Нед Виззини

Be More Chill

Ned Vizzini

Be More Chill

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg

Text copyright © 2004 by Ned Vizzini

Afterword copyright © 2015 by David Levithan

© C. Резник, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Нед Виззини – автор романов «Be More Chill» и «Это очень забавная история», завоевавших любовь и признание молодой аудитории во всем мире. «Be More Chill» лег в основу популярного бродвейского мюзикла, а по книге «Это очень забавная история» был снят фильм с Кейром Гилкристом и Эммой Робертс в главных ролях. В острых и резонансных произведениях Неда Виззини поднимается темы взросления, одиночества, стремления соответствовать ожиданиям, столь близкие подросткам. При этом поклонники отмечают непревзойденное чувство юмора автора и оптимистичный, жизнеутверждающий посыл его произведений.

* * *

Свежий, непосредственный и оригинальный роман. Это было весело, эксцентрично, эпатажно! Я не могла оторваться от чтения.

Джуди Блум

Забавно, необычно и попадает прямо в точку. Представьте Холдена Колфилда с доступом в интернет.

New York Post

Было бы слишком грустно, если бы не было так смешно.

The New York Times

Часть 1

ПРЕСКВИП

1

Без четверти девять. В кабинете солнечно, оживленно. Мне почти что удается не замечать мертвящие флюоресцентные лампы, заливающие светом нашу среднюю школу Мидлборо. Бородатый мистер Гретч восседает за своим столом, блестя лысиной, окаймленной лохмами волос. В руках у него газета, на углу стола – кактус. Через двадцать секунд начнется перекличка. Слева от меня сидит Дженна Ролан, «Самая Отпадная Девчонка» в классе. Дженна рассказывает:

– …А она такая: «Я сделаю это, если проиграю тебе на плавании». Ну и проиграла. Нарочно, разумеется. Вот же сучка!

Дженна любит поговорить о своей подруге Элизабет, «настоящей сучке». Не помню, чтобы она когда-нибудь говорила о своей семье, телепередачах, уроках или нюансах добычи билетов на концерты. Короче, о том, о чем обычно болтают девчонки. Нет, Дженна говорит лишь о том, какая Элизабет сучка.

– Ты бы видела, что она на себя напялила! Один в один – мешок для мусора с презиком наверху…

Энн заливисто хохочет. Энн – «Вторая Самая Отпадная Девчонка» в классе. Она сидит прямо передо мной и постоянно вертится, оборачиваясь к Дженне, чем только подтверждает, что именно Дженна – «Первая». Девчонки ужасно территориальны.

– Кхе-кхе, – мистер Гретч откашливается. – Эбби.

– Здесь.

– Асу.

– Здесь.

– Олборо.

– Здесь.

– Азу.

– Здесь.

Учитель рассеянно поглаживает кактус, не испытывая, похоже, никаких неудобств.

– Канилья.

Бросаю взгляд на Кристин. Она прекрасна. Кристин поднимает руку и отвечает:

– Здесь.

Я опускаю глаза.

– Дювокнович.

– Здесь.

– Горански.

– Здесь.

– Хир?

А, да. Здесь-то и начинается веселье, то самое, что изводит меня с тех пор, как в пятом классе ввели перекличку. В ответ на свою фамилию я не могу произнести «здесь[1]». Это всегда сбивает учителей с толку. Поэтому я поднимаю руку и говорю:

– Присутствует.

Впереди кто-то хихикает. Надо мной или нет? Никогда не угадаешь. Вытаскиваю распечатанный «Список унижений», ставлю дату и галочку в столбце «Смешки», прикрыв листок так, чтобы не увидела Дженна. Прислушиваюсь, не засмеется ли еще кто.

2

За долгие годы «Список унижений» неоднократно менялся. Действующая версия содержит следующие пункты: «Смешки», «Ржач», «Злобные подколки», «Не кивнули в ответ» (кивок – стандартная форма приветствия в средней школе Мидлборо), «Не поздоровались в ответ», «Не подали руки», «Публичное отречение от сказанных мне наедине слов», «Отказ повторить шутку» и «Полные кранты» (собирательное понятие). С помощью «списка» я на практике отслеживаю собственный социальный статус. «Список» – мой главный секрет. Приходится внимательно следить, чтобы никто не заметил, как я каждый день ставлю в нем галочки. Ненавижу эти галочки.

Мистер Гретч подходит к доске и пишет на ней «k». «K» в математике – полная фигня. Если видишь «k», можешь расслабиться и заниматься своими делами, мистер Гретч все равно глухой, поскольку он – старый хрыч. Так что Дженна продолжает болтать, я – внимательно ее слушать.

– Ну а Элизабет такая: «Куда мы пойдем? Я же не ты, у меня нет машины…» А парни такие, – Дженна понижает голос: – «Ничего, детка, мы прокатим тебя на своем жеребце». И она отправилась с ними! Просто поверить не могу!

Энн придушенно гыгыкает, вытягивая шею, чтобы не пропустить ни единого словечка.

Стоит середина октября, и летние каникулы малость подзабылись. (Самой нашумевшей была история о Джейке Диллинджере, переспавшем с чешской манекенщицей, с которой встречался его отец. Что же, очень может быть. С Джейка станется.) Сейчас в основном треплются о вечеринках и о том, что на носу предварительные экзамены на определение академических способностей. Начинают болтать и о школьном бале по случаю Хеллоуина.

– Я слышала, – говорит Энн, – будто у Брианны намечено целых пять парней. Футболисты, сама понимаешь. Вдруг кто подвернет ногу и не сможет танцевать…

Дженна отвечает ей ледяным молчанием.

– Со мной то же самое случилось в прошлом году. Мой тогдашний парень сломал ногу и приковылял в гипсе и на костылях. Так и танцевали, прикинь! Это было ужасно.

Прислушиваюсь к тому, что происходит вокруг. Марк Джексон со своим приятелем Джексоном Марксом обсуждают видеоигры. Роб, попеременно ковыряясь в носу, во рту и в ушах (поменять местами он их, что ли, пытается?), решает задачку, скорее всего, по матанализу. Барбери объясняет, что теперь все должны называть его доктором Барбери: он, видите ли, заказал себе докторскую степень по Интернету. Кристин сидит тихо, словно накрытая стеклянным колпаком. Какая же она все-таки хорошенькая!

– Кстати! У Кристин Канильи появился новый обожатель, – произносит Дженна.

Ого!

– Дженна! – предостерегающе шипит Энн. – Он же услышит.

О-го-го! Сижу тише воды, ниже травы. Спокойно, Джереми, спокойно. На девиц я не смотрю, значит, они не могут догадаться, что я их слушаю. Но я всегда слушаю. Я всегда начеку. Кошусь на Дженну. Та смотрит на меня так, словно я лишь слегка интереснее пустого места. Отворачиваюсь.

– Ага, это он, – отвечает она Энн. – Говорят, письмо ей написал.

Никаких писем я не писал! Даже не разговаривал с ней. Не считать же разговором фразу, сказанную в кабинете школьного клуба: «Не нажимай С7, батончики “Нутри грейн” в этом автомате застревают»? Батончики там действительно застревают. Ну не могу я говорить с Кристин! Могу лишь смотреть и думать о том, какая она красивая. Сами знаете, как это бывает. В смысле, у нее светлый ум и хороший характер – короче, то, что полагается иметь девчонке, чтобы компенсировать красоту. Однако, будь она злобной идиоткой, все равно осталась бы красавицей, и я бы на нее запал.

– Он странный, – добавляет Дженна.

Ну почему, почему именно сегодня? Погано. У меня в кармане шоколадный «Шекспир». Вроде шоколадных пасхальных кроликов, только «Шекспир». На первой репетиции я собирался подарить его Кристин. Крепко сжимаю шоколадку.

Дженна продолжает что-то шептать, но я уже не слушаю. Прикрыв локтем «Список», ставлю жирную галочку в столбце «Полные кранты». Отдельного столбца для перешептываний за моей спиной у меня нет, так что приходится занести в этот. И тут мистер Гретч спрашивает:

– Джереми, поведай нам, чему равняется угол?

Классика. Прямо как в кино про школьников. В первую секунду мне даже не верится, что это происходит со мной.

Моя тетрадка закрыта. Ею я загораживал «Список унижений». Мои нейроны не деполяризуются (мы проходили это на биологии).

Полные кранты! Второй раз за утро.

3

На большой перемене отправляюсь в столовку на поиски своего друга Майкла Мелла. Майкл никогда не садится на одно место два раза подряд. Он то устраивается внутри, за длинным пластиковым столом, то снаружи, на какой-нибудь изрезанной деревянной скамейке для пикников в окружении садовых скульптур в виде гигантских пчел. Впрочем, Майкла вы ни за что не пропустите: долговязый белый парень с «афро», какое бывает только у белых парней, и огромными наушниками со спиралевидным, как у старых телефонов, проводом. Эти наушники – его «пропуск» куда угодно: хоть к качкам, хоть к задротам, играющим в «Вархаммер», а то и за столик к девчонкам (впрочем, Майкл подсаживается только к азиаткам). Когда у него на голове наушники, никто его не трогает. Ясно же, что человек размышляет о чем-то важном.

– Как дела? – спрашиваю я, подходя к нему.

За обедом Майкл музыку не слушает, ему просто нравится носить наушники.

– М-м-м, – мычит он в ответ, уминая сэндвич с рыбной котлетой и сыром и запивая его шоколадным молоком. – А у тебя?

– У меня проблемы.

Достаю из кармана шоколадного «Шекспира», обернутого в фольгу с узором в викторианском стиле, кладу перед Майклом, сажусь, облокотившись на стол.

– Кажется, я не смогу отдать его Кристин.

– М-м-м, угу.

– Майкл!

– Угу.

– Прекрати, а?

Майкл ухмыляется и выдавливает через щель в зубах рыбно-сырную жвачку. Кусочек шлепается на поднос.

– Наркоман чертов! – хохочу я. – Увидят же.

– Угу. – Майкл глотает, и его кадык ходит туда-сюда. – Ну так что там у тебя? – Он отхлебывает молока, утирает рот тыльной стороной ладони. – Что-то с Кристин? Зассал?

– Ну-у-у, – я даже не прикасаюсь к еде, – вообще все паршиво.

– Что именно? Постой, дай угадаю. Ты сморозил при ней какую-то глупость?

– Да нет, но все, похоже, так считают. А это, сам понимаешь, одно и то же.

– Не-а. – Майкл принимается за апельсиновое мороженое. – «Я сделал» и «люди думают, что я сделал» – это совершенно не одно и то же.

– Болтают, будто я написал ей письмо.

Майкл принимается раскачиваться и напевать:

– «Ты мне – письмо-о-о, я тебе – пе-е-есню…»

Пихаю его в плечо.

– Ты чего?!

– Не надо никаких Weezer, окей?

– Попробую запомнить. – Он складывает руки на груди. – И кто же думает, что ты написал ей письмо?

– Дженна Ролан. А еще она сказала, что я – «новый ухажер» Кристин.

– Ты прям как девчонка. – Майкл встает и выбрасывает объедки в ближайший мусорный бак. – Что обо всем этом думает сама Кристин? Вот что важно.

– Да, ты прав, конечно. Но это не единственное, что имеет значение в такой… ситуации. – Я машу руками для убедительности. – Отдавать ей сейчас шоколадку или нет? Вот в чем вопрос. Не будет ли это выглядеть доказательством, что я ухажер?

– Джереми, – Майкл тщательно застегивает пуговицы на рубашке, – шоколадный «Шекспир» – идея гениальная. Сам посуди: шоколад любят все, кроме разве что отдельных ненормальных, предпочитающих чипсы. – Он косится на рыжую девчонку за соседним столом, пожирающую чипсы. – А вы с Кристин играете в шекспировской пьесе. Следовательно, ей Шекспир тоже нравится.

– Вдруг она считает меня чокнутым лузером?

Принимаюсь за салат с бобами. Он и так-то был холодный, а теперь кажется еще холоднее.

– Балда. Лучше подумай о том, что ты будешь чувствовать, если не отдашь ей шоколадку. Вот ты сидишь вечером дома и киснешь, понимая, что проворонил свой шанс.

– Пожалуй, ты прав. Я буду чувствовать себя…

Как всегда, заканчиваю фразу мысленно. Так же, как чувствую, когда не могу решиться набрать номер или потанцевать на школьном балу, или не знаю, куда девать руки. Короче, так, как давно привык себя чувствовать.

– …дерьмово, – произношу вслух.

– То-то же. Значит, надо отдать ей «Шекспира».

– Эй, дылда, присох к бачку, что ли? Подвинься.

Рич. Нарисовался – не сотрешь. Он невысокий, но очень крепкий. Светлые волосы с «гребнем», выкрашенным в красный цвет. Майкл отходит в сторонку, и Рич выкидывает в бачок объедки… вместе с подносом. Потом смотрит на нас:

– Ну и чего уставились, ушлепки?

4

Конец дня. Иду по длинному коридору с красиво расписанными стенами. Наша школа – один нескончаемый коридор с входом посередине: с одного конца доносятся эхо и плеск в бассейне, с другого – хлопанье дверей актового зала, куда я, собственно, и иду. В целом все это наводит на мысли о «Великой стене» нью-джерсийского Метачена.

В старших классах (а до них я сделал неплохую актерскую карьеру в средних) я уже играл в «Ты хороший человек, Чарли Браун» и «Буре», чем дважды удостоился похвалы (от мамы). Обожаю школьный театр. Мне нравится оставаться в школе после уроков, учить роль в ванной. Нравится, что за неделю до премьеры тебе кажется, будто ты с треском облажаешься, но в последнюю минуту собираешься с силами. Или что второй спектакль всегда удается лучше первого. Люблю выходить вместе со всеми на поклон: родители встают, козыряя друг перед другом своими цифровыми фотоаппаратами, а ты уже взмок в театральном костюме, но это все чепуха – это цена, которую платишь за искусство. И затем… бац – объявляют вечеринку для актерского состава. Я просто без ума от этих вечеринок. То есть я еще ни на одной не был, если начистоту, однако уверен: они здоровские.

– Ты играешь в пьесе? – спрашиваю я у Марка Джексона, садясь рядом.

Марк – мой друг. Ну, или что-то вроде.

– Ага, участвую в этой тягомотине, – отвечает он, не отрываясь от геймбоя. – Напомни-ка, как оно называется?

– «Сон в летнюю ночь». Ты что, не знаешь названия пьесы, в которой играешь?

В действительности мне хочется сказать совсем другое.

– «Сто-о-он в летнюю ночь». Усек.

Я сижу через два кресла от него. Сиденье, похоже, испачкано тем, что остается в презервативе. Ну, не то чтобы я был в курсе… Разве что однажды, когда возился с презиком перед зеркалом, пытаясь понять, как оно выглядит со стороны.

– Эй, полегче! Полегче! – говорит Марк.

– Чего?

– Я с игрой разговариваю. Не суй свой нос.

Присматриваюсь к экрану, сунув, как он выразился, свой нос: Марк «ведет» внедорожник по туннелю метро, одновременно стреляя из винтовки по бездомным.

– Не подглядывай, олень! – Марк отдергивает геймбой, рискуя «врезаться» и «промахнуться». – «УВЛ-3» больше ни у кого в школе нет. Хочешь посмотреть – гони пять баксов.

– Что такое «УВЛ-3»?

– «Убей всех людей – 3».

– А…

– Никогда не слышал об «УВЛ»? Ты и вправду олень.

Марк таращится на меня. Сижу молча, глядя перед собой. Через несколько секунд Марк сползает вниз по сиденью с таким видом, будто у меня герпес (ну, или волчанка, точно, волчанка). Встаю и пересаживаюсь на следующий ряд.

– Мать твою, Джереми, нельзя быть таким чмошником.

И в этот момент в зал входит Кристин. Опаздывает, для нее это нехарактерно. Ее взгляд скользит по Марку и, наверное, на миллисекунду, а то и на две останавливается на моей скромной персоне. Черт, когда уже придет учитель?

– Э-э-э… – в дверях появляется мистер Рейес, – э-э-э, всем здравствуйте! Не знаю, заметили вы или нет, но у меня сегодня на редкость мощный фальцет. Бе-е-е!

– Мать его, опять этот слащавый гомик, – бурчит позади меня Марк, а крошечные цифровые человечки со стоном умирают на экране геймбоя.

– Очень рад видеть вас всех здесь. – Мистер Рейес поднимается на сцену и останавливается у микрофона, который ему совершенно не нужен. – Я счастлив, что для моего голоса нашлась столь благодарная аудитория. Ля-ля-ля, ля-ля-ля! У нас подобралась просто великолепная труппа, мы поставим славный спектакль.

Мистер Рейес – учитель английского. Он высокий, худой, гладко выбритый, носит костюм с галстуком.

– Итак, давайте посмотрим, кто у нас здесь. Заодно раздам вам роли. Джереми Хир!

– Я! – Встаю.

– Сиди, сиди. Ты будешь играть Лизандера. Это чрезвычайно важная роль, тебе придется немало над ней потрудиться.

– Спасибо, мистер Рейес.

– Джейк!

Джейк Диллинджер играет в школьном спектакле?! То есть ему мало заниматься в футбольной команде, трахать чешских моделей и возглавлять школьный клуб? Джейк едва приподнимает руку, давая знать мистеру Рейсу, что слышит его.

– Джейк, ты будешь Деметрием. Это вторая серьезная роль. Приготовься много-премного запоминать.

– Классно, – отвечает Джейк.

– Пак! Где мой Пак? Кристин Канилья!

Она сидит в первом ряду, неподалеку от Джейка. Я вижу ее светлые волосы.

– Вы не шутите?! – взвизгивает она. – Я – Пак?

– Да, юная леди. Пак.

– Ур-р-ра! – Кристин подпрыгивает, вскидывая вверх сжатый кулак.

Все (а может быть, только я?) смотрят на нее с уважением или с гордостью пополам с умилением. Когда девчонки принимаются прыгать от счастья, как в каком-нибудь телешоу, они такие милые.

– Не радуйся прежде времени, Кристин. У тебя отвратительно длинная роль. Э-э-э…

Мистер Рейес раздает роли Гермии, Елены, Титании, Мотка и прочих. Марку, сидящему позади меня со своим геймбоем, достается роль какого-то переодетого эльфа. Так ему и надо.

– Ну что же, с этим покончено. А сейчас начнем читку. Дамы, возьмите по два стула и принесите их на сцену.

– Чего? – девчонки непонимающе переглядываются.

Оказывается, когда они растеряны, то забавно приподнимают плечи. Сверху мне все видно.

– Почему мы должны таскать стулья? – спрашивает Кристин.

– Несите, несите, дамы. Будем придерживаться взаимовыгодного компромисса, – отвечает мистер Рейес. – Сегодня носите вы, завтра – джентльмены. Кстати, о джентльменах. Выберите из своих рядов представителя, который сходит в учительскую и попросит разогреть в микроволновке мой сэндвич.

– И он будет делать это на каждой репетиции? – интересуюсь я.

Не хотелось бы вляпаться.

– Нет, Джереми, только сегодня. В следующий раз сходит одна из девочек.

– Ничего не понимаю, – произносит Марк, ставя игру на паузу. – Вы не могли бы объяснить?

– Хм. Значит, так. День первый: девочки расставляют стулья, а мальчики посылают гонца за сэндвичем. День второй: мальчики расставляют стулья, девочки отправляют кого-то за сэндвичем. День третий: все начинаем сначала. Вопросы есть?

Вопросы есть, еще бы! После того как все получают ответы, за сэндвичем бежит пацан по имени Джона. Девчонки расставляют стулья. Мистер Рейес приглашает нас на сцену. Мы садимся в круг (он получился слишком маленьким), словно собираемся играть в «Утка-утка-гусь», но на самом деле начинаем читать по ролям «Сон в летнюю ночь». Да, я уже не малыш. Я ученик старшей школы. Надо не забывать об этом.

5

Мне удается занять стул рядом с Кристин.

– Поздравляю, – негромко говорю ей, глядя перед собой и надеясь, что она услышит. – Ну, что тебе Пака дали.

– И что это за хрень, а? – Она гневно поворачивается ко мне.

У Кристин карие глаза и светлые волосы. Вблизи она выглядит хорошенькой старлеткой, из тех, что не снимались ни в каких фильмах, но чьи вусмерть отфотошопленные портреты красуются на обложке журнала «Стафф». Впрочем, в данном случае кто-то явно отметил галочкой команду «Сохранять пропорции», поэтому портрет выглядит идеально.

– Поверить не могу, что нас заставили таскать стулья! Это вообще законно?

– Думаю, да. Хотя, конечно, ужасно…

– Ну разумеется! Разве у нас нет конституционных прав? Дискриминация и все такое.

– Мы же школьники, какие нам конституционные права?

– Полный отстой!

– Ага. – Постукиваю пальцем по голове лежащего в кармане «Шекспира». – Кстати, меня зовут Джереми.

Протягиваю было ей руку, но тут же спохватываюсь и отдергиваю. Незачем делать это на глазах у других.

– Я знаю, – говорит Кристин. – Мы же в одном классе по математике.

– А, ну да, – делаю вид, что совершенно забыл об этом. – Сама знаешь, как бывает, занимаешься, занимаешься в одном классе с кем-нибудь и не замечаешь…

– Лизандер! – рявкает мистер Рейес. – Прошу!

– Э-э-э…

Кажется, Лизандер – это я.

– Я – Лизандер, да?

– Он самый, – кивает мистер Рейес.

– Тогда окей. Ага… «Любовь отца имеешь ты, Деметрий, так оставь же мне Гермию, а сам – возьми его…»[2]

– Спасибо, Джереми. – Он причмокивает губами, как делают взрослые, когда сердятся или огорчаются. – Прекрасно. Действительно прекрасно.

– «Но, государь, не так же ли, как он, и я богат, и знаменит рожденьем?» – продолжаю я.

– Ненавижу его, – шепчет рядом Кристин. – У него паршивые уроки. Он вообще не умеет учить…

– «Моя любовь сильней его любви»…

– Всерьез подумываю написать о нем письмо в метаченскую «Хоум Ньюс Трибюн»…

Не знаю, понравился ли я Кристин или она настолько сильно ненавидит мистера Рейеса, но в любом случае она со мной разговаривает, и это факт. Продолжаю читать свою роль и всякий раз, доходя до строк о любви (ну, вы знаете Шекспира), слегка поворачиваюсь к Кристин, чтобы звуковые волны моего голоса достигали клеток кожи ее щеки, заставив каким-нибудь непостижимым образом отреагировать.

Видите ли, когда я разговариваю с девчонками, у меня активизируется внетелесное сознание, ну, или подсознание. Все вдруг делается страшно важным. Моя поза, обычно совершенно отстойная, временно выправляется, если вот эдак изогнуть спину, все органы чувств начеку. Глаза со снайперской точностью отмечают расстояние до Кристининой ноги, а если мы на миг соприкасаемся, мозг принимается гадать: случайно или нарочно? И если нарочно, то это сделала она или я? Она заметила, что наши ноги соприкоснулись? Обратила внимание на мои взгляды исподтишка? Увидела белый носок, выглядывающий из-под штанины? (Надо обязательно поправить.)

– Лизандер! – вновь клекочет мистер Рейес после окончания сцены с эльфами и феечками.

Судорожно листаю сценарий. Кристин улыбается, что, разумеется, отнюдь не помогает. Я улыбаюсь в ответ, хотя ее улыбка может предназначаться не мне. Или мне, но в обидном смысле. Что, если она смеется над моей неуклюжестью?

В любом случае пока все отлично. Это шаг вперед.

6

– «А вы меня хлопками наградите, и верьте мне – исправится Робин!», – читает Кристин.

Без настоящих аплодисментов конец «Сна в летнюю ночь» не звучит. Сейчас половина шестого, и я взмок во всех возможных местах.

– Э-э-эх… – все шумно потягиваются, со скрежетом отодвигают стулья.

Кое-кто уже давно смотался, отчитав свою роль, но нас здесь еще около дюжины, включая клюющего носом мистера Рейеса.

– Очень хорошо, – учитель вскидывается. – Такая, значит, пьеса. Завтра начинаем со сцены Лизандра и Деметрия, э-э-э… Не пропускайте репетиций, не опаздывайте и…

Бла-бла-бла. Мы все тянемся за своими рюкзаками, и его монолог тонет в грохоте стульев, наших зевках и болтовне. Вот он, мой последний шанс поговорить с Кристин. План такой: во-первых, отдать ей шоколадку; во-вторых, проделать это непринужденно, так, словно мы с ней – давние друзья; в-третьих, выйти из актового зала в зените славы.

– Э-э-э, Кристин, – говорю я ей в спину, прежде чем она успевает спуститься со сцены.

Рука в левом кармане сжимается и разжимается. В правом – наготове «Шекспир».

– Ты не слышала о том, что я якобы написал тебе письмо?

– М-м-м? – Она оборачивается.

По-моему, это «м-м-м» не предвещает ничего хорошего.

– Ну, письмо… Утром, на уроке математики Дженна, она еще сидит рядом со мной… Да ты ее знаешь, Дженна Ролан. Она типа болтала, будто я написал тебе письмо. Но я ведь тебя даже толком не знаю, и все это, видимо, какое-то недоразумение, ну, или как-то так.

– Ничего не понимаю.

Вот и я не понимаю. О чем ей сейчас и сказал. Она что, не знает значения слова «недоразумение»? Молчу.

– То есть ты хочешь убедиться, что действительно не писал мне никакого письма?

– Ну-у-у…

– К чему ты это вообще? – Кристин опирается на складной стул.

– Просто терпеть не могу, когда распускают слухи. От них всегда столько вреда. И…

– Ты этого не делал. Удовлетворен?

– Ага.

– Никаких писем ты мне не отдавал. Доволен?

– Очень.

– То есть ты доволен, что не давал мне писем?

Ой-ей-ей! Стул у ее бедра подрагивает.

– Это твое главное сегодняшнее достижение, я правильно поняла? В смысле – не давать мне чего-нибудь?

– Нет, наоборот! Я как раз…

– Да мне без разницы.

Кристин спускается со сцены, подхватывает свой рюкзак. Я лезу в карман за «Шекспиром» и… Пальцы сжимаются вокруг шоколадной головы, погружаясь в шоколадно-фольговый суп. Аварийное прекращение полета! Шоколадная бомба!

– Кристин, подожди!

Но она уже идет к выходу. Правда, идет медленно и, кажется, о чем-то размышляет. О мистере Рейесе? Или обо мне? (Одновременно боюсь этого и надеюсь.) И вот она оказывается у двери, оборачивается ко мне с хмурым видом, словно думая: «Ясно. Его зовут Джереми». Затем Кристин покидает зал, будто ее похитил гигантский дракон.

Блин.

Мне следовало прийти в бешенство, верно? А на самом деле… На самом деле я чувствую огромное облегчение. Странно, но факт. Словно всегда знал, что так оно и будет. Я в своем репертуаре. Ничего необычного не произошло, все идет по давно накатанным рельсам. Очередной провал выглядит оправданием моим страхам, планам и стратегиям. Я был совершенно прав. Я никогда не смогу этого сделать. Ощущение почти такое же, как если бы я чего-то добился.

Моя поза становится прежней. Периферическое зрение исчезает. Я тупо таращусь в пол. Надо топать в туалет и там попытаться отчистить карман.

7

Школа изменилась. Пока мы по ролям читали «Сон в летнюю ночь», работящие ученики из школьного клуба развесили по всем стенам объявления о бале в честь Хеллоуина: картонные тыквы, словно сошедшие с открыток «Холлмарк», водят хороводы, держась за пухлые ручки. Влюбленные тыквы.

Иду в туалет. Подхожу к раковине и выворачиваю в нее содержимое кармана. Оказывается, все не так уж плохо: большая часть Шекспира осталась в фольге. Облизываю кончики пальцев, мою руки и подкладку кармана. В туалете спокойно: приоткрытое окно, тихий щелчок дозатора мыла… Похожие ощущения испытываешь, покидая кабинет врача: взъерошенный и осмотренный с ног до головы.

Дверь с грохотом распахивается. Я не оборачиваюсь. Входит Рич и направляется к писсуару. Подтягивает штаны, словно его член такой громадный, что без особых мер предосторожности не извлечешь.

– Что слышно, чмошник?

– Привет, Рич, – отвечаю я, не шевелясь.

Надо бы отучить себя застывать, будто олень в свете фар, сталкиваясь с девчонками, парнями или настоящими оленями, а особенно – при виде членов парней постарше.

– Ты себе в карман, что ли, нагадил? – спрашивает Рич, направляя струю в писсуар.

Наверное, он остался в школе, чтобы позаниматься каким-нибудь мужским спортом.

– Я не разговариваю с людьми, которые ссут, – говорю я.

Нет, на самом деле я этого не говорю.

Рич подходит к соседней раковине. Наверное, у него еще капает моча.

– Нет, правда, чувак. Что это? Шоколад? – Он, кажется, искренне заинтересован.

– Ну-у-у, – мычу в ответ.

– Даже не буду говорить, что ты – заднеприводной. Это и так очевидно.

– Э-э-э…

Я точно не знаю, что означает слово «заднеприводной», но как-то сразу догадываюсь. Напоследок вновь обозвав меня чмошником и не помыв руки, Рич с гоготом покидает туалет.

Достаю «Список унижений», прижимаю мокрой ладонью к зеркалу и ставлю галочки в графах «Ржач» и «Злобные подколки». Если бы дело ограничивалось одним только Ричем! Помимо него в школе хватает и других, калибром поменьше, вроде Джорджа и Рю. Иногда мне хочется дать им клички, всем до единого. Забраться утром на стремянку у входа в школу и кричать, хлопая каждого по лбу: Дуболом, Жертва Аборта, Мразь, Тролль, Чувырла, Дебил, Прыщавый, Нарик, Выкидыш, Желтозубый, Вонючка, Залетчица, Кандидат на Победу в Мировом Забеге Самых Уродских Мышей! На! На! На! Я всех их знаю как облупленных.

Задумываюсь о том, как же так вышло, что среди всего этого столпотворения рас, народов и религий одни – «крутые», а другие – «отстой»? Сей факт не перестает меня изумлять.

Сами посудите. Что может быть важнее, чем быть крутым? Это куда важнее, чем получить работу, завести подружку, иметь политическую власть или деньги. Всем этим благам предшествует одно: ты становишься крутым. Остальное – лишь следствие, итог. Наверняка Саддам Хусейн был крутым парнем. Не хорошим или добрым, нет. Чтобы так долго удерживать власть, сначала он должен был стать крутым. И Александр Македонский был крутым. И Генри Киссинджер. Бен Франклин. Рик Джеймс. И чертов марихуанщик Билл Клинтон. А я – нет. Почему? Понятия не имею. Не знаю, как это изменить. Видимо, таким уродился. Может быть, это передается через поколение? Ведь мои родители – вполне себе успешные люди. Их все любят, несколько раз в год они устраивают вечеринки. (Малышом я обожал прятаться за диванами и таскать из кухни канапе.) Может быть, все сводится к тому, кем ты был в детском саду: хулиганом или плаксой. Или все решает первое противостояние, когда ты выкидываешь белый флаг и говоришь себе: «Ну его, не стоит оно драки» – вместо того чтобы подавить собственную трусость и сказать: «А не пошли бы вы все?!».

Короче, где бы ни раздавали патенты на крутизну, я его проворонил. И теперь стою в сторонке, наблюдая за коловращением статусов, секса, вечеринок, людей, сосущихся под трибунами стадиона, и прочих уродцев. Я – не урод. Рич – урод. Яснее ясного. Когда стану взрослым, то все наверстаю и уж тогда-то отыграюсь. Ну, или пущу себе пулю в лоб.

8

– Как прошел день?

– В кармане у меня растаяла шоколадка, и я столкнулся с коротышкой-мучителем в сортире.

Ничего этого я, разумеется, не говорю. Разве такое маме объяснишь? Поэтому отвечаю как обычно:

– Нормально.

Сижу в гостиной на диване, перед которым стоит тренажер «Боуфлекс». Мама купила его отцу несколько лет назад. Надеялась, что он будет заниматься. Господи, чего она ему только не покупала! Абонементы в спортзалы, жратву для похудения «Худей быстро!», гипнокурс «Думай как стройный!», консультации по липосакции, участие в программе «Весонаблюдатели», тренажер «Наутилус»… Но самый треш – это «Боуфлекс». Папа решил, что лучшего места для этого тренажера, чем перед телевизором, не найти. Теперь по утрам, вместо того чтобы вытираться после душа, он устраивается на тренажере и обмахивает полотенцем промежность, глядя передачи по кабельному. Никому в голову не приходит передвинуть чертову махину. Вот она и торчит посреди гостиной, перепачканная потом отцовских бубенцов, в то время как я ем разогретый в микроволновке буррито с сыром и болтаю с мамой.

– Много на дом задали?

– Не-а.

– А я просто завалена работой.

Мама – в столовой. Наша столовая – это все та же гостиная, только отделенная занавеской, так что разговор смахивает на беседу с волшебником из страны Оз.

– Надо разрубить несколько узлов.

Это такой юридический термин. Моя мама – самый известный адвокат по бракоразводным процессам в Нью-Джерси (вплоть до Эссекса), и все из-за рекламы на автобусах. У моих родителей – адвокатская контора «Хир & Хир». Мама шутит, что ей надо было оставить свою девичью фамилию Зер[3] (на самом деле ее девичья фамилия – Симонсон). Реклама их фирмы красуется на автобусах Трентона, Нью-Брунсвика и Равея: золотое кольцо, объятое пламенем, и подпись «Бриллиант – НЕОБЯЗАТЕЛЬНО навсегда». По-моему, просто класс. Я объясняю людям: я – дитя развода, но, в отличие от прочих детей, в противоположном смысле.

– Да-да, многие супружеские пары Нью-Джерси сыты друг дружкой по горло… – Мама листает документы.

Я вижу ее силуэт сквозь занавеску: она горбится над кухонным столом, на котором разложены стопки конвертов.

– Мы сегодня начали репетировать новую пьесу.

– И как она называется?

То же самое четыре часа назад спрашивал Марк.

– «Сон в летнюю ночь».

– А знаешь, какую пьесу люблю больше всего я? «Кошка на раскаленной крыше». Вы ее случайно ставить не собираетесь?

– Не-а. Мам, порепетируешь со мной немножко?

– Попроси отца. Я занята.

– Его нет дома.

Беру пульт от телевизора и включаю любимое шоу «В пролете!». Что идет по кабельному, мне не видно: загораживает тренажер. На экране возникают кадры шоу. Этой лицемерной жути конца нет. Она настолько опасна, что в худшие минуты своей жизни мне хочется перестрелять всю школу и свалить вину на шоу. Каким идиотам взбрело в голову устраивать для мальчишек свидания-групповухи вслепую? То есть вы прямым текстом им говорите: мол, если у тебя нет сразу двух подружек, ты – лузер? У кого-то сразу две, а у меня, значит, ни одной? Что до девчонок, то им, судя по передаче, предлагают занять место в гареме, вместо того чтобы научить, как стать сильными, независимыми женщинами вроде моей мамы, работающей сейчас за занавеской. Вы воспитываете людей или скаковых лошадей?

Разумеется, MTV обставляет все так, что девчонки идут на свидания с двумя парнями. Да хоть с геями или лесбиянками! Результат всегда один: беспощадная социальная борьба каждый день, от зари до зари. Смерть уродам! Смерть заикам! Смерть тем, кому когда-то расквасили рожу на детской площадке.

Удивительно, но сегодня из шоу выперли обалденную азиатку. Звоню Майклу.

– Привет.

– Привет.

– Ты телик смотришь?

Слышу щелчок кнопки. Майкл вздыхает. Увидел, значит, азиатку. Сегодняшнее свидание проходит на автосвалке. Он молчит.

– Как у тебя дела? – наконец спрашивает он. – Что с Кристин?

– Да, понимаешь, начал спрашивать ее о письме, и она, кажется, рассердилась.

– Балда. Зачем спрашивал?

Зачем? Понятия не имею. Из желания навредить самому себе?

– Просто хотел прояснить ситуацию, а уж потом…

– Короче, ты с ней говорил?

– Ага.

– Так это ж здорово, чувак.

– Боюсь, не очень. Сомневаюсь, что она когда-нибудь еще со мной заговорит. И «Шекспира» я ей не отдал.

– Так и знал. Понял, когда увидел тебя за обедом, что ничего ты ей не отдашь.

– Спасибо на добром слове. Ладно, проехали. Сам-то как?

– Мой брат опять чокнулся. Только что звонил. Думает, что правительство внедряет таблетки прямо в мозги людям.

– Ясно. Вроде той таблетки, что помогла ему сдать тест на проверку академспособностей?

– Да. Но та действительно существует.

– Ну разумеется.

– Говорю тебе! Как бы иначе моему братцу удалось получить тысячу триста пятьдесят баллов и попасть в брауновский универ? У него точно была таблетка, говорю тебе!

– Ага-ага. Слушай, я чего звоню-то…

Надо срочно сменить тему разговора. Майкл способен рассуждать об этих волшебных таблетках до бесконечности. На экране телевизора счастливая троица веселится на воздушном шаре.

– Видел объявления о бале в честь Хеллоуина?

– Не-а. А должен был?

– Их довольно поздно сегодня повесили.

– И что?

– Ну, и вот я думаю: может нам тоже пойти?

– Ты назначаешь мне свидание?

– Брось, Майкл, я серьезно. Почему бы нам с тобой не сходить на бал?

– Тебе стоит. Ведь Кристин наверняка там будет.

Черт! Об этом я даже не подумал! Ну конечно!

– Конечно, будет.

– Что же, удачи.

– Как это? Ты вообразил, что я пойду туда один?

– Ух ты!

На экране девчонки принимаются бороться в чем-то вроде овсянки, наваленной в корзину воздушного шара. У одной из них верхняя часть тела «заблюрена». Всякий раз, когда телевизионщики размывают скабрезную картинку, у Майкла наступает…

– Время «Деблюра», детка!

Мой друг ликующе ухает. И есть отчего. Словно наяву вижу, как Майкл с довольной ухмылкой на физиономии достает коробку с «Деблюром». «Деблюр» – это приставка, которую можно подсоединить только к телевизору с цифровым тюнером. Стоит она четыреста долларов, а продают ее какие-то перцы из Нью-Йорка. Качество восстановленной картинки паршивое: грудь, например, выглядит чуть ли не квадратной. Но, в принципе, девайс работает. К тому же это смешно. Однако всякий раз, когда Майкл включает «Деблюр», я чувствую укол зависти.

– Че-о-орт! – вопит он. – Какие сосочки! Темные…

– Эй, чел, сконцентрируйся, а! – Смотрю на свой скучный, бессосковый телевизор. – Мне обрыдло все это дерьмо. Смотреть на соски, слушать, как ты смотришь на соски. Мы должны найти себе настоящих девчонок.

– Да неужели? – фыркает Майкл. – А ты в курсе, что сейчас неблагоприятная эволюционная обстановка? Человечество переживает генетический застой. Тебе это известно?

Вот всегда с ним так. Я же просто хотел договориться насчет осеннего бала.

– Я об этом читал, – продолжает он. – По теории, мы теперь можем встречаться, с кем захотим. И неважно, что у человека плохое зрение или, там, болезни. Даже если ты – карлик, ты можешь найти себе другого карлика, заняться с ним карликовым сексом и размножиться. Мы не эволюционируем. Естественного отбора больше нет. Ученые считают, что в таком «ровном» климате выживает не сильнейший, а самый чокнутый и свободный от предрассудков. Ну, ты понимаешь, о чем я. Требуется полная уверенность в себе. Так что мы с тобой, чувак, в пролете.

– Спасибо, друг. Всегда подозревал, что я в пролете.

– Не за что. Слушай, я хочу досмотреть «В пролете», лады?

– Нет проблем. Только с вазелином не переусердствуй. До завтра.

– Пока.

Иду к себе в комнату (ух-ух-ух!) и вхожу в Интернет. Он нужен мне исключительно ради секса, как и большинству подростков.

9

Следующим утром я решаю во что бы то ни стало узнать, кто распустил слухи обо мне, Кристин и письме.

Первым делом иду в ванную и проверяю, как выгляжу. Последнее время я только и делаю, что проверяю, как выгляжу. Пожалуй, я немного уродлив. Сейчас объясню. У меня темные волосы и карие глаза. Пока все нормально, да? Однако если взглянуть под критическим углом зрения (а именно так смотрит на тебя общество), то я чем-то похож на паралитика. Лицо слишком вытянутое, глазницы какие-то непропорциональные, из-за чего кажется, будто левый глаз слишком маленький. Волосы густые, но сколько же в них перхоти! (Время от времени мы с Майклом устраиваем дуэль на перхоти: сильно трясем головами, а потом смотрим, с кого больше насыпалось.) Рот вечно приоткрыт и вообще мерзкий. Мочки чересчур длинны. Когда накоплю денег на пластическую операцию, начну с…

– Доброе утро. – В ванную входит папа.

– Привет. – Отрываюсь от зеркала и открываю кран, делая вид, будто умываюсь.

Папа совершенно голый, если не считать черных носков. До десяти утра он не оденется.

– Пап, ну чего ты врываешься?

– Сынок, ты застал меня на середине потока.

– Слышу.

– Да ты не стесняйся. Представь, что мы в армии. Р-р-равняйсь! Смир-но!

– Пап, я никогда в жизни не пойду в армию. – Оборачиваюсь к нему.

Зря. Отцовский зад выглядит жутко. Кажется, что к ягодицам кто-то намертво приклеил лист стекла.

– Ну, чем там занимаются мои мальчики? – щебечущим голоском спрашивает из-за двери мама. – Мне нужно принять душ.

– Я пи-пи-писаю! – Папа трясет членом.

– Господи, ну почему они такие?!

– Ты что-то сказал, Джереми?

– Пап, когда ты доделаешь вторую ванную, а? Закончи поскорее, пожалуйста.

Стою, упершись руками в раковину и закрыв глаза.

– Джереми, – мама приоткрывает дверь и шипит на отца, – прикройся!

– Он же не девочка, – парирует папа. – Девочку мы с тобой еще не рожали.

Я слышу, как он берет полотенце и обматывает его вокруг своей туши.

– Что с тобой, Джереми? – Мама кладет руку мне на плечо.

– Ничего. – Открываю глаза и смотрю в зеркало.

Слева от меня – мама. Она еще не накрасилась, и ее лицо выглядит помятым. Справа горой возвышается папа: безбородый, с необъятным животом. Он придерживает полотенце, чтобы не свалилось, и похож на статую счастливого Будды. Втроем мы выглядим как наглядный пример тех, кто не должен размножаться.

– Бу-э, – говорю я и с топотом выбегаю из ванной.

Одеваюсь, сую в рюкзак очередной «Список унижений» и иду в школу.

10

Чуть не забыл сказать, что хожу в школу пешком. Дело в том, что мой дом совсем рядом, только поле пересечь и гравийку: пяток деревьев, кучу мусора – и я на месте. Так что приходится топать на своих двоих.

В Метучене это не принято. Никто не ходит в школу пешкодралом. Если ты учишься в старших классах – изволь ездить на собственной машине, отполированной до блеска, с автоматическим CD-плеером. Если ты крутой, но до прав пока не дорос, тебя подвозит кто-нибудь из старшеклассников (лучше всего, когда имеются старшие брат или сестра, тут ты становишься крутым автоматически). Всяческих лузеров и инвалидов привозят родители. Новичкам с родителями ездить не полагается, надо найти старшеклассника, который будет тебя подвозить и тем самым повысит твой социальный статус. Нищие ездят на школьном автобусе.

Я же топаю пешком.

Когда вхожу в класс, Кристин уже сидит на своем месте. Проходя мимо, украдкой кошусь на нее. То есть не кошусь и не украдкой. Смотрю в упор извиняющимся взглядом, а у самого душа в пятках. Она ничего не замечает. Сажусь за свою парту.

Угадайте, о ком сегодня рассказывает Дженна?

– …А Элизабет такая: «Я не знаю, как это сделать». А парень: «Берешь смолку и палочку…»

– Заткнись, ты, – кидаю ей. – Осточертела уже всем со своей Элизабет.

Ну ладно-ладно, я этого не говорю, только думаю. Сажусь и принимаюсь смотреть на Кристин.

– О, вот он. – Дженна внезапно меняет тему.

Делаю вид, что ничего не слышу.

– Кто? – спрашивает Энн.

– Наш воздыхатель. Глянь, глянь. – Дженна кивает на меня.

– Ага.

Энн резко оборачивается. И как еще у нее позвонки не треснули? Смотрит на Дженну, та в ответ ухмыляется. Энн с сожалением косится на меня. Дженна отвечает ей уничижающим взглядом. Я и не знал, что девчонки могут общаться одними глазами. Точь-в-точь – злобные мартышки в зоопарке.

– Только молчи, – шипит Дженна. – А то он и тебя занесет в свой список.

Так это она о «Списке унижений»? Твою мать. Внутри у меня все обрывается. Мочевой пузырь грозит лопнуть. Если Дженна знает о «списке», следовательно, знают и остальные. «Крутые» – они как термиты: за каждым стоит тысяча таких же, объединенных примитивной нервной системой и общим мировоззрением. Потрясенно смотрю перед собой, даже не пытаясь поставить галочку в «Список». Успеется.

11

– В чем дело? – спрашивает меня Майкл после математики. – У тебя все в порядке?

Мой друг сидит на полу в коридоре, скрестив ноги. Я же ищу, куда приткнуться со своим «списком».

– Угу.

Наклоняюсь, чтобы хлопнуть его по руке, но промахиваюсь.

– Давай заново. – Он смеется.

Здороваемся.

– Так-то лучше. Присаживайся, в ногах правды нет.

– Зачем? Терпеть не могу сидеть на полу.

– А надо.

– С чего вдруг?

– Просто надо, поверь мне на слово.

Сажусь.

– Что-нибудь новенькое с Кристин? – Майкл пихает меня в бок.

– Не-а. Просто день такой дурацкий выдался.

– Ничего, сейчас мы это поправим. – Он рассеянно крутит провод от наушников. – Ты только посмотри, какой отсюда вид.

Действительно, у нас отличная позиция для обозрения девчоночьих коленок и голеней. Вот, значит, зачем он здесь расселся. И тут наступает настоящий парад отпадных ножек: по коридору шествуют Катрина, Стефани и Хлоя – наикрутейшие девчонки во всей школе. Интересно, с какого урока они вышли? Небось «Сексуальность человека» – мелькает мысль. Нет, правда! Практикуются, наверное, по три, с Катриной во главе.

Майкл спокоен как танк. У меня же определенные проблемы с моторикой. Сижу будто на иголках. Обалденные ноги проходят мимо. Мое запястье подергивается, горло перехватывает, сердце сжимается, а всю левую половину тела пронзает болью: привет от прошлой ночи, проведенной в Интернете.

– У-у-уф…

До чего же несправедливо ходить в одну школу с Катриной, Стефани и Хлоей. Если вас хоть сколько-нибудь интересуют девчонки, то эта троица с лихвой покроет все ваши потребности: Катрина – блондинка, Стефани – брюнетка, Хлоя – рыжая (крашеная). Первая одевается ярко и ультрамодно, вторая предпочитает готику с ошейниками, третья – стиль «рейв». Их обтягивающие наряды почти эфемерны: ничего не стоит представить, что девчонки голые. Эти три самые сексапильные штучки учатся в моем классе. Они поступили в школу вместе и с тех пор неразлучны. Это сила, с которой считаются, обсуждают и пытаются завоевать все крутейшие парни Мидлборо.

Нас с Майклом проходящая мимо троица вниманием не удостаивает. Опять же, мы с ним на полу.

– Тебе надо приударить за одной из них, чувак, – предлагает Майкл.

– Заткнись.

Обдумываю мысль.

– Считаешь, я мог бы?

– Ну конечно. Ты волен делать все, что хочешь. Кто из нас на бал собирается: ты или я?

Бал я как-то упустил из виду. Вчера вечером я рассуждал о нем чисто теоретически. Сегодня, при свете солнца и рядом с настоящими девчонками, танцы представляются чем-то ужасным. Танцор из меня тот еще. Я не осилил даже допотопных плясок, которым нас учили в пятом классе на уроках современного танца. Короче, не вышел из меня паук, ног не хватило.

– Я… но…

Из класса выходит Кристин. Наверное, общалась с мистером Гретчем или с какой-нибудь подружкой. Ее коленки прямо перед моим носом. Это самые великолепные ножки в мире, куда там ногам Крутой Троицы. Думаю о компьютерщиках, создающих сложные спецэффекты для кино. Если бы кому-то из них потребовалось изобразить, пиксель за пикселем, как отражается свет от девчоночьих ног, то лучшей модели они бы не нашли.

В моей голове борются две великие силы: страх и похоть. Когда им удается заключить перемирие, я говорю Майклу:

– Да, собираюсь.

– Правда, что ли? – Он встает.

– Ага. Ты не пойдешь?

– Именно в этом и заключается мой план.

– Тогда, может быть, подбросишь меня кое-куда после школы? Вернее, после репетиции. Хочу шмотки купить.

– Шмотки? Приятель, кого же ты собираешься пригласить на бал?

– Думаю, никого. Однако… – смотрю вслед удаляющейся Кристин, – я обязательно должен туда попасть.

12

На репетиции опять занимаю место рядом с Кристин. (За перекусом для мистера Рейеса ходила девчонка по имени Джессика, пока мы, мальчишки, расставляли на сцене стулья в неровный круг.) Зачем? Сам не знаю. Мое сердце наверняка будет навеки разбито, однако у меня хорошие рефлексы, и действую я инстинктивно.

Начинается читка. Моя рука придвигается к руке Кристин. Она так близко, что статическое электричество топорщит волоски на коже: мои темные притягиваются к ее светлым. Если мы сейчас вспотеем, то капельки пота сольются, образовав микроскопический Берингов пролив, и микробы с ее кожи переплывут на мою. Все, что мне теперь надо, – это произнести что-нибудь умное, что-нибудь такое, что заставит Кристин заговорить со мной. Например: «Прикинь, что я слышал о матушке Тупака». Или: «Лично мне Пикассо нравится больше Матисса». Нет, все это не то. Скорее, одна десятая одной сотой одной сто семидесятой того, что мне действительно требуется.

– Кристин, ты знаешь, что человечество давно не эволюционирует?

– Что? – Она оборачивается ко мне, на ее лице – досада пополам с изумлением.

Ничего, лиха беда начало.

– Я серьезно. – Кошусь на дремлющего мистера Рейеса. – По… «Дискавери» рассказывали. У нас… это… эволюционный застой.

Кристин переводит взгляд на листки с текстом, лежащие у нее на коленях:

– «Я лес кругом весь обошел, а человека не нашел, на чьих глазах мой царь желает цветочек этот испытать».

А, ну да. Сейчас ее реплика. Закончив, она поворачивается ко мне и произносит самые восхитительные слова на свете:

– Правда? Я тоже что-то об этом слышала.

– Неужели? – забывшись, восклицаю чуть ли не в голос.

– Разумеется, нет, Джереми. – Ее губы красиво изгибаются. – Только ты у нас можешь интересоваться подобными вещами. Но ты прав: идея любопытная.

По кругу летит заговорщицкий шепот. Кристин тычет меня в бок (к сожалению, карандашом, а не пальцем):

– Твоя реплика.

– Э-э-э… «Прекрасная, ты, верно, утомилась, так по лесу блуждая?»

– Поболтаем после репетиции, хорошо? – говорит Кристин.

Расплываюсь в такой широкой улыбке, что приходится мысленно одернуть самого себя. Широкая улыбка меня портит. Кристин проводит кончиком ручки по зубам. Вроде как случайно касаюсь рукой ее руки. Лед тронулся! Я знал, что смогу его растопить.

После репетиции мы с Кристин разговариваем. Она помогает мне убирать стулья, а я как можно точнее пересказываю ей все, что услышал от Майкла.

– …Вот потому-то и выходит, что у нас, у людей то есть, генетический застой.

– Обалдеть!

По ее виду не скажешь, что она думает на самом деле. Поджатые губы напоминают маленькую розовую сумочку, вполне под стать кенгуровой крысе или мыши-полевке.

– Ведь люди эволюционируют, чтобы стать умнее, правда?

– Кто знает… – разглагольствую я. – Женщины, естественно, выбирают богатых и достигших успеха, а эти качества не имеют ничего общего с умом.

Хе-хе.

– Неправда. – Кристин идет за своим рюкзаком и делает мне знак следовать за ней. – Те, кто добивается успеха, всегда умные.

– Мой отец много чего добился. Он – полный идиот.

– Некрасиво так говорить. А чем он занимается?

– Адвокат по бракоразводным делам. А твой?

– Диспетчер аттракционов в парке «Большое приключение».

– Видать, большое приключение в его карьере. Крутой вираж.

– М-м-м… Смешно. Прежде он работал на AOL. Его уволили.

– Нет-нет, ты меня не так поняла. Я просто хотел пошутить, сказать что-нибудь остроумное.

– Угу.

– Извини.

Молчание.

– Паршивый из меня собеседник.

– Но ты же только что со мной беседовал. Вернее, мы беседовали.

– Беседовали. А теперь вот не беседуем.

– Верно. – Кристин хмурится. – Знаешь что? Мне не нравятся парни, не умеющие общаться. – Она качает головой. – Они невыносимы.

Приехали. Она берет свой рюкзак, и тут на пол что-то вываливается. Кристин как-то нервозно принимается искать упавший предмет, я бросаюсь ей помогать. Вдруг замечаю у самой ее ноги белый цилиндрик. Наклоняюсь, чтобы поднять, Кристин делает то же самое и утыкается носом мне в шею.

– Ай!

– Ой!

– Не трогай! – Кристин отталкивает меня и быстро поднимает с пола предмет.

– Извини.

Она сдавленно фыркает и сует предмет в рюкзак.

– Джереми, никогда не прикасайся к девчачьим вещам, – говорит она мне и смотрит как-то по-новому (нехорошо, в общем, смотрит).

– Я просто хотел помочь…

Кристин идет к двери, я обреченно топаю за ней. Мы вместе выходим из актового зала, она – через одну створку, я – через другую.

– Раз твой отец работает в «Большом приключении», значит, «хвосты» тебе не грозят. В смысле, «хвосты» очередей к аттракционам, а не «хвосты» по контрольным, – выдавливаю натужный смешок.

– Прежде всего он диспетчер, а не оператор, и работает в офисе, а не на аттракционе.

– Ясно.

– Но, в принципе, ты прав. Если ты родственник их сотрудника, то можешь предъявить у аттракциона специальную «семейную карту друзей “Большого приключения”», и тебе дадут листок, на котором указано время, когда подойти…

– И что дальше?

– Не перебивай. С их карточкой ты, вместо того чтобы битый час стоять в очереди, можешь погулять, а потом просто вернуться в нужное время.

– Здорово! Что я должен сделать, чтобы получить такую? Может, жениться на тебе?

Твою мать! Что же я ляпнул?!

– Ну-у-у, – Кристин смотрит на меня словно на «неведому зверушку», – ты можешь заболеть проказой. Это сработает. Для инвалидов много всяких скидок. Только подожди, пока не сгниет пол-лица.

Мы вместе направляемся к выходу из школы. Я судорожно пытаюсь придумать напоследок что-нибудь особенно остроумное (надо же как-то закрепить наш союз) и тут вижу в дверях Джейка Диллинджера. Выглядит он именно так, как должен выглядеть трахальщик чешских моделей и глава школьного клуба. Джейк складывает ладони рупором:

– Джереми…

Больше ничего не могу разобрать. Судя по всему, он со мной поздоровался. Впрочем, уделив мне аж десятую долю секунды, он сразу переключается на Кристин. С ней ему говорить незачем.

– Пока. Завтра договорим, – бросает она и несется к Джейку.

Точь-в-точь Пак, спешащий по лесной чаще. Джейк что, околдовал ее вчера, а я и не заметил? Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Не желаю смотреть, как они обнимаются, целуются, обжимаются, или что там еще они друг с другом собираются делать.

Покидаю школу через черный ход.

13

Майкл ждет меня на школьной стоянке. Ему удалось выпросить машину у предков. Мы обнимаемся.

– Как делишки?

В руках у Майкла гандбольный мяч. Вероятно, пока я торчал на репетиции, он играл на деньги. Майкл с ленцой бьет мячом о стену школы, украшенную граффити.

– Полное дерьмо, – отвечаю. – Я-то думал, что Кристин свободна, а она встречается с Джейком Диллинджером.

– Хреново. – Майкл качает головой. – Ничего не попишешь, временами приходится признавать достоинства других парней. Согласен?

– Нет, не согласен.

Он кидает мне мяч. Пытаюсь поймать, тот проскальзывает из пальцев и больно бьет по подбородку.

– Давай, Джереми, вдарь мячом о стенку. Стенку-то видишь?

– Заткнись.

Швыряю мяч ему обратно слишком сильно. Майкл кидается, чтобы его отбить и отбивает, похоже, запястьем. Я слышу отчетливый щелчок. Поднимаю глаза на друга, но он улыбается, а мяч уже летит в меня, попадает мне в лоб и, отскочив, ударяется в машину кого-то из учителей. Мы с Майклом гогочем.

– Поехали, – говорит он. – Если ты в самом деле намылился на школьный бал, у нас осталось двадцать минут.

Я толком не в курсе, имеются у Майкла водительские права или нет. Ученические у него наверняка есть, но с ними он может управлять автомобилем только в присутствии взрослого. Впрочем, на громоздком коричневом «Бьюике», выжимающем двадцать пять миль в час, нарушить правила дорожного движения непросто, поэтому проблемы нам не грозят. Забираюсь в машину. Внутри воняет чем-то вроде горелого арахисового масла с ветчиной.

Трогаемся. Майкл включает жуткую эмо-музыку. Смотрю в окно. Школа быстро удаляется.

– Черт, я и забыл, что ты терпеть не можешь такое. Поставить «Пинкертона»?

– Да ладно, все норм.

Майкл может слушать, что ему заблагорассудится (за исключением разве что «Пинкертона»). Ужасно люблю ездить в машине, с самого детства. Никогда не понимал ребят, канючащих «ну когда мы приедем?» или бесперечь просящихся пописать. Я с двух лет (тогда у нас был «Вольво») обожал наблюдать за проносящимися мимо пейзажами. Тогда мне просто нравилось смотреть на холмы и чужие дома, но это – Джерси, здесь все приедается быстро. Теперь я пытаюсь представлять, кто живет в этих домах: старики или молодые, симпатичные или не очень. Вдруг где-то там есть девчонка, которой я понравлюсь.

Нарушает молчание Майкл:

– Давай колись: как это ты умудрился втюриться в Кристин?

– Ну, она мне нравится. – Поворачиваюсь к нему.

– Почему?

– Она классная и умная, – добавляю торопливо.

– И ты прямо хочешь с ней встречаться и все такое? Просто общение тебя не удовлетворит?

– Ага.

– Хм-м-м. А тебе нравятся твои футболки?

Оглядываю себя. Футболка как футболка, с рисунком из «Звездных войн».

– По-моему, нормальная.

– Если любишь свои футболки, тебе лучше два раза подумать, прежде чем встречаться с девчонками. Девчонки – заклятые враги футболок и рубашек.

– Правда, что ли?

– А то. Футболки у них считаются трофеями. Сужу по своему братану. Последняя его девчонка обзавелась по меньшей мере тремя его рубашками. Он то и дело возвращался в куртке на голое тело. Так что, если не хочешь лишиться всех своих футболок, не ходи на свидания с девчонками. Да ты не дрейфь, девчонки в конце концов наверняка появятся и, может быть, даже не станут забирать все твои рубашки.

Тут я кое-что припоминаю.

– Слушай, Майкл, а что там насчет таблетки, которую принял твой брат? Ну, той, которая сделала его умнее? Как она в точности действует?

– Я полагал, ты в это не веришь.

– Просто в голове не укладывается, что он смог получить тысячу пятьсот тридцать баллов.

– Ага! А я тебе что говорил?

– Он получил какую-то электронную поддержку, да? Что-то такое я слышал о парнях из Колумбийского…

– Нет, чувак. – Майкл покрепче перехватывает руль. – Тут все по-другому. Кажется, эта штука называется «скрипт».

Сижу, стараясь не пропустить ни слова.

– Вроде как в твою башку внедряют сценарий, потому компьютер-таблетка и называется скриптом, усек? Экспериментальное правительственное дерьмище.

– Ясно. Значит, он раздобыл себе такой скрипт?

– Ага. – Майкл подруливает к «Хеллоуинскому приключению». – Поторапливайся, они закрываются.

Иду в магазин, раздумываю о скрипте, однако все мысли о нем поневоле вылетают из головы: приходится просить служащего подождать, пока я разыщу маску из «Очень страшного кино» и заплачу за нее. Маска дурацкая, но мои руки сами к ней тянутся. Представляю себя в ней. Никто меня, разумеется, не узнает, надо только не забыть черные брюки и рубашку. Вот я улучаю минутку наедине с Кристин, а дальше все как в кино про старшеклассников: выпивка, вожделение, клубничный блеск для губ, и я срываю с себя маску, Кристин меня видит, понимает, какой я крутой на самом деле, и мы начинаем заниматься сексом у какого-нибудь дерева, и…

– Господи боже мой, – только и произносит Майкл, увидев меня в маске. – Чувак, тебе действительно позарез нужен скрипт. Ты же тупой как пробка.

14

Во время репетиции на следующей неделе у нас с Кристин все было как обычно. (Сколько нужно времени, чтобы начать считать такое положение дел обычным? Одного повтора ведь достаточно, правда?) Вхожу, сажусь рядом с ней. Немного неуклюже, но в целом бойко упоминаю о некоем факте, чаще всего услышанном от Майкла (тут сгодится все: музыка, текущие события, да хоть та же эволюция). Кристин шутит в ответ (или не шутит: некоторые ее улыбки чересчур серьезны) и поддерживает беседу. Минут пять после репетиции мы общаемся, пусть с некоторыми запинками, а затем она убегает на встречу с Джейком. Не знаю, что про них и думать. Во время репетиций они никогда не разговаривают. В кругу он садится напротив и почти на нее не смотрит. Вдруг они просто дружат?

Есть на свете одна штука, которую я ненавижу. Это так называемая просто дружба между парнем и девчонкой, мерзкое сюсю-мусю. Впрочем, поскольку со мной подобное приключается редко, приходится ненавидеть со стороны. Такая дружба – сплошное недоразумение. Если ты – девчонка и трогаешь парня за коленку, я, естественно, предполагаю, что вы встречаетесь, и точка. Если же вы с ним платонические друзья, то не надо класть голову ему на плечо и целовать в губы. Человечество переживает удивительный период развития: молодые мужчины и женщины имеют право быть друзьями, и для этого им не требуется заключать брак или прикидывать, у чьей семьи поместье больше. Вот и надо этим пользоваться.

Оказывается, у Кристин, которая, положа руку на сердце, злоупотребляет возможностями такой дружбы, имеется многоступенчатая система, помогающая расставить точки над «и». Она объясняет мне ее в пятницу, после репетиции. (До бала – одна неделя.)

– Неплохо бы всем прочим придерживаться моей системы, – говорит Кристин, надевая рюкзак, в то время как я ем ее глазами. – По-моему, это единственно разумный путь. – Она улыбается. – Понимаешь, есть четыре стадии отношений.

– Ага, – киваю я, а сам старательно прикрываю промежность, будто футболист на пенальти.

– Первая: замутить с кем-нибудь.

Черт. Не-на-ви-жу! «Замутить» – это как раз то, что я должен сделать, не мытьем, так катаньем. Волшебное словечко, означающее разное для двух типов «юных американцев»: для крутых – безбашенный подростковый секс, а для таких как я, Майкл и прочего отстоя – поцелуйчики. Здорово!

– Или что-то в этом роде, – произносит Кристин.

– Ой, извини! Не могла бы ты повторить? Я, кажется, прослушал.

– Я просто пояснила, что значит «замутить». Это первая стадия. У тебя есть кто-то, с кем ты замутила, но настоящей связи между вами нет. Вы не названиваете друг дружке по телефону, не сидите вечно рядом. Просто делаете то, что хотите, и все.

– Ты ведь о сексе, правда?

– Это зависит от того, хочется ли тебе. Да, «замутить», в принципе, означает секс для некоторых людей. Но мы же говорим о моей системе. Развязные девчонки живут по собственным законам. Не хочешь присесть?

– Конечно.

Ее рука лежит на подлокотнике кресла между нами. Подлокотник грязный, рука чистая.

– Этап второй: встречаться. Девушка с парнем вместе показываются на публике, с помощью поцелуев и объятий давая понять остальным, что между ними не только дружба.

Похоже, именно этот этап у нее с Джейком. Спросить? Нет, лучше не стоит. Джейк еще в зале, болтает с какой-то мелкой сошкой из его футбольной команды.

– Такие встречи не подразумевают взаимных обязательств. Можно общаться с другими людьми, не говоря об этом человеку, с которым встречаешься. Понятно?

– Ага.

– Третий этап: выходить вместе. Отчасти похоже на встречи, только немного с более серьезными намерениями. Например, если вы занимаетесь сексом, то не следует ничего такого делать с другим.

Мне нравится, когда Кристин говорит о сексе, о каком угодно сексе, даже между жабами, у которых жабенки появляются из спины.

– Если же вышло, что ты занялся сексом с другой, то должен сообщить той, с кем выходишь. По крайней мере, так полагается в моей системе ценностей. Ну а потом вы вместе решаете, продолжать отношения или порвать из-за допущенного прегрешения. Ты же знаешь, что означает слово «прегрешение»?

– Разумеется!

Деньги на толковый словарь были потрачены не зря!

– В чем же тогда разница между «встречаться» и «выходить»?

– М-м-м, как бы тебе объяснить… Когда мы встречаемся, то держимся за руки. А когда выходим, ты можешь меня приобнять и все такое.

Ага…

– И каков же последний этап?

– Самый лучший! – Кристин даже всплескивает руками. – «Ты – мой парень, я – твоя девушка». Вы целиком и без остатка преданы друг дружке. Заниматься сексом с кем-либо еще абсолютно запрещено. Иначе – наказание, которое я же и назначу.

– А вдруг ты сама обманешь? Тогда наказывать будет парень.

– Я никогда не обманываю.

– Ясно. Ты молодец.

– Еще бы. – Кристин улыбается.

– Однако ты забыла про пятый этап. – Я слегка откидываю голову, чувствуя, что настал звездный час моего остроумия. – Бывшие парень с девушкой!

– Заткнись! – Кристин бьет меня по руке своим маленьким кулачком.

Над нами нависает Джейк.

– Салют, Джереми, – говорит он, включая режим «добродушный киборг», и тут же переводит взгляд на Кристин. – Кристин.

– Да? – Она резко оборачивается.

Кажется, она собиралась ударить меня еще разок, но сейчас все, что я вижу, – это ее затылок.

– Ты же не собираешься тут до ночи торчать?

– Конечно, нет! – щебечет она. – Пока, Джереми.

Вдруг Кристин оборачивается и целует меня в щеку.

Наш первый поцелуй! Потом она встает и выходит вместе с Джейком. Он кладет ей руку на талию, потом ладонь сползает вниз.

Итак, они «выходят вместе». Во всяком случае, теперь я знаю, с чем предстоит иметь дело. Я подготовлен. Думаю, у меня неплохой шанс.

15

Бал состоится не в школе, а в танцевальном зале клуба «Лосиная заимка», расположенного в депрессивном квартале Метачена. Обычно там собирается выпить и погонять бильярдные шары всякое старичье.

Добраться туда сам я не могу. Клуб расположен чуть ли не в Эдисоне, городке по соседству с Метаченом. Майкл тверд как кремень: вместо бала он слушает новый альбом Weezer. Я, конечно, могу попросить родителей меня подбросить, но это уже попахивает мазохизмом. Вызываю такси и захожу в столовую, где работает мама.

– Слушай, мам…

– Да, Джереми. – Она даже не поднимает головы от бумаг.

– У нас в школе… ну, это… вечеринка в честь Хеллоуина. Короче, я на нее иду.

– Неужели? – Мама поднимает на меня потрясенный взгляд.

Не успевает она договорить, как из-за занавески появляется папа. Без рубашки и с огромным хот-догом на крохотной булочке.

– Неужели? – эхом вторит он.

– Ага. – Перевожу взгляд с отца на мать и обратно.

Ой, что сейчас начнется…

– Это же просто чудесно! – Мама встает и обнимает меня. – С кем идешь?

– И как она, сын? В смысле, у нее имеются… – Отец обводит себя рукой с хот-догом, изображая груди.

– Прекрати! – рявкает мама. – Нашел время для дурацких шуточек.

– Ты удивишься, сынок, – продолжает отец, – когда узнаешь, сколько разводов случается из-за сисек. Сиськи вообще имеют огромное значение. Поэтому первым делом убедись, что у девчонки…

– Нет у меня никакой девчонки, – мрачно объявляю.

Мама молчит.

– Гм-м-м, – мычит отец, – ты что, гей?

– Перестань немедленно! – визжит мама, кидаясь на него чуть ли не с кулаками.

Папа ретируется за занавеску, а мама возвращается за стол.

– Временами ума не приложу, что делать с твоим отцом. Ладно, в любом случае, Джереми…

– Не волнуйся, я не гей.

– А я и не волнуюсь. – Мама улыбается. – Мы хорошие родители, и для нас это не имеет ни малейшего значения. Итак, ты идешь на школьный бал?

– Ага.

– Здорово. Деньги нужны?

– Конечно.

Я и не знал, что посещение балов платное. Впредь надо будет вести более насыщенную социальную жизнь.

– Держи.

Она протягивает мне несколько купюр. Позже пересчитаю.

– Послушай, может, тебя подвезти? Хотя… вряд ли ты захочешь приехать на бал с родителями. Давай такси вызову?

– Уже.

– Вот и отлично. Заруби себе на носу, Джереми: ты ни при каких обстоятельствах не должен прикасаться к моей машине. Развлекись как следует. Все будет хорошо.

– Точно, точно! – откликается из-за занавески папа. – Потанцуй с девчонками.

Он сидит на тренажере и лопает хот-дог.

– Спасибо, пап.

Выхожу из дома и жду на крыльце такси. Когда приезжает машина, спускаюсь, пересекаю газон: я весь в черном, на голове – маска, сдвинутая на макушку. Сажусь в такси. От резкого запаха «земляничного» освежителя воздуха глаза чуть не слезятся.

– Куда едем? – спрашивает водитель.

– Клуб «Лосиная заимка», тот, что на Леффертс-роуд, рядом с «Френдлиз».

– Усек.

Едем по улице. Сворачиваем к школе. Над полем медленно, будто раскручивая спираль ДНК, кружат два светлячка. Светлячки в конце октября? Ну надо же. Надеваю маску.

– Класс! – одобряет шофер.

– Правда?

– Точно тебе говорю. Шпана шпаной.

Шпана? Звучит пошловато. Слову явно недостает налета опасности. Оставшуюся часть пути едем молча. Обдумываю план действий. Если Кристин придет с Джейком, заплачу мамиными деньгами какой-нибудь девчонке, чтобы она его отвлекла, а сам расскажу Кристин о своих чувствах. (По-моему, замечательный план.) Потом сниму маску. Она увидит, кто я на самом деле, и тут же…

– Приехали, – говорит таксист.

Расплачиваюсь и вылезаю из машины.

Перед «Лосиной заимкой» торчат девять деревьев, между которыми вьется очередь школьников, одетых рестлерами, членами группы «Слипнот», Фиделями Кастро и Биллами Клинтонами с сигарами в зубах, а также в костюмах гигантских кондомов или таблеток «виагры». Почему здесь очередь? Пристраиваюсь в конец. Маску не снимаю.

– За чем стоим? – спрашиваю пацана передо мной.

– За билетами, ясен пень, – с причмокиванием булькает он через плечо. – Хочешь потанцевать – купи билет.

На нем костюм какого-то растения, что ли… Черт, да это же Рич. Физиономия у него измазана зеленым, и я не сразу его узнаю. Лучше бы мне не отсвечивать, а то поймет, кто я, и прицепится. Так что маску не снимаю. Выглядит, наверное, отвратительно, но анонимность того стоит. Наконец подходит моя очередь. Отдаю деньги парню, похожему на моржа.

Лучшего места, чем «Лосиная заимка», для бала в честь Хеллоуина не найти. Внутри клуб – вылитое жилище Скуби-Ду: фальшивая паутина свисает вперемежку с настоящей, ленты оранжевой папиросной бумаги соседствуют с пятнами плесени. В музыкальном зале соорудили небольшой помост, на котором наряженный волшебником диджей наяривает ар-н-би.

– Кия-а-а! – мимо пролетает «самурай», размахивая мечом.

Сунув оружие за батарею, самурай отправляется танцевать. Топаю за пуншем.

– Добро пожаловать на бал, – говорит мисс Рэйберн, оделяя меня стаканом, где одиноко плавает кусочек ананаса. – Замечательная маска. Надеюсь, мы потом узнаем, кто ты?

Она улыбается. На ней костюм то ли библиотекарши, то ли секретарши. Очень секси. Перевожу взгляд на танцпол и только тут понимаю, что такое на самом деле секси.

Катрина, Стефани и Хлоя! Вот, оказывается, почему в клуб выстроилась целая очередь типов вроде Рича: там, где эта горячая троица, там и все остальные. Девчонки отжигают в центре зала. Прекрасные амазонки, кружащие в гипнотическом танце. Катрина – в наряде французской горничной: синяя мини-юбочка и метелочка из перьев для смахивания пыли. Стефани – в черной коже (в принципе, она всегда так ходит, разве что ошейник сегодня шире обычного). У Хлои рыжие кошачьи ушки и длинный хвост: эдакая шаловливая девушка-тигрица. Я от нее глаз не могу отвести (надо будет как-нибудь покопаться в Интернете на предмет девушек с хвостами). Пристраиваюсь к парням, подпирающим деревянную стену клуба. Они заняты тем же, что и я: пялятся на троицу, слитно мотая головами в ритме ар-н-би.

Поодаль стоит Эрик. Похоже, совершенно укуренный, даже костюмом не озаботился. Только косматыми бровями шевелит, но они его собственные, я точно знаю. Рядом с Эриком – Родни, одетый почтальоном. В руках у него – окровавленная бензопила. Тут же и Марк Джексон, единственный вырядившийся геймбоем.

Упираюсь подошвой ботинка в стену и приваливаюсь к ней спиной. Чем я хуже прочих подпирающих? В конце концов, их позы – тоже своего рода танец. Почти сразу ко мне подгребает Рич в своем странном облике растения.

– Салют!

Стискиваю зубы. Ну чего он ко мне привязался? Рич прилипает к стене и какое-то время молчит, попеременно то пригубляя пунш из стакана, то отхлебывая из старомодной фляжки, припрятанной в одном из его многочисленных карманов.

– Хочешь? – протягивает фляжку.

Что за чертовщина? Неужели Рич меня не узнает? Не снимая маски, поворачиваюсь к нему. Он подмигивает. Беру фляжку, подсовываю горлышко под край маски, делаю хороший глоток, потом еще один.

– Ничего себе! – говорит Рич. – И здоров же ты пить, чувак.

Не знаю, что там у него во фляжке, но напиток дико обжигает мне горло.

– Фу, блин! – хриплю я.

– Это скотч.

– Фиготч.

– А под маской у нас Джереми Хир, я угадал?

– Ага.

Приехали…

– Слушай, Джереми, это правда? Ну, что ты записываешь все дерьмо, приключившееся с тобой за день, в какой-то список?

– Ага, – шумно сглатываю.

Моя тайна раскрыта.

– Наверняка я немало сделал для пополнения твоего перечня. – Рич смотрит на меня широко открытыми глазами, в которых проглядывает что-то вроде понимания и сочувствия, затем переводит взгляд на танцпол. – С кем из них ты бы замутил?

Он кивает на горячую троицу.

– Э-э-э, с Хлоей, – признаюсь я.

– Такой себе выбор, чувак. Лучше бы с Катариной. Она – вылитая Барби, сечешь? Я мечтаю трахнуть Барби чуть ли не с рождения…

Все это какой-то бред. По-моему, Рич вдребезги пьян. И тут я замечаю Кристин, вернее, голову в красно-золотой шляпе а-ля Рапунцель, подскакивающую слева от троицы. Затем вижу ее всю. Оказывается, она одета персиянкой. То ли наложница, то ли ангел: золотистый топик, блестки по всему животу и розовые шаровары, как у Жасмин из мультика про Аладдина (только у Жасмин, кажется, штаны были не розовыми). А за спиной у нее огромные золотые крылья! Танцевать с ними неудобно, но Кристин такая милая! Воображаю, как она одевается в своей комнате в надежде поразить Джейка.

– …ко всему Хлоя понятия не имеет, как правильно носить трусики… – бубнит Рич, однако я его уже не слушаю: на танцполе рядом с Кристин появляется Джейк Диллинджер.

Вот ведь гадство! Никакого карнавального костюма на нем нет. На нем – смокинг. Танцует Джейк хорошо, ничего не скажешь. Пожалуй, белому лучше и не станцевать: твердо ставит ноги и откидывается назад, чтобы девчонка о него терлась. Да-а-а, тереться Кристин умеет. Трется так, словно вся попа ракушками поросла, и она пытается их счистить. Джейку то и дело приходится уворачиваться от крыльев.

– …и она входила в тройку девчонок из «друзей», так что это была не тройка, а четверка… – жужжит над ухом Рич.

Кристин изгибается, прислоняясь задом прямо к тому месту, где у Джейка каждую утро встает пенис (наверняка огромный)…

– Эй, хочешь поговорить с этой девчонкой? – вдруг спрашивает Рич.

– А? Чего?

– Черт побери, Джереми, ты меня совсем не слушаешь! Так хочешь ты эту девчонку или нет?

– Ну-у-у…

К чему врать? Скажу как есть.

– Да. Хочу. Очень.

– Я могу пойти к ней и заставить ее меня трахнуть. Веришь? – Рич ухмыляется. – Хоть сейчас.

– Даже не сомневаюсь. Ты, похоже, умеешь обращаться с девчонками.

– Окей. – Рич корчит привычную мне презрительную рожу. – Смотри и учись, щенок.

Он пересекает танцпол и начинает трепаться с девчонкой по имени Самарта, стоящей у противоположной стены со стаканом пунша. Симпатичная штучка. Поболтав с ней минуты три, он разваливается на столе для пинг-понга. Самарта наклоняется и целует его в губы. Я пристально наблюдаю. Рич шепчет ей что-то на ухо, и она принимается вылизывать ему пупок. Ее приподнятая нога высоким каблуком упирается в ягодицу, обтянутую синими со звездами лосинами (Самарта у нас – «Чудо-женщина»). Так проходит минута. Наконец Рич встает, целует ее и возвращается ко мне.

– Видал? – говорит он. – Вот это и есть настоящий пикап.

– Ага.

– Настоящий, но не естественный. У меня есть подспорье.

– Да?

– У меня СКВИП, чувак.

– Скрип?

– Не скрип, а СКВИП.

– А! – меня осеняет. – Скрипт.

– Нет, СКВИП.

– Мне говорили…

– Нет-нет, именно СКВИП.

– Что? Повтори-ка…

– СКВИ-И-ИП, – повторяет Рич.

Голос у него необыкновенно многозначительный, и я чувствую, что в моей судьбе наметился наконец какой-то поворот. Меня начинает охватывать счастье. Я согласен на что угодно, лишь бы не торчать у стены в дурацкой маске, пока остальные развлекаются на всю катушку.

– И тебе он тоже нужен, чувак, – продолжает Рич. – Видит бог, тебе он нужен как никому другому. Ведь ты полный лузер. Тебя точно пора отсквипить.

– Я слыхал об этой штуке от друга, – осторожно говорю я, чтобы не спугнуть Рича. – Что все-таки это такое?

– Классная таблеточка. Прямиком из Японии.

– Вроде той, что делает людей умнее? Я думал…

– Чего ты там еще думал?.. Смотри сюда.

Рич разжимает кулак, и тут до меня доходит, кем он вырядился: гигантским листом конопли. Потрясающе! Опускаю глаза. На его ладони, точно бородавка, лежит серая продолговатая пилюля. Чем-то она напоминает таблетки ацидофилуса, которые мама давала мне, когда я был маленький.

– Что это? – спрашиваю. – Наркотик?

– Не-а, не наркотик. – Рич вновь сжимает кулак. – Куда лучше. Перед тобой – суперкомпьютер с квантовым нанопроцессором.

– Правда?

– Чистейшая. Японцы опережают нас со всей этой фигней, но вскоре СКВИП появится и на американском рынке.

Начинает звучать рэп, похожий на отрывистый собачий лай, в то время как Рич разливается соловьем, будто коммивояжер:

– Берешь, глотаешь, и супер-пупер-компьютер попадает в твою кровь, а затем прямо в мозг. И уже оттуда, из мозгов, помогает тебе жить.

– Как это?

– Ну, он, понимаешь, запрограммирован. Дает тебе голосовые советы, и ты становишься крутым. Короче, взаимодействует напрямую с мозгом. Голос словно бы разговаривает с тобой.

– Прикалываешься?

– Ты бы никогда не произнес такого слова, если бы у тебя был СКВИП. – Рич усмехается. – Не стал бы использовать устаревшую лексику и дебильные формулировки.

– А-а-а…

– И еще. Хочу лично извиниться перед тобой за то, что вел себя как козел. – Рич смотрит застенчиво и даже несколько подобострастно. – Я делал это потому, что так мне велел СКВИП. По неким социальным причинам. А теперь он говорит, что ты отличный парень, который наверняка тоже хочет приобрести себе СКВИП.

– Э-э-э… Извинения приняты. – Я откашливаюсь.

Диджей ставит какой-то медляк, и Кристин с Джейком начинают целоваться (взасос), но мне не до них. Меня охватывает восторг.

– То есть ты меня не дурачишь?

– Повторяю: будь у тебя СКВИП, ты бы такое не спрашивал. Да-да, СКВИП существует. Тот, что у меня в кулаке, сегодня вечером собирался купить Рю, но он пока не объявился.

– А сколько времени длится эффект?

– Думаю, всю жизнь. Я пользуюсь своим уже четыре месяца. Ты помнишь, каким я был четыре месяца назад? Ты вообще меня тогда замечал?

– Каникулы же были.

– Ну хорошо, пусть не четыре месяца, а в прошлом учебном году? Помнишь?

– Честно говоря, не очень.

– Вот именно. Меня никто не замечал, потому что я не вылезал из Сети и был таким же лузером, как ты сейчас. СКВИП все изменил, понимаешь?

– Ага.

– СКВИП – это отпад! Мой сейчас помалкивает, ведь я болтаю с тобой, а не с какой-нибудь цыпочкой, но когда он включится… О-го-го! Держитесь тогда, все вокруг! Первое, чему он меня научил, – не бздеть. Тут так, с ходу, не объяснишь. Потом приказал подзаняться спортом, накачать мускулы, чтобы сделаться привлекательным для девчонок. Объяснял, с кем дружить, а с кем – не надо. Ты был лишь мелкой деталью его плана. Затем свел с «отпадной троицей», чем укрепил мой социальный статус. И на этом он не остановится.

– Черт. Говоришь, переспал со всеми тремя?

Не знаю, то ли скотч мне в голову ударил, то ли я совсем обалдел от вида Эриковых бровей, но мне сдается, что Рич не врет. Наверное, не зря меня так тянуло на бал. Были, оказывается, и иные причины помимо Кристин, которая, конечно, остается основной. Кто-то изобрел таблетку от идиотизма, и теперь мне только и нужно, что…

– Где я могу раздобыть такое?

Если по-хорошему, то этот вопрос надо было уже раз десять задать. И чего тянул? (Интересно, со СКВИПом я больше не буду тормозить?)

– А как думаешь, на фига я тебе все это рассказываю? У меня, разумеется. Я знаком с парнем, который приторговывает кое-чем в кегельбане Нью-Брунсвика…

– Ты о том, крупном?

– О нем самом. Правда, мой поставщик – из Ганы, так что сейчас его нет на месте, но я могу отложить для тебя одну штуку. Две сотни платишь сейчас, четыре – при получении.

– Хм-м-м…

Судорожно складываю в уме двести и четыреста.

– Рич, у меня нету шестисот баксов.

– Тогда тебе кранты! – радостно восклицает Рич и похлопывает меня по плечу. – Ладно, кореш, не бзди. Что-нибудь придумаем. Завтра подойди ко мне или к Киту.

– Который из футбольной команды? Весь в татуировках?

– Господи, Джереми, тебе позарез необходим СКВИП. И чем скорее, тем лучше. Ну естественно! Кит в татуировках. Он в курсе.

– Окей. Круто.

– Еще как круто. Нам всем пора завести в голове компы, чтобы заваливать в постель старшеклассниц. Согласен?

– Ага.

– То-то же. Ну, оставайся на связи. Может, мне подкатить к… этой, как ее… Королеве Чего-То Там? – Рич кивает на Кристин. – Вдруг удастся убедить ее тебя трахнуть? Я мог бы.

Кристин висит у Джейка на шее. Шляпа Рапунцель съехала набок, крылья раскинуты в стороны.

– Не надо, – бормочу я.

– Заметано.

Рич пожимает плечами и отходит. Затем оглядывается и добавляет, указывая на Саматру:

– Не забудь! – подмигивает он с триумфом. – Ха!

Похоронив свой первоначальный план (если у меня действительно был план), покидаю клуб. Швейцар рассматривает мексиканский порнографический комикс. Героиня выглядит как помесь броненосца и вешалки. Мужик вздрагивает, заслышав мои шаги: бал в самом разгаре.

Выхожу на дорогу и сворачиваю налево. Деньги на такси у меня есть, однако хочется прогуляться и все хорошенько обдумать. Решаю пройти три мили пешком. Наверное, люди думают: вот идет самый несчастный и одинокий пацан, до сих пор играющий в «Сладости или гадости?», хотя давно вырос из этой забавы. Впрочем, ни копы, ни проезжающие до меня не докапываются.

Домой возвращаюсь в четверть третьего. Мама стоит на ушах, папа доволен как слон. Похоже, вообразил, что на танцах я замутил с девчонкой. А иначе где бы пропадал? Не хочу его разочаровывать, поэтому с загадочной улыбкой отправляюсь в свою комнату и ложусь спать. В голове зудит: «СКВИП, СКВИП, СКВИП…»

16

На следующее утро (ну, не совсем утро… проснулся я в полдень) лезу в Гугл. Набираю: СКВИП. Триста шестьдесят один результат. Первая ссылка выводит на какую-то дурацкую онлайн-игру: маленький инопланетянин с гигантским шнобелем сражается с другим инопланетянином с помощью… гигантского шнобеля. Играю дважды и, разобравшись, как побеждать наверняка, возвращаюсь на страницу поиска. Вторая ссылка более релевантна: новость на Yahoo под заголовком «Корпорация Sony намекает на создание следующего поколения носимых компьютеров»:

«Не успели мы переварить разработанную в полной тайне и очень дорогую технологию Seaway Human Transport, как весь цифровой мир всколыхнули слухи о появлении так называемого СКВИПа, представляющего собой новый рывок в совершенствовании нашего образа жизни. СКВИП разработан корпорацией Sony и, по словам Харви Динглснорта, является “простым девайсом, который перевернет представления о месте компьютеров в нашей цивилизации”. Сама Sony избегает прямо отвечать на вопросы о своем детище. Харви Динглснорт делает обзоры высокотехнологичных девайсов для различных изданий, в том числе The Sharper Image (SHRP). “Информация держится в строжайшем секрете, но, когда она наконец появится, это будет настоящая бомба”, – добавил он. Пока известно лишь то, что СКВИП – это микрокомпьютер, предназначенный для имплантации в человеческое тело оральным путем. Ранее подобные устройства уже появлялись на рынке, вспомним хотя бы VeriChip, произведенный Applied Digital Systems. Однако имплантация их девайса – пусть и амбулаторная, но все же хирургическая операция, для которой к тому же требуется игла поистине слоновьих размеров. Утверждается, что СКВИП намного меньше и его куда проще “инсталлировать” в человеческое тело, потому что Sony использует необычную структуру чипа.

Вот что по этому поводу говорит Харви Динглснорт: “Sony собирается воспользоваться квантовым кодом. Уже долгие годы ученые пытаются изобрести компьютер, работающий не в двоичной системе, где бит информации соответствует единице или нулю, а в системе, оперирующей кубитами. Кубит является одновременно единицей, нулем или находится в некоем промежуточном состоянии, которое под воздействием наблюдателя может стать единицей либо нулем.

Благодаря своим ошеломляющим возможностям обработки данных, несопоставимо превосходящим обычные процессоры, квантовый компьютер представляет огромный интерес для ученых. Его изобретение принесет пользу в самых различных сферах, начиная с массового производства товаров и заканчивая путешествиями во времени. Впрочем, Sony, судя по всему, так далеко не заглядывает».

Послушаем Харви Динглснорта: «Похоже, они решили не заморачиваться и просто создать нечто крохотное, вроде планшета, величиной с таблетку. Конечно, до выхода изделия в продажу еще далеко, однако от перспектив СКВИПа у футурологов захватывает дух, а инвесторы выстраиваются в очередь, чтобы…»

Нажав одновременно CTRL и N, открываю новое окно браузера с порнухой, продолжая читать. Информация везде примерно одна и та же. Sony трудится над СКВИПом (или сквипом, заглавные или строчные буквы – не имеет значения), но что это такое, никто толком не знает. Вроде бы микроскопический компьютер, который нужно глотать. Работа не закончена, и неизвестно, когда она будет закончена. Следовательно, штуковину у них сперли. Она доставляется из Японии контрабандой и сбывается в Центральном Нью-Джерси старшеклассникам, пьющим скотч. По-моему, все выглядит логично.

Увы, СКВИП нигде не продают. Сайты, предлагающие его купить, отсутствуют как класс, и невозможно понять, шесть сотен – это дорого или дешево. А кроме того, нет никаких гарантий, что СКВИП безопасен. Вдруг он захватит мой мозг и превратит меня в… во что-то еще худшее, чем я есть сейчас. Ну, в овощ или…

– Джереми! – кричит из кухни мама. – Тебя к телефону.

Беру трубку, уже догадываясь, что звонит Майкл.

– Джереми, ты не заболел? – надрывается мама. – Уже час дня!

– Мам, я по телефону разговариваю!

– Я не вовремя? – спрашивает Майкл.

– Да нет, все норм.

– Ну, как вчера? Танцевал?

– Полная чума. Кристин, она… Слушай, а ты помнишь?.. – осекаюсь.

– Что?

– Ничего, забудь.

Быстро обдумываю ситуацию. Незачем рассказывать Майклу о СКВИПе. Чего доброго, приберет его к рукам. У моего друга и так все ништяк с азиатками. Он, правда, подкатывает только к тихоням, однако они чертовски привлекательные. В прошлом году встречался с одной девчонкой больше недели. Так что ему, в отличие от меня, поддержки искусственного интеллекта не требуется. А если требуется, пусть сам себе добывает.

– Да? Ну ладно. Чем занимаешься?

Онанирую, глядя видео. Ну, не на Майкла, конечно. Я многозадачный.

– Ищу кое-что в Сети.

– Ясненько. Какие планы на сегодня?

– Хочу смотаться в Нью-Брунсвик. Зайти в тамошний кегельбан и кое с кем встретиться.

– Кое с кем?

– Именно. – Хихикаю. – Есть один план. Ты со мной?

– Не-а.

– Что будешь делать?

– Оттянусь, музычку послушаю.

– Одно и то же каждые выходные?

– Ага… – Майкл умолкает.

Кликаю мышкой.

– Может, попробуешь что-нибудь новенькое? Давай со мной в боулинг, а? Будет здорово.

– Посмотрим, – с сомнением тянет Майкл.

Приходится изрядно попотеть, чтобы его убедить.

Наконец разъединяемся. Заканчиваю с порнушкой, убираю помойку и выхожу из дома. Машина Майкла уже ждет. Ха! Оказывается, у меня куда больше влияния на моего друга, чем я полагал. Трогаемся. Поглядываю на его профиль. Зря Майкл не пошел на бал. Наверняка кого-нибудь там подцепил бы. Если бы у него был СКВИП, он не торчал бы дома, сутки напролет слушая Weezer. Да, СКВИП ему тоже не помешал бы. Но сначала – я.

17

В Нью-Брунсвик добираемся только к четырем вечера. Кегельбан под завязку забит встрепанными вопящими детьми, гоняющими шары по дорожкам с желобами, заполненными синими мячами, чтобы сопляки не дай бог не промахнулись. Все без толку: шары летят вкривь и вкось, рикошетят от мячей и медленно катятся, так и не сбив ни одной кегли. Малышня пыхтит и мажет. Их матери, сами, похоже, впавшие в детство, принимаются успокаивать отпрысков, объясняя, что это всего лишь игра и то, что у тебя двенадцать очков, тогда как Тимми-Банан выбил тридцать семь, не имеет никакого значения.

Останавливаюсь у автомата с конфетами и упираюсь подошвой кроссовки в грязно-белую стенку. По-моему, я неплохо устроился. Удобное местечко, чтобы засечь Рича, а еще лучше – его таинственного поставщика из Ганы. Майкл молча пристраивается с другой стороны автомата.

К нам приближается пацан. Прямо-таки эталонный «современный школьник». От носа к уху тянется серебряная цепочка, прикрывающая другую «цепочку» – отвратительнейших прыщей.

– Слыхал о СКВИПе? – шепотом спрашиваю я.

Пацан бросает на меня косой взгляд. На крысиной физиономии появляется недоуменное выражение. Купив пачку сырных крекеров, он уходит.

– Джереми, что мы тут делаем? – спрашивает Майкл. – Кого ты ждешь?

– Никого я не жду. Так, ищу одного типа.

– Спроси у барменши. – Он кивает на прямоугольную деревянную стойку со свисающими с потолка бокалами, служащую здесь баром. – Если кого-то ищешь, надо расспрашивать людей, особенно барменов. Неужели в кино не видел?

– Окей. Спасибо за совет.

Иду к стойке, за которой стоит рыжеволосая женщина с морщинками в уголках глаз.

– Это что еще за номер? – Она фыркает, глядя на меня.

– Не беспокойтесь, пить я не собираюсь. – Облокачиваюсь о стойку и прикрываю рот. – Я кое-кого ищу.

– Убери-ка локти с моей стойки и не валяй дурака. – Барменша берет бокал, наполняет его льдом и кидает один кубик в рот. – И кого же ты ищешь?

– Парня из Ганы, вашего импортера. Думаю, он черный…

– Черный? – переспрашивает сидящий напротив меня и миссис Буфетчицы азиат.

– Верно. – Я внимательно осматриваю мужика, мысленно делая зарубку на память.

– Иди-ка поближе. – Он усмехается. – Знаю я вас, ребятню. Все вы ходите сюда за одним и тем же. Думаешь, ты первый?

Ничего себе! Подхожу к мужику. Он еще не старый. Одет только как лох: футболка, велосипедные шорты и бейсболка с эмблемой «Иглз». На подбородке колючая щетина, на щеке порез. Мутные черные глаза с расширенными зрачками.

– Привет. – Протягиваю ему руку. – Джереми Хир.

– И как? Ты решился? – в лоб говорит он, держа перед глазами стакан. – Готов окончательно и бесповоротно изменить свою жизнь?

– Да. – Киваю.

– Ты опоздал. Последняя партия распродана подчистую, а в аутентичности следующей я не уверен. Гайки закручивают. Еще чуток – и ты не найдешь эту штуковину днем с огнем. Разве что через несколько лет, когда начнется массовое производство.

– Я не могу столько ждать.

Через несколько лет я стану старикашкой, мечтающим лишь о деньгах, который в гробу видал всяческую крутизну. По-моему, деньги зарабатывать куда проще, чем быть крутым. Становлюсь чуть позади табурета моего нового знакомца, чтобы не доставлять неприятностей миссис Буфетчице.

– Кто тебе натрепал обо мне? – спрашивает он уголком рта. – Кит? Рич?

– Рич.

– Осел. Надо же додуматься посылать детей прямо ко мне. Передай ему, что, если подобное повторится, я его вышибу вон. Нет, погоди. Не надо говорить, что я вышибу его из дела. Скажи, что я вышибу из него дух вон. – Мужик криво усмехается. – Так будет правильнее.

– А как же мне теперь достать СКВИП? Я надеялся, что куплю либо у Рича, либо у вас.

Голос у меня против воли становится плаксивым.

– Сделай вот что. Топай к моему кузену, в молл «Менло-парк». Он работает в «Распродаже обуви». То есть на самом деле там три магазинчика «Распродажа обуви», мой кузен пашет в том, что напротив «Сэма Гуди». Короче, там два «Сэма Гуди», но кузена зовут Рэк. Всего три буквы, не забудешь. Разыщи его и поинтересуйся, что сталось с последними двумя штуками из партии. Ну, или посмотри на eBay.

– На eBay?

– Компьютер у тебя есть? Ну так включи его – и сильно удивишься.

– Еще вопрос можно? – Опускаю глаза. – СКВИП в самом деле стоит шесть сотен баксов?

– Повезет – за пять найдешь. Иди-ка сюда. – Он поворачивается на стуле, достает портмоне и разворачивает «гармошку» фотографий, вроде как у моей бабушки. – Гляди.

На снимках – он сам в каком-то шикарном казино. Наверное, в Лас-Вегасе. Впрочем, может быть, и в «Фоксвуде» или где-нибудь в офшоре.

– Просмотри их, – командует он. – Внимательно просмотри.

На каждой фотографии снят мой собеседник: оборванец, выигрывающий кучу денег, вернее, фишек, если я правильно помню. Перед ним их громоздятся прямо-таки горы: красных, белых, синих и желтых… Словно башни в настольной игре «Дженга». Вокруг оборванца – толпа грудастых девиц в перьях, расфуфыренных как павлины. Они улыбаются. Их руки тянутся к его бейсболке, той же самой, что сейчас на нем.

– Только представь, что эта штуковина может сделать для тебя в «Блэкджеке», – возбужденно шепчет мужик. – Свою я научил считать карты. Впрочем, забудь. Шесть сотен – хорошая цена. Для казино ты, конечно, еще маловат, но, я уверен, что-нибудь придумаешь. – Он смотрит на меня в упор и лыбится, блестя золотыми зубами, напоминающими «молнию». – Короче, это самая крутая штука на свете. Только так и следует жить. Обязательно добудь ее себе.

18

– eBay? – интересуется папа.

Я сижу за компом в столовой, чтобы не было соблазна отвлечься на порнуху. Надо найти СКВИП. На плечо ложится отцовская рука.

– eBay – это что-то, да? Знаешь, кому он пришелся бы по душе? Бену Франклину.

У него пунктик насчет Бена Франклина. Что ни возьми, любое новшество, будь то Интернет, почта или собаки-поводыри, папа сразу примется рассуждать, как бы это понравилось Бену Франклину, доживи он до наших дней, потому что Бен Франклин был «передовым мыслителем».

– Бен буквально не поверил бы своим глазам, увидев мировое сообщество, свободно обменивающееся товарами, ничем не рискуя. Может быть, eBay ему понравился бы даже больше кондиционера, а ведь кондиционер наверняка стал бы его любимчиком.

Папа усиленно наворачивает чипсы с арахисовым маслом. Понятия не имею, какого ответа он от меня ждет.

– А ты что ищешь, сын? Хм-м-м… плюшевых медвежат?!

– Что? Ага…

Оказывается, существует мягкая игрушка «крупяная кукла»: голубенький кальмарчик по имени Сквип. Стоило мне вбить в поле поиска это слово, как на меня обрушилось страниц шестьдесят предложений о продаже дурацкого кальмара! Отец торчит у меня за спиной. Делать нечего, покорно добавляю «крупяная кукла» в поле поиска и получаю девять тысяч семьсот восемьдесят один результат. Под каждой игрушкой – теги: «плюшевый медвежонок, Рождество-2000», «состояние: как новый» и прочая хрень, чтобы вы сразу определили, кто перед вами: лемминг или улитка. На большинстве страниц отмечено, что игрушка «не подвергалась воздействию табачного дыма».

– Ты уверен, что ты не гей, сын?

Тупо кликаю по страницам с игрушками. Ну когда же он уберется?

– Пап, я просто кое-что ищу.

– Ну а вчера на вечеринке нашел, что искал? С кем-нибудь перепихнулся?

– Чего-чего?

– Ты прекрасно меня понял, Джереми.

– Да, кажется… Нет, не перепихнулся.

– Гм-м-м. Однако тебе ведь хочется, правда? Неужели в тебе нет этого драйва? – он всплескивает руками.

Я рычу. Впрочем, мой рык больше похож на писк или хрип. Папа разочарованно вздыхает.

– Сынок, от тебя мухи дохнут, ты это знаешь? – бурчит он, немного отодвинувшись. – В восемнадцатом веке все дети, наверное, были такими же, как ты. Отцы тогда брали сыновей за ручку, вели в бордель и – вуаля! – дело в шляпе, ребенок выходит с улыбкой до ушей. Мадам знали в этом толк и следили, чтобы юнцу досталась опытная девка без дурных болезней.

Молчу. Радужный медвежонок Джерри Гарсия стоит аж семьдесят один доллар! Чего это так дорого? Нет, я помню, что несколько лет назад это было повальное увлечение, но думал, народ давно переболел.

– А ты знаешь, что у твоей тетки Линды несколько тысяч таких игрушек?

– Правда?

– Весь чердак ими забит. Тусуйся с теткой почаще, лады? Короче, держи ее подальше от меня. – Он усмехается.

– А такие у нее есть?

Сортирую игрушки по цене. За самую дорогую просят девять тысяч девятьсот девяносто девять долларов и девяносто девять центов.

– Джереми, ты меня за чучельщика, что ли, держишь? Ладно, труба зовет.

Труба обычно зовет его усесться с банкой пива перед теликом и смотреть футбол (только юношеская лига, там «поменьше стероидов»). Он уходит на кухню. Я же продолжаю поиски настоящего СКВИПа. Все без толку. Черт возьми, сколько же они просят за плюшевые игрушки! Восемь с половиной тысяч за две сотни «колибри-нектаринок» («Я – профессиональный продавец и инвестор. Я НЕ коллекционер. Этим я зарабатываю на жизнь себе и четверым детям. В этой стране найдется множество штатов, где нет ни одного «колибри»! А знаете, почему? Потому что все они МОИ!»). Больше двух сотен за десяток «мамочкиных медвежат». Бред какой-то. Машинально отмечаю, какие именно игрушки самые дорогие. Во-первых, медведи всех сортов, во-вторых, зверюшки, выпущенные под эгидой больших отелей или бейсбольных команд. Прежде я тоже собирал бейсбольные карточки, так что мир коллекционирования мне не чужд. Возвращаюсь к знакомому образу мыслей, где самое главное – умение анализировать, контролировать и схватывать на лету. Битый час разглядываю игрушки. Впервые за сегодняшний день я совершенно забыл о СКВИПе.

Когда домой возвращается мама, спрашиваю, можно ли мне сходить к тете Линде. В прошлом году я пообещал ей прочистить водосточные трубы и забыл. Мама удивляется, откуда столь внезапное рвение. Объясняю, что я, мол, примерный ребенок, обожающий свою семью. Мама звонит тете Линде. На следующей неделе мы приглашены к ней.

19

– Иеремия!

Воскресенье, вторая половина дня. Я в гостях у тетушки Линды. У меня в заднем кармане лежит список ценных «крупяных кукол», за которыми я, собственно, и явился. Там же – потрепанный и исчерканный «Список унижений» (пятница выдалась паршивой, зато я выяснил, что любимая группа Кристин – «Портисхед», и мы немного потрепались об этом, поскольку Джейка на репетиции не было). Терпеть не могу свою тетку, однако, как ни крути, мне нужны деньги. Это плохо, но так уж получилось.

– Входи, входи! – Тетя Линда втаскивает меня внутрь.

Она – мамина сестра. Рэя, ее мужа, дома нет. Он пашет пожарным наблюдателем в Монтане. На его месте я тоже предпочел бы жизни с тетей Линдой куковать по десять часов в день на высокой башне и обозревать леса.

– Ах ты божечки! – квохчет она.

Жужжание, потом громкий щелчок! Тетя Линда фотографирует, как я топаю по ее кухне.

– Вот он, вот он, наш мастер на все руки!

Щелк! У нее есть фото, на котором я блюю, фото, на котором я, совершенно голый, писаю в бассейн… И все их она вывешивает на холодильнике.

– Племянничек мой золотой! Хочешь персичек?

– Нет, спасибо, тетя Линда.

– Ладненько. Скажешь, когда захочешь.

– Обязательно. Ну, я наверх?.. – стою, качаясь с пятки на носок.

– Господи, Иеремия! Даже не поговорив по душам со своей любимой тетушкой? Я ведь уже почти старушка, мне все-все-все хочется знать. Как твои дела в школе? Как дома? Как поживает твой красавчик папаша?

Тетя Линда берет табурет, а мне кивает на пластмассовый ящик, на котором в данный момент развалился ее кот Хиросима.

– Ну давай, давай рассказывай!

Обреченно опускаюсь на ящик. Его перекладины врезаются в ягодицы.

– Тетя Линда, я ненавижу школу.

– Да неужели?

– Ага. Дело в том, что я – лох, и девчонки не хотят со мной встречаться. Вот, собираюсь приобрести суперкомпьютер. Он будет сидеть в моей голове и объяснять, как стать крутым.

– О господи! – тетя Линда машет на меня руками, ее рыжие волосы колышутся в приглушенном занавесками свете. – Ну и шутник же ты, Иеремия. Не думал о карьере комика?

– Нет.

– Мой муженек – помилуй, Господь, его тощую задницу, куда бы ее ни занесло – сделался бы самым кошмарным стэндап-комиком в мире. А вот у меня бы дело пошло.

– Ага.

– Впрочем, мой поезд ушел. – Тетя Линда улыбается. – У тебя девочка есть?

– Нет.

– Как же это ты? Ну-ка колись, Иеремия.

– Даже не знаю. Можно я пойду чистить водостоки?

– Успеется. Давай лучше обсудим, почему ты до сих пор не завел себе девчонку.

– А давайте не будем?

– Фу ты, ну ты, какой гордый! – Тетка встает и вытаскивает из-за холодильника длинный железный прут. – Вот я сейчас тебя!

И она принимается тыкать в меня прутом! А если на нем столбнячная палочка? Вскакиваю точно ошпаренный.

– Ну, тетя Линда!

– Да ладно тебе, я ж шутя.

Еще раз ткнув в меня железякой, она опирается на нее, словно пигмей – на копье.

– Тетя Линда, мне пора браться за работу, правда.

– Хорошо, Иеремия, иди уж.

Выхожу из кухни. Тетя напоследок снова тыкает в меня шестом. Взбираюсь на второй этаж. Воняет скисшим молоком. Раскладываю хлипкую стремянку, прикрученную к потолку болтом, проржавевшим, наверное, еще в пятидесятых, и лезу через люк на чердак.

– Ну как? Взобрался? – орет снизу тетя Линда, продолжая сжимать свое копье.

Ее запрокинутое лицо напоминает непропеченный блин.

– Ага.

– Хорошо. Ты ведь знаешь, что нужно делать?

– Убрать опавшую листву из водостока.

– Да-да! Вымети ее оттуда. И не шали там, будь хорошим мальчиком!

Тетя потрясает прутом. Наверное, это – деталь одежной вешалки. С облегчением захлопываю дверцу люка, теткина физиономия исчезает. Наконец-то.

Ощупью нахожу заедающий выключатель. Загорается свет. Искать ничего не приходится: на стопках «Таймс» лежит штук двести игрушек. Вытаскиваю из кармана список и начинаю с ним сверяться.

Колибри-нектаринка! Полный набор «азиатско-тихоокеанских медведей»! Твою мать! Глазам своим не верю! Хватаю столько игрушек, сколько надо, чтобы выручить на eBay пять сотен долларов. Еще сотню как-нибудь наскребу. Несу их, прижимая к груди, к чердачному окну. Теперь начинается самое сложное. Надо вынести игрушки из дома и спрятать на дереве в саду, а потом быстренько их оттуда забрать. Не хотелось бы кидать их на грязную землю, это существенно снизит цену.

Спиной открываю окно. Первым летит «медвежонок-канадец». Пятнадцать футов – и он повисает на ветке в такой позе, словно собирается ее трахнуть. Потрясающая меткость. Следом за «канадцем» отправляются «медвежонок-патриот», «ежик-колючка» и «принц фон Голд». С ними мне везет значительно меньше. Игрушки падают на траву. Надеюсь, тетя Линда не заметит из окна кухни суицидальный медведепад. Бьюсь об заклад, что нет. Наверняка изводит своим «стрекалом Иеремии» Хиросиму.

Раздобыв желанных плюшевых уродцев, выбираюсь через окно на крышу. Вид оттуда просто великолепный. Весь Нью-Джерси – как на ладони, просматривается до самого горизонта (по крайней мере, до Пискатевэя). Мать-природа словно бы нарочно предназначила эту землю для любителей пригородов. Вырастила для нашего удобства линии электропередачи, проложила дороги. Верхушки деревьев и крыши домов сливаются, напоминая густой лишайник.

Опускаю взгляд. Да-а-а, водостоки сильно уступают красотой окрестности. Они под завязку забиты черной прелой листвой, выглядящей сверху как дно озера из фильма ужасов. Нетушки, руками я к ним не прикоснусь. Стаскиваю кроссовку и с ее помощью выковыриваю слежавшуюся массу гнилья. «Шлеп, шлеп, шлеп» – грязюка падает на газон. Разумеется, листву я скидываю подальше от игрушек. Сорок минут этой восхитительной работенки. Когда я заканчиваю, мы с солнцем садимся: оно – за горизонт, я – на алюминиевую крышу. Сижу, покуривая воображаемую сигарету. Упахался.

Возвращаюсь на чердак, спускаюсь по лестнице, уворачиваюсь от теткиных объятий, прощаюсь и уматываю, унося в клюве добычу. (Пришлось проползти под кухонным окном наподобие спецназовца.) Тут за мной приезжает мама, и все заканчивается просто замечательно. Удается даже сфотографировать игрушки для eBay. Мама интересуется, как все прошло. Отвечаю, что я всегда одной левой расправляюсь со всякими семейными делишками.

20

Неделю спустя до меня дошло, как стать крутым без всякого СКВИПа. Достаточно разбогатеть. Отправляясь в «Менло-парк» с шестьюстами сорока баксами, вырученными от продажи игрушек, я чувствую себя так же, как, наверное, Джейк Диллинджер, шагая к дому Кристин: все будет тип-топ. (Честно говоря, на такой барыш я даже не рассчитывал. В субботу разместил игрушки на сайте и оценил, к четвергу – толкнул, в пятницу получил денежки и оформил ибэевскую карточку для банкомата, а в субботу снял наличные.) И вот теперь я прямо-таки нутром ощущаю: все под контролем. Даже если я не отыщу в «Распродаже обуви» СКВИП, у меня останется куча баксов.

До торгового центра меня подбрасывает Майкл. Сам он двинул в киоск «Голос его хозяина», где всегда можно послушать музыку через наушники. Иду в первую попавшуюся «Распродажу». Ни покупателей, ни консультантов, кидающихся к тебе наперерез, только ледяной холод кондиционеров, пустота и непременное черно-желто-оранжевое оформление, не меняющееся с восьмидесятых годов. За кассой скучает парень-азиат. Похоже, я попал куда следует.

– Привет, я ищу Рэка.

– Угу.

– Ты Рэк?

– Угу.

– Привет.

– Привет.

У Рэка прическа как у Росомахи, две длинные обесцвеченные пряди свисают на глаза, сзади волосы коротко острижены под машинку. Ему лет восемнадцать. Впрочем, с таким же успехом Рэку может быть и пятнадцать, просто я инстинктивно считаю своих ровесников старше, чем на самом деле. Он определенно не из нашей школы, иначе я бы его узнал.

– Привет, меня послал к тебе… ну…

Господи, я же не знаю, как зовут того мужика!

– …короче, один такой, с которым я встретился в боулинге. Понял, о ком я?

– Ага. – Рэк усмехается, начищая ботинок. – Мой кузен. Ты за СКВИПом?

– Да. – Закусываю губу и опасливо склоняю голову.

– Деньги есть?

– Конечно. – Сжимаю в кармане пачку долларов.

– А имя?

– Джереми.

– Ну что же, Джереми… Сегодня я – твой экскурсовод. Пойдем.

Рэк одаривает меня ослепительной улыбкой, крепко пожимает мне руку и откидывает неприметную секцию столешницы, пропуская меня в свой мир. Я впервые оказываюсь за конторкой магазина. Шкафы, на полках которых разложены шнурки и обувной крем, сплошь увешаны экзотическими календарями с полуголыми девицами.

– СКВИП мы держим вместе с легальным товаром, – поясняет Рэк. – У нас тут хватает всего, а люди постоянно приходят, интересуются, все нужно сделать так, чтобы комар носа не подточил, сечешь фишку? Давай за мной.

Вместе заходим в подсобку. До потолка громоздятся коробки с обувью, на которых нет ни опознавательных знаков, ни манящих портретов знаменитостей.

– Стой, – командует Рэк.

Он снимает с неприметной полки неприметную коробку «Рибок». Подсобка просто огромна, кажется, она тянется до самого горизонта – точь-в-точь как коридор в нашей школе.

– Смотри. – Рэк поднимает крышку.

В коробке на папиросной бумаге лежит с полдюжины серых таблеток.

– Милашки, да? – Рэк качает головой, потом внезапно становится серьезным: – Итак, что тебе необходимо знать. Технология СКВИПа еще не обкатана, а потому, сам понимаешь, не совсем легальна. Так что мы принимаем только кэш, а сделки заключаем в подсобке. Ни я, ни мой кузен, ни, само собой, «Распродажа обуви» – никто не несет никакой ответственности за то, что с тобой потом случится. Свои баксы ты назад не получишь, даже если выблюешь пилюлю обратно.

– Ясно.

– Деньги покажи.

Решаю, что надо бы малость поторговаться. Рэк ни разу не заговорил о цене. Прямо в кармане вспотевшими кончиками пальцев отсчитываю семь двадцаток и достаю пятьсот баксов вместо шестисот. Может, и этого хватит? Протягиваю Рэку толстую пачку банкнот.

– Ух ты! Чувак, это многовато. – Он улыбается. – Куда столько?

– Правда?

– Да нет, конечно.

Корчась от гогота, Рэк цапает мои деньги и берет из коробки одну таблетку.

– Дай сюда!

Пытаюсь выхватить у него серую пилюлю, но он высоко поднимает руку над головой и тупо лыбится. Шуточки как у детсадовца.

– Тихо, тихо, чувачок. Чем запивать будешь? Говорят, лучше всего идет «Маунтин-дью».

– Да ладно, запью чем-нибудь.

Тяну руку. С восхитительным «шмяк» мне на ладонь падает серая капсула.

– Между прочим, – сообщает Рэк, – я на всякий пожарный держу у себя «Маунтин-дью». Вон там, за сандалиями.

Он отходит и возвращается с бутылкой безвкусной ядовито-зеленой газировки. Делаю глоток. Во рту сразу же образовывается сахарная пленка. Гадость какая! Однако… та-та-та-там, та-та-та-там…

Таблетка проваливается в желудок.

Часть 2

СКВИП

21

– И что теперь? – бессильно приваливаюсь к полкам. – Что мне делать?

– Понятия не имею. – Рэк усаживается на стремянку и закуривает. – А сам-то ты ничего об этом не слышал?

Мотаю головой.

– Ну, сначала почувствуешь жар. Уже скоро.

Прямо-таки вижу здоровенную таблетку, лежащую в моем желудке будто кокон, в котором прячется крохотный компьютер. Вот она проходит сквозь сжатый сфинктер двенадцатиперстной кишки, ползет по кишечнику, растворяется, проникает сквозь его стенки и попадает в кровь, а уже оттуда – в мозг, к самым чертовым нейронам (спасибо, уроки биологии), чтобы начать со мной общаться. Что же это за комп такой? Интересно, как он вообще работает?

– А у тебя СКВИП есть?

– Разумеется. – Рэк лениво затягивается.

– И он сейчас работает?

– Ну да. Говорит, что ты пентюх, но я с ним не согласен.

– Класс! А девчонку он тебе помог завести?

– Чувак, это уж первым делом, естественно. И твой сделает то же самое, могу спорить на что угодно.

– Было бы здорово…

Рэк кивает и закатывает глаза.

«Дзинь!»

Началось!

«Добро пожаловать в СКВИП 2.5».

Голос, звучащий в голове, кажется знакомым. Нет, это не мой голос, он старше и ниже. Какой-то актер, что ли?..

– Киану Ривз?!

– Ага! Услышал?! – Рэк аж подпрыгивает.

– Это голос Киану Ривза?

– Ага. По умолчанию. – Он размахивает сигаретой. – Но ты можешь поставить Шона Коннери, Джека Николсона, Тайриза Гибсона. Даже женский, если приспичит. Но женский мне не очень. Отвлекает.

«Начинаю процесс калибровки и доступа к базе данных».

– Ай! Больно! Ой, господи…

– Ничего, ничего. – Рэк похлопывает меня по плечу. – Это всегда так вначале. Он собирает инфу из твоего мозга.

– Боже…

В жизни не испытывал подобной боли. Голову от виска до виска пронзает дикая боль. Смертельная боль, беспощадная, точно шилом в ухо… Вдруг все заканчивается.

«Привет, Джереми».

– Э-э-э, привет.

«Не надо говорить со мной вслух».

– Оно заработало! – кричу я Рэку.

«Да, оно заработало. И его, судя по всему, ждет непаханое поле».

– Оно работает, – со счастливой улыбкой повторяю я.

– Добро пожаловать в наш мир, – говорит Рэк.

Жду, что он меня обнимет или опять пожмет руку, но парень только затаптывает окурок, и мы идем обратно мимо бесконечных полок с обувью. У кассы ждет девушка.

– В чем дело? Почему никого нет? – возмущается она, встряхивая локонами.

«Целевая женщина, – объявляет СКВИП. – Недоступна вследствие интереса к другому объекту».

– Извините, мисс. – Рэк улыбается будто помимо воли. – Но я ума не приложу, на фига вам наш магазин. У вас на ногах туфельки в сто раз лучше, чем те, которые мы можем вам предложить.

– Ну-у-у, – тянет девушка, – я не для себя покупаю. Для своего приятеля. Видите ли, он наотрез отказывается носить новую обувь и…

– Сигаретку? – предлагает Рэк.

– Здесь же нельзя курить, – шепотом возражает девушка.

– Нельзя, но если очень хочется, то можно. Проблем не будет, я вам это гарантирую, – распинается Рэк.

– Окей, – неожиданно соглашается она.

Рэк быстро косится на меня. Читаю в его взгляде: «Она моя. Спасибо за денежки, приятель, а теперь выматывайся». Выхожу из-за конторки и один (вернее, уже не совсем один) иду по «Менло-парку».

22

«Тебе нужна новая рубашка. Купи новую рубашку».

– Но я…

«Правило номер один, Джереми: никогда не говори со мною вслух!»

Хорошо.

Останавливаюсь у тележки с претцелями «У тетушки Энни». Бред какой-то.

«Никакого бреда. Напротив, в точности то, о чем ты мечтал. Обращаясь ко мне, тебе достаточно просто думать. Вроде телепатии, понимаешь?»

Телепатия – это круто. Как в «Людях Икс», да?

«Верно. Это круто. И теперь ты ею владеешь».

Потрясно.

«Потрясно? Не сказал бы. Похоже, мне придется немало постараться, чтобы ты наверстал упущенное, Джереми».

Почему?

«Потому что ты – полный лох. Некоторым СКВИПам и делать, считай, ничего не нужно. Запоминай себе информацию для прохождения тестов, сглаживай острые углы на работе или помогай заикам. Тебе же требуется полный пересмотр поведенческой схемы. Я правильно понимаю? Ты должен немного расслабиться…»

В смысле – кайфануть?

«Нет, Джереми, не кайфануть. Мы с тобой будем использовать лингвистическую базу данных, официально утвержденную для этого региона. Ты должен говорить как представитель хип-хоп-рэп-слэш-культуры твоего поколения».

Хорошо.

«Ты желаешь кардинально изменить свой внешний вид, а реализовать это будет ох как непросто».

Хе-хе! Оказывается, я расхаживаю туда-сюда от одного фикуса в горшке до другого. Выгляжу, наверное, как чокнутый.

«Итак, Джереми, приступим. Во-первых, перестань метаться взад-вперед и купи новую рубашку».

Окей, окей.

Сую руки в карманы и иду в «Бескрайние горизонты», что торгуют Классными шмотками в «Менло-парке».

«Почему, ты думаешь, слово “классный” – с заглавной буквы?»

Понимаешь, есть «классный» и «Классный». Например, у тебя могут быть классные друзья, с которыми можно прикольно оттянуться. А существуют общепризнанные небожители, настоящая аристократия среди классных. Короче, Классный классному рознь…

Похоже, я начинаю привыкать к СКВИПу.

«Не надо».

Чего именно?

«Использовать заглавную букву. Этим ты только все усложняешь. Своими руками возносишь их на пьедестал».

Правда?

«Правда. Путь, который нам предстоит, тяжел и вместе с тем… легок. Мы будем менять твое поведение понемногу, ты и сам не заметишь, как с каждым днем начнешь становиться все круче и все более классным, хотя сейчас тебе в это сложно поверить. Социальная деятельность человека подчиняется определенным правилам, и я наделен способностью к обработке поступающих вводных, их анализу, синтезу и использованию».

Ясно.

Справа на горизонте появляются «Бескрайние горизонты».

«Вынь руки из карманов. Не сутулься. Расправь плечи, чтобы лопатки почти соприкасались. Вот так».

Повинуюсь. Чувствую себя каким-то голубым.

«Чем голубее ты себя почувствуешь, тем лучше будет твоя осанка. Всегда так и ходи, Джереми. Я, со своей стороны, буду стимулировать твой позвоночник, чтобы не расслаблялся. Ты у нас высокий, Джереми. Надо научиться этим пользоваться, иначе целевые женщины продолжат считать тебя лузером и задротом».

Я и есть лузер.

«Ничего, мы это исправим».

У меня осталось целых сто сорок баксов. Не собирается же СКВИП заставить меня истратить всю сумму в этом паршивом магазине? Толкаю дверь.

«Нет. Сотня тебе еще понадобится. Купи самую модную рубашку на сорок. Если не хватит, воспользуйся материнской кредиткой».

Откуда ты о ней знаешь?

«Из дампа твоей памяти, естественно. Я постепенно извлекаю оттуда информацию. Теперь мне многое известно».

Карта – это на случай катастрофы.

«Ты и есть ходячая катастрофа, Джереми».

Захожу в магазин и, старательно поддерживая осанку, бреду между вешалками. Время от времени вытягиваю приглянувшуюся рубашку и рассматриваю ее. Вернее, делаю вид. Рассматривает шмотки СКВИП.

«Нет. Нет. Не то».

Тебе не угодишь.

«Нет. Нет».

Наконец СКВИП одобряет сине-золотую кенгуруху с Шаго и футболку с Эминемом, на которой написано: «Я люблю попов, поп мне опиум сбыть готов». («Купи это. Немедленно. Сваяем из тебя Эминема».) Кенгуруха обходится ровно в сорок баксов. За футболку придется расплатиться мамочке. Объясняйся потом с ней… Проклятье.

«Осталось еще кое-что. Ты у нас, похоже, и не ругаешься?»

Да как-то к слову пока не пришлось. Иногда я ругаюсь, правда, правда. Не все же время материться. (Пытаюсь одновременно общаться с кассиром и со СКВИПом.)

«Все время. Отныне пятьдесят раз на дню ты должен произносить следующие слова в различных комбинациях: трахнуть, мудак, сука, дерьмо, хрень, черт возьми, конченый ублюдок…»

Притормози, приятель! Не буду я этого говорить.

«Что значит “не буду”? Хочешь ты завести себе девчонку или собираешься до конца жизни собственноручно шкурку гонять? Я знаю, что говорю, Джереми».

Может быть. Но если я начну выражаться, Кристин это сильно не понравится.

«Так и есть».

Она не захочет, чтобы я все время сквернословил.

«Замечание принято. Давай поступим так. Всякий раз, когда тебе потребуется выругаться, произноси только первые буквы. Ну, например, вместо “сука” произноси “су-у-у”, а вместо “хрень” – “х”».

Усек. Слушай, мне не нравится Киану Ривз. Можешь переключиться на Брэда Питта?

«Увы, нам не удалось выкупить права на его голос. А чем тебе не угодил Киану?»

Э-э-э…

«Брось. Вслушайся, как звучит. Разве не здорово?»

Ну, пойдет.

«Вот и договорились», – заканчивает СКВИП голосом Киану.

Идем с ним по моллу туда, где болтается Майкл.

«Стоп, Джереми. Купи себе замороженный йогурт».

Извини?

«Гр-р-р!»

В смысле, я не понял!

«Во-первых, переоденься. Во-вторых, купи замороженный йогурт».

Но мне надо встретиться с другом и… который час?

«Шестнадцать двадцать».

Чего-чего?!

«По умолчанию я настроен на военный временной стандарт. Желаешь изменить?»

Сделай одолжение.

«Двадцать минут пятого».

Значит, мне в самом деле пора найти Майкла.

«Джереми, не нужно нестись к Майклу на всех парах. Напротив, я должен прямо сейчас кое-что тебе объяснить. Сядь».

Уф-ф-ф! Шлепаюсь на металлическую скамейку неподалеку от мусорного ведра в форме R2-D2. Оказывается, общение с бестелесным Киану Ривзом дико нервирует, особенно когда он отдает безапелляционные приказы.

«В магазине ты вел себя пусть и небезупречно, но в целом приемлемо. Однако дальше так дело не пойдет. Тебе нужно уяснить: я твой советчик. Это понятно?»

Да.

«Ты отвалил за меня кучу денег. Верно?»

Верно.

«Мои советы основаны не только на знании законов этого мира. С помощью квантовой структуры я способен взаимодействовать с низкоуровневыми фотонами из параллельных пространств и, анализируя их запутанные состояния, экстраполировать будущее, прогнозируя то, что эти вселенные могут нам преподнести».

Э-э-э…

«Прямо сейчас я вижу вселенную, в которой ты, одетый в фуфайку Шаго, покупаешь замороженный йогурт, и это оборачивается для тебя удачей».

Ну ладно.

«Я ведь о тебе пекусь, Джереми. И так будет всегда. Доверься мне».

Окей. Попробую.

Иду в ближайший сортир и натягиваю новую футболку поверх старой (надеюсь, так я буду выглядеть мускулистее). Затем надеваю кенгуруху и топаю в магазинчик, что-то вроде помеси «У миссис Филд» и «Лучшего деревенского йогурта».

«Замечательно! Согласен?»

Ух ты! Здесь Энн из маткласса. Ну, ничего так. Грудь у нее пока маленькая, поэтому бюстгальтер она не носит. Энн в одиночестве стоит за высоким круглым столиком и доедает вафельный рожок.

«А теперь подойди к ней. И не забудь про осанку!»

Нет, погоди! Энн меня не интересует.

«Что ты имеешь в виду?»

Ну не нравится она мне. Не желаю я с ней разговаривать.

«Джереми, как ты определяешь, кто тебе нравится, а кто – нет?»

Само собой как-то выходит…

«Симпатия – это квантовое представление. Ты об этом знал?»

М-м-м…

«Да-да. Даже просто размышляя о том, может ли тебе понравиться целевая женщина, ты создаешь неисчислимое множество миров, в которых встречаешься с ней, совокупляешься и становишься ее партнером».

Неужели?

– Джереми!

Энн слизывает каплю йогурта.

«Привет».

– Привет, – тупо повторяю я.

– Приветик, – отвечает Энн и с улыбкой складывает руки на столе.

Любопытно, конечно, поговорить с человеком из параллельной вселенной, но она мне не нравится. Не нравится, и все тут.

– Ты знаком с Хлоей? – спрашивает Энн.

Оборачиваюсь и вижу Хлою, одну из нашей горячей троицы. Хлою, явившуюся на осенний бал с хвостом. Она сидит за одним столом с Энн! Как, блин, я мог ее не заметить? Ошеломленно таращусь на Хлою.

– Привет, – дружелюбно здоровается та.

У нее на шее цепочка с крохотными «Сникерсами» и «Милки вэями», словно кто-то еще не знает, что она – горячая штучка.

– Я тебя не заметил, – бормочу.

«Да уж… Забавно, однако, как твои зрительные нервы блокируются ради твоей же пользы».

– Хочешь «Сникерс»? – спрашивает Хлоя, подсовывая мне под нос свою грудь с шоколадками.

– Ага…

Беру один батончик с ее мягкой груди. Пространство между сосками и подбородком – размером с континент.

– Мы с Хлоей решили передохнуть от фигни, что назадавал мистер Гретч, – продолжает Энн. – Ты уже сделал домашку?

«О задачках не беспокойся. Мы все решим. Много времени на это не потребуется. Не отвечай ей. Пусть взаимодействуют женщины».

– Мы же не на переменке. – Хлоя поворачивается к Энн, слегка отодвигаясь от меня. – Ты говоришь так, будто это переменка.

– А, ну да. Я облажалась. – Энн прикрывает рот ладонью и переводит взгляд на меня. – Шаго, значит? – Она подавляет смешок. – Кажется, это линейка одежды рэпера Lil' Bow Wow?

«На самом деле, он зовется теперь просто Bow Wow и может похвастаться успешными фильмом и брендом одежды. А линия одежды Шаго выходит под его настоящим именем – Шэд Грегори Мосс».

– Э-э-э… Lil' Bow Wow теперь просто Bow Wow, а Шаго зовут Шэд Грегори Мосс, – повторяю я.

– Ничего себе! Откуда ты все это знаешь? – невнятно произносит Хлоя и в ожидании ответа возвращается к своему розовому йогуртовому коктейлю.

Если не ошибаюсь, она смотрит на меня.

«Разумеется, она смотрит тебе прямо в глаза. На кого ей еще смотреть? Так, Джереми, двигаемся в этом направлении. Упрись костяшками пальцев в стол наподобие гориллы».

Упираюсь. С советчиком все выглядит куда проще.

«Теперь посмотри на Хлою. Приоткрой рот, но так, чтобы не были видны зубы. Ты должен выглядеть безразличным, напористым и в то же время мягким».

Послушно раздвигаю губы.

«Скажи: “Хлоя, ты обалденно красивая. На осеннем бале ты была лучше всех”».

– Хлоя, ты обалденно красивая. На осеннем бале ты была лучше всех.

Поверить не могу, что произношу это вслух.

– М-м-м… – Хлоя делает большие глаза.

«Может, пересечемся как-нибудь? Говори таким тоном, словно по большому счету тебе наплевать».

– Может, пересечемся как-нибудь?

Хлоя… Господи, Хлоя глядит на меня в упор!

«Не улыбайся. Будь серьезным. И никаких “господи”. Думай!».

– Почему бы и нет? – наконец отвечает Хлоя.

«Почему бы и нет? Отлично. А сейчас скажи, что рисуешь граффити…»

– Джереми! – В забегаловку вваливается злющий как черт Майкл в своих наушниках.

Никогда не видел его таким сердитым. Видимо, это потому, что я начинаю пользоваться успехом у девчонок. Он хватает меня за рукав.

– Где ты шлялся?

– Маменькин сынок, – бурчит себе под нос Хлоя.

А Майкл, оказывается, горбится. И как я раньше не замечал? А сколько у него перхоти! Прежде мы с ним были на равных, но он ею прямо весь усыпан.

«Отделайся от него. У нас дела».

– Да вот, болтал с девочками. А ты чего хочешь?

Чего он хочет? Того же, чего и я. Девчонку. Наткнись он в музыкальном киоске на девчонку, до сих пор торчал бы там.

– Окей, – говорит Майкл, поджимая губы. – Тогда я пошел. Если хочешь, чтобы тебя отвезли домой…

«Тебя подбросят девочки».

– Кстати, Энн, – перебиваю я Майкла, – вас отсюда кто-нибудь заберет?

Энн, похоже, раздосадована тем, что́ я сказал Хлое, но в ее взгляде сквозит восхищение.

– Ага.

– А меня с собой не захватите? Мой дом совсем рядом со школой.

Я все лучше и лучше вписываюсь в тон, подсказанный СКВИПом.

– Мы договорились с Джилл. Думаю, тебя она тоже сможет подбросить.

– Окей.

Оглядываюсь. Майкла уже нет. Быстро же он. Придется улаживать с ним отношения.

«Не забывай о целевой женщине».

Хлоя с шумом высасывает через соломинку остатки коктейля. Не глядя на меня, она произносит:

– Полагаю, лучше бы нам пересечься. И чем раньше, тем лучше.

23

Сидеть в кафе с девчонками классно. Энн, похоже, ко мне неравнодушна. Едва я подтягиваю табурет и сажусь между ней и Хлоей, как она принимается поливать грязью Дженну. СКВИП говорит, что, если ты нравишься девчонке, та начинает жаловаться тебе на жизнь. Я тут же вспоминаю, как Кристин ругала при мне мистера Рейеса. Интересно, известно ли СКВИПу о Кристин? Надеюсь, он видел ее образ в дампе моей памяти, или откуда он там черпает информацию.

«Известно».

Под надзором СКВИПа я покорно соглашаюсь со всем, что лопочет Энн, будь то подлость Дженны, достоинства Аврил Лавин или уродливость сосков с пирсингом. («Они будто наружу повылазили!») Хлоя помалкивает. СКВИП советует – поверить в такое не могу! – недвусмысленно прикоснуться под столом ногой к ее ноге. И Хлоя ногу не убирает! Мой этот самый тут же отвердевает. Приятно. А главное – никакая клавиатура не мешает.

«Срочные новости: рэпер Эминем погиб в результате несчастного случая во время уличного хоккейного матча».

Что?! Я едва не восклицаю вслух.

«Эминем мертв. Упомяни о его смерти в разговоре».

Но как ты узнал?

«Везде, где есть информация, есть и я».

Каким образом?

«Тут все дело в квантовой запутанности и телепортации. Тело Эминема излучает энергию в форме фотонов. В момент его смерти фотоны, наделенные определенными характеристиками, покинули тело, и их засек находившийся поблизости СКВИП».

Правда?

«Информация распространилась среди моих коллег посредством квантовой телепортации. СКВИПов в мире предостаточно, так что я получил сведения практически мгновенно. Почему бы тебе не поделиться ими? Неужели не заметил, что девочки молчат уже семь целых три десятых секунды?»

– Слышали насчет Эминема, дамы?

СКВИП утверждает, что словечко «дамы» уместно всегда: «слащаво, но обезоруживающе нетривиально».

– Фу, терпеть его не могу, – говорит Хлоя, и я чувствую, как бьется жилка на ее лодыжке. – А что с ним?

– Он… погиб. Ну, умер. В Интернете прочитал, – вру я не моргнув глазом. – Скопытился во время уличного хоккейного матча.

– Не может быть! – взвизгивает Энн и вскакивает, чуть не опрокинув стол. – Что значит «в Интернете прочитал»? – набрасывается она на меня. – Шутишь? Или врешь?

– Ничего подобного, – отвечаю я, искренне надеясь, что СКВИП меня не надул.

Не может же он меня надуть, верно?

«Нет, не могу».

– Уы-ы-ы. – Лицо Энн перекашивается, она принимается всхлипывать.

– Брось! – Хлоя теребит свое «шоколадное» ожерелье. – Ты же знала, что рано или поздно он должен был умереть.

– Не-е-е… – Энн утыкается мне в плечо.

Оно у меня довольно костлявое, надо признать.

– Я же только сегодня слушала его песни… – шмыгает она носом.

Нога Хлои плотнее прижимается к моей.

«Заметил, что беда одной женщины провоцирует благоприятные изменения в поведении другой?» – интересуется СКВИП.

Ага.

«Видишь, как трагедия влечет к тебе женщин?»

Вижу. А Эминем взаправду умер?

«В этой вселенной – несомненно».

– Господи, что стряслось? – раздается голос, и в кафе входит высокая блондинка.

Наверное, Джилл. Та самая взрослая девица с водительскими правами, которой вменяется в обязанность развести нас по домам.

– Эми-инем у-уме-ер! – воет Энн.

– Что? Что за чушь? – рявкает Джилл.

– Джереми сказал.

– Какой еще Джереми?

– Это я. Меня зовут Джереми.

– Ты? А кто ты вообще такой?

– Мы с ним вместе ходим на математику, – поясняет Энн таким тоном, словно этот факт – ее единственное утешение. – Он в Интернете прочитал.

– Серьезно? – Джилл приподнимает бровь. – Ну дела-а-а…

Мы все молчим, словно примеряя смерть к себе самим. По крайней мере, так мне представляется.

– Ладно, все в машину. Послушаем там «горячее-97». По радио наверняка скажут, правда это или брехня, – решает Джилл, глядя на меня в упор.

Она похожа на олениху или на Бритни Спирс, которая сама похожа на олениху.

– Окей. – Хлоя неторопливо встает. – Прямо не терпится узнать, съездили ему по тыкве клюшкой или засандалили шайбой.

– Клюшкой? – переспрашивает Джилл.

Вчетвером (я и три девчонки – вот это номер!) мы покидаем «Менло-парк» и топаем к машине Джилл. Моей ноге, пригревшейся от ноги Хлои, холодно. Забираемся внутрь. Джилл, прежде чем завести мотор, включает радио. Новостей пока не передают. Звучит лишь ар-н-би вперемежку с рэпом о стрельбе по проституткам. Я сижу сзади рядом с Хлоей. Песня заканчивается, и включается диджей. Тон его голоса слегка отличается от обычного гнусавого кряканья:

– Йоу, йоу! Новость с улицы, с пылу с жару! До нас дошел слух, ну, знаете, как говорится, люди болтают, то-се… Так вот, вы ушам своим не поверите…

Дальше он с множеством оговорок рассказывает о том, что Эминем получил клюшкой по башке во время хоккейного матча на задворках детройтского «Чак-и-Чиза». Выслушав новость, Хлоя поворачивается ко мне. Ее нога вновь прижимается к моей.

– Ну, ты прям телепат… – произносит она и приоткрывает губы.

«Всего лишь держу руку на пульсе».

– Всего лишь держу руку на пульсе.

Хлоя закусывает губу. Мой пенис изнурен сорокапятиминутной войной со штанами.

«Попроси у нее номер телефона и предложи встретиться».

– Хлоя, не дашь мне свой номер? Мы могли бы как-нибудь встретиться.

– Ага. – Она кивает, но ее взгляд по-прежнему прикован к моему лицу.

Тянусь за сотовым. Телефон с предоплаченной симкой мама дала мне на случай крайней необходимости, а не для пустой болтовни.

«Не доставай эту доисторическую окаменелость. Я запомню номер».

– Тебе есть где записать? – спрашивает Хлоя.

– Я запомню, – уверенно отвечаю я.

– Правда? Ну ты даешь.

– Для меня нет ничего важнее твоего номера. Прочее и запоминать не стоит.

«Молодец! Умница!»

Хлоя улыбается и называет номер.

– Окей. То есть классно, – бормочу я.

Все цифры тут же вылетают из моей головы. Надеюсь, СКВИП их запомнил.

«Я запомнил».

Десять минут спустя Джилл высаживает меня у дома. Три пары девчоночьих глаз смотрят так, словно я – полубог. Значит, я больше не тормознутый лох. Я – чертов телепат в кенгурухе Шаго. И Хлоя дала мне номер своего телефона!

«Да-да, скоро мы избавим тебя от тормознутости. А теперь давай включим телевизор, чтобы я смог извлечь больше информации из этой вселенной».

24

– Тебе Майкл звонил, – говорит мама, пока я протискиваюсь между старой мебелью и велосипедами, загромождающими коридор.

«Позвонишь ему позже».

– Позже ему звякну.

Отправляюсь в уборную помочиться.

«Так, а сейчас давай-ка взглянем, что у нас там, внизу…»

Опускаю взгляд.

«Хм-м-м, необрезанный».

Ну… да. А ты что, раньше не прочитал этого в моем разуме?

«Я изучил базис твоего квантового состояния в данной вселенной, Джереми. Мне известно, сколько у тебя денег, гей ты или нет. Мелкие подробности я выясняю по ходу дела».

А если бы я оказался геем?

«Все просто. Я научил бы тебя знакомиться с другими геями».

Гм.

«Лучше обратимся к твоим гениталиям. Ты в курсе, что большинству женщин не нравятся необрезанные?»

Нет. То есть…

«Тебе следует подумать об этом в будущем».

Об обрезании?! Да ну на фиг…

«Погоди, не возражай. Я лишь предлагаю обдумать этот вопрос на случай, если появится финансовая возможность. Что у нас с остальным телом? Подойди к зеркалу».

Подхожу к зеркалу, висящему в ванной, и раздеваюсь, стягивая три слоя шмоток.

«Предстоит масса работы, Джереми, просто масса».

Почему это?

«Посмотри на себя. Тощий, ничем не примечательный. Согласен?»

Да, в общем.

«Оставлять все это так нельзя. Руки неплохи, но пекторальные мышцы совершенно не развиты. Да, еще грудь надо бы эпилировать».

Но у меня на груди еще нет волос!

«Верно. Вот пусть так и останется. А теперь – к телевизору!»

Одеваюсь и покидаю ванную. Мне интересно и в то же время страшно.

Слушай, а тебя можно как-нибудь… выключить?

Молчание. Ни звука в голове.

Эй, ты где?

«Здесь».

Если я захочу тебя выключить, что мне следует делать? Просто подумать об этом?

«Или сказать “выключись”. Я понимаю человеческую речь».

Плюхаюсь на диван и включаю кабельный канал.

«Препятствие?»

Это «Боуфлекс» моего отца.

«Передвинь».

Ха! Отличная идея. Встаю и сдвигаю тренажер. По умолчанию мама выставила на кабельном «Дискавери-здоровье». Доктор на экране бубнит: «Желудочная кислота превосходит по кислоте самый кислый халапеньо…»

Что за бред? Переключаю на «В пролете».

«Прекрасно. Посмотрим, как взаимодействуют привлекательные и пользующиеся популярностью индивидуумы. Кроме того, я должен понять, какие женщины нравятся мне».

Извини, не понял.

«Джереми, я знаком с тобой, но почти ничего не знаю о женщинах, обитающих в данной вселенной. Я должен увидеть их и решить, которые из них наиболее соответствуют понятию “высокостатусные”».

Ну, я и без того знаю, какие девчонки мне нравятся.

«Да неужели? То есть ты предпочитаешь остановиться в рамках своих предпочтений?»

Ага. Я прямо-таки втрескался в Кристин и…

«Послушай меня, Джереми…»

Да?

«Посмотри на экран».

Два парня в плавках лапают блондинку с косичками.

И что?

«Обрати внимание на их тела».

Тела как тела.

«Твоему телу до этих далеко, Джереми. Их пекторальные мышцы на один и четыре десятых дюйма больше твоих. Не говоря уже о мышцах брюшного пресса. А портняжная мышца, отделяющая абдоминальные от бедренных? Видишь отчетливую V, буквально кричащую о готовности к спариванию?»

Ну-у-у…

«Ну и вот, Джереми. Что ты намерен со всем этим делать? Или ждешь, что твое тело изменится само? Доступ к таким женщинам, которых мы наблюдаем на экране и которые в сто раз более привлекательны, чем все, ранее тобою виденные, лежит через кардинальное изменение фигуры».

Ты о зарядке?

«Да, Джереми, в том числе. Хотя в действительности лучше нам разработать целую систему тренировок».

– Как дела? – спрашивает мама из-за занавески.

– Норм, – бурчу я.

«Что ты любишь есть больше всего?»

Любимая еда? Легче легкого!

Двойные «Орео» с арахисовым маслом и шоколадным кремом.

«Понятно».

С молоком.

«Кто бы сомневался. Давай проведем эксперимент».

Какой?

«Всякий раз, когда видишь на экране тренированного, мускулистого мужчину, откладывай печенье в сторону и делай одно отжимание. А когда увидишь какого-нибудь рыхлого, бледного, большеголового тюфяка вроде тебя – съешь печенье. Я же продолжу смотреть телевизор и заполнять ячейки твоей памяти образами привлекательных девушек, а ты… Вскоре ты заметишь изменения».

Хорошо.

Делаю, как велит СКВИП.

Вскоре выясняется, что смотреть телик на таких условиях – значит остаться без печенек. Даже с пола подниматься смысла нет. В гостиную заходит мама. Я пыхчу под «Настоящую голливудскую историю: американские гладиаторы».

– Умница, Джереми! – восклицает она.

– Ага…

Уже через две недели заметен положительный результат.

25

Ладно, не будем забегать вперед.

Ночью в спальне, стоило мне потянуться за мышкой, чтобы «разбудить» компьютер, в голове раздается голос:

«Хватит мастурбировать».

А, да. Я и забыл о твоих правилах.

«Неужели отжимания тебя не вымотали?»

Я вполне еще способен пообщаться онлайн с девушками.

«Джереми, если у тебя остались силы для мастурбации, сделай-ка десяток-другой отжиманий. Женщины с первого взгляда определяют мастурбаторов, это бросает на тебя дурной свет. Ко всему прочему многие из девушек, с которыми ты переписываешься в Интернете, на самом деле – мужики с физическими недостатками…»

Выключись.

Голос умолкает. Тишина. Перерыв мне определенно не повредит. Расстегиваю ширинку и захожу в Сеть. Майкл уже сидит в мессенджере «Америка-онлайн».

– Как дела у Lil' Bow Wow? – пишет он мне.

– Позвони, – набираю я в ответ.

Телефон звонит. Хватаю трубку так быстро, что родители, наверное, не услышали и ползвонка.

– И как дела у Lil' Bow Wow? – повторяет Майкл.

– Слышь, чел, извини меня, а? Я просто должен был остаться с теми девчонками, понимаешь?

– Козел ты, Джереми. То подбрось тебя за каким-то чертом в торговый центр, то – в боулинг, ты же в итоге отделываешься от меня, а сам зависаешь с классными телками. Обращаешься со мной как с дерьмом…

– Ничего не с классными! Классная из них одна Хлоя!

– По-моему, Энн тоже классная! Меня бы вполне устроили твои объедки, придурок.

– Э-э-э…

Что же ответить? В голове звенящая пустота.

Включись!

«Ответь, что находился в щекотливой ситуации, поскольку как раз пытался получить от Хлои номер телефона».

– Бро, я пытался взять у Хлои номер телефона. Момент был неподходящий.

«Скажи, мол, каких-то пять минут…»

– Приди ты на пять минут позже – и мы ушли бы вместе.

– Ладно. А телефон-то получил?

Вот ведь гадство. Единственное, что подняло бы Майклу настроение, – это мой провал.

– Ну-у-у да. Он у меня здесь. – Тычу пальцем себе в лоб.

Кстати, не позвонить ли Хлое?..

«Ни в коем случае».

– Но как тебе это удалось?! – вопит Майкл.

– Чувак, я прокачиваю пронырливость.

– Трындец, – бросает он и вешает трубку.

Майкл у нас любитель отключаться посреди разговора. Собираюсь ему перезвонить, но СКВИП меня останавливает:

«Нет. Оставь его. Он тебе не нужен. Он неуравновешенный. Завтра в школе я найду тебе другой круг общения».

Что-что?! И речи быть не может!

Начинаю набирать номер.

«Остановись и выслушай меня, Джереми. Я твой советчик, не забыл?»

Ну, слушаю.

«С завтрашнего дня у тебя начинается новая жизнь, понимаешь?»

И каким же образом?

«Каким? Да таким же, как у всех прочих. Надеваешь приличную одежду, держишься уверенно и избавляешься от неподходящих знакомств вроде Майкла».

Майкл вовсе не неподходящий. Он – мой лучший друг.

«Послушай меня, – СКВИП, оказывается, может быть очень проникновенным. – Ты не потеряешь Майкла. Просто чуть-чуть от него отдалишься. А когда ситуация стабилизируется и он успокоится, аккуратно введешь его в свой новый круг. По-моему, он будет тебе только благодарен».

Да, наверное.

«Вы оба наконец-то станете кем-то в школе Мидлборо-Боро. Ты сделаешься тем, кем, по собственному мнению, и являешься: умным, независимым участником школьной жизни».

Вот дерьмо! Совсем забыл! Домашка по математике!

Кладу телефонную трубку.

«Не беспокойся. Покажи, что тебе задали».

Достаю из рюкзака мятый листок с задачками. Учебник я давно посеял, поэтому теперь приходится копировать соответствующие страницы из учебника Майкла. Кладу лист на стол.

«Выглядит несложно. Разрешишь?»

Конечно.

И тут происходит нечто невероятное! Столь восхитительное и революционное, что каждому пожелал бы испытать подобное хоть раз в жизни. По очереди смотрю на каждую задачу, словно сканирую их каким-нибудь навороченным сканером с потрясающим разрешением. СКВИП мгновенно диктует мне ответ на каждую задачку. Кажется, он даже управляет моими глазами, судя по скорости ввода данных. А ведь это не какие-то там примеры на сложение-вычитание – это уравнения по тригонометрии! Тридцать секунд – и все задачи решены.

«Видел, как легко?»

Потрясающе!

«Погоди-ка. Измени ответ здесь и вот здесь. Нельзя сразу получать высший балл. Это вызовет ненужные подозрения у преподавателей твоего учебного заведения».

Ага. Ты просто чудо. Как ты это делаешь?

«По принципам квантовой механики, Джереми».

То есть?

«Кубитовая память, плюс одновременная обработка данных. Это если в двух словах».

А объяснить можешь?

«Все просто. Возьмем, к примеру, твой стол».

И что с ним?

«Некий предмет в один и тот же момент времени может находиться на нем либо не находиться. Согласен?»

Да.

«И со многим в реальности то же самое. Ты либо жив, либо мертв, либо внутри машины, либо снаружи».

Ага.

«Тем не менее существует целый класс феноменов, не вписывающихся в дихотомию «либо – либо». Ты любишь свою мать и одновременно ненавидишь ее. Иногда тебе хочется покончить с собой, но вместе с тем ты довольно счастливый ребенок. Я прав?»

Пожалуй.

«Эмоции, муки выбора, планирование, творчество, человеческие отношения… Все это нельзя разрешить однозначно. Но с одной оговоркой: нельзя разрешить средствами современных компьютеров, оперирующих при обработке информации категориями “да” и “нет”, то есть так называемым бинарным кодом. Ты и сам сталкивался с таким. Когда в кино задействованы компьютеры, на афише обязательно поместят длинные ряды единиц и нулей. Правда?»

Ага.

«Для современных компьютеров бит информации равняется либо единице, либо нулю. Но я иной. Я использую не единицы и нули, а фотоны, микроскопические частицы света, именуемые “кубитами”. Каждый кубит может быть единицей, нулем или, скажем так, единице-нулем, то есть находиться в промежуточном состоянии».

Получается, ты оперируешь половинками вместо целых единиц и нулей?

«Что-то вроде того. У меня имеются промежуточные состояния, позволяющие работать по большей части в параллельном режиме. Там, где обычный компьютер представляет единственную цифру, я вижу группу цифр. Я работаю как твой мозг, Джереми. Только лучше. Вот почему мне хватает нескольких секунд, чтобы выполнить твою домашнюю работу».

Да, ты классный.

«Не трать силы, расточая комплименты мне. Лучше тренируйся на девушках».

– Приветик, ты классная, – говорю я пустой комнате и прыскаю со смеху.

«Ты движешься в верном направлении».

Значит, еще несколько отжиманий?

«Вот именно».

Делать нечего. После двадцати подходов, во время которых СКВИП подбадривает и развлекает меня, без сил валюсь на кровать. Какое уж тут порно. Глаза закрываются, и я… попадаю в мир отсквипленных сновидений. Это что-то, скажу я вам!

Дело в том, что мне обычно не снятся сны. По крайней мере, я их не запоминаю. И уж точно я никогда не занимался во сне сексом. Однако сейчас на меня обрушивается невообразимый водопад секса и денег. Тут и Хлоя, и девушка с косичками из «В пролете», и Кристин, и прочие женщины, которых я видел по телику во время отжиманий. Я окружен богатыми и знаменитыми, разговариваю с ними, с настоящим Киану Ривзом, пока Хлоя ласкает мою лодыжку (вторую ласкает эльфийка). Вроде бы все дело происходит в саду, но растения в нем – это мышечные волокна, связки и вены-лозы, из них вырастают нервы и тянутся к небу, будто белесые побеги. Небо – внутренняя поверхность моего собственного черепа, и на нем сияет серая пилюля-солнце с улыбающейся рожицей. «Ты классный, Джереми, – говорит оно вслух, шевеля нарисованными губами, – ты самый крутой».

26

Да, я классный. Подтверждение тому я получаю на следующий же день. Из-за смерти Эминема СКВИП велит мне надеть в школу футболку с надписью про попа и опиум. Сегодня утром по радио как раз о нем говорили, когда я пришел на кухню.

– Доброе утро, солнышко, – говорит мама. – Как спалось?

Она сидит за столом и решает кроссворд. Если успеет покончить с ним до выхода из дома, значит, выиграет дело в суде.

«Не обращай на нее внимания».

Достаю из холодильника молоко.

– Я спросила, как тебе спалось. И что это ты на себя напялил? В школу в таком не пойдешь!

– Ну и ну! Не знал, что в нашем доме запрет на свободу самовыражения, – повторяю я за СКВИПом, у которого на все готов ответ.

– Свобода самовыражения для несовершеннолетних – фикция, Джереми. А ты именно несовершеннолетний.

«Скажи ей, пусть отвалит».

Ни за что!

«Тогда переоденься, но, прежде чем войти в школу, поменяй футболку».

Хорошо.

Уловка срабатывает. Мама довольна, что настояла на своем. Выхожу из дома. На полпути к школе останавливаюсь и меняю футболку. Высокая трава щекочет живот. Начинаю напевать под нос дурацкую песенку, сочиненную еще в шестом классе, когда мечтал стать рок-звездой: «Я, я, я – человек, ля-ля…»

«Прекрати, пожалуйста».

Почему?

«Потому что это ужасно. Хочешь сочинять музыку – будь любезен сочинять ее в стиле рэп-слэш-хип-хоп. Именно данные стили одобряются твоим поколением».

А как тебе вот такая песня? Выключись!

Уф-ф-ф! Иду по полю, напевая свою песенку. Вот и школа. Мне становится не по себе, и я включаю СКВИП. Поднимаюсь по ступенькам. На верхней стоит Рич в окружении целого стада телок.

– Классный прикид, – говорит он мне.

– Салют, Рич. – Я приветствую его кивком головы с одобрения СКВИПа. – Что слышно?

Собираюсь еще ему махнуть рукой, но комп заявляет, что размахивать руками – последнее дело, люди могут принять тебя за умственно отсталого.

– На урок, Джереми?

– Да, но я не тороплюсь. Успеется.

– Хм. – Рич пристально смотрит мне в глаза.

Догадался или нет? Вдруг взбесится, что я раздобыл себе СКВИП в обход него, напрямую у Рэка, оставив тем самым без комиссионных? Ох, надерет он мне тогда задницу…

«Не дергайся. Когда ты нервничаешь, твоя осанка ухудшается. Расправь плечи. Зря, что ли, мы качали пекторальные мышцы?»

Выпячиваю грудь.

«Сейчас все будет улажено. Скажи Ричу, что хочешь поговорить с ним наедине».

– Рич, отойдем на минутку. Хочу кое о чем тебя спросить.

Отвожу своего бывшего мучителя в сторонку. Девчонки оборачиваются нам вслед, словно в их головы встроены камеры с датчиками движения. Отходим, и я жду инструкций от СКВИПа.

«Скажи: вверх-вверх-вниз-вниз-налево-направо-налево-направо-Б-А-старт».

– Вверх, вверх, вниз, вниз, налево, направо, налево, направо, Б, А, старт.

Лицо Рича светлеет:

– Ты раздобыл себе СКВИП?

Он грубовато обнимает меня за плечи, хотя Рич довольно низкорослый для этого. Обнимаю его тоже.

– Ага, раздобыл. Это что-то вроде тайного шифра?

– Понятия не имею. Как-то они друг с другом общаются, но как – дело темное. Чувак, это круто, что ты теперь со СКВИПом. Эй, постой! Где ты его взял?

– Ну…

«Сунь руку в карман».

Хочешь, чтобы я отдал ему сто баксов?

«Совершенно верно. Поверь, оно того стоит».

– Мне помогла твоя наводка. Слушай, Рич, наверное, я тебе за это должен…

– Черт, еще бы! – Рич протягивает руку. – А то я начистил бы тебе рыло за то, что ты купил СКВИП за моей спиной. – Он улыбается.

Протягиваю ему деньги.

– Спасибо, чел. – Рич понижает голос. – А то у меня просто кранты с финансами.

Киваю.

«Молодец».

– Пойдем, Джереми, познакомлю тебя с девчонками.

Возвращаемся к стайке девочек, толпящихся на ступеньках словно в ожидании прослушивания, а не уроков. Я знаю их только в лицо: Эбби, Брук, Селин и прочие. Все они – с небольшими вариациями – выглядят так, как должны выглядеть девочки-подростки: блестки, пирсинг, цветные контактные линзы и блеск для губ, запах которого я чувствую даже отсюда.

– Так, народ! Это мой друг Джереми, – провозглашает Рич.

Он назвал меня своим другом! Ничего себе! Невероятное множество рук (числом семь) тянется пожать мою мягкую ладонь. Пожимаю их по очереди.

– Привет, дамы, – здороваюсь с девочками.

По ошибке трясу руку Селин, но СКВИП запрещает мне продолжать подобное. Руку девочке надо не трясти, а лишь легонько похлопать, выражая готовность к спариванию. Очень-очень особенный хлопок: кончики пальцев задерживаются на время, достаточное, чтобы она успела почувствовать теплоту моего взгляда. Сквип старательно запоминает их имена, хотя это совершенно лишнее. За всеми ними я с завистью слежу с тех пор, как перешел в старшие классы.

– Слышали об Эминеме? – спрашивает Таль, мелкий пацан, один из немногих мальчишек в нашей группе.

– Фу… – Эбби надувает губки.

«Маска пресыщенного пошляка!»

– Блин, я слышал об этом еще вчера днем. Странно, что он не дотрахался до смерти.

Все смеются! Вот уж не гадал, что заставить людей смеяться над твоими шутками – это так здорово. Смеются все до единого, никто не кривится и не морщится! Они просто очарованы моим чувством юмора.

«Теперь о “В пролете”».

– Кто смотрел вечером «В пролете»?

– Классная передача, скажи? – подхватывает Рич.

– Тебе тоже нравится?

Невероятно! Неужели наши СКВИПы работают в команде?

«Может быть».

– Спрашиваешь!

– И мне! – взвизгивает Брук, привлекая мое внимание.

«Брук! Быстро! Байка о бывшей девчонке!» – командует СКВИП, и я рассказываю историю, придуманную нами этим утром.

– Вообще-то я редко смотрю телик, но, с тех пор как мне разбили сердце… – говорю я Брук, и та кивает. – Только «В пролете» и помогает мне на время забыть о душевной ране. Ну, ты понимаешь. – Я старательно жмурюсь, чтобы казалось, будто я тоскую или чем-то раздавлен.

– А-а-а… – Брук опускает взгляд. – С кем ты расстался?

Выглядит она неплохо. Очень даже.

– С Катриной.

– С Катриной Лост?

– Да.

Фамилия Катрины действительно Лост, я не шучу…

– Ты никогда не встречался с Катриной! – визгливый, обвиняющий голосок словно выталкивает меня из круга.

Вопит Ибби. Как-то раз с ней приключилась забавная история, о которой известно всей школе. Ибби ходила с парнем из футбольной команды Мидлборо. Короче, она стояла на коленях на одной ступеньке, он – на ступеньку выше. И когда на лестницу высыпала вся команда, Ибби запаниковала, поскользнулась и покатилась вниз по ступенькам, да так, что потом несколько недель ходила с перевязанной коленкой.

– Что-то тут нечисто, Джереми. Еще три дня назад ты был конченым лузером, а теперь встреваешь в наши разговоры и дела.

«Парируй», – быстро подсказывает СКВИП.

– Приветик, Ибби. – Я галантно шаркаю кроссовкой по школьной собственности. – Кстати, в «Таргете» сегодня скидки на наколенники.

Название магазина я произношу грассируя, как делают девчонки.

– Отвали, козел!

Ибби уходит. Вместе с ней – ее подружка. Однако прочие девочки остаются нам верны.

– Даже не знаю, что с такими делать, – повторяю я за СКВИПом. – Похоже, некоторые люди пребывают во власти своих предубеждений, не давая никому возможности быть самими собой. Вы так не считаете?

– Точно. – Брук улыбается.

– То есть ты тоже встречался с Катриной? – спрашивает Рич.

Задумываюсь было, действительно ли он встречался с Катриной, но СКВИП меня обрывает. Говорит, что совершенно неважно, кто встречался с Катриной в этой вселенной, а кто – нет. Главное – заработать почет и уважение. Существует бесконечное количество вселенных, и мне вполне позволительно сказать все что угодно.

– Совсем недолго, – отвечаю Ричу.

– Трахнутая сучка, – бросает он, и девчонки подпрыгивают.

Рич был матерщинником еще до того, как приобрел СКВИП.

– Ну, – продолжает он, – кто пойдет на урок, а кто хочет завалиться со мной в одно влажное и криповое местечко?

– Я пас, – говорит Селин.

Таль с Джессикой тоже качают головами. Джессика играет со мной в пьесе… Бл*! Пьеса! Я совершенно забыл про пьесу!

«Что тебя беспокоит? Зубрежка роли?»

А, ну да.

С Ричем остаются Эбби, Брук и я. Великолепная четверка. Мы отправляемся во «влажное и криповое местечко». Надеюсь, займемся там чем-нибудь достаточно влажным и криповым.

27

Ух ты! А остальные-то сейчас сидят на уроке!

«Да-да, только не тормози. Бери!»

Рич протягивает мне бонг. Знаете, чем мы заняты? Курим травку в кустах за школой. Кто мог догадаться, что влажное и криповое местечко окажется влажным и криповым в буквальном смысле? Сквозь живую изгородь виднеется велосипедная стойка. Несколько школьников как раз цепляют к ней свои велики. Звенит звонок. Звонок? Господи, да кого сейчас волнует звонок?

«Господи?»

Извини.

Беру бонг. Я никогда еще не пробовал травку…

«И не попробуешь. Наркотики затрудняют коммуникацию».

Что же мне делать?

«Кури, не бойся. Я отфильтрую активные компоненты, прежде чем они попадут в капилляры твоего мозга».

– Джереми, ты не уснул? Куришь или нет?

Подношу бонг к губам и затягиваюсь, но дым не идет.

«Там есть кикер. Это такое небольшое отверстие. Заткни его пальцем».

Делаю, как велит СКВИП, и вновь пробую затянуться. На сей раз все сработало. Передаю бонг Брук, сидящей рядом по-турецки. Чтобы не дымить ей в лицо, выдыхаю в сторону. Фу, гадость!

Значит, из-за тебя мне нельзя курить травку? А как же тогда Рич?

«Вероятно, он также получает отфильтрованную затяжку. Рич или делает вид, что курит, или отключил свой СКВИП».

Фигня какая-то. А пить ты тоже запрещаешь?

«Безусловно. Если захочешь выпить, выключи меня. Иначе я начну приказывать тебе убивать людей».

Правда, что ли?

«Не исключено».

– Джереми, я никогда не видела, чтобы ты баловался травкой, – говорит Брук, ловко передавая бонг Эбби.

«Шутка про бамбук».

– Просто я куда чаще курю бамбук. Шучу, шучу. Ангельскую пыль. Делаю эту хрень в сарае за домом, а потом целыми днями смотрю мультики.

– Гонишь! – Брук игриво тычет меня локтем в бок.

– Все верно. Я сам видел, – подхватывает Рич. – Джереми – настоящий псих.

Он приобнимает Эбби. Та краснеет. Ой-ей-ей…

«Тебе не кажется, что имеет смысл последовать его примеру?»

Да-да, сейчас.

Смотрю на Брук. Как же к ней подступиться? В девчоночьем теле столько всяких интересных местечек, и все они так притягательны.

Положить руку ей на колено?

«Нет. Подвинься, чтобы соприкоснуться с ней ногами».

Пододвигаюсь.

«Теперь положи руку ей на спину и проведи ладонью вверх-вниз».

Нет, это невозможно, мне все снится, я на такое не способен… Смотрю на Рича. Тот занят тем же самым, что мне советует СКВИП. Какого хрена? Одной рукой обнимаю Брук за талию и улыбаюсь. Она улыбается мне в ответ, когда мои пальцы поглаживают женственный изгиб ее бока. Послушно начинаю водить ладонью вверх-вниз.

– Приятно, – шепчет она.

– Джереми! – окликает Рич. – Пыхнешь?

– Не-а.

На бонг я даже не гляжу. Брук тоже отказывается. Мои пальцы ходят и ходят по ее спине.

«Смотри ей в глаза. Ты все делаешь правильно».

У Брук красивые зеленые глаза. Прядка волос падает ей на лицо.

«Теперь склонись к ней, та-а-ак. Можешь считать, дело в шляпе».

Тело словно бы само дюйм за дюймом наклоняется, и вот уже мои губы прижимаются к влажным губам Брук. Мой первый поцелуй!

«Только не облажайся! Осторожно раздвинь ее губы языком. Рукой придерживай за спину. Да будь поактивнее! Ты же мужчина, ты должен задавать тон».

Черт, оказывается человеческий рот на вкус такой странный. Как бы объяснить?.. Мне представлялось, что у губ Брук будет совершенно иной вкус, гораздо лучше моего собственного. К своему-то мы привыкаем, а когда добираемся до столь желанного чужого, то ждем… Ну, не знаю… шоколада, что ли. Короче, чего-то непохожего на вкус травки. Язык Брук трется о мой, я кладу руку ей на колено, а собственным языком стараюсь проникнуть поглубже в ее рот.

«Все правильно, молодец. Про спину не забывай…»

Блин, ну и пасть у нее! Брук широко раскрывает рот, мой язык шарит внутри. Да это не рот, это бездонная пропасть! Ничего себе!

«Хватит думать о чепухе. Сосредоточься, будь так любезен».

Пальцы Брук роются в моих волосах. Надеюсь, на них не налипнет перхоть… Открываю глаза (все это время я сидел с закрытыми глазами, не нарочно, а как-то само получилось) и вижу распахнутые глаза Брук. В них сквозит любопытство. Мы одновременно прыскаем со смеху и прерываем поцелуй. Затем возвращаемся к этому интересному занятию.

– М-м-м, – мычит Брук.

«Не торопись, – советует СКВИП. – Однако через шестьдесят секунд будь готов дотронуться до ее груди. Иначе девочка обидится».

Хорошо.

Грудь у Брук совсем крохотная, это я рассмотрел еще на лестнице.

«Именно поэтому ты просто обязан к ней прикоснуться. В противном случае девочка будет чувствовать себя униженной. Маленькие, немаленькие – неважно. А важно то, что у них есть соски. Девочки обожают свои соски».

Вожу языком туда-сюда, туда-сюда… Кажется, я умудрился попасть в четырехмерное пространство, а иначе как это может занимать столько времени? Хе-хе. Спорю на что угодно, что я сейчас в пятимерном пространстве, в многомногомерном пространстве, я – гиперпространственный любовник, я…

«Пора, Джереми! Давай!»

Моя рука ложится на грудь Брук.

«Постарайся нащупать под тканью сосок. Если ты все делаешь правильно, это будет несложно. Он размером где-то с ластик на конце карандаша. Ты ведь всегда грызешь карандаш на уроках? Вот и ищи нечто примерно такого размера».

Направляюсь, так сказать, на «правую часть сцены» и ощупываю правую грудь Брук.

– О-о-о… – тихонько произносит она, отрываясь от моих губ. – О-о-о…

С одной стороны, это «о» не внушает оптимизма, а с другой – Брук совершенно не противится моим ласкам. Наконец обнаруживаю нечто, взаправду похожее на карандашный ластик. Спасибо, СКВИП!

«А теперь слушай внимательно. Никогда не три сосок сверху вниз. Только надавливай. Раз-два, раз-два… Хватит целовать в губы, принимайся за шею».

Выполняю все его указания. Брук откидывается назад и издает звуки, похожие на чихание жеребенка-аллергика. Указательным пальцем поглаживаю невидимый, но такой притягательный сосок: туда-сюда, туда-сюда. Сначала медленно, потом быстро, потом снова медленно, настойчиво и опять быстро. А забавная все-таки штука!

«Настало время снимать с нее футболку. После чего ты сможешь поцеловать соски. Это очень эффективно. Действуй второй рукой».

Оборачиваюсь. Рич лежит навзничь, а Эбби облизывает ему пупок. Точь-в-точь как Самарта на осеннем бале. Видимо, это его фишка. Ловлю его взгляд и «сквипово» подмигиваю. Рич все понимает и уводит Эбби из этого влажного и крипового местечка. Мы с Брук остаемся наедине.

«Отлично. Теперь суй обе руки под футболку».

Одна моя рука грязная (хотя куда уж больше грязи, хе-хе). Запускаю ее под футболку Брук. А у нее в пупке – колечко. Любопытно. И вот наступает знаменательный момент, которого, я уже боялся, мне придется ждать до гробовой доски. Футболка Брук задрана до самого горла, и я вижу грудь! Черт! «Вижу» – это несколько громко сказано, конечно. Ее груди больше напоминают крохотные оладьи из «Мака» с капелькой взбитых сливок на каждом. Под одеждой они казались больше. Сейчас же выглядят так, будто принадлежат десятилетке. Ой, мамочки…

– У тебя проколот сосок? – удивляюсь.

– Ага, – Брук улыбается, – недавно проколола.

Утыкаюсь лицом в груди Брук. На сей раз иду налево, нацелившись прямо на колечко в соске. Уже собираюсь поддеть кончиком языка эту возбуждающую металлическую фиговинку…

– Ай, Джереми! Ой, не трогай!

«Опа!»

– Почему? – Я поднимаю лицо.

– Там воспаление. Не лезь туда своим языком.

– Воспаление?

Опускаю взгляд на сосок прямо перед моим носом. Господи, вокруг прокола кожа багрово-желтая! Даже с прозеленью!

– Ой, извини. Я сделал тебе больно?

«Назад! Назад! Болезнь! Микробы! Назад!»

Отшатываюсь. Брук рывком натягивает обратно футболку.

– Я же не думала, что…

«Она должна была нам сказать».

– Надо было нам сказать… То есть мне, мне сказать. – Я поднимаюсь, отряхиваюсь, затем вновь опускаюсь рядом с ней на колени. – Я не должен был… Болит?

– Разумеется, болит! Я сделала пирсинг совсем недавно и не хочу, чтобы прокол зарос…

«Дело плохо, Джереми».

– Короче, извини, – заканчивает она.

«Поговори с ней немного. Будь ласков и нежен».

– Брук, это ты меня извини… – Моя костлявая рука опускается ей на плечи.

Ложусь на землю, усыпанную пеплом и конфетными фантиками, и прижимаю Брук к себе.

«Умница».

– Может быть, не стоило прокалывать…

– Да не, ничего, – отвечает Брук, кладя руку мне на бедро. – Скоро заживет. Недели через две ты сможешь их поцеловать…

Она прячет лицо у меня на груди. Несколько минут мы просто лежим, затем я извиняюсь и иду на урок.

«Молодец, Джереми. Так держать. Никогда не злись на девушек. Если, конечно, они не уродины. Все твои поступки возвращаются бумерангом. Брук наверняка разболтает своим подругам, какой ты классный. Вот отсюда и будем плясать. Этот ее сосок был для меня полной неожиданностью. Такого поворота я не предвидел».

Иду в класс, а перед глазами стоит сосок: опухший, разноцветный, проткнутый насквозь. Хуже него я никогда ничего не видел, даже в Интернете. Выключаю СКВИП, чтобы не мешал думать о привычных вещах.

28

Тишина в голове длится недолго. Начинается репетиция, и СКВИП приходится включить. Последнее время мне было как-то не до Лизандера, и теперь без помощи не потянуть.

«Значит, это и есть Кристин?»

Мы сидим перед самой сценой. Так посоветовал СКВИП. Мол, на уроке или еще каком-либо дебильном обязательном мероприятии сиди на галерке, чтобы показать всем, как тебе все это обрыдло. Но если уж вызвался участвовать в чем-то добровольно, будь добр продемонстрировать, что ты самый крутой. Мистер Рейес блеет о важности мизансцены и наглядного юмора в «данной пьесе», являющейся «вершиной, э-э-э… комедийного мастерства Уильяма Шекспира». СКВИП предполагает, что говорить подобным образом его может заставлять бракованный СКВИП.

Я же не свожу глаз с Кристин.

Красивая, правда? Спорю на что угодно: у нее с сосками все окей.

«Ничего, сойдет».

Кристин сидит справа от меня рядом с Джейком. Нас разделяют два кресла. Мне не нравится сидеть с ней в одном ряду. То ли дело на сцене, в кругу. Там я могу любоваться ею, не поворачивая головы. Здесь приходится крутиться, и она замечает, что я на нее пялюсь.

«Расслабься, Джереми. Не надо таращиться. Кристин услышит о твоих подвигах, и ее привлечет к тебе естественным путем, потому что феро…»

Каких еще подвигах? По-моему, совать в рот воспаленный сосок – так себе подвиг. А что за «феро»?

Ай! Что-то больно щелкает меня по затылку. Оборачиваюсь. Пятнадцатью рядами выше сидит Марк Джексон и ржет. Он до того натренировал большие пальцы геймбоем, что довольно ловко орудует то ли рогаткой, то ли резинкой. Инстинктивно тянусь за «Списком унижений» и тут вспоминаю, что СКВИП заставил меня выкинуть эти листочки: «Не будь поцем, Джереми. Или ты вообразил, что кому-то твоя привычка может показаться оригинальной?»

«Не обращай на Марка внимания. Мы с ним разберемся. Давай лучше я расскажу тебе о феромонах».

Ну давай.

«Феромоны – химические вещества, вырабатываемые твоим телом. Они не имеют ни запаха, ни цвета, но целевые женщины их улавливают. По большей части они сигнализируют о сексуальной доступности. Во время романтических встреч, вроде той, которую мы пережили сегодня в кустах, твое тело испускает всевозможные феромоны, кричащие: «Я кое-что урвал!». На них-то и клюют женщины. Как ты думаешь, почему парни, уже обзаведшиеся девушками, кажутся столь привлекательными для других девиц, и те принимаются их соблазнять? Из-за них, из-за феромонов».

Блин, а ты не мог бы их… ну, изготовить?

«Увы. Может быть, следующее поколение сможет».

Следующее поколение кого? Людей?

«Да нет, СКВИПов, разумеется. Я – версия 2.5. Выработка феромонов запланирована для версии 4.0».

А для третьей?

«Третья тоже хороша. Но четвертая должна уметь такое, о чем я и помыслить не могу».

Ясно.

«Теперь займемся Марком. Подойди к нему».

Мистер Рейес как раз закончил нудеть. Несколько актеров готовятся разыграть мизансцену, поэтому на меня никто не обращает внимания. У СКВИПа гениальный план, и я намереваюсь точно воплотить его в жизнь.

– Марк, это ты сейчас запустил в меня какой-то фигней?

– О чем ты, старик? – спрашивает он и принимается гоготать.

Гр-р-р. Лезу к нему прямо через ряды кресел. При моем приближении по экрану геймбоя бегут помехи, словно при плохом сигнале на экране старого телевизора. Голова начинает болеть.

«Еще бы она у тебя не болела. Ты же фонтанируешь электромагнитным излучением».

– Чтоб больше, мать твою, не цеплялся ко мне! – угрожающе рычу я.

По крайней мере, стараюсь рычать. Мой голос не слишком грозен, но СКВИП научил меня, как на всю катушку задействовать голосовые связки.

Экран геймбоя дико мигает. Марк изумленно смотрит на него. Я приподнимаюсь, точно персонаж фильмов, на которые пускают только с родителями. Мой кулак опускается на шею Марка. Вообще-то, я хотел дать ему в глаз, но… Короче, ударил по шее.

– Ты! Гад! – Марк хватается за ушибленное место.

Я бил со всей силы, а крови почему-то нет. Обидно.

«Ты еще слаб, Джереми. Надо больше отжиматься».

– Чувак, ты спятил, что ли? Я ведь тебя не трогал!

– Что там у нас, э-э-э… в задних рядах? – кричит мистер Рейес, сидящий на табурете. – Джереми!

Наверное, со стороны я выгляжу подозрительно: стою над Марком, сжав кулаки и тяжело сопя, а на шее Марка наливается синяк. Опускаю взгляд на экран геймбоя. Игра исчезла. Вместо нее белым по черному написано: «Отцепись от Джереми Хира – или сдохнешь!».

– Все в порядке, мистер Рейес! – делано веселым голосом отзывается Марк. – Мы просто прикалываемся!

И, к моему удивлению, он приобнимает меня. Второй раз за день меня обнимает бывший враг. Сажусь рядом с ним, чтобы успокоить мистера Рейеса. Буквы на экране геймбоя исчезают, и появляется игра «Убей всех людей – 3».

– Ты демон, что ли? – шепчет Марк, не поднимая на меня глаз.

Его передергивает.

– Ничего подобного.

«Видишь, как удобно иметь власть над всякой мелкой электроникой?»

29

«Итак, если ты собираешься сблизиться с Кристин, нужно начать подготовку почвы».

Ага.

«Она встречается с этим мальчиком, Джейком. Как только они расстанутся, тебе нужно сразу же предстать перед ней».

Усек.

«И в самом лучшем виде».

Заметано.

«Это значит, что ты не должен постоянно теребить свои тестикулы».

А, ну да.

Вынимаю руку из кармана.

Проходит час. Я сижу за кулисами, раскачиваясь туда-сюда на пластмассовом стуле (стулья сконструированы так, чтобы упасть было невозможно). Скучища смертная, а не репетиция. Проходим очередную сцену, где Пак получает приказания от Оберона. Кристин в топике чертовски убедительно декламирует шекспировские строки. Или это не топик? Честно говоря, я толком не знаю, что такое топик. Но звучит очень возбуждающе.

«Прекрати раскачиваться».

Прекращаю. Через полминуты мой выход. Сцена будет та еще. Я лежу на полу, а Кристин посыпает меня волшебной пыльцой. Потом встаю и влюбляюсь в Гермию, которую играет Эллен. Чтобы влюбиться в Эллен, мне действительно потребовалась бы волшебная пыльца. Спрятавшись за плотным занавесом, я в нужный момент врываюсь на сцену. Мистер Рейес, по своему обыкновению, дремлет.

– «Прекрасная, ты, верно, утомилась, так по лесу блуждая? – провозглашаю, – Ты права…»

«Мы сбилися с дороги».

– «Мы сбилися с дороги».

«Если хочешь…»

– «Если хочешь, мы, Гермия, здесь можем отдохнуть и подождать, пока рассвет настанет».

Пф! А все не так уж плохо. Пока я через пень-колоду произношу еще несколько строк, остальные бросают на меня странные, не вяжущиеся с их ролями взгляды. (Может быть, они таращатся так потому, что успели поговорить с Марком Джексоном? Тот ведет себя паинькой и играет в свой геймбой под столом.) Ложусь на пол и жду, когда Кристин посыплет меня волшебной пыльцой. Роль пыльцы у нее исполняют настоящие блестки, которые я ненавижу. Их черта с два потом смоешь. Впрочем, я ее прощаю.

– «Я лес кругом весь обошел, а человека не нашел…» – произносит Пак.

Готов спорить на что угодно, роль Кристин знает назубок. Она склоняется надо мной:

– «Ночь – тишина! А, вот невежда! На нем афинская одежда…»

«Фас!» – командует СКВИП.

– Р-р-р! – я рычу и легонько кусаю Кристин за нос.

– Господи! – Она отшатывается.

Вываливаю язык набок и громко, по-собачьи дышу. Кристин улыбается, но тут же вновь становится серьезной:

– Ты чего, Джереми?

Зажмуриваюсь. Я должен казаться милашкой.

– Р-р-р, гав!

– Мистер Рейес, а Джереми балуется!

Черт! Она на меня наябедничала! Просыпается мистер Рейес.

– Джереми воображает себя щенком.

– Встань, юный шут, – гаркает учитель. – И давай-ка всю сцену заново.

«План был хорошим. Просто эта девчонка – крепкий орешек».

Да, наверное.

Возвращаюсь за кулисы. Нам приходится столько раз повторить всю сцену, что к концу репетиции слова отскакивают у меня от зубов и без подсказок СКВИПа. Кристин больше не улыбается. Ни разочка. Джейк Диллинджер тоже не выказывает особой радости. Когда я стою за занавесом, готовясь к выходу, он кладет тяжелую лапу мне на плечо и предупреждает: «Держись от нее подальше».

По пути домой я спрашиваю у СКВИПа:

Все пошло наперекосяк, да?

«Вовсе нет».

Ненавижу, когда мне отказывают. Временами я сам не понимаю почему. Однако, когда сталкиваюсь с отказом лицом к лицу, решаю: так и надо. Я боюсь, потому что ненавижу. Ненавижу всем сердцем.

«Не стоит. Отказ – это весело!»

Как бы не так!

«Нет, Джереми. Если ты взглянешь на отношения с женщиной как на предстоящее развлечение, то отказ может доставить столько же веселья, сколько и согласие, если не больше. Когда ты поймешь, то сам станешь добиваться, чтобы тебе отказали. А женщины будут сбегаться к тебе стаями из-за обильного выделения феромонов. Но это уже высший класс».

Я обдумаю твои слова.

«В одном ты прав. Тактика “ми-ми-ми” с Кристин не сработала. Попробуем зайти с иной стороны».

Это с какой же?

«Ревность. Пусть Кристин увидит, что за тобой толпами бегают девочки. И начнем с Хлои».

Класс! Согласен.

Подпрыгиваю и в прыжке ударяю каблуком о каблук.

«Обещай, что никто никогда этого больше не увидит, окей?»

30

Хлоя, Хлоя, трам-пам-пам! Я позвонил ей сам, с отключенным СКВИПом. Хотелось проверить свои силы. Набрал номер, предусмотрительно сохраненный на компе, в файле «Друзья». Набирал особым образом, как когда-то советовал Майкл: сначала набираешь 1 и даешь отбой, потом 1–7 – и опять отбой, потом 1-7-3, потом 1-7-3-2 и так далее. Вроде бы так импульс усиливается. И вот наконец я слышу голос Хлои, девчонки, на которую прежде и глаза поднять боялся.

Я даже забыл, какой нынче день. Обычно за этим следит СКВИП.

– Привет, Джереми.

– Ага, то есть привет. А откуда ты узнала, что это я?

– Номер незнакомый. Номера друзей у меня записаны. Я, видишь ли, мало кому даю свой номер, поэтому догадаться, что это ты, было несложно.

– Здорово!

– Да. Кому попало я номер телефона не раздаю.

– Верю.

– Шутка, Джереми.

– А-а-а! – Делаю вид, что смеюсь, но быстро бросаю это бесперспективное занятие. – Что делаешь?

– Ничего. А ты?

– Да так, дурака валяю.

– И я.

– Угу.

Кто сейчас должен говорить? Я или Хлоя? Чья реплика была последней? Забыл. Ладно, была – не была:

– Слушай, Хлоя, как насчет встретиться на этой неделе? Поедим йогуртового мороженого или…

– Вечеринка.

– Что?

– Джейсон Финдерман устраивает дома вечеринку. Его предки погорели на отмывании денег. Теперь они кукуют на Барбадосе, что ли…

– Ого!

– Вечеринка в субботу. Ну, там, бассейн, все дела.

– Класс! Выпивку с собой приносить?

– Выпивка мне по барабану. Я на пиктограммах. А ты?

Слава СКВИПу, я знаю, что это означает.

– Секундочку, Хлоя.

Включаю СКВИП и интересуюсь:

Как насчет колес? Ну, я про экстази?

«Не рекомендую. В этом случае тебе придется меня выключить. Колеса, вполне вероятно, помогут замутить с Хлоей, однако столь же вероятно, что ты просто…»

– Да, я тоже, – говорю в трубку.

– Правда? Значит, ты со мной? Ой, Джереми, это так мило!

– Хе-хе, ага, иероглифы…

– Иероглифы?

«Иероглифы?!»

– Это я телику.

– Ясно, – смеется Хлоя. – Тогда с тебя четвертной. Деньги отдашь завтра в школе?

«Двадцать пять долларов? Они нам нужны, чтобы…»

– Конечно, Хлоя, – торопливо отвечаю я.

– И еще один насущный вопрос, Джереми… У тебя есть машина?

– Э-э-э, да, для этой вечеринки машина найдется, будь спок.

«Сопрешь родительскую или пойдешь на поклон к Майклу?»

Майкла я возьму с собой в любом случае. Ничего, разберемся.

– Круто. И ты сможешь подбросить меня до дома после вечеринки?

– Разумеется!

– Со временем эффект колес пропадает, но к утру я кровь из носу должна вернуться домой.

– Без проблем.

– Значит, встретимся завтра в школе, и ты дашь мне деньги?

– Заметано.

– Увидимся, Джереми.

Она отключается. Черт, эта девчонка умеет брать быка за рога. Остается всего ничего: раздобыть деньги и машину.

«Кошелек твоей матери лежит на столе. Кражи двадцати пяти долларов она не заметит».

Деньги – это полбеды. Возьмем мамину машину, так? (У мамы классный «Ниссан Максима». Отцовский автомобиль похуже.)

«Да. И тебе потребуется урок вождения. Водить машину несложно. Все как в видеоигре».

Я готов.

31

На следующее утро отдаю Хлое деньги. В школе только и разговоров, что о вечеринке у Джейсона Финдермана. Так странно. Мне больше не нужно сидеть одному, думать обо всем происходящем вокруг и страдать. Я – в гуще событий. Все происходит естественно и непринужденно. Перекидываюсь словечком-другим с людьми в коридоре. Не со всеми, разумеется, а только с избранными. С Ричем, с Брук. Они тут же рассказывают мне, что да как: Энн натворила то-то, Дженна – то-се; в субботу – вечеринка; вон те парни угодили в аварию, а у того пацана герпес. Пока мы так болтаем, мимо ковыляют всякие лохи вроде Майкла Мелла. Они смотрят на меня так же, как совсем недавно я сам смотрел на Рича или Брук. Смотрят на меня как на высшее существо.

А ведь СКВИП подправил лишь мелочи. Во-первых, одежду. Шмотки требуются не абы какие, и кто лучше компьютера подскажет, что можно надевать, а что – нет? Сам я гадал бы до скончания века. Ума не приложу, как люди умудряются правильно одеваться без СКВИПа.

Во-вторых, оказывается, приходить в школу надо пораньше. Поторчать на ступеньках, поглядеть на народ: кто спешит, кто – нет, кто курит, кто что-то пьет. Хотя для меня курево будет пустышкой. (СКВИП говорит, что сигаретный дым ухудшает его аналитические способности.) За такой ранний приход в школу никто не посчитает тебя ботаном.

В-третьих, нельзя торопиться на уроки. Если ты летишь в класс точно на пожар, то тем самым показываешь, что учеба для тебя на первом месте. Нужно идти спокойно, но и не плестисть нога за ногу, двигаться уверенно и держать осанку, размышляя о том, как победить в конкурентной борьбе с другими мужчинами. И рассматривать старшие классы как арену, где правит закон джунглей, потому что так оно и есть.

Встретился взглядом с девочкой? Улыбнись. СКВИП аргументирует это следующим:

«Вдруг ты ей нравишься, Джереми? Почем ты знаешь?».

Ну-у-у…

«Позволь дать тебе подсказку. Какое сенсорное восприятие человеческие существа используют для декодирования окружающего?»

Извини, не понял.

«Откуда люди берут сведения об окружающем мире?»

Э-э-э… из телевизора?

«Зрение, Джереми. Глаза. Слыхал выражение “положить на кого-то глаз”»?

Не-а.

«Тем не менее именно это они и делают».

Кто и что делает?

«Глаза тебе скажут, кому из девочек ты нравишься».

То есть мне надо почаще рассматривать девчонок?

«Нет. Напротив. Ты должен примечать, кто из девочек смотрит на тебя».

А-а-а… Да никто не смотрит.

«Смотрят, смотрят. Просто ты ненаблюдателен. А если и замечаешь направленный на тебя взгляд, тут же набычиваешься и стоишь столбом. Причем воспринимаешь собственную неспособность действовать столь болезненно, что забываешь обо всем через пять минут».

Может быть.

«В таком случае будь добр отныне отслеживать, кто из девочек на тебя смотрит. Перехватишь взгляд – улыбнись».

Напряжно как-то.

«Никто и не обещал, что будет легко! Все на свете напряжно. Между прочим, когда ты сексуально возбужден, твой пенис тоже напрягается, не правда ли?»

Ну, теоретически…

«Какие там еще теории. Кому и знать, как не мне. Короче, Джереми, без труда не выловишь и рыбку из пруда, особенно вкусную рыбку».

Тоже верно. Значит, если…

«Ты должен наблюдать за проходящими девочками. Не пялиться на них, просто внимательно и незаметно наблюдать. И если встретишься с какой-нибудь глазами, улыбнись немедленно. Делай это непринужденно. Мол, она столь мила, что ты просто не можешь сдержать улыбку. Тем самым ты изменишь свое положение в обществе. Из мальчика, смотрящего на девочек, превратишься в мальчика, улыбающегося девочкам. Времени потребуется немало, ведь улыбка задействует тридцать семь мышц, но я буду стимулировать эти мышцы».

Окей.

«Если не справишься, так и умрешь девственником. Улыбка – первый шаг».

И я улыбаюсь. Сначала улыбка выходит кривой, словно между зубов застрял кусочек шпината, и я пытаюсь скрытно выковырять его языком. Однако чем дальше, тем лучше у меня получается. В итоге я даже научился, наклонившись к фонтанчику и вдруг встретившись взглядом с девчонкой, улыбнуться ей так, что вода расплескивается точно в рекламе «Орал Би».

Да-да, теперь я гордый обладатель супер-пупер электрической зубной щетки «Орал Би». Я покупаю отбеливающие полоски «Бленд-а-мед» и держу их на зубах, отжимаясь перед телевизором. Полоски творят чудеса. Кроме того, я пользуюсь шампунем против перхоти «Тегрин», самым мощным, который только можно купить без рецепта. Темно-зеленый шампунь пахнет дегтем. Но даже ему было не под силу справиться с моими залежами перхоти, пока СКВИП не посоветовал во время мытья поскрести голову ногтями, чтобы шампунь смог добраться до поврежденных клеток кожи. На душ стала уходить прорва времени.

И вот весь из себя отмытый, классно одетый, без хлопьев перхоти на плечах, социально ориентированный, однако абсолютно непринужденный, я отдаю Хлое двадцать пять баксов за свою порцию пиктограмм. День сегодня просто замечательный, потому что на первом уроке я наконец-то разрешил проблему с перекличкой.

– Канилья, – выкликает мистер Гретч.

– Здесь.

– Дювокнович.

– Здесь.

– Горански.

– Здесь.

– Хир.

– Йоу!

Так просто! Мистер Гретч ничего на это не возражает. Зато весь класс оглядывается на меня, сказавшего «йоу» на перекличке. Я улыбаюсь. Ума не приложу: как я прежде не сообразил?

«Подобные вещи не в твоем характере».

Две минуты спустя Дженна вновь заводит свою шарманку об «Элизабет, которая дала сразу четырем парням в автобусе», и я набираюсь смелости сделать то, о чем давно мечтал:

– Заткнись ты, – рявкаю я Дженне. – Все давно знают, что «Элизабет» – это твое шлюховатое альтер эго.

Энн смеется. Марк Джексон смеется. Мистер Гретч ничего не замечает, а Дженна… Дженна затыкается. Пусть даже ненадолго.

32

– Майкл, какие планы на субботу? – спрашиваю я.

Вопрос звучит довольно неожиданно, полагаю. Насколько именно, оценить сложно, но, наверное, весьма неожиданно. Последний раз мы разговаривали десять дней назад. Майкл сам с собой играет в мяч у задней стены школы. На голове – отключенные наушники.

– Привет, Джереми.

«Зачем ты опять контактируешь с этим парнем?»

Погоди.

– Привет. Хочешь пойти на вечеринку?

Заметим, я на него не давлю. Просто предлагаю. Он волен отвечать что угодно.

– Не-а, – Майкл ловит мяч и поворачивается ко мне. – У меня к тебе тоже один вопрос. Ты помнишь набор лего «Средневековье»?

– Конечно.

– Помнишь, как мы потеряли деревья и пришлось «сажать» перед европейским замком пальмы вместо лиственного леса?

– А то!

– То есть ты не забыл этот анахронизм?

– Ну, да.

– Ага, понятно. А то я уже было решил, что ты полностью пересмотрел свое ботанство и…

– Брось, чувак.

– Ты же у нас теперь на волне и все такое.

«Да, мы на волне! Он прав».

Улыбаюсь:

– Вовсе нет. Правда. Я очень хочу, чтобы ты пошел на вечеринку.

– Отвали, Джереми. Ты до сих пор не извинился за то, что в торговом центре вел себя со мной как козел.

– Извинился. А если ты забыл, то прошу прощения еще раз. Извини меня, Майкл, за то, что тогда не извинился. Эта вечеринка, она… она и есть извинение.

– На вечеринке тебе нужен не я, а моя машина.

– Нет! Я сам туда поеду.

– Каким же образом?

– Взял несколько уроков вождения, – с оттяжечкой говорю я.

– Ладно, Джереми, – тихо говорит Майкл, – так и быть, отвезу тебя на эту вечеринку. Ты же убьешься.

Смотрю на тачку Майкла, припаркованную на школьной стоянке. Машина здорово смахивает на использованный презик, причем использованный не по назначению. Нет уж, на этом я не поеду.

«Правильное решение».

– Не дрейфь, я умею водить. И хочу повести сам.

– Нет, не умеешь, Джереми! Ты в жизни не сидел за рулем!

– Неужели это так сложно? Не верю, чувак.

Майкл прижимает мяч к груди.

– Хорошо, я поеду с тобой на эту вечеринку, лишь бы ты не натворил глупостей и не убился.

«Не бери его».

Нет, возьму. Хочу, чтобы он был там со мной. Мне не хватает Майкла, но прежде я не мог решиться брать его с собой.

«Отмечаю сильное несоответствие параметров».

Плевать. Кто говорил, что я смогу ввести его в свой новый круг общения?

«Отмечаю сильное несоответствие параметров».

Выключись.

– Ты согласен? Я правильно понимаю? – спрашивает Майкл.

– Ага, ты едешь со мной.

Протягиваю ему руку. Он хлопает меня по ладони. Прежде мы с ним всегда так здоровались: хлопок раскрытой ладонью. Я показываю ему новый способ, при котором пальцы чуть изгибаются. Меня этому научил СКВИП.

33

«Великолепно! – восклицает СКВИП. – Замечательная эффективность!»

В зеркале отражаюсь голый я. Положительные изменения, как говорится, налицо. Даже не ожидал. На теле ни волосинки. Те пять-шесть волосков, что росли на груди, СКВИП заставил меня удалить воском. Не могу отвести глаз от двух полосок на бедрах. СКВИП уговорил меня нарисовать там V, подчеркнув еще недоразвитые портняжные мышцы. Я воспользовался мягкими восковыми мелками и теперь похож на пластмассовую фигурку героя комикса с гнущимися ручками и ножками. Ужасно глупо.

«Нисколько. Ты теперь похож на Эштона Кутчера, а он – воплощение сексапильности, очаровывающей современных женщин».

А, ну да. Мальчишеской и какой-то там еще…

«Мальчишеской и в то же время сверхъестественной. Ты готов?»

Надеваю выбранные для вечеринки шмотки и спускаюсь на первый этаж. Сегодня суббота, девять вечера. Мама пропадает где-то на переговорах, папа смотрит в кухне футбол.

– Пап, я пошел! – говорю, проходя мимо.

Он развалился в кресле перед теликом, обложившись банками пива, арахисовой пастой и печеньем «Орео». Устроился с максимальным удобством, словно ставит научный эксперимент, исследуя доступную людям степень комфорта.

– Угу, давай. Желаю повеселиться и все такое.

Отец поворачивается ко мне, одновременно погрузив печенье в банку с арахисовой пасту. Хотя этот сорт «Орео» уже с арахисовой пастой.

– Нет, правда, сынок. Постарайся оттянуться по полной. Я до сих пор вспоминаю свою первую настоящую вечеринку.

– Ага.

Стою потупившись.

«Молодец. Ты должен выглядеть невинно».

– Если что, Майкл меня отвезет домой.

– Да-да.

Выхожу из дома и приседаю, точно ниндзя.

«Умница. А теперь – к подъездной дорожке».

Спускаюсь с крыльца и пробираюсь вдоль стены, едва не споткнувшись о свернутый шланг. Миную окно кухни. Мамина машина передо мной так и манит своими гладкими обводами, блестя в свете уличных фонарей и «газовой» лампы крыльца. Я собираюсь поставить на ее место рыдван Майкла, чтобы отец не засек отсутствия тачки, соберись он выйти пописать на крыльцо (иногда с ним приключается такое после футбола).

«Звони».

Достаю сотовый, набираю наш домашний номер. Слышу, как папа, недовольно ворча, топает из кухни в гостиную. Подождав три с половиной звонка, чтобы отец успел дойти до телефона, нажимаю на бипер, цепочку с которым я стянул из кармана его штанов, пока папа с мамой занимались этим самым (отец вечно бросает свои штаны в гостиной). «Бип-хуп-бип», – отвечает «Ниссан».

«Отключайся».

Нажимаю отбой, едва услышав отцовское «алло». Прямо-таки вижу злого как черт папу, торчащего в гостиной и раздумывающего, звонить *69 или нет. В любом случае в кухне пусто. Подбегаю к машине, открываю дверь и сажусь на водительское место. Класс!

«Класс, класс. А теперь снимай с ручника».

В салоне пахнет мамой. Берусь за рычаг между двумя креслами и сдвигаю его вперед. Мамин «Ниссан» (мой «Ниссан»!) начинает двигаться по подъездной дорожке. С перепугу жму на тормоза. Колеса с визгом пробуксовывают.

«Джереми, не дергайся. Потихоньку выезжай на дорогу. Все хорошо».

Снимаю ногу с педали. Машина катится еще с дюжину футов.

«Поворачивай».

Поворачиваю. Удивительно, но автомобиль легко, словно в автосимуляторе, выезжает на нашу Рэмпарт-роуд. Лихо, как заправский водила, паркуюсь против дома миссис Дэниелс.

«Ты прирожденный водитель. Заранее знал, что у тебя все получится».

Оглядываюсь на подъездную дорожку. Кое-где трава на газоне примята, но в целом я справился. Осталось дождаться Майкла. Включаю радио поворотом ключа в замке зажигания так, как меня учили, чтобы двигатель не заработал. Опускаю стекло и любуюсь самолетами и спутниками в небе. СКВИП говорит, что большинство звезд, которые мы видим, – на самом деле спутники.

«Вон тот, например, – греческий военный».

У Греции есть спутники?

«Разумеется. Этот принадлежит AT&T. И этот. Тот японский».

А этот?

«Это Сириус. Настоящая звезда».

Через пять долгих холодных минут к дому подкатывает развалюха Майкла. Он, судя по всему, ждет, что я покажусь на крыльце. Вылезаю из «Ниссана», подхожу к его машине и стучу в окно.

– Ставь свою тачку на нашу подъездную дорожку.

– Окей, – улыбается он.

Смешно ему. Вновь набираю домашний номер, чтобы отвлечь отца от шума во дворе.

– Слушаю! – гаркает раздраженный отцовский голос.

– Пап, за мной Майкл приехал. Так что мы на вечеринку, ага?

– Давай, сынок. Твои приятели случайно телефонным пранком не балуются?

– Нет.

– Ну смотри. Если это они сюда названивают, бро, я их найду и надеру им задницы!

– Бро?!

– А разве не так вы, рэперы, говорите: бро, нигга?

– М-м-м. Ладно, пап. Пока.

Даю отбой. Майкл молча подходит ко мне. По поблескивающему асфальту идем к маминому «Ниссану».

– Считаешь, твой отец не заметит разницы между этой машиной и моей?

– Подумай сам. Ночь, темно. Да ему надо впритык подойти. К тому же он будет или на седьмом небе от счастья, или метать громы и молнии, в зависимости от счета игры. По-моему, волноваться не о чем.

«Конечно. Я же все за тебя просчитал, балда».

Помню. Спасибо.

Садимся в машину. Поворачиваю ключ зажигания от себя, что мне строго-настрого запрещено родителями. Мотор оживает. Я весь дрожу, словно болтаю в интернет-чате, общаюсь с Кристин или делаю то и другое одновременно. Водить машину круто!

«Запомни: держать руль обеими руками. Одна ладонь – на десяти часах, другая – на двух. На педали жать одной ногой. Две ставятся на тормоз и акселератор, но нам это не нужно. Переключай на D и помни, что руль здесь куда более чувствителен, чем на автосимуляторах. И не пытайся лихачить, ты не Джеймс Бонд».

Делаю все, как он велит. Со СКВИПом в голове вождение – плевое дело. Еду уверенно, аккуратно, предвидя появление других машин и пешеходов, красные сигналы светофоров, незаметные ухабы и выбоины. СКВИП утверждает, что может ощущать все это благодаря квантовой запутанности, а по-моему, это какое-то волшебство.

– Черт, ты обалденный водитель, – говорит Майкл. – Просто обязан немедленно сдать на права и катать меня по округе.

Гордо улыбаюсь. Майкл напялил синюю рубашку на пуговицах и брюки цвета хаки с карманами на штанинах. Ужас, ужас. (Сам я в дизайнерской футболке, потертых джинсах и бейсболке, залихватски сдвинутой набок.) Ну ничего. Если он не будет слишком раскрывать рот, я сумею познакомить его с какой-нибудь девчонкой.

– Вот мы и на месте.

– Уже? Да сюда пешком было быстрее дойти.

– Да, но положено приезжать на тачке.

Вся улица заставлена машинами. Догадаться, в каком доме вечеринка, несложно: на лужайке перед ним валяются футболка и бюстгальтер, все окна, кроме одного, освещены, а из окна третьего этажа льется что-то, подозрительно напоминающее струю мочи.

– Ничего себе! – Майкл усмехается.

Паркуюсь.

«У тебя еще есть возможность оставить его в машине».

Ни за что. Он мой друг.

Вылезаем из «Ниссана» и идем по газону будто гангстеры. Я, по крайней мере. (Может быть, даже «гангста». Или это я размахнулся?) Майкл, тот точно учится. Кажется, ему уже начало что-то передаваться от меня. Походка, жесты… В дверях торчит веснушчатый пацан. Ненавижу веснушки.

– Привет, я брат Джейсона. – Он суетливо пожимает нам руки. – Вы знаете, кто такой Джейсон?

– Парень, устроивший вечеринку, – бросаю я.

– Верно. Такая прорва народа набилась, что Джейсон поставил меня сюда спрашивать всех, кто придет, о…

«Скажи ему, пусть поцелует тебя в задницу».

– Поцелуй меня в…

– Джереми! – доносится сверху голос Хлои. – Ты пришел?

– А, приветик! – поднимаю голову, изгибая шею.

– Карл, впусти Джереми. И его друга – тоже, – приказывает она пацану у двери. – Не цепляйся ко всем и к каждому – только к идиотам и занудам.

– Ну ла-а-адно.

Карл отступает, давая нам пройти.

Дом забит под завязку. Подростки повсюду: сидят в углах и на лестницах, обжимаются в каждом закутке. Человек шестьдесят, не меньше. Впрочем, точнее прикинуть не удается. Ко мне уже торопится Хлоя, пробираясь по ступенькам, которые, точно гаргульями, облеплены людьми.

– Привет! – Она повисает у меня на шее и умело сует мне в рот таблетку.

Слушай, где Майкл? Он не за пивом двинул?

– Я сказала: приве-е-ет! – Хлоя с улыбкой постукивает по моей голове бутылкой воды. – А это тебе. Волшебная водичка.

– Окей.

Музыка оглушает. Будто в другое измерение попал.

– Ну, чего ждешь? Запивай колесо, пока не растворилось! – Хлоя начинает сердиться.

Послушно делаю глоток.

– Как аспиринчик принять, да?

– Тупица! – Она показывает мне язык.

«Я вынужден настоятельно посоветовать выключить меня, Джереми. Иначе, поверь, ничего хорошего не выйдет. Мы это обсуждали».

Точно. Выключись.

34

Хлоя ведет меня по дому. От тепла ее безымянного пальчика, сцепленного с моим, все тело охватывает дрожь предчувствия. Мозг вот-вот взорвется. От удовольствия, безумия или… Одним словом, вы понимаете, о чем я. Ожидание само по себе столь же безумно, как и то, что мне предстоит. Впрочем, я готов. Уже несколько недель в моей голове живет голос. И внутри меня нет ничего сильнее СКВИПа.

На Хлое джинсы с блестками и рубашка с нарочитыми разрезами. Она ведет меня мимо подростков, дергающихся в ритме хип-хопа, курящих травку на каком-то надувном матрасе, мимо Рича и очередной девицы, присосавшейся к его пупку (Рич улыбается мне и чмокает губами), мимо Дженны Ролан и Эрика с выбритой бровью… Меня окружают лица, на которые прежде я мог смотреть только издали. (Увы, Майкла нигде не видно. Куда же он делся?) Господи! Кристин тоже здесь! Одна, в комнате, напоминающей гостиную (хотя в этом доме все комнаты напоминают гостиные). Джейка рядом нет. Вот он, мой шанс!

– Хлоя, мне надо…

Кивнув на Кристин, вырываю свою руку из руки Хлои. Предстоит важный разговор, поэтому включаю СКВИП.

«Что ты творишь? Оставь Кристин в покое. Хлоя под наркотой собирается заняться с тобой сексуальными шалостями! Кристин от нас никуда не денется…»

Но она сейчас одна!

– А ты, похоже, и правда живешь в собственном мире, – говорит Хлоя, переводя взгляд с меня на Кристин, которая ничего не замечает.

– Нет-нет, просто…

– Пойдем! – Хлоя тянет меня за рукав и поправляет мою бейсболку. – Ты мне нравишься. Успеешь еще вернуться в свой мир, а пока побудь немного в моем.

Смотрю на Хлою. Она чертовски хорошенькая. Сегодня на ней «конфетный» ошейник пастельных тонов. Вот уж не думал, что у меня возникнут проблемы подобного рода.

«Вот именно. Никаких проблем. Иди с этой девочкой».

Беру Хлою за руку, позволяя вывести себя из комнаты. Подходим к хлипкой двери, похожей на дверь в чулан. За ней оказывается прачечная со стиральной машиной и двумя небольшими сушилками. На полу – матрас. На трубах висит новогодняя гирлянда с лампочками в форме перчиков халапеньо. Втолкнув меня внутрь, Хлоя торопливо захлопывает дверь и запирает ее на ключ. Ни с того ни с сего посещает мысль, что она от кого-то прячется. Я хочу поговорить с Кристин, а Хлоя, наоборот, не хочет с кем-то разговаривать. Но тут она меня целует, стягивает с моей головы бейсболку. На сей раз все куда круче, чем в кустах с Брук. И вот мы наклоняемся все ниже и ниже. Отключаю СКВИП. Надо мной белеет ее лицо.

Музыка за стеной звучит искаженно, я разбираю лишь гулкие басы. Какое-то техно. Ритм ускоряется с каждой секундой, пока не превращается в сверхбыструю вибрацию крылышек колибри, чтобы внезапно оборваться, сменившись электронным голосом: «Экстази…». Затем вновь включаются ударные. Мы с Хлоей падаем на матрас, наши языки переплетаются, как задумчивые морские звезды. Когда мы начали целоваться? Не помню. Когда-то, наверное, начали. Глаза у нас открыты, но нам на это плевать.

– Гос-с-споди. – Хлоя вытирает с губ мою слюну. – А у тебя приход. Твои зрачки танцуют! – радостно восклицает она, всмотревшись мне в глаза. – Давай пей свою волшебную водичку.

Хлоя вытаскивает из моего кармана бутылку, которую я машинально засунул туда.

– Но… – Я отталкиваю бутылку, и она катится по полу.

Хлоя такая красивая, такая сексапильная. Мне кажется, что она родилась специально для меня, для этой минуты. Я должен сесть, обнять ее, начать гладить ее грудь (дырки в рубашке облегчают задачу), как учил СКВИП там, в кустах, с Брук. Мне жарко (я потею). Безотчетно наклоняюсь и принимаюсь жевать конфеты на ожерелье, думая о сексе в его самом примитивном, механическом виде. Вроде крупного плана в роликах, что я видел в Сети. Говорю:

– Хлоя, черт, я тебя хочу. Хочу тебя трахнуть, поняла? Хочу потрогать тебя за сиськи, поняла? А потом сесть тебе на лицо, поняла? Поняла? А затем я могу…

Мне кажется, что в моих словах заключен какой-то первобытный ритм, вторящий ритму музыки.

– М-м-м… – мычит Хлоя, лежа на моих коленях.

Я же стал говорить без умолку. Поднаторел в чатах. Слова льются сплошным потоком:

– …тебе на лицо, на плечи, на живот, на колени, поняла? А потом задеру тебе хвост и…

– Джереми! – хохочет Хлоя. – У меня нет хвоста!

– И напрасно, поняла? Жалко, что сегодня ты не надела тот хвост, тот хорошенький обезьяний хвостик. Мне как-то снилось, что он у тебя есть. Что ты хвостатая, поняла?

– Джереми, – Хлоя приподнимается и толкает меня на матрас, – ты чокнутый.

Она нависает надо мной, расставив ноги и руки.

– Ты меня хочешь оседлать, да? – спрашиваю, вытаращившись. – Это же называется «оседлать»?

Пот застит глаза. Лицо Хлои, лицо гордой эльфийки, перекашивается.

– Ты когда-нибудь раньше закидывался колесами?

Мотаю головой:

– В первый раз. Мне СКВ… короче, совесть не позволяла.

Уф!

– Ты и правда шизик. Маленький прибалдевший девственник, – говорит Хлоя и начинает меня целовать.

Она позволяет снять с себя рубашку, но с бюстгальтером мне бы и в нормальном состоянии не справиться. (В нем тоже прорезаны дырки. Зачем прорезать дырки в бюстгальтере?!) Хлоя изгибается и сама снимает его. Передо мной появляется ее грудь. Красивая и куда больше, чем у Брук. Я же нахожусь в состоянии шока (нефатального).

– Погоди, Джереми, сейчас я кое-что тебе покажу.

Только она собралась мне это самое показать, чем бы оно ни было, как крохотное оконце над стиральной машиной разлетается вдребезги, и внутрь просовывается огромный окровавленный кулак.

– Хлоя!

– Господи! – Хлоя хватает свою рубашку, валяющуюся в ногах, и прикрывает грудь.

– Сучка трахнутая! – рычит обладатель кулака.

До меня доходит, что это не кровь, а татуировки. Странные такие: кажется, что чернила вытекают из суставов.

– Шлюха!

В окне появляется глаз, похожий на китовый. Впрочем, до меня быстро доходит, что никакой это не кит. Это разъяренный человек, стоящий на газоне. Прачечная в подвале… Ага, вроде бы все сходится, только собственная роль мне до сих пор не ясна. Место глаза занимает рот, который произносит:

– Джереми Хир, я выбью тебе все зубы и заставлю их проглотить!

– Беги, Джереми! Это мой бойфренд! – визжит Хлоя, торопливо одеваясь.

Открывает дверь и исчезает, послав мне на прощанье воздушный поцелуй, точно второстепенному персонажу французского фильма.

Я остаюсь в одиночестве. Глаз в окне тоже пропадает. Кто это был? Куда он делся? Хватаю бутылку с водой и выпиваю до дна. Боже, все вокруг дрожит… плывет… расплывается… Жарко. Кто бойфренд Хлои? Я же вроде знал. Какой-то качок… Или с тем она рассталась? А звали его… СКВИП! Ну я и балда. Включись.

«Tu estas еn un situación muy peligroso[4]».

Чего-чего?

«Tu estas еn el peligro grave, Jeremy. ¡Salga del cuarto![5]»

Это ты по-испански, что ли?

Si, espanol, estupido. Éste es que sucede cuando intento comunicarme mientras que usted esta en ecstasy[6].

Но я не знаю испанского! Разве что названия цветов…

«¡Rojo!»

Красный!

«¡Alarma roja!»

Э-э-э… что-то красное?

«¡Alarma roja, Jeremy! Alarma roja!»

Красный свет?

«¡Alarma roja!»

А! Красная тревога!

Верно. Ведь тот парень собирался надрать мне задницу. Надо бы отсюда выбираться. Бросаю все (в смысле ничего) и выбегаю в коридор.

– Йоу, – произносит качок, стоящий у лестницы.

В упор не помню тут никакой лестницы, зато вспоминаю имя парня. Бак. И как можно было его забыть?

– Сейчас я тебя прикончу, ублюдок, – удовлетворенно продолжает он.

«¡Pato y jab, Jeremy! ¡Golp elo con el pie en las bolas![7]»

Выключись! Боже, только испанщины мне не хватало. Бак несется прямо на меня. Поразительная скорость для такого здоровяка. Точно этот, как там его… крокодил. Разворачиваюсь и опрометью бегу по коридору. Впереди дверь, но, похоже, двойная. Дурацкая двойная дверь: деревянная открывается внутрь, а за ней – сетчатая, открывающаяся наружу. Если удастся выбраться из дома, я спасен. На улице, по крайней мере, прохладно. Не хочу, чтобы меня отмутузили в такой адской жаре.

– А-а-а! – Бак тянет ко мне лапу.

Приседаю, молниеносно поворачиваю ручку и дергаю дверь на себя.

– О-о-о!

Створка ударяет Бака по морде. Отлично! Как в аптеке! Приседаю, словно мы играем в прятки и меня застигли врасплох. Он с размаха спотыкается, держась за нос.

Пинком распахиваю вторую дверь и вываливаюсь в ночь. Прыжками спускаюсь по бетонным ступеням на газон. Бак уже пришел в себя и бросается вдогонку. На траве несколько человек неумело пытаются устроить фейерверк и заняться любовью. Я едва не наступаю на голову Рю, пробираясь сквозь толпу, снующую туда-сюда. Веснушчатый пацан, вроде бы его зовут Карлом, что-то мне кричит. Отталкиваю его. Прочь с дороги! Отвалите все! Экстази, похоже, не возбуждает любви к людям.

Где Бак? Неужели все оказалось так просто? Осторожно иду вперед, стараясь не наступить на руки и ноги тусовщиков. Он меня потерял. Я слишком шустрый и крутой. Не догонишь, не поймаешь! Я великий Джереми Хир! Решаю, что безопаснее всего подняться на второй этаж и спрятаться в какой-нибудь спальне. Взлетаю обратно по ступеням, сворачиваю налево, поднимаюсь наверх, дергаю первую попавшуюся дверную ручку.

Это не спальня, это ванная. Дверь тут же закрывают ногой, обутой в женскую туфлю. Не тут-то было. Вваливаюсь внутрь и натыкаюсь на Стефани, одну из нашей «отпадной троицы». На фоне белизны унитаза резко чернеют ее волосы. Стефани рвет.

35

– Какого хр… – мычит Стефани, обернувшись ко мне. – Чего приперся? Кто ты вообще такой? Убирайся!

С подбородка у нее свисает ниточка слюны.

– Я угодил в переплет, поняла? Мне нужно спрятаться, – объясняю ей и, приложив палец к губам, пристально смотрю на Стефани.

Она вдрызг пьяна. Глаза заплаканы, лицо перепачкано блевотой. Но все равно она одна из трех самых красивых девчонок школы. Стефани вновь наклоняется над унитазом. Я забиваюсь под раковину и прижимаюсь к холодной трубе, покрытой прозрачными капельками конденсата. Потом пальцем тяну на себя дверь уборной. И тут же слышу, как с грохотом распахивается дверь в коридор.

– Да что за… – опять начинает Стефани.

– А? – отвечает голос Бака. – Ой, извини, я тут ищу…

– Ну, я тут блюю. Проваливай.

Дверь закрывается. Проходит минута, другая. Я, как мышка, тихонько сижу в темноте. Кап-кап. Кап. Кап-кап-кап. Капель сводит с ума. На меня капли не попадают, но сам звук… ужасно громкий и до оторопи человеческий. Вскоре до меня доходит, что это Стефани сплевывает водянистые остатки блевотины в унитаз.

– Ну и ночка, да? – говорю я.

Мне с трудом удается сложить слова в предложение и произнести их так, чтобы Стефани услышала.

– Угу.

– Тот парень, что заглядывал сюда, собирается меня убить. Спасибо, что не выдала.

– Сомневаюсь, что сделала это по доброте душевной. – Стефани хихикает. – В смысле, я вообще забыла о теб… буэ-э-э…

– Черт, ты там как?

– Паршивее некуда.

– Да? М-м-м, плохо.

Слышу, как она встает, делает три шага. В трубе рядом зашумело: Стефани моет руки, со скрипом трет ладони одна о другую.

– А я под кайфом, – докладываю ей из-под раковины.

– Правда?

Дверь туалета открывается, и на фоне светлой щели появляется ее красивая мордашка.

– Еще есть? – спрашивает Стефани.

– Не-а. – Мотаю головой.

– Ну и фиг тогда с тобой, – насмешливо говорит она, захлопывая дверь. – Нет от тебя никакого толку.

– Ага, нет. Бесполезный я человек, – бубню, сидя в темноте. – У тебя жвачка есть?

– Конечно.

Дверь в очередной раз приоткрывается, причем неуверенно (кажется, Стефани делает это ногой), и внутрь просовывается пластинка жвачки. Беру ее зубами, разжевываю. Опять темно.

– Спасибо. Я тут подумал, что у человека, которого тошнит, наверняка найдется жвачка.

– Ничего меня не тошнило.

– А чем же ты там занималась? Прочищала носовые пазухи?

– Сухая рвота. Стошнило меня раньше.

– Да? А с чего так?

– Я порезала себе вены, и теперь меня тошнит от чувства вины.

– Печально. Не могла бы ты открыть дверь, чтобы я подержался за твою ногу?

– Чего-чего?

– Подержался за твою ногу. Хоть за что-нибудь теплое. А то здесь только труба.

Дверь со вздохом открывается. Пригнувшись, чтобы яркий свет не бил в глаза, выползаю из-под раковины и беру Стефани за левую ногу. Поднимаю глаза. Она смотрит на меня как на занятный антропологический экспонат. На ней черное готское одеяние, больше смахивающее на ядовитый плющ, которая, высосав все соки из дерева, оставляет от него лишь пустотелую оболочку, цепляющуюся за воздух мертвыми ветвями. На шее у Стефани ошейник с хромированными шипами.

– А, так ты тот пацан, что понравился Хлое! – восклицает она. – Джереми?

Шип торчит параллельно ее носу. Груди – словно две гигантские горы.

– Ага. – Я покрепче сжимаю ее ногу.

– Ого! Ну и торкнуло же тебя. – Стефани склоняется и берет меня за подбородок. – Хлоя права: не очень-то ты симпатичный. Значит, берешь крутизной.

– Правда?

– Ну да. Типа: говоришь мало, вечно погружен в себя, а на самом деле кое в чем здорово разбираешься… Как-то так.

– Я во всем хорош.

Усмехнувшись, отпускаю ее ногу, встаю и задираю футболку, показывая свои «кубики».

– Видала?

– А это что у тебя? – Она тычет в фальшивые портняжные мышцы.

– Э-э-э… родимые пятна.

– Можно? – раздается голос из-за двери.

– Ш-ш-ш! – хором шикаем мы со Стефани.

– Еще у меня классные ягодицы. – Изгибаюсь перед раковиной, чтобы лучше было видно. – И я знаю, что по телику мы с тобой смотрим одно и то же. У меня нет и перхоти…

– Ты действительно забавный. – Стефани с улыбкой похлопывает меня по спине. – Хочешь, покажу мою новую супер-пупер-секси-татушку?

– Спрашиваешь!

Она медленно приподнимает подол платья, обнажая ногу, которую я обнимал минуту назад.

– Это не просто дурацкое современное тату, – объясняет Стефани. – Полинезийцы использовали при татуаже только простейшие геометрические узоры: линии и все такое.

Из-под подола показывается ее колено. Стефани поворачивается спиной. От лодыжки до края смятого платья (спорю, что на этом месте татуировка не кончается) через каждые полсантиметра нанесены аккуратные риски: эдакий тоненький, точно нарисованный лазером или бритвой железнодорожный путь.

– М-м-м…

– Классно, да? Обожаю эту татушку. Красивее нее у меня ничего еще не было. Поэтому я ее и набила.

Стефани стукает коленкой о коленку, точно маленькая, донельзя довольная собой девочка.

– Блин, – говорю я, отступая на шаг. – Такое странное.

Честно говоря, это не то слово, которое мне хочется произнести.

– Сама знаю. – Стефани делает большие глаза. – Я вообще трагично-странная. Пока, Джереми.

Она выходит из ванной, оставляя меня наедине с раковиной и пустотой. Вваливаются двое пьяных парней и совершают двухъярусный блевотный налет на унитаз. Меня они не замечают.

36

– Майкл!

Бреду по коридору, протискиваюсь между подпирающими стены подростками: те целуются взасос, вцепившись друг другу в волосы. Черт, как же паршиво! Хочется завалиться куда-нибудь с подушкой, с чьим-то телом… хоть с чем-нибудь, но здесь нет ни подушки, ни кровати. Нет свободного места, нет друзей! Все мои друзья внизу. Наверху одни лузеры, которые не желали дружить со мной, пока у меня не было СКВИПа. Ну а сейчас они сами мне не нужны. Лузеры, сосущиеся или играющие в видеоигры лузеры.

– Майкл!

Кого же еще мне искать? Неплохо было бы увидеть Кристин, однако я сомневаюсь, что она до сих пор торчит в той комнате одна. Наверняка с ней Джейк Диллинджер.

– Йоу, Джереми!

Бак! А, нет, не Бак. Рич. Стоит на лестнице между вторым и третьим этажами. Возвращаюсь и смотрю на него сверху вниз. На глаза Ричу падает потная челка, на лице – красная полоса.

– Что?

– Ты там трахался, что ли? – спрашивает он.

Довольно громко спрашивает.

– Ну, можно и так…

– Раз кончил, спускайся быстрее! Ты должен это увидеть!

И, не дожидаясь ответа, Рич, пошатываясь, сбегает по ступенькам. Осторожно иду за ним. Спустившись в гостиную, Рич сворачивает направо. Огибаем диван, выходим в зеленый коридор. В конце его – дверь, открытая или закрытая, не знаю: ее загораживает толпа парней. Сгрудились так плотно, что задние вынуждены чуть ли не забираться на плечи впередистоящим. Диковинная чирлидерская пирамида из пацанов. Наверное, дверь все-таки открыта. Парни негромко переговариваются. Странно только, что тихо.

– Придется ползти, – говорит Рич. – Ты просто обязан это увидеть.

Он на четвереньках протискивается между ног стоящих. Я – за ним. Сквозь плотный строй икр удается разглядеть толстый ковер и пару кроссовок у кровати.

– Что там?

– Чувак, ты совсем тупой? Джейк Диллинджер трахает Катрину, а мы смотрим.

– Ого! Постой, что ты сказал? Джейк? То есть это ноги Джейка?

– Ну да.

– О! – Я таращусь на ноги героя. – Значит, он расстался с Кристин?

– Заткнись и смотри!

Ноги Джейка почти не двигаются, а ног Катрины вообще не видно. Должно быть, она их раскинула. Попытки разглядеть, что там происходит, ни к чему не приводят: я вижу только кусочек потолка и промежности стоящих надо мной парней. Зато слышно хорошо. В основном – хрюканье Джейка. Так же он хрюкает на футбольном поле. Иногда – тоненькое поскуливание Катрины, вроде стона, какой издала Брук, когда я ее поцеловал. Означает оно «продолжай, не останавливайся». Изредка поскуливание прерывается хэканьем Джейка. И над всем этим – неумолчный шепоток и шиканье мальчишек: одни рвутся высказать свои остроумные замечания, другие опасаются, что Катрина заметит подсматривающих. Однако все звуки перекрываются грохотом рэпа.

Как ни печально, но меня это заводит. А ведь такой секс ничем не отличается от того, которым я могу наслаждаться в одиночку: киберсекс, просмотр роликов и картинок, подглядывание за другими и размышление на тему «что было бы, окажись я на их месте?». В паху делается горячо. Я улыбаюсь и в то же время стыжусь.

– Отстой, – шепчет, будто змей-искуситель, мне на ухо Рич. – Такое ты и раньше наверняка видел. Что ж, придется положиться на Карлтона.

– Ты о Карлтоне Хафер-Мьюлзе?

– О нем.

– Парень с крашеными волосами? Он здесь? – Я киваю на стоящих вокруг парней.

– Естественно, – говорит как о само собой разумеющемся факте Рич. – У него отличная цифровая камера. Он постоянно выкладывает в Сеть фотки «горячей троицы»: Стефани, Хлои… но больше всего – Катрины.

– Шутишь?

– Еще чего. Зайди на KatrinaStephanieChloe.com.

– Бли-и-ин… А знаешь, я сегодня виделся с Хлоей и Стефани.

– Знаю. Слышал, как ты с Хлоей забрался в прачечную. И что?

– Да ничего. По крайней мере, ничего хорошего.

– Джереми, ты полный лох, что ли? Неужели даже со СКВИПом не сумел потрахаться? Что за…

– У-у-ух… – доносится до нас голос Джейка.

А затем следует неожиданный звук, сильно напоминающий пердеж. Томящаяся от либидо пирамида над моей головой разражается гоготом.

– О-го-го!

– Что там, а? Что там, пацаны?

– Кто-нибудь это записал? Записали?

– Парни, вы меня сейчас повалите!

Мне на ногу кто-то падает. Больно-то как!

– Ай! – слышу позади стон. – Моя спина-а-а…

Ползу назад и разворачиваюсь. Нога болит зверски, но другой мальчишка вообще свалился на спину, это куда опаснее.

– Сильно ушибся? – спрашиваю у него.

Пацан скатывается с меня и садится у стены. Это Эрик с выбритой бровью.

– Да нет, все норм. – Он пожимает плечами.

– Ты Эрик?

– Угу. А ты э-э-э… Джереми? Спасибо, что смягчил мое падение. Слыхал, ты прекратил составлять свои списки?

Эрик встает и возвращается к наблюдению за Джейком и Катриной. Пошел он на… Пошли они все! Встаю и, прихрамывая, ковыляю в гостиную.

– Ты куда? – спрашивает снизу Рич, но я не отвечаю.

В гостиной одна из целующихся парочек грациозно перекатилась с дивана на пол, услужливо освободив мне место. Падаю на диван, прижимаю к груди подушку и сворачиваюсь клубочком, пытаясь восстановить самоконтроль. Мир вокруг мерцает от пустопорожнего удовольствия. Понятно? Думаю о Кристин. Наверняка она огорчена, что ее парень трахается с другой, а фотографии потом выложат в Сеть.

Я глуп, одинок и обдолбан. Включаю СКВИП.

Idiota, idiota, idiota. Todo lo que usted es bueno para es sexo del Internet![8]

Все, на что я годен, – это секс по Интернету.

Выключись.

37

– Пить хочешь, Джереми?

– Да, спасибо.

С кем это я говорю? С какой-то девчонкой. Мне даже хватает сообразительности ее поблагодарить. Перекатываюсь на другой бок точно дельфин. Мои глаза открыты, но, когда я их открыл, не помню.

– Вот. – Девушка опускается на колени и протягивает чашку. – Мне сказали, что тебя кумарит, ты вел себя странно.

– Кристин! – Я касаюсь ее руки.

Она не возражает, напротив, отвечает на прикосновение. Отпиваю глоток воды.

– Я не знаю, что значит «кумарит», – бормочу, едва разлепляя влажные губы.

Вода стекает внутрь с такой скоростью, словно сила тяжести увеличилась вдвое.

– Но, подозреваю, ничего хорошего. Не знаю. Со мной такого прежде не было.

– Да, – кивает Кристин, – на торчка ты не очень похож.

– Ага… Сейчас мне лучше. Мир перестал дрожать. – Давясь, отхлебываю еще воды. – По тебе тоже не скажешь, что ты хорошо провела время.

– Да уж. – Она мрачно качает головой.

Глаза у нее покрасневшие, заплаканные, но все такие же глубокие, карие и красивые. Волосы блестят.

– Сочувствую.

Сажусь, подтягиваю колени к груди и пристраиваю на них чашку. На ней нарисован купидон. Если отодвинуться в угол дивана, может, Кристин сядет рядом?

– Гадко, что Джейк так себя повел.

– А! – Она отмахивается, садясь на корточки. – Это было уже чересчур. Впрочем, чересчур было уже два дня назад. Теперь он может трахаться с какими угодно потаскушками на глазах у всей школы. Козел вонючий.

Ужасно хочется, чтобы Кристин села поближе, и я хлопаю ладонью по дивану рядом с собой. Она садится.

– Неделю назад он словно с цепи сорвался. Словно раздвоился, понимаешь? С одной стороны, уверенный в себе старшеклассник-магнат… Ты ведь знаешь, что такое «магнат»?

– Да, крутой бизнесмен.

Оглядываюсь вокруг. Гостиная выглядит так, будто толпа алкашей дралась здесь бейсбольными битами. Повсюду валяются пустые бутылки, пол усыпан мусором, стены испещрены вмятинами и пятнами от потушенных сигарет.

– Верно. А под этой броней – ранимый, никем не понятый парень, мечтающий стать писателем.

– Джейк хочет стать писателем?

– Он пишет в журналы.

– Ясно.

– Но обнаружился еще и третий слой. Отъявленный мерзавец.

– М-м-м.

– Честно говоря, я сначала не могла поверить. Ты помнишь мою систему?

– Конечно!

– Ну так вот. Я и глазом не успела моргнуть, как за этапом «выходить» наступил этап «он – настоящий козел».

– Хм-м-м, – вздыхаю. – Я думал, вы сегодня пришли вместе.

– Не-а, я здесь сама по себе.

– Правда? А я сам по себе ходил на осенний бал.

– Ты там был? Вот не знала. – Кристин подвигается чуть ближе.

– Ага, минут сорок там проторчал.

Сколько времени прошло с осеннего бала? Месяц? Наверное. Напряженный выдался месяцок. Не верьте тем, кто говорит, что время летит стремительно или что жизнь так коротка. Лично я буквально физически ощущал, как мучительно медленно тянутся дни. Когда живешь в комнате, где нет телевизора, а только Интернет, отсутствуют друзья и делать особенно нечего, месяц – это месяц. И этот собачий месяц оказался набит под завязку настолько невероятными…

– Джереми, ты еще тут?

Ну я и балда.

– Извини. Я видел, как ты танцуешь.

– На том бале?

– Угу. У тебя еще шляпа была такая, помнишь?

– А, шляпа! Это традиционный головной убор сардинской принцессы. Моя мама сделала ее из холстины. Она историк.

– Здорово!

Особенно здорово, что Кристин не поинтересовалась, знаю ли я, что такое холстина. Потому что я понятия не имею.

– А ты танцевал? Я тебя не видела.

– Не-а, не танцевал.

– Не танцевал, – она вздыхает, – ни разу в жизни, я угадала?

Киваю.

– Все вы такие, ботаники. – Она качает головой, постукивая каблуком по ножке дивану. – Еще и гордитесь тем, чего не умеете.

– Вовсе нет!

Встаю. Надо же, как дело обернулось! Кристин здесь, Джейка нет. Красота!

– Мне очень хотелось бы потанцевать. Просто я не могу. Неспособен, и все. Врожденный убыток, то есть… Я хотел сказать: недостаток.

– Неправда. Если ты прекратишь думать о себе и начнешь старательно думать о том, чтобы двигаться в такт музыке и вести девушку, все получится.

– Тогда давай танцевать!

Киваю ей. Я стою в центре комнаты. Закрываю глаза, закусываю губу, упираю руки в бедра и начинаю вращать ими. О да!

– Я устала, – отказывается Кристин. – Как-нибудь в другой раз. К тому же музыки нет.

– Бу-га-га! – слышится вдруг заливистое ржание. – Уби-и-ил!

Это Рич. Он валяется на другом диване, глядя рекламное шоу с выключенным звуком. Удивительно, но на сей раз к его животу не присосалась очередная девчонка. На полу стоит стеклянная пепельница, в ней – сигарета. Рич пялится на меня в упор.

– Вы двое – прямо «ми-ми-ми».

– Заткнись, Рич!

Тот запускает в меня пепельницей. Я пригибаюсь. Сигарета падает на ковер, пепельница – на пианино у противоположной стены. Звучит «до» третьей октавы. (Я когда-то брал уроки музыки.) Мы хохочем.

Сажусь рядом с Кристин, придвинувшись чуточку поближе. Мне нравится эта расслабленная атмосфера конца вечеринки: ни тебе орущей музыки, ни публичного секса, ни злых шуток, ни испанщины в моей голове. Я словно бы вышел из туннеля и оказался один на один с человеком, который мне действительно нравится, и другим человеком (кошусь на Рича), с которым я научился ладить. Бомбежка закончилась, а я, усталый, но счастливый, лежу в воронке. Пора двигать домой. Надо бы включить…

«Я здесь».

– Ты?! И снова по-английски?! – Я с воплем вскакиваю с дивана и тут же плюхаюсь обратно как ни в чем не бывало.

«Мило».

– Что с тобой? – Кристин смотрит испуганно.

– Ошибка новобранца. – Рич смеется, прикрыв лицо ладонью. – О СКВИП, ты со мной говоришь?!

«Да уж. Ну ты и ляпнул. Кстати, нам пора поговорить».

– Заткнись, – шепчу я, скрестив руки на груди.

Кому я это говорю: Ричу или СКВИПу? Сам не знаю.

– О СКВИП? – удивленно переспрашивает Кристин.

– Мой… воображаемый друг, – выкручиваюсь я.

– Да-да-да, – продолжает гоготать Рич, – это он так свой член называет.

– Заткнись, а! – Швыряю в него диванной подушкой.

– Ты дал имя пенису? Парни взаправду так делают?

«Да. Рич, например, зовет свой Головкой Лил-Чиза».

– Да. Рич, например, зовет свой Головкой Лил-Чиза.

Кристин хихикает и улыбается. Улыбаюсь ей в ответ. Рич бросает в меня своим тяжелым ботинком.

«И все-таки нам надо побеседовать».

– Извини, вернусь через минутку. – Выхожу из комнаты, увернувшись от второго ботинка.

– Отправился приласкать воображаемого дружка? – вопит мне вслед Рич. – Псих!

Однако произносит это беззлобно, скорее, даже добродушно.

Поднимаюсь по лестнице в единственную известную мне уборную, где я натолкнулся на Стефани. Заглядываю внутрь, чтобы убедится, что ее там нет. Запираюсь и гляжусь в зеркало. Я так уже делал дома. Что бы там ни говорил СКВИП, телепатия страшно грузит мозги.

Ну чего тебе надо? – спрашиваю у зеркала.

«Чего мне надо? Чего надо тебе, Джереми? Объясни. Я только что вернулся к жизни после тяжелейшего наркотического опьянения».

Я заметил. Толку от тебя было маловато.

«Я предупреждал».

Да мне до лампочки. Что-то многовато правил.

«Так чего же ты хочешь, Джереми? Явно ведь не просто с кем-нибудь переспать. Я, можно сказать, из кожи вон лез, чтобы ты сегодня оказался здесь. С помощью квантовой телепортации обменивался информацией с другими СКВИПами; погружался в самые глубины, моделируя человеческое поведение; планировал маршруты, суфлировал тебе и объяснял точки воздействия на женское тело; свел тебя с девочкой и создал несколько резервных копий плана на случай твоего провала. Я убедился, что ты окружен лучшими представительницами женского пола в твоей вселенной. А ты спустил все это в унитаз. Так чего же ты хочешь? Может быть, ты в самом деле гей?»

Нет. И ничего я в унитаз не спускал. Просто так получилось.

«Ты мог спариться со Стефани. Что до Хлои… тебе не следовало принимать наркотики. Если бы я был включен, вероятно, смог бы убедить тебя держаться подальше от этого подвала. Вероятностная амплитуда там была чрезвычайно нестабильной».

Ага. Но все это не имеет никакого значения. Потому что я хочу Кристин.

«И?»

Такие вот дела.

«И?»

Она та, кто мне нравится, с кем я хочу быть. И знаешь еще что? Именно из-за нее я тебя и купил.

«То есть?»

То есть ты начнешь слушать меня, потому что я – человек. Я тот, кто принимает решения, и мне плевать, сколько в тебе кубитов-мубитов, так как ты сделан, чтобы давать советы. Сам же сказал!

«Следовательно, требуется полная смена парадигмы».

Извини, не понял.

«Меняем абсолютно все. Уходим от первоначальных целей. Смотрим на мир под новым углом. Начинаем второй раунд. Выбираем иное направление для твоей предсказуемой и моделируемой жизни. Ты только что отказался от того, чем тебя пичкало телевидение: рекламы нижнего белья, фильмов категории XXХ и аналогичных сайтов. Теперь ты желаешь целиком посвятить себя завоеванию Кристин Канильи, похитившей твое сердце?»

Блин, ты все еще под наркотой, что ли?

«Нет, ты. Так я прав?»

Прав. Я хочу встречаться с Кристин, только тогда я буду счастлив.

«А зачем тебе я, Джереми?»

Как это?

«Ты общался с ней без моего участия. Ты только что с ней разговаривал. Мои же проекты завоевать ее потерпели крах. Так почему бы тебе не положиться на собственные силы?»

Вот дерьмо.

«Я жду ответа».

Ты – мой СКВИП.

«Да».

И ты мне нужен. Ты же был со мной все время.

«Да. И включенным, и выключенным».

Ну, и мне нужна твоя помощь. Советы, там, как ее завоевать, что сказать, что дарить, когда хмыкать, если она рассказывает о своих подругах, когда к ней прикоснуться. По-моему, мне все это необходимо.

«То есть тебе нужен я».

Ага.

«В таком случае не будем терять времени попусту и приступим. Спектакль состоится через две недели».

Угу.

«К тому времени, когда вы выйдете на поклон, ты уже будешь с ней встречаться. У меня есть план».

Рад это слышать.

«А сейчас возвращайся на вечеринку, ну, или на то, что там от нее осталось. У тебя не закончены дела с Майклом, Хлоей и Баком».

Черт! Бак…

«Не бойся. В данный момент он куда более покладист. Он тебя не ударит».

Передать не могу, до чего я счастлив.

Подмигиваю своему отражению.

«Ты крутой, Джереми».

38

Возвращаюсь в гостиную. Хлоя и Бак стоят, запустив руки под рубашки друг другу. Помирились, похоже. А они неплохо смотрятся вместе. Здоровенные мускулы Бака приятно подчеркивают мягкие округлости Хлои.

– Эй, Джереми! – Она приветливо машет мне рукой и едва не падает.

Наверное, в придачу к колесам Хлоя решила догнаться травкой или выпивкой, раз уж я все равно повезу ее домой.

«Она употребила риталин».

Твою мать.

– Привет, Хлоя, – говорю я, не приближаясь. – Ты как вообще?

– Не бойся Бака. Я его только что трахнула, так что он сейчас довольный как слон. И он снова мой бойфренд.

– Ага, – лыбится тот. – Извини, чел, что наехал на тебя. Понимаешь, эта девчонка… – Он гладит Хлою по щеке, и они целуются, стоя лицом к Кристин и задом к Ричу.

– Развернитесь! – командует Рич. – Хочу позырить, как вы лижетесь! А то мне скучно.

Парочка продолжает целоваться, что, впрочем, не мешает Баку протянуть мне ладонь, чтобы я по ней хлопнул в знак солидарности. Поверить не могу! Все закончилось хорошо!

«Странно, что тебя удивляет поведение мужчин».

Почему?

«Разве ты не знаешь, что именно так и взаимодействуют мужчины? Сначала устраивают драку, чтобы определить, кто сильнее. Иногда драка заканчивается неожиданным образом, и они обнаруживают, что соперник равен им по силам, а то и превосходит их. Тогда они из страха предпочитают с ним подружиться. Ты победил Бака и стал его другом. Ясно?»

Ага.

Хлопаю по протянутой ладони.

«Забудь об этих двоих. Иди к Кристин и предложи подвезти ее до дома».

– Кристин, тебя не подбросить до дома? Я уже договорился отвезти Хлою и, очевидно, Бака.

Киваю на сладкую парочку.

– А ты разве умеешь водить? – спрашивает Кристин, быстро пряча какие-то листки бумаги, лежащие на коленях.

Приглядевшись, обнаруживаю, что это измятая копия «Сна в летнюю ночь», сложенная вчетверо.

«Работай в этом направлении».

– Ты сейчас учишь роль? – интересуюсь я, делая ударение на слове «роль», а не на слове «сейчас», чтобы вопрос прозвучал дружелюбно.

– Да, только тсс… – Она прикладывает палец к губам. – Я просто без ума от этой пьесы.

– Я тоже.

Начинаю делать шаг к ней, но СКВИП останавливает:

«Нет-нет, не будь навязчивым».

Быстро отступаю.

– Мы можем порепетировать в машине. А насчет вождения не беспокойся.

– М-м-м… не знала, что у тебя есть машина и что ты умеешь водить.

– А как, по-твоему, я сюда добрался?

– Ну-у-у, – она склоняет голову, но тут же вздергивает ее вновь, – почему тогда ходишь в школу пешком?

«Чтобы держать мышцы в тонусе».

– Держу мышцы в тонусе. – Я демонстративно потягиваюсь.

– Так ты готов? Уже три утра. Я собиралась вызвать такси. В дом придется на цыпочках пробираться.

– Мне тоже. Окей. Хлоя и ты, Бак… – Вопросительно гляжу на него, и он кивает, – подождите на улице. Я найду Майкла и выйду. Развезу вас всех по домам.

– Джереми Хир, ты вдруг заделался таким крутым мальчиком, – ухмыляется Рич. – Полна тачка народу. Доедешь?

«Да».

– Да.

– Ну тогда лады. Увидимся. – Рич хлопает меня по ладони.

Хлоя и Бак послушно выходят из разгромленного вечеринкой дома. Мы с Кристин отправляемся на поиски Майкла.

– Он твой близкий друг, да?

Идем по коридору, сунув руки в карманы.

– Ага. Самый лучший, если можно так сказать. Мне кажется, я уже перерос подобные определения, и надо подобрать иные слова.

«Хорошо, что ты не назвал его “друганом”, это было бы крайне нежелательно».

– А, по-моему, лучший друг – это замечательно. Девочки используют определение «лучшая подруга» чуть ли не до гроба.

– Как скажешь. – Я улыбаюсь.

Заглядываем во все комнаты, открываем все двери. Везде – подростки: валяющиеся в собственной блевотине, плачущие, лакающие пиво из пепельниц, спящие или как психи играющие в «Убей всех людей». На наш призыв оборачиваются многочисленные измученные вечеринкой Майклы. Сколько же народа (особенно Майклов) собралось в доме у Джейсона Финдермана! Должно быть, его предки действительно на Барбадосе, и теперь здесь – Затерянный мир, Земля без родителей. Говорю об этом Кристин.

– Похоже на «Повелителя мух», да?

Мы попадаем комнату, где собрались качки. Они встали в круг, хором считают, затем победно вскидывают кулаки, пока кто-то из них отжимается на одной руке.

– Сама о том же подумала, – отвечает Кристин. – В конце вечеринок всегда так!

Жду инструкций от СКВИПа.

«Скажи ей правду».

– Не знаю. По большому счету я впервые на настоящей вечеринке.

– Я тоже! – Кристин хихикает и как бы случайно прикасается к моей руке. – Я тоже.

Поднимаемся наверх. Я заглядываю в одну комнату, Кристин – в другую.

– Слушай, а вот этот не он? – говорит она.

За дверью, которую она приоткрыла, – незнакомая мне уборная. Ни одной горячей девчонки с суицидальными наклонностями, только «шрамы», нанесенные вечеринкой: в раковине – пена для бритья или что-то в таком роде, над унитазом несмываемым маркером написано «Лягушка: йа кончил с тобой, сцуко». В ванне лежит Майкл Мелл. На нем – миниатюрная азиаточка, завернувшаяся в полотенце. Вроде бы спят. Афро Майкла совершенно растрепалось.

– Майкл! – негромко зову я. – Майкл!

– А? – Он поднимает голову.

Глаза у него закатились, видны только белки, и вид довольно жутковатый. Потом зрачки возвращаются на свое место, и лицо светлеет.

– Чувак, ты только посмотри! Классная, да?

Пытаюсь составить мнение о лежащем на нем маслянистом клубочке. Короткие черные волосы, пухлые ручки, спит крепко. Вот и все, что я могу о ней сказать.

– Она – Снежный Кролик.

– Это ник? Где?

– Raptalk-dot-net хип-хоп-борда в Даркнете. Она там модер.

– Я думал, ты рэп терпеть не можешь.

– Ага, есть такое дело.

– А как ее по-настоящему зовут?

– Николь. Но мне она представилась как Снежный Кролик. Я попытался поменять эту кошмарную музыку в кабинете. В общем, мы нашли общий язык.

– Здесь есть кабинет? – спрашивает Кристин, стоящая у раковины. – Мне всегда хотелось иметь кабинет.

– Кто… – Майкл прищуривается. – Ого, да это же Кристин! – Он переводит взгляд на меня. – Так вы…

– Тише… – Я до боли сжимаю его плечо.

– А, ну да. Привет, Кристин! Я бы тебе помахал, но руки заняты.

– Привет, – машет она ему.

Локоть при этом прижат к боку, движется только кисть. Ужасно мило.

– Я бы хотела посмотреть на тот кабинет.

– Нет уж, давайте не будем разбредаться. – Присаживаюсь перед ванной на корточки. – Ты домой собираешься?

– Ага. Мне же машину нужно забрать. Забыл?

Черт, кажется, все это было сто лет назад.

– Тогда буди ее, чувак. Мы уезжаем.

– Хорошо, – Майкл приподнимается. – Николь, подъем.

– М-м-м, – мычит та в ответ.

– Ребят, побудьте снаружи, я сам вытащу ее из ванны, – предлагает Майкл.

Мы с Кристин выходим и садимся по-турецки прямо на пол, лицом к двери. Наши ноги не соприкасаются. Изнутри доносятся стуки, скрип, какое-то бульканье, бормотание. Что бы такого сказать?..

«Ничего. Молчи».

Почему?

«С этой девочкой ты становишься чересчур болтливым, Джереми. Когда общаешься с парнями или с другими девочками, тебя еще можно с трудом переносить. Но рядом с этой ты болтаешь до тех пор, пока в мозге не расширяются кровеносные сосуды и я не зависаю. Уймись уже. Лучше сохраняй ауру таинственности».

Делать нечего. Сижу как пень. Всякий раз (с полдюжины, если точнее), когда я собираюсь открыть рот, СКВИП меня останавливает. Через три минуты, к моему изумлению, молчание прерывает сама Кристин:

– Блин, поверить не могу, что Джейк такое выкинул. – Она качает головой и заправляет выбившуюся прядку за ухо. – Мне казалось, я ему действительно нравлюсь. Глупо, да?

«Руку на плечо. Твердо, но ласково».

– Он просто козел, – успокаивающим тоном говорю ей. – Мы все козлы, дай нам только шанс проявить себя во всей красе. Мы – обыкновенные парни. Реагируем на кнут и пряник.

– Да?

Убираю руку с ее плеча, чтобы удобнее было жестикулировать. Я кажусь себе жутко умным.

– Разумеется! Либо что-то завлекательное маячит у тебя перед носом, либо больно вонзается в задницу. Третьего не дано.

По-моему, – идеальный анализ.

«Безусловно».

– Ты намекаешь, что я должна была вставить что-нибудь ему в зад? – таращится на меня Кристин. – Вам это правда нравится? Я слыхала что-то такое о простате…

– Нет-нет, я имел в виду… э-э-э…

– Я не собирюсь надевать на себя страпон, Джереми!

Она вдруг валится мне на колени. Я едва не прыскаю от смеха, ситуация дико глупая, но Кристин вовсе не смеется. Ее плечи подергиваются от всхлипываний, словно она со вчерашнего вечера ждала повода разреветься. Ткань моих джинсов уже мокрая от ее слез. Осторожно поднимаю руку.

«Только по голове!»

В общем, вместо того чтобы зубоскалить, принимаюсь ласково гладить ее по волосам.

– А ты в курсе, Кристин, что грядущее тысячелетие станет тысячелетием женщины? – спрашиваю (она всхлипывает). – Так что не стоит огорчаться из-за типов вроде Джейка.

– Правда?

– Ну конечно. Я читал об этом в «Тайм». Мне очень понравилась статья. Наверное, здорово жить в мире, которым рулят женщины.

Кристин улыбается, потом даже начинает хихикать.

– Они, наверное, будут меня соблазнять, щипать за задницу, когда я склонюсь над копиром… А я буду говорить что-то вроде: «Ха-ха, дамы, прекратите!».

– Точно!

– Еще они будут бегать за мной, пытаться сфотографировать в нижнем белье. Мне придется нанять охрану и предлагать им записаться на вечер среды или…

– Джереми, тысячелетие женщин означает вовсе не это.

– Не это?

– Нет. Это значит, что мне будут платить столько же, сколько и тебе.

– Тебе никогда не будут платить столько же, сколько мне. Я очень высоко оцениваю свои перспективы в нашем мире.

– Да? И кем же ты собираешься стать?

– Буду состоять при копирах.

– Джереми, это не работа!

Кристин прекращает шмыгать носом и поднимается.

– Почему? Отец утверждает, что во всех конторах есть парень, который возится с копировальной техникой.

– Компьютеры, Джереми. Ты забыл? Копиры скоро отойдут в прошлое.

«Да. Понятное дело».

– Тогда я перейду на кофеварку.

– Таких специальностей не бывает, Джереми.

«Попроси у нее номер телефона».

Почему именно сейчас?

«Потому что пока все идет отлично. Через несколько секунд из уборной выйдут Майкл и Николь. Потом вы все вместе поедете в твоей машине, и Кристин надо будет отвезти домой первой, поскольку ее дом в стороне от ваших. Так что, если не хочешь просить у нее номер на глазах у всей компании…»

– Кристин, – я дергаю плечом, – ты не дашь мне свой номер? Мы могли бы как-нибудь поболтать. О миллениуме и… о чем угодно.

Повисает неловкая тишина. Чего же еще я не сказал?

– Пожалуйста…

– Джереми, – она пожимает плечами и слегка наклоняется вперед, а в моей душе вспыхивает надежда, – только ты должен пообещать, что не превратишься в такого же козла, как Джейк.

– Хорошо.

– И не звонить мне по сто раз на дню. Не заставлять краснеть на виду всей школы. И вообще оставаться таким, как сейчас.

– Заметано.

– То, что я дам тебе номер, вовсе не означает, что я собираюсь с тобой переспать. Мы друзья, окей?

– Согласен.

– Не врешь?

– Не вру.

– Тогда договорились.

Она диктует номер. Забив на протесты СКВИПа, записываю бесценные цифры на настоящем клочке бумаги.

39

Набиваемся в мамину «Максиму» так, как и следует набиваться подросткам в родительскую машину. Майкл и Николь располагаются сзади. («Твоя попка такая удобная, – говорит Майкл. – Жаль, что не можешь на ней сидеть. Погоди-ка…») На ней – крохотная футболка, подчеркивающая то, что в ванне в глаза не бросалось. Другую половину заднего сиденья занимает Бак, Хлоя устраивается на нем и кладет голову на колени Николь, бормоча, какая та хорошенькая. Мы с Майклом встречаемся взглядами в зеркале заднего вида. Одобрительно киваю ему: мол, да, она очень хорошенькая. Он важно кивает в ответ. Кристин садится рядом со мной. Я завожу двигатель.

«Жаль, что это автомат. Если бы был рычаг переключения передач, ты мог бы словно невзначай прикоснуться к ее ноге. Она бы это отметила, пусть и подсознательно».

Сама идея приводит меня в ужас. Опускаю стекло. Холодный ночной ветер врывается внутрь, не давая мне уснуть прямо за рулем. Дом Финдерманов остается в прошлом. Часы показывают тридцать семь минут четвертого. Мне казалось, что уже больше. Но устал я зверски.

«Могу простимулировать определенные участки твоего мозга, чтобы прогнать сон».

Правда? А какие именно участки?

«Ретикулярную формацию. Она проходит вдоль оси ствола головного мозга».

А-а-а.

«Ничего сложного. Направлю туда определенный электрический импульс, побуждая выработать норадреналин. Ты испытаешь страх и сразу взбодришься».

Давай.

Ничего не чувствую. Однако мои глаза мигом распахиваются и больше закрыться не пытаются. Я еду быстро, но все под контролем. Удивительно, с какой скоростью я могу ехать! Бросаю взгляд на спидометр. Всего пятьдесят?..

«Не отвлекайся!»

Вздергиваю голову. Навстречу несется пожарная машина. Мельком замечаю сидящих в ней людей, спокойных и крепких, а потом в зеркальце заднего вида от них остаются лишь красные огоньки. Вскоре исчезают и они.

– Господи!

«Сколько раз можно повторять?! Не “Господи”, а…»

– Дерьмо!

– Может, музычку послушаем? – начинает нудеть Майкл, подаваясь вперед.

– Нет. Мне нельзя отвлекаться.

– Это потому, что ты раньше никогда не водил. – Майкл пьяно гогочет.

«Он прав».

– Водил бы – знал, что музыка помогает… – Майкл протягивает компакт-диск.

– Нет! – протестует Николь. – Только не рок!

– Отвали, Майкл! – Отталкиваю его руку, не выпуская руля.

«Осторожнее, не нервничай. И что еще за “отвали”»?

– Не хочу я ничего сейчас слушать!

Эа-а-а, эа-а-а, эа-а-а! Мимо на полной скорости проносится еще одна пожарная машина. Мы едва не сталкиваемся. Она виляет, прижимаясь к обочине. Народ тут же умолкает. Моя ступня застыла на педали акселератора, держу безопасную дистанцию между нами и пикапом. Поворачиваюсь к Кристин:

– Ну так как? Порепетируем?

– Подай реплику, – механическим тоном отвечает она, скрестив руки на груди, перетянутой ремнем безопасности.

Сам я ремнем не озаботился.

«И правильно».

– Ну же! Подай реплику! – повторяет Кристин.

– Э-э-э…

Пытаюсь припомнить сцену с Паком.

«Это ловушка».

– Не можешь? Все верно. Лизандер не говорит с Паком. Вообще. Поэтому лучше следи за дорогой.

– А-а-а.

Следующие десять минут никто не произносит ни слова. Кристин молча показывает дорогу к ее дому. И вот мы на месте. Останавливаюсь как можно непринужденнее.

– Джереми…

– Что?

– Ты не мог бы проехать немного вперед? Иначе мне придется высаживаться прямо в мусорный бак.

И действительно, у дома в ожидании мусорщиков, которые появятся примерно через час, стоят пластиковые контейнеры.

– А, ну да.

Проезжаю еще малость.

– Так нормально?

«Проводи ее».

– Я тебя провожу.

Кристин молчит. Ставлю машину на нейтралку и выхожу. Кристин уже идет по краю газона к дому. Топаю за ней, потирая руки. Холодно-то как!

«Стой! Здесь датчики движения. Один шаг на газон – и тебя осветит мощным прожектором».

Опускаю занесенную было ногу.

– Кри…

«Потише. И вместо “с” говори “ш”, будто шепелявишь. Звук не такой громкий».

– Э-э-э… Криштин, – шиплю я, чувствуя себя полным идиотом, – я тебе позвоню… м-м-м… шкоро.

– Ты, главное, води получше к тому времени, – отвечает она, предусмотрительно выбирая слова без «с», отворачивается и идет к дому.

«Кремень, а не девочка».

Смотрю ей вслед. Попа, ноги и руки, растворяющиеся в черноте ночи. И почему она такая неотразимая?

«Потому что женщины рожают детей».

И только? Брось.

«Они вас мотивируют. Сказал бы даже, дают вам определение. Делают вас людьми».

Плюхаюсь на водительское место.

Людьми?!

Впервые слышу, чтобы СКВИП смеялся. Звучит жутковато. В вашей голове смеется Киану Ривз? Поздравляем: вы – шизик.

До самого дома Хлои все молчат. Тепло прощаюсь с ней и Баком (Хлоя чмокает меня в щеку, Бак пожимает руку). Майкл с Николь вольготно растягиваются на заднем сиденье. Подъезжаем к моему дому, и я с ужасом вижу, что в кухне светится окно. Либо отец просто забыл погасить свет, либо до сих пор смотрит исторический канал («Тайны нацистов», «Нацисты и оккультизм», «Последние нацисты Гитлера»). А может быть, поджидает блудного сына, гневно сжимая кулачищи. Отец никогда меня пальцем не тронул, но я угнал материнскую машину. Что же делать?

«Уберите машину Майкла с газона. Двигатель не заводите, точно так же, как ты поступил с “Ниссаном”. Потом аккуратно и осторожно поставь “Ниссан” на место».

– Дай мне ключи, бро, – прошу я Майкла.

Он протягивает связку. Сжимая ее, глушу двигатель и выхожу из машины. На четвереньках переползаю через газон, открываю пассажирскую дверь рыдвана, протискиваюсь в щель между передними сиденьями, опускаю ручник. Машина и не думает двигаться с места.

«Слишком тяжелая. Старая модель. Двигатель большой, расположен спереди. Придется подтолкнуть».

Дерьмо. Пригнувшись, возвращаюсь обратно и докладываю Майклу обстановку.

– Да просто заведи ее, чел.

– Чтобы разбудить отца, гений? Твой двигатель ревет как ракета. Вылезай, поможешь толкать.

– Я тоже помогу, – предлагает Николь. – Он слишком тощий.

Она пальцем тычет Майкла в бок.

– Я стройный!

Втроем прокрадываемся к подъездной дорожке и слаженно, словно олимпийская команда по какому-то новому виду спорта, беремся за передний бампер развалюхи Майкла.

– Кштати, как называетшя твоя тачка? – шепчу я.

– «Форд Краун Виктория». Одна из самых тяжелых и прожорливых, когда-либо сходивших с конвейера. А почему ты шепелявишь?

– Неважно.

Упираюсь руками в крыло, ногами – в асфальт, мысленно порадовавшись, что дорожка у нас не гравийная.

– Ну? Готовы?

Оглядываю соратников. На лице Николь – решимость, точь-в-точь как у соревнующихся в конкурсах силачей, тягающих грузовики голыми руками. А вот с мускулами Майкла (рукава он закатал) дело обстоит куда хуже, чем я предполагал.

– Раз, два, взяли!

Толкаю изо всех сил, нависая над капотом. Пальцы саднит, руки дрожат от напряжения. Но машина, похоже, трогается с места.

«Подай влево».

На секунду убираю руки с крыла. Машина явно сдвинулась вперед. Затем вновь упираюсь в крыло, только на фут левее. Сантиметр за сантиметром тачка с тихим скрежетом, похожим на поскрипывание колеса для хомячков, катится задом. Слышу шорох покрышек по асфальту.

«Вот так! Прежде вы слишком сильно нажимали на правый борт. Помогай Майклу. Не останавливайся!»

Уф-ф-ф! Кровь стучит в висках, жилы вздуваются.

«Это выброс эндорфина. Симпатическая нервная система в действии».

Я весь горю и в то же время полностью контролирую себя. Наваливаюсь на крыло автомобиля, и тот начинает уверенно катиться по подъездной дорожке.

– Уй, дерьмо! – стонет Майкл.

Не отнимая рук от борта, подбираюсь к пассажирской двери, запрыгиваю внутрь, пролезаю между сиденьями и жму на тормоз до того, как машина скатывается с пригорка. Где я поставил мамину? Надеюсь, хоть немного в стороне. Если нет, предки меня придушат. Давлю на тормоз, а «Форд» все катится вниз, быстрее и быстрее …

Наконец он останавливается.

Поднимаю глаза и прыскаю со смеху. Я – посреди дороги. «Форд» едва не заехал во двор Чокнутого Билла, нашего соседа. Даже не знаю, что бы он сделал, если бы я в четыре утра врезался в горы мусора, громоздящиеся у него перед домом. Майкл, оставшийся на подъездной дорожке, тоже смеется. Серьезна одна Николь. Она подбегает к машине и, тяжело дыша, валится на пассажирское сиденье рядом со мой.

– Все нормально? – спрашивает она.

«Эта девочка тебя хочет».

– Да, норм.

– Отлично. Никогда еще такого не видела. Ты настоящий Супер Соник.

– Ха!

Смотрю на нее. Глаза, как и положено, немного прищурены, рука лежит на бедре. На переносице выступили капельки пота.

То есть я могу сейчас ее трахнуть, если захочу?

«Совершенно верно».

– Ты очень классная, – говорю ей. – Присмотри за моим другом, пожалуйста.

Николь пожимает плечами. Тут подваливает и Майкл.

– Чувак, это был прям эпик! Ты у нас, оказывается, супермен.

– Только по четвергам, – отвечаю я и выхожу из машины.

Не помню, но кто-то советовал мне именно так отвечать на вопрос, не миллионер ли я случайно.

«Я и советовал».

А, ну да.

– Пять минут пятого. – Майкл косится на часы. – Поедем-ка мы баиньки.

– Чур, музыку выбираю я! – говорит Николь, размахивая своим плеером. – И никакого рока!

Майкл качает головой, садится на водительское место. Он может спокойно отвезти Николь к себе домой, если приспичит. Его матушке начхать.

– Ты молодчина, – тихонько говорю ему.

– Оба мы молодцы. Вы с Кристин смотритесь просто отлично.

– Надеюсь, будем смотреться.

– Значит, мы обзавелись девчонками? Сказать кому – не поверят.

Майкл забирает у меня ключи, и «Форд» медленно отъезжает, двигаясь точно посередине дороги.

– Счастливо! – хором кричат они мне.

Николь выставляет ногу из окна и наваливается на Майкла.

Никогда прежде не слышал, чтобы Майкл говорил «эпик». Он тоже растет над собой. Ставлю мамин «Ниссан» на место. Обходится без происшествий: его мотор работает куда тише, чем у Майкла. Осторожно пробираюсь в дом (СКВИП напоминает мне, какие ступеньки крыльца скрипят). Отца в кухне нет. Он, по своему обыкновению, храпит на диване. Можно было и не устраивать всю эту кутерьму, он бы так и так не проснулся. Зато было весело.

40

«Срочные новости!» – объявляет СКВИП.

Я, не разуваясь, ничком падаю на кровать. Спать хочется смертельно. Тон у СКВИПа взволнованный, как тогда, когда он узнал о гибели Эминема.

«Срочные новости!»

Ну чего-о-о там еще?

Лениво перекатываюсь на спину, сбрасываю кроссовки. Они со стуком падают на пол.

«Был пожар. Рич получил сильные ожоги».

Чего?! – резко сажусь.

«Был пожар. Рич получил сильные ожоги», – слово в слово повторяет СКВИП.

Странно. Может быть, в программном обеспечении какой-то баг или…

«Никаких багов. Состояние Рича критическое. Пожар в доме Финдерманов вспыхнул вскоре после того, как вы уехали. Я сделал вывод, что тебе следует узнать об этом прежде остальных. Все случилось полчаса назад».

На часах семнадцать минут пятого.

Ты не шутишь? Рич в больнице?

«В интенсивной терапии».

В этой вселенной?

«Да».

А дом, значит, сгорел?

«Ну, не весь».

Блин. И что на это сказать?

«Наверное, что-то вроде: “Нет-нет! Этого не может быть!”»

– Этого не может быть.

Вскакиваю с кровати и делаю круг по комнате. Еще никто из моих родственников или друзей серьезно не заболевал. Даже домашние животные, потому что папа ненавидит домашних животных, считая всех, кто их держит, слюнтяями. Мои бабушки и дедушки живы. Тянусь к телефону.

«Кому ты собрался звонить? Не смей!»

Хочу поговорить с Кристин.

«Не самая лучшая идея. Хочешь поговорить – говори со мной».

Откуда ты узнал о пожаре?

«Я заранее просчитал высокую вероятность того, что это случится. Атмосфера в доме была чрезвычайно накалена. Я уже объяснял, что вероятностные амплитуды не внушали доверия. И не только в подвале».

Мы могли предотвратить пожар?

«Я не бог, Джереми. Да и ты не супермен».

Почему же его СКВИП ему не помог?

«Не были соблюдены рекомендуемые коммуникативные параметры. Одним словом, наркота».

Сажусь на кровать. Из глаз текут слезы. Сам толком не знаю, отчего. Вроде бы так положено. К тому же я не представляю, что делать и… уже слишком поздно, а в животе мерзко и маслянисто сосет.

«Не плачь».

А почему бы и нет? – утираю ладонью нос. – Ты хоть представляешь, что сейчас начнется?

«Все не так плохо».

Не так плохо?! Плохо! Даже с практической точки зрения. Вся школа встанет на уши, родители захотят выяснить, что происходило в том доме, начнется полицейское расследование… Тебе этого мало?

«Джейк Диллинджер тоже находится в больнице с ожогами».

Джейк? Дерьмо. Почему сразу не сказал?

«У меня включена функция дозированного предоставления данных. Хочешь ее выключить?»

Нет-нет, пусть остается… Ой, начнутся сплетни…

«Отличный повод пообщаться с Кристин».

Заткнись! Забудь об этом!

«Почему?»

Два человека в больнице! Имей хотя бы каплю уважения к пострадавшим, а то и умирающим.

«Зачем?»

Затем.

«Смерть Эминема тебя не слишком огорчила».

Он же звезда! Такие, как он, должны умирать!

«У тебя плохие родители. Ты знаешь об этом?»

С чего вдруг?

Встаю, машинально делаю шаг, другой и вновь плюхаюсь на кровать.

«Им следовало подготовить тебя к подобным ситуациям. Меня программировали для достижения успеха в жизни, а не для помощи скорбящим».

Валюсь навзничь и принимаюсь размышлять о Риче. Ну и о Джейке – тоже. Правда, о Джейке – совсем чуть-чуть. Ведь когда я в последний раз его видел, он трахался. А когда мы в последний раз виделись с Ричем, он мне улыбнулся. Получается, каким бы крутым ни сделался Рич, в итоге он приплыл туда же, откуда пытался уплыть: швырнул в меня пепельницу и ныл, лежа в одиночестве на диване.

Господи! Пепельница! Он обдолбался, не выключив СКВИП! Ничем хорошим это кончиться не могло. Хотя СКВИП у Рича уже несколько месяцев. Похоже, парень экспериментировал, проверяя, что будет.

«Не исключено».

Блин.

С помощью СКВИПа, отправившего мои синапсы в гибернацию, мне удается уснуть. Однако сны мои он не проконтролировал: безлицый, обгоревший Рич смеется надо мной, тычется в меня головой, чтобы я похлопал его по макушке, протягивает стакан с какой-то выпивкой, в которой плавает таблетка.

41

В половине девятого утра звонит телефон.

– Вот дерьмо! – кричит Майкл. – Какое же дерьмо! Я тебя разбудил?

– Ага, – сиплю я.

– Алло, – врывается в разговор голос мамы, взявшей трубку внизу.

А ведь она прекрасно знает, что я уже говорю. У нее была масса времени, чтобы это понять. Значит, пытается влезть в мою жизнь.

«Совершенно верно».

– Мам, это меня.

– Джереми, ты уже встал? Нам надо поговорить…

– Мам, давай минут через пять, а?

– Ну хорошо. Вчера ты очень поздно вернулся домой, – укоризненно произносит она и отключается.

Все это время Майкл сопит в трубку.

– Там был пожар, чувак, – бубнит он. – Дом Финдерманов сгорел. Кажется, кто-то решил дунуть рядом с газовым баллоном в подвале, и… бабах! Полдома как не бывало.

– Я так и знал.

– Правда?

– Угу.

– То есть это ты?..

– Нет! Забыл о пожарных машинах?

– Черт, а ведь точно.

– Пожарные машины пронеслись мимо со скоростью под восемьдесят, когда я вел тачку второй раз в жизни, а ты, пьяный в сосиску, валялся с Николь…

– Чел, знал бы ты, какая она классная!

В трубке снова щелкает.

– Извините, что беспокою вас, мальчики, – говорит мама, – но, Джереми, ты случайно не видел ключи от папиной машины?

Млин, они так и остались у меня в кармане!

«Скажи, что не видел».

– Не-а, не видел. Мам, а можно я с Майклом поговорю?

– Ладно, ладно. – Она отключается.

– Слушай, бро… – начинаю я, но Майкл меня опережает.

– Вроде бы есть погибшие. Я слыхал, Рич умер.

– Нет! Он в реанимации!

– Откуда ты знаешь?

«Скажи, что от Кристин».

– С Кристин разговаривал только что.

– Правда? Это хорошо. Я тут немного спятил от всего этого. Может, встретимся? Хочу поболтать с тобой о Николь.

«Некогда. Достань ключи».

– Не могу, чел. Но спасибо за предложение, – бормочу я. – Потом поговорим, ага? И Рич не умер.

Все правильно?

«Да».

– Окей. Тогда пока. – Майкл вешает трубку.

«Оставь ключи в ванной».

Бегу в уборную, присаживаюсь помочиться, умываюсь (глаза у меня мутные), безжалостно бросаю ключи в унитаз и возвращаюсь в свою комнату. Фломастером пишу записку «Не беспокоить! Директор», вешаю на дверь и ложусь в постель. Только тут до меня доходит, что за утро я еще больше устал, чем вчера. Беру телефон и опасливо набираю номер, записанный на бумажке.

«Нет!»

Да.

– Привет, Кристин, – торопливо произношу я, – это Джереми. Ты слышала, что случилось после того…

– Это не Кристин. Это ее мама.

– Ой.

– Ты знаешь, который час? Будь добр, не звони больше в такую рань.

Она дает отбой.

– Ключи! – вопит мама из сортира.

«Спи, Джереми».

Ага. Мне нужно поспать. Окружающий мир расплывается. Закрываю глаза. Надо еще часик покемарить. Когда меня вырывает из сна резкий звук, свет за окном уже не похож на утренний. Он ослепляет. Невольно заслоняю глаза рукой.

Дз-з-зинь! Дз-з-зинь! Телефон. Не вставая, снимаю трубку.

– М-м-м?

– Джереми?

Какая-то девочка… Кристин?!

«Да».

– Кристин! Где ты взяла мой номер?

– В автоматическом определителе, разумеется. Это ведь ты звонил в половине девятого? Что-то случилось? Ты в порядке?

– Черт, вроде да, – закрываю лицо ладонью.

«Все хорошо. Не ругайся при ней. Кстати, сейчас двенадцать тридцать».

– Я очень волновался.

– Догадываюсь. – Она вздыхает.

– Ты уже знаешь? – Сажусь в постели.

Ее голос успокаивает.

– Погоди. Объясни, зачем ты звонил так рано?

«Скажи правду».

– Я… ну… хотел рассказать тебе о пожаре.

– Мило с твоей стороны. А сам от кого узнал?

«От Майкла».

– От Майкла. Он увидел пожар, когда возвращался домой.

От вранья сразу же начинают гореть уши.

«Не дергайся. Ложь сейчас неизбежна».

– Понимаешь, по воскресеньям нам редко звонят в половине девятого утра.

– Твоя мама сильно рассердилась?

– Переживет.

– А она-то, наверное, надеялась, что звонит ее поклонник.

– Прекрати! – Кристин прыскает со смеху.

И тут до нас обоих доходит, о чем мы должны говорить.

– Надо же, какое идиотство с этим пожаром, – продолжаю я. – Ты что конкретно слышала?

– Все. Куда больше, чем хотелось бы. Давай сменим тему.

– Э-э-э…

«Стыдные подробности из жизни родителей. Уныло, зато безопасно».

– Мой отец постоянно лопает арахисовые «Орео» с арахисовой пастой.

– Ничего себе! Должно быть, он… ну…

– Толстый? Еще какой! И с каждым днем становится еще толще.

– А мой привозит из командировок арахис, который выдают в самолетах. Даже у других людей просит.

– Зачем?

– Просто я очень любила арахис, когда была маленькой. Сейчас я его вообще в рот не беру.

– И часто твой отец уезжает?

– «Большое приключение» обожает устраивать совещания в Вегасе. Туда он и летает. У него остались мили с его прошлой работы, их он использует, чтобы навещать родственников.

– Я бы скучал по отцу, если бы он постоянно мотался по командировкам, – говорю я, расхаживая по комнате.

«Остановись. У тебя голос от ходьбы дрожит. И что ты там теребишь?»

– Я и скучаю. Но он мне посылает письма. Представляешь? Не электронные, а настоящие, бумажные, с марками и в конвертах, которые нужно покупать.

– Во дает! – смеюсь я.

«Погоди-ка. Это интересно. Пожалуй, мы кое-что разузнали. Я все понял!»

– Ты еще здесь, Джереми?

– Да-да, извини.

– Выходит, мы счастливчики. Я, ты, Бак, Хлоя, Майкл.

Молчу, поскольку сам думаю о том же.

– И мы многим тебе обязаны. Именно ты вытащил нас из того дома.

– Я просто очень устал. Страшно хотелось домой.

Не отнимая трубки от уха, натягиваю трусы.

– Ну разве это не удивительно? Нас спасла твоя усталость.

– Ага. Жизнь как случайность. Рандом.

«Как квантовый компьютер».

– Как квантовый комп.

– Как что?

Дурак!

«Ах, оставь меня…»

– Джереми…

«Назови ее красоткой»

– Да, красотка.

– Прекрати!

Прямо-таки вижу, как она зарделась.

– Забыла, что хотела сказать.

«Наверное, ты хотела сказать, что мы должны встретиться и порепетировать, пусть даже Лизандер никогда не говорит с Паком, а Пак – с Лизандером».

– Наверное, ты хотела сказать, что мы должны встретиться и порепетировать, пусть даже Лизандер никогда не говорит с Паком, а Пак – с Лизандером. Ты просто посыпаешь меня пыльцой.

– Джереми, а тебе не кажется, что сперва мы могли бы просто перезваниваться время от времени? Не надо слишком забегать вперед. Помнишь, о чем я тебя просила?

– Хорошо.

С помощью СКВИПа и моего собственного недюжинного интеллекта нам удается по-настоящему поговорить: о кино и друзьях-подругах, обсудить пожар, состояние Рича, школу, козлиную натуру Джейка (пусть он и лежит в больнице), мистера Рейеса, а также изменение климата, родителей и домашние задания.

«Нет-нет, только не о домашке! – предостерегает СКВИП, стоит мне об этом заикнуться. – Беседы о домашних заданиях – прямой путь к монашеской жизни».

Меняю тему.

Болтаем мы ни много ни мало сорок пять минут! Ничего себе! СКВИП велит заканчивать.

«Прерви разговор первым. Дай ей этим понять, что ты весьма востребован».

– Пойду, пожалуй, перекинусь словечком с предками, – объявляю я. – Думаю, они уже узнали о пожаре.

– Распсихуются, наверное, как мои.

– Значит, будет…

С языка уже готово сорваться «весело», но СКВИП меня одергивает:

«Еще одна ступенька вниз по пути к вечной девственности, Джереми. Придерживайся общепринятого сленга».

– …эпик, – заканчиваю я.

– Это уж точно. Пока, Джереми.

Голос у нее чертовски мелодичен.

– Пока, Кристин.

Вовремя. В дверь ломится мама. Как подгадала. Неужели подслушивала?

– Джереми, нам надо поговорить. Немедленно. Я хочу знать, где побывала ночью моя машина и куда делись плюшевые игрушки твоей тети.

42

Сажусь на низкий кухонный табурет. Суровые судьи (мама и папа) расположились на доминирующих позициях. Она – во главе стола, он – немного позади нее, пристроился на батарее в позе дона Корлеоне. («Крестного отца» я никогда не видел… Только «Клан Сопрано», но ведь и этого достаточно, верно?) Выглядит папа так, будто ждет команды «фас!», однако, скорее всего, просто жрет что-то над овальным мусорным ведром. Главная роль в этой постановке отведена маме. Поднимаю на нее глаза.

– Во-первых, – начинает она, – мы знаем о пожаре у Финдерманов. Ведь именно там ты вчера был?

– Ага.

– Ты не пострадал? – Мама вперяет в меня взгляд.

– Нет. Я ушел с вечеринки до того, как все это случилось. Ну, ты понимаешь, о чем я.

– Хорошо.

Они с отцом синхронно, словно все утро репетировали, подходят ко мне и обнимают. Обнимаю их в ответ, тычась лицом в объемистый отцовский живот, а у самого глаза на мокром месте, точь-в-точь как ночью.

– Какое счастье, что ты жив! – глухо говорит папа, крепче прижимая меня к себе.

Затем они оба возвращаются на свои места. Мама заложила руки за спину и теперь жутко напоминает капитана корабля на мостике. Не ней не воскресное платье, а строгий деловой костюм. Выражение лица серьезное.

– Следующее. Ты принимал наркотики?

«Нет. Пока нет».

– Не-а, пока нет.

– Не умничай, Джереми! – Мама подходит ближе. – Почему ты задержался до четырех утра? Что происходило на вечеринке?

– Ничего.

«Нет, скажи правду».

– Ну-у-у… было там… всякое.

– Что значит: было там всякое? – Она нависает надо мной.

Вот что случается, когда забываешь, что твоя родительница – практикующий адвокат.

«Расскажи ей все без утайки».

В смысле?

«Расскажи ей все без утайки. Она умна. Это единственный способ выбраться из передряги».

Но…

«Джереми, может быть, хватит препираться?»

– Я принял… экстази, – бормочу.

– О господи! – Мама хватает меня за плечи. – Ты принимал экстази? Тебя кто-то принудил?

– Кто там мог его принудить? – гогочет папа, роняя крошки сэндвича изо рта. – Не смешите меня!

– Нет, никто меня не принуждал. – Я неотрывно смотрю перед собой.

Мама берет меня за подбородок и поднимает мое лицо.

– Мам, я просто попробовал разочек. Я же подросток. И еще глупый.

– Джереми, что с тобой? – Она смотрит так пристально, словно в душу заглядывает. – Что это?

Мама показывает мне выписку со счета, где отмечена строчка о покупке рубашки в «Бескрайних горизонтах». (Приходится чуть не носом водить по мелким буковкам.)

– Как ты посмел злоупотребить моим доверием?

– М-м-м, – мычу я, поскольку мама по-прежнему сжимает мой подбородок.

– И как вышло, что у моей сестры пропали дорогие коллекционные куклы?

– Кстати! – оживляется папа. – Я же сам видел, что ты искал эту гейскую хрень в Интернете. Чем ты там вообще занимаешься, в Сети?

Вздохнув, мама продолжает:

– Почему моя машина припаркована не так, как была вечером? Откуда на одометре лишних шестнадцать миль?

Боже, она и это проверяет?!

«Твоя мать действительно голова, Джереми. Признавайся».

– Я взял твою машину, чтобы поехать на вечеринку.

– Он ездил на моей машине на вечеринку! Зачем, ради всего святого?!

Мама так и взвивается. Никогда прежде подобного не видел. Не видел я и подозрительного блеска в ее глазах. Неужели слезы?

– Когда же я успела потерять моего мальчика? – Она, плача, опускается передо мной на колени. – Когда? – Мама гладит меня по ноге.

«Скажи ей обо мне».

Что?

«Иного пути нет».

Она не…

«Скажи ей».

– Дело в том, что… – с запинкой начинаю я, а мама терпеливо смотрит на меня снизу вверх. – Я купил квантовый компьютер, проглотил его, и теперь он сидит в моей голове, объясняя, как стать крутым и классным. Это все его работа.

– Господи боже…

Молчу.

– Он сошел с ума. Твой сын лишился рассудка. – Она переводит взгляд на отца. – Надо срочно показать мальчика врачу.

– Я здоров! – Вскакиваю на ноги.

Вот уж не думал, что меня когда-нибудь посчитают чокнутым.

«Все отлично».

– Я совершенно здоров!

– Джереми, не будем сейчас на эту тему. Возвращайся в свою комнату и ложись в постель. Прими аспирин, что ли… Короче, прими что-нибудь, что поможет вывести наркоту из организма. Мы с твоим папой все обсудим и найдем способ тебе помочь.

По ее щекам текут слезы. Оказывается, когда твоя мама плачет, ты тоже начинаешь плакать. Раньше я этого не знал. Странное оно, человеческое тело. Так и сидим. Она ревет, у меня активировалась функция авторева, и вот мы с ней оба ревем за обеденным столом. Пытаюсь сквозь всхлипывания объяснить, что не вру, что экстази я принял всего раз в жизни, что СКВИП существует, а мама прижимает к себе мою голову и громко вопрошает, где же она оплошала, повторяет, что любит меня, что я – ее единственный сыночек и как же все-таки хорошо, что я не сгорел в огне.

43

Понедельник. Школа. Игнорировать случившуюся трагедию – то, что дети попали в больницу с ожогами и сгорел соседский дом, – невозможно. На входе на всеобщее обозрение администрация вывесила огромный плакат, гласящий: «Мы – Мидлборо!».

«Мы – Мидлборо»? Кажется, так писали после Колумбайна, когда двое пацанов перестреляли кучу школьников.

«Они тогда писали “Мы – Колумбайн”».

А, ну да. А разве позавчера мы не были Мидлборо?

«Очевидно, нет».

Вхожу внутрь. Рич больше не стоит у дверей школы, так что потусоваться не с кем. Один, как в прежние времена, топаю в класс, вместо того чтобы торчать на крыльце с народом, прикидывая, чем могу им угодить я или чем они могут быть полезны мне.

Ученики не фланируют по коридору, устраивая ярмарку тщеславия из брендов своих шмоток, а кучкуются у шкафчиков пострадавших. Шкафчик Рича чуть ближе ко входу, перед ним лежит груда цветов. Груда перед шкафчиком Джейка Диллинджера повыше, ведь Джейк считается более крутым. Все с постными минами топчутся рядом, делая вид, что озабочены судьбой Джейка и Рича, а вовсе не тем, что они символизируют. Будто бы Джейк сам по себе значит больше, чем эмблема того, что вы попали в круг избранных. И что вовсе не Джейка, трахающегося с Катриной за несколько минут до пожара, снимали на камеры. Интересно, в Сеть уже выложили? Ведь наверняка.

Ни за что не буду смотреть эти видосы. Ненавижу всех этих типов.

«Успокойся. Им грустно. Почему тебе не нравится, если они грустят?»

Потому что я их ненавижу. Ненавижу, и все тут.

«Кончай, а! Посмотри, как все расстроены».

Оглядываюсь вокруг. Не пытаюсь прикинуть, кто на каком месте в социальной иерархии, как привык, но всматриваюсь в лица. У большинства глаза на мокром месте, точь-в-точь как вчера у моей мамы. Плечи поникли от тяжести, к которой вес рюкзаков не имеет никакого отношения.

«Тебе самому не кажется, что, если бы не я, ты бы тоже скис? Помнишь, что с тобой было субботней ночью?»

Наверное.

«Вот и они сейчас чувствуют то же. Ты смотри, смотри».

Послушно озираюсь. Однако вижу вовсе не то, о чем толкует СКВИП. Я замечаю тех, кто похож на меня. Они не прибиваются к кучкам, чтобы поболтать. Они тоже всматриваются в окружающих. Впервые я, кажется, понимаю, у кого есть СКВИП, а у кого – нет. Нора из химического класса выглядит задумчивой. Джаррод из спортивного упорно таращится всем под ноги, точно ища там подсказку. Его одноклассник Нгуен бормочет себе под нос, похоже, еще не выучился общаться мысленно. Нас таких около дюжины: стоим наособицу, ни дать ни взять – травоядные динозавры в поисках сородичей. Мы спокойны, но источник этого спокойствия – голоса в голове, постоянные наши собеседники, заранее поведавшие нам о случившемся. Мы не плачем. По всей видимости, мы эволюционируем.

– Привет, Джереми.

До моей руки дотрагивается подошедшая сзади Кристин. Очень демонстративно дотрагивается. Оборачиваюсь. Она во всем черном в знак скорби. Только тут до меня доходит причина уменьшения цветового разнообразия: сегодня очень многие пришли в школу в черном. Перевожу взгляд обратно на Кристин. На нее смотреть куда приятнее.

– Все это так печально, – негромко произносит она, вставая рядом со мной так, словно мы – король и королева всех скорбящих школьников.

Потом мы с ней обнимаемся. Близится звонок, и толпа становится гуще. Мы с Кристин – два камня на середине реки. Мимо течет бормочущий людской поток.

– Безумие какое-то, – говорю я, а сам гадаю, нужно ли поделиться с Кристин своими наблюдениями насчет динозавров и истинных чувств окружающих к Джейку и Ричу.

«Разумеется, нужно».

– По-моему, им всем наплевать и на Джейка, и на Рича.

– Вовсе нет. – Кристин дергает плечом. – Произошла трагедия. Такие дела.

– Объясни.

– Люди размышляют о собственной жизни, о том, что подобное могло случиться и с ними, а единственный способ высказать эти мысли – обсуждать тех, с кем произошло несчастье.

– Думаешь?

– Ну да. Я же собираюсь стать психом. Не знал?

– Психом?!

«Она имеет в виду психолога, идиот».

– А-а-а! Ологом!

– Что-что?

– Психологом.

– Да. – Кристин глядит на меня в упор. – Ты очень странный.

– Ага. Надеюсь, в хорошем смысле? – улыбаюсь.

– Никак не получается тебя валидировать, – вздыхает она.

– Что это значит?

– Заставить человека почувствовать свою реальность и нужность, поговорив с ним.

– Ясно-понятно. – Скрещиваю руки на груди. – Не надо меня вали-дили-ровать.

Кристин хихикает.

«Она великолепна. Кстати, кстати! У меня ведь тоже не получается тебя валидировать».

Заткнись, а!

– Да все окей. – Кристин оглядывает спешащих на уроки школьников. – Мы – счастливчики, ты это знаешь?

– Знаю.

– Нет, я не о том. Нам очень повезло, что мы не сгорели. Говорят, Рич специально устроил поджог.

– Шутишь?

– Не-а. Он вдруг принялся поджигать все вокруг. Все, что попало. Ковры, мебель, музыкальный центр… Народ как увидел – ломанулся вон. Не знаю только, почему Джейк не убежал.

– М-м-м, ты из-за него расстроена, да?

– Не то чтобы… Думаю, он тоже мог бы такое устроить. Иногда люди сходят с ума.

– Угу. Сходят…

Задумываюсь о СКВИПе Джейка. Интересно, он погиб?

И тут звучит неземной звук. Без обертонов и унтертонов, без всякого сходства с ударом колокола. Набат, который в нашей школе заменяет нормальные звонки. Все отходят от заваленных цветами шкафчиков и, вытирая глаза, быстро расходятся по кабинетам шаркающей походкой паинек. Картинка, знакомая с шести лет, успокаивает. Мы с Кристин тоже молча бредем в класс, держась отдельно от остальных. Молчание не напрягает. Пропускаю ее вперед, и мы занимаем привычные места: она – впереди, я – позади. Мистер Гретч сидит за кафедрой с газетой.

– Весьма грустно читать в газете о трагедии, случившейся с моими собственными учениками, – бубнит он.

Впервые, несмотря на его глухоту, никто над ним не потешается.

– Причина подобных прискорбных происшествий – невежество, а мне известен лишь один способ борьбы с невежеством. Это учение. Никто не желает что-нибудь сказать?

Одна половина класса таращится в окна, другая дышит в сложенные лодочкой ладони, пытаясь справиться с подступающей панической атакой.

– Никто? Тогда приступим к математике.

Лишь после полудня я замечаю, что мой СКВИП отключен. Включаю его на репетиции.

44

«Сон в летнюю ночь» мы должны были играть дважды. Однако из-за того, что Джейк Диллинджер все еще в больнице, его дублер Рон прошел отбор в юношеский «Настоящий мир» на MTV, мистер Рейес собирает деньги для Финдерманов, а наш городок привлек внимание прессы всего Нью-Джерси (по телику пять дней только и разговоров, что о разврате и непотребстве на вечеринке, устроенной подростками), – короче, по всем этим причинам спектакль будет дан один раз, в предпоследнюю пятницу четверти.

Мы, актеры, пока томимся в классе. Настоящее волнение, считающееся необходимым знаком грядущего успеха, начнется часа в три пополудни. Остальные ученики расходятся по домам, а мы отправляемся в катакомбы закулисья, где суетливо надеваем костюмы, в последний раз повторяем роли, успокаиваем друг друга, все равно дергаемся или делаем вид, что нам море по колено, хотя представление – самое значимое событие после того пожара.

– Ты готов? – в сотый раз спрашивает меня Марк Джексон.

Я мотаюсь туда-сюда по коридору, хлопая ладонью по всем бежевым плиткам и подпрыгивая. Так я справляюсь с волнением. Как и предсказывал СКВИП, после того случая с геймбоем Марк воспылал ко мне симпатией.

– Ага. А ты?

– С рождения, чувак. – Марк переводит взгляд на экран геймбоя.

Вот и славно. Еще разок подпрыгиваю на манер каратиста. Лично я не к спектаклю готовлюсь. Спектакль – плевое дело для того, у кого в голове СКВИП (сейчас я его, правда, выключил, чтобы немного передохнуть, включу, когда выйду на сцену). Сегодня я готовлюсь завоевать Кристин.

Видите ли, на этой неделе СКВИП наконец-то раскрыл мне свой план. Когда Кристин посыплет меня своими блестками, я прерву спектакль и произнесу краткую речь о том, как нелегко пришлось нам, школьникам Мидлборо, в последнюю неделю, что именно Кристин помогла мне пережить случившееся, а потом поцелую ее у всех на глазах в свете софитов. Вот так! Просто и изящно. СКВИП утверждает, что сцена, огни рампы и неожиданность творят чудеса, ни одной девчонке не устоять.

– Джереми! Марш гримироваться! – визжит мистер Рейес.

Когда он волнуется, его фальцет достигает совсем уж немыслимых высот. Топаю в просторный чулан со швабрами, служащий нам во время спектаклей гримеркой.

– Так-так, – говорит Сэнди, гримерша.

Сажусь перед ней на пластмассовый стул из столовки. Удивительно, что столь непривлекательная внешне особа, как Сэнди, умеет здорово украсить людей.

– Лизандер, значит?

– Он самый, – улыбаюсь я.

– Ждешь не дождешься своего выхода?

– Ага.

Сэнди привычно пудрит мне физиономию. Наши лица – для нее лишь холст для красок. Загримированный, встаю и вдруг замечаю на ее пальце кольцо. Кто-то в нее влюбился. Вот так.

Плюхаюсь в кресло в коридоре. Последнее время все прониклись ко мне таким уважением, что я спокойно могу оставлять вещи на стульях, никто их не сбросит, чтобы усесться самому. Сижу и любуюсь феечками. В пьесе участвует целая толпа девчонок, играющих фей, у которых нет ни слова роли. Они выстроились в очередь к Сэнди, их серебристые бумажные крылышки трепещут и кажутся тоньше мыльных пузырей. Любопытно, почему я не способен любить девочек такими, какие они есть? Почему мне хочется странного: чтобы у них были хвосты, крылья или… – одним словом, всякие прибамбасы? Может, я извращенец?

Вспоминаю о визите к психологу. Мама мигом нашла специалиста, который должен был помочь мне избавиться от СКВИПа. Адвокату по бракоразводным делам сделать такое – раз плюнуть. Переговорила с семейным психологом, получила рекомендацию и поведала врачу, что ее сын бредит: принимал наркотики, тайком взял машину… В среду я ходил на сеанс в первый раз. Тут-то и выяснилось, что у психолога тоже есть СКВИП, прикиньте? В общем, вместо того чтобы спрашивать меня о моем детстве, он сам задавал мне вопросы о СКВИПе. Не ошибается ли СКВИП? Привыкаешь ли к нему? Каким образом СКВИПы с такой скоростью раздобывают информацию? Я рассказал ему все, что знаю, то есть немного. Однако мужик оценил мои сведения и угостил меня кофе. Признался, что, когда какой-нибудь пациент окончательно достает его своим нытьем, он переключает СКВИП на приятный женский голос и думает о всяком таком. Я даже предостерег психолога, объяснив, что это может стать дурной привычкой. А потом задумался, почему мне самому не пришла в голову эта идея. Нет, наверное, уже не прокатит. Мой СКВИП слишком мускулинный.

Несколько раз за кулисами мелькает силуэт Кристин. Но она – Пак, она звезда нашей пьесы, поэтому вокруг нее всегда свита. Сначала – ее родители. Они у нее смешные, оба очкарики. Как у эдакого ходячего недоразумения могла родиться столь прекрасная дочь? Когда Кристин наконец одевается, ее окружают феечки, дающие всяческие советы и поправляющие костюм. Один раз она бросает взгляд на меня. Я же просто сижу в кресле: парень как парень, разве что СКВИП изредка включаю, чтобы спросить, который час. Кристин улыбается. Сцена и огни рампы явно кружат ей голову.

В пять часов режиссер и его помощники начинают носиться взад-вперед, облаивая нас, актеров, словно мы – театральный реквизит, не более. В шесть до моих ушей доносится глухой гомон толпы родителей, занимающих места в зале. Интересно, им не противно садиться на грязные сиденья? Лично у меня они вызывают брезгливость. По нарастающему гулу голосов этого не понять. Гул театральной публики напоминает низкий рев реактивного двигателя. В него вливается шорох страниц: от скуки родители листают программки. Я где-то читал, что в кино статистов, имитирующих невнятный гул толпы, просят непрерывно повторять фразу: «Что говорить, когда нечего говорить». Чтоговоритькогданечегоговорить-чтоговоритькогданечегоговорить…

И вот мистер Рейес по очереди хлопает нас по плечу. Я в последний раз подпрыгиваю и решительно направляюсь по бежевому коридору к кулисам, где каждый из нас замирает в молчании. Теперь можно общаться лишь жестами, улыбками и взглядами. Марк Джексон даже выключает свой геймбой. Мы стоим в темноте, ожидая выхода.

Включаю СКВИП.

«Ты готов, сынок?»

С рождения, чувак.

45

Наш занавес состоит из двух. Сейчас они сомкнуты, как створки раковины моллюска, готовые в любой миг распахнуться. Смотрю сквозь щелку на зал. Над сценой разом вспыхивают огни прожекторов и тут же собираются в яркое пятно прямо передо мной. Все готово для первого явления. В зале никто не хлопает.

Юджин и Лай Шэ (Тезей и Ипполита) стоят на сцене. Оба стараются изо всех сил, но их диалог начался, когда публика в зале еще рассаживается, снимает верхнюю одежду, шуршит программками, не обращая внимания на сцену. По-моему, мистер Рейес и отобрал их нарочно, поскольку знал, что, в сущности, пьеса начнется с моим появлением. Ну и с появлением Мэтта – Эгея, Эллен – Гермии и Деметрия – Рона, дублера Джейка. Рон мается рядом со мной. Вид у него неважный. Словно придавлен чем-то (наверное, осознанием того, что он занял место всеми обожаемого Джейка, которого обожали и до попадания в больницу).

Диалог идет своим чередом. Я не особенно прислушиваюсь, в моей голове сидит собственный суфлер («Твой выход, балда!»). И вот мы появляемся на сцене так, как нам положено: проскользнув сквозь занавес, точно тени креветок. Мэтт и Юджин заводят свой диалог, по залу пробегает ропот: публика во все глаза таращится на Рона, наверняка представляя на его месте Джейка. Эллен беззвучно шевелит губами, она знает все роли назубок. Рон поворачивается к ней:

– «О, согласись же, Гермия!»

Потом обращается ко мне:

– «Лизандер, ничтожные претензии свои ты должен уступить моим правам!»

Так, что ему отвечать?..

«Любовь отца…»

Выступаю вперед и декламирую (по-моему, лучше всех):

– «Любовь отца имеешь ты, Деметрий, так оставь же мне Гермию, а сам – возьми его».

Клянусь, моя мама захлопала в ладоши! Она сидит в задних рядах. Отец отсутствует, с собой мама привела каких-то дальних родичей, очевидно, присяжных. Должно быть, она рада, что я не запинаюсь и не веду себя словно буйнопомешанный. Ничего, через несколько действий она будет рвать и метать.

«Но, государь…»

– «Но, государь, не так же ли, как он и я богат, и знаменит рожденьем?»

Я настолько привык к СКВИПу, что могу спокойно произносить слова роли, внимая его подсказкам, и разговаривать с ним. Не сумею этого объяснить. Наверное, задействованы разные части мозга. Ведь можем же мы одновременно напрячь бицепс и согнуть запястье. Многозадачность, что ли…

«Да, твой мозг в состоянии работать в параллельных режимах. Это нормально, хотя людям не понять».

Правда?

Мой рот же произносит:

– «Так почему я должен отступиться?»

«Правда. Люди развивают эту способность только со СКВИПами, начиная с версии 1.0».

Жаль, что нельзя ни перед кем похвастаться.

«Голой мыслью действительно не похвастаешься. Люди ненавидят таких».

Хе-хе. Слушай, а среди публики есть кто-нибудь со СКВИПом?

«Расчет вероятностной амплитуды закончен. Итого семь».

Они заметят по тому, как я играю, что у меня тоже СКВИП?

«Разумеется, нет. Думаешь, они замечают это в кино?»

А что, киноактеры пользуются СКВИПами?

«Джереми, мы, СКВИПы, первым делом проникли в Голливуд. Неужели ты думаешь, что там заучивают роли наизусть?»

– «…Боготворит неверного она», – заканчиваю я.

– «Я признаюсь, дошли такие ж слухи и до меня…» – отвечает мне Юджин.

Смотрю поверх его плеча за кулисы. Кристин наклоняется, поправляя что-то в обуви. Она готовится стать Паком и произнести все эти знаменитые строчки, невероятное, огромное количество слов, причем безо всякого СКВИПа. Она улыбается и машет мне. Вокруг нее – стайка феечек. Кристин, похоже, совершенно счастлива.

«Так и есть. Ты сам сделал ее счастливой».

Я?

«Да, Джереми. Ты нравишься Кристин куда больше, чем тебе кажется. Вот почему мы все это затеяли. Я не стал бы выставлять тебя позориться перед публикой, если бы не был уверен, что идея сработает».

А она сработает?

«Все выглядит надежно. Ты прервешься на минутку-другую, произнесешь несколько слов, позовешь Кристин, поцелуешь ее, а затем вернешься к роли».

Да.

«Да».

Весь мир вдруг фокусируется на мне, словно объектив «рыбий глаз» на идущей по подиуму модели или на автомобиле. Сердце дает сбой, я вновь становлюсь абсолютно сосредоточенным, как прежде в присутствии любой девчонки. Перестаю праздно болтать со СКВИПом и, пользуясь его подсказками, танком пру вперед: действие первое, явление первое. Отрабатываю забавный романтический диалог с Эллен. Заканчиваю, ухожу за кулисы. Меня бьет дрожь, с которой не сравнится мандраж перед выходом на сцену.

«Расслабься. Чего ты трясешься? Твой пульс…»

Выключись.

СКВИП умолкает на полуслове. За кулисами обмениваюсь поздравлениями с другими актерами. Мне одними губами говорят: «Отлично сыграно!». Но меня это уже не колышет. Я должен завоевать Кристин. Должен поднять задницу и сделать. Я так давно, еще с шоколадного «Шекспира», намереваюсь воплотить свою цель в жизнь, что она сделалась сродни религиозному культу: исполни – не то прямиком отправишься в ад.

Принимаюсь подпрыгивать, нанося удары по невидимому врагу, но меня быстро осаживает мистер Рейес, шепча:

– Возьмите себя в руки, молодой человек.

Бреду к древнему пианино (за кулисами всегда найдется древнее пианино) и сажусь за него. Закрываю лицо ладонями и повторяю то, что должен сказать Кристин. Сцена за сценой, действие за действием, до самого конца. Мой выход. Подхожу к кулисам. Я – ракета, нацеленная прямо на солнце.

46

– «Прекрасная, ты, верно, утомилась, так по лесу блуждая? – начинаю я.

У нас с Эллен романтическая сцена под сенью деревьев.

– «Да, отдохнем, Лизандер. Поищи себе постель…» – отвечает она.

Кроме нас, на подмостках никого, и я внезапно вижу, что зал набит битком. Он такой вместительный, оказывается. Похоже, у нас неплохо получается. Зрители сидят не шелохнувшись. Никто не свистит, не переговаривается, даже не кашляет.

– «Одно пусть будет сердце, одна – постель», – продолжаю я, делая несколько шагов вперед.

Свет софитов падает под углом, и отсюда зал почти не виден. Вместо людей я краем глаза вижу только пятно, похожее на ожог сетчатки. Словно выступаю в заоблачном туннеле: луч над ночным морем, готовым меня поглотить.

– «Пускай твоя любовь лишь с жизнию бесценною иссякнет», – подает финальную реплику Эллен и театрально укладывается на пол.

Черт, я ведь тоже должен лечь… Растягиваюсь на полу, будто на траве в летнем лагере, и делаю вид, что уснул. Вот оно. Сейчас появится Кристин.

На сцене я всегда утрачиваю ощущение, что я – это я. Растворяюсь в словах роли. Однако это состояние исчезает, уступая место совершенно новому расслоению личности, как только на сцену выходит Кристин. Я лежу на полу, точно мертвый ребенок, отчетливо понимая, что больше от меня ничто не зависит. Вообще. Включаю СКВИП.

«Ты знаешь, что тебе следует сказать?»

Да.

«Ты готов?»

Думаю, да.

«Плохой ответ. Попробуй сказать просто “да”».

Да.

«Она здесь».

– «Я лес кругом весь обошел, а человека не нашел, – Кристин пожимает плечами, стоя лицом к залу, потом приближается ко мне, – на чьих глазах мой царь желает цветочек этот…»

«Давай!»

– Э-э-э… извините. – Я встаю.

Зал удивленно таращится. Оказывается, далеко не все зрители были захвачены зрелищем. Зато сейчас никто глаз со сцены не сводит. Проснулись даже те, кто дремал. Будто я – диковинный жираф, десантировавшийся на сцену с вертолета. Я кожей чувствую их изумление. Я смотрю им в лица.

– Извините, что прерываю спектакль и все такое, – улыбаюсь. – Меня зовут Джереми Хир, я играю тут в пьесе, как вы могли заметить. Знаете, прошедшая неделя выдалась чертовски тяжелой для нашей школы, – скрещиваю руки на груди.

Люди в зале улыбаются. Это хорошо. Небось, решили, что смотрят этакую современную постановку Шекспира.

– Нам пришлось несладко, когда выяснилось, что Джейк не сможет играть, мы все… ну, вы понимаете, мы болеем… то есть молимся, да, молимся за него. А еще мне очень не хватает моего друга Рича, пострадавшего в том же пожаре.

Слышатся жидкие аплодисменты.

– Что ты творишь, Джереми?! – вопит мама, вскакивая с места.

«Скажи ей, чтобы потерпела».

– Минуточку терпения, мам.

Машу ей рукой, кое-кто смеется. Родственники тянут ее обратно.

– Человек, который вдохновил меня на участие в пьесе, – это одна очень…м-м-м… прекрасная девушка, Кристин Канилья. Она играет Пака.

Поворачиваюсь к Кристин. Та взирает на меня с убийственной комбинацией изумления и ненависти. Никогда прежде не видел такой ненависти в ее глазах. Да и вообще не припомню, чтобы наталкивался на такую злость и отвращение. Уже понимая, что проиграл, не могу остановиться. Потому что я стал самим собой. Теперь я лучше ошибусь, чем буду бездействовать. Восемь недель назад я вообще ничего не стал бы предпринимать.

– Мне давно нравится Кристин, но знаете, как бывает, я все не мог решиться…

Зал уже явственно гудит.

– Джереми, ты спятил?! – шипит с пола Эллен.

Кристин молчит. Глядя ей в глаза, громко, чтобы все слышали, заявляю:

– В общем, Кристин, я спрашиваю тебя, хочешь ли ты… ну, в общем, быть со мной?

Затем, не дожидаясь ответа, делаю то, о чем условился со мной СКВИП. Зажмуриваюсь, наклоняюсь, чтобы ее поцеловать, и… промахиваюсь?! В зале откровенно хохочут.

Открываю глаза. Кристин, оказывается, отошла в сторону. Она тихо произносит одно-единственное слово. Однако в ее тоне столько ненависти и уверенности, что я понимаю, это правда:

– Лузер.

Потом поворачивается лицом к залу:

– Воистину несчастный бредит во сне, он одержим любовью, не иначе!

Господи, и что мне теперь делать? Я едва стою на ногах. Или лучше все-таки упасть?

Эй! Ты где? Включись!

Тишина.

Поняв намек Кристин, валюсь навзничь. Она такая умная. Пытается включить мою идиотскую выходку в пьесу. Кристин тем временем продолжает свой монолог с прерванного места:

– «Ночь – тишина! А, вот невежда! На нем афинская одежда…»

Да, все верно. Я и есть афинский юнец-неудачник. Кристин опускается рядом на колени так, чтобы ненароком не прикоснуться ко мне. Крепко-крепко зажмуриваюсь и упрашиваю, умоляю, заклинаю СКВИП включиться. Тишина. Я лежу, теряя то единственное, чего хотел больше всего на свете.

47

Дальше начинается самое худшее. Кристин покидает сцену. Мне надо «проснуться» и «влюбиться» в Елену, которую играет девочка, чьего имени я не помню. Мой мозг в огне. Разум помутился от стыда. Я с грехом пополам бормочу слова Лизандера. По залу пробегает шумок, негромкий, но очень показательный: зрители листают программки, ища фамилию тощего придурка, едва не провалившего весь спектакль, перешептываются с веселящимися соседями. Слышатся клацанье клавиш и вибрация телефонов: народ дружно набирает эсэмэски, чтобы поскорее поведать приятелям о конфузе школьных актеров. Наконец второе действие заканчивается. Ухожу за кулисы, жалея, что у меня нет затычек для ушей. Не хочу больше слышать звуки этого дерьмового мира, в который угодил.

– Джереми, снимай костюм и убирайся, – заявляет мне мистер Рейес, едва я выхожу в темное душное закулисье.

– Да, – тихо соглашаюсь я.

– В жизни не сталкивался ни с чем подобным! А-а-а! Что тебе в голову взбрело? Кристин в слезах, тебе еще повезло, что она не потребовала выписать на тебя охранный ордер! У-у-у! Уйди с глаз моих, и чтобы больше ноги твоей в театре не было! На финальный поклон с нами не пойдешь! Во-о-он!

– Хорошо, мистер Рейес.

Увы, остроумного ответа у меня нет. Сам, без СКВИПа я ничего сообразить не могу. СКВИП же хранит молчание. То ли завис, то ли сломался. Словно его и не было.

Иду по коридору. Мимо Марка, мимо расстроенного пианино, Эллен и прочих.

– Сволочь, – произносит Марк.

Даже геймбой ради этого отложил.

Кристин стоит в дверях, ведущих из кулисы в бежевый коридор. Когда я уже на безопасном расстоянии, она шипит мне вслед:

– И зачем ты выставил себя идиотом?

Смотрю на нее. Она глядит на меня сквозь пальцы, которыми прикрывает лицо. Наверное, не хочет, чтобы я видел, как поплыл от слез грим. Или не хочет видеть меня? К ней тут же подскакивает феечка и тянет за руку, пытаясь увести прочь.

– Это не я, это все СКВИП… – лепечу беспомощно, но разве такое объяснишь?

– Если бы ты не был идиотом, мне бы даже, наверное, понравилось! – кричит она, но феечка утаскивает ее за собой.

Выхожу в коридор, снимаю наряд Лизандера. Интересно, кто теперь будет играть мою роль до конца пьесы? Дублера-то у меня нет. Едва успеваю стянуть штаны, как выскакивает мистер Рейес и протягивает к ним руку со словами:

– Думаю, мне они придутся впору.

Я переодеваюсь, сидя в том же самом кресле, в котором сидел перед началом спектакля. Мои вещи до сих пор тут лежат.

– Сто лет не играл в этой пьесе. Спасибо, что предоставил мне шанс покрасоваться напоследок, э-э-э…

Отдаю ему панталоны, рубаху, дублет – короче, всю эту дебильную шекспировскую атрибутику. Мистер Рейес, прижав к груди ком одежды, нагибается, чтобы снять ботинки.

– Я обращаюсь так с тобой потому, Джереми, что ты умный. У тебя хватает мозгов понять, когда надо вести себя по-взрослому. Собственно, я и обращаюсь с тобой как со взрослым. Если актер срывает мой спектакль, ему в театре не место. – Он выпрямляется и шествует за кулисы. – Удачи, Джереми.

Удачи. Я-то думал, что удача у меня уже есть. Благоприятные вероятностные амплитуды. Какого черта?!

Включись. Включись! Включись!

СКВИП. И что мне теперь с ним делать? Если он не включится, я либо застрелюсь, либо нажрусь таблеток, лишь бы от него избавиться. Не это ли сделал Рич? Надеваю куртку, встаю и направляюсь к выходу из школы Мидлборо. Налево, налево, еще раз налево. Вот и дверь. Охранник курит сигарету. Улыбаюсь ему. Он ведь еще не в курсе, что я чокнутый лузер. Хотя, может быть, уже получил эсэмэску? На улице ночь. Холодно. Топаю к стене, у которой мы с Майклом играли в гандбол, и сажусь на бордюр. Из глаз непрерывно текут слезы, словно я вознамерился произвести рекордное количество сосулек.

48

– Джереми!

Хвала богам, настоящий человеческий голос.

– Что?

Сквозь слезы вижу, что ко мне идет Майкл. Он вышел из школы через ту же дверь, что и я. Он же специально приходил, чтобы посмотреть, как я играю. Совсем из головы вон.

– Эй, чувак!

– Чувак…

– Что случилось? Что за номер ты выкинул?

– Пытался завоевать Кристин, естественно! – Роняю голову на колени.

– Да, но… – Майкл вдруг начинает громко и добродушно хохотать, а потом подсаживается ко мне. – Глупее ничего в жизни не видел! Нет, ну сам посуди…

– Знаю.

– Ты это прямо на сцене придумал?

– Да нет… я вроде как…

– Выглядело так, словно тебя внезапно то ли похоть обуяла, то ли глупость! Или ты хочешь сказать, что спланировал все заранее?

– Ну…

– Ой, Джереми, Джереми. – Майкл качает головой и смотрит на меня. – То есть спланировал? И ты всерьез рассчитывал, что прервешь спектакль, объявишь девчонке на глазах трех сотен зевак, что она тебе нравится, и та ответит «да»?

– Я не предполагал…

– А как ты собирался дальше играть, м-м?

Майкл взмахивает рукой. Гигантские наушники сползают ему на шею. Как он догадался, где меня искать?

– Ну, вот смотри. Представим, все сработало. Ты добился, чего хотел. И что дальше? Вы уходите за кулисы поворковать, а затем возвращаетесь на сцену и продолжаете играть роли. Джереми, – Майкл склоняется ко мне, – для таких дел после спектакля устраивают актерские вечеринки. Предполагается, что на вечеринке ты упьешься и кого-нибудь подцепишь.

– Да это не я! – Всплескиваю руками. – И на вечеринки я никогда не ходил! И…

Сдаюсь. Когда СКВИП не работает, признаться в его наличии куда проще.

– Это все СКВИП, ясно?

Из школы доносятся раскаты хохота. Видимо, спектакль идет своим чередом. Уверен: мистер Рейес знает свое дело.

– Что-что?

– Ну, та штуковина, которую принял твой брат, чтобы сдать тесты и попасть в Брауновский универ. Я еще тогда поднял тебя на смех. Оказалось, напрасно. Оно действительно существует, только называется не скриптом, а СКВИПом. Короче, я раздобыл себе один.

Майкл молча слушает.

– Достал… не так давно. Суперкомпьютер вошел в мой мозг и начал учить меня, как стать крутым и завоевать Кристин. Насчет спектакля его идея. Ну вот.

– Говоришь, раздобыл себе? – Майкл прищуривается.

– Угу.

– СКВИП. Бро, я знал настоящее название, просто скрыл его от тебя.

– Не-е-ет, только не говори, что у тебя тоже есть СКВИП!

Если СКВИП есть даже у Майкла, то я сдаюсь. У кого тогда их нет? Кто из нас настоящий?

– Не-а, у меня нету. Я не хотел, чтобы ты о нем узнал. Ведь и ежу было ясно: тебе тут же приспичит раздобыть такой. А они дрянь, эти штуки. СКВИП сломал жизнь моему брату.

– И брату? – Улыбаюсь.

– Да, брату. Вы оба – доверчивые лопухи. Ты, как и прочие, жаждешь известности. СКВИП, доставшийся моему брату, – предыдущая версия твоего. Он, считай, свел его с ума.

– Правда, что ли?

– Точно. Это опасная технология. Поэтому, наверное, она и запрещена.

– Не-не, сначала все было круто, а потом он… сломался.

– Так вот в чем дело! – Майкл серьезно смотрит на меня и расплывается в усмешке. – Вот почему ты превратился вдруг в такого придурка. Я думал, ты просто охренел, а у тебя СКВИП завелся!

– Как завелся, так и развелся.

– В смысле?

– Он перестал со мной говорить. Обычно стоит произнести «включись» и…

«Привет».

– О господи! Он включился!

Почему все всегда наваливается на меня кучей?

– СКВИП? – Майкл вскакивает.

– Ну да! Только что поздоровался.

– Очуметь. Тогда спроси его, о чем он вообще думал.

«Джереми, мне очень жаль».

– Да! Сделай милость, извинись! – визжу я, встаю и принимаюсь носиться по парковке, словно надеюсь убежать от СКВИПа.

«Признаю, я ошибся. У меня плохое программное обеспечение. Приобрети версию 4.0, как только она выйдет. Я морально устарел».

Этим делу не поможешь! – продолжаю возмущаться. – Ты жизнь мне сломал!

«Знаю, знаю…»

А, ты знаешь? От тебя не это требуется! Ты должен сказать, что все не так уж плохо, и дать мне совет, как исправить ситуацию!

«Ее нельзя исправить, Джереми, поэтому я и не могу дать совет. Это был беспрецедентный провал. Пришлось уйти в ребут. Когда она тебя не поцеловала, я не смог просчитать ситуацию. Я не знаю, как тебе помочь».

Почему?!

– Джереми! – окликает меня стоящий у стены Майкл.

– Что? – резко останавливаюсь.

– У меня идея.

– Какая?

– Расскажи Кристин о СКВИПе.

– Шутишь?

– Расскажи. Вот как мне сейчас. Слухи о подобных девайсах ходят давно. Куча народа в курсе, что СКВИП имелся у Рича, поджегшего дом. Может быть, когда Кристин узнает твою историю, она тебя поймет?

– Ничего она не поймет! – Трясу руками. – Я уже пытался поговорить с родителями, и они решили, что я спятил.

– И что? Родители никогда ничему не верят. Работа у них такая: не верить своим детям. И что твои предки сделали? Отправили тебя к психу?

«А ведь он, похоже, прав».

– Да, но… – Я задумываюсь. – Девчонки ведь еще хуже! Они ни черта не понимают! Не понимают, когда нравятся мне, а когда – нет, когда я хочу прикоснуться к ним, а когда – придушить. Зуб даю, ни одна из них не поймет, зачем я отдал шестьсот баксов за таблетку, сведшую меня с одной… первая, вторая… с двумя телками, с которыми иначе мне ничего бы не светило.

– Телки? Чел, расслабься. – Майкл кладет руку мне на плечо. – Если уж я тебя понял, Кристин тем более поймет. Просто расскажи ей свою историю.

– Ну да, легко тебе советовать, – опускаю взгляд. – Я кто, по-твоему? Чертов Шекспир? Признаться ей, что она мне давно нравится, рассказать, как ходил на осенний бал, купил СКВИП, обжимался с Хлоей, принял экстази и…

– Ты принимал экстази?

– А ты не знал? Еще и про спектакль… Да и половины случившегося не вспомню!

«Я помню».

– Ты? – переспрашиваю я СКВИПа.

– Я? – удивляется Майкл.

– Тише, чел, я с ним разговариваю.

– Ладно, ладно. – Майкл принимает все как должное и приваливается спиной к стене.

«Я помню абсолютно все».

– СКВИП помнит абсолютно все, – докладываю я.

Мой друг кивает.

«Пока ты спишь, я через сновидения снимаю логи твоей мозговой активности. Так я исследую тебя, не причиняя неудобств во время бодрствования. Я сейчас говорю не о воспоминаниях, а именно о логах. Я помню все твои мысли».

– Он пишет логи моей мыслительной активности, – передаю я другу.

– Мыслительной активности? – хмыкает он.

– Представь себе, – отмахиваюсь от него.

«Джереми, они все собраны в один файл. С тех самых пор, как ты меня приобрел. На данный момент у меня имеются ментальные логи начиная с твоего четырнадцатилетия».

– И что? Какой мне от них прок?

– А? – опять подает голос Майкл.

– Да я не тебе.

«Я могу сам ей рассказать!»

Кому?

«Кристин. Могу объяснить причины всех твоих поступков. Доказать ей, что она действительно тебе нравится, а произошедшее – целиком и полностью моя вина».

И каким же образом?

«Во-первых, снять дамп данных. Потом извлечь информацию из твоей головы и передать ей».

Погоди-ка.

– Слушай, Майкл, тут СКВИП утверждает, что у него имеются все ментальные логи и он может объяснить Кристин, что произошло.

– Отличная мысль.

«Так и есть. Какой формат ты предпочтешь?»

– В какой форме лучше передать ей информацию, Майкл?

– Не знаю… А кино он снять может?

«Могу. Кристин увидит и услышит все, что видел и слышал ты, начиная… с четырнадцати лет и до того момента, как я стал твоим. Можешь начать со дня покупки».

Нет, слишком поздно. К тому времени у меня уже крыша поехала.

«В общем, выбирай сам. Я могу передать информацию твоему компьютеру, а ты запишешь ее на диск».

– О чем вы там беседуете? – не выдерживает Майкл.

– Да все о том же, о форматах, – отвечаю я.

И тут меня осеняет!

Книга!

«Книга?»

– Книга?

– Ну да, – вздыхаю я.

Кажется, мое тело совершенно обезвожено.

– Надо написать книжку. Прямо из моей головы. Записать все-все-все. Кристин любит читать. Помнишь, как она рассказывала о письмах своего отца? Если я дам Кристин книжку и она ей не понравится, что же… следовательно, ей и я никогда не понравлюсь. Но в этом случае я не понравлюсь ей сам по себе, понимаете?

«Гениально!»

– Гениально! – вторит СКВИПу Майкл.

Сам знаю. Книжку она, может, и прочитает.

«Давай же ее напишем».

– Итак, – перевожу взгляд на Майкла, – мы сделаем из дампа моей памяти книгу, и я отдам ее Кристин. Кто будет писать?

Майкл пожимает плечами.

«Что ты имеешь в виду?»

Ну, мои мысли, они же путаются, верно? Их надо как-то причесать, что ли…

«Я вполне могу написать книгу. Писатель – это не физическая работа. Любой СКВИП справится».

– Отлично! – восклицаю я. – Книжку напишет СКВИП.

Майкл кивает.

«Однако осталось прояснить еще кое-что».

Что именно?

«Если ты собираешься отдать ее Кристин, то нужно поставить Кристин-фильтр».

Это как?

«Немного сгладить острые углы, подрихтовать работу над ругательствами, понизить сексуальную интернет-активность до десяти процентов от реальной…»

М-м-м. Думаешь, об этом вообще стоит упоминать в книге?

«Вряд ли подобное возможно скрыть».

Понимаю.

«Подключи меня к своему компьютеру, и я напечатаю слова посредством твоего тела. Ты станешь своеобразным передаточным звеном».

Блин, сколько же времени это отнимет… Но круто же!

«Зря волнуешься. Управимся за восемь часов. Книги писать легко».

СКВИП, слушай, еще одно…

«Ну?»

А что мы будем делать, когда закончим книгу?

«Ты должен будешь от меня избавиться. После дампа данных я ненадежен, как ты сам понимаешь».

А-а-а. Но…

«Вышла новая, улучшенная версия меня, Джереми. Со СКВИПами все не так, как с людьми, с которыми ты можешь спорить, соревноваться, обсуждать музыку и даже воевать, выясняя, кто круче. Когда эволюционируем мы, СКВИПы, все наши прежние версии становятся бесполезными».

Значит, ты хочешь меня покинуть? А как же книга?

«Мы напишем ее сегодня ночью».

М-м-м.

«Ночью, Джереми. А потом ты меня сотрешь. Знаешь “Маунтин-Дью”? Тот, который “Красная тревога”»?

Да.

«Безотказное средство. Выпиваешь бутылочку – и я растворяюсь».

Пересказываю все Майклу. Внезапно меня пробирает смех. Он начинается где-то в мозжечке, затем я уже хохочу в голос, ко мне присоединяется Майкл, и вот с нами уже смеются весь ночной Нью-Джерси и вся эта вонючая, глупая, огромная и в то же время такая маленькая планетка.

Часть 3

ПОСТСКВИП

49

Ну что же, Кристин, вот ты и дочитала до конца. Это не письмо, это целая книга. Надеюсь, она тебе понравилась.

Нед Виззини начал писать для еженедельника New York Press еще в пятнадцать лет. Когда ему исполнилось семнадцать, его попросили написать статью для The New York Times Magazine, что привело к публикации его воспоминаний о годах, проведенных в бруклинской школе «Стайвесент»: «Teen Angst? Naaah…». Нед Виззини живет в Нью-Йорке, в районе Бруклин.

Послесловие Дэвида Левитана

Кому из нас в нынешние времена не случалось назвать телефон «изобретением дьявола»? А кто из нас не жаловался, что Интернет поглотил нашу собственную жизнь и жизни окружающих? Не приходилось ли вам нервничать, когда наши девайсы зависают или умолкают, теряя сеть или сигнал, и мы не можем ни с кем связаться? Когда мы сменили свои взгляды и стали считать отсутствие услуги проклятием, вместо того чтобы воспринимать саму услугу благом?

Я задаю эти вопросы сегодня, в 2015 году, прекрасно понимая, что через несколько лет они могут превратиться в 2015 вопросов. Однако существуют вечные, не зависящие от наличия устройств проблемы: с каждым витком развития технологии мы утрачиваем каплю независимости и индивидуальности. Роман «Be More Chill» именно об этом. Он был написан в 2004 году и, безусловно, несет на себе отпечаток своего времени (позже я объясню вам, что такое наладонник… если не забуду). Но эта книга не просто отражение своего времени, ее автор заглядывает в будущее. Неважно, какой техникой мы обладаем, наши чаяния и подстерегающие нас опасности в основном неизменны. И винить в этом технику мы, увы, не должны.

В том-то и вся суть: техника само по себе ни дурна, ни хороша. Зло (неэтичность или аморальность, если хотите) несем мы сами, неправильно ее используя. У техники, облегчающей нашу жизнь, обнаруживается побочный эффект: она словно подталкивает нас к дурным поступкам. Пробуждает леность. Бездумность. Опасность таится не в самом устройстве, а в нашим действиях. Возьмем, к примеру, придуманный Недом Виззини СКВИП. У СКВИПа, как мы видим, имеется «профессиональное мнение специалиста», и он дает указания. Тем не менее, окончательный выбор остается за Джереми. Ему никто не отказывал в свободе воли.

Лейтмотивом всех произведений Неда является вопрос: что люди будут делать (ну, или не делать), чтобы преодолеть ощущение, будто угодили в ловушку? Особенно это касается подростков: мы прыгаем из одной ловушки в другую, потому что та, вторая, выглядит более модной и привлекательной. Впрочем, если бы только подростков. Джереми кажется, что он попал в капкан своей «некрутости», и парень с головой погружается в омут «крутости». Пытается бежать от униженности и вновь оказывается унижен. СКВИП должен был бы помочь, но нет. Почему? Да потому что СКВИП – не более чем отражение одного из множества голосов, уже сидящих в нашей голове. Назовите его, если хотите, внутренним давлением со стороны ровесников. Просто в этом романе он говорит голосом Киану Ривза. (Если желаете понять, отчего именно его голосом, возьмите в прокат диск с «Матрицей».) (Боже, я сказал «возьмите в прокат диск»? Конечно же я имел в виду «загрузите фильм».)

Базовые инстинкты Джереми становятся основой и для его СКВИПа. А отсюда и плачевный результат. Трижды «ура» Неду за отсутствие «роялей» в развязке! Дорогой читатель, если вы слушаете неправильные советы, не видать вам девчонки (или мальчика) как своих ушей. И неважно, кто дает вам эти советы: голос в телефоне, лучший друг или подвыпивший приятель старшего брата, думающий, что он знает жизнь.

В какой-то момент Джереми нам сообщает, что на свете нет ничего важнее, чем быть крутым и классным. Вот она, ловушка, в которую он попал. Ловушка потому, что именно финансовые воротилы, контролирующие «крутость», пытаются нам доказать, что «крутость» – это Солнце и Луна, незыблемые и надежные. Тогда как в действительности это – бегущие по небу облака, постоянно меняющие свой облик и, в конечном итоге, рассеивающиеся, будто их и не было никогда. Ловушка по имени «крутость» становится для нас культом, основанным на попытках распознать форму этих облаков и поклонении им. А в конечном итоге они предают нас своей эфемерностью.

Техника коварна, ведь с нею «крутость» делается доступнее. Крутость начинает говорить с нами напрямую. Если жизнь целиком определяется тем, что нам нравится, это обязательно повлияет на наше видение мира и окружающих. Пожалуй, единственным фантастическим элементом романа является то, что СКВИП говорит с Джереми напрямую. В реальности манипуляция действует исподтишка, маскируя агрессию спокойствием.

Как и в случае романа Мэттью Андерсона «Корм», я поражаюсь, как Нед Виззини сумел предвидеть наступающую ай-революцию. Сложно поверить, что он написал свой роман за три года до поступления в продажу первого айфона и за семь лет до появления разговаривающей с нами Сири. Нед знал. Он понимал, что подростковые неуверенность, возбудимость, уязвимость и тщеславные порывы войдут во взаимодействие с технологическим фактором. Что человеку, желающему сохранить свою человечность, потребуется как-то себя защищать.

В случае Джереми, защитой стало написание книги, которую вы сейчас держите в руках. Мою душу греет надежда, что сам акт творчества есть искупление, способ разогнать «культовые облака» и опуститься на землю твердых слов. Но сделать это непросто. Надо еще суметь поделиться своими словами с другими, небезразличными нам людьми, и быть готовым искренне и решительно им последовать. Наверное, это не превратит нас в «крутых» и «классных». Зато поможет жить лучше и честнее, добиваясь лучших и честных результатов.

В заключение, чтобы вы не вообразили, будто я против технического прогресса, скажу следующее.

Какую бы книгу Неда Виззини я не читал, в моей голове звучал его голос (насколько я его помню, конечно). Книги Неда говорят голосом их автора. В их интонациях – его веселье, его неуверенность и озорная мудрость. Мне очень жаль, что сейчас, в 2015 году, у вас больше нет возможности повстречаться с Недом или услышать, как он читает свои книги. Впрочем, зайдите на YouTube. Там вы сможете найти ролик, в котором Нед читает книгу Джереми: веселую и очень мальчишескую. Я сейчас пишу эти последние строки и слушаю их. Мне очень не хватает Неда, но я рад, что его слова, как написанные, так и произнесенные, продолжают жить.

Примечания

1

Игра слов: в английском языке фамилия Джереми – Heer – произносится так же, как и «here», что означает «здесь».

2

Здесь и далее – перевод Н. М. Сатина.

3

Здесь игра слов: в английском языке фамилия Зер – Theyer – произносится так же, как и «there», что означает «там».

4

Ты находишься в очень опасной ситуации (исп.).

5

Ты в огромной опасности, Джереми. Покинь комнату (исп.).

6

Разумеется, по-испански, идиот. Вот что случается, когда пытаешься общаться со мной, наевшись экстази (исп.).

7

Двинь его ногой по яйцам (исп.).

8

Идиот, идиот, идиот, все, на что ты годен, – это секс по Интернету! (исп.)

Content

Нед Виззини
Be More Chill

Часть 1 ПРЕСКВИП

Часть 2 СКВИП

Часть 3 ПОСТСКВИП

Примечания