еще через какое-то время Люба с Костиком засобирались. Ефимыч, тяжело облокотившись о стол, смотрел, как обувают Лешку, потом поднялся, подошел к Любе почти вплотную, вынул из кармана две мятые пятисотки и попытался вложить дочери в ладонь. Люба одернула руку.

– Люб, ну ладно тебе… – буркнул Ефимыч, почувствовав горький привкус на губах. – Люб, не это…

– Ты меня в какое положение ставишь? – зашипела дочь, скорее расстроено, чем гневно.

– В какое? Никто ж не знает наверняка.

– Зато я буду знать. Тебе этого мало? Как я людям в глаза смотреть буду?

– А хотя бы и никак. Не все ли равно?

– Мне – нет. Ты на смерти людей деньги зарабатываешь, а я не хочу на эти деньги даже смотреть!

Ефимыч выдохнул еще раз, тяжело, с хрипом. Посмотрел на топчущегося у дверей Лешку.

– Ну, ему хоть, на одежду что ли?

– Пап. Хватает ему на одежду. Живи в свое удовольствие, раз уж… взялся.

Ефимыч совсем сник, несколько секунд мял в руках купюры, потом вздохнул и пошел обратно в зал. Когда входная дверь хлопнула, щелкнув замком, Ефимыч наполнил рюмку настойкой и залпом ее опустошил. На душе как будто черти скребли.

3

Вчерашней ночью прошел август, и с утра осень вступила в свои права – подул холодный ветер, поползли серые тучи, а солнце как будто и не грело, а висело на небе просто так, для вида.

Ефимыч впервые за несколько месяцев надел рубашку с длинными рукавами и на работе сидел с закрытыми окнами, в ожидании дождя.

Дождь не пошел, но все равно настроение было вялое, как давно забытое на подоконнике яблоко.

Ефимыч сидел в третьем кабинете от входа. Компьютеры Ефимыч не уважал, хотя несколько лет назад их поставили за счет государства и обещали провести интернет, плюс совершить какие-то непонятные манипуляции, чтобы облегчить работу всем существующим экспертам. Пока интернета не было, Ефимыч включал компьютер исключительно для того, чтобы заполнить бланк отчета, распечатать его и подшить. А в остальном обходился старенькой печатной машинкой «Беларусь». Ефимыч любил тяжелый стук клавиш, звон пружин, звук продвигающейся по валику бумаги. В процессе набора текста сквозила жизнь, недоступная холодному и беззвучному печатанию на клавиатуре.

В начале коридора, в кабинете под номером «1» сидел Юрий Владимирович, патологоанатом. По утрам он включал крохотное хриплое радио и садился за разбор документов. Юрий Владимирович славился тем, что писал фельетоны и сатиристические стишки в газету областного масштаба, и даже зарабатывал на этом небольшие деньги. Еще он третий год составлял на Ефимыча кляузы в областное управление, но поскольку составлены они были художественным, ярким языком с обилием метафор, гипербол и эпитетов, то никто к ним серьезно не относился.

Во втором кабинете, если идти дальше по коридору (укрытому белым кафелем от пола и до потолка), сидели две медсестры – Таня и Оля – молоденькие, живенькие сплетницы, толку от которых было немного. Таня и Оля весь день ели пирожки, шоколадки, конфеты, запивали какао или чаем и постоянно бегали курить. В перерывах между сплетнями, медсестры помогали Ефимычу в работе – в основном, правда, наблюдали за вскрытиями. Ефимыч считал, что медсестер давно пора было уволить или перевести, но никак не решался написать заявление.

Работник морга, молодой алкоголик Серафим, появлялся ближе к обеду, выкуривал на заднем дворе сигарету и потом принимался за дело: вычищал секционный стол, готовил тело к похоронам. Если Серафим был с похмелья – процедура вызывала в нем отвращение, вплоть до позывов рвоты. Если же, наоборот, Серафим только что влил в себя пару стопок горячительного, то относился к работе с любовью, не торопился и заканчивал тогда, когда был полностью уверен в конечном результате.

Впрочем, работы у него было немного: один-два человека в неделю. Это Серафима расстраивало, поскольку основным своим заработком он считал подаяния от родственников умершего (те, почему-то, считали своим долгом кинуть копеечку в протянутую Серафимом ладонь, будто надеялись, что этот молодой алкоголик поспособствует хорошей жизни умершего на небесах). Свой оклад в пять тысяч рублей Серафим обычно пропивал сразу же.

Некоторые люди, ввиду своей черной судьбы, кармы, обычной невезучести (нужное подчеркнуть) умирали и после обеда, мало того – требовали немедленного к себе внимания. Вернее, требовали их родственники и знакомые. На этот случай у Ефимыча был прейскурант цен на услуги во внерабочее время. Если Серафим дополнительному заработку только радовался, то Ефимыча послеобеденные вскрытия расстраивали. Он не любил брать с людей денег. На это было две причины. Первая – Ефимыч попросту стыдился, и вторая – люди его ненавидели. Давать деньги «придворному» Серафиму, который и кровь смывает, и в костюм родственника оденет – это одно. А платить за то, что необходимо совершить вскрытие в четыре, скажем, часа вечера – это совсем другое. Многие не понимали, что такое – ведение бизнеса в современном капиталистическом мире. Одни грозились обратиться в суд, требовали справедливости и законности. Другие давили на жалость и уговаривали. Третьи снисходительно протягивали купюры. Ефимыч старался ни на что не обращать внимания. Работа есть работа. И выбивал чек.

После обеда, собравшись домой, Ефимыч долго бродил вокруг здания морга, собирал спелые грецкие орехи, счищал гниющую кожуру и складывал их в пакет. Он размышлял о том, как по вечерам будет садиться перед телевизором с ножом и орехами, чистить их и складывать зернышки в трехлитровую банку, пока не наполнит до краев. Чищеные грецкие орехи, говорят, отпугивали моль и были очень полезны для мозга.

Набрав полный пакет, Ефимыч пошел домой.

Идти было минут двадцать – пройдя половину пути, Ефимыч увидел черный тонированный автомобиль, иномарку, несшийся по трассе с невероятной скоростью. Машины подешевле старались вильнуть в сторону, опасливо жались к бортам.

Внезапно автомобиль вильнул, пересек сплошную и затормозил напротив Ефимыча, взвизгнув шинами. Ефимыч тоже остановился. Задняя дверца распахнулась. Из глубин салона донесся голос Прохорова:

– Залезай!

И Ефимыч неловко, споткнувшись о металлическую «лапку» залез. В салоне пахло хвойным лесом.

– Дверцу захлопни как следует, – сказал Прохоров. Ефимыч покорно захлопнул. В этот момент у него завибрировал сотовый, спрятанный в кожаный чехол и убранный во внутренний карман пиджака.

– Не отвечай, – сказал Прохоров. – Не отвечай. Я сам. Должен. Рассказать.

Обычно спокойный и тихий Прохоров внезапно несколько раз подряд запнулся – и это насторожило.

Ефимыч посмотрел на гладко выбритый мощный затылок водителя. Тот не шевелился. А Прохоров, наоборот, внезапно обернулся полубоком и едва не перелез с переднего сиденья на заднее. Ефимыч даже немного подвинулся в сторону, освобождая место.

Прохоров был маленьким, худым, с вытянутым лицом и острым подбородком. Больше всего он напоминал актера Савелия Крамарова из фильма «Джентльмены удачи», только разговаривал хриплым басом. Жизненный закон: «Украл – выпил – в тюрьму» был Прохорову не по нраву. Во-первых, Прохоров не пил, во-вторых, предпочитал не воровать, а заставлять это делать других людей. Когда-то давно Прохоров выучился на юриста, потом в девяностые переквалифицировался в экономиста, а затем как-то незаметно для всех сделался главным криминальным авторитетом в поселке. Поговаривали, что свои люди были у Прохорова даже в области. Без них он бы так долго не продержался.

В последнее время, правда, дела шли так себе. За две недели Ефимыч принял двух «глухарей», которых опознали, как питерских. Михаил Федорович – хороший мужик, хоть и полицейский – лично заглядывал в морг и, стирая платком пот с бычьей шеи, попросил оформить тела под несчастный случай. Мол, с нас не убудет. Ефимыч давно знал, что от этого самого «не убудет» отказаться попросту нельзя, поэтому вывел для себя незамысловатую формулу счастья – что нельзя победить, с тем лучше смириться. Тем более, что за правильное «оформление» платили исправно и помногу.

– Что случилось? – пробормотал Ефимыч, когда телефон замолчал.

Прохоров выглядел сконфуженно. Прядь седых волос, обычно аккуратно зализанная влево, сейчас хаотично прилипла к мокрому лбу. Глазки бегали.

– Ты же знаешь, время сейчас тяжелое, – сказал Прохоров. – Кризис, все такое. Приток денег сократился на треть. Это я тебе, как бизнесмен говорю. Трудно, очень трудно сосредоточиться на расширении бизнеса. Все время приходится отлавливать левые делишки, всякую мелюзгу, шелуху эту…

– Ага.

– Понимаешь, какое дело, – Прохоров запнулся вновь. – Понимаешь, Ефимыч, рынок не стабильный сейчас. Каждая крошка со стола – это все равно, как последний кусок. Не успел съесть, значит, умер с голоду. Вот такая крошка – это «Эврика» Цуридзе была. Понимаешь? Он же неплохие деньги собирал со своими аппаратами. Реально на жизнь хватало.

У Ефимыча вновь завибрировал телефон. Ефимыч потянулся было за ним, но застыл, пытливо вглядываясь в лицо Прохорова. О, эти бегающие глазки, эти капельки пота, скатывающиеся по виску.

– Что случилось? – вновь повторил Ефимыч, хотя вдруг четко осознал, что знает ответ.

– Наехали мы сейчас на этого Цуридзе… – отозвался Прохоров. – Понимаешь, Ефимыч, ты мне как брат… я с тобой не первый год работаю, я тебе доверяю. Через тебя столько моих прошло, столько хорошего ты мне сделал… Я тебе обещаю, что этого подонка, который Костю замочил, я лично за ноги и в озеро на самое дно. Честное слово. Сегодня же, до темноты.

– Костю… – эхом отозвался Ефимыч.

– Послушай! Это случайность! Я тебе свое честное слово даю, что случайность. Он выскочил – мой урка в него пальнул пару раз. Я подбежал, лично я сам, схватил его за голову и об асфальт. Ору, мол, какого хера ты палишь, это же Костик, Ефимыча зять! А уже поздно… понимаешь? Поздно!

Ефимычу внезапно стало трудно дышать. Он потянулся к верхним пуговицам рубашки. В этот момент снова завибрировал телефон – и рука скользнула под пиджак, выудила надрывающийся сотовый.

Прохоров замолчал. Смотрел, выпучив глаза, и только губы тихо шевелились, выплевывая какие-то совсем незначимые слова оправдания.

– Извини… Это гада сегодня же… Пуля, бля, дура… Надо бы прикрыть… Я к тебе, как к брату, как к отцу родному…

И Ефимыч вспомнил, что знает Прохорова еще со школы. Был он в то время не седым, а темным и кучерявым, с острыми скулами и большими голубыми глазами. Все лето бегал с Любой и еще несколькими друзьями по сопкам. Играл на гитаре. Кажется, пару раз приходил в гости и слушал вместе с Любой пластинки, сказки какие-то… Обычный был парень, не лучше и не хуже других.

Ефимыч нажал кнопку соединения, приложил трубку к уху.

Прохоров исчез в серой пелене, опустившейся на глаза.

И только звонкий, с надрывом, крик дочери:

– Папа! Костика убили! Убили!..

4

– Послушай! – говорил Прохоров, взяв ладонь Ефимыча в свои руки. Смотрел выразительно, честно, не отводил взгляда. – Так нельзя. Ты же понимаешь, что одно дело – убийство, и другое – несчастный случай. Меня и так за жопу берут со всех сторон. Я тебе серьезно, без всяких там выкидонов, говорю, что уже к вечеру этого мудака зарою, вместе с его пистолетом и косоглазием. Я для тебя, Ефимыч, что угодно сделаю. Ты же понимаешь. Я землю грызть буду, если кто… если что!

Ефимыч кивал, слушал вполуха. Автомобиль тяжело ехал по ухабистой, неровной дороге. В пакете тряслись и стучали друг о дружку грецкие орехи.

– Пойми! Я же не хочу плохого! – говорил Прохоров. – Все эти разборки, наезды, как в девяностые, ей богу, никому не нужны. Это штучное явление, вымирающее. Как динозавры! Костя твой попал под горячую руку… несчастный случай! Совсем несчастный!.. Вот, что хочешь для тебя сделаю, Ефимыч! Хочешь, я тебе глаза этого мудака на тарелочке принесу? Хочешь, мы его в землю зароем по самую шею, пусть вот так побудет в лесу, как в «Белом солнце пустыни»! А?

Ефимыч кивал.

Прохоров перешел на шепот.

– Нужно сделать так, чтобы никто, понимаешь? Иначе с меня три шкуры… Не жить мне, если что. Менты с области второй месяц репу чешут на мой счет. Дорого все это… тяжело держаться на плаву… Ты всей ситуации не знаешь, да и не надо тебе этого… Просто попробуй сделать так, чтобы… ну, понимаешь, о чем я, да?

– Да, – сказал Ефимыч. – Только меня не пустят. Родственник. Из области пришлют эксперта.

– Это мы устроим. Пустят. Я вот сейчас позвоню… Не сложно…

– Мне здесь останови, пожалуйста.

Автомобиль затормозил. Ефимыч открыл дверцу и, не оборачиваясь и не думая даже о прощании или рукопожатии, вывалился на улицу. Ноги сделались ватными, не держали. В висках стучало. На улице было нестерпимо душно, вязко, неудобно.

А ведь дождь действительно пойдет, – подумал Ефимыч, глядя на хмурое небо.

За его спиной хлопнула дверца, автомобиль Прохорова поехал дальше. Ефимыч все стоял, держа в руке пакет с грецкими орехами. Размышлял. Потом медленно, осторожно пошел к дому Любы.

У подъезда уже толпились люди – в основном пожилые, знакомые. Разговаривали, шептались, что-то выкрикивали. Когда Ефимыч приблизился, стало тихо. Люди расступились перед ним. Ефимыч втянул голову в плечи, сделал шаг, второй, третий.

– Куда катимся, – сказал кто-то в спину. – Собственных детей убиваем.

– Совести нет, – холодно пробормотал другой голос.

– Продался с потрохами, – добавил третий.

Ефимыч молчал, не оборачивался. Упорно шел к двери.

А если бы и было что возразить? Как оправдаться? Что сказать всем им? Разве есть слова, которые можно подобрать?..

Открыл тяжелую дверь на пружине, зашел внутрь, погрузился в прохладный полумрак подъезда, столкнулся с кем-то безликим, сутулым – может быть, это смерть? – но услышал голос Серафима:

– Ефимыч! Я как только узнал – примчался. Прости.

– Ты-то здесь зачем?

– Помочь. Ну, сам понимаешь… Дело такое…

– Чем помочь? Какая от тебя здесь помощь? – Ефимыч вздохнул. Произнес медленно: – Где Костя? У нас уже?

– Да.

– Вот и езжай. Приготовь там все.

– Ефимыч. Ты сам что ли? Ты с ума сошел? Не разрешат!

– Уже разрешили. Подготовь. Я скоро буду.

Ефимыч побрел на второй этаж. Осторожно постучал в дверь, дождался, пока откроют.

Люба выглядела плохо. В квартире было тихо. Очень тихо.

– Я, это, – Ефимыч запнулся, застыл. Проклятый пакет с орехами болтался в руке… – Я сейчас позвоню, все устроим в лучшем виде. Похороним, как следует. Ты ни о чем не переживай, ладно?

Люба подошла ближе, обвила руками и зарыдала, уткнувшись лицом в плечо. А Ефимыч ее даже обнять не мог. Стоял и проклинал себя за все – за жизнь, за смерть, за то, что оказался в эпицентре этого чудовищного горя.

– Не реви, – пробормотал он. – Не реви, ну. Хотя, лучше, наверное, пореветь. Легче станет. Слышишь? Хорошенько поплачь. Где Лешка? А, ну правильно. Ему там спокойнее будет. Ты, главное, держись. Сейчас поплачешь, потом соберись и держись. Главное, не показывать всем вокруг, что тебе плохо. Почему? Не знаю. Не надо показывать, вот и все.

Постепенно Люба выплакала все слезы, перестала всхлипывать и отстранилась.

– Ты знаешь, кто это сделал? Ты же наверняка знаешь! – прошептала она.

Ефимыч почувствовал нарастающий гул в голове. Закрыл глаза. Потом открыл. Сказало коротко:

– Да, знаю, – и пошел на кухню, не разуваясь.

Уронил пакет у окна под батарею, полез в холодильник и долго рылся среди банок, продуктов, тарелок, бормотал что-то, нашел бутылку пива, открыл ее и, разогнувшись, начал пить.

Пил, пока из глаз не потекли слезы. Пил, обжигаясь ядовитым холодом. Пил, стараясь заглушить то, что творилось в душе.

Люба, как оказалось, стояла на пороге, наблюдала, испуганно вытаращив глаза.

– Ты в своем уме? – спросила. – Пап! Ты соображаешь?

– Еще как дочь, – сообщил он, оторвавшись от бутылки. – Это ты думаешь, что я псих. Но я-то как раз нормальный. Я нормальнее вас всех. Вы думаете, что в этой стране можно жить трезвым. Все так думали раньше, и все напивались. До чертиков, до белой горячки, до склероза! Потому что нельзя! Честное слово, Люб, нельзя здесь жить трезвым, среди этого… кошмара! Когда ко мне начальник ОВД приходит и просит, чтобы я написал в протоколах, что двое его сотрудников погибли при исполнении служебных обязанностей – а я знаю, что они напились с проститутками в бане, уснули вчетвером на кровати, с зажженными сигаретами и сожгли себя к чертовой матери! Что в этой ситуации делать? К кому обращаться? Как здесь не пить, а? Или прямо из областной думы пишут – надо этого прикрыть, не было убийства, а был несчастный случай. Никого не боятся – письмом шлют приказы! Платят? Платят! А мне от этого легче? Ничуточку не легче!

Ефимыч скрутил фигу и ткнул ею в сторону окна, будто за занавесками, притаились те, кто писал письма и слал приказы. Внезапно, силы покинули Ефимыча. Он рухнул на стул, прижав холодную бутылку к виску. Шепнул:

– Не надо так больше, Люба. Не надо так больше жить.

Люба присела рядом, на корточки, молчала, и только всхлипывала все чаще и чаще.

Ефимыч допил пиво и долго разглядывал бутылку, отклеивал влажную этикетку и приклеивал ее обратно, вверх тормашками.

Потом что-то надумал и направился к выходу.

– Пакет забыл, – пробормотала Люба.

– И черт с ним, – отозвался Ефимыч.

5

В кабинете под номером «1» было душно.

Юрий Владимирович сцепил пальцы замком. На столе около него стояла чашка со свежим кофе. На мониторе мерцал белый лист с первыми строчками какого-то стихотворения. «Белый дым кружится в мае…» и еще что-то, совсем уж мелким шрифтом.

Ефимыч ощущал спиной холодную выпуклость дверной ручки. Разговор не клеился. Должен был – а не шел.

– Уже звонили, – сказал Юрий Владимирович. – Разрешение на тебя пришло. Допуск. Я оформляю.

– Оформляй.

– А Прохоров знает, что ты затеял? – спросил Юрий Владимирович. На его пухлых щеках проступил румянец. – Хотя, глупый вопрос. Знал бы – не допустил.

– Действительно?

– А ты, значит, в героя решил поиграть.

– Значит, решил.

– Принципиальным стал?

Ефимыч кивнул.

– Думаешь, надо? – Юрий Владимирович был само спокойствие, хотя, без сомнения, улыбался внутренне, даже смеялся.

Уж не он ли много лет писал жалобы на Ефимыча? Не он ли тихо возмущался на кухоньках, в кулуарах, в коридорах правительства (когда забегал к помощникам секретарей и к третьим заместителям начальников и еще каких-то шишек). И вот она – справедливость. Ефимыч все понимал, а потому был немногословен. Справедливость в этом мире иногда выглядела столь уродливо, что многие путались, пугались и сходили с ума (принудительно или добровольно). Сколько их поступало на металлических каталках в секционную? Десятки? Сотни!

– Я же говорил, Ефимыч, сто раз говорил, – мягко продолжил Юрий Владимирович, – Ты меня, конечно, извини, но я тебе честно, по-мужски, так сказать. Сам виноват! Как аукнется, так и откликнется. Короче, Ефимыч, попал ты, и не выкрутишься теперь. Как бы ни старался.

– Я и не стараюсь. Мне бы помог кто. Копию протокола надо составить, чтобы независимое мнение вышло. Так больше шансов, что протолкну.

– И все равно шансов у тебя ноль.

– Думаешь?

– Уверен! Если составишь неправильно, то есть как обычно, посадят тебя за прикрытие. В поселке молчать не будут, это надо понимать. Резонанс большой. Если только Прохоров тебе не отвалит по самое «нехочу», чтобы ты с дочкой и внуком в охапку умотал куда-нибудь в столицу или еще дальше. Сколько там у Прохорова «нехочу» стоит? Особенно за родственника, а?

Ефимыч сдержался. Набрал побольше воздуха, задержал дыхание.

– С другой стороны – завалят тебя, – продолжил Юрий Владимирович. – Ты хорошее дело задумал, но сам себе петлю на шею накидываешь. Прохоров как шакал. Он сразу почует неладное. И тогда твоя голова с плеч. Как в сказке.

– А ты поможешь? – спросил Ефимыч. – Я к тебе, Юрик, первый раз за двадцать лет пришел. Я раньше ни разу ничего не просил. Я бы и сейчас не сунулся, но без твоего мнения… без мнения эксперта, сам понимаешь… Если нас двое будет, то, может, и выйдет все. И голову сохраню, и репутацию…

– Репутация у него… Знаю я, почему не просил, – пробормотал Юрий Викторович в сторону. – Потому что не нужен тебе был Юрик. Ты баблом-то ни с кем не делился, верно? А, может, следовало бы, а?

– А ты, разве, ни разу ни у кого не брал?

– Брал, – легко согласился Юрий Владимирович. – Не взял бы – не работал бы здесь. Это все бизнес. Твой прейскурант до сих пор людей бесит, и ничего. Только я, понимаешь, по-человечески брал, а ты… как бездуховное существо, как бес какой-то.

И слово-то нашел – «бездуховное».

– Значит, не поможешь? – подытожил Ефимыч.

Юрий Владимирович развел руками.

– Тебя все равно убьют, – сказал он. – Помогу – и меня заодно. А кто здесь после нас останется? В чем справедливость тогда будет?.. Но и тебя не отговариваю. Хорошее дело делаешь. Все грехи себе искупишь одним махом.

– Какие грехи, какие грехи, Юрик?! – вздохнул Ефимыч, махнул рукой и вышел в коридор.

– …у меня двое внуков, куда мне? – донеслось из кабинета, но Ефимыч захлопнул дверь.

В начале коридора стоял Серафим, держал в уголке губы сигарету и хлопал себя по карманам.

– Спичек нет? – спросил он с надеждой.

– Нет, – Ефимыч подошел ближе. – Поможешь?

– Помогу. – Мгновенно подобрался Серафим, и даже плечи расправил, будто там, за спиной, были у него широкие крылья. – А чем?

Ефимыч рассказал вкратце, запнулся пару раз.

– А вы уверены? – переспросил Серафим. – Это такое дело… Прохоров если узнает – вам не жить.

– А она мне нужна – жизнь? – спросил Ефимыч вдруг.

Они вышли на улицу, под хмурое сентябрьское небо. Серафим с тоской поискал глазами прохожих, но мимо морга просто так никто никогда не ходил.

– Курить хочется, – сказал Серафим, подумал и добавил. – Как же вам жить не хочется? Жизнь, это же такая штука, которой дорожить надо. Нет ничего ценнее. Да и мне ли вам рассказывать? Я людей в последний путь провожаю и каждый день вижу лица тех, кто остался. Я уже давно понял, что главное, за что цепляются люди – это вера в то, что умерший и после смерти… живет. На небесах, в Аду, где-то в другом месте, но живет. Не пропал окончательно и бесповоротно, не рассыпался в прах, не растворился в небытии, а продолжил существование… В глазах всех этих людей надежда в жизнь после жизни. Потому что она всем нужна. И живым и мертвым, как бы глупо ни звучало… Эй, паренек, закурить не найдется?

Серафим сорвался с места и легкой трусцой побежал по тропинке к туберкулезному диспансеру, на крыльце которого курил паренек в медицинском халате. Ефимыч остался один, вздохнул глубоко свежий воздух и запустил руки в карманы. Так и стоял, пока не вернулся Серафим с зажженной сигаретой и довольной улыбкой.

– В курении своя жизнь, – сказал он. – Как же вам еще объяснить-то?

– Никак не надо, – сухо пробормотал Ефимыч. – Знаю я, не первый год на свете. Только, понимаешь, не по мне все это. Суета. Мир катится куда-то в тартарары, а мы существуем и не можем ничего изменить. Стоим на месте и ручками машем, как марионетки. Надоело… Какая же это жизнь, когда хоронишь мужа дочери? Куда уже падать-то?.. Ты когда за Юрика отчеты заполняешь, ты как его подпись ставишь?

– Так, это, легко, – отозвался Серафим. – Надо?

– Надо. Я пошел в операционную, ты тоже готовься, ассистентом будешь. Потом надо будет бумаги оформить. Со сканером работать умеешь?

– Без вопросов, Ефимыч. Обижаешь, Ефимыч. Наше дело бравое, и все такое. – Серафим затянулся и пустил в голубое небо серую струю табачного дыма. Заулыбался. – Вы уж постарайтесь все в лучшем свете, хорошо?

– Хорошо, – сказал Ефимыч.

Потом он зашел в кабинет Тани и Оли. Девушки пили чай с вареньем.

– Сочувствуем! – сказала Таня.

– Это так ужасно! – сказала Оля.

– Мы чем-то можем помочь? – спросила Таня.

– Можете, – ответил Ефимыч.

Таня и Оля были девочками, в общем-то, неплохими…

– Научите меня, как в интернете почту отправлять, – попросил Ефимыч.

– Вы серьезно?

– Серьезнее некуда. И чем быстрее научите, тем лучше.

– А вы скажите, что отправить, и мы сами? – предложила Таня. – Там несложно, но… объяснять долго. Давайте адрес и документы, а я отправлю.

– Прямо отсюда? – уточнил Ефимыч.

– Да. У нас Интернет уже третий месяц. Помните, я говорила?

Ефимыч не помнил.

– Я думал, нам его до сих пор не подключили…

– Ага. И вы до сих пор на своей машинке… стучите, – вставила Оля. – Ой, простите.

– Ничего. Давайте так, девочки. Я сейчас займусь вскрытием, потом загляну к вам. Без моего ведома никуда не уходите.

Ефимыч вышел. Следом выскочила Таня, плотно прикрыла за собой дверь. Таня была старше, сообразительней.

– Вы что задумали? – зашептала она, вытаращив большие глаза. – Вы зачем это? У вас дочь и внук! Не смейте!

– Танечка, не надо, – устало отбивался Ефимыч. – Я уже всем все объяснил. И муж у моей дочери тоже был – где он теперь? Пока вокруг… такое творится, что есть родственники, что их нет.

– Это несчастный случай!

– Ага. Три пулевых ранения, одно в голову – несчастный случай. Танечка, милая, не ввязывайтесь, не отговаривайте.

– А Юрик?

– У него двое внуков, он не может.

– Вот, мразь.

– Не надо так. Человек правильно живет, о будущем думает. Да и я выкручусь, не переживайте.

Ефимыч не знал, как прекратить опасный разговор, от которого в голову лезли совсем страшные мысли, а потому дотронулся ладонью до Таниного плеча и пошел по коридору, мимо кухни, в операционную.

Жизнь стремительно неслась событиями, будто бы специально ускорив темп. Непривычно было, неудобно. Ефимыч давно привык к тому, что время шло, неторопливо, давая возможность над всем хорошенько подумать и все осмыслить. Давно не было суеты, стремления куда-то успеть, ощущения, что если не успеешь сейчас, то опоздаешь навсегда. Ефимыч уже отвык. А сейчас… хватит ли времени привыкнуть обратно?

Он переоделся в халат, надел перчатки и зашел в секционную.

А надо ли вообще привыкать? Жизни осталось совсем немного, пара лепестков. И еще день-два, раздавят ее, как грецкий орех. А то, что скрыто под жесткой скорлупой, подковырнут ножом, сломают и тоже растопчут. У жизни, знаете ли, очень твердые подошвы на ботинках.

На операционном столе лежал Костик. Стоило взглянуть, и вышибло все мысли из головы. Сухой комок покатил к горлу, а в глазах защипало. Ефимыч перевел дух.

– Вот вам и жизнь, – сказал он, и в этот момент в операционную зашел Серафим.

6

На похоронах было тихо и немноголюдно. С утра прошел дождь, песочные дорожки кладбища вспухли, всюду журчали ручейки, под ногами хлюпало, а грязь липла к подошвам.

Люба беззвучно плакала, Лешка всхлипывал. Люди за спиной Ефимыча, слава богу, молчали.

Ефимыч вертел головой, искал черную тонированную иномарку, но не находил. Вроде бы, Прохоров уже должен был обо всем знать. Странно, что прошло два дня с момента экспертизы, а Прохоров до сих не предпринял никаких действий.

Ефимыч знал, что реакция пошла. Сразу после того, как он отправил результаты экспертизы куда следует, ему позвонили из областного отделения. Майор Скупцов, который сам когда-то похоронил жену и ребенка, сухо поинтересовался, в своем ли Ефимыч уме.

– Тебя же там сожрут, – сказал он.

– И пусть жрут, – согласился Ефимыч. – Я готов.

– Кашу ты заварил, не расхлебать. Головы полетят.

– Я готов, – снова повторил Ефимыч.

На этом разговор замялся, майор уныло пожелал удачи и отключился. А Прохоров так и не приехал.

Гроб опустили в яму. Люба заревела еще громче, навзрыд, выбросив руки к небу, и хотела прыгнуть следом за гробом, но кто-то ее удержал. Ефимыч безучастно следил за тем, как двое молодых ребят, похожих на Серафима, забрасывают яму землей. Что-то в Ефимыче надломилось. Что-то было не так, как раньше.

Вскоре на месте могилы возник угловатый холмик сырой земли. В него неловко воткнули косой деревянный крест, сложили венки. Люба уронила на землю фотографию в рамке – хотя говорили, что не нужно сейчас приносить, все равно земля будет устаиваться, и для нормального креста или могильной плиты еще много времени. Но вот ведь – уронила, в цветы, и, присев на колено, беззвучно содрогалась от плача.

Ефимыч взял Лешку за руку, сжал крохотную ладошку, и потянул за собой, к дороге.

– Деда, а мама? – спрашивал Лешка. У него в глазах тоже стояли слезы.

– Мама скоро догонит, – говорил Ефимыч. – Мама немного посидит, и догонит.

После кладбища поехали в тесную от народа квартиру. Тихо, робко рассаживались гости. Кто-то вполголоса спрашивал, будет ли водка, или на похоронах нельзя? Ефимыч забился в мягкое кресло у телевизора и смотрел на происходящее с тоской. Он очень хотел, чтобы быстрее наступила ночь, и можно было бы пойти домой. О сне Ефимыч не думал. Он не спал уже двое суток, хоть и напивался до полуобморочного состояния.

А люди все приходили, усаживались, начинали есть, пить, разговаривать, поминать. Пошли разговоры о жизни и о смерти, о тщете сущего, о низких зарплатах, пьющих мужьях и справедливости. Кто-то предложил выпить за то, чтобы убийц Костика непременно нашли, и Люба заплакала вновь. Несколько человек посмотрели на ссутулившегося Ефимыча, а он молчал, не зная, что сказать. Так хотелось подняться и влепить всем им несколькими хлесткими фразами прямо по лицу. Сделал, мол, все, что мог. А вы что сделали? Нельзя добиться справедливости, пожирая соленые огурчики и запивая их водкой. Нельзя! И от осознания этого, презираете других, сваливаете на них свою беспомощность, осуждаете, коситесь, шепчетесь! Попробовали бы сделать что-нибудь. Хотя бы по-честному, открыто! Хотя бы раз в своей жизни!

Не сказал. Встал и вышел на кухню, где набрал стакан холодной воды и выпил. Потом увидел на столе бутылку водки, припрятал ее в сумке и засобирался домой.

В комнате говорил тост Юрий Владимирович, уже пьяный, с румянцем на щеках. Он возвышался над сидящими, пошатывался, то и дело заглядывал в рюмку, будто в надежде обнаружить там что-то другое, нежели водку.

– Если бы я только мог… – говорил он с безнадежной горечью в голосе, – …если бы в моей власти было изменить что-либо, предугадать судьбу, заставить всю эту мразь убраться из нашего славного поселка…

Ефимыч не дослушал, взял Любу под локоть и вырвал ее из душного пьяного бреда комнаты.

– Уже уходишь? – спросила она дурным голосом, дыхнув на Ефимыча лекарствами и алкоголем.

– Убегаю, – отозвался он. – Люб. Я, это, извини. На. Это вам с Лешкой на жизнь. Спрячь куда-нибудь.

Ефимыч вытащил из сумки плотный сверток и вложил в Любины руки.

– Это что?

– Это, Люба, деньги. Думал, куплю дачу, вас туда перевезу. Будем жить семьей, чтобы грибы, ягоды, рыбалка. И чтобы Лешка здоровым вырос… А вот видишь, как сложилось.

– Откуда? За Костика? – Люба замахнулась, но Ефимыч вовремя прижал дочь к себе, крепко, чтобы не смогла вырваться, и начал сбивчиво шептать на ухо обо всем, что сделал за последние дни. О протоколах, которые разослал, об интервью с журналистом областной газеты, о звонке знакомому в Москву, который пообещал поднять шумиху через новомодные ЖЖ и twitterы… И еще о деньгах, что прятал в поддоне печатной машинки. И о том, как ему звонил майор из области. И о Прохорове, который наверняка скоро приедет разбираться.

– Но мы его посадим, слышишь? Честное слово, посадим. Волна такая поднимется, что и не представить, – шептал он, прижимая дрожащую Любу. – И обо мне не беспокойся. Если что случится – можешь смело идти к Серафиму. Он парень хороший, он подтвердит, что Прохоров мне угрожал. А потом езжайте сразу в область. Там, в свертке, есть адреса и телефоны. Звони, добивайся, тебя примут. Это здесь болото – а там, может быть, лучше.

– Как же лучше, когда во всей стране одно и то же, – сквозь всхлипы пробормотала Люба.

– Я не верю. Не может так быть, чтобы вокруг одна мразь, да гнилье.

Люба плакала, прижавшись лицом к его плечу. Ефимыч терпеливо ждал, потом отстранился и принялся обуваться.

– Позвони мне завтра, – сказал он. – Если не подниму трубку, то сразу Лешу в охапку и в область. Деньги спрячь.

– Тебя убьют?

– Не должны. Прохоров не дурак, он все прекрасно понимает.

– И все же?

– Нет, Люба, не убьют.

Ефимыч выпрямился, поцеловал дочь в щеку и вышел.

Из комнаты донеслось первое неровное пение, грустное, протяжное – каким провожают в последний путь всех невинно убиенных. А потом он закрыл входную дверь, и стало тихо.

7

Ночь подобралась незаметно, а вместе с ней подъехал к дому черный автомобиль с тонированными стеклами.

Ефимыч сидел на кухне, поглядывал в окно, а потому был наготове. Казалось, мир вокруг замер, в ожидании. Только в ванной гулко капала вода – капля за каплей – из слабо закрученного крана.

В дверь осторожно постучали. Ефимыч ожидал, что его начнут бить сразу, но этого не случилось. На пороге стоял Прохоров, в майке без рукавов, в черных брюках и в блестящих ботинках.

– Ефимыч, ну зачем ты так? – спросил он, не делая попыток зайти. – Собирайся, поедем.

– Собрался уже.

Прохоров грустно улыбнулся, буркнул:

– Хороший ты мужик… – и стал спускаться по лестнице вниз.

Ефимыч закрыл дверь и пошел за ним. Ефимыча слегка пошатывало от выпитого. Мысли путались – но вместе с тем он ощущал, что может много сказать. Еще бы.

В автомобиле вновь пахло хвойным лесом. Водитель был незнакомый, худосочный и патлатый. Сквозь черноту стекол не было видно, куда едем. А и, наверное, неважно уже.

Прохоров сел сбоку, полуобернулся, чтобы было лучше видно, и некоторое время молчал, разглядывая Ефимыча. Потом спросил:

– В героя поиграть решил?

– Это не геройство. Это моя работа, – ответил Ефимыч.

– Значит, так? На официоз перейдем? Глаза закроем? Вся наша дружба, все наше сотрудничество коту под хвост?

– Не было никакого сотрудничества. Да и как с вами сотрудничать? Вы же зло в чистом виде. Бесы бездуховные (ввернул, вспомнил). Сели на шеи, и не слезаете. Кто против вас идет – того убиваете. Кого запугали – тому швыряете кость, чтоб и дальше молчал. И это называешь сотрудничеством или дружбой?

Прохоров почесал небритый подбородок.

– Про кость – это ты хорошо выдумал, – сказал он. – Красиво. Только неправильно. Наша с тобой жизнь – это естественный отбор. Тут не кость кидают, а предлагают выжить. Понимаешь? Без меня и тебя не будет. Только пустое место.

– А ты проверял? Может, без таких, как ты я бы нормально жил. Может, у меня бы и дети и внуки были счастливы, и мир вокруг другим бы был. Не думал об этом?

– Думал, – сказал Прохоров. – Ты не представляешь, как много я обо всем об этом думаю. А в голову лезет только одно – такие, как ты – стадо. А стадом нужно управлять. Без меня кем бы вы были, что бы делали? Спивались бы потихоньку, превращались бы в растения, без цели и средств. Никакие вы не люди, а фирменные паразиты. У вас вокруг столько возможностей, а вы только и делаете, что на жизнь жалуетесь. Кому? Зачем? Непонятно. Лишь бы пожаловаться.

– А ты, стало быть, наш поводырь! Ведешь нас к свету, к цели!

– Я делаю из вас человеков! Я заставляю ваши инстинкты работать! Чтобы вы головами думали, а не одним местом. Хочешь жить под солнцем, Ефимыч, умей вертеться… Думаешь, я не давал вам волю? Думаешь, все вокруг такие запуганные? Как бы не так. Пару раз говорил нашим, местным, ребята, занимайтесь бизнесом, я вас трогать не буду. Развивайте, расширяйтесь, все по-честному. И знаешь что? Перегрызлись друг с другом. Как собаки! Бегали ко мне по очереди и просили, чтобы я с соперниками разобрался. И поводы находили какие-то… глупые что ли? Я даже не знал, как на это реагировать. Потом взял и замочил всех сразу, к чертовой матери. Потому что стадо. Потому что жить по уму не умеют. А раз не умеют, то я их учить и буду. Понимаешь?

– А скольких ты замочил без повода? – Ефимыч вздохнул, покосился за окном.

Куда-то ехали. В черноту. Автомобиль начал вздрагивать на кочках. Бездорожье.

– Костика случайно, говорил же тебе, – сказал Прохоров. – Меня самого совесть мучает. Не надо было так, понимаю…

– Но ведь не только Костика. И еще много кого. Думаешь, я не в курсе? Все твои дела через мои руки прошли. Вот через эти самые руки!

Прохоров тоскливо посмотрел на кожаную обивку потолка.

– Сколько раз тебе повторять? Бывают, бывают случайные смерти. Но они неизбежны в общем водовороте жизни. Это не я, это судьба такая.

– Ага. Скажи.

– Судьба, – повторил Прохоров. – Она, родимая.

Помолчал, разглядывая собственное отражение в окне. Пробормотал:

– Извини, но я должен буду сделать так, чтобы ты исчез.

– Не удивлен, – отозвался Ефимыч. – У тебя всего два варианта. Либо убьешь, либо нет. Ты же на юриста учился, мозгов на подсчет хватит.

– В первом случае, я дам всем им понять, что со мной шутки плохи. Взбесившихся овец в стаде убивают. Но если оставлю тебя в живых, всегда будет возможность выжить.

– Какая же?

– Кто скажет, что ты хороший судмедэксперт? Кто не плюнет в тебя, когда посыплются обвинения в том, что ты много лет ставил неправильные диагнозы? – Прохоров заулыбался: противно, едко. – Тоже неплохой вариант, а? Сто лет гнилой карьеры – и никто не поверит, что ты решил сыграть честно. Тем более, что на столе родственник. Может, ты его сам завалил, а меня решил подставить? Честный предприниматель Прохоров попал под следствие ввиду помешательства главного судебного эксперта. Так и вижу заголовок!

Ефимыч подобрался и ударил Прохорова в висок. Целился в глаз. Потом ударил еще раз, и еще – пока Прохоров не извернулся и не ответил метким ударом в челюсть. Зубы клацнули, перед глазами поплыло.

Взвизгнули тормоза, и Ефимыча швырнуло на спинку переднего сиденья.

– Доигрался! – рявкнул в ухо Прохоров. – Потому что не надо жалости, не надо всех этих закулисных игр! Пусть дело заводят, пусть копошатся там, в области, все равно им ничего не накопать. Потому что не ты один такой был, Ефимыч. Не только твои подписи везде стоят. Люди вокруг не просто стадо. Они – рабы. А рабов никто никогда не оправдывает.

– Так, может, с меня все и начнется? – пробормотал Ефимыч. – Ведь кто-то же должен… начинать бороться.

– Герой нашелся.

Прохоров открыл дверцу, взял Ефимыча за воротник и выволок на улицу. Стояли в поле, далеко за поселком, у подножья леса.

Ефимыч высвободился.

– Можно, я сам? – отряхнулся и расправил плечи.

Слева, на горизонте, мигала и вздрагивала полоска света. Над головой раскинулось глубокое звездное небо. И прохладный осенний ветер взъерошил седые волосы.

Из машины выбрался водитель. В руках он держал лопату и сверток брезента.

Было совсем не страшно. Даже, наоборот, интересно: а что же дальше?

– Думаешь, мне будет приятно? – спросил Прохоров.

– Думаю, да.

– Ошибаешься. У меня тоже есть совесть. Я тоже иногда плохо сплю по ночам. Я приезжаю на похороны людей, чтобы попросить у них прощения. Сижу и молюсь. Даже молитву выучил наизусть. Может, поможет. Может, зачтется.

– Не льсти себе, – отозвался Ефимыч.

Прохоров опустил руки в карман.

– Беги, – сказал он.

– Герои не бегают, – отозвался Ефимыч и подумал, что ему больше нечего добавить..

♀ Снег

Снег так и не пришёл.

Напугал колючей ледяной крупой в конце сентября, в октябре по морозцу слегка отполировал город метелями, а потом начал постепенно сдавать позиции под напором неурочных оттепелей. В ноябре его следы встречались ещё в гулких дворах-колодцах и за гаражами – рыхлые островки, слежавшиеся по-весеннему сероватые пласты…

А затем и того не стало.

Аккурат к зимнему солнцестоянию и вовсе хлынули дожди. Грязные улицы вновь расцветились зонтиками, а нарядная ёлка напротив универмага накренилась, брезгливо отдёргивая лапы от глубоких луж.

– Солнца, солнца мне, – бормотала Мира в обеденный перерыв, наблюдая, как сливаются далеко внизу два людских потока, две улицы, и текут от угла к метро. С восьмого этажа лиц было не различить, только белёсые пятна. – И сугробов. Чтоб сверкало, переливалось…

В такие моменты она обычно закрывала глаза, представляя белый-белый тротуар, яркие гирлянды и еловый запах. И иногда – очень редко – верила, что это наяву.

Раньше, когда в архивном отделе работало пять человек, тоскливо пялиться в окно было некогда. И комната с четырёхметровыми потолками не казалась чудовищно пустой. Обеденного перерыва едва хватало, чтоб наскоро перекусить бутербродами и выпить целый термос оглушительно крепкого кофе, обмениваясь новостями и слухами. Но в прошлом году грянул кризис, и под очистительную метлу начальства попала сперва глубокая пенсионерка Нина, специалист по всем мыслимым архивным вопросам, затем мастера-реставраторы Ван Петрович и Сэр Борисыч – надо полагать, потому что и у них цифра в паспорте близилась к пугающей. Умница Тина, леди с идеальной памятью на сроки и цифры, машинистка от Бога, оценила масштабы катастрофы и ретировалась в декрет.

Мира как-то растерялась и нежданно-негаданно осталась наедине с такой горой работы, бросать которую было попросту стыдно. Но вот обеды сделались невероятно длинными и скучными… Хотя, конечно, недостаточно долгими, чтоб как следует отдохнуть.

Так проходили дни; красное окошко на Тинином календаре с вангоговыми подсолнухами устало ползло к Новому году, и больше не менялось решительно ничего.

Двадцать четвёртого декабря в три пополудни у Миры с треском разбилось сердце.

– Нет, больше не могу! – всхлипнула она, пряча лицо в сложенные крестом руки. Кромка стола подло ткнулась в живот. – Уволиться, что ли?

Несколько секунд комната ошарашенно молчала. А потом в дверь вдруг постучали и сразу, не дожидаясь ответа, повернули ручку.

– Мирочка, можно к тебе?

В проём заглянул нос, острый и любопытный, затем черные фетровые поля, в тени которых сияли голубые глаза; нога в тяжёлом башмаке шагнула через порог… А Мира так и сидела, онемевшая от нежданного счастья, пока фрагменты картинки в непутёвой её голове не сложились наконец в Нину – живую, настоящую, слегка промокшую под декабрьским дождём, а потому окружённую запахом сырого драпа. Ту самую Нину, с которой они год назад распрощались, как навсегда – высокую, в старомодном приталенном пальто, седую и тощую, страшно похожую на Шапокляк с неизбывной хитрецой во взгляде.

– Здра… здравствуйте, – сорвалось с губ дурацкое, чужое, ничего не значащее. – А ты… а вас обратно взяли, да?

– Да-а, – протянула Нина, щурясь. – Совсем одичала, бедная деточка. Будем кофе отпаивать и печеньем откармливать, – заключила она авторитетно и поставила прямо на гору Очень Важной Работы хрустящий бумажный пакет и огромный потёртый термос.

И Мира как-то сразу поверила, что Нина вправду вернулась.

Потом они долго сидели у заставленного геранями окна, крошили имбирное фирменное, прихлёбывали кофе из старых кружек и болтали, болтали, как могут только две закадычные подружки с разницей в полвека. Чёрное шапоклячье пальто терпеливо сохло на батарее; время ненавязчиво напоминало, что оно не резиновое, тиканьем настенных часов… но кто его слушал! Когда слова закончились, а противный дождь за окном поутих, было уже без четверти шесть. Нина многозначительно вздохнула, закрутила крышку термоса и весомо произнесла:

– Значит, так. Проблему я уловила. Нужен снег, верно?

Мира с сомнением покосилась на Великую Китайскую стену из дел и папок на столе, но спорить со старшими благоразумно не стала и кивнула.

– Будет тебе снег, – пообещала Нина. – Завтра и начнём. Зайду в обед, договорились?

– Договорились! – радостно откликнулась Мира и машинально погладила себя по рёбрам, унимая сердце: помедленней, глупое, куда теперь торопиться. – А… а мне приготовить что-нибудь?

Вообще-то она имела в виду пирожные там или тортик, но в ответ прозвучало уверенное:

– Острые ножницы – обязательно. И клей. А бумаги здесь хватает.

Сказала – и ушла, на ходу надевая пальто.

На следующее утро Мира впервые за много-много месяцев проснулась сама, без будильника. Над городом по-прежнему колыхалась густая хмарь, снизу подсвеченная грязно-оранжевыми фонарями, но сегодня это почти не давило. Лужи хлюпали под ногами, с деревьев капало – словом, настоящая весна, только без, собственно, весны. В палисаднике на ветках краснели последние яблоки…

«Нет, не яблоки, – поправила себя Мира мысленно. – Снегири».

На душе посвежело.

Нина явилась точно в полдень, как обещала. Сдвинула к краю стола изрядно похудевшую стопку документов и вытащила из ящика под принтером с десяток чистых листов.

– А теперь, – сказала она, – повторяй за мной. Будем делать волшебную снежинку.

«Абсурд», – подумала Мира взрослым, рассудительным голосом. И – принялась аккуратно складывать и разрезать лист, чтоб получился аккуратный элемент. Руки подрагивали от переизбытка совершенно детского восторга.

– Так, так, так, – приговаривала Нина, ловко переворачивая свою бумажку. – Снег, приди! – и подмигивала.

Старая комната за двадцать минут до самых плинтусов пропиталась ароматами пряного кофе и имбирного печенья. Запахи пыли и старого картона отползли по коридору куда-то вглубь хранилища, куда уже две недели не ступала нога уборщицы. Вскоре на столе скопилось штук пятнадцать ажурных, воздушных снежинок. Когда Мира, балансируя на деревянной стремянке, развешивала их по карнизам, то чуть не выпала в окно, но, к счастью, обошлось.

– Вот и славно, – разбойнически ухмыльнулась Нина, оглядывая это белое великолепие, плавно колышущееся от сквозняка. – К завтрашнему дню должно сработать. Но я на всякий случай приду ещё и проверю.

Мира вздохнула, присела на верхнюю ступеньку стремянки – и решилась наконец повторить тот, первый вопрос, который с новой силой засвербел в голове:

– Послушай… А ты теперь здесь надолго, да? Тебя на работу взяли?

Перед ответом Нина помедлила совсем немного – ровно столько, сколько требуется, чтобы сияющие голубые глаза потускнели и вспыхнули вновь.

– Да, взяли.

– А куда? – Надежда в тёмной глубине сердца ожила, окрылилась и почти что воспарила. Да здравствует кофе с печеньем, и разговоры в обед, и всё на свете хорошее! – В канцелярию?

– Вроде того, – улыбнулась она. – Но повыше, – и приложила палец к губам: тс-с, это секрет.

Секреты Мира хранить умела.

Совпадение или нет, но в ту же ночь вопреки всем прогнозам ударил мороз – робкий пока, но гордый, прямо как второклассник, который в первый раз отважился вернуться из школы самостоятельно. Дороги вмиг стали чище, но опаснее, лужи промёрзли насквозь, а рябины вдоль теплотрассы припудрились колючим инеем. Небо посветлело, и казалось, что солнце встаёт теперь не в десять – аж в девять часов.

Однако Нина осталась недовольна.

– Так и знала, – сказала негромко, и в голосе её чувствовался лёгкий привкус вины, – что волшебных снежинок не хватит. Нужно переходить на более сильные средства.

Она сурово поцокала языком, а потом нацепила пальто, шляпу, вручила Мире куртку – и погнала из комнаты, не слушая никаких возражений. Довела до конца коридора, где упиралась в потолок гремучая железная лестница и жестом профессиональной фокусницы извлекла из кармана слегка погнутый ключ.

На секунду история о новой высокой должности даже показалась правдоподобной.

– Тебе завхоз его отдал? – хрипловато спросила Мира, кутаясь в безразмерную куртку, под которую в случае необходимости можно было с пяток свитеров надеть. Однако Нина только головой покачала:

– Нет, что ты, деточка, он даже не знает. Но через полчаса точно спохватится, так что рассиживаться некогда. Ну-ка, полезай!

Эта лестница стала не единственным испытанием. Куда страшней показался пыльный тёмный чердак, огромный и гулкий, где каждый шаг отдавался ударом кузнечного молота. И ещё одна лестница, даже более грязная и шаткая, которая упиралась в заржавленный люк. Петли захрясли и ожили далеко не с первого толчка.

– Совсем мышей не ловит, – вздохнула Нина, имея в виду завхоза. – А если пожар?

– Мы все умрём? – робко предположила Мира, слабо представляя, как связан заржавевший люк с пожаром.

– Ещё чего! – отрезала она решительно. – Рано вам. Крыша оказалась огромной, как футбольное поле, абсолютно плоской и скучной. Зато ветер здесь дул такой, что можно было запускать воздушных змеев из чугуна. Нине это показалось хорошим знаком. «Северный», – со значением произнесла она, а затем извлекла на свет Божий два объёмистых пакета с чем-то мелким, блестящим.

– Серебряные конфетти? – не поверила Мира, зябко ёжась. Капюшон всё время слетал, как ни затягивай шнурки, а вот Нинина шляпа держалась, как прибитая. – А зачем?

– Разумеется, пускать по ветру, – последовал невозмутимый ответ. – Подобное тянется к подобному, не слышала разве?

Конечно, мелко нарезанная сверкающая бумага мало общего имела со снегом, но блёстки так красиво струились по ветру, что даже солнце выскочило на минуту – полюбоваться. А потом, видимо, застеснялось такого детского порыва и принялось усиленно кутаться в облака – густые, серые.

И полетел снег.

Сначала мелкий, колкий, потом всё крупнее, нежнее, пока не посыпались с неба ажурные хлопья размером почти с бумажные игрушки, развешанные по рабочей комнате. Они парили над городом, не спеша опускаться на крыши и шпили, на вымерзшие палисадники и парки, на проспекты, где бы их сразу растолкли в кашу автомобили…

Чистая красота, остановленное мгновение.

Мира закрыла глаза и закружилась на месте, постепенно теряя чувство пространства и ощущая лишь снег на запрокинутом лице. А потом Нина мягко поймала её за локоть и потянула на себя.

Край крыши был совсем рядом.

– Дурочка. – Бранное слово прозвучало тепло, ласково, как детское прозвище какой-нибудь особенно милой принцессы. – Возвращайся в кабинет, а то простудишься. Ветрище здесь, конечно…

– А ты как же? – спросила Мира тихо.

– А я пока всё закрою. Иди, я подойду позже.

Разумеется, она не подошла.

Метель за окном крепла, набирала мощь, злость. Снежинки в кабинете покачивались в такт её неровному дыханию. Чайник дважды успел закипеть и остыть, гора работы превратилась сперва в горку, а затем и в пару жалких листочков «на завтра, чтоб было, чем заняться».

После шести Мира ещё немного покрутилась у закрытой двери, ожидая неизвестно чего, и тяжело потопала вниз. Сдала ключи на проходной, вышла на порог, вдохнула вьюгу полной грудью… и вернулась.

Вечно усталая завканцелярией как раз запирала кабинет, но спиной почуяла неудобную просьбу – и замерла, а потом спросила, явно надеясь на отрицательный ответ:

– Вы забыли что-то?

– Телефон, – твёрдо сказала Мира. – Не свой, правда. Света, скажите, у вас ведь список с прошлого года остался?..

Нужная бумажка нашлась почти сразу, и номер Нины в ней – тоже. И мобильный, и домашний, и сыновий, записанный на всякий случай.

Дорога занимала обычно минут тридцать, не больше, но из-за метели растянулась на час – маршрутки вязли в рыхлых сугробах. Перчатки остались в архиве, на восьмом этаже, потому руки дома пришлось отогревать долго. А голову – и того дольше, никак она не желала соображать, даже после чая с лимоном и липовым мёдом. Бумажка с выпиской всё это время жгла сквозь нагрудный карман, как изуверский бабушкин горчичник.

Наконец около половины девятого Мира хлопнула себя по щекам для храбрости – и принялась набирать номера по очереди. Первый не существовал, кажется, уже давно; по второму ответили какие-то посторонние люди.

А вот Нинин сын снял трубку почти сразу, но лучше б он этого не делал.

… «Три месяца назад, – крутилось в голове у Миры, когда она по сугробам тащилась на работу. С достопамятного звонка минуло уже два дня, но легче не стало. – Три месяца. Понятно, почему осеннее пальто…»

Дышать было трудно, и вовсе не из-за мороза.

На восьмой этаж она поднялась без лифта, как сомнамбула. Включила свет, дождалась уборщицу и строго-настрого запретила ей прикасаться к бумажным снежинкам. Сейчас это казалось чуть ли не кощунством. Потом села на рабочее место, передвинула пыльное дело поближе, чтоб удобнее было листать – и лишь тогда заметила на углу стола термос.

Старый, потёртый и доверху полный горячего пряного кофе.

Она немедленно налила себе полную чашку и пригубила, смежив веки. Комната поплыла куда-то в белую даль, покачиваясь на волнах.

– …а потом, когда снег тебе надоест, – тихо сказала Нина, – ты их просто снимешь. И наступит весна.

Наверное, если бы Мира не помедлила целое мгновение перед тем, как распахнуть глаза, то наверняка застала бы её. А так заметила только тень у окна – и то вскользь, и поди пойми, померещилось что-то или впрямь было.

Внутри, под рёбрами, постепенно становилось тепло.

Наверное, из-за кофе.

13

Любовь: Психея

Психея, супруга Эрота, перенесла множество испытаний, но чистота и верность в любви помогли ей преодолеть и козни смертных, и зависть богов.

♂ Меняться

Той самой Оксане

1

Оксана любила гулять под бесконечным питерским дождем и представлять, как люди вокруг медленно и необратимо растворяются в каплях холодной воды.

Капли эти будто стирали картинку. Люди – карандашные наброски, а дождь – ластик, безжалостно елозящий по серой бумаге осени Петербурга. Вот был человек, со своими мыслями, чувствами, со своей какой-то жизнью, прошлым и настоящим, с вероятным будущим и багажом знаний, накопленным за годы. Вот он нырнул под дождь, куда-то торопливо направляясь, а капли падали на него и… стирали. Раз-два, человек растворился. Не осталось от него ничего, кроме воспоминаний. Дождь забрал человека к себе.

В Петербурге часто так происходит – люди уходят под дождь и не возвращаются. Может быть они действительно растворились? Оксане нравилось так думать, хотя про некоторых людей знала наверняка. Они исчезли, потому что слишком любили меняться.

2

Однажды в ее жизни что-то случилось – Оксана не помнила, что именно – настолько черное, что даже в глубоких снах, которые приходили время от времени, ничего было не разобрать кроме панического желания быстрее выкарабкаться, проснуться, избавиться от густой, вязкой черноты.

В тот день она пришла в себя в салоне самолета, который летел в Питер.

Она ведь всегда хотела жить в Питере?

Прошлое превратилось в чернильные кляксы на старой промокашке, за которыми ничего не было видно.

Какой-то низкорослый мужчина, сидящий в соседнем кресле и запомнившийся разве что лысиной, протянул стаканчик с кофе и рассказал, что работодатели посоветовали ей сменить обстановку.

Говорил мужчина тихо и неторопливо, обволакивал приятным голосом, словно плел вокруг Оксаны паутину. Она не сопротивлялась (хотя бы потому, что не было сил) и настроена была слушать под размеренный шум летящего самолета.

Мужчина говорил о людях, которые любят меняться. Вот вам нужны некоторые моменты из прошлого? Или, может быть, вы бы с радостью отдали эмоции влюбленных в вас мужчин? К чему вам эти яркие, но бесполезные побрякушки? А что взамен? Хотите научиться летать? Или что-нибудь более земное? Например, скажем, проснетесь утром и обнаружите, что знаете английский язык, как родной. Хотели бы?

Он говорил о работе. Оксана – связной между людьми, которые хотели меняться. Есть такой сайт для обмена, где можно оставить сообщение и получить ответ. Знаете, как социальная сеть, только для людей, которые действительно чего-то хотят. Желание меняться у них в крови. Оно не дает им жить, не дает успокоиться. Такие люди найдут сайт, зарегистрируются, пробегутся по форуму, по контактам, составят списки желаний и даже напишут кому-нибудь в «привате». А потом найдутся те, с кем можно меняться.

Он говорил о том, что людям свойственно меняться. Это не волшебство и не дар, а просто так заложено природой. Кто-то идет в фитнесс-клуб, кто-то садится на диету, кто-то бросает все и улетает в Питер. Как же все-таки хорош русский язык! Слово «меняться» имеет миллион оттенков и значений. Его можно катать на языке, будто ириску, обсасывать, придавать разные формы.

Он говорил, что полет в Питер – это повышение. Раньше Оксана была просто администратором, а теперь – исполнитель. Работодатели оценили её рвение и желание развиваться.

Он еще что-то говорил, а Оксана пила кофе и размышляла, можно ли в самолете курить? Она уяснила, что жизнь изменилась, но пока не могла понять – к лучшему ли?

В конце концов, мужчина предложил бокал шампанского, а Оксана сказала, что терпеть его не может.

– Я настаиваю, – сказал мужчина. – За новую, так сказать, жизнь!

Она сделала несколько глотков. Шампанское было кислым.

3

Прошлая жизнь исчезла, словно её стерли капли дождя.

С чистого листа – так это называется. Нет ничего более странного, чем метафоры, воплощенные в реальность.

Каждое утро она просыпалась в шесть, заваривала кофе и сидела на кухне, наслаждаясь медленно подступающими лучами солнца. Она выкуривала сигарету, читала книгу (обязательно что-то из классики, потому что современные авторы пишут безбожно плохо), заваривала кофе повторно, прежде чем осознавала, что проснулась окончательно и пора приниматься за работу.

В небольшой однокомнатной квартирке, куда полгода назад привез ее лысый мужчина из самолета, набилось множество шкафов, тумбочек и полочек. Все они были заставлены бутафорскими книгами: корешки и твердые обложки, а внутри – пустота. Книги ждали, когда Оксана в них что-нибудь положит.

Тут же в комнате едва умещались крохотный раскладной диван из «Икеи» и столик, на котором стоял ноутбук. Странно, но Оксане здесь нравилось. Словно кто-то, кто сейчас управлял ее судьбой, точно знал ее характер: находиться в окружении множества вещей, но тем не менее быть в одиночестве ей нравилось больше всего.

Укрывшись пледом, с очередной чашкой кофе, она сидела на диване, просматривая под «админским» доступом сообщения на закрытом сайте. Сообщения были однотипные: доведенные до предела люди остро желали меняться. Они искали возможности, лазейки, подступы. Умоляли, спрашивали, угрожали. Никто из них не знал, что будет дальше, но древние инстинкты сводили с ума и заставляли не думать о будущем, забывать прошлое. Меняться можно было только в настоящем, избавившись от груза остальной жизни.

В день Оксана назначала три-четыре встречи. Связывалась с людьми, обговаривала время и место, отправлялась в путь.

Люди менялись постоянно. Кто-то приносил конверт, наполненный сексуальными фантазиями, а взамен хотел лишь поцелуй незнакомки. Кто-то отдавал неостриженные на годы вперед ногти (шутки ради), а просил шарики из ушной серы. Кто-то просто отдавал (например, страхи перед несбывшимися мечтами) и не просил ничего взамен. Эти люди хотели избавиться от вещей, которые мешали им измениться. Если вещи некому было отдавать, Оксана относила их в квартиру и складывала в бутафорские книги. Под обложкой «Королевства Кривых зеркал» уместились пакетики с разбитыми детскими радостями и осколками безответной любви. В книгу «Охота на удачу» Оксана положила счастливые монетки, которые всегда падали «решкой» кверху – но терялись в самый ответственный момент. А в «Психо» у нее лежал нож. Она не знала, что это был за нож, но пахло от него гнилью, а на лезвии будто остались следы подсохшей крови. Оксана была брезгливой, поэтому взглянула на нож один раз, при обмене, а затем убрала в книгу вместе с платком, в который он был завернут. Ей хотелось верить, что кривоногая женщина в парике, обменявшая нож на возможность побывать в воспоминаниях ребенка, стерлась под дождем еще до того, как воспользовалась своим обменом.

Иногда за книгами приезжали Утилизаторы. Они молча собирали бутафорию, упаковывали в серые коробки и загружали в неприметные грузочвички, припаркованные у подъезда. Вряд ли кто-нибудь замечал их. Утилизаторы были из другого мира – как и таинственные работодатели, о которых Оксана почти ничего не помнила.

Утилизаторы не разговаривали. Они просто делали свою работу.

Как-то раз у Оксаны спросили, верит ли она в то, что делает? Правда ли, что можно вот так запросто найти сайт, где предлагают обменять искры в глазах на неиспользованные женские ласки? Разве это реально?

Она подумала и ответила, что в Питере реально всё. Если кому-то искры в глазах идут больше, то почему бы не обменяться?

Ей сказали, что в настоящей жизни вообще-то такого не бывает.

Она пожала плечами и ответила, что это не ее дело. Работа есть работа.

У нее спросили: И как, справляетесь?

Она ответила, что это дурацкий вопрос. Нельзя на работе справляться или не справляться. Есть обязанности, которые надо выполнять.

Потом закурила и сделала вид, что задумалась.

4

Еще Оксана любила проспекты. Особенно ночью. Было в этом что-то магическое: желтые блики фонарей, потоки машин и людей, темные силуэты старинных домов с треугольными крышами (да даже если современные многоэтажки – Питер менял их под себя, и всё равно казалось, что им уже никак не меньше сотни лет). Если забраться в самую гущу, оказаться среди плотных очередей бредущих куда-то людей, то невероятным образом можно ощутить одиночество. Оксану толкали, огибали, извинялись, наступали на ноги, цепляли ее зонт – а она была одинока и по-своему счастлива. Кажется, даже слышала шуршание дождя и далекие отзвуки ветра над Невой.

Оксана всегда назначала встречи под дождем, в центре, где-нибудь на Невском у Фонтанки или на Садовой, возле метро, где тротуары особенно узкие, а людей по вечерам неимоверно много.

В один из дней она оказалась на углу Садовой и Гороховой чуть раньше запланированного. Дождь сыпал мелкий и по-осеннему холодный. В ожидании встречи Оксана купила кофе и закурила. Ничего не может быть лучше хорошего кофе и сигареты дождливым вечером.

Люди сновали вокруг бесконечным серым потоком, потом, в какой-то момент, из безликой массы нарисовался силуэт – сутулый, высокий мужчина в очках, с натянутым на лоб капюшоном, с почти невидимым лицом; руки в карманах куртки, в промокших джинсах и грязных кедах, которые когда-то были белыми.

Оксана подумала, что он мог бы быть персонажем книг Достоевского, если бы тот жил в двадцать первом веке. Человек, измотанный городом. Именно так.

У него за душой наверняка было много историй. Что-нибудь про жизнь в коммуналке, неразделенную любовь, долгие поиски и тоску.

Мужчина спросил:

– Давно меня ждете?

– Нет.

Оксана не любила общаться с незнакомцами. Это нарушало ее комфортное состояние одиночества. Магия дождливого города словно рассыпалась, когда приходилось вступать с кем-то в диалог.

Мужчина пожал плечами, мол, это была обычная вежливость, затем выудил из кармана сверток из нескольких газет. Протянул.

Оксана, зажав сигарету в уголке губ, раскрыла бумагу, посмотрела на что-то серое, с виду склизкое, словно кто-то раздавил гусеницу, а потом попытался собрать ее обратно.

– Я подумал, эта история вам понравится, – сказал мужчина. – Вы же не сказали что-то конкретное. Ну я и… она из детства. Про рваные носки и сломанный нос.

– Действительно. – Честно говоря, Оксане не хотелось больше притрагиваться к свертку. – Сложите это… как следует. Пакетик есть? Ничего, у меня с собой. Вот. Положите сюда. – Она очень старалась не показаться язвительной.

Он что-то неопределенно буркнул, махнул рукой и внезапно (так бывает со всеми) растворился в серой толпе прохожих.

– Постойте, – запоздало произнесла Оксана. – Вы забыли!..

В кармане её плаща лежал сверток. Мужчина хотел обменять истории на какую-то безделушку – талисман или что-то вроде этого.

Она вытянула шею, высматривая мужчину среди толпы. На краю тротуара блеснули вспышки – японские туристы фотографировали обнаженные мраморные фигуры, подпирающие балкон.

Оксана подумала, что этот мужчина не доберется до дома, а растворится в каплях, как карандашные штрихи под нажимом ластика. Но потом заметила его – силуэт, неторопливо бредущий прочь по оживленной улице.

– Постойте! – повторила Оксана и с легким раздражением двинулась сквозь людей.

Кофе, должно быть, остыл. Она бросила стаканчик в урну, раскрыла зонт.

Мужчина свернул на перекрестке – Оксана почти догнала его, но он то ли ускорил шаг, то ли просто быстро шёл. На сторонней улице было пустынно. Темный силуэт нырнул в одну из многочисленных арок. Оксана нырнула следом, будто в черноту своих сновидений. Ледяной ветер облизал влажные щеки. Кто-то сказал на ухо:

– Прости!

Её толкнули, уронили на землю. Падая, Оксана услышала, как хрустит ломающийся зонт. Ей заломили руки, связали на запястьях и заклеили рот. В глазах пульсировала боль, в висках колотило.

Оксана не сопротивлялась, потому что невозможно было сопротивляться. Виной всему был страх.

Оксану подняли, провели в глубину арки. Кто-то крепко держал её под локоть. Наверняка это был тот самый мужчина. Больше некому.

Она вспомнила о склизком свертке, что лежал в пакете. Что там была за история? Мерзкая и гнилая, как его поступок?

С неба лил холодный дождь, выбивая мелодии на потрескавшемся асфальте. Со всех сторон нависли желтые стены. Типичный дом-колодец в центре. Протяни руку из окна – и можно дотронуться до подоконника окна соседа. Пять этажей вверх, а наверху – квадрат черного неба.

Здесь не было фонарей, тусклый свет лился лишь из нескольких окон. Похититель замешкался у подъезда, звеня ключами, и Оксана с жадностью впилась взглядом в его лицо, запоминая этот острый нос, тонкие губы, щетину, это задумчивое и грустное выражение. На вид мужчине было около тридцати. Его сильно старили нелепые круглые очки «под Джона Леннона».

Оксана определенно уже видела это лицо. Кажется, он много раз приходил меняться. Дождь никак не забирал его, а капли не стирали этот образ из памяти.

Скрипнула входная дверь, дыхнуло спертым влажным воздухом с примесью хлорки, словно кто-то недавно вымыл здесь весь подъезд. На лестничных пролетах было темно. Блестели пятнышки глазков на дверях – а больше ничего и не разглядеть.

Поднялись на второй этаж. Мужчина открыл дверь в квартиру, впустив в пролет поток мягкого желтого света, взял Оксану за плечи и ввел в ярко освещенный коридор. За спиной щелкнул замок, отрезая от внешнего мира.

5

Ее ладоней коснулось что-то холодное, веревка на руках ослабла и опала. Оксана осторожно развернулась. Мужчина стоял у двери с небольшим раскладным ножом в руках и улыбался.

Улыбки Оксана не ожидала.

Капюшон он снял, давая ей возможность теперь уже в подробностях разглядеть лицо. Наверное, это плохо, когда похититель перестает прятаться.

Мужчина сделал шаг, протянул руку и сорвал скотч с её губ. Сказал, извиняясь:

– Это было необходимо. Я такой трус. Не мог позволить потерять тебя еще раз.

– Еще раз? – спросила она негромко.

Мужчина, продолжая нелепо и как-то по-детски улыбаться, показал кивком головы в сторону кухни. Оксана прошла первой. Он зашел, прикрывая за собой дверь, с порога спросил:

– Кофе?

Оксана рассеянно кивнула. У нее в сумочке лежали книга, телефон и планшет. Ничего такого, чем можно было бы ударить. На кухне при беглом осмотре она не заметила ни столовых приборов, ни даже электрического чайника. Мебели вообще оказалось мало: стол, два стула, плита и небольшой шкаф в углу. Даже холодильника не было. Зато был широкий подоконник, устланный ковриком. Коврик явно кто-то связал вручную. Он был разноцветным и выглядел очень уютно.

Оксана подумала, что это должно быть замечательно – сидеть на подоконнике, читать книгу, пить кофе и наблюдать за осенним дождем.

Мужчина тем временем поставил на плиту ковшик с водой, развернулся к Оксане и в некотором смущении принялся тарабанить пальцами по краю плиты.

– Говорите уже, – попросила Оксана, пытаясь хотя бы интонациями голоса сохранить уверенность. – Что происходит? Вы какой-нибудь одинокий влюбленный извращенец? Будете удерживать меня, пока я не соглашусь тут жить, да?

– Можешь уйти прямо сейчас, я не держу, – ответил мужчина. – Просто я знаю, что ты достаточно любопытна и захочешь послушать историю, ради которой я тебя похитил.

Она не удержалась, подошла к подоконнику, выглянула в окно. Серый вид на двор-колодец, в центре которого в примятом асфальте расплылась лужа – идеальный пейзаж для одинокого интроверта и его книг.

– Я вас помню. Вы постоянно меняете истории на всякую чепуху. Или просто отдаете. Сколько раз мы с вами встречались? Три или четыре?

Мужчина ответил:

– Шесть раз. Сначала я надеялся, что ты меня вспомнишь. Потом понял, что это бесполезно. У тебя не осталось прошлого. Ты его отдала, верно? Обменяла на своем же сайте.

Закипела вода в ковшике. Мужчина аккуратно перелил ее в чашку, достал из шкафчика банку с растворимым кофе, насыпал, добавил ложку сахара, словно давно знал, как Оксане нравится. Протянул кружку ей.

– Ты не обращала внимания, что одни люди получают меньше, чем отдают? – спросил он. – А очень многие отдают просто так, не требуя ничего взамен. На первый взгляд, никому не нужны дурные воспоминания. Все хотят избавиться от неудачного брака в молодости. Ты берешь их эмоции, чувства, их будущее и прошлое, ошибки, заслуги и уносишь в свою квартиру. Где они там у тебя хранятся? В коробках на антресолях?

У Оксаны закружилась голова. Он сделала глоток горячего, невкусного кофе и ничего не ответила.

– Иногда тебе снятся сны, от которых ты просыпаешься в слезах, но ничего не можешь вспомнить. Тебе кажется, что в душе есть черные дыры, которые ничем нельзя заполнить. Сколько бы ты ни пыталась. Ты читаешь книги и заливаешь одиночество литрами кофе. Но разве это помогает? Тебе кажется, будто жизнь застыла на месте. Она не движется. Лучшее место для того, чтобы поставить судьбу на паузу и перестать меняться – старый город, не имеющий целей. Твоё любимое состояние – это меланхолия. Знаешь почему? Потому что у тебя даже нет прошлого. Ты разобрала его на кусочки и выложила на сайте задаром.

Он слишком многое о ней знал.

– Вы кто? – прямо спросила Оксана.

– Твой несостоявшийся друг, – ответил мужчина.

6

Он встретил ее в настоящей жизни два года назад, вручил серебряное кольцо и долго не мог отвести взгляда от ее лица.

Потом он говорил, что влюбился с первого взгляда, хотя Оксана не верила.

Он спросил, почему именно серебро? Оксана ответила, что у нее аллергия на золото, а она очень любит украшения. Тогда он сказал, что сделает ей серебряную цепочку с большой скидкой. В работе ювелиром есть свои плюсы: всегда можно кадрить девушек.

Оксана потом рассказывала, что ни разу не задумывалась о том, что он мог в нее влюбиться. Она была наивной, живущей в собственном мире и верила в дружбу между мужчиной и женщиной. А он пригласил ее в кафе, поесть пиццы, потом в кино, потом просто прогуляться в парке. Он оказался интересным собеседником, и ни разу за два месяца общения не подал виду, что влюблен.

Вообще-то, он думал, что это и так понятно, но ошибался. Оксана решила, что нашла неплохого собеседника и человека, с которым можно проводить время по вечерам, когда никто не хочет меняться. Уже тогда она была администратором сайта и наносила визиты незнакомым людям среди толпы безликих прохожих. Только в те времена она с удовольствием менялась и сама.

Оксана никогда не влюблялась. Ей казалось, что мир пылкой, романтичной любви существует только на страницах книг, а в жизни все по-другому. К тому же, она слишком часто видела людей с погасшим взором, отдающих ненужные им романтические отношения на вечное хранение в ее квартиру. Неразделенная чужая любовь хранилась под корешками книг. Её было так много, что приходилось вызывать Утилизаторов раньше времени. Они загружали книги в серые неприметные машинки и увозили их в неизвестном направлении…

Два месяца общения переросли в крепкую дружбу. Они переписывались каждую свободную минуту, желали друг другу сладких снов и доброго утра, а если не писали друг другу больше часа – каждый начинал волноваться, не случилось ли чего. Но если с его стороны это была пылкая любовь, то с ее – заинтересованность и дружба. С ним можно было поговорить о кино, литературе, с одинаковым интересом сходить на серьезный спектакль или подурачиться в пиццерии. Он находил множество историй, всегда поддерживал беседу и вообще казался настоящим другом. Таким, с которым тепло просто находиться вместе.

Если бы он все не разрушил в один момент.

В тот день Оксана рассказала ему о своей работе. Они дошли до той стадии откровений, когда можно разговаривать о чем угодно – от цикла месячных до размеров члена – и Оксана как бы между прочим поведала ему всю свою историю. Для нее, живущей в мире, где люди только и делают что меняются, в этом не было ничего необычного. А он казался удивленным и шокирующим.

– Ты самая настоящая ведьма! – пробормотал он. – Я так и знал! Это все твоя магия! Ты заколдовала меня!

Она рассмеялась, думая, что это шутка. А он, воспользовавшись моментом, приник к ее губам и поцеловал, коснувшись кончиком языка ее передних зубов.

Это было пошло, мерзко и отвратительно. А что еще хуже – напрочь разрушило какие бы то ни было намеки на их дружбу.

Оксана отстранилась и бросилась прочь, не оглядываясь и не прислушиваясь к тому, что он кричал ей вслед. Она выключила телефон, ушла из всех социальных сетей, сделала еще много гадостей в этот стремительно разворачивающийся отрезок времени… а потом оказалась в самолете, который нес ее в любимый город Петра.

7

Она тряхнула головой, в которой вдруг стало тесно от нахлынувших мыслей. Спросила:

– Я натворила что-то ужасное?

Он неопределенно пожал плечами.

– У тебя такой характер. Разве может кто-то винить? Ты дружишь с людьми, но не любишь их. Тебе нравится быть одинокой, но среди толпы.

– Так что же я сделала?

– Вырезала меня из своего прошлого, выставила на обмен на сайте. Убрала лишнее. Изменилась в последний раз и сбежала в Питер.

– Я не помню этого… – сказала Оксана, разглядывая лужу за окном. Она растекалась все больше. К утру, наверное, заполнит собой весь двор. – Как я могла вас вырезать? Я не умею.

– Мне понадобилось полгода, чтобы найти тебя и задать этот же вопрос.

– Как вы вообще тут оказались?

– Это всё любовь, – он постучал согнутым пальцем по груди. – Я нашел сайт, в котором люди менялись. Собрал все твои воспоминания обо мне. Шесть аккуратно вырезанных кусочков. А потом вышел на твоих работодателей и предложил им сделку. Они рассказали, где ты находишься. И вот я здесь.

Несколько долгих минут они смотрели друг на друга. У Оксаны разболелась голова, она достала сигареты и, открыв окно, закурила.

– Какая же я сука, – сказала она, заполняя легкие горьким дымом, а голову остатками воспоминаний.

– Я просто хотел тебя увидеть, – сказал он. – Без всякой надежды. Знаешь старую поговорку о том, что любовь и надежда несовместимы? Одно всегда уничтожит другое.

– Какую сделку ты предложил им? – спросила Оксана, думая о работодателях.

– Это не важно. Все равно уже ничего не изменить.

– Я не помню всю свою жизнь до Питера. Я отдала им прошлое. Ты же понимаешь?

– Прекрасно понимаю. Но если захочешь измениться – пять историй лежат у тебя дома. И еще одна – в кармане плаща. Этого достаточно, уверяю.

Он смотрел на неё с грустью из-под смешных очков. Человек, отдавший что-то невероятно важное за единственный шанс.

Оксана знала своих работодателей. Когда-то очень давно они забрали её душу. Любовь тоже была у них, давно утилизированная и переработанная.

– Я хочу домой. Выспаться.

– Вызову тебе такси. – Он ушел в коридор, откуда позвонил. Вернулся со связкой ключей. – Это теперь твое. Можешь приходить сюда, когда захочешь. Я не настаиваю. Ничего страшного, если ты вообще сюда больше никогда не придешь. Мне просто надо было, чтобы ты вспомнила и знала. В этом мире есть люди, которые могут быть тебе по-настоящему близкими.

– Я учту.

Он вышла из квартиры под дождь, путаясь в паутине мыслей и размышляя о том, что до сих пор не вспомнила имени этого человека.

На такси Оксана доехала за двадцать минут, пересекла двор, подставив лицо дождю. Голова кружилась от произошедшего.

В квартире она долго стояла в коридоре, погруженная в мысли. Потом прошла в комнату, не разуваясь. Осмотрелась, вчитываясь в корешки книг. Каждая книга хранила внутри себя кусочки человеческих эмоций, судеб, несбывшихся надежд и ожиданий. Много чего хранилось здесь. Как будто Оксана собирала по лоскутам образы персонажей, сюжетные линии, интересные истории, финалы.

Так, в сущности и было. Работодатели лепили из этого материала новые жизни и новые судьбы, расставляли фигурки по планете и смотрели, как они меняются, двигаются вперед, создают что-то новое. Глобальная стратегия для кого-то могущественного. А Оксана всего лишь наемный работник, один из многих, хоть и на повышении.

У неё был договор. Прошлой жизни больше не существовало, а существовал Питер – место, где лучше всего оставаться одиноким.

Она взяла с полки томик «Отверженных», внутри которого хранились свертки от незнакомца. Пять холодных и неприятных на ощупь. Неужели, её прошлое было таким же? Хочет ли она в него возвращаться? Хочет посмотреть?

Оксана опустилась на кровать и взяла один из свертков. Положила его на колени и долго рассматривала. Потом взяла телефон и набрала единственный номер, который был в нем сохранен.

8

Она вышла из дома, снова вызвала такси и вернулась к дому, где жил человек из прошлого. Лужа во дворе залила весь асфальт. Оксана промочила ноги, но не обратила на это внимания. Окна на пять этажей вверх были темны.

Она поднялась на второй этаж, подсветила себе телефоном, пока открывала дверь, и зашла в квартиру. Постояла несколько минут, привыкая к темноте.

Сразу за кухней была первая комната. Она заглянула в нее, обнаружила кровать у окна, подошла.

Мужчина спал на боку, отвернувшись к батарее. Он похрапывал (хотелось стукнуть его в бок, чтобы замолчал). Несколько секунд Оксана разглядывала его лицо, такое странное без очков, незнакомое и чужое.

Она вынула из сумочки нож, покрытый старыми засохшими пятнами крови, одной рукой зажала мужчине рот, и несколько раз воткнула нож в обнаженное горло. Она мимолетно вспомнила вкус его губ, когда мужчина задергался и попытался встать. Пришлось навалиться на него всем телом и ударить еще несколько раз. Кровь брызгала сквозь пальцы.

Он хрипел что-то, выплевывая темные сгустки. Потом улыбнулся и пробормотал:

– А ведь оно того стоило…

9

Оксана умылась в ванной, разглядывая себя в зеркале. Свитер придется выбрасывать. Проверила на свету нож. Как это по-литературному – оставить кровь высыхать на его лезвии.

Потом прошла на кухню и аккуратно свернула вязаный коврик. Штучная работа, пригодится. В конце концов у нее тоже широкий подоконник.

На телефон пришло сообщение. Утилизаторы написали коротко: «Квартира очищена».

Она вышла из дома, закурила на ходу и так и шла пешком под моросящим дождем, по узким улицам Питера, от фонаря к фонарю, мимо молчаливых старинных домов.

Завтра с утра она попросит у работодателей расчет. Пора начинать меняться – или исчезнуть навсегда. Быть может, дождь сотрет её, словно ластиком, превратив в еще одного человека, который остался в этом городе навсегда.

♀ Колдун

Имя его было Аю, и он пришел из степи.

Так говорили.

Правды-то никто не знал. Только старики, иссохшие и коричневые от солнца, помнили, как однажды Аю вошел в деревню с востока. В то утро дул сильный ветер; он гнал клубы пыли по земле и тучные облака по небу. Сторожевым приходилось несладко. Наверно, потому и проглядели зоркие глаза, когда, кутаясь в лохмотья, проскользнул через открытые ворота мальчик. Волосы его были грязны и спутаны, как собачья шерсть. От него пахло дымом, гарью и сладкими цветами харем-нар, чьи белые корни прорастают на курганах сквозь кости мертвецов. Мальчик дошел до колодца, поднял наверх ведро студеной воды, умылся – и сразу стало ясно, что он не из этих мест. Ни у кого тут прежде не видели такой белой кожи, даже у ханских жен, которые купались в молоке и травяных отварах.

Бабка Кимет, которая была тогда щербатой девчонкой, подскочила к нему и спросила:

«Как тебя звать?»

«Аю», – ответил он и улыбнулся так, что в сердце у Кимет запели птицы. А потом стер воду с лица и пошел на окраину деревни, где стояли пустые, брошенные дома. Выбрал тот, что поцелее, и поселился в нем, не спросив ни у кого разрешения. Старейшина сходил поговорить с пришлецом и решил, что он родом из дальней деревни, сожженной кочевниками. Степные законы святы – погорельца выгонять нельзя.

Так Аю стал жить один, ни с кем не заводя дружбы. Только босоногие девчонки прибегали к нему позубоскалить и спеть песенку под окном.

С тех пор прошло сорок лет. Кимет состарилась, и зубы у нее выпали совсем; старого хана, по обычаю, убил младший внук и в тот же год завел первую жену; трижды кочевники прокатывались по степи огненной волной, стаптывая высокие травы до самой земли.

Но если прочих-то время клювом исклевало, когтями истерзало, то Аю оно лишь крылом коснулось. Был мальчишка – стал мужчина. Высокий, только в кости по-прежнему тонкий – не то, что приземистые, широкоплечие степняки. Белые пальцы его были слишком нежны для работы; Аю не растил ни коз, ни коней, не прял шерсть, не шил ни рубахи, ни сапоги, не нанимался в подмастерья ни к кузнецу, ни к гончару, ни к кожевнику. Но каждый раз, когда луна отъедалась на небесных пастбищах, когда округлялись ее бока, он уходил в степь на три дня и возвращался с полным заплечным мешком трав.

И не было в деревне хоть одного человека, который бы никогда не менял на пороге дома Аю хорошую рубашку, пару сапог, кувшин молока или полоску вяленого мяса на целебный отвар, или на пахучую мазь на козьем жиру, или на ароматную травяную косицу, что жгут в доме от всякой кусачей твари, которая заводится в шкурах и не дает покоя ни ребенку, ни старику.

Волосы у Аю были длинные, как у ханских жен, но те прятали их под платками и накидками, а он – переплетал с ядовитыми травами, с бледными степными розами, с белыми косточками на длинных нитках и бусинами из прозрачного небесного камня.

На руках у Аю были браслеты, и шнурки, и тонкие косицы из трав.

Аю называли колдуном и принимали его, как горькое лекарство – морщась, но зная, что оно несет избавление от беды.

Так было до тех пор, пока однажды, в предзимье, молодого хана не настигла острая стрела и он не повелел раскинуть шатры у стен деревни.

Всем в степи известно, что нет никого на свете изнеженней ханских жен, потому что у них одна забота – лелеять свою красоту. А это непросто. Многое нужно делать: купаться в молочной воде, растирать кожу душистыми маслами, танцевать, чтобы тело было стройным и сильным, облачаться в цветные шелка… Жены следуют повсюду за своим господином, и лишь когда он болен или умирает, удаляются прочь, чтобы не отпугивать ревнивую удачу; она ведь тоже женщина, соперниц не терпит.

Потому и остался молодой хан на попечении лекарей в расшитом обережными знаками шатре, а жен его отвезли в деревню; старейшина с семьею своей рад был уступить красавицам свой дом, и радость эту всячески укрепляли воины из ханской свиты, с острыми копьями и луками и дерева ти; при одном взгляде на них просыпался в любом человеке дух гостеприимства и невиданной щедрости.

Жены были красивы. Первая, старшая – как ночь, ясноглазая, черноволосая, в покрывалах из темного шелка. Вторая – как огонь, меднокожая, грациозная, гибкая. Третья, самая младшая – как степная кошка, томная, хитрая, с шагом беззвучным и торопливым. Но прекрасней всех была та, что походила на нежный цветок иссы – белокожая, с волосами цвета меда и глазами, как ночное небо. Прислужницы, что стирали у ручья шелковые драгоценные покрывала, говорили, что младшая жена родом с севера, из тех краев, где лед сходит с земли только летом; что была она дочерью одного правителя и ушла в степь с ханом в залог долгого мира – не стал бы хан войной идти на отца своей жены.

А звали ее Сёйне.

Прочие жены никогда не покидали дом, и только иногда слышался их смех или песни у открытого окна. Но другой была Сёйне. Она поднималась еще на рассвете и шла через всю деревню, к воротам, и дальше, в степь, к холму или к ручью. А за нею неизменно следовали две немые женщины, несущие белый холст, кисти из желтой кости и драгоценного меха, деревянную раму и короб, в котором звенели сосуды с драгоценной краской. Когда Сёйне находила то, что услаждало ее взор изысканной красотой, то велела прислужницам остановиться, а затем натягивала холст на раму, открывала сосуды с красками и рисовала – день, два, три, четыре и так, пока не бывала закончена картина. А порою Сёйне не прикасалась ни к кистям, ни к холсту, а лишь смотрела на непостоянную красоту, словно желала, чтобы та навеки осталась в ее глазах и сердце. И чем ближе была зима, тем чаще замирала белокожая северянка, глядя в серое небо или на тонкий ледок на влажной земле.

Служанка жаловалась, что светлая госпожа её грустит, и не могут развеять печаль ни сухие фрукты в меду, ни песни, ни даже пляски. А хан все еще не излечился, и лекари говорили, что, наверное, свернуть шатры и отправиться в путь он сможет, лишь когда степь зацветет по весне.

Однажды Сёйне сидела у ручья, смотрела, как быстро бежит вода, и думала: «Верно, и время бежит так же. Зачем я покинула свой дом? Там знали меня, почитали мои картины и каждый взгляд ловили. А здесь я одна из четырех из жен, и даже хан мой краски и холст почитает за дурную блажь, а едва я скажу слово поперек – грозится войной с отцом моим».

А потом кто-то сказал ей:

«Не плачь».

Сёйне подняла взгляд и увидела прекрасного юношу. То был Аю. В волосах его, перевитых с травами, цвели бледные розы, черны были глаза его, а кожа – бела, как снег, по которому истосковалось жаркое сердце Сёйне. И так захотелось ей продлить этот миг, что не спросила она гневно: «Кто ты?», не позвала служанок, а сказала:

«Кто бы ты ни был, позволь нарисовать себя».

Аю улыбнулся и пообещал прийти назавтра, а потом добавил:

«Только если ты не будешь больше плакать, царевна». Сказал – и ушел, неслышно, как вечерняя заря. А за ним стелился запах грозы, дыма и цветов харем-нар, чьи корни оплетают кости мертвецов.

Всю ночь думала Сёйне о незнакомце, всю ночь не спала. Сердце её стало гулким барабаном, и удивлялась Сёйне, отчего никто не слышит этого звука, отчего никто не спрашивает, что с нею случилось. А когда наступило утро, она позвала служанок и велела им принести ароматные масла для тела и костяные гребни, привезенные с севера. Удивленно переглянулись прочие жены; никогда прежде Сёйне не украшала себя, если не было хана рядом; а потом решили, что глупая северянка решила тайком пробраться к нему, обманув лекарей, и на том успокоились.

Сёйне же поспешила к ручью, и немые служанки несли за нею холсты и краски. Она боялась, что Аю не придет вовсе, но еще издали увидела – он ее ждет.

В тот день Сёйне не отважилась произнести рядом с ним ни единого слова. Только макала тонкую кисть в краску и подносила к холсту, не отводя взгляда от прекрасного лица. Аю улыбался и оставался недвижен, как мертвец, и прекрасен, как сон перед рассветом. Когда Сёйне смотрела на него, ей казалось, что она пробуждается, словно цветок соль, что первым распускается весною и наполняет северные леса запахом пьяным, медовым.

Аю пришел и на следующий день, и на следующий тоже. Сёйне осмелела и стала задавать вопросы. Но не затем, чтобы узнать ответы, а лишь для того, чтобы послушать его голос.

А немые служанки – наоборот, запоминали все накрепко.

«Правда ли, что ты колдун?»

«Правда».

«Из этих ли ты мест? Другие люди на тебя не похожи…»

«Нет, не из этих».

«А хочешь ли вернуться домой?»

«Нельзя желать того, что невозможно исполнить». Услышав это, Сёйне хотела посетовать, что желает невозможного, но не успела. Аю улыбнулся и произнес:

«Не бойся. Ты не из тех, чьим желаниям не суждено сбыться. Твои дороги все еще открыты, – и добавил: – А теперь я пойду. Старая Кимет просила сладкий отвар от дурных снов, а взамен обещала починить мои сапоги».

После этого разговора Сёйне боялась, что колдун больше не придет, но он вернулся. И потому весь следующий день она не спрашивала важных вещей, только глупости:

«Когда ты вплетаешь в косы свои дикие розы, не колют ли острые шипы твои руки?»

«Нет. С розами у меня уговор. Они цветут в моих волосах и не жалят меня, а я продлеваю им жизнь до весны».

«А что это за синий стебелек в твоей косе?»

«Это жар-трава. Из нее делают самый сильный яд в степи. Он в тысячу раз сильней, чем у степной змеи».

«Если так, то сам ты не боишься умереть от яда?»

«Не боюсь, – улыбался Аю. – Чтобы трава эта стала ядовитой, нужно раскусить стебелек и до трех сосчитать. Тогда человек заснет и не проснется больше».

Вспомнила тут Сёйне, что с весною свернут ханские слуги шатры и двинется дальше вечное кочевье, и опечалилась.

«Подари мне один стебелек этой травы», – попросила она Аю, а тот засмеялся:

«Спой для меня, царевна, тогда подарю».

И стало вдруг Сёйне так легко-легко, словно снова она очутилась в заснеженном своем тереме, и не было у нее тяжелых шелковых покрывал, расшитых драгоценным бисером, и грелись собаки у очага, и звенели медные струны айны. Полилась песня севера над бескрайней степью – сильная, чистая, славящая битвы и смерть в бою.

И где-то далеко-далеко вздрогнул отец Сёйне – защемило вдруг сердце.

С тех пор день ото дня расцветала северянка. А на белом холсте, как изморозь на окне, проступали черты Аю. Жены, давно прознавшие, зачем ходит Сёйне к берегу ручья, сердились на нее – мол, позорит она хана, но ничего поделать не могли. А потом младшая из них, та, что нравом была похожа на степную кошку, пробралась ночью к шатру хана, обошла лекарей и шепнула мужу на ухо:

«Похитил колдун сердце твоей северянки».

И хотела уже сбежать так же тихо, как и пришла, но тут схватил ее хан за рукав:

«Расскажи больше. Что за колдун?»

А та и рада наушничать.

«Говорят, что глаза его темнее ночи; говорят, что кожа его белее молока; говорят, что степные розы цветут в его волосах, а всякий, кто взглянет на него – потеряет покой».

И, хотя была на дворе густая, как вязкое масло, ночь, в тот же миг повелел хан привести к нему Сёйне. Разбудили ее слуги без жалости и, босую, простоволосую, повели к шатрам – даже покрывала на голову накинуть не позволили. Услышала Сёйне обвинения и улыбнулась:

«Сам ты, господин, горе выдумал, сам же его и испугался. Верна тебе была и впредь буду».

«Почему же ты тогда всякий день к нему спешишь, как и к любимому мужу не спешила?» – хан брови нахмурил, а младшая жена, та, что от кошек степных лукавства зачерпнула, из-за плеча его выглядывает, улыбается довольно. Все ей ссоры в радость. Чем больше шуму – тем лучше.

«Потому хожу, что портрет его пишу. Тонкой кистью, на белом холсте, драгоценными красками… А как завершу работу свою, то даже ты увидишь, что не простой я откуп от войны, что у меня душа и дар есть, а не только белая кожа и медовые волосы».

Тут хан засмеялся, как смеется седая гора, обрушивая лавину на беспечного путника:

«Зачем жене дар, зачем душа? Нет, полно меня позорить. Завтра велю разложить костер высокий. Колдун не колдун, а от огня никто не убережется».

Сказал так хан, хлопнул в ладоши, призвал слуг и воинов. Сёйне он повелел запереть в доме и не пускать никуда, а еще – снести весь хворост к ручью и маслом пропитать. И, прогнав лекарей прочь, поднялся хан с ложа, надел стеганый доспех и сам во главе воинов пошел за колдуном. Даже о ранах своих позабыл.

Ждал его Аю на пороге своего дома, будто заранее знал обо всем – знал и встретил смехом:

«Вижу, ревность тебя отравила, молодой хан! Хочешь, приготовлю тебе лекарство? Всего-то нужно выпить залпом кувшин кислого молока да закусить солеными грибами – и точно тебе не до пустой ревности будет».

Разозлился хан:

«Что за лекарство? Вот увижу я, как звери твои кости растащат – это меня точно излечит!»

«А это, – отвечал Аю, – вряд ли. Против меня ни один зверь не пойдет».

И долго они еще так спорили, да надоело младшей жене ждать. Тайком пробежала она в середину деревни, к колодцу, сорвала с головы своей покрывало, растрепала волосы и стала громко плакать и причитать:

«Ой, горе, горе этой деревне и людям ее! Навлек на них беду колдун Аю! Хотел он хана великого проклясть, со свету сжить – да не вышло! И теперь гневается хан, грозится деревню дотла сжечь, если не отдадут ему колдуна злокозненного! Ой, горе, горе!»

Заслышав этот плач, люди стали выходить из домов и оглядываться испуганно. А кое-кто тут же и припомнил, что-де глаз у Аю нехороший, что не стареет Аю уже много лет, что пропадает куда-то в полнолуние… И стали роптать люди:

«Зачем нам такой колдун? Раньше без него жили – и горя не нажили, а с ним и горе тут как тут, на пороге стоит – открывай, мол, хозяин!»

Сбились в стаю – куда там степным собакам! – и пошли к дому Аю. Смотрят – а хан-то уже от злости побагровел, кулаками потрясает, а слова уже сказать не может. Аю же как стоял на пороге, так и стоит – зубоскалит только.

…Так и не вспомнили потом, кто первым камень бросил. Но где один, там и второй, где второй, там и третий… Будто в дурмане это было. Лишь тогда опомнились люди, когда заголосила старуха Кимет:

«Птицы замолчали, птицы замолчали! Что же вы делаете-то? Птицы замолчали…»

И заплакала.

И глупый был это крик, но страшно сделалось всем. Даже хану; только он-то страха показать не мог – нахмурился, рукою махнул:

«На костер его, жечь!»

Будто и не боялся ничего.

Тронули воины слуг легонько копьями – не до крови, а так, подбодряя, смелость внушая. Разок-другой без толку, а на третий зашевелились слуги, поплелись к колдуну, что лежал окровавленный у порога своего дома, подхватили его за руки – за ноги – и потащили к ручью, где сложена была высокая куча хвороста. Раскачали-раскачали – и закинули на самый верх.

Увидела это младшая жена и побежала к дому, где заперли северянку. Смеется под окном, заливается:

«А колдуна-то твоего жечь собираются! Не ходить тебе с ним больше к ручью, не позорить хана! Станешь ты опять примерной женой, будешь нас слушаться, нас рисовать тонкой кистью на белом холсте!»

Услышала эти речи Сёйне – забилась, как птица в клетке, что грудью бросается на прутья, пусть и не может их сломать. А младшая жена все не унимается:

«Чуешь, дымом понесло? Это костер разгорелся!» «Слышишь, люди поют? Это радуются они, что колдун погибает».

«Слышишь крик? Это он, он, Аю твой кричит!»

И правда – замерла Сёйне, и знакомый голос коснулся ее ушей. Искажен был он от боли, но все так же чист и звонок. От горя еле живая, выдернула Сейне из-за пояса синюю травинку, прикусила ее – и упала замертво.

Костер догорел, и пепел по ветру развеяли. А хан, довольный, возвратился в свой шатер. Младшую жену он позвал к себе и наградил ее кольцами, серьгами и звонкими браслетами.

А потом узнал, что Сёйне с той самой ночи так и не очнулась – и испугался. Сразу вспомнилось ему, как красива была северянка – белокожая, златовласая, с глазами, будто ясное небо. И созвал хан всех лекарей, каких мог найти, но никто так и не сумел ее исцелить. Тогда старшая жена, что была мудрее всех, посоветовала ему клич кинуть – мол, кто вылечит северянку, тому достанутся несметные сокровища. А какие – не говорить; любопытство лучший погонщик, чем алчность.

Так хан и сделал.

И потекли к нему рекою лекари, и чудотворцы, и лгуны простые, и от всех было одинаково мало проку. А потом пришел к шатру его сгорбленный старик в гнилых лохмотьях, от которого пахло дымом и красными цветами харем-нар, что только на курганах растут.

Стал хан, как и прежним соискателям, обещать ему чудесные сокровища, но старик поднял сморщенную руку и сказал хриплым голосом:

«Не надо мне богатств. А отдай мне то, что для твоей жены дороже жизни оказалось».

Побледнел хан, вспомнив колдуна.

«Нет такого сокровища у меня».

«Ну, что ж, – произнес старик и на ноги поднялся. – Тогда я пойду».

«Постой, – испугался хан. – Солгал я. Осталась одна вещь от того, кто для Сёйне дороже жизни стал. Портрет, нарисованный тонкой кистью на белом холсте. На нем колдун, как живой».

Обрадовался старик:

«О, мне это подойдет. Вели принести портрет в шатер к жене твоей. Я же войду в тот шатер с закатом. И пусть до рассвета никто меня не тревожит, иначе лечение не выйдет».

А у хана уже от запаха дыма и цветов голова кругом пошла. Каждое слово старика верным ему казалось; кивнул он, в ладоши хлопнул, призвал слуг – и точь-в-точь повторил им просьбу странника.

Как только пала на землю ночь, черная, как перья птицы нарун, слуги принесли в шатер, где лежала Сёйне, драгоценный портрет, проводили к изголовью северянки старика со всем почтением – и удалились. И только они вышли, как сбросил старик рваные покрывала, подошел к портрету – и провел по нему рукою.

«Не время, – прошептал старик. – Пусть луна взойдет».

Сказал так – и прорезал в шатре узкую щель. А когда поднялась царица небес на звездное пастбище, когда заструились бледные лучи на помертвелую степь и один самый тонкий луч проник в шатер и коснулся портрета – стал вдруг старик молодеть. Глядь – почернели седые волосы; расцвели в них розы, прежде сухие; кожа, коричневая от солнца и ветров, стала снова белой и нежной, как молоко; а глаза его стали как черное стекло.

Посмотрел Аю на свои руки молодые, рассмеялся и сказал:

«А вот теперь пора».

Вынул он из своих волос синие травинки, растер их с лепестками степной розы, искупал в лунном свете – и возложил на губы Сёйне. И мгновения не прошло – распахнулись ее глаза.

Увидела Сёйне колдуна и улыбнулась:

«Так я и знала, что ты обманул меня. А говорил ведь, что сильней яда, чем жар-трава, во всей степи не сыскать».

Аю только рассмеялся:

«Да разве б я тебе смог яд отдать? Нет, царевна. И не надейся, что убежишь от меня в смерть. Пойдем лучше отсюда вместе, – вздохнул, глаза смущенно опуская: – Правда, жизнь у меня нелегкая. То там, то тут на костер отправят… Я уже весь до костей дымом пропах, а им все мало».

«Ничего, – утешила его Сёйне. – Я к запаху краски с детства привыкла, меня каким-то дымом не напугаешь».

И долго еще они разговаривали, но неумолимо было время, и рассвет в двери небес постучался. И с первым лучом солнца растаяла, как весенний лед, северянка, и с нею исчез Аю.

Утром хан со своей свитою вошел в шатер, но увидел там лишь портрет. Смеялся с белого холста Аю:

«Глупый, глупый! Не уследил за женой – она теперь моя будет».

И никто, кроме хана, этого смеха не слышал; захотел хан выбросить тот портрет в огонь – но не смог, рука плетью повисла, язык онемел – и не прикажешь даже ничего.

Молча развернулся хан и покинул шатер. А портрет на месте оставил. Говорят, что нашел его потом странствующий мудрец, отвез на север и продал за большие деньги какой-то знатной госпоже.

А хану младшая жена весной родила сына.

Черноволосого, белокожего и черноглазого.

То-то было шуму…

Content

Александр Матюхин, Софья Ролдугина
Зеркальный лабиринт

1 Вина: Алекто

♂ Виноватые

♀ Запретное слово Чёрного дома

2 Страх: Медуза Горгона

♂ Изоляция

♀ Дрессировка

3 Зависть: Эрида

♂ Искушение

1

2

3

♀ Нелюбовь

1

2

3

4

4 Жадность: Сцилла

♂ Престиж

♀ Золотая лопата Большого Че

5 Злость: Гекатонхейры

♂ Идеальный мир профессора Рихтера

♀ Веретено

6 Безысходность: Харон

♂ Химия

1

2

2.1

2.2

2.3

3

3.1

3.2

4

4.1

4.2

5

♀ Дрянь

7 Покой: Геката

♂ Неуловимая-воображаемая

♀ Сердце Города

8 Надежда: Элпида

♂ Сердце

♀ Змиев Угол

9 Сострадание: Элеос

♂ Почти друзья

♀ Погорельцы

10 Воодушевление: Ника

♂ Народный способ

♀ Клака

11 Вдохновение: Музы

♂ Гаджет mon amour

♀ Миграция монархов

12 Решимость: Афина Паллада

♂ Ефимыч

1

2

3

4

5

6

7

♀ Снег

13 Любовь: Психея

♂ Меняться

1

2

3

4

5

6

7

8

9

♀ Колдун