Александр Белов

Пленники рубиновой реки

В оформлении обложки использована фотография:

© getgg / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Далекое прошлое

Лодка легко соскользнула с песчаного берега, упруго оттолкнулась от воды, приняв тяжесть ступившего в нее человека. Река спокойная, точно и нет в ней движения, застыла как в лютый мороз, лишь чернотой своей выдает – не лед то, наступишь, вмиг в пучину затянет.

Восточная сторона уже заискрила охристыми бликами – скоро рассвет. Только солнце сегодня ему не друг, а враг. Потому и кутался он теперь в серый балахон, трясся точно упырь, почуявший приближение собственной гибели.

Весло плеснуло по черной глади так громко, что он, вздрогнув, начал озираться по сторонам – не заметил ли кто? Не услышал ли? Нужно быть осторожнее, если он хочет провести все так, чтобы уже никто не смог помешать. Сегодня исходил он из жизни прошлой, о другой он и не знал, в жизнь новую, пока неизвестную, оттого и страшную. Да только тянуло его к новому берегу пуще неволи, никакого спасу нет от зуда, который в голове поселился: ни спать не дает, ни есть.

Новый взмах весла. Он даже похвалил себя за умение – звука почитай никакого, а лодку оттолкнуло от воды так, будто трое на весла насели.

А солнце меж тем уже подсматривает из-за горизонта, грозит первым лучом. Вон уже и блики по водной ряби стелются.

Он отпрянул от края лодки.

Не успело еще светило небесное до земли дотянуться. Неоткуда здесь свету взяться. Отец настоятель говорил – то мавки забавляются. Кто поглупее да алчностью наполнен, решит будто сокровище нашел, а знающий-то попробует спасти того, кто со дна поднимается. Правда, не удавалось пока ни одному ничего из названного. Потянешься к пятнышку яркому, только ладонь в темноту опустишь, как тут же хваткие пальчики за запястье сцапают да утащат. А там уже и косточек не найти. Мавки – кровожадные, сперва поиграют с обреченным, опосля хватку ослабят, мол, плыви добрый человек, мы не держим. А куда плыть-то, коли до прозрачного спасения над головой целая пропасть?

Бывало и сжалится нечисть, сразу обреченному шею свернет. Но все равно отпустит, и тело, душой влекомое, к поверхности поднимется. Для мавки свет души человеческой хуже меча разящего. А коли душа праведная, так и весь выводок извести можно. Вот и отпускают они душу-то, пущай летит, она тварям богомерзким без надобности. Пока дух от тела отделяется, мавка очи ладошками прикрывает, а по воде искры пляшут.

Впору бы перекреститься, да там, куда он теперь держал путь, знамение такое не приветствуется. Отвернулся он от Господа, значит, и помощи просить не имеет права.

Рука нырнула за ворот, выудила нательный крест. Простой совсем, медный, хоть и блестит на солнце отполированными гранями. Ему бы хоть разок на блеск тот глянуть, может и повернул бы обратно, передумал бы совершать задуманное. Но солнце сегодня было его врагом. Лютым и непримиримым. Потому, наверное, и пряталось, не спешило показываться.

Только лишь проклятые мавки освещали его путь.

Веревка, на которой висел крест, натянулась, впиваясь в шею, и лопнула, не выдержав натяжения. Он все же посмотрел на крестик в раскрытой ладони, а после не раздумывая швырнул его в воду. Даже не заметив, что на оборванной веревочке болталась уже засушенная птичья лапа, а вовсе не его медное сокровище.

Прислушался.

Не было ни криков, ни визга обожженной святым распятием нечисти. Может, врал ему настоятель и нет никакой темной силы? Он-то дурак, окромя монастыря, ничего же не видел. Верил всему сказанному, жил по Писаниям.

Так, если нечисти нет, выходит, и греха никакого не будет?

Ох и развеселила его эта мысль настолько, что он сам едва не свалился за борт лодки, встав во весь рост не таясь. Водятся в реке мавки или они только в озерах селятся, то ему неведомо.

А проверять не станет!

Чего доброго, ощутит на запястье холодные пальчики…

Лодка постепенно набирала ход, вода из черной превращалась в буро-зеленую, а солнце лениво показалось почти наполовину. Монастыря отсюда уже не видать, и можно было податься поперек, а не плыть вдоль берега, но что-то его держало у родной земли, не давало свернуть.

Вдруг лодку качнуло со стороны носа, будто кто-то потянул ее на себя. Сердце зашлось в лихорадке, но сразу отпустило, когда он понял, что стало тому виной. Крупный ворон уселся на край, склонил голову вбок, наблюдая. Лапы поджаты, крылья торчат в стороны, но не улетает, сидит.

– Сгинь, нечисть! – махнул он рукой, едва не выронив весло.

Ворон оттолкнулся, взлетел. Сделал круг над его головой и камнем рухнул в воду, подняв брызги.

– Вот же бес пернатый!

Он сплюнул за борт лодки, посильнее ухватил весло, звякнувшее в проржавевшей уключине. Хотел уже продолжить грести, да вода сделалась гуще дегтя. Неужто мавка и впрямь уцепилась? Тут уж не до смеха ему стало. Ноги задрожали, ослабнув. Он рухнул на колени, не почувствовав боли, хотя и бухнулся о деревянное дно хорошенько. Занесенная по привычке ко лбу рука повисла безвольной плетью. И то ли в глазах потемнело, то ли солнце за тучу зашло, да только вода в реке вновь почернела, а на лодку со всех сторон посыпались дробные удары, точно кто-то молоточком простукивал.

Кое-как добрался он до края, в воду глянул и едва чувств не лишился. Всюду, сколько хватало обзора, реку покрывали вороньи тела. Они извивались и корчились, выворачивали шеи, от чего те с хрустом ломались и из раскрытых клювов вытекала черная, густая кровь.

Как только отнявшаяся рука вновь обрела чувствительность, он схватил весла, налег изо всех сил и… лодка легко поддалась.

Не было больше воронов. Солнце полностью выбралось из-за темной линии горизонта, умывая лучи в речной прохладе.

– Померещилось, – стирая испарину со взмокшего лба, прошептал он. – Померещилось и не было ничего. – И повторил уже более уверенно: – Конечно – не было!

Он правил лодку к тому берегу, где ждала его новая жизнь, и не видел, как на оставленном берегу седовласый, но крепкий старец отбросил в сторону не нужное ему больше тельце вороненка.

Тринадцать лет назад

Повешенный был на своем месте, раскачивался в петле точно на качелях и, кажется, смотрел с усмешкой. Хотя, какая усмешка, если лица у него не было вовсе – только бледной кляксой, размытое пятно. Эта неестественная белизна пугала, выделяясь в кромешной тьме. Складывалось ощущение, что, кроме нее и покойника, болтавшегося на веревке, конец которой терялся в клубящейся темноте, не существует больше никого и ничего.

Даже собственные ладони увидеть никак не получалось, в то время как голос в голове настойчиво твердил о необходимости сделать это немедленно. Голос оставался единственным проводником в этом ледяном мире, ставшем вместилищем ее личного кошмара.

Ей потребовалось немало усилий, чтобы шевельнуть одним пальцем, она не видела, просто чувствовала, так оно и есть.

А голос постепенно затухал, тишина сильнее давила на барабанные перепонки, в висках набатом пульсировала кровь.

Было холодно и страшно.

Так случалось всякий раз, когда она возвращалась в это место, где будто попадала в фильм, который видела много раз и выучила наизусть каждую сцену. Изменить хоть что-то невозможно, ведь фильм уже снят и остается одно – наблюдать за происходящим на экране. А поверить в то, что фильм – просто выдумка, никак не получалось. Она хотела представить, как раздастся голос режиссера, оповещая об окончании работы, погаснут софиты, актеры смоют грим, сдадут костюмы, чтобы снова жить своей обычной жизнью. Представить тоже не получалось, ведь она уже находилась внутри собственной головы, откуда был лишь один выход – в кошмар реальный и осязаемый.

Сценарий написан не ею, пойти против него не получится. И хотя голос заставлял верить в обратное, она сдалась.

Как обычно.

Покойник тем временем дернул головой: неудобно ему в петле, туго. Непослушные руки, с нереально длинными пальцами потянулись к веревке в бесплодной попытке, если не освободиться, то хотя бы ослабить узел. А с соседней ветки за его манипуляциями спокойно наблюдал крупный ворон, зыркая налитыми мутной белизной глазами.

Внезапно к страху от близости монстра прибавилось еще кое-что – ощущение постороннего присутствия. Сколько раз она возвращалась сюда и ничего не чувствовала, кроме проникающего, казалось бы, под кожу холода. А вот теперь появилось нечто новое. И это новое пугало куда сильнее, оставаясь невидимым и неуловимым. Краем глаза она заметила быстрое движение: кто-то или что-то кинулось в сторону и замерло у нее за спиной.

Голос в ее собственной голове делался все тише. Она изо всех сил хваталась за ускользающие слова, понимая, что снова не справилась.

Не смогла.

Струсила.

Голос дрелью буравил лоб, наматывая на спираль сверла обрывки самообладания, требовал посмотреть висельнику в лицо-кляксу, что у нее почти получилось.

Малодушное «почти» заскребло острым когтем по черепу изнутри, захотелось сжать виски, раздавить боль точно спелую ягоду, чтобы услышать упругий хлопок, а после размазать подушечками пальцев липкий сок. У нее почти получилось.

Снова почти…

И получилось бы, если бы покойник не начал вдруг трястись в конвульсиях, верещать на всю округу.

От этого пронзительного крика кровь в жилах моментально выстыла, забрав последние крупицы тепла. Страх сковал тело, заморозил мысли. Барабанные перепонки напряглись до предела. Наверное, поэтому звук лопнувшей веревки она уже не услышала. Увидела только как мертвое тело, продолжая извиваться и трястись, упало на землю. Хрустнули, ломаясь, мертвые кости.

А после тишина накрыла все вокруг непроницаемым куполом.

Она уже решила, что все закончилось, когда сложившийся в нелепой позе покойник сперва шевельнулся, а потом встал на четвереньки и пополз в ее сторону. На его длинной, тощей шее болталась грязная петля, словно созданный каким-то безумным кутюрье галстук.

Она хотела сделать шаг назад, но едва не упала – нога в кроссовке по щиколотку ушла в вязкую топь. В нос ударил гнилостный запах. Ледяная вода тут же хлынула в обувку, отогнав на мгновение липкий морок. Почувствовав неожиданный прилив сил, она дернулась. Топь с влажным чавканьем выпустила ногу из захвата, оставив при себе в качестве трофея новенькую кроссовку.

Развернулась, чтобы убежать, но уже в следующую секунду оказалась в жестком захвате чьих-то рук. Бестолковая попытка вырваться ни к чему не привела. Нужно вспомнить, как выйти отсюда. Она точно знает как.

Или знала?

В голове оказалось пусто, будто там пропылесосили. Она почти физически чувствовала напряжение мозга, казалось, он пульсирует, увеличивается в размерах, но это не помогло – ни единого нужного воспоминания. Стало не просто страшно, ужас окутал ее плотным, непроницаемым коконом, постепенно сжимаясь, заставляя внутренности собраться в тугой ком.

Не понять уже: кто или что держал ее, шептал неразборчиво на ухо, гладил по щеке ледяными пальцами. Даже оживший покойник замер и наблюдал. Тень, скрывающая его лицо, медленно сползла, осыпаясь пеплом на землю. Еще немного и можно было увидеть…

…И вот, когда тень ушла с мертвого лба, пространство разорвал громкий голос с приказом проснуться…

1

– Опять уходишь? – Мать стояла в дверном проеме кухни, пока Вера, согнувшись в три погибели одной рукой натягивала туфли, а другой пыталась удержать слетающую с плеча сумку. – Сегодня же выходной, ты обещала съездить к Мишке в больницу. Да брось ты свою сумку, оденься нормально!

– Мам, у нас экстренная съемка. – Вера ненавидела оправдываться, но с матерью такое приходилось делать очень часто. – Не все актеры могут приехать в назначенные даты, кого-то доснимаем отдельно. Сегодня очень важный день, а наш режиссер не любит, когда опаздывают.

– Ты с ума сойдешь со своими колдунами! – Она подошла к Вере, но помогать не спешила, просто наблюдала, как та справится. – Неужели нельзя было устроится в какую-нибудь кулинарную программу? Какого ляда тебя понесло в этот вертеп?

– В вертепе, как ты выразилась, мама, очень хорошо платят. А колдуны там ненастоящие и бояться их не стоит.

– Я и смотрю: ты по ночам вскакиваешь после своих ненастоящих. – Мать все же поддержала ее под руку. – Таблетки хоть принимаешь?

– Спасибо, мама. – Вера распрямилась, сдула со лба челку. – Принимаю.

– Ладно уж, иди. На обратном пути купи хлеба и сок Мишке, я сама завтра отвезу. Тебе же некогда.

Мать развернулась, дав понять, что разговор окончен, а Вера с трудом удержалась от грубости. Она даже не знала вернется ли сегодня ночевать. Ее работа всегда непредсказуема. И мать понимала, что все именно так, но все равно стояла на своем.

– Нет мест! – водитель маршрутки, усталый дядька, махнул рукой и нажал кнопку на приборной панели.

Автоматическая дверь поползла в сторону, отсекая Веру от пассажиров, которым повезло подойти на минуту раньше. Люди отворачивались, стараясь не смотреть на нее, будто ощущали вину за то, что ей придется остаться здесь одной.

В груди переворачивалась ярость, невысказанная злоба не давала нормально дышать, и Вера, испугавшись, что сейчас просто возьмет и задохнется, сделала несколько глубоких вдохов. Она не дышала, а пила прозрачный воздух жадными глотками.

Майский микс из воспоминаний о недавней зиме, замешанных на крылатых ожиданиях грядущего лета, пьянил и кружил голову. Буквально на миг Вера почувствовала себя счастливой, уносясь мыслями туда, где не было болезни брата, где мать встречала ее по утрам улыбкой, а не сочувствующей гримасой с оттенками вины и осуждения одновременно.

Она хорошая женщина – ее мама. Но даже самые хорошие люди порой забывают о том, кто они такие, столкнувшись с жизненными испытаниями. И хорошие не становятся плохими, они по привычке стараются соответствовать ожиданиям других. Если от них ждут озлобленности, они просто не могут поступить иначе. Не могут, и все тут. Даже не помня своей сути такие люди не изменяют ей.

Вера не любила себя жалеть. Если начать, остановиться уже не получится. Она попробовала однажды и запомнила те ощущения: перед ней открылась зияющая пустотой пропасть, в которую Веру влекло необъяснимое чувство легкости и безмятежности. Пропасть ни в чем ее не обвиняла, она приглашала провалиться в нее, укутаться черной невесомой ватой, клочьями торчащей из разверстой пасти.

Вера уже почти решилась, когда на периферии зрения появилась мать. Домашний халат, в который она никогда не позволяла себе облачаться, потому как считала подобные туалеты уделом опустившихся на дно домохозяек, болтался на ней застиранной тряпкой. Дешевый, расписанный некогда яркими алыми драконами, теперь он был застиран до такого состояния, что мифические твари стали похожими на серые шланги, сваленные на заброшенной стройке. У ее матери не было такого халата и не могло быть.

Вера завертела головой, она хотела увидеть брата. Он ведь должен быть здесь. Он не бросит мать. Обязательно выйдет из больницы и станет жить как прежде. Его болезнь – это ведь не навсегда. Но его нигде не было. Только полные тоски глаза смотрели на Веру.

Мать ее осуждала? Возможно. Дети рождаются, чтобы в будущем стать поддержкой и опорой для своих родителей. Опора не должна ломаться – только гнуться. Опора не жалуется, хотя и скрипит натужно. Вера не могла быть такой опорой, ведь она уже, кажется, сломалась.

Пропасть увеличивалась, урчала сытой кошкой, а рваные ватные комья уже лежали у самых Вериных ног.

Мать в застиранном халате развернулась и пошла прочь. Ее сгорбленная спина служила молчаливым укором. Нарисованный дракон шевельнулся, шелестя выцветшей чешуей, обвил талию женщины, подмигнул загадочно и прикрыл некогда янтарно-желтые глаза.

Вера разозлилась. На мать, на брата и на чертова китайского дракона с его хитрым прищуром. Она разозлилась на себя за то, что даже не смогла шагнуть в пропасть, где после короткого падения ее ждал бы покой. Неужели она не заслужила покоя?

Всего одна ошибка, допущенная в прошлом, не могла потянуть за собой вереницу несчастий, которым и конца не видно.

Не могла, но тянет.

И теперь Вера едет в призрачном поезде, у которого нет остановок; призрачный проводник не принесет чай и не предложит свежее белье. В поезде нет машиниста и нет других пассажиров, кроме нее. По пролетающим полустанкам бродят призраки прошлого, тянут длинные руки к вагонам, тут же одергивая их.

Даже призраки боятся!

Так почему не может бояться Вера? Почему она должна быть сильной и терпеть?

Звук автомобильного клаксона толкнул Веру в грудь.

– Идиотка, куда выперлась?!

Вера не сразу поняла, что кричат на нее. Оказалось, что она вышла на середину дороги и просто стояла, не обращая внимания на проезжающие машины. Она не помнила, как оказалась здесь. Неужели настолько крепко задумалась, что не увидела, какой опасности подвергла себя? И не себя одну. Из-за нее могли пострадать и другие люди: водители и их пассажиры.

– Извините, – пролепетала Вера, понимая, что ее не услышат, но ничего другого в голову ей не пришло.

– Уйди ты уже с дороги, овца! – орал все тот же водитель. А Вера даже не нашла в себе решимости посмотреть в его сторону. – Жить надоело, так пойди с моста прыгни, нечего людей под статью подводить!

Машины, как дикие звери, собравшиеся возле добычи, рычали моторами, соглашаясь с тирадой мужчины. Вера и сама соглашалась, она бы сейчас точно так же била по рулю, кричала бы, высунувшись из открытого окна.

Вера закрыла уши руками и поспешила вернуться на остановку. Вокруг собрались люди. Они смотрели на Веру, кто с сочувствием, кто с осуждением, но никто не догадался предложить ей помощь. Просто стояли, глядя на чужое несчастье, наверняка, радуясь, что не оказались на ее месте.

Вера была готова исчезнуть, раствориться, лишь бы не ощущать на себе цепкие взгляды зевак, когда возле нее мягко притормозила машина. Вера испугалась, что тот, кто кричал на нее, решил разобраться иначе. Но поняла, что не слышит криков и оскорблений. Машина показалась ей знакомой, хотя никто среди ее окружения на такой не ездил.

Склонившись к открытому окошку, чтобы рассмотреть лицо водителя, она едва не потеряла дар речи. Пальцы уже ощутили прохладу металла сияющей хромом ручки, но потянуть ее на себя Вера никак не решалась. Когда же дверь поддалась, беззвучно открывшись, она вдруг поняла, что теперь не может заставить себя сделать даже шаг.

– Вам плохо? – Заботы в голосе говорившего было не больше, чем в автомобильном клаксоне. – Нужна помощь?

– Н-нет, – поперхнувшись словом, точно хлебными крошками, Вера кашлянула в кулак и все же юркнула в спасительное нутро машины.

Она еще не успела захлопнуть дверцу, когда водитель выжал педаль газа и Веру буквально вдавило в кожаную спинку сиденья.

Ехали молча. Дорогая иномарка уверенным хищником неслась по шоссе, распугивая резвые машинки, которые послушно уступали дорогу, будто боялись проявить ответную дерзость. В салон не проникали звуки из внешнего мира, и Вера мечтала поскорее оказаться на работе, лишь бы нарушить проклятую тишину.

Ситуация казалась до невозможного абсурдной. Он что, следил за ней? Но зачем? У него была уйма возможностей поговорить, объясниться, но он четко дал понять, что их отношения не выходят за рамки рабочих. Будто ничего никогда не случалось и они друг другу чужие. Вера и сама старалась свести их общение на работе к минимуму, хотя один лишь факт его присутствия выводил ее из себя. Но приходилось терпеть и делать вид, что ее все устраивает.

Она не смела повернуть головы, отчетливо понимая, водитель не сделает ответного жеста, он просто забыл о своей пассажирке.

Что он вообще здесь делает? Не мог он оказаться возле ее дома. Не теперь уж точно.

А ведь она ждала его тогда. Верила, что стоит ему вернуться и все само собой наладится. Вместе они непременно бы справились. Только дни сменялись днями, пролетали недели и месяцы, а он так и не появился.

Вера не запомнила, когда перестала ждать. Кто-то свыше сжалился над ней, обрезал натянутую, ноющую при каждом новом прикосновении нить. Она даже не слышала звука рвущейся нити, просто вдруг стало все равно.

«Ты до конца жизни решила по нему убиваться?» – как-то спросила мать. Вера хотела закричать, выплеснуть наружу скопившуюся тоску и… не смогла. Она прислушалась к себе и поняла – все закончилось. И это тоже было странно. Она не умерла, ее не раздавило горем. Вера оказалась жива и относительно цела.

Так куда все ушло?

Не мог такой груз просто раствориться. Не мог, но растворился же.

Вера принялась жить обычной жизнью. Ходила на работу, общалась с матерью, навещала в больнице брата.

Со стороны она наверняка казалась совсем обычной. На самом же деле она возвела внутри стену. Настоящие катакомбы. И они казались ей нерушимыми, ровно до того дня, когда вся ее заново отстроенная жизнь, рассыпалась, оказавшись не каменной крепостью, а пластиковым конструктором. Когда тот, кто предал ее, бросил в момент наибольшей в нем необходимости, вернулся спустя почти тринадцать лет.

Их заново представили друг другу около года назад, как представляют совершенно посторонних людей. Он скользнул по Вере пустым взглядом и даже не улыбнулся. А ведь люди, которые давно не виделись, обязательно улыбаются при встрече, пусть даже их прошлое не вызывает такого желания. Это как маркер, как рефлекс в конце концов, его нельзя сдержать или как-то контролировать.

Вера пыталась сохранять спокойствие, хотя внутри у нее взорвался вулкан. Она не верила глазам, но поверила ощущениям. Да, Марк сильно изменился, стал старше, даже можно сказать – состарился. Седина в темно-русой шевелюре отнюдь не украшала и не придавала шарма.

Не может человека украсить боль.

И шрамы не могут.

Один тонкой ниточкой пролег от правого виска к скуле и был практически не различим, только Вера вдруг коснулась своего лица в том же самом месте, ощутив легкое покалывание под пальцами. Второй шрам, куда заметнее, рассекал покрытый сизой щетиной подбородок, прочерчивая неровную дорожку между коротких, жестких волосков.

Вера тогда смутилась, опасаясь, что слишком пристально рассматривает мужчину, и сделала вид, что сверяется с чем-то в планшете, который даже не включила. Мужчина вдруг поморщился, отступая на пару шагов. Неужели ему настолько неприятно ее видеть, что он вот так демонстративно решил это показать?

– Вера, ты с нами? – Голос заставил ее вздрогнуть. – Ты слышала, что я сказала? Передаю господина Воронова под твою ответственность, пожалуйста, введи его в курс дела.

Вера не хотела ответственности. Она вообще ничего не хотела. Разве что провалиться сквозь землю и отсидеться там, пока снова не сможет нормально дышать.

Марина Комарова, один из продюсеров шоу, смотрела на нее поверх очков. Вера знала – дурной знак, когда «железная Мэри», как называли ее за глаза сотрудники, вот так смотрит. Но тогда ей не было страшно. Она испытала куда больший ужас, который вулканическим пеплом накрыл все прочее.

– Да, Марина Сергеевна, я поняла. Все сделаю.

– Хорошо.

Женщина прошла мимо, обдав Веру облаком терпкого парфюма, и бросила на ходу:

– Как освободишься, зайди ко мне.

…Проклятая дверь никак не поддавалась. Вера дергала ручку, чувствуя, как внутри нарастает раздражение и стыд.

С ней творилось явно неладное. Чего, спрашивается, разнервничалась? Заело замок, бывает. Нужно просто попросить о помощи.

Но как просить? Когда-то Вера нуждалась в нем, даже в простом его присутствии. Он отказал. Не захотел или не смог.

Да разве это важно, когда она погибала без него, пропадала?!

Конечно, глупо сравнивать произошедшее тогда и заклинивший теперь замок, но она зачем-то сравнивала и накручивала себя.

И когда она уже отчаялась, он вдруг наклонился вперед и небрежно потянул хромированный рычажок двумя пальцами.

Дверь бесшумно открылась.

Сердце Веры пропустило удар. Он был настолько близко, что она почувствовала едва уловимый аромат лосьона после бритья. Она вспомнила запах. Точно такой же лосьон она подарила ему на день рождения тринадцать лет назад. Глаза немедленно защипало, щеки ее вспыхнули, и Вера, пробормотав слова благодарности, пулей вылетела из машины.

2

Марк Воронов думал, что все давно закончилось, перетерлось в беспощадных жерновах времени. Он даже смирился со своим новым статусом шута и лицедея. Кто же виноват, что шутам за их кривляние кидают под ноги золотые дублоны, а настоящим «талантам» обычно достаются жалкие крохи?

Все бы ничего, и уже не так пугают вернувшиеся ночные кошмары, но где-то внутри все равно зудит. Доктор обещал, что пройдет. Выходит, обманул доктор? Врал в лицо и не краснел? Так чем же Марк теперь хуже? Почему он до сих пор чувствует свою вину за ту ложь, что читает с листа? Он просто актер. Это его работа, в конце концов.

Он сыграл не один десяток ролей, среди которых были отъявленные мерзавцы и абсолютные отморозки. А вот поставь всех тех отморозков на одну чашу весов, на вторую усади самого Воронова, и он не сможет ручаться в какую сторону весы качнутся.

– Паскуда ты, Маркуша. – Как-то сказал ему обиженный на него актер, у которого Марк буквально из-под носа увел роль. Не потому, что очень хотел, просто – мог.

Встреть он теперь того человека, пожал бы руку. Тогда набил морду.

Марк Воронов опаскудел, превратился из творца в потребителя. То, отчего отгораживался, за что презирал других, теперь стало смыслом его существования.

Ложь всегда казалась ему чем-то сродни плесени. Она не может локализоваться в одном месте, обязательно расползется на огромную территорию. У лжи отвратительный запах и цвет, а уж пробовать ее на вкус – просто-таки последнее дело.

Как же так вышло, что ложь стала для Марка чем-то обыденным? Когда он переступил ту черту, к которой запретил себе даже приближаться?

Кстати, та украденная роль едва не перечеркнула его стройную карьеру. Осечку ему простили, хотя и полоскали после его имя в семи водах да с ацетоном. Простили бы тому, чье лицо даже не задержалось в памяти, – тот еще вопрос. Так может не настолько он был и плох, если, пусть окольными путями, да помог кому-то? Продолжения той истории Марку никогда не узнать. Да и надо ли?

Память давно играла на его стороне. Подтерла лишние линии, точно рука профессионального художника, оставив все же бесцветные борозды: глубокие, уродливые, навсегда отпечатавшиеся на холсте его судьбы. Поверх этого грубо легли яркие пятна и штрихи. И он долгое время думал: не видно – значит, и нет ничего. А ведь коснись пальцами тех борозд, они зазвенят напряженными струнами, затянут заупокойную, пробуждая призрачные образы прошлого.

Он из кожи лез, чтобы оставаться на плаву. И чем все закончилось? Ярким светом, режущим точно острый нож по беззащитным глазам, высекая вместе с искрами слезы. За тем светом не было рукоплесканий, завороженных лиц, ловящих каждое его слово. Только черная пропасть, куда он мчался на бешенной скорости.

Сведенная судорогой нога давила на педаль тормоза и не чувствовала сопротивления.

Та авария стала закономерной точкой в его бесконечной гонке по кругу.

Но даже в короткие мгновения свободного полета сквозь лобовое стекло, Марк отметил трагичность момента, думал, как мог бы поставить кадр умелый режиссер.

Потом резкая боль и темнота.

Лучше бы он тогда умер.

Следующие несколько месяцев оказались вычеркнутыми из его жизни. Короткие вспышки сознания сменялись мутным, отравленным болью и медикаментами полусном, похожим на горячечный бред.

И в этом бреду Марк все время оказывался один.

День выписки из больницы запомнился ему до мельчайших деталей.

Вот он вышел на крыльцо, зажмурился от слепящей белизны снега, искрящегося серебром в лучах хилого зимнего солнца. Прикрыл лицо руками и простоял так какое-то время.

Все ему казалось нереальным.

В больницу его привезли осенью, на исходе необычайно теплого сентября. Тогда еще не все листья успели сменить окрас, тут и там пестрели зеленью деревья, передавая последний привет уходящего лета. Теперь же, насколько хватало взгляда, лежала белоснежная равнина.

Разумеется, в его палате были окна, но он старался не подходить к ним, даже когда смог передвигаться без осточертевших костылей. Просил задергивать плотные шторы, ссылаясь на мешающий дневной свет, за что прослыл едва ли не сумасшедшим. Персонал вообще не стеснялся в выражениях, обсуждая Воронова за закрытыми дверьми палаты, где, как они думали, их не будет слышно. О нем говорили так, будто его и нет вовсе.

То, что другие считали причудой, самого Марка пугало до колик в животе. Больше всего он боялся признать, что в его отсутствие жизнь продолжалась.

Обходилась без его участия, усадив Воронова на скамейку запасных.

Как бы он того ни желал, время, застывшее в стенах больничной палаты, не остановилось для всего остального мира. Оно все так же спешило куда-то, постоянно ускоряя неумолимый бег.

Когда глаза привыкли к яркому свету, Марк сделал несколько осторожных шагов. Глупо было опасаться упасть – ходить-то он не разучился. Последние недели и вовсе прошли в изнуряющих пытках, по чьей-то злой воле называемых реабилитацией.

Левая нога отозвалась отдаленной болью, чуть согнувшись в колене. К этому тоже предстояло привыкать.

– Через полгода, максимум – восемь месяцев, боль перестанет быть навязчивой. – Доктор, седой дядька с усталым лицом, смотрел на него сонно, моргая из-за прозрачных стекол очков в тонкой металлической оправе. – Придется три раза в неделю приезжать к нам. Но, если есть возможность, наймите инструктора или обратитесь в частный центр.

Воронов не смог сдержать зевка.

В голосе доктора угадывались просящие нотки. Марк и сам понимал, что слишком долго злоупотреблял помощью. В муниципальных учреждениях работают исключительно за идею и лишняя нагрузка никому не нужна. Поэтому дальше ему придется самому.

– Я приду. – Воронов врал, заливая фундамент для будущей глобальной платформы, на которую он взгромоздится в виде монумента себе самому. – Только восстановлюсь в театре и сразу к вам.

Доктор равнодушно кивнул. А Воронову вдруг сделалось стыдно. Зачем он упомянул театр? Ведь за все время никто не признал в нем того, кем он являлся. Никто не попросил автограф и не воскликнул, пытаясь скрыть рвущееся наружу обожание: «Это же вы!» – именно так, с восклицательной интонацией, без оскорбительных сомнений.

Для чего же он сделал акцент на своем статусе тогда? По-хорошему стоило бы объясниться, дать понять, что не имел в виду ничего такого. Но доктор уже потушил лампу на рабочем столе и встал, недвусмысленно указывая Марку на дверь.

На улице щеки его пылали. Воронов списал все на щиплющий кожу мороз. И, хотя он нашел себе сотню оправданий за неудобную ситуацию с доктором, теперь на него напало необъяснимое чувство, которое он даже не смог идентифицировать.

А еще он не знал, как жить дальше. Не знал – и все тут.

Месяцы, проведенные в изоляции от мира, ощущались годами. И дело было даже не в том, что будто бы вчера светило солнце и добрая половина деревьев щеголяла зеленью, а теперь земля дремала под белым покрывалом. Изменилось нечто неуловимое. Изменилось без возможности исправить. Потому как нельзя исправить то, что и понять-то не получается.

Его жизненный путь совершил крутой вираж. Там, на дороге, когда его нога давила на педаль тормоза, не ощущая сопротивления, он понял, что потерял контроль не только над автомобилем, но и над собственной судьбой. Он слишком расслабился, мчал по жизни как по гладкой, едва отремонтированной трассе, ловя ложное ощущение безопасности, наслаждаясь встречным ветром в лицо. Но когда в то самое лицо начали впиваться острые стекла, стало понятно, что ничего он больше не решает. Машина перевернулась несколько раз, его швыряло по всему салону, доходчиво давая понять, что бывает с тем, кто вдруг решит назначить себя богом.

Все честно. За что боролся.

Тем же вечером Воронову объяснили, что работы у него больше нет.

– Ты пропал почти на полгода. Кем мне было закрывать дыры? – Зиновий Григорьевич Заславский, руководитель театра, нервно расхаживал из угла в угол, теребя в руках мятый носовой платок. – Никто не давал гарантий твоего возвращения.

– Мне доктора ногу по кускам собирали. – Марк не рассчитывал на жалость, он жаждал справедливости.

– Марк, – Зиновий Григорьевич тяжело дышал, положив руку на грудь, – мы не на заводе трудимся, понимаешь? Зрителю плевать на твои болячки, ему нужен кумир. Все твои роли отданы Паршину. Прости.

– Я провалялся на казенной койке чертову прорву времени, – Марк старался держать себя в руках, но сжатые зубы и побелевшие костяшки согнутых пальцев говорили красноречивее него, – и вы ни разу не пришли. Почему?

– Ну как бы я пришел? У меня по три спектакля в день, плюс репетиции. Вся хозяйственная часть теперь на мне. – Мужчина грузно опустился за массивный стол, принялся демонстративно собирать разбросанные в беспорядке бумаги. – А еще город повесил на нас дэбильный, прости господи, кружок для юных дарований. Ты видел те дарования? Они двух слов связать не могут. Я живу на работе!

Голос Зиновия Григорьевича сорвался на крик.

– Понимаю. – Марк за все время разговора так и не присел, хотя боль в ноге сделалась почти невыносимой. – У меня остался неотгулянный отпуск и…

– Да-да, – засуетился руководитель, – сейчас все сделаем. Тамара тебя рассчитает, я распоряжусь. Да ты присядь, в ногах правды нет. – Он кивнул на стул, поднимая трубку дискового телефона, ровесника самого театра.

– Я постою.

– Сядь, Марк, – совсем иным тоном велел мужчина. Уже не просьба, скорее приказ. – Мне некуда тебя деть, все давно расписано. На «кушать подано» ты не пойдешь, а ничего другого предложить не могу.

Трубка зашипела, и Зиновий Григорьевич отвлекся на разговор.

Из театра Марк выходил уже другим человеком. Если и теплилась в нем какая-то надежда, теперь ее растоптали и вряд ли она снова начнет светить.

Точно издеваясь, посыпал колючий снег. Пришлось поднять ворот пальто и застегнуться на все пуговицы. Пальто не было рассчитано на долгие прогулки, холод без промедления пробрался под тонкий кашемир, облапив невидимыми ледяными руками.

Окна театра чадили желтоватым светом, провожая его в новый путь, даже не дав прощальных напутствий. Театр всегда был его домом. Там он проводил почти все свое время, забегая домой лишь принять душ, поспать и переодеться.

Теперь придется наверстывать упущенное.

– Вот возьму и кота заведу. – Марк присел на корточки, протянул руку навстречу всклокоченному рыжему зверю с большими янтарными глазами. Зверь взялся ниоткуда. Только что его не было и вдруг появился.

Кот не испугался. Подбежал, понюхал руку, разочарованно фыркнул, не обнаружив угощения, и принялся тереться об ногу человека, оставляя на темных брюках рыжие волоски. Кот урчал, а сердце Воронова сжималось от жалости к бездомной животине. Домашние не бывают такими тощими и неухоженными. Хотя, уличные коты, редко доверяют людям. Выходит, этого красавца вышвырнули на улицу, как и его самого. Выходит, они друзья по несчастью?

Кот протяжно мяукнул, боднув башкой с треугольными ушами раскрытую ладонь Марка.

– Прости приятель, – Марк развел руками. – Раньше я бы мог отнести тебя в буфет, и никто бы не посмел тебя прогнать. Теперь меня самого выставили вон.

Кот смотрел пристально, так, точно требовал чего-то. Марк расценил его взгляд по-своему и вывернул карманы. На снег посыпалась желтая труха, бывшая когда-то сигаретой. Кот понюхал рассыпавшийся табак. Чихнул. Уселся на задние лапы, обвив себя хвостом. А Марку уже было не до него. Расширившимися глазами он смотрел на выпавший вместе с остатками сигареты клочок бумаги, оторванный от тетрадного листа «в клетку».

На клочке, написанные округлым, аккуратным почерком, поместились всего несколько слов. Марк помнил их наизусть, но повторить даже мысленно не согласился бы под страхом смерти.

Несколько слов, которые изменили очень многое.

Он поднял ненавистный клочок дрожащими пальцами. Поднес к глазам. Зрение у Марка всегда было идеальным, а вот теперь вдруг подвело. Все вокруг плыло и искажалось. Даже случайный знакомец-кот обернулся рыжей, бесформенной кляксой.

Щеки Марка вспыхнули, чему виной был уже точно не мороз. Во рту разлился солоноватый привкус. Он не заметил, как прокусил губу до крови.

Стало жарко и душно. Марк дернул ворот пальто. В снег упала черная пуговица.

Кот ненадолго заинтересовался пуговицей, тронув ее лапой. Куда больше его внимание приковывал странный двуногий с отросшими до плеч волосами, неопрятной щетиной на впалых щеках. Почему он плачет? Неужели не понимает, насколько он счастлив, даже просто имея свой дом, где можно спрятаться от холода? Дом, в котором всегда в достатке еда и можно спать хоть целый день под горячей батареей. А ночью сидеть на подоконнике, когда никто тебя не тискает и не мешает наблюдать с высоты за пустынной улицей. Глупый двуногий.

Марк не знал мыслей кота, но, наверное, очень бы им удивился. Он был занят другим важным делом, втаптывал в снег ненавистный клочок бумаги, который изменил очень многое.

Изменил все.

Кот хотел уйти. Ему было жаль двуногого, но приближалась ночь и нужно искать убежище, чтобы дожить до утра, а не околеть где-нибудь под забором. Он потрусил к темному провалу подвального окошка, когда его подхватили на руки и сунули за пазуху, где сразу стало тепло и пахло очень знакомо. Он боялся шевельнуться, чтобы человек внезапно не передумал и не выбросил его на холодный снег.

Кот благодарно заурчал и закрыл глаза, чтобы открыть их уже в своем новом доме.

* * *

Зиновий Григорьевич не осуждал Марка, когда тот уходя, громко хлопнул дверью. На его месте он поступил бы куда более жестко.

Он знал об аварии, случившейся несколько месяцев назад, ему позвонили утром следующего дня из больницы, куда отвезли Марка. Он даже уточнил номер палаты и часы посещений, но поехать, чтобы увидеть обездвиженным того, кого считал почти сыном, оказалось выше его сил.

Доктор, проводивший операцию, потом еще одну и еще, не давал никаких гарантий, кроме той, что пациент будет жить.

Утешение было так себе. В конце концов в театре целый штат молодых, амбициозных и, главное, здоровых актеров. Марк принимал законы дикой стаи, царящие в театре, и вскоре он обязательно сможет простить своего руководителя.

Зиновий Григорьевич даже придумал для себя оправдания, которые собирался озвучить Воронову при встрече. Но увидев вместо него осунувшегося, состарившегося на добрый десяток лет калеку, испугался. Марк даже стоять нормально не мог, но из последних сил храбрился, показывал характер. Когда-то он был вожаком в стае волков, которого выгнали при первом же промахе. Пришел новый вожак: сильный, зубастый, злой. Старому здесь больше не было места.

Эта его хромота. Ну какая сцена с таким-то дефектом? Специально прописывать для ролей трость или костыли? Бред. Калека по жизни, он не согласился бы играть таких же на сцене. Пусть уж лучше сейчас смирится с окончанием карьеры, чем станет горько сожалеть после.

Зиновий Григорьевич не сомневался, что все сделал правильно. И все же оставалось еще кое-что, что он мог сделать. Особо рассчитывать на удачу не приходилось, но за попытку его точно никто не осудит. Да и не узнает.

Набрав знакомый номер, мужчина дождался ответа и спросил:

– Паша, ты еще не передумал снимать свое шоу про колдунов? Пришлю к тебе человечка?

3

… – просыпайся! – кто-то потряс Веру за плечо, вытаскивая из кошмара.

Распахнув глаза, она непонимающе уставилась на улыбающуюся физиономию. Физиономия принадлежала Борьке Кудинову, рубахе-парню, но профессионалу высшего класса. Руководство переманило его с другого канала и нисколько не прогадало.

– Я проспала? Боря, пожалуйста, скажи, что это не так!

– Не так, – успокоил Борис. – У нас еще полчаса, не хотел тебя будить, но ты кричала во сне.

Вера почувствовала, как щеки заливает краска стыда. Мало того, что заснула в операторской, так еще и шум подняла. Не первый раз, кстати. Если так пойдет дальше, Борька перестанет пускать ее на свой диван. И однажды она рухнет от недосыпа загнанной лошадью.

– Прости, Борь. – Вера встала, сложила плед, которым ее заботливо укрыли, и потянулась за сумкой, где, она точно помнила, оставалась пара сигарет.

– Бросала бы ты курить, мать. – Боря настраивал что-то в лежащей на его коленях камере, смотря на Веру через объектив.

– Пробовала, не получается, – ответила Вера, делая первую затяжку. – Работа нервная, сам знаешь.

– Дело твое. – Боря поднялся на ноги. – Но мужики не любят курящих женщин.

– Главное, ты меня любишь, – отшутилась Вера и, раздавив сигарету в пепельнице, вышла из операторской.

– Полная тишина! Колдун на площадке! – динамик хрипел, его давно нужно было заменить, но дела у шоу шли не так хорошо, как рассчитывало руководство. Прокатившаяся по центральным каналам волна разоблачений, серьезно скосила рейтинги, и в кулуарах зашептались о закрытии некогда перспективного проекта. Некоторые сотрудники давно подыскивали себе новые места. Никто не хотел оставаться с позорной меткой в трудовой книжке, каждый старался подстраховаться и сбежать с тонущего корабля до того, как ступни лизнет ледяная вода неизбежности.

Под высоким потолком ангара вспыхнули несколько мощных ламп, вырисовывая на бетонном полу подобие цирковой арены. Тут и там на сером бетоне блестели ртутные лужицы, подернутые радужной пленкой, пахло сыростью, и несмотря на теплую погоду, в помещении было ощутимо прохладно. Денег на павильонные съемки не хватало, приходилось снимать в таких вот ангарах, давно заброшенных, потому стоящих сущие копейки.

Вера стояла в стороне от освещенного участка, наблюдая за происходящим в небольших мониторах, следящих за участником в кадре. Боря медленно двигался по границе света, дублируя установленную на кране камеру. Его движения были плавными, даже изящными. Вера любила наблюдать за работой операторов, пожалуй, куда больше, чем за притворщиками, называющими себя магами и чародеями.

В круге света расставили двенадцать стульев, на каждом из которых расположились девушки, похожие друг на друга как родные сестры. Вера нервничала. Она, конечно, дала Воронову четкие инструкции, вплоть до цвета кофточки, в которую будет одета нужная ему участница, но зная его своенравный характер, она ожидала любого подвоха, стоило лишь знакомой фигуре появиться под команду режиссера.

Марк Воронов чувствовал себя уверенно и чуточку высокомерно. Он либо не играл совсем, либо же его актерские способности находились на той высоте, до которой простым смертным просто не подняться. А у подножия – происходящее на вершине всегда кажется совершенным.

Он прошел и остановился у едва заметной линии, прочерченной мелом. На монтаже все сделают так, что линии не будет видно, а неискушенный зритель поразится насколько тонко колдун «ощутил» границу, за которую ему нельзя наступать.

– Марк, а почему вы не подошли ближе? – Из тени выплыла ведущая проекта Диана Соул. По ее удивленному тону зрители у телевизоров должны были уловить степень напряжения. – Вы что-то почувствовали?

Вера внутренне подобралась, готовая кинуться на помощь. Если Воронов вдруг скажет, что он остановился возле прочерченной линии, ее просто уволят. Он и без того несколько раз срывал съемки. Приходилось заново собирать участников, выстраивать декорации. Благо, изначально было принято решение не приглашать зрителей для наблюдения за процессом – оптимизация расходов и прочее. Но случалось и такое, что сами обратившиеся за помощью люди, не желали приезжать повторно. Кому-то было далеко ехать, кто-то разочаровывался в способностях телевизионных колдунов, а кое-кто суеверно просил больше никогда не звонить, потому как в жизни начала происходить всякая чертовщина.

Если первые две категории еще поддавались силе убеждения, то третья оказывалась самой сложной. Редактора буквально рвали на себе волосы, не спали ночами, придумывая выход. В большинстве случаев все объяснялось просто: колдун не пожелал выходить к людям, но он все рассказал за кадром. И, конечно, совершенно случайно попал в объектив скрытой камеры.

Парадокс заключался в том, что именно выпуски с Вороновым имели самые высокие показатели по рейтингам. Народ готов был приезжать к нему не только второй, но, если потребуется, и третий, и пятый раз. Поэтому Воронова приходилось терпеть, идти навстречу и всячески под него подстраиваться.

После триумфальной победы в основном сезоне, продюсеры канала обязали Воронова отработать на них еще три года, сунув под нос подписанный контракт. Специально под него создали два новых формата, которые сулили руководству выход из кризиса, а то и вовсе возрождение былой популярности подобных передач.

Из Воронова слепили настоящую звезду. На его фоне любой, даже самый одаренный актер, казался серым и унылым. Очень скоро прошел слух, мол, колдун-то настоящий и все происходящее не иначе как проявление его магических способностей. На благодатной почве словно сорняки после дождя вылезали скандалы, лишь подогревавшие интерес к Воронову, а значит, и к каналу. Желающие пропиариться за его счет, сочиняли различные небылицы и на какое-то время не сходили с телеэкранов, получая свою минуту славы. Увы, дешевая популярность сдувалась быстро, как воздушный шарик после детского утренника, но никто не обижался. Телевизионные колдуны продолжали вести приемы страждущих уже в реальной жизни, зарабатывая очень неплохие деньги.

– Вы действительно хотите знать? – Густой, обволакивающий голос Воронова тяжелым облаком поплыл под сводами ангара. Даже эхо не смело вторить ему, опасаясь, видимо, что не сможет прозвучать так же эффектно, как оригинал.

– Конечно, – Диана обворожительно улыбнулась, тряхнув белокурой гривой, – иначе я бы не спросила. Так почему вы не пошли дальше, Марк?

– Барышня в голубой блузе. – Мужчина уставился на третью слева девушку, которая под его взглядом вжалась в стул. – Она боится меня. – На небритом лице мужчины появилась и тут же пропала улыбка. – С собой она принесла бутылочку святой воды и разлила на этом самом месте.

– Но Марк, – тут же подыграла ведущая, – помнится, вы неоднократно заявляли, что не работаете с черной магией, и святая вода не должна вас остановить.

Воронов выдержал долгую паузу. В эфире ее заполнят тревожной музыкой, а закадровый голос объявит перерыв на рекламу, дабы накалить градус напряжения и не отпустить зевак от зомбоящиков.

– Я не боюсь святой воды, – Воронов перешагнул черту под дружный выдох всех двенадцати девушек, – но опасаюсь нарушить личную границу, коли уж она была обозначена. – И снова шаг, на этот раз – назад.

Из таких мелочей в итоге и сформировался образ Марка Воронова. Он мало говорил о себе и старался не влезать в душу к другим, если того не требовал сценарий. Его речь всегда получалась краткой, отрывистой. В отличии от той же Дианы, стреляющей автоматной очередью фраз, Марк Воронов был скорее благородным револьвером. Он экономил слова-пули, четко подбирая нужный интервал для выстрела.

– Господин Воронов, – ведущая стрекотала назойливой цикадой, от которой хотелось отмахнуться. Ему нужно было сосредоточиться и отыграть свою роль до конца, а помехи извне порой доводили Марка до бешенства, – тогда, может быть, ваших способностей хватит на то, чтобы рассказать суть задания?

– Это ваша работа, госпожа ведущая, – легко парировал Воронов и подошел к девушке в голубой блузке. – Не бойся. Дай мне руку.

Девушка колебалась недолго, протянула подрагивающую ладошку и положила ее на широкую ладонь мужчины.

– Он больше не вернется, – речь Воронова текла застывающей смолой. – Ты напрасно боишься и сюда пришла зря. Он мертв. Я вижу его могилу.

Девушка попыталась высвободить руку, но Воронов, предвидя такой поворот, держал крепко, однако, старался не слишком давить силой.

– Ребенок… Думаешь, он виноват? – Колючий взгляд, впивающийся стальным шипом будто в самое сердце, тихая, уверенная речь. Марк знал свое дело. – Отпусти и забудь. На том свете таким, как… мы, не сладко. Он получил свое наказание. Все в прошлом.

Девушка раскачивалась на стуле, рассматривая Марка большими блестящими глазами. Он попал в самую точку. Вывернул наизнанку душу, выпотрошил пыльный мешок с воспоминаниями, рассыпав их по полу на всеобщее обозрение.

Марк с некоторой брезгливостью отметил, как оживился оператор, направляясь в их сторону. Нужен крупный план.

– Я не смогу простить, – наконец, произнесла девушка. – Я верила.

– Шарлатаны умеют расположить к себе. Ты поверила, и ему было достаточно твоей веры. Врачи все равно не смогли бы тебе помочь. Он лишь отсрочил неизбежное.

– Знаю. – Марк уже не держал ее, девушка сама вцепилась в пальцы мужчины, ища поддержки и сострадания. – Но я могла забеременеть снова, если пришла хотя бы на неделю раньше.

Она не задавала вопроса, но Марк все равно покачал головой, вызвав новый поток слез.

– Принесите воды, – попросила ведущая. – Марк, вы слышали задание?

– Отпустите ее и повторите задание, пожалуйста. Девушка здесь ни при чем.

Воронов обнимал рыдающую гостью шоу, шептал на ухо что-то успокаивающее, что обязательно запишут звуковики и выдадут в эфир.

Вера видела, как уводят девушку, как кто-то из техников сунул ей стакан воды. Вдруг сделалось стыдно за происходящее. Именно Вера смогла откопать ту неприятную историю, которую «увидел» Воронов и рассказал на камеру. У него получилось неплохо. Да что там – все получилось отлично.

Люди, смотря на чужое горе, успокаивают себя тем, что с ними такого уж точно не произойдет. Где-то и с кем-то там, но не с ними. Шоу для таких, не хуже консультации у психолога.

Интересно, та девушка думала так же? Вера помнила ее письмо, в котором она рассказала, как стала жертвой целителя, обещавшего излечить ее от бесплодия. Бедняжка несколько месяцев носила обманщику деньги за ритуалы, обещавшие чудо. А получила в итоге физические и душевные увечья.

Колдун оказался не просто шарлатаном, а самым настоящим преступником. На своих сеансах он подавал девушке чай, от которого в голове надолго поселялся дурман и после она не могла вспомнить происходящего на приеме. Но через какое-то время клиентка узнала о своей беременности. Радости не было предела, и она решила, что более не нуждается в услугах целителя. Он же решил иначе, запретив ходить к врачам, и сказал, что будет сам вести девушку всю беременность, во избежание негативных последствий.

Какими методами пользовался тот монстр, ни Вера, ни кто-то из редакторов думать не хотел, но даже часть правды вводила в состояние шока и ужаса.

Однажды доверчивая клиентка упала в обморок, едва выйдя из дома. И именно это в итоге спасло ее жизнь, она не успела попасть к своему мучителю, в руки которого отдалась добровольно. В больницу она поступила с сильнейшим кровотечением. Ребенка спасти не удалось. Врачи говорили о сепсисе и внутренних повреждениях, но она ничего не слышала, кроме затухающего стука крохотного сердечка, которое билось для нее с самого первого дня.

– Боря, ты снял? – не глядя на оператора, ведущая жестом подозвала гримера. Она не могла скрыть раздражения, но как только камера повернулась в ее сторону, Диана немедленно разродилась профессиональной улыбкой. – Итак, Марк, я повторю задание. Среди наших участниц есть одна, которая совершила преступление и понесла за него наказание. У вас осталось восемь минут, чтобы дать ответ. Вы готовы?

* * *

Вера замерла в ожидании. Она понимала: теперь ей точно влетит от режиссера и штрафа, скорее всего, не избежать.

Воронов не имел права удалять участницу. По сценарию он обвинял ее в убийстве целителя. Предупрежденные закадровым голосом зрители должны были взорваться шквалом эмоций: кто-то, искренне огорчившись провалом кумира, а кто-то, злорадно потирая руки от очередного разоблачения человека с якобы сверхспособностями.

– Готов. – Никаких эмоций, абсолютная, ледяная сосредоточенность. – Я сделал выбор и могу указать на нужную вам девушку.

– Марк, вы уверены? – очередная уловка ведущей. Безобидная реплика, которая, однако, добавит напряженности ситуации.

– Она. – Воронов небрежно кивнул в сторону и не дожидаясь реакции ведущей, покинул съемочную площадку.

Вера поняла – это конец. Ответ был отправлен на почту Воронову еще три дня назад, и он подтвердил получение письма короткой отпиской, но сейчас выбрал неверный вариант.

– Боря, твою мать, не тычь в меня камерой! – Диана не выдержала, сорвалась на крик. – Верните колдуна на площадку. Будем переснимать. Кто видел редактора Воронова?

– Я здесь. – Вера смело вышла вперед. Ее укрыло кисейное равнодушие. Она все видела и понимала, но подрагивающая пелена перед глазами создавала иллюзию защищенности от происходящего. – Постараюсь все исправить.

– Перерыв. Участники могут выйти выпить кофе, – неслось из динамиков. – Просьба не разбредаться, общий сбор через десять минут.

* * *

Нужно было заговорить с ней в первый же день, когда их только «познакомили». Теперь поздно. Да и нет смысла. Она его даже не узнала. Либо не захотела узнавать. Вон какая важная стала. Из рыжей замарашки, точно бабочка из кокона, родилась красивая женщина, уверенная в себе, независимая. Почему-то именно так он про нее думал теперь. Да, пожалуй, именно независимая. А еще гордая.

Для него она долгое время оставалась девочкой-подростком с ее неуклюжей любовью, которую она старалась прятать, но выпячивала всем напоказ. Она была забавной и милой. Чуточку наивной и чудной. А стала важная и независимая.

И теперь ее звали Вера. Вера это тебе не Ника и не Вероничка. В тех именах осталось их общее прошлое с его беззаботностью, легкой безбашенностью. Вера не помнит, каково это быть Никой, для нее все это слишком сложно. Вера не полезет целоваться к взрослому парню, Вера не соберется в опасный поход на заброшенное кладбище, Вера…

Его будто молния пронзила. Вера родилась на его глазах тринадцать лет назад. Только он, дурак, даже не понял. Ведь это Вера буквально тащила на себе перепачканного с ног до головы грязью и речной тиной брата-лба, наверное, вдвое тяжелее ее самой. Вера отвергала помощь и не проронила ни единой слезинки, хотя на ее глазах происходило то, чего просто не может случиться в обычной жизни, ведь это не кино со спецэффектами. А эффекты были, да еще какие. Куда всем доморощенным экстрасенсам до той жути, которой они, по сути дети, хоть ему и было почти восемнадцать, насмотрелись в ту ночь. В ночь, когда Ника сбросила старую оболочку, выпуская в мир Веру.

Даже когда, спустя почти полгода после его отъезда, пришло письмо, он еще не понимал, что написала его не наивная девочка, а вновь родившаяся женщина.

Он хотел вернуться к ней, даже поехал на вокзал, перечитывая в автобусе всего несколько строк, поместившихся на тетрадном листке.

Марк, здравствуй! Наверное, глупо, что я тебе пишу, при этом надеясь, что письмо затеряется в пути и ты никогда его не прочитаешь. Я хочу попросить у тебя прощения за сказанные слова. Ты не виноват. Никто не виноват. Так случилось и нам с этим жить. Мишка не разговаривает, его пытаются лечить, и я верю, что обязательно вылечат. Мама все время плачет. Втихаря, думая, что я не замечаю.

Ты, пожалуйста, не держи на меня зла. Я верю, что все у тебя будет хорошо. Ты только не думай, что мог повлиять на произошедшее.

Всего тебе хорошего и береги себя!

Ника.

До вокзала так и не доехал, вышел за три остановки и пошел домой пешком. Ему нужно было проветрить мысли, как говорил отец. Он-то решил, что Ника просит его о помощи, а она прощалась с ним в проклятом письме. На конверте не было обратного адреса. Кто знает, возможно, она переехала, и Марк мог прийти к пустому порогу. Она решила все за них. За всех решила, за него, за брата, за Женьку.

Белобрысого Женьку было жалко. Парня нашли закопанным по грудь в землю. Так они думали, что в землю. На самом-то деле все знали о болотах, и только Женьку угораздило провалиться в трясину.

Тогда к Марку пришел кошмар, который долгое время не хотел оставлять его в покое. Каждую ночь, снова и снова он видел, как приятель проваливается под землю, пытается ухватиться за его руку, но Марк не двигается с места, и Женька никак не может дотянуться. Он кричит, но Марк не слышит, видит лишь искривленный рот да расширившиеся в ужасе глаза.

Когда Женька затихал, оказавшись провалившимся по грудь, на его плечо садился крупный ворон. Птица смотрела на Марка глазом вареной рыбины: белым и вздувшимся. И всякий раз он просыпался от громкого клекота, рвущего мертвую тишину.

Сон был настолько реальным, что какое-то время после пробуждения Марк ощущал холод той ночи, а в нос забивался запах речной воды и ила. Вот только река в том месте давно пересохла, и вода в ней собиралась исключительно дождевая. Хотя и тут были свои странности. Дождь в ту злополучную ночь лил как из ведра, и все же они проваливались в зловонную жижу максимум по колено, перебираясь через старое русло. Не могло налить столько воды, каким бы сильным ни оказался дождь. Тогда Марк не придал значения, мало ли откуда пришла вода, может, там ключи подземные сохранились. И ощущение ледяных пальцев на щиколотках не могли быть реальными. Страх создал монстров, которых на самом деле не существует.

Он о многом хотел расспросить Нику тогда, но она вдруг замкнулась, сделалась отстраненной, даже пугливой, и когда родители велели собирать вещи, Марк не стал противиться. Так было лучше. И никакая сила не смогла бы удержать его.

Из окна поезда он увидел яркую рыжую макушку, пробирающуюся через толпу провожающих. Высунулся в окно, едва не вывалившись на перрон, когда макушка вдруг исчезла.

Показалось.

Не могла Ника оказаться там. Для нее Марк Воронов остался по ту сторону пересохшей реки, на заброшенном кладбище ведьм.

– Я ошиблась, Марк. – Ее слова ранили, едва достигнув ушей. Слова не наивной девочки, а в один миг повзрослевшей женщины. Она не играла роль, как часто делают подростки, подражая кому-то из взрослых, она искала нужные аргументы, но не смогла смягчить удара. – Так будет лучше, если мы не станем больше встречаться. Если бы я могла, я бы уехала, чтобы не попадаться тебе на глаза, но здесь мама и Мишка. Я так не могу.

Он не понял.

Обиделся, даже разозлился. Ничего ведь не изменилось. Почему они должны страдать из-за других?

Не понял он и полученного спустя полгода письма. Ника издевалась над ним, намеренно причиняла боль. Он ведь пытался ее забыть, а она взяла и напомнила о себе. Зачем? Хотела ударить еще больнее?

Ника любила его, он точно знал, что любила. Ей даже говорить об этом не нужно: прикрывая глаза, вспыхивая румянцем щек, а потом смотреть и ждать ответного признания.

Он не думал, что сможет забыть рыжую занозу, впившуюся в самое сердце. Слишком уж зудела оставленная ею рана.

Не думал, но забыл. Похоронил воспоминания о ней одной под грудой новых впечатлений.

У него было много женщин. Разных. И каждой он по-своему увлекался. Но никогда больше Марк Воронов не позволял себе увязнуть настолько, чтобы превратить свои чувства в одержимость, как было с рыжей Вероничкой. Он пообещал себе не подпустить ни одну даму дальше выстроенной границы, чтобы та не смогла царапнуть хищными коготками чувствительную душу.

Но сдержать данного себе обещания не смог.

Амалию Марк увидел на сцене в образе античной богини и понял, что пропал. Она ворвалась в его судьбу освежающим бризом, вышла прекрасной и обнаженной из пены морской. Ее губы хранили пряный, солоноватый привкус, а в глазах растекалось бесконечностью ночное южное небо.

Обласканный вниманием поклонниц, Марк думал будто бы давно выработал иммунитет к женским чарам. Амалия же плевать хотела на его убеждения. Победа над ним далась ей легко, без каких-либо усилий.

Иногда Марку казалось, что он видит в ее глазах удивление: «Как, ты еще здесь?» То, что чувствовал тогда, он даже идентифицировать не брался. Много раз хотел уйти, прекратить бесконечную пытку, совершенно точно зная – она даже не заметит его отсутствия.

Амалия никогда не давала ему повода думать будто без него она вдруг пропадет или проронит хотя бы слезинку. Каждое ее слово, каждый, даже самый мимолетный жест сквозили пренебрежительной снисходительностью кошки.

Она не обещала верности и, как любая уважающая себя кошка, могла надолго пропадать, не обременяя себя последующими объяснениями. Воронов сходил с ума, метался по пустой квартире загнанным хищником, бил посуду и переворачивал мебель в бессильной ярости. Но стоило Амалии оказаться на пороге, как он сразу превращался в ручного зверька, ластился, шептал на ушко всякие глупости.

Амалия запрокидывала голову, выпуская сквозь разомкнутые губы полный желания стон, и Марк терял над собой контроль. Он целовал пульсирующую жилку на шее, чувствуя горький привкус парфюма, оставлял бесстыжие отметены страсти. Она обязательно отругает его, пожурит словно нашкодившего ребенка. Но это случится потом. Сейчас же он снова не сдержится и набросится, подминая ее под себя, подчиняя собственной силе. Ее тело сделается податливым и хрупким лишь на минуты близости, и Марк станет гнать мысли о том, что его используют как машину для удовлетворения похоти.

Пусть.

Лишь бы она все так же запрокидывала голову, подставляя шею под его поцелуи.

Однажды Амалия ушла и ее не было очень долго. Он ждал, боясь подойти к телефону и набрать ее номер. Он уже поступал так когда-то и услышал в ответ: «Воронов, ты серьезно?»

Тот же самый вопрос он задавал сам себе много раз:

– Воронов, ты серьезно?

Она дала о себе знать спустя почти четыре месяца, когда он совсем отчаялся и стал похож на серую тень, слоняющуюся по пустой квартире.

В дверь позвонили. Чумазый мальчишка со стопкой перекинутых через руку газет, смотрел пристально и чего-то ждал, будто позволяя себя рассмотреть, запомнить. Смешная кепка, съехавшая набок, растянутый, побитый молью и временем свитер. Гость словно явился из прошлого, смотрел на него помятого и небритого равнодушно и чуточку надменно.

Смотрел глазами, залитыми бесконечностью густой южной ночи.

Как-то сразу стало ясно, почему Амалия никогда не оставалась у него на ночь и куда так надолго исчезала. Пацана он тоже узнал. Видел его в том самом спектакле, где блистала его мать в образе античной богини.

Амалия решила уйти красиво. И Марк не посмел ее за это осудить. Весь их роман был затянувшимся спектаклем с таким вот скомканным и предсказуемым финалом.

– Дяденька, – пацан заговорил хорошо поставленным голосом, – у меня для вас новости.

Пацан запустил руку в карман и протянул Марку клочок бумаги, небрежно оторванный, с неровными краями-зазубринами.

Пока Воронов силился прочитать несколько слов, которые, как назло, расплывались и путались, не позволяя уловить смысл, мальчишка исчез. Внизу гулко хлопнула дверь подъезда.

Он бросился к окну и успел увидеть, как пацан бежит к знакомой машине. На ходу с него слетела кепка, но он даже не обернулся. Машина сорвалась с места, мигнув напоследок габаритными огнями, увозя его античную богиню.

Дальнейшее помнилось смутно. Вот он выскочил из квартиры, сунув в карман легкого пальто записку. Вот сел в машину, трясущимися пальцами запустил двигатель и выжал педаль газа до предела. Кто-то сигналил, кто-то кричал. Внешние шумы слились в один протяжный гул, а в голове осталась одна единственная мысль – «догнать!»

Он не успел. Ослепительная вспышка резанула по глазам, короткий приступ оглушающей боли парализовал тело, и наступила тишина, заботливо укрытая темным покрывалом.

Очнулся уже в больнице. Болело все тело. Не болели только ноги, их он просто не чувствовал. Добрый доктор в круглых очках отводил глаза, на вопросы отвечал уклончиво и не давал никаких гарантий. Честной оказалась лишь усталая тетка в больничном халате, оказавшаяся санитаркой.

– Врачи не боги. Помыкаются, конечно, не бросят помирать. Но в лучшем случае на костылях выйдешь.

Каждый скрип двери, гулкие шаги в коридоре, приглушенные разговоры заставляли Марка внутренне собраться, подняться на жестком матрасе, лишь бы она не видела его больным и немощным. Почему-то он верил, что Амалия придет к нему. И из пропахшей хлоркой и чужой болью палаты они выйдут вместе.

Он обязательно пойдет своими ногами, а не на каких-то костылях. Он сможет. Ради нее.

Она не пришла ни через неделю, ни через месяц. А он взял и потерял веру в то, что вообще выйдет из казенных стен. Лежал целыми днями в одиночной палате с окнами, задрапированными плотными шторами, и мечтал, чтобы о нем все забыли, даже добрый доктор…

Жаль только шторы не могли уберечь его от вернувшихся ночных кошмаров. Еще в больнице Марк много раз просыпался от птичьего клекота. Его рвало от невыносимого запаха застоявшейся речной воды. Добрый доктор объяснял все последствия травмами и побочными эффектами некоторых лекарств. Марк же понимал: прошлое не желает его отпускать, не за все грехи он еще расплатился.

После выписки рядом с ним оставался только подобранный на улице кот. Он верил домашнему зверю, знал, что тот не предаст. И это давало силы для дальнейшей борьбы.

Когда отложенные на «черный день» средства истаяли, Марка накрыло отчаяние. О себе он думал как-то отстраненно, а вот рыжий обормот, который уже забыл, что такое жить на улице, вряд ли бы простил такое коварство.

Ему позвонили в самом начале мая с незнакомого номера, предложили поучаствовать в съемках телевизионного шоу. Выслушав предложение, Воронов колебался недолго. Не в том он был положении, чтобы выбирать. Так и не дождавшись весточки от бывшего руководителя, он до последнего верил, что без него Зиновий Григорьевич не обойдется и сам начнет уговаривать вернуться. Но телефон молчал, остатки сбережений таяли, как снег под апрельским солнцем, а кот требовал еды.

Участие в съемках сулило не только денежное вознаграждение, но и возможность отвлечься от тяжелых мыслей, давящих на грудь, цепляющихся за ноги гирями на гремящих цепях. Впервые за долгое время он почувствовал, как тяжесть уходит. Пока лишь обещание – нет, еще не счастья, – но ноющая тоска уже сделала пару осторожных шагов в сторону. Воронов радовался как ребенок, только кот смотрел с укоризной, понимая: что-то не так.

– Приятель, я не смогу взять тебя с собой. Ты пока поживешь у милейшей Зои Павловны с ее очаровательными кошечками. – Кот, кажется, понимал слова человека, по крайней мере слушал очень внимательно. – Вряд ли я задержусь надолго. Отснимут пару эпизодов, заплатят причитающееся и отправят восвояси.

Была лишь одна загвоздка: съемки проходили в городе, где тринадцать лет назад для Марка изменилось все. О Нике в то время он уже почти не вспоминал, она осталась заархивированной папкой в бесконечном множестве куда более важных файлов.

Если бы не кошмары.

Инфернальная птица с бельмастыми глазами прилетала почти каждую ночь. И если раньше во снах он видел только белобрысого Женьку, то теперь там стала появляться рыжая девчонка без лица. Ее внешность стерлась, превратилась в нечто, на чем невозможно сфокусироваться. Не за что было зацепиться. Вот рыжую шевелюру он помнил хорошо, даже запах волос помнил, что-то цветочно-свежее, чуточку приторное. Память снова встала на его сторону, прочертила невидимую границу, поставила надежную заслонку.

Интересно, а помнит ли его Ника? Отчего-то оно вдруг стало очень важным, даже необходимым, то самое знание: помнит ли? И почему страшно представлять, как при встрече она равнодушно пройдет мимо, лишь на мгновение ее зрачки расширятся, выдавая не оформившуюся до конца эмоцию. Может, она даже обернется, перебирая нитку с цветными бусинами воспоминаний, но так ничего и не поймет. Воронов боялся и не хотел признаваться в своем страхе даже себе. Даже мысленно.

Вероятность их встречи казалась призрачной, нервозность же ощущалась вполне реальная.

Марк ни в чем не сомневался, он был честен перед собой, и совесть его давно не мучила. А возможно, не мучила никогда. И чувство, принятое некогда за любовь, на самом деле могло являться чем-то совершенно иным. Так он теперь рассуждал. Может, Ника оказалась настолько настойчивой в своем молчаливом и, как ей самой казалось, тайном напоре, который так просто считывался, что Воронов просто сдался, принял ее правила игры. Он не собирался ею увлекаться, но увлекся, сам того не заметив. Как глупый пескарь, погнавшийся за блесной, он заглотил наживку, уверенный, будто отхватил неплохой куш. Нике оставалось лишь сделать решающую подсечку, зацепить его за любопытную губу да вытащить на берег, где бы он умолял о пощаде, задыхаясь в непривычной среде. А она не стала подсекать. Глупая девчонка, оказавшаяся умнее взрослого, уже познавшего жар женского тела, не подсекла, но прочно зацепила, оставив длинный кусок лески.

Хочешь – плыви!

Плыви, но помни: леска не бесконечная, и однажды она сдавит тебе жабры; дернешься, вопьется лишь сильнее, затягиваясь в петлю. А вот смотри же – оборвалась леска. Или та, что держала ее с другой стороны, выпустила конец? По неосторожности или намеренно – не важно, ведь выпустила. Значит, не слишком берегла.

Марк никогда не представлял их встречу с Никой спустя годы. Незачем ему было представлять. Она осталась той частью его прошлого, куда обратный путь заказан. Да и не собирался он возвращаться. Когда-то она все решила за двоих. Он-то дурак еще переживал, мучился и винил себя.

Она же из-за него поперлась в ту ночь на кладбище. Из-за него и за ним. Белобрысый Женька уговаривал оставить девчонку, считал ее балластом и вообще недостойной их мужской компании. Если бы Марк послушал его тогда, многого получилось бы избежать. Не было бы в его жизни ночных кошмаров с белоглазым вороном. Может, и Амалии бы не было. А была бы рыжая Ника-Вероника, так и не сделавшая подсечку в нужный момент.

Не хотелось думать, будто он перекладывает ответственность, и Марк гнал прочь мысли, начавшие пробиваться в голову словно помехи старого радиоприемника, которые вдруг сменялись невнятными голосами, утопающими в шипении и треске. Словно чья-то невидимая рука крутила ручку настройки в поисках нужной частоты, возвращая память, пока поезд мчал его в прошлое.

На перроне Марк, сам того не осознавая, начал высматривать рыжую макушку – авось и мелькнет в толпе ее обладательница, вынырнет из живой волны, помашет тонкой рукой. И тут же, щурясь от яркого солнца, приставит ко лбу ладошку на манер козырька, смешно сморщив нос.

Воспоминания атаковали органы чувств шумной какофонией, ненадолго лишая ориентации. Все казалось знакомым и одновременно чужим. Короткая трусливая вспышка едва не заставила его немедленно сесть в обратный поезд, наплевав на договоренности. Его не покидало зудящее чувство чего-то страшного и неизбежного.

Из окна поезда Марк видел темную щетку лесополосы, точно сама природа отгородила от всего мира старое речное русло, извивающееся гремучей змеей. Заныли лодыжки, в лицо подул ветер, швырнув едва ощутимые капельки влаги, будто кто-то брызнул из пульверизатора затхлую воду. Марк не был впечатлительным и уж точно не был сумасшедшим, но закрытое окно не оставляло никаких шансов на сохранение здравого смысла. Лодыжки сковало настоящим льдом, но даже сквозь прозрачную коросту он вдруг отчетливо ощутил прикосновения к коже: склизкие, стылые, неживые…

Он так и сидел, не в силах пошевелиться, пока в дверь купе не постучали. Хмурая проводница сунула голову в образовавшуюся щель, предупредила о скором прибытии поезда на конечную станцию и с грохотом захлопнула створку. Прикрепленное к двери зеркало мелко завибрировало. Из зеркала на Марка таращился бледный, небритый мужчина с уставшим лицом, а на его плечах лежали синюшного цвета ладони. Пальцы, похожие на потревоженных червей, изрезанные глубокими морщинами, какие бывают от долгого пребывания в воде, неестественно длинные и будто переломанные, с почерневшими полукружиями обломанных ногтей, хаотично шевелились.

Тут уж он не выдержал, вскочил на ноги, принялся хлестать себя по плечам, стараясь смахнуть призрачные ладони. Не могло быть правдой то, что он видел! Это все стресс и навязчивые мысли. Просто нужно выспаться и все пройдет.

Марк схватил дорожную сумку, выбежал из купе. Лучше он проедет остаток пути в тамбуре, чем останется здесь.

– Ничего не забыли? – Воронов обернулся на голос проводницы, но увидел лишь ее обтянутую форменным кителем спину.

Безобидный вопрос заставил мысли зашевелиться с удвоенной силой. Ничего он не забыл, как бы ни старался убедить себя в обратном. Этот город привязал его к себе тринадцать лет назад, забрал часть души под залог, и вот теперь Марку Воронову предстояло вернуть набежавшие проценты.

…Вера, ты с нами?

С этих слов началась его новая жизнь. Ника-Вероника стояла совсем близко, он мог руку протянуть и коснуться ее. Точнее не ее, а того кокона, которым она себя окружила, закрылась от всего мира.

И от него закрылась.

Он видел узнавание в ее глазах, и на душе теплело. Как бы она ни старалась прятать эмоции, пялясь в бездушный планшет, старательно изображая занятость, ничего у нее не выходило.

Что-то бормотала продюсер, активно жестикулируя и распространяя тяжелый запах парфюма. Пахло похоронными цветами, и Марка едва не замутило, пришлось немного отойти в сторону, чтобы можно было дышать глубже. Помогло не особо. Запах ядовитыми парами, казалось, проник в кровь.

Позже он спешил за Верой по лабиринтам коридоров с одинаковыми прямоугольниками дверей, которые все никак не заканчивались. Каждый шаг становился тяжелее предыдущего, будто бы шел он по застывающему цементу.

Внезапно закружилась голова, задрожали колени. Марк остановился, просто чтобы не упасть от обволакивающей слабости, привалился плечом к стене. Веки тяжело опустились, погрузив реальность в темноту. Где-то работал кондиционер, ласковая прохлада коснулась пылающих щек. Стало немного легче.

Открыл глаза, надеясь, что Вера не убежала далеко вперед и ему не придется искать ее в переплетении бетонных ходов.

Веры не было.

Как не было никакого коридора с дверьми-близнецами. Он оказался на залитой светом поляне, края которой зыбкой дымкой дрожали в полуденном зное у самого небосклона. Солнце начищенной золотой монетой зависло в зените, а вокруг ни одного деревца, в чьей тени можно было бы укрыться. Удивительно, но странное место не пугало, напротив, дарило ощущение сонного покоя.

– Вера!

Марк осмотрелся по сторонам, уже понимая, что ее здесь нет. Он и крикнул-то, чтобы убедиться, что не оглох, очень уж было тихо вокруг.

Кто-то тронул его за плечо. Прикосновение было почти невесомым, и он скорее догадался о нем, нежели почувствовал. Резко обернувшись, Марк увидел удаляющуюся рыжую макушку. Не понимая, что происходит, сделал несколько осторожных шагов. Что-то неуловимо изменилось. Осознание это придало Марку странной безбашенности, в голове зашумело, сердце пустилось в пляс. Перемены непонятные и неопределяемые разумом казались отчего-то невероятно радостными. Шаг перешел в бег, а в следующий момент показалось – стоит чуть оттолкнуться от земли и можно взлететь. Расправить плечи, взмахнуть руками и полететь.

– Вера!

Имя рассыпалось колючими брызгами речной воды, которым Марк с удовольствием подставил разгоряченное лицо.

– Подожди меня! – голос зазвучал громче, увереннее.

Он бежал, стараясь не упустить из вида хрупкую фигуру. Не обращая внимания на очевидные странности, он не желал ничего анализировать и подвергать сомнениям.

Все изменилось внезапно. Солнце, будто приколоченное к небесному своду, вдруг скатилось за линию горизонта, и на его место выползла желтая, надкусанная с одного бока луна. Зной резко сменился прохладой. Не той, что бывает после жаркого дня, когда с облегчением скидываешь с плеч вязкую духоту, переодеваясь в невесомую свежесть. Холод пробирал до костей. Марк услышал плеск воды.

Совсем близко.

К тому моменту глаза уже привыкли к темноте, и на бесконечном черном полотне ночи начали проступать силуэты деревьев: кривые, изуродованные стволы без листвы скрипели и корчились. Впереди непроницаемой стеной поднимался лес. Марк уже видел этот лес, когда ехал в поезде. Только тогда он был в безопасности, а теперь оказался за черной изгородью.

Ноги сами понесли! Он должен был найти Веру. Грозила ли ей опасность в его личном кошмаре, он не знал, но испытывать судьбу не стоило. Он даже не думал, как будет выбираться отсюда и сможет ли вообще уйти. Не до того. Лишь бы она не пострадала.

Лишь бы он успел ей помочь.

Она стояла вполоборота и рассеяно всматривалась в темноту. До слуха долетал чуть слышный плеск воды. Река. В прошлый раз старое русло тоже наполнилось водой после проливного дождя. Вода смешалась с песком и перегнившими листьями, превратилась в грязь, которая хватала за ноги, жадно чавкая. Но той воды не хватило бы для полноценного течения, как было теперь. Он вдруг вспомнил, как они, подгоняемые страхом, одновременно неосязаемым и тычущим под лопатки чем-то металлически-ледяным, бежали не разбирая пути. Ника обернулась, когда под ногами уже была твердая почва. Марк запомнил напуганный и какой-то беспомощный взгляд девчонки.

– Кроссовка.

– Что?

Он не сразу понял, о чем она говорила.

– Я потеряла кроссовку. Там в грязи.

Он разозлился. Как тащить на себе брата, отказываясь от помощи, так она молчала. А потеряв бесполезную обувку, расстроилась.

– Хочешь вернуться?

Возможно, его вопрос прозвучал слишком грубо. Хотя, скорее всего, она сама понимала, что возвращаться не стоит. Покачала головой и больше не проронила ни слова.

Позже были допросы в милиции, попытки осознать и объяснить произошедшее и поспешный отъезд так похожий на бегство…

– Ника. – Марк не спешил подходить, какая-то неведомая сила удерживала его на расстоянии.

– Ты слышишь? – Марк вздрогнул, не ожидая ее ответа.

– Что я должен услышать?

– Она говорит со мной.

– Кто она?

– Река. – Девушка обернулась, и Марк невольно отступил. Перед ним стояла вовсе не Ника и даже не Вера, в которую та однажды превратилась. Рыжие волосы потемнели, будто сама ночь провела по ним кистью, предварительно обмокнув ее в черноту беззвездного неба. – И она говорит, что ты умрешь.

Незнакомка печально улыбнулась и, отклонившись назад, рухнула вниз.

Марк сорвался с места и едва успел остановиться у обрыва высокого берега. Он не мог ей помочь. Просто не успел бы преодолеть разделявшее их расстояние.

Опустился на колени, уперся ладонями в холодную землю. Времени на размышления не осталось, нужно было действовать быстро. Он боялся самого худшего, скорее всего несчастную уже унесло течением, довольно быстрым в этом месте. Но ведь могло случится так, что она не упала в воду, а лежит теперь на песке и ей нужна помощь.

Внизу никого не оказалось.

Лишь река ползла гигантской змеей, переливаясь в лунном свете глянцевыми чешуйками-волн, шипела и извивалась. Может, и не было никакой девушки? Привиделась она ему, померещилась в темноте.

Марк уже собрался подняться на ноги, когда земля под ним задрожала, раздался треск, точно гигант переломил об колено вековой дуб. Глубокая трещина взобралась от воды по склону, замерла, будто примеряясь, рассчитывая дальнейший путь. А потом рванула вперед, образуя почти идеальный круг в центре которого оказался беззащитный человечек.

Трещина расширялась, разевала жуткую пасть, пожирала искалеченные деревья, подбираясь к Марку. Он заметался, как напуганный заяц, оказавшийся в ловчей яме. Река хлынула в новое русло, окружила его со всех сторон, отрезала пути к отступлению. Правое плечо пронзила резкая боль, щеку оцарапало что-то острое, а пальцы начали проваливаться в ставшую вдруг рыхлой землю.

С ноющего плеча на него слепо таращился ворон. В белом глазу птицы плавала надкусанная луна, укутанная клочьями рваных туч. Ворон задрал голову к небу, замахиваясь для удара мощным клювом, и Марк уже приготовился к вспышке боли, когда хищная птица, упруго оттолкнувшись, взлетела ввысь огласив округу хриплым клекотом, который вскоре стих, растворившись вдалеке.

Когда он, наконец, смог подняться и осмотреться, всюду царила все та же ночь, в небе купалась одинокая луна, далеко внизу мирно текла река. Тишина дарила иллюзию покоя и безопасности. Он даже рискнул посмотреть на водную гладь с обрыва. Ничего будто не изменилось, только зеркальная гладь успокоившейся реки больше не была непроницаемо черной, а отливала в лунном свете отполированным рубином…

…кто-то ощутимо ткнул его в спину. Марк обернулся и оказался все в том же коридоре. На него обеспокоено смотрела Вера, живая и настоящая, а не та, что явилась в кошмаре. Стоило большого труда не заключить ее в объятия и не пообещать уже никогда не отпускать. Он бы и пообещал. Так ведь не поймет. С другой стороны, он ведь сошел с ума. А с сумасшедшего какой спрос?

– Вы в порядке? – обеспокоенно спросила Вера.

– В полном. Душно тут, голова закружилась.

Психи могут говорить что угодно, им все равно никто не верит. Вот и он теперь мог говорить, что захочет.

– У вас на лице что-то. Вот здесь. – Она коснулась своей щеки, Марк послушно повторил ее жест. – На левой щеке, а вы правую трогаете. – Смущенная улыбка вспыхнула и сразу потухла. Вера пожала плечами, будто извиняясь за позволенную себе вольность.

«Чем-то» оказалась сосновая иголка, бурая в черную крапину. Поднеся иголку к глазам, Марк заметил, что под ногти ему забилась грязь, будто он весь день копался в огороде, а после забыл вымыть руки.

– Уверены, что не нужна помощь?

Вера подошла ближе, Марк же интуитивно отступил на шаг. Глупо и некрасиво, но он боялся навредить ей одним лишь своим присутствием. Вдруг его безумие заразно?

От нее не ускользнул его трусливый маневр, который Вера, конечно же, расценила по-своему и отошла в сторону. Показалось или в русалочьих глазах мелькнула досада? Конечно, показалось. Нет ей до него никакого дела, просто деловая этика.

В голове зашумело, и он испугался, как бы снова не провалиться в оживший кошмар. А спорить с тем, что все происходило на самом деле, не имело никакого смысла. Иголка, грязь под ногтями. Да он до сих пор ощущал холодные брызги на лице, как совсем недавно в поезде.

– Марк, если хотите, можем перенести нашу встречу на другой день.

Вера будто читала его мысли, но при этом вела себя предельно сдержанно и осторожно. А может, и вовсе давала шанс передумать, уйти и никогда сюда не возвращаться.

Что это вообще было? Они здесь распыляют какой-то аэрозоль для открытия экстрасенсорных способностей? Почему он все это видит?

Перед глазами встала улыбающаяся физиономия белобрысого Женьки. В его исчезновении не нашли состава преступления, и Марка с Никой отпустили после допросов. Ее допрашивали в присутствии родителей, он же попросил оставить его со следователем наедине. Геройствовал, не понимая, во что вляпался. Прежде всего он пытался разузнать, о чем рассказала Ника, но суровый дядька с грубыми чертами лица, казавшийся неуловимо знакомым, говорил с ним как с преступником, не позволял задавать вопросов. Марк никогда не имел проблем с законом, но в том кабинете ему было страшно. Очень страшно. Запястье зудели, будто на них уже защелкнулись наручники и вот-вот войдут конвоиры для сопровождения его в камеру.

Беседа, так назвал процедуру следователь, длилась почти два часа, и к концу Марк уже готов был говорить все, что от него потребуют, лишь бы прекратить пытку. Он почти сдался, почти почувствовал себя виновным, когда в дверь настойчиво постучали. Оказалось, отец успел найти адвоката.

Совсем не старый, скорее всего моложе отца, только совершенно седой, он похлопал Марка по плечу как старого приятеля и попросил подождать за дверью, предварительно получив разрешение у следователя.

– Пусть идет. – Следователь потер виски. – Все равно никакого толку.

В тот кабинет Марк уже не вернулся.

– Я все уладил. Собирай вещи, мы уезжаем. И очень тебя прошу, без глупостей.

Отец не пояснил, о каких глупостях идет речь, но все было и так понятно.

Марку даже не позволили попрощаться с Никой. Да он особо и не сопротивлялся.

…Переносить встречу он не стал. Вера провела его в тесную комнатушку, усадила за стол и зажгла старую лампу. Комнатушка совсем не походила на кабинет следователя, а сидящая напротив него женщина не давила и не задавала странных вопросов, но запястья все равно заныли, в горле встал ком.

– Съемки проходят без четкого расписания. – Во время разговора Вера старалась не смотреть на Марка, постоянно отвлекалась на планшет или просто вставала и отходила к окну, повернувшись к Марку спиной. – Сезон длится приблизительно четыре месяца, но контракт заключается на календарный год, с возможностью дальнейшей пролонгации. На время действия контракта вы не имеете права участвовать в других программах без письменного согласия нашего канала. Есть вопросы?

– Есть. И много. – Марк смотрел в текст договора. – Какова моя задача? Если вас не предупредили, у меня нет никаких сверхспособностей. – И чуть было не добавил: кроме возможности гулять по собственным галлюцинациям.

– Минимальную информацию для прохождения испытаний я буду давать вам лично, в остальном рассчитываю на ваш актерский талант. Для переписки нужно будет зарегистрироваться в нашей корпоративной почте и завести новую сим-карту.

– Серьезно у вас тут.

Марк рассчитывал разрядить обстановку, но сделал только хуже.

– А вы привыкли быть легкомысленным, господин Воронов? – Вера резко развернулась от окна и посмотрела на Марка так, что он едва не забыл, как дышать.

– Не думал, что обычное телевизионное шоу может быть таким… секретным.

Он с трудом смог взять себя в руки и не ответить в ее же манере.

– Наше шоу не обычное, как вы выразились. – Она прошла и села за стол. – Мы работаем с реальными людьми, их истории не выдуманные. Некоторые очень личные. На странице семь указаны ваши обязательства перед каналом, господин Воронов, которые придется соблюдать.

Марк зашелестел листами, выискивая нужные пункты контракта. Всем участникам шоу запрещалось обсуждать полученную до и во время съемок информацию с кем бы то ни было в устной или письменной форме. За нарушение грозил серьезный штраф.

Ему было плевать на правила и санкции, не собирался он ничего нарушать. Но это было важно ей. Воронов не дурак, хорошо понимал, что от решения этой женщины во многом зависит его дальнейшая судьба. Он здесь пока никто. А она все же имеет определенный вес. Потому пришлось сделать вид усердного изучения документа, но, похоже она его раскусила.

– Вы закончили, господин Воронов? – Строгий «учительский» взгляд прожигал дыру в его сорочке.

– Секунду. – Он провел указательным пальцем по случайно выбранной строке, хотя никак не мог уловить смысл написанного. – Вот теперь все.

Документ лег на стол.

– Если я попрошу вас пересказать прочитанное, вы, разумеется, сможете удовлетворить мою просьбу? – Она щурилась как лиса, сверкая изумрудами глаз.

Он кивнул.

После были долгие и скучные разъяснения по организационным моментам. Вера сыпала непонятными терминами и пугала санкциями. Теперь уже она пыталась убедить Марка в том, что здесь он чужой и лучшее, что он может сделать, поскорее убраться.

Он сделал вид, что не понимает посылаемых сигналов, и в знак твердости собственного решения поставил размашистую подпись в нужной графе. Автограф налился красным, будто только что Воронов заключил сделку с самим дьяволом.

И, как оказалось впоследствии, он был не так далек от истины.

Он и подумать не мог, насколько затянет его работа на проекте. Марк старался не думать о реальности судеб, приходящих на съемки людей, представляя их статистами, массовкой с выдуманными историями. С Верой почти не встречался, что тоже имело свои плюсы. Избегала ли она общения со своим подопечным или так было со всеми, Воронов не задумывался. Он регулярно получал подсказки для предстоящих серий, в которых прописывалось все, вплоть до походки и мимики «колдуна», но все делал наперекор. Ему никогда не нравилось, что им управляют, и любые рамки принимал за кандалы. То, что его не выгнали уже после первого сезона, казалось чудом.

Очень быстро Марк вспомнил какого это – получать удовольствие от внимания и людского обожания. А вскоре и руководство проекта стало выделять его среди прочих участников, которые в большинстве своем не имели его актерского опыта, в них преобладало только бешеное желание быть первыми.

Марк трудился не ради денег, как большинство его новых коллег, его увлекал сам процесс. Деньги, конечно, играли важную роль, но далеко не первую. Судьба вознаграждала его за месяцы забвения, купала в лучах славы будто младенца в купели. Он чувствовал себя обновленным и счастливым.

Вот только Вера, как и прежде, держалась особняком, делая вид, что их ничто не связывает, кроме работы. Марка сперва раздражало ее равнодушие, а потом и вовсе начало бесить.

И тогда он начал ее преследовать, как заправский маньяк.

Выучил пути ее передвижения, узнал, что живет она, в той же старой квартире с матерью. Что, кроме работы и дома, почти никуда не выходит. И лишь раз в месяц едет куда-то за город на электричке.

Похоже, у нее не было подруг и на работе она ни с кем не завела хотя бы приятельских отношений. Иногда Марку становилось стыдно за свою насыщенную событиями, людьми и эмоциями жизнь. Он чувствовал свою вину за сложившийся порядок вещей. Все чаще возникало острое желание разрубить злополучный узел, выяснить все раз и навсегда, расставив нужные акценты. В конце концов каждый человек хозяин собственного бытия, и Вера могла выбрать иной путь. И все же совесть, которую ему не раз рекомендовали оставлять дома перед выходом на съемочную площадку, не позволяла спокойно существовать. Внутри постоянно зудело. И если уже их пути с Верой снова сошлись, значит, для чего-то это было нужно.

В один из дней он, уже по заведенной традиции, проезжал мимо дома Веры, чтобы посмотреть, как она садится в переполненную маршрутку, чтобы отправиться на работу, но застал чудну́ю картину.

Вера стояла посреди дороги, вокруг нее уже образовалась пробка из непрестанно гудящих машин и орущих водителей, но ей было все равно. Она будто не замечала происходящего и даже улыбалась. Но в какой-то момент, словно очнувшись от обморока, рванула к обочине. Марк видел, как из машин начали выходить особенно обозленные люди, направляясь в ее сторону. Вряд ли бы они устроили самосуд посреди улицы, но в тот момент тело сработало быстрее мыслей. Его машина, взятая, кстати, напрокат, так как новый статус обязывал соответствовать, но денег на дорогое авто пока не хватало, остановилась напротив изумленно уставившейся на него Веры. Предложил подвезти. Она согласилась.

Марк очень хотел заговорить с ней, начать хотя бы с того, что она забыла на дороге, далее можно было бы перевести тему на рабочие моменты, а уже с них перейти к тому, что на самом деле было важным. Он хотел понять, как она к нему относится, простила ли за прошлое. Что после делать с теми знаниями, он не представлял и не особо задумывался. А Вера снова решила все за них обоих. Она воздвигла между ними невидимую стену, прозрачную, но совершенно непроницаемую для звуков, мыслей и слов.

Когда машина замерла возле съемочных павильонов, Вера не спешила выходить, а Марк так и не смог заставить себя посмотреть в ее сторону. И только когда ситуация затянулась, он вдруг обрадовался осененный мыслью, что она специально тянет время.

Оказалось, Вера просто не могла справиться с дверью и беспомощно дергала блестящую ручку. Можно было воспользоваться моментом, но он не стал. Перегнулся через нее и помог выбраться. Она буркнула нечто похожее на благодарность и выскочила из машины, как камень из катапульты.

С тех самых пор он больше не предпринимал попыток для сближения.

Тогда почему же он до сих пор делает все ей наперекор?

Берет и проваливает задания, хотя все отрепетировал и сам восхитился тому, как замер возле нужной отметки, будто и правда столкнулся с преградой.

– Что это было?

Марк вздрогнул, едва не выронив из трясущихся пальцев тлеющую сигарету. Когда она успела подойти? Специально двигалась бесшумно или это он не слышит ничего и никого вокруг?

Вера стояла в паре шагов от него. Глаза блестели, руки были сложены на груди, ноги расставлены на ширине плеч. Она будто готовилась принять удар.

– Не понимаю, о чем вы. – Воронов затушил почти полностью прогоревшую сигарету, попутно отметив, что не чувствует вкуса дыма во рту и развернулся, чтобы уйти.

Вера схватила его за локоть, повиснув как на вешалке.

– Вы хотите, чтобы меня уволили? Мало того, что уже сделали?

Он много раз прокручивал в голове сценарий их разговора, но оказался совершенно не готов к нему в реальности.

– И что же я такого сделал?

Пусть она сама начнет. Даже если это не по-мужски, он просто не может найти в себе достаточно решимости.

– А вы не понимаете?

Вера смотрела на него в упор. Она уже отпустила его локоть и стояла теперь немного в отдалении, но все равно достаточно близко, чтобы можно было уловить волны ярости, исходившие от нее. Она была похожа на миниатюрную атомную станцию, готовую взорваться в любой момент и убить все живое в радиусе вытянутой руки.

– Не понимаю. – Пальцы хрустнули, сжимаясь в кулаки.

– Не первый раз вы срываете съемки, заставляете меня краснеть и оправдываться перед руководством. Возомнили себя звездой? Не слишком ли рано? До вас уже приходили такие же умники, которые быстро взлетали и забывали о том, что их образ полностью создан из праха их собственных амбиций и завышенного эго. Они как голем, который вдруг решил будто является живым человеком. Хотя на самом деле передвигается лишь благодаря тому, что так хочет его создатель. И как только создатель передумывает, голем рассыпается все в тот же прах, из которого, как оказывалось, полностью состоял.

Смысл слов доходил до Воронова не сразу. Он-то дурак приготовился отвечать по каждому пункту, за каждое обвинение и упрек. Ведь давно уже выстроил надежную линию защиты, несколько раз проверил на состоятельность все возражения и претензии. Он был готов ко всему, что она скажет, но совсем не ожидал, что она обвинит его в тщеславии, а не в разрушении собственной жизни.

– Я не бросал тебя! Меня заставили!

Слова разорвали пространство, выжгли вокруг двоих пустыню, погруженную в пугающую тишину. Марк так и не понял, зачем сделал это, но в тот самый миг почувствовал облегчение, которого ждал долгие годы. Ему будто вырезали сдавливающую грудь опухоль, и теперь воздух стремился заполнить легкие, которые снова работали в полную силу.

– Как вы сказали?

Он готов был поклясться, что Вера приложила к лицу ладони с подрагивающими пальцами и стала сдирать с себя маску, давно заменившую ее настоящую сущность, но приросшую настолько, что уже не воспринималась как что-то чужеродное.

Она плакала. Острые плечики подрагивали в такт всхлипываниям. Марк пропустил тот момент, когда вокруг них начали собираться люди. На них смотрели как на ярмарочных скоморохов и разве что не тыкали пальцами. Тишина наполнилась звуками перешептываний, и он увидел перед собой не слаженный коллектив, а извивающийся, пульсирующий змеиный клубок.

К горлу подкатил колючий ком, и Воронов поспешил спрятаться от вонзавшихся в него со всех сторон взглядов. Но более чем себя, он хотел защитить в тот момент Веру, превратившуюся вновь в глупую девчонку, которую он знал будто бы целую вечность назад.

Подхватив ее под локоток, он потащил ее в сторону гримерок, не обращая внимания на недовольные выкрики и требования немедленно вернуться на съемочную площадку. Он уже тогда решил уйти из проекта, бросив все и наплевав на санкции и возможные последствия. Он сделал то, что уже не позволит ему посмотреть в глаза женщине, которая когда-то верила ему. Любила его. Он предал ее во второй раз и теперь точно не заслужит ее прощения.

Неожиданно Вера вырвалась из его захвата и решительно заявила:

– Ты не испортишь все снова. Прямо сейчас вернешься и отыграешь свою роль до конца. Закончится сезон, и я передам тебя другому редактору. Сейчас же иди и делай, что должен.

Голем послушно кивнул, ощутив, как его глиняное сердце пропустило удар, затем еще один и замолчало, повинуясь приказу.

Тринадцать лет назад

– Девчонкам туда нельзя. Девчонки все только портят. Да где же он? – Мишка выбрасывал из шкафа вещи, нырнув в него почти полностью. Из-за полированной двери торчал лишь его зад, обтянутый синтетическими трениками.

– Если не возьмете меня с собой, я все расскажу маме. – Ника встала на цыпочки, вытянула вперед шею, пытаясь рассмотреть, что же так увлеченно ищет ее брат. – Ты еще с прошлого раза наказан. Хочешь второй месяц без компьютера провести?

– Вот!

В руке он держал старый фонарь, с которым они еще в детстве ходили в походы и вешали его под потолок палатки вместо лампочки. Света от фонаря было много и даже ночью можно было ничего не бояться. Мама разливала ароматный чай из термоса и рассказывала о своей юности, когда она точно так же отдыхала на природе с друзьями. Тогда еще был жив отец. О нем мама почти никогда не говорила и старалась не смотреть на Нику, которая оказалась почти точной копией его.

– Если девочка похожа на отца, значит, будет счастливой, – говорили мамины подруги, собираясь по праздникам на их тесной кухоньке.

И Ника едва сдерживала слезы, подступающие к глазам всякий раз, когда речь заходила о папе. Она не помнила отца, он умер, когда ей было три года, а Мишке еще и двух не исполнилось. С единственной сохранившейся фотографии на нее смотрел совсем молодой парень в форме солдата-срочника. Он сидел на огромном валуне и улыбался беззаботной мальчишеской улыбкой.

Ника не могла сопоставить фото и реального человека. Ей казалось, что папа должен быть куда старше и солиднее. Но при этом с особой гордостью подмечала схожесть его улыбки со своей, сравнивала разрез глаз, озорной прищур. Фото было черно-белым, и Ника скорее догадывалась, что радужки в смеющихся глазах человека на фото непременно зеленые, а коротко остриженные волосы, конечно же, медно-рыжие с золотым отливом. Папа для нее оставался лишь картинкой, кем-то странно знакомым и при этом совершенно чужим. Она помнила крепкий запах сигарет, прикосновение колючей щетины к ее собственным щекам и думала, что сама выдумала себе такие воспоминания. И даже если они были не настоящими, Ника хранила их как самые важные сокровища у самого сердца и ни с кем ими не делилась, даже с мамой.

– Ябеда! – пошел в наступление брат. – Тебе больше заняться нечем, кроме как на меня настучать? Сама сидишь дома безвылазно, еще и меня хочешь за собой утянуть? Не зря про тебя во дворе всякое говорят.

– Кто говорит? – Ника вспыхнула бензиновой лужей, к которой поднесли горящую спичку. – Ну же, не молчи! Кто и что говорит обо мне?

Мишка молчал, и по его лукавой усмешке Ника поняла, что он скорее всего просто выдумал несуществующие слухи, чтобы ее позлить. А если нет? Вдруг про нее на самом деле судачат за спиной? Вдруг слухи дойдут до того, о ком Ника даже думать боялась. Сердце от таких мыслей начинало биться часто-часто, а коленки слабели и подрагивали.

На тот момент ей уже исполнилось шестнадцать, и она прекрасно понимала, почему так реагирует на мальчиков, точнее на одного, совершенно особенного мальчика. Но у нее в голове не укладывалось, что он может узнать ее секрет. Ника ни с кем не могла поделиться своими переживаниями, отдавая девичьи чувства на откуп личному дневнику.

– Расскажу, если не сдашь меня маме, – Мишка откровенно издевался, зная свое превосходство над сестрой.

– Хорошо. – Ника не стала спорить. – Рассказывай.

– Говорят, что у тебя самый классный младший брат во всем доме. – Мишка рассмеялся и в порыве нежности чмокнул Нику в щеку. – А еще говорят, что он набьет морду любому, кто тебя обидит.

– Дурак! – Она не смогла сдержать улыбки. – Ладно, я ничего не скажу. Но ты уверен, что это место безопасно?

– На все сто! Кладбища давно нет, а река пересохла.

– Тогда зачем туда идти? – Ника искренне недоумевала.

– Что бы ты понимала! – Мишка поднял указательный палец и потряс им перед лицом сестры. – Читала легенду про горгону Медузу и ее мертвую голову, которая и после смерти хозяйки могла превратить кого угодно в камень? Вот и здесь так. Место проклятое, там же ведьмы жили. Сами померли, а колдовство – оно, как радиация, еще тыщу лет никуда не пропадет. Проведешь ночь в таком вот месте и любое желание можешь загадывать, все исполнится.

– Возьми меня с собой! – горячо выпалила Ника и закрыла рот ладошкой, словно испугалась, что вместе с невинным возгласом может выскочить наружу истинное намерение.

– Не, я же сказал, девчонкам туда нельзя. Даже не уговаривай!

– А если я поговорю за тебя с Леной из параллельного?

Мишка, уже готовый разразиться следующей тирадой, вдруг покраснел до кончиков волос и вроде бы даже стал ниже ростом.

– Откуда ты знаешь про Ленку?

– Догадалась, – подмигнула она. – Так что скажешь?

– Ничего не скажу. Ленка на меня даже не посмотрит. Она меня жирным называет и есть за что. – Мишка собрал складку на животе, демонстрируя ее Нике.

– Так твое желание… – договорить она не успела, в двери заворочался ключ, пришла мама. Мишка начал забрасывать вещи обратно в шкаф, но они вываливались и никак не хотели укладываться на прежние места.

– Я дома, – раздалось из коридора и послышались шаркающие шаги. Мама переобулась в домашние тапочки и направилась в комнату.

«Помоги», – одними губами произнес Мишка, бледнея на глазах.

Ника кивнула и бодро выкрикнула:

– Мам, ты рано! Я не успела прибраться, вот только начала вещи в шкафу перебирать.

Тем же вечером брат посвятил Нику в детали предстоящего приключения. Умолчал он лишь о составе их небольшой «экспедиции», но, когда наступил «день икс», менять что-то было уже слишком поздно.

4

Съемки закончились далеко за полночь. Вера вздрагивала всякий раз, встречаясь со взглядом Воронова: тяжелым, осуждающим. Почему-то она была уверена, что он винит ее во всем. Никаких оснований для этих суждений не было, но факты – вещь упрямая. Ведь он не сказал, что узнал ее в самую первую встречу? К чему весь этот цирк на протяжении месяцев? Все просто – по какой-то причине Марк Воронов ненавидит ее. Иначе он бы давно уже объяснился и ей не пришлось бы покрываться испариной при одном упоминании его имени.

А сегодня он и вовсе решил разрушить ее карьеру, как уже однажды разрушил все, что было собрано по крупице. Ведь тогда она всерьез верила, что выйдет за него замуж, нарожает детишек и состарится рядом с любимым. В своих фантазиях наивная девчонка создала счастливую историю, в которой Марк просто взял и повырезал все кадры со своим участием, внес нужные ему правки и не спросил: а чего же хочет она?

Даже самые сильные и глубокие чувства имеют срок давности. Срок ее любви давно истек, оставив после себя лишь солоноватый привкус растаявшей надежды да ощущение будто ее обманули. А ведь Марк ничего не обещал ей. Она сама все придумала и поверила в ту сказку, которая так и не воплотилась в реальности. Вера не понимала, что однажды ей всего лишь выдали кредит на счастье, который она слишком быстро потратила и до сих пор платит проценты горьким сожалением.

Имела ли она право требовать от Марка то, чего сама уже не смогла бы дать? К чему лишние разговоры и разбирательства? Он наверняка решил, что поступил благородно, сделав вид будто не узнал ее в первую встречу, пожалел несчастную, не стал ворошить давно отжившее. Вера и сама понимала, что сглупила, но тогда она испугалась. Увидев Марка после стольких лет, просто не смогла переступить через ту пропасть, что однажды разверзлась между ними. Все мосты были сожжены, а строить новые не имело смысла. Так чего она хотела от него? Главный вопрос, на который вряд ли когда-то найдется ответ.

Для себя Вера поняла лишь одно: прошлое нужно хоронить в одной могиле с несбывшимися мечтами и надеждами. Только тогда они смогут послужить удобрением для чего-то совершенно нового.

И все равно она чувствовала себя хомячком, который долгое время бегал в колесе, уверенный, что это и есть его истинный путь. А потом выбрался, осмотрелся по сторонам и понял, насколько многогранен мир вокруг. Но стоило бедному животному начать получать удовольствие от своего существования, как чья-то безжалостная рука снова забросила его в мчащееся на полной скорости колесо.

По окончании съемок к ней подошел оператор Боря. В одной руке он держал камеру, а свободной рукой изображал будто душит себя. Он высунул язык и склонил голову на плечо, показывая, как сильно устал. Вера невольно улыбнулась.

– Тебя подвезти?

Боря будто почувствовал ее состояние, встал так, чтобы спиной закрыть от нее Воронова. Точнее, Вера сама решила, будто он сделал это намеренно, и была благодарна за такой жест.

– А тебе удобно? Мы и без того сегодня задержались, хотя планировался неполный день.

– К кому мне спешить? – Боря подмигнул ей. – Жены нет, любимой девушки тоже. Вот ждала бы меня такая, как ты, я бы бросил все и помчал к ней на крыльях любви.

Вера все понимала и иногда думала, почему бы не ответить на непрозрачные Борины намеки, но ловила себя на том, что не испытывает к симпатичному, веселому и, наверняка, надежному мужчине никаких чувств, кроме дружеских. Даже если бы они попытались, отношения, основанные на одностороннем обожании, не продлились бы долго. Вера не сможет обманывать его и делать вид, что тоже влюблена. Так нельзя. Неправильно это. Боря заслуживает самую лучшую девушку и обязательно встретит ее однажды, и Вера будет первой, кто поздравит его с обретением счастья.

– Тогда поехали. – Вера не сразу поняла двусмысленность произнесенных слов. А Боря если и понял, не подал вида.

В их квартире горел свет на кухне. Мать никогда не дожидалась Веру, если той приходилось задерживаться, ложилась спать. Тогда почему сегодня вдруг решила изменить своим привычкам? Может, просто забыла выключить свет или вышла попить воды? Вера перебирала безобидные версии в голове, только бы не думать о плохом. Когда в привычный уклад жизни вторгаются изменения, от них всегда ждешь какого-то подвоха. Пусть это всего лишь мелочь вроде непотушенного света.

Вот и теперь она поднималась на свой этаж, даже не подумав воспользоваться лифтом, будто отодвигала неизбежное, тянула время. Ничего страшного случиться не могло, но у самой двери она остановилась, прислушалась. Из квартиры едва слышно доносились музыка и мамин голос. Она с кем-то разговаривала, но слов ее собеседника Вера, как ни старалась, разобрать не сумела.

Открыв дверь своим ключом, она вошла и сразу же в нос ударил кислый запах. Будто кто-то не разобрал праздничный стол и блюда, находящиеся на нем, начали портиться.

Мать сидела за столом, подперев подбородок кулаком. Рядом стояла початая бутылка водки, из динамика телефона лилась лирическая мелодия. Вера подошла ближе и увидела накрытый кусочком черного хлеба стакан, наполненный все той же водкой. К стакану была прислонена фотография. Черно-белая, с пожелтевшими краями, запечатлевшая солдата-срочника с залихватской улыбкой.

– О, дочурка моя пришла. Паша, глянь какая красавица вымахала. На телевизоре работает. Важная шишка.

Мать говорила медленно и несвязно, при этом она обращалась к фото как к живому человеку.

– Мама, что случилось?

– Она спрашивает, что случилось. Паш, ты слышал? – Мать неловко махнула рукой, отчего голова ее упала на грудь, изо рта тонкой струйкой потекла слюна. Она, как ни в чем не бывало, вытерла губы рукавом халата и попыталась встать на ноги. Покачнулась, едва не упав. Вера в последний момент успела подхватить ее под руки и усадить обратно.

– Я помогу тебе лечь, пойдем.

– Не надо! – Она отмахнулась как от назойливой мухи. – Я тоже имею право расслабиться. Ты вон шляешься ночами черт знает где, а мать должна сидеть и ждать, когда ты соизволишь явиться?

– Мама, я работала. – Вера почувствовала, как горло сдавливает обида.

– Паша, она пытается обвинить меня в чем-то! Ты слышишь? Меня! Сама уже почти полгода крутит шашни с этим своим Вороновым, думая, что мать дура и ничего не замечает.

Папа по-прежнему улыбался с фотографии, ему не было дела до пьяного бреда. А вот Вера услышать подобное от родной матери никак не ожидала.

– Зачем ты так говоришь?

– А затем, что ты лгунья и потаскуха! – мать точно протрезвела. По крайней мере она смогла подняться на ноги и довольно твердо на них устоять. Затем подошла к дочери. Их разделял всего шаг…

…Вера не почувствовала боли. Щеку обожгло, в ушах что-то оглушительно щелкнуло и зазвенело.

Мать будто осознав, что натворила, как-то сразу обмякла, тяжело опустилась на стул. А сама Вера не понимала: реально ли происходящее или ей снится кошмар, который настолько реален, что все вокруг кажется настоящим? Вот только проснуться никак не получается.

Мать смотрела на нее округлившимися глазами и часто-часто повторяла одно слово: «Прости».

– Спокойной ночи. – Вера, не обращая внимания на причитания, вышла из кухни и заперлась в своей комнате.

Прислонилась спиной к двери, делая вид, что не слышит, как мать зовет ее и просит открыть. По щекам текли слезы, но Вера даже не вытирала их.

В кармане завибрировал телефон. Звонил Боря. Вера сбросила звонок и почти сразу на экране появился текст: «Все в порядке?»

«Да, я уже легла. Спокойной ночи», – набрала она в ответ и бросила телефон на кровать. Сил не осталось даже на то, чтобы расстелить постель. Так и легла поверх покрывала.

Всю дорогу до дома она думала, что рухнет и заснет, едва добравшись до кровати. Но сон как рукой сняло. Утром она точно будет чувствовать себя совершенно разбитой. Отпроситься со смены не получится. После выходки Воронова ей лучше бы вообще не попадаться на глаза начальству.

А тут еще мать… Мало того, что напилась, так обозвала Веру лгуньей и обвинила в связи с Вороновым. Они почти не разговаривали, и Вера не рассказывала, что тот вернулся. Хотя и называла его фамилию при матери неоднократно.

Теперь это казалось странным.

История той ночи прогремела на весь их городок, до Веры доходили слухи, будто бы семья Марка сбежала, опасаясь последствий. Им бежать было некуда. Куда бы подалась простая медсестра с двумя несовершеннолетними детьми? К тому же Мишка заболел, за ним нужен был уход и постоянный присмотр.

Вера не считала себя или кого-то из их троицы виноватыми в произошедшем, сама активно помогала в расследовании. И пусть ее помощь сводилась к бесконечным ответам на допросах, она желала разобраться в случившемся.

О смерти Женьки им рассказали не сразу. Долгое время его искали как живого, после считали без вести пропавшим и лишь спустя месяц до Веры дошли слухи об обнаруженном теле.

Труп нашли наполовину зарытым в землю. В чью больную голову могла прийти такая чудовищная в своем проявлении идея? Да среди прочих промелькнула версия о диких животных, мол, они раскопали ранее похороненное тело, но кто-то их спугнул, не позволив завершить начатое.

Сплетня, разнесшаяся по городу, обросла по пути извращенными деталями, мутировала, приняв уродливую форму. Те же кумушки, которые с удовольствием смаковали подробности, как будто видели все собственными глазами, рассказывали о следователе, занимавшемся тем странным делом. По их уверениям, мужчина сам оказался в психиатрической лечебнице после того, как побывал на месте преступления.

Вера не хотела думать, что он мог увидеть то же, что когда-то видела она, отчего много лет просыпалась ночами с криком и долго не могла успокоить сбившееся дыхание. Сон, в котором она оказывалась посреди леса, где, кроме нее, – ни одной живой души. А на толстой ветке раскачивается в петле повешенный без лица.

Мать пыталась ей помочь, водила к дядечке с открытым добрым лицом. Дядечка погружал Веру в состояние гипноза, снова и снова отправляя в кошмар, заставлял всматриваться в темное пятно, приказывал увидеть, что прячется в живой мгле. Вера не понимала, чем ей может помочь такой метод, но ослушаться не смела.

Она так и не смогла оправдать надежд доктора, как ни старалась. После сеансов он просил ее выйти, ждать за дверью. Вера послушно ждала, пока мать выслушивала о нестабильном состоянии психики подростка, что-то о гормонах и сильнодействующих препаратах, способных купировать приступы истерии.

Лекарства Вера выбрасывала в окно, как только мать отворачивалась. Кто знает, может быть, принимай она их, кошмар бы исчез. Но Вера боялась, что исчезнет она сама.

На прием к доброму дядечке ее больше никогда не водили. Вера перестала рассказывать о страшных снах, и мать от нее отстала. Она больше не смотрела на дочь с плохо скрываемым страхом, из ее взгляда ушла настороженность. Мать решила, что сделала все, что могла, и на этом успокоилась. Вот только кошмары никуда не пропали, а затаились до поры.

И снова вернулись в день второго пришествия Марка Воронова.

Вере вдруг захотелось выйти на балкон и закричать во все горло. Может, с криком выйдет та боль, что засела у нее внутри? Почему у нее не может быть все как у нормальных людей? Чем она заслужила такие испытания?

Мать подняла на нее руку всего раз, аккурат в ночь, когда Вера вернулась домой с замолчавшим вдруг Мишкой.

– Где вы были? – голос матери звучал едва слышно, чуть вибрируя.

Вера не пыталась обманывать, изворачиваться и рассказала всю правду. Такой реакции она не ожидала. Мать вдруг побледнела, как-то резко осунулась. Даже радужки глаз будто бы выцвели. Она молча, без предупреждения принялась хлестать ничего не понимающую дочь по щекам.

Вера кричала, плакала, пыталась закрыться от ударов, которые сыпались на нее подобно граду. Прекратилось все внезапно. Мать с той же яростью, что избивала ее только что, принялась обнимать, целовать и выпрашивать прощения.

Простить Вера не смогла, как ни пыталась.

Внешне ничего не изменилось, но с того самого дня между ними выросла гора. Наверное, они могли бы что-то исправить, если бы пошли навстречу друг другу к вершине, но это оказалось слишком тяжело как для Веры, так и для матери. Так и жили под одной крышей родные люди, ставшие в одночасье чужими.

Через три месяца Мишку поместили в лечебницу для душевнобольных. Он не произнес ни единого звука с той самой ночи. Врачи лишь разводили руками, пытаясь успокоить хотя бы тем, что физически он совершенно здоров.

Мишка изменился не только внутренне, но и внешне. Из розовощекого, улыбчивого парня он постепенно превратился в собственную тень. Он почти не ел, наотрез отказывался пить воду. Бросал в стену предложенную кружку, после чего садился на пол, подтягивал колени к подбородку и раскачивался, уставившись в одну точку. Мишка буквально таял с каждым днем, и Вера боялась проснуться однажды утром и обнаружить вместо брата пустую оболочку.

Она могла часами сидеть с ним рядом, рассказывать о всяких пустяках, только бы не молчать. Не погружаться в тот мир, в котором блуждала Мишкина душа. Вера не представляла, какие он испытывает чувства, но просто знала, там, где он находится, – темно и холодно. Там никого нет, и даже бесплотные тени не могли пробраться к нему, потому что это – его личный мир, куда другим вход заказан.

С каждым днем становилось только хуже. Вера несколько раз отнимала у брата нож, которым он пытался разрезать себе запястья. Он не был агрессивным, спокойно отдавал нож и возвращался в свою комнату. На Веру при этом смотрел с такой тоской, что у нее сжималось сердце. Она хотела ему помочь и не могла.

И это было хуже смерти.

Утром она едва смогла оторвать голову от подушки. Со стоном повернувшись к будильнику, поняла, что проспала. Телом ее овладела слабость, не нашлось сил даже дотянуться до телефона. Попыталась позвать мать, но вспомнила, в каком состоянии оставила ее вчера, и едва не разрыдалась.

А уже в следующую секунду ее укрыло будто мягким, невесомым покрывалом безразличия, Вера, откинувшись на отчего-то мокрую подушку, провалилась в темноту.

Когда снова открыла глаза, в комнате было темно и пахло лекарствами. Ее лихорадило, сверху навалилось что-то тяжелое. Вера попыталась освободиться от тяжести, но ее тут же вдавили обратно в матрас.

– Тише, дочка. – Темнота говорила ласковым голосом матери. Вера сразу решила, что ей снится сон про далекое детство. Либо она просто сошла с ума. Лучше бы – первое. – Врач сказал, что тебе пока лучше не вставать. Полежи. Я принесу тебе воды. Хочешь пить?

Вера хотела ответить, но не могла. А лежать ей нельзя, нужно успеть на работу. Только слова не смогли прорваться сквозь плотно сомкнутые губы, которые будто склеились. Вера испугалась, что теперь не сможет говорить. Да что там говорить, даже дышать не сможет. Ее охватила липкая паника, она попыталась вырваться из захвата и не смогла, настолько была слаба.

– Если тебе жарко, я уберу одно одеяло.

Так вот что давило на нее. И не жарко ей, а очень холодно! Ног своих Вера и вовсе не чувствовала.

– Мне надо идти, – с трудом выговорила Вера.

Горло горело огнем, язык едва поворачивался в пересохшем рту.

– Никуда тебе не надо, – мать натянула одеяло до самого ее подбородка. – На работе уже знают, что ты заболела. Телефон твой чуть не лопнул от звонков. Я еще поговорю с тобой об этом. Загнать ребенка так, что слегла с температурой под сорок.

Вера хотела спросить, почему мать так странно с ней разговаривает, но почувствовала запах алкоголя и сама все поняла.

– А ты как сюда вошла? Я же заперла дверь.

Мать ответила не сразу, принялась бормотать что-то про лекарства, прикладывая к сухим губам дочери смоченную водой ватку, потом встала, прошла к окну и раздвинула шторы. За окном оказалось темно. Выходит, она пролежала так целый день?

– Заперла, – наконец ответила мать, присаживаясь на край кровати. – У тебя телефон надрывается, ты не слышишь! Я стучала, звала тебя. Тишина. Пришлось ломать замок. Заходим, а ты тут мечешься в горячке.

– Мама, дай мне телефон, – просипела Вера, пропустив мимо ушей сказанное. – Меня с работы уволят, если я не приеду.

– Не уволят, – мать поднялась на ноги, уперла руки в бока. – Лежи и выздоравливай, мы на кухне, если что.

– Кто мы?

– У нас гость. – На усталом лице вспыхнула смущенная улыбка. – Мужчина.

Вера никогда не была против появления в жизни матери другого мужчины после смерти папы. Даже несколько раз пыталась говорить об этом, но та лишь отмахивалась и говорила, что свое уже отлюбила. Так почему передумала теперь?

– Лен, все стынет, – позвал мужской голос.

Вера приподнялась на локтях, чтобы рассмотреть, кому он принадлежит.

В проеме двери, заняв его полностью, стояло нечто огромное. Мягкий свет из прихожей обволакивал фигуру гостя со спины, оставляя видимым лишь темный силуэт.

– Сейчас иду! – Мать кокетливо поправила прическу, которую Вера не сразу заметила. – Выздоравливай, милая. А позже я вас познакомлю.

Она суетилась, нервничала. Вскочила на ноги и уже прикрывая за собой дверь в комнату, сказала:

– Зови, если станет плохо.

– Мы не будем шуметь, – пробасил гость.

Вера подумала, что где-то уже слышала его голос, но не придала этому значения. У нее сильно кружилась голова и клонило в сон. Она не стала сопротивляться и почти мгновенно заснула.

Встать с постели она смогла только через четыре дня.

Абсолютно трезвая мать, бесшумной тенью двигалась по квартире, и Вере показалось, что той стыдно перед дочерью. Может, так оно и было. Гостя, с которым мать обещала ее познакомить, не было. Кухня, да и вся квартира сияла чистотой. Никаких пустых бутылок и неприятных запахов. Только в раковине стояли несколько грязных тарелок и чашка с кофейными разводами.

Веру еще слегка покачивало, но она твердо решила выйти на работу на следующий же день. Мать не возражала. Вся ее забота и беспокойство о дочери выветрились вместе с алкогольными парами. Оно и к лучшему. Вере тоже не придется ничего изображать и притворяться.

На плите нашелся завтрак, и Вера решила, что нужно поблагодарить мать.

– Мам! – крикнула она, но в ответ услышала шум работающего пылесоса.

Похоже, мать не нуждалась в ее благодарности.

Еда не лезла в горло. Вера заварила себе крепкого чаю и включила телефон. Аппарат тут же разразился повторяющимися сигналами: почта, sms-сообщения, пропущенные звонки. Вера успела привыкнуть к тишине, возвращение в реальность оказалось мучительным, било по барабанным перепонкам, отдавалось глухой болью в висках.

Почти все сообщения были от Бори. Он беспокоился, спрашивал о ее состоянии, предлагал свою помощь. Последнее сообщение поступило от него вчера вечером.

В почте уже привычный график съемок, брифы, сценарии. Никаких форс-мажоров, судя по всему, не случилось.

Зато ненавистная фамилия буквально светилась – захочешь, не пропустишь. Оказывается, он прекрасно обходился без нее. Веру кольнул укол совести. Она ведь не успела передать Воронова другому редактору.

Телефон завибрировал.

– Привет, Борь, – Вера постаралась придать голосу бодрости. – Как дела?

– Ну привет, мать. Очухалась?

– Можно и так сказать. Завтра постараюсь выйти в график.

– Завтра не надо. Воронова все равно нет.

У Веры пробежал холодок между лопаток. Она-то уже успела расслабиться, решила будто все снова налаживается.

– Не пугайся только. – Видимо, ее состояние передалось чувствительному Борьке. – Ничего с ним не сделалось.

Показалось или он произнес эти слова с раздражением?

– Когда ты не вышла на смену, он закатил скандал, сказал, что не будет работать ни с одним редактором, кроме тебя. В общем, очередная капризная выходка.

– Так значит…

– Ага, – Боря прервал ее на полуслове, – один выпуск отсняли, ну тот, который ты с ним подготовила, а дальше звезда встала в позу.

– Боря, мне конец.

– Брось, Вер. Начальство на него теперь разве что не молится. Тебя точно не тронут.

Вера отхлебнула остывший чай. Поморщилась, поставив чашку на стол.

– Тут все на ушах стоят. А ты, похоже, реально не в курсе?

– А что я должна знать? Борь, давай без шарад, голова и без того раскалывается.

– Да что рассказывать-то? Если ты не сливала инфу Воронову, значит, у него открылся третий глаз.

– Мне не до шуток, Кудинов! – Не сдержавшись, Вера повысила голос.

– Мать, ты меня точно не разыгрываешь? – интонация Бориного голоса от насмешливо-ироничной скатилась к просящей. Он будто хотел услышать от Веры нечто такое, чего она никак не могла знать, а значит, и сказать ей было нечего.

– Если ты сейчас же не объяснишься, я положу трубку.

– Можно я приеду? По телефону долго объяснять.

– Не надо. – Вера не хотела обижать Борьку, но и видеть его сейчас не хотела тоже. – Вдруг я еще заразная? Давай завтра. Договорились?

– Договорились, – легко согласился он. – Только его завтра все равно не будет.

– Зато будешь ты.

– Да ну тебя. – Вере не нужно быть экстрасенсом, чтобы знать – Боря в этот момент улыбнулся.

Она нажала кнопку отбоя и сложила руки на коленях. Тело бил озноб, сердце колотилось так, будто готовилось к мировому рекорду по количеству ударов. Болезнь дала ей передышку, однако не отступила и напоминала о себе неприятными симптомами.

Чтобы не произошло, она не ждала ничего хорошего от завтрашнего дня и хотела, чтобы оно и вовсе не настало – завтра.

– Тебе нехорошо? – Вера не заметила, как подошла мать и теперь смотрела на нее с искренним беспокойством.

– Нормально. По работе звонили.

– Что хотели?

– Попросили выйти.

Мать кивнула и отвернулась к раковине, в которой скопилась грязная посуда.

– Я помою, мам.

– Не надо. Собирайся лучше на свою работу.

5

Псих смотрел на Жору, улыбаясь кособоким ртом. Их разделяла решетка и мутное оконное стекло. Наверное, именно поэтому псих казался ненастоящим. Его худое, точно вытянутое тело покачивалось и меняло очертания. То, что Жора принял за болезненную бледность, на поверку оказалось чем-то совершенно иным. Психа будто обесцветили, выкачали из него все краски. Отчего тот стал блеклым и серым.

Он улыбнулся психу в ответ. Тот поднял руку, помахал, чуть склонив голову набок. Жора как загипнотизированный повторил его жест. Внутри все кипело, клокотало, как в жерле вулкана. Он копил злость совсем как рачительный хозяин: холил ее и лелеял. В этом скрывался парадокс: чем больше в нем набиралось злости, тем добрее он казался окружающим. Обычно угрюмый, неразговорчивый санитар в районной психушке, вдруг начинал активно общаться с коллегами, травить пошлые анекдоты, заигрывать с медсестрами. Последние его все равно побаивались. Детина два метра ростом, с квадратной челюстью и почти полным отсутствием шеи, не вызывал в барышнях трепетных чувств.

Да и не нужны они ему: ни чувства, ни барышни.

Жора не желал тратить силы на ухаживания, цветы и прочие бесполезные мелочи, которые так любят женщины. Он подходил к вопросам взаимоотношений полов с позиции силы: кто сильнее – тот и прав. Женщина либо подчиняется, либо не о чем ему с такой разговаривать.

Так и жил Жора со своей прямой как жердь жизненной философией. А все, что не вписывалось в привычный порядок вещей, гнул как ему вздумается. В бараний рог гнул, если требовалось.

Псих, стоящий за окном, как раз не вписывался. Значит, придется гнуть, ничего тут не поделаешь.

Побои Жора умел наносить виртуозно, почти не оставляя следов. А те, что все же проявлялись, списывались на буйный нрав самих пациентов. За всеми не уследишь, а полы в больнице кафельные, скользкие.

Он погрозил психу пальцем, после жестом поманил к себе. Тот даже не шелохнулся.

– Сам напросился, – прорычал Жора сквозь зубы и рванул к выходу.

Далеко паршивец не уйдет, зато ему будет чем заняться после отбоя. Зуд в кулаках нужно было унять, да все случай не подворачивался.

Ключ от главной двери он украл уже давно. Сделал дубликат и хранил его теперь как настоящее сокровище. До сих пор он ни разу ему не пригождался, психи в смену Жоры не разбегались по территории. Да и мало кого в их отделении вообще выводили на прогулку. Безвольные овощи, пускающие слюни, могли не выходить из своих палат месяцами. Вонючие свиньи в грязных робах.

Жора был наполнен непоколебимой уверенностью, и все равно старался усилить злобу, представляя, как псих начнет убегать. Он многое бы отдал, чтобы заставить того побегать. Куда интереснее получить добычу после охоты, а не ту, что сама падает в руки.

Когда-то они от него бегали. Они бегали, а он ловил и сажал их в клетки. Просторные клетки, в которые можно было напихать много добычи. Или то был не он, а кто-то другой?

Жора обхватил голову богатырскими ладонями, сжал из всех сил. Нельзя вспоминать. Воспоминания приносят боль. Он даже не знает – его ли это воспоминания.

Возле одной двери, которая ничем не отличалась от десятков ей подобных, Жора остановился. Ноздри его затрепетали, вздулась и запульсировала жилка на высоком лбу. Кулаки сжались против воли.

Как бы он хотел снести чертову дверь с петель, вытащить того, кто прячется за ней и разорвать на куски.

Но снова – нет!

Там, за дверью – жертва. Он обязательно дождется дня, когда сможет воспользоваться ею, чтобы получить нечто ценное.

Люди давно стали для Жоры трофеями, чьи головы можно было бы развесить на стене в собственном доме. Но он помнил, что нужно действовать осторожно. Иначе те, кто еще недавно помогал ему засовывать человеческое зверье в клетки, засунут в одну из них и его самого.

Ему нельзя в клетку. Он не добыча, он – охотник.

Жора хотел бы садануть изо всех сил по ненавистной двери, но вместо этого прижался к холодной древесине щекой, прикрыл глаза и улыбнулся. По седой бороде проползла одинокая слезинка. Он смахнул ее тыльной стороной ладони и быстро зашагал по длинному коридору.

Унылый больничный двор постепенно укрывали такие же унылые весенние сумерки. Вечерний обход закончился, можно было расслабиться и заняться наконец своими делами. Жора аккуратно прикрыл за собой дверь, на всякий случай похлопал себя по карманам, убеждаясь, что ключ на месте и он без проблем сможет вернуться.

Псих не сошел со своего места, торчал истуканом, тупо пялясь на надвигающегося санитара. Но когда их разделяло не больше пары метров, псих неожиданно рванул с места и побежал. Жора едва не застонал от удовольствия. Кто-то свыше услышал его чаяния и исполнил желание.

Он не торопился, психу некуда было бежать, территория надежно отгорожена от внешнего мира, чтобы никто и никогда не смог уйти отсюда по собственной воле.

– Я иду искать, – наконец выдохнул он, чувствуя поднимающуюся волну возбуждения. – Кто не спрятался – я не виноват.

И он побежал. В ушах набатом бился пульс. Дышать лучше через нос, раздувая широкие ноздри, выдыхая с облачками прозрачного пара остатки самообладания.

Бежал и видел вокруг не казенный больничный двор с чахлыми деревцами, а густой лес, усыпанный потемневшей прошлогодней листвой и рыжей в черную крапину хвоей. Высокие корабельные сосны устремлялись ввысь и где-то там, в самом верху, среди рваных крон взошла полная луна.

Вот так незаметно наступила ночь.

Выходит, он бежал уже несколько часов, потому как прозрачные сумерки превратились в чернильную тьму.

Жора остановился. Нагнулся, уперев руки в колени, чтобы восстановить дыхание. Осмотрелся. Исчезла больница вместе с ее унылым пейзажем, далеко позади остались стальные ворота, за которые он никак не мог попасть.

Но ведь попал же!

Жора находился посреди леса. Псих стоял в десятке метров от него. С серого лица убогого стерлась дебильная усмешка, в глазах разгорался холодный огонь. Он смотрел на Жору взглядом убийцы.

Жертва и охотник поменялись местами.

– Нет. – Жора разогнулся, покачал головой. – Это все не на самом деле. Меня чем-то накачали, и теперь я лежу на полу в каптерке в луже собственной рвоты. Ты – не настоящий!

– Это ты ненастоящий, – спокойно ответил псих, подходя ближе. – Ты перестал быть таковым много лет назад и понимаешь это лучше, чем кто-либо. Посмотри на меня, Жора. Кого ты видишь?

Он хотел, да так и не решился подойти ближе, дотронуться рукой до зеркала, которое кто-то в шутку выставил перед ним. Огромное, высотой до самого неба, оно отражало больничный двор и самого санитара, стоящего посреди него. Вокруг бестелесными тенями бродили психи. Они не приближались, держались на расстоянии. Но он чувствовал кожей, что они его не боятся. Ведь им все равно, что с ними станет.

Жора резко обернулся. За спиной все тот же лес.

– Твою мать! – он провел ладонью по седому ежику волос. – Мне надо проснуться. Бред! Это бред и наваждение!

– Ты не спишь, Жора. – Псих теперь смотрел его собственными глазами, шевелил его губами и даже пах его перегаром после больничного спирта, разбавленного воняющей хлоркой водой. – Ты – это я. А я – ты.

– Хватит! – Жора закрыл уши, чтобы не слышать голоса, вещавшего какую-то ересь. – Прекрати!

Он снова бежал. Сосны вокруг начали меняться. Стройные мачты стволов изгибались, меняли форму, чернели и бугрились уродливыми наростами. Ноги проваливались в трясину, хотя, только что подошвы ступали на твердую землю. Потом ноги и вовсе потеряли опору.

Жора попался в ловушку.

Он тонул, мгновенно увязнув в зловонной трясине почти по пояс. И чем сильнее старался выбраться, пытаясь дотянуться ступнями до дна, которого даже не ощущал, тем глубже проваливался. Пальцы хватались за корни деревьев, которые вдруг оборачивались скользкими змеями, норовившими ужалить. И Жора ослаблял хватку, пока не оказался затянутым в болото по грудь.

Все переменилось внезапно. Ноги все же нащупали опору, можно было наконец оттолкнуться и вылезти, но трясина вдруг оказалась застывшей точно цемент, держа его в каменных объятиях.

Совсем рядом слышалось тяжелое с присвистом дыхание. Жора заозирался по сторонам и увидел бледное лицо подростка. На поверхности торчала его тощая фигура, по пояс провалившаяся под землю. Он скреб ногтями черную землю, силясь подтянуться. У него ничего не получалось, как и у самого Жоры.

– Помоги мне, – прохрипел подросток. – Больно.

На плечо пацана опустился крупный ворон и зыркнул на Жору молочно-белым глазом.

– Прочь! Пошел вон! – Жора, как мог, размахивал руками.

Ворон же продолжал спокойно сидеть, уставившись в одну точку. Одному дьяволу известно, что задумала проклятая птица и в каких адовых местах побывала, вернувшись абсолютно слепой.

– Помоги! – Пацан плакал, кривя бледные губы.

От собственного крика Жоре заложило уши. В горле запершило, из груди вырвался надсадный кашель.

Ворон зашелся клекотом, в котором Жоре слышался издевательский смех. Он уже видел эту тварь раньше. Давно, будто в прошлой жизни. И с тех пор каждый день мечтал навсегда забыть о той встрече.

Он рванул из последних сил, трясина поддалась, но дыхание сбилось, изо рта толчками стала выплескиваться вода. Сначала слабо, потом все сильнее.

Жора ухватил себя за горло, пытаясь остановить потоки мутной, смердящей жижи. А со стороны за ним наблюдал пацан с вороном на плече. Он каким-то чудом выбрался и теперь смотрел на умирающего с садистским наслаждением.

Когда воздуха в легких Жоры совсем не осталось, ворон вспорхнул с плеча пацана и перелетел на голову барахтающегося санитара, вцепившись острыми когтями в череп.

По лбу, заливая глаза, полились теплые струйки крови, и Жора с облегчением понял, что снова может дышать…

– Зачем по башке-то лупить? – голоса пробивались сквозь похожий на комариный писк, шум.

– А как еще этого кабана уложить? Я ему три кубика всадил, еще и пару колес закинул. Он чуть не захлебнулся, когда воду заливали, а все равно в драку лезет.

– Очухался вроде, – голос стал громче и отчетливее. – Жорик, ты как?

– Что происходит? – пробасил он вместо ответа. – Вы какого со мной творите?

Жора попытался подняться, но руки оказались крепко зафиксированы смирительной рубашкой. Голова была мутной, мысли бродили внутри пульсирующего болью черепа нестройными рядами пьяных солдат.

– Куда пацан делся?

– Жора, не дури! – сфокусировать взгляд на лице говорящего никак не получалось, приходилось щуриться, что почти не помогало, размытый силуэт никак не обретал четкость. – Ты почему не сказал, что у тебя эпилепсия? Если главный узнает, вышибет в два счета.

– Нет у меня никакой эпилепсии. – Язык начал заплетаться. – Он здесь был. Пацан. И ворона на плече здоровенная.

– Какая еще ворона?

– Слепая – вот какая! – из последних сил выкрикнул Жора.

– Мужики, поднимайте его, тащим внутрь. Небось башку застудил.

Жора хотел сказать, что узнал пацана, и от одной только мысли сердце его зашлось.

Не успел.

Лекарства подействовали, и реальность схлопнулась в маленькую черную точку.

6

Уволить его сейчас – означало бы закрыть проект и распрощаться с дальнейшей карьерой. А сделать это придется. Сегодня все узнают, какие на самом деле есть способности у всеобщего любимца и «великого колдуна» Марка Воронова.

Ровным счетом никаких – вот что покажут несколько бездушных камер на всю страну.

Он никогда не произносил этого вслух при посторонних, но показатели выровнялись с появлением Воронова и вот уже несколько месяцев уверенно ползли вверх. Не веря в магию и колдовство, он очень боялся сглазить свой сытый успех.

Люди, которые жалуются на невыносимость работы, видимо, не понимают, откуда берутся их зарплаты и премии. Да он скорее уволит их всех и оставит одного только Воронова.

С утра он пытался разыскать ответственного редактора, но та, как оказалось, не вышла на работу из-за болезни.

Все в одночасье будто бы обернулось против него.

Отдать Воронова кому-то еще, только на первый взгляд казалось хорошей идеей. Крысы в коллективе расплодились давно, и никто не даст гарантии, что он не нарвется на одну из них.

Впору самому идти и сливать актеру сценарий. Так не поймут же, уважать перестанут.

Еще этот чертов прямой эфир!

Когда ему позвонил сам и велел устроить целый выпуск в подобном формате, он не поверил собственным ушам. Убеждать и уговаривать не имело смысла. Приказы начальства никогда не обсуждались и выполнялись с точностью до буквы, какими бы идиотскими ни казались.

Программу анонсировали с большим размахом, но сделали все за его спиной. Это было настоящим предательством. Кто-то решил избавиться от него! От того, кто поднял формат шоу из руин, смахнул пыль забвения и сумел вдохнуть новую жизнь в давно устаревшую концепцию. Даже в собственной голове мысль прозвучала пафосно. Скажи подобное кто-то другой, он непременно признал бы и осудил в том сноба и нарцисса. Но себя оправдать получилось как-то легко и без лишних моральных мук. Это была не просто очередная «передачка для лохов». Сюда вложена его душа. Заложена, если уж говорить откровенно.

Гореть ему в аду за все происходящее, когда придет конец времен и каждый ответит по делам своим. Только ад глубоко, пойди еще до него докопайся. А жизнь-то – она вот: здесь и сейчас. Может, и нет никакого чистилища и вечных мук. Каждый ждет своего апокалипсиса, а его уже наступил.

Потому и на съемочную площадку он шел как приговоренный высшим судом к казни.

Народ как ни в чем не бывало готовился к работе: выставлялся свет, занимались заранее подготовленные позиции, операторы лениво настраивали камеры, ведущая ругалась с гримером.

Для всех наступил очередной и совсем обычный трудовой день. Для него же пробил колокол судьбы. Теперь от него уже ничего не зависело, оставалось подчиниться и ждать.

И когда говорливая Диана объявила о беспрецедентном эксперименте, он таки не выдержал и спрятался в кабинете.

Присутствовать на похоронах собственного детища оказалось невыносимо больно.

В тот день он впервые напился до потери сознания.

* * *

Воронов не хотел признавать, однако в отсутствие Веры чувствовал себя неважно. Он давно привык к тому, что она незримо присутствует рядом. Что она о нем думала и как относилась, дело десятое, главное – она была. И несколько дней без ее поддержки, едва не стоили ему потери самообладания. Он даже ухитрился устроить небольшой разнос на съемочной площадке, который, разумеется, будет расценен как звездные капризы.

Все утихнет через неделю в тесноте душных коридоров, зато людям будет куда излить накопившуюся неприязнь.

И все же ему, взрослому, здоровому мужику, казалось странным опираться на женские плечи, но отрицать важность и каменную выносливость тех самых плеч, он не мог. Вера всего лишь выполняла свои прямые обязанности. Он же считал, будто старается она исключительно ради него. Ведь были и другие участники, но многие ли добились того, что имел он?

Единицы!

Большинство забыто и похоронено под обломками былой славы. Им приходится из кожи лезть, чтобы хоть как-то напомнить о себе. Семинары, якобы открывающие всевозможные чакры и энергетические каналы, выступления в псевдонаучных программах об НЛО и буйствах Чупакабры. Самые шустрые догадались напрячь голодных выпускников литературных институтов и издать по паре книг, на обложках которых красуются узнаваемые лица всемогущих «колдунов» и «медиумов».

Кому-то повезло чуть больше, полюбившийся зрителям участник возвращался в проект спустя один-два сезона. Такие заранее были обречены на проигрыш, в лучшем случае они могли претендовать на почетное третье место в финале. Но никто не жаловался. Засветиться в телевизоре – означало получить второй шанс. И шанс этот использовался на полную катушку. Никаких больше книг, сотнями пылящихся на издательских складах, и энергоемких семинаров. Проще организовать собственный оккультный центр, куда толпами ринутся страждущие причаститься светом кумира; в крайнем случае можно открыть магазин с эзотерическим уклоном и иногда посещать его все с теми же лженаучными лекциями, прикрытыми обычными встречами с почитателями.

Если все перечисленное не сработает, в ход идут совсем уж банальные приемы, и организаторы шоу сводят вместе пару колдунов, начинают как бы ненавязчиво, исподволь снимать их обычную жизнь со всеми ее бытовыми проблемами и подводными камнями. Лишь начнет падать популярность, как звездная колдовская чета запустит маховик бракоразводного процесса со взаимными упреками и проклятиями в адрес некогда любимого человека.

Не минула и его чаша сия.

– Марк, у нас есть к вам предложение. – Именно так однажды началось его утро в кабинете высокого начальства. – Как вы смотрите на то, чтобы сыграть влюбленную пару с нашей ведущей? От вас ничего особенного не потребуется, на первых порах все сделают сценаристы и монтажеры при верстке программ.

Он отказался. Ему ничего не стоило показать пылкие чувства на камеру. Зрители поверили бы в каждый его взгляд, даже едва уловимый, но четко выверенный жест. Его «любовь» ни у кого не вызвала бы и капли сомнения. Вот только присутствующая на той же встрече Диана смотрела на него с такой мольбой, что он все сразу понял.

Однажды он невольно стал свидетелем не самой красивой сцены с участием эпатажной ведущей. Несколько раз за ней приезжала большая, черная машина с наглухо затонированными стеклами. Автомобиль мигал фарами, и Диана радостно бежала к открывающейся со стороны водителя двери. В один из дней все повторилось, но что-то пошло не так. Мигнули фары, но дверь не спешила распахиваться. Ведущая не растерялась, и сама дернула ручку. Еще раз. И еще. Улыбка сползла с симпатичного личика, как некачественная краска с китайской футболки. Бесшумно опустилось стекло, выпуская наружу музыкальные басы. Когда музыка стихла, Марк услышал мужской голос:

– Какого хера опоздала? Я почти двадцать минут тебя прождал.

– Милый, не злись, – ворковала девушка, умильно надувая губки. Такой невинный жест мог смягчить даже титановый сплав, но сидящий в машине невидимый водитель оказался из куда более крепкого материала.

– Сколько раз я предупреждал тебя, если с кем увижу, грохну обоих?

– Но, котик, я не могла уйти, – Диана будто не осознавая, продолжала безрезультатно дергать ручку. – Помрежа раздавал указания на завтра, мне обязательно было присутствовать. А телефон разрядился. Не ревнуй, ты у меня самый лучший. Открой дверь, мне холодно.

Наконец до ушей Марка донесся щелчок, и девушка радостно юркнула в салон. Он понял, что остался незамеченным. А еще осознал, что за все это время почти не дышал. Что ему стоило выйти и пройти мимо ссорящейся пары? Ничего не стоило, но он все же дал им возможность выяснить отношения без свидетелей.

После Воронов еще не раз видел черную громадину авто, в которую усаживалась Диана, но постепенно с ее лица ушло выражение того беззаботного счастья, которое превращало холодную каменную леди в обычную женщину со своими слабостями и недостатками.

И когда за Дианой в один из поздних вечеров приехало такси, Марк быстро сложил дважды два, придя к однозначному выводу.

На работе Диана продолжала отыгрывать придуманный образ, и никто не мог догадаться о том, что на самом деле творится у нее в душе.

Если бы Марку предложили создать телевизионную пару, уже зная о том, что Диана Соул стала свободной женщиной, он все равно не согласился бы. Ведь тогда он сам превратился бы в невидимого водителя большой черной машины.

Вот и сегодня он крайне удивился, когда его вызвало к себе «высокое начальство». Еще со времен театра Марк понял, что лучше держаться от руководства подальше. Каким бы незаменимым он ни был, однажды найдется кто-то более незаменимый нежели ты.

Воронов боялся нового предложения о любовной авантюре. Даже если теперь на роль его второй половины выдвинут кого-то другого, где гарантия, что за девушкой не окажется такого же ревнивого поклонника, который был у Дианы? Он тщательно, насколько вообще это было возможно, обдумал возражения и даже подготовился к крайним мерам. Но когда узнал настоящую причину приглашения на ковер к руководству, едва не потерял дар речи.

– В моем контракте нет пункта о прямых эфирах, – ответил Марк, выслушав шокирующую новость.

– На самом деле есть. – Руководитель канала, больше похожий на братка из девяностых смотрел на него стального цвета глазами. Его грубая внешность диссонировала со спокойной, грамотной речью. Он будто застрял в чужом теле и сам стеснялся этого, заметно сутулясь и стараясь не задерживать взгляд на собеседнике слишком долго. Марк сравнивал его с внезапно повзрослевшим ребенком. – В дополнительном приложении к договору прописаны данные условия.

Марк вспомнил день, когда Вера едва не заставила его пересказать содержание документа. Тогда он решил, что она пытается его задеть. Оказывается, хотела помочь.

– Мой редактор не выходит на связь, и у меня нет сценария.

– Я знаю. – Мужчина нервно перемещал между пальцами карандаш. И когда тот упал на стол, звук этот в повисшей тишине заставил вздрогнуть и его, и Марка. – Форс-мажор. Тоже есть в договоре.

Он говорил, не сводя с Марка напряженного взгляда. Будто искал поддержки и сочувствия.

– Отказаться от съемок уже поздно?

– Увы, – мужчина пожал плечами, – распоряжение сверху. В случае отказа могут последовать серьезные штрафные санкции.

– Тогда дайте мне другого редактора.

– Не могу. – Каждое слово он выдавливал из себя, словно разговор причинял ему физическую боль. – Все распределены.

Неожиданно он перегнулся через стол и жестом попросил Марка сделать тоже самое.

– Я не могу ничем вам помочь. – Воронову пришлось напрячь слух и податься еще больше вперед. – Только очень прошу, не губите. Вы же актер, так сыграйте хоть что-нибудь.

– Почему вы шепчете? – Марк и сам не заметил, как понизил голос.

– Боюсь, нас могут подслушать.

Он говорил совершенно искренне, но Марк вдруг ощутил себя пациентом психиатрической клиники.

У него не оставалось никаких иллюзий на предстоящие съемки. Он может сыграть кого угодно, но для этого ему нужен сценарий. Без сценария он – ничто.

Марк чувствовал себя абитуриентом перед приемной комиссией в театральный институт. Его будущие коллеги точно так же ждали его провала, чтобы скорее наброситься на поверженное тело, разорвать в клочья, с чавканьем и урчанием вгрызаясь в теплую плоть. Он смотрел на людей, а видел гиен с изуродованными, покрытыми многочисленными шрамами и клоками выцветшей под палящим солнцем шерсти мордами. Он – их очередная жертва, которую они не пощадят, стоит оступиться, и маленькие острые зубки защелкнуться на его горле.

И вот снова он будто оказался в том дне, когда стоял под перекрестным огнем взглядов, стараясь ничем не выдать свое волнение, грозившее перейти в паническую атаку. Как и тогда у него дрожали колени, голос застрял где-то в глотке, а спина покрылась предательской испариной. И как тогда, сейчас решалась его судьба. Откуда-то из глубины поднялось нечто темное, неуправляемое. Марк видел, с какой легкостью его соперники прошли свои испытания, и ненавидел их. Улыбающиеся физиономии расплывались, покрывались серой шерстью и шрамами…

В этот раз у каждого было индивидуальное задание. Так, решили телевизионщики, будет эффектнее и зрелищней. Провал, так в самые темные глубины тартара, а если взлет – то уж под самые облака.

И все вроде как обычно, но в голове зияла пустота. Будто кто-то выстрелил ему в лоб и через аккуратную дырочку вытекло все, что могло спасти Воронова от неминуемого позора.

Время тянулось мучительно долго. Все происходило так, будто уже отснято и теперь перед Марком прокручивают запись, сделанную в режиме замедленной съемки.

Ведущая открывала рот, звуки доходили до ушей, но смысл слов ускользал. И когда в центр зала вывезли укрытый тканью предмет, Марк едва не вскрикнул от отчаяния. За грудиной что-то лопнуло и горячо растеклось по телу, обрушившись стальной тяжестью вниз живота.

Реальность резко скакнула вперед, разгоняясь до бешенной скорости.

– Вы готовы? – в голосе ведущей не было даже намека на издевку, но Марк буквально возненавидел ее в тот момент. – Господин Воронов, повторить задание?

– Я должен сказать, что находится под тканью?

– Нет. – Диана едва коснулась его руки кончиками пальцев и тут же одернула их, вглядевшись в лицо мужчины. – Вам необходимо посмотреть на предмет и рассказать о нем все, что сможете. Ткань я уберу.

Лучше бы она этого не делала.

Ему стоило сразу развернуться и покинуть съемочную площадку. Потом можно списать все на происки соперников, проходивших испытания до него. Мол, расставили магические ловушки, которые он не сразу заметил, а ресурсов на их нейтрализацию ушло бы столько, что на само испытание уже не хватило бы ни времени, ни сил.

А он не ушел. Стоял, упрямо пялился на лежащий под прозрачным куполом кусок растрескавшейся грязи. Поначалу, ему действительно подумалось будто под стеклом просто грязь. Присмотревшись, Воронов понял, о чем именно ему придется рассказать и вновь удивить жаждущих сенсаций телезрителей.

То необъяснимое, темное, поднявшее было голову, уставилось на Воронова перед внутренним взором. Он-то думал, что начал забывать, но кто-то упорно тыкал его носом в прошлое. И вот оно уже само восстало во всей своей уродливой сути, раззявило пасть, из которой пахнуло речной водой и протухшей на солнце тиной. Его втянули в грязную игру, использовали как слепую марионетку. Крючок, на который он когда-то был пойман, дернулся, впиваясь в верхнюю губу, заставляя показать оскал.

Сорваться сейчас, значит, проиграть. Но он слишком многое отдал, чтобы вот так взять и сдаться. А значит, он будет продолжать.

– Господин Воронов, вы готовы?

Голос ведущей раздражал. Хотелось заткнуть ей рот, да хотя бы тем же грязным ботинком.

– Я должен рассказать, кому принадлежит данный предмет? – внутри он ликовал. Тот, кто хотел утопить его, сам оступился и теперь беспомощно шлепает руками по воде, поднимая брызги. Среди приглашенных гостей Марк увидел патлатого парня в растянутом свитере. Тот, не таясь снимал его на камеру мобильника, что до сих пор строжайше запрещалось. Что ж, он не будет расстраивать доморощенного папарацци и постарается сделать все красиво.

– Не просто кому принадлежит, но и обстоятельства…

Марк не позволил ей договорить, прервав на полуслове:

– Кроссовка принадлежала подростку. Девочке. Стройная, изящная, волосы рыжие. Я вижу ночь. Там темно. – Он прикрыл глаза, будто и в самом деле впадая в транс. – Костер. Палатка. Девочка не одна, с ней еще кто-то. Она напугана.

Гости зароптали. Им-то уже все известно, и слова Марка наверняка бьют по нужным целям. Он не знал, когда нужно остановиться, не догадываясь, насколько полную версию сообщила им Вера.

О том, что задание придумала она, стало понятно сразу. Никто больше не мог знать о существовании кроссовки. В ту ночь обувка осталась в грязи и скорее всего под колпаком теперь лежал совершенно новый ботинок, специально перепачканный для испытания. На что еще она готова пойти ради своей работы? Какие же монстры уживаются в ее хрупком тельце? Марк перескакивал с одной мысли на другую, в конце придя к уж совсем странным. Так, например, он подумал: получит ли Вера премию за свою придумку? Или ее сразу ждет повышение?

Так же Марк не сомневался в своей правоте. Слишком тихо сделалось вокруг после первой же реплики.

– Девочка жива? – голос ведущий вывел его из состояния и впрямь похожего на транс. Марк ответил не сразу.

– Жива. Теперь она взрослая женщина. Кроссовка принадлежала ей в детстве.

– Думаю, мы достаточно услышали. – Диана развернулась к камере, потеряв всякий интерес к актеру, ей еще нужно оттарабанить заготовленный текст. Воронов прислушался и остался доволен услышанным.

Наверняка, имелась и другая версия комментариев ведущей, в которой она с почти искренним сожалением сообщала о провале Марка Воронова и уговаривала зрителей не судить строго. Теперь же девушка восхищалась удивительными способностями колдуна, уверяла, что уже никогда не сможет быть скептиком. Однако уже в следующей программе она выйдет к камерам и с каменным лицом произнесет свое коронное: «С вами Диана Соул. Я не верю в магию и хочу вместе с вами разобраться, откуда наши участники получают информацию, которую никто не мог знать».

Он уехал с площадки, не дожидаясь сообщения об окончании съемочного дня и до позднего вечера бесцельно ездил по городу. Несколько раз его машина будто заговоренная направлялась по одному и тому же маршруту. Он выходил во двор знакомого дома, выкуривал сигарету, всматриваясь в прямоугольники окон, выискивая среди них одно единственное, то, которое все время оставалось молчаливо-темным.

Хотел ли он получить ответы на грызущие изнутри вопросы? Вряд ли. Вера показала свое отношение к их общей истории, сделав ее достоянием тысяч, а может и миллионов посторонних глаз. Для них это – еще одна разгаданная тайна. Для него это было едва ли не целой жизнью.

Марк завел мотор, выключил надрывающийся телефон и поехал домой.

Он еще не знал, что очень скоро ему предстоит вернуться в свои ночные кошмары уже наяву.

Тринадцать лет назад

– У нас все серьезно. – Мишка чертил что-то в тетради, и когда Ника попыталась заглянуть через его плечо, закрыл рисунок локтем. – Никто из-за тебя одной назад не повернет.

– Да поняла я. – Показывать, что ей страшно, Ника не хотела. Она не слишком верила в магию, а вот кладбищ боялась очень. Если бы не малюсенькая надежда: авось и правда желание исполнится? – ни за что бы не увязалась за братом. – К тому же, я слышала, что от самого кладбища давно ничего не осталось. Можно представить будто просто выбрались на природу.

– Может и не осталось, – не стал спорить Мишка, – а вот призрак никуда не пропал.

– Какой еще призрак?

– Проклятого монаха. Какой же еще? – он делал вид будто очень увлечен своим занятием, на самом же деле исподволь наблюдал за реакцией сестры: не испугалась ли? Мишка совсем не хотел брать ее с собой. Девчонка может все испортить. Они те еще трусихи.

– Глупости какие, – фыркнула Ника. – Откуда бы ему взяться, монаху твоему?

Мишка закрыл тетрадь, еще раз намекнув на важность и секретность ее содержимого и развернулся всем корпусом.

– А развалины монастыря ты видела? – он прищурил глаза, слегка склонив голову набок. – В монастыре кто жил? Правильно, монахи жили.

– Всем давно известно, не было никакого монастыря. – Ника подбоченилась. – Там всегда находились склады. Монастырь всего лишь местные байки.

– А вот и нет! – Мишка схватил свою тетрадь и потряс ею в воздухе. – Здесь вся информация. – он сказал это с таким видом, будто открыл государственную тайну под грифом «секретно».

– Это обычная тетрадь.

– Сама ты обычная. – Мишка насупился, будто тетрадка и правда была для него чем-то очень важным, а Ника своим пренебрежительным тоном смертельно его оскорбила. – Уж куда интереснее твоего глупого дневника с сердечками.

Ника открыла рот, проглотив заготовленный ответ, да так и застыла. Мишка же, поняв, что ляпнул лишнего, принялся тараторить на одном дыхании:

– Я его не открывал даже! И вообще, нечего свои вещи разбрасывать там, где нормальные люди ходят и могут их случайно увидеть. Ну чего ты так на меня смотришь? Говорю же – не открывал я его!

Это был настоящий удар под дых. Ника почувствовала, как задыхается, перед глазами замелькали черные мушки. Ладони моментально вспотели, пришлось вытереть их об юбку. Сердце ухнуло вниз, предварительно оборвавшись, но странным образом отстукивая где-то в висках.

Дневник для нее шестнадцатилетней был самым дорогим сокровищем. Его не должны касаться чужие руки, его откровения не для посторонних глаз. Это все равно что раздеть саму Нику до гола и поставить на городской площади зевакам на потеху. Так она себя и чувствовала в тот момент: голой и опозоренной.

– Отдай! – Слова больно оцарапали горло.

– Где оставила, там и возьми. – Мишкина дерзость вернулась и встала с ним плечом к плечу. – Ничего нового там все равно нет, – добавил он, чем буквально добил Нику.

Ей показалось, будто на нее упал потолок, придавил всем своим весом. Вот только она не умерла, а хотелось бы наоборот.

– Я сейчас же расскажу все маме. Ты никуда не пойдешь!

– Ну и иди жалуйся! Мне все равно! Дождусь, когда у матери будет дежурство и все равно сбегу.

– Не сбежишь! – Злость и обида туманили мысли, заставляли говорить то, о чем она не думала. – Я буду следить за каждым твоим шагом, добьюсь, чтобы из школы ты сразу же шел домой. Стану лично провожать тебя до класса и встречать после уроков. Пусть все думают, что ты…

– Ну и пусть! – грубо перебил он. – Я и сам уже хотел отказаться. Ничего там нет интересного. – В неожиданном смирении брата было нечто, что покоробило ее, но затуманенный разум не смог вычислить, что именно, и Ника просто кивнула.

Она уже собралась уходить, когда Мишка вдруг окликнул ее. Она обернулась и увидела, что он протягивает ей свою «тайную» тетрадь.

– Я не буду уподобляться тебе и читать чужие секреты.

– Никто и не просит тебя читать. Но раз мне теперь нельзя выходить из дома, хочу попросить тебя передать тетрадь владельцу. И мне правда очень стыдно, что я взял твой дневник.

Раскаивающийся вид брата казался настолько убедительным, что она даже пожалела о своей резкости. Она и впрямь бывала рассеянной, запросто могла оставить дневник в таком месте, где Мишка его совершенно случайно обнаружил. Выходит, зря накинулась? Теперь уже Нике сделалось стыдно за свое поведение. Она забрала тетрадь и пообещала исполнить просьбу.

– Можешь прочитать, если захочешь, – «милостиво» разрешил Мишка. – На самом деле там нет ничего интересного. Так, план дороги и список вещей для похода.

– Говори адрес.

Ника стояла у двери, матово-черной, со сдержанным геометрическим орнаментом по краю. Почему-то она никак не могла решиться позвонить, хотя палец уже завис на уровне звонка и указывал точно в прямоугольную клавишу с отполированным множеством прикосновений кружком по центру. Кончик пальца холодило, казалось, будто она касается кубика льда. Или в кнопке на самом деле спрятана острая игла старого веретена, от укола которого она заснет вечным сном, а принц не приедет пробудить ее поцелуем истинной любви. Все принцы остались жить на страницах сказок, да и она никакая не принцесса.

«Что за глупости!» – одернула саму себя Ника. Даже разозлилась, стоит как дура с занесенной рукой. Не ровен час, выйдет кто-то из любопытных соседей и прогонит ее прочь. Откуда вообще взялась эта странная робость? Ей всего и нужно, отдать несчастную тетрадь.

Ее не ударило током, игла не вонзилась в мягкую подушечку пальца. Трель звонка промчалась по проводам и радостно заголосила где-то в глубине квартиры. Ника набрала воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, но когда механически щелкнул замок и дверь почти бесшумно открылась, она едва не забыла выдохнуть.

Он предстал перед ней в сиянии света, обнаженный до пояса с висящим на шее полотенцем. Темные, влажные волосы до плеч завивались колечками, на их кончиках застыли готовые сорваться вниз капельки воды. В каплях играл свет, превращая их в переливчатые маленькие солнца. Ника залюбовалась натренированным торсом, невольно скользнула взглядом по плоскому загорелому животу и, будто споткнувшись об нырнувшую за ремень джинсов полоску жестких волосков, поспешно отвела глаза.

Ника ждала удара молнии, дрожи в коленях, холода в позвоночнике и испарины на лбу – в общем, всего того, о чем она читала или видела в кино. Ее реакция оказалась неправильной настолько, что она представила, как зрители выходят из кинотеатров разочарованные таким поворотом. Не получилась бы из нее драматическая актриса.

– Привет. – С ней говорил античный бог, сошедший с вершины Олимпа, она же не спешила испытывать благоговейного трепета. Но разве так проявляется любовь? А Ника совершенно точно понимала – она любит Марка Воронова. Ни к кому до сих пор она не чувствовала ничего подобного. – Проходи, я пока оденусь.

Это случилось два года назад, когда Марка перевели в их школу. Ника увидела его в столовой и с тех пор потеряла покой. Она, знавшая о любви только из женских романов и молодежных сериалов, выстроила план по завоеванию сердца парня своей мечты. Но если бы она хотя бы на секунду задумалась о природе своих чувств, взвесила все плюсы и минусы, да даже просто попыталась бы познакомиться с ним, возможно, поняла бы, что принимает за любовь фантазии и созданные ею же представления о прекрасном принце. Ника жила в сказке и себя саму считала заколдованной принцессой, которую он должен непременно расколдовать и взять в жены.

Она ревновала его ко всем, а он даже не догадывался о ее существовании и при встрече равнодушно проходил мимо. Она каждый раз замирала, встретив его посреди шумной толпы спешащих куда-то школьников. Он даже не замедлял шага.

– Че встала как дура? – услышала однажды полный ненависти окрик.

Ника даже не успела ничего ответить, когда ее толкнули в спину. А сразу после едва не оглохла от крика. Она попыталась закрыть уши руками и не смогла. Боль вырвала из горла новый вопль. Болела левая рука. Нике показалось, что ее просто оторвали.

– Не смотри. – Чей-то мягкий голос пробирался к ней сквозь гул. Ника вертела головой, но никак не могла сфокусировать взгляд на кружащихся вокруг нее лицах. – Сказал же не смотри на руку! Встать сможешь?

«С лестницы грохнулась… Кто-то толкнул или сама…» – громкий шепот походил на шипение потревоженных змей.

Ника хотела спросить, о ком все говорят. Кто упал с лестницы и что стало с той бедняжкой. Но ей самой было очень больно и думать о чужой боли не получалось. У нее кружилась голова, ушибленная рука горела огнем. Тело содрогалось, будто через него пустили электрический ток и хаотично поворачивали ручку, регулирующую его силу.

Милый принц стоял у окна с озадаченным видом. Ника увидела его не сразу, а увидев, просияла лицом, даже попыталась улыбнуться.

Толпа текла живой волной, расступаясь перед ней и снова смыкаясь за спиной. Принц остался далеко позади. Он не смотрел на нее, все его внимание оказалось приковано к шагающей ему навстречу блондинке.

Девушка появилась в их школе почти одновременно с Марком, но Ника ее почти не встречала. Та сторонилась общения с одноклассниками, не завела подруг, и казалось, будто она брезгует даже прикасаться к другим людям.

Ника и представить не могла, что злая ведьма может быть настолько красивой.

Сомнений не оставалось, это она заколдовала принца, наложила на него колдовские чары. А он глупенький не понимает, что находится под ее магическим влиянием.

К учебе Ника вернулась спустя три недели, когда с руки сняли гипс. К тому дню о романе самой красивой пары гудела вся школа. Девочки дружно вздыхали им вслед, парни морщили носы и придумывали обидные прозвища. Принцу же с ведьмой не было до злых языков никакого дела. Они наслаждались своим наколдованным счастьем, не думая о существовании бедняжки принцессы.

Во время летних каникул Ника даже попросила маму перевести ее в другую школу, но получила отказ. Просьбу дочери она назвала глупым капризом и запретила впредь поднимать эту тему.

Первого сентября Ника шла и больше всего на свете боялась встретиться взглядом с сияющими глазами принца, увидеть торжествующую улыбку ведьмы. Каждый шаг от дома до школы давался ей мучительно тяжело, она будто заново училась ходить. Совсем как бедняжка русалочка, едва обретшая ноги.

Едва переступив порог, она поняла: что-то изменилось. Перемены не бросались в глаза – она просто знала, что все именно так, и все тут. Ощущение пустоты и потерянности, не оставляющее ее все время с того дня, как она увидела его, – усилилось, разрослось ядовитым плющом. Она долго не могла понять, что вдруг стало иначе. Спросить было не у кого. Ника ни с кем не делилась своими чувствами и переживаниями. Не с кем ей было делиться. Ни одну девочку в школе она не могла назвать настоящей подругой, маме признаться стыдно, а Мишка просто посмеется ей в лицо.

Оставался дневник, который Ника начала вести в начале лета. Страницы постепенно заполнялись ее переживаниями, надеждами и мечтами. Желания, которым не суждено исполниться, впитывались чернилами в бумагу, навсегда оставаясь лишь статичными черно-белыми картинками.

Ответ на невысказанный и самый главный вопрос пришел неожиданно. Ближе к Новому году Ника увидела красавицу ведьму. Она была все так же холодна и неприступна, уже никто не делал попыток на сближение с ней, чему сама ведьма, наверняка, радовалась. Она плыла по коридору с ее, Никиным, околдованным принцем. Им в спины бил свет из большого арочного окна, и Ника не видела их лиц. Ей и не нужно видеть, она хорошо знала походку ведьмы, ее королевскую осанку. За прошедшие месяцы ведьма сделалась будто еще сильнее, спина, натянутая струной, выпрямилась еще больше, хотя, казалось больше – невозможно. Принц же напротив стал ниже ростом, уже в плечах и чуть шире в бедрах.

Ведьма пила его жизненные силы, убивала его. А Ника просто смотрела и ничем не могла ему помочь.

Она чувствовала боль принца как свою собственную. И боль эта была куда сильнее, чем от банального перелома.

Пара поравнялась с Никой и, не удосужившись даже взглянуть на нее, будто она – пустое место, проплыла мимо. Она еще какое-то время стояла посреди коридора, провожая взглядом темные силуэты. Ей никак не удавалось выровнять сбившееся дыхание и бешеное сердцебиение. Ведь ведьма вела под руку не ее принца, а какого-то совершенно чужого парня.

Сначала Ника обрадовалась, а потом испугалась. Что, если с ним приключилось несчастье? Почему ведьма так легко отказалась от принца, променяв на кого-то другого? И что станет с Никой, если оправдаются ее самые страшные опасения?

Правда оказалась банальной. Тот, о ком она грезила, кем буквально жила и дышала, перевелся в другую школу. Вот так просто оставил ее одну, без предупреждений и подготовки. Оставил, даже не подозревая, что наделал, ведь принц так и не узнал о влюбленной в него замарашке.

Теперь, спустя целую вечность, он стоял перед ней так близко, что его можно было коснуться. Она столько раз рисовала в своих фантазиях, описывала в дневнике и просто мечтала испытать похожий момент, что теперь, когда он обрел форму, не знала, как поступить. Даже в самых смелых мечтах она не видела продолжения ситуации.

Она испугалась.

Ей показалось, что чувства, пылающие в ее душе когда-то, просто-напросто перегорели, рассыпались прахом и разлетелись по свету, подхваченные ветром. Ника не верила, что любовь может пройти вот так – вдруг. Ведь любовь – вечна. А если прошла, значит, и не было ее вовсе.

Так ради чего все было? Ей стало обидно до слез и очень себя жаль. Марк Воронов даже не подозревал о ее существовании тогда, хотя они встречались почти каждый день. И теперь смотрел на нее как на чудаковатую, странную незнакомку, по какой-то нелепой причине заявившуюся в его квартиру под совершенно дурацким предлогом. Насколько же глупо она выглядела со стороны!

Времени на долгие размышления у нее не было, Ника положила тетрадь на тумбу рядом со старым телефонным аппаратом. Не просто старый, древний, дисковый, он, наверняка, давно не работал и оказался на той тумбе случайно, кем-то забытый, никому не нужный.

Совсем как она.

В его пластиковых внутренностях уже никогда не прозвучат голоса: радостные, печальные, чем-то озабоченные или безразличные. Механическое сердце затихло после продолжительного, монотонного гудка.

Ника положила тетрадь на тумбу, поверх каких-то бумаг, самыми кончиками пальцев коснулась уснувшего навсегда телефона. Ей показалось, конечно же показалось, не мог он издать мелодичной трели. Просто фантазия разыгралась.

А вот рука на ее плече точно настоящая: горячая, тяжелая, она будто прожигала одежду и вот-вот должна была оставить болезненное клеймо на коже.

– Уже уходишь? – в голосе насмешка, почти издевка. Ника сразу почувствовала себя маленькой и ничтожной, а он нависал над ней могучей горой, будто хотел раздавить своей мощью. – Даже чаю не выпьешь?

И после долгой паузы, во время которой перед внутренним взором вспышками возникали картинки из прошлого, казавшегося таким далеким, скорее придуманным, чем случившимся на самом деле, он вдруг спросил:

– Ника? Так тебя, кажется, зовут?

Теперь воспоминания обрушились на нее снежной лавиной. Сопротивляться бесполезно, стихия раздавит тебя, уничтожит. Она и не думала, что снова будет так больно.

Но он назвал ее имя.

Откуда принц знает, как ее зовут? Неужели знал всегда, но по какой-то глупости или прихоти молчал? Или все же злая ведьма сняла чары с принца перед тем, как уйти к другому?

– Я тетрадь принесла. – Говорить после такого оказалось совсем непросто. Во рту мгновенно пересохло, язык так и норовил прилипнуть к шершавому небу. – И мне уже пора.

Она не сдвинулась с места. Уйти сейчас казалось самой большой ошибкой, за которую она будет винить себя, возможно, всю оставшуюся жизнь. Но нужно же что-то говорить, как-то реагировать. Почему он молчит? Почему не помогает ей? Чары ведь спали, и теперь ему ничего не мешает снова быть собой – прекрасным принцем.

– Может…

Она не позволила ему договорить, сама сделала шаг навстречу. Ее подбородок дернулся, голова слегка запрокинулась и со стороны можно было подумать, что Ника просто смотрит на Марка, который гораздо выше нее и так ей просто удобнее.

Она чувствовала горячее прикосновение его губ к своим губам, от него пахло мятной зубной пастой. Коктейль из горячего дыхание и прохладного ментола кружил голову.

– Ты в порядке?

– Что? – Она распахнула глаза. И когда только успела закрыть? – В каком смысле в порядке?

– У тебя странное выражение лица.

Не может быть, чтобы ей все померещилось. Слишком реальными были ощущения.

Принц поцеловал ее, она точно знает!

Или теперь они оба под воздействием ведьмы и это она насылает видения?

Либо же Ника просто сошла с ума.

Она приложила ладони к пылающими щекам. Пальцы, напротив, оказались ледяными. Точно так же она чувствовала жар поцелуя и прохладу дыхания принца. Слишком по-настоящему.

Уже было не разобрать, где заканчивается реальность и начинается вымысел. Ника запаниковала. Теперь ей уже точно не забыть своего позора.

В потемневших глазах принца она увидела жалость, щедро замешанную на брезгливости.

Спасаться! Бежать!

Хотелось кричать, умолять, оправдываться. Испарившиеся, казалось, чувства заполнили ее всю без остатка, не оставив возможности дышать. Она так и замерла на вдохе, когда будто загустевший, воздух, в котором увязали слова и мысли, разорвал пронзительный звук.

Звонил старый телефон!

Он ожил, как ожила ее похороненная любовь.

Или он не умирал, как не умирала ее надежда на новую встречу с принцем?

Судя по всему, Марк, как и сама Ника, не ожидал звонка. Он вздрогнул и не спешил поднимать трубку, смотрел на надрывающийся аппарат как на диковинное существо, пробравшееся в его дом. Так же он смотрел и на Нику, все еще не понимая, какую боль причиняет ей своим равнодушием.

Она так и не узнала ответил ли Марк на звонок.

Бежала вниз по лестнице, перескакивая через несколько ступеней, не боясь оступиться. Все самое ужасное, что могло с ней произойти, уже произошло, хуже не будет.

Так она думала.

Как оказалась дома, Ника не помнила. Мишка чистил картошку на кухне и одновременно говорил с кем-то, прижав плечом к уху мобильник.

– Вот как раз зашла, ага.

Ника напряглась. Брат не просто говорил с кем-то, он говорил о ней.

– Хочешь, сам спроси, у меня руки заняты. Угу. Передам. Давай.

Мишка бросил недочищенную картофелину в кастрюлю, разбрызгав воду, вытер руки о полотенце и поднялся навстречу Нике.

– Чего так долго? Мама скоро придет, ты обещала мне помочь с ужином.

– Прогуляться решила. – Разговаривать не хотелось. Она мечтала запереться в комнате и от души пореветь. Она совсем забыла про ужин, ей было не до еды. Но Мишка точно не отстанет, особенно, если она откажется помогать. – Переоденусь и помогу.

Ника наклонилась, чтобы снять обувь, когда брат будто между прочим сказал:

– Марк звонил. Спрашивал, куда ты убежала. Ты зачем убегала-то? Он за тобой гнался?

Его ситуация, похоже, забавляла, и он даже не пытался этого скрывать. Ника же обрадовалась, что он не видит ее лица.

– Гнался, ага. В догонялки играли.

– Прикалываешься?

Ника поднялась в полный рост и быстро отвернулась, делая вид, что ищет что-то в кармане ветровки. Она изо всех сил боролась с подступившими слезами и рисковала проиграть. Ей срочно нужно было выплакаться, чтобы не закричать из последних сил. При Мишке нельзя. Он либо поднимет ее на смех – еще бы, девчонки постоянно ревут по пустякам; либо – что хуже, побежит разбираться с Марком. Воронов сильнее и старше, он легко справится с ним, даже не разобравшись, в чем собственно дело.

– Миш, может ты сам с ужином, а? Я очень устала, – с надеждой попросила она.

– Когда успела-то? Или ты так намекаешь на то, что выполнила мою просьбу? Здесь пройти всего три дома.

– Дай мне переодеться. – Сил на спор не было. – Через пять минут подойду.

Мишка сам пришел в ее комнату через минуту. Постучал и дождавшись разрешения войти, привалился плечом к дверному косяку.

– Если приготовлю ужин, забудешь про дневник?

– Я уже забыла. Сама виновата, буду тщательнее за вещами следить.

– Вот и отлично. – Он просиял лицом. – Я позову тебя картошку посолить, сама знаешь, у меня проблемы с этим. И потом больше не трону, отдыхай.

Она понимала, если произнесет еще хоть слово, точно не сумеет сдержать слез. Мишка кивнул, пробормотал что-то неразборчивое и вышел, прикрыв за собой дверь.

Справился ли он с солью, Ника так и не узнала. Мишка не стал звать ее, и к ужину она не вышла, притворилась будто спит, отвернувшись к стене.

А утром ей пришло эсэмэс с незнакомого номера с предложением встретиться.

* * *

Жора многого о себе не знал, как оказалось, но он твердо усвоил одно – чутье охотника было внутри него всегда. Много лет ему приходилось подавлять это в себе, притворяться и играть чужую роль. Было сложно, иногда до омерзения противно, но теперь все изменилось. Он будто долго сидел на диете и вдруг попал на пир. У него не будет заворота кишок, он хорошо знает свою норму и не превысит ее. И пусть главное блюдо до сих пор не подали, он дождется. Ожидание бывает острее и ярче получения желаемого.

Добыча стояла рядом, таращилась пустыми глазами и даже не собиралась бежать. Сухие, потрескавшиеся губы шевелились, пытались что-то говорить, и Жора очень надеялся, что губы умоляют его о пощаде.

А если не умоляют, значит, скоро станут.

Он слишком долго притворялся, выжидал, присматривался. Если бы не тот Серый, ловко прикинувшийся настоящим человеком, никто бы не стал подозревать Жору. Но Серый оказался хитрым, завел его в проклятый лес, в котором обитают белоглазые вороны. Серый напугал Жору, но не своим видом, призраков он видит давно и знает – они безобидны.

Этот был другим.

Он заманивал, играл с ним. У Серого был разум.

Жора не считал себя психом, хотя много раз слышал перешептывания за спиной. Первое время он обижался, пытался говорить с ними, но очень скоро понял тщетность этих попыток. Ему никто не верил. Санитар в психушке не отличим от пациентов. Так о нем, наверняка, думали. Очень скоро ему стали безразличны пересуды и сплетни.

Жора сдался.

Иногда он думал, что, может, и в самом деле слетел с катушек, только не знал этого. Ему же никто не сказал: «Жора, ты больной, нужно смириться».

Шепотки за спиной – не в счет.

Когда-то он знал, что психи видят призраков. Он их тоже видел. Иногда призраки неотличимы от живых, пару раз Жора даже пытался ловить их, загонять в палаты. Благо, никто не становился свидетелем его странностей – тогда бы он уж точно не отвертелся. Здешние методы лечения не оставляют шансов на выздоровление. Только попади в руки докторов и – считай пропал.

А порой Жора начинал думать, что видит призраков по одной лишь причине – он сам давно и бесповоротно мертв. В памяти всплывали обломками затонувших кораблей острые воспоминания. В тех воспоминаниях было много голосов, разных: мужских и женских, добрых и озлобленных, усталых и совершенно равнодушных.

Один голос казался особенно назойливым, от него Жора отмахивался, как от жирной мухи, а тот все жужжал у самого уха, доводя до бешенства, до исступления.

– Надо жить, понимаешь, ты? Как бы ни было сложно, смысл всегда найдется.

И Жора отвечал, говорил нечленораздельно и путанно, отяжелевшим языком, до которого не доходили команды отравленного алкоголем мозга. Кажется, он обещал жить и добавлял еще что-то нецензурное. Потом снова просил оставить его в покое.

Оставили.

Однажды голоса остались лишь в его голове. Их было куда больше, чем раньше, и они уже не уговаривали Жору жить, напротив, голоса шептали скабрезности, ехидничали, издевались. Замолкали, лишь когда череп раскалывался на сотни кусочков, перед глазами вспыхивали яркие огни от удара по темени твердым и острым. Жоре не нужно было видеть, он точно знал – прилетел его старый знакомец. Ворон щурился, хотя, вроде птицы и не умеют такого вовсе, а этот вот умел. Он много чего умел и Жору научил. С появлением белоглазого демона он начал видеть мир другим. Люди даже не подозревают, сколько таскают на себе и за собой.

Голоса из головы начали выбираться наружу, стало даже чуть легче, ведь теперь он мог спать по четыре, а то и шесть часов за сутки. Снаружи они особо не болтали, разбредались, хотя и не уходили насовсем. Если не знать, можно спутать их с обычными людьми. И Жора попервости путал. Потом привык и почти перестал обращать внимание. Пока не оказался в психушке.

Здесь тех, кто вылез из его головы, оказалось куда больше. Они бродили среди психов, трогали их, и психи начинали дергаться, озираться, размахивать руками. К иным сумасшедшим приставали те, кого Жора для себя прозвал болтунами. Они никогда не замолкали, даже ночью. От них не получалось убежать или спрятаться. Психи не хотели отвечать болтунам, но в какой-то момент не выдерживали, срывались.

Психов лечили лекарствами. И только Жора знал, какое лечение поможет им на самом деле. Он спасал, избавлял их от непрерывных страданий. Они были ему благодарны. Жора видел счастливые лица тех, от кого отставали бродячие тени.

Психи любили Жору, а те другие – нет. Они шипели, рычали, тянули к его шее полупрозрачные щупальца, лишь отдаленно похожие на руки, но никогда не могли дотянуться, отчего злились еще больше и изводили очередного несчастного с удвоенной силой.

Но стоило прилететь ворону, как все менялось. Жора так и не понял – друг тот ему или лютый враг.

Точнее, не помнил.

Знал, точно знал.

Но забыл.

Впервые он увидел ворона давно, когда еще сам был другим. Когда его еще не уговаривали жить, не было такой необходимости. Потом что-то произошло и все поменялось. Жора однажды проснулся, а встать с постели не смог, ноги его не слушались. Он кое-как дополз до телефона и позвонил в «скорую». Тогда он еще верил докторам.

Привалившись спиной к стене, он сидел не понимая, что все уже не то, к чему он привык. Квартира превратилась в темницу, свет из окон не радовал, а больно резал чувствительные глаза не хуже бритвы, высекая горячие слезы.

Даже из зеркала на него теперь пялился кто угодно, но не он сам. В седом, угрюмом мужике с перекошенным ртом Жора не узнавал себя.

Он не был таким!

Нужно разбить зеркало, оно все врет!

Только вот занесенная рука вдруг беспомощно опустилась, повиснув вдоль тела, а перед глазами поплыл зеленый туман. Барабанные перепонки разорвал треск дверного звонка, после чего раздались глухие удары в филенчатую дверь.

Больше Жора ничего не видел и не слышал. Сколько времени он провел в таком состоянии, неизвестно, спросить было не у кого. Он возненавидел врачей за то, что те не позволили ему умереть. Смерть решила бы все его проблемы. Так он и отвечал на ненавистное:

– Надо жить, понимаешь, ты?

Понимали ли те, кто заставлял его цепляться за пустоту, как ему больно и страшно? Испытывали они хоть малую толику той разрывающей тоски, что сжирала его изнутри? Вряд ли бы они стали так говорить, если бы сами пережили нечто похожее. Уже и веревку бы поднесли да мыльцем натерли.

Жора продолжал жить, проклиная каждую минуту собственного никчемного существования. Он понимал – когда-то было иначе, а вспомнить как оно было и когда, увы, не мог.

Убить себя он тоже не смог. Не хватило духу Жоре, кишка оказалась тонка.

Настоящей отдушиной для него стала охота. Единственное, что ему не нравилось – когда добыча сама шла в руки. Если не испытать азарта, не допустить даже мысли о поражении, тогда оно того не стоит. Они должны убегать, прятаться, а Жора будет искать.

А самая главная жертва пусть пока посидит в своей уютной камере, которую по какому-то злому умыслу прозвали больничной палатой.

Время, когда он сможет разгуляться на полную, еще не наступило, но Жора каждой клеточкой чувствовал его приближение. Знакомец-ворон обещал, а Жора ему верил, совсем скоро все встанет на свои места и потерянный когда-то смысл вернется. Кто знает, может Жоре даже снова захочется жить? Он избавится от голосов не только в голове, но и снаружи. Перестанет видеть ожившие тени.

Нет, скучать он не будет. Они провели вместе много времени, но вспоминать об этом периоде Жора не хотел, устал.

Серый вел за собой, и Жора шел. Растрескавшийся асфальт сменился пыльной грунтовкой, а вскоре под ногами уже пружинил мох.

У самой реки Жора сложился пополам, его рвало долго, с болезненными спазмами, кровью и желчью.

Ворон наблюдал со стороны, не вмешивался. Глупая птица не знала, как ему плохо. А знала бы, помогла бы? Вряд ли. Только и может, что клевать его в темя, не оставляя при том никаких следов. Белоглазый демон.

Лодка стояла наполовину в воде, удерживаясь на берегу лишь прогнившей бечевкой накинутой петлей на колышек. На дне лодки лежали весла.

Мокрые.

Жора впервые задумался, откуда к нему на свиданки прилетал белоглазый. Его дом за рекой. Там, где Жора уже бывал, но помнил лишь перекошенное болью и страхом лицо пацана.

Ворон тем временем вспорхнул, перелетел на корму лодчонки, отчего та заметно качнулась, гнилая веревка натянулась, рискуя лопнуть.

За ним пришли.

Жора все еще не боялся. А может, уже не боялся. На борт он ступил смело, и даже когда мимо него, обдав холодом, прошел и уселся на затертую скамейку Серый, не удивился.

Вот ведь странность, Жора смотрел на Серого в упор, а спроси, какое у того лицо, есть ли у него нос, глаза и рот – да черт его знает!

Как ни старался Жора сфокусировать взгляд, изображение постоянно плыло и искажалось, будто ему выдали очки по чужому рецепту.

Весла легли на воду, лодка дернулась, раздался треск лопнувшей веревки, и река обняла деревянные бока холодными руками, плавно понесла хлипкое суденышко.

Серый смотрел на Жору в упор, будто и сам силился рассмотреть его лицо. Может, оно точно так же расплывалось для него и рябило, того Жора не знал. Ему было хорошо, легко и спокойно, хотя он понимал, что плывет неизвестно куда с двумя странными пассажирами. То, что не он управляет лодкой, стало ясно почти сразу. Весла приводила в движение некая невидимая сила, противиться которой, скорее всего, не стоило.

– Слушай, друг, – Жора обратился к Серому, ни на что не надеясь, просто скучно ему стало, вот и заговорил, – ты вообще меня понимаешь? Может, и не слышишь даже, ушей-то я твоих не вижу.

Серый кивнул. Едва заметно, может, и вовсе не кивок, а снова рябь, но Жора предпочел думать, что его понимают.

– Тогда может расскажешь, кто ты такой?

Внезапно ворон упруго оттолкнулся от края, при взлете лодку резко развернуло. Серый затрясся, зашипел и с тихим хлопком осыпался пеплом на дно посудины. Ворон же уселся Жоре на плечо, вцепился когтями в кожу, но клевать не стал, хотя тот напрягся, ожидая удара.

«Еще не время», – раздалось у Жоры в мозгу.

Ворон взмахнул крыльями, оставив на щеке человека глубокую царапину. Жора прижал к щеке ладонь, будто боялся не успеть. Поднес пальцы к глазам.

Кровь.

Настоящая.

Он уже почти решился попробовать ее на вкус, когда услышал на берегу голоса. Те, кому принадлежали голоса, нервничали и боялись Жору. Глупцы. Разве его им нужно бояться? Вовсе нет. Только они еще ничего не знают. Им лишь предстоит встретиться с тем ужасом, который Жора уже видел. Ему показали чужое будущее. А вот его собственное все еще скрывалось за пеленой неизвестности.

Жора налег на весла. Теперь сила, управляющая лодкой, пропала и грести оказалось не так просто, будто не по воде он плыл, а в густой смоле. Он все озирался назад, в надежде увидеть ворона или еще лучше – Серого, но они оставили его одного.

«Еще не время», – повторил он как заклинание и несколькими мощными гребками причалил к берегу.

7

Они разговаривали. Вот так запросто, будто и не было долгих лет вынужденного молчания, где каждый молчал о чем-то своем и все же об одном и том же.

– Ты сумасшедшая. – Он говорил, уже зная – ее не переубедить. Не для того она все затеяла, чтобы просто так взять и свернуть на половине пути. – Нам нельзя туда возвращаться. Ты ведь помнишь? Каково бы ни было наше отношение к тому месту, оно ничего не изменит. Женька в ту ночь погиб по-настоящему. И твой брат…

– Я не заставляю тебя ехать, – не глядя ему в глаза, отвечала Вера. – В условиях контракта подобное так же не прописано, и ты можешь отказаться. Никаких штрафов и санкций. А скоро, ты и вовсе сможешь уйти. Наверняка, тебя уже рвут на части другие каналы.

Марк понимал, что никуда он не уйдет. Не оставит ее снова одну. Ему хватило и того, что он уже пережил. В юности было проще. Теперь он уже не мальчик и мыслит совершенно иначе. По-взрослому. По-мужски, в конце концов.

– И еще… – Вера выдержала паузу, прежде чем продолжить. – Не думай, что я делаю это ради рейтингов и прочего. Я не фанатик, мне вполне хватает того, что имею. Но и, пожалуйста, не думай будто для меня все еще что-то значит… наше прошлое. Ты слишком переоцениваешь свое влияние на мою жизнь, Марк. Эгоистом, конечно, быть проще, но ты хоть иногда думай о других людях. Так можно, не сомневайся. Просто попробуй.

Она выдавала фразы быстро, чеканно, будто торопилась выплеснуть все накопившееся внутри и боялась не успеть. Или понимала, что может испугаться и снова замолчать? И кто знает, сколько на сей раз продлится ее молчание. Возможно, куда дольше тринадцати лет.

– Когда выезжаем? Есть что-то еще, что я должен знать?

– Через три дня. Все уже предупреждены, остался только ты. Я думала – откажешься.

– Почему ты так решила?

– Не знаю, – ответила Вера, снова уставившись в планшет, который Марку хотелось выхватить у нее из рук и разбить об пол. – Ты ведь назвал меня сейчас сумасшедшей. Почему?

– Я не то имел ввиду, и ты прекрасно понимаешь, о чем я говорил. Там опасно. – Он вспомнил поезд и ледяные прикосновения на своей коже. Вспомнил пожелтевшую в крапину сосновую иглу на своей щеке. Да и как это можно забыть? Игнорировать тоже нельзя, хотя долгое время у него это хорошо получалось. – Неужели рейтинги программы настолько низки, что вы все готовы устроить цирк, рискуя человеческими жизнями?

– Марк, – Вера наконец отложила планшет, подошла так близко, что не получилось бы даже вытянуть вперед руку, чтобы не упереться ей в грудь, – мы были подростками, нам все привиделось. Женя пострадал не из-за мистических сил, а вполне реальных и осязаемых. Ты сам, кажется, говорил, что там кругом болота, вот он и угодил в одно из них.

– Болота, – эхом повторил он. – А провалившийся под землю магнитофон и… те ощущения, будто кто-то постоянно наблюдал за нами? Неужели будешь отрицать и говорить, будто ничего такого не было?

– Я еще тогда поняла, что с магнитофоном вы все придумали, чтобы напугать меня. И знаешь, вам удалось. Какая же я была дура! Не нужно было мне за вами увязываться, и Мишку нельзя было пускать.

Она замолчала, отвернулась, но быстро справилась с эмоциями и даже смогла выдать некое подобие улыбки.

– Повторяю, у тебя еще есть возможность передумать. Да, будет сложно без главной звезды. Только и я не первый день на телевидении работаю. Придумаю такую историю, что еще останусь в плюсе. Слушай, может, ты на самом деле не поедешь?

Марку не понравилось, с какой надеждой она задала вопрос. Ее желание избавить себя от его общества вполне понятно, но от этого общий фон не становится менее обидным. Даже оскорбительным. Да он теперь под дулом пистолета не откажется ехать. Он так и сказал Вере, у которой лицо вытянулось от удивления. Неужели она и в самом деле рассчитывала на другой исход?

– Я тебя поняла. – Она улыбалась дежурной улыбкой редактора, который печется о своем подопечном. – Тогда нужно будет уладить некоторые формальности, и выезжаем. Съемки рассчитаны на семь полных дней, погоду обещали хорошую, ночи уже довольно теплые. Я пришлю на почту точную дату и время. Всего доброго.

Она снова превратилась в чужую, отстраненную женщину, с которой его связывали исключительно рабочие отношения. Было это хорошо или плохо, не понятно. Но на душе у Марка скребли когтистые кошки.

Даже если все так, как она говорит, если происходящее на заброшенном кладбище просто разыгравшаяся фантазия, он не мог понять причин, по которым туда нужно ехать. Все уже сказано во время прямого эфира, где он понял, что ощущают те, кто приходит на шоу за помощью. Было странно слышать от посторонних людей его историю. В определенный момент он поймал себя на мысли, что ждет от них объяснений, хочет, чтобы и ему помогли. Но «колдуны» и «шаманы» тараторили заученный текст, совершенно не задумываясь о реакции того, кому их слова могли нанести ущерб.

Неужели со стороны он выглядит так же? Актерский талант не списывает грехи, напротив, множит их, потому как Марк Воронов может быть куда убедительнее кучки недоучек. Почти забытое чувство брезгливости липкими пальцами сдавило горло. Он зажал рот ладонью и побежал вдоль коридора, надеясь успеть.

Его рвало, выворачивало наизнанку внутренности, и все казалось мало. Хотелось прополоскать себя с отбеливателем изнутри. Но, скорее всего, ничего не изменилось бы. Слишком сильно пристала к нему грязь.

Когда-то он всерьез думал, будто позорит профессию, участвуя в подобном балагане. Позже принял все как должное, убеждая себя, что все происходит не на самом деле и люди просто принимают условия игры. Теперь же он ненавидел себя и все, что делает. Ненавидел всех, кто хоть как-то причастен к вертепу под названием «шоу-бизнес».

Вечером он разыскал Веру, чтобы сообщить о своем желании разорвать контракт досрочно. Он не откажется поехать в этот раз, но пусть эта поездка станет последней в карьере великого и ужасного Марка Воронова.

– Хорошо. Принимаю твое решение. Будет сложно, но я постараюсь что-нибудь сделать. В крайнем случае отработаешь оставшиеся до сентября три с половиной месяца.

Вера не знала или не хотела знать, что стала частью кошмара, влилась в него, превратившись в кусочек пазла. Несколько часов назад уговаривала не ехать, теперь в голосе звучит разочарование. Наверное, он все же ошибался в ней. Ей все нравится, и она не собирается покидать судно, даже если оно начнет тонуть.

– В ближайшие три дня от тебя почти ничего не потребуется, можешь отдыхать. Завтра днем снимем «проходку» к заставке специальных выпусков и все. В два часа жду на проходной. Пожалуйста, не опаздывай.

* * *

Погода все же подвела. Еще с ночи зарядил ливень, и съемочная группа грузилась в машины, облачившись в разноцветные дождевики.

Атмосфера общей нервозности, подогретая ранним подъемом, не располагала к разговорам. Люди копошились как муравьи в горящем муравейнике. И шум дождя, прерываемый мощными раскатами грома, служил лучшим аккомпанементом к ожившей безмолвной инсталляции.

В день отъезда оказалось, что оборудование не помещается в арендованные грузовые автомобили, пришлось в срочном порядке искать фирму по заказу транспорта, что, само собой, заняло время.

Потом не досчитались ведущей и пары редакторов. Последние так и не появились, сообщив о внезапной болезни. И если с редакторами все решилось быстро, их обязанности распределили среди оставшихся сотрудников, то до Дианы Соул никак не могли дозвониться. Выезд находился под угрозой срыва, чего никак нельзя было допустить. Сорванные съемки грозили серьезными финансовыми и репутационными потерями.

Ведущая приехала на три часа позже назначенного времени: растрепанная и злая. Она никак не ожидала попасть в пробку там, где ее никогда не случалось. Тем более ранним утром. Наконец выбравшись на свободную трассу, она с ужасом поняла, что забыла дома телефон и планшет со сценарием. Пришлось возвращаться и попасть в ту же пробку второй раз. Телефон, подключенный к розетке на всю ночь, мигал еле живым значком аккумулятора и окончательно разрядился при попытке совершить звонок, дабы предупредить об опоздании.

В итоге, запланированное на раннее утро мероприятие удалось лишь ближе к полудню.

Актеры ехали в отдельном микроавтобусе. Люди, работающие бок о бок на протяжении многих недель, вели себя будто случайные попутчики в маршрутке. Кто-то пялился в окно, кто-то елозил пальцем по экрану телефона, не обращая внимания ни на кого вокруг. И только когда автобус тряхнуло на особенно крупной кочке, народ зароптал, заозирался по сторонам. Но и это быстро прошло. Каждый вернулся к прерванному занятию.

На их лицах застыли маски вселенской печали. Никто не желал покидать уютные студии ради сомнительного эксперимента. К тому же жить предстояло в обычных палатках. Брать собственные автомобили участникам запретили, объяснив особенностями места, куда все теперь направлялись.

– Там даже моста нет, – перешептывались те, кто обладал информацией. – Русло давно пересохло, поедем через него.

Разгулявшаяся стихия могла спутать все планы, но поворачивать назад поздно. К тому же в прогнозе не было и слова про осадки на ближайшую неделю, поэтому оставалась надежда на кратковременный дождь.

Марк не понимал, что с ним происходит. Он пытался отыскать в себе страх, волнение, да хотя бы любопытство и ничего не чувствовал. Отстраненность остальных участников была как раз понятна, для них предстоящая вылазка лишь временное неудобство и не более. Они даже не задумывались о том, что говорили в прямом эфире, называя место проклятым и зловещим. Просто написанный кем-то сценарий. Выдумка.

Не к месту вспомнилось, что в ту роковую ночь точно так же шел дождь, который стал для четверых друзей неожиданностью, ведь весь день светило солнце и на небе не было не единой тучки.

Неужели теперь все может повториться? Зачем он вообще согласился и не попытался сделать все для того, чтобы отговорить от этой затеи Веру? Если бы она не стала слушать, можно было бы пойти сразу к руководству канала. Ему ничего не стоило воспользоваться собственным авторитетом и предупредить организаторов шоу об ошибочности принятого решения. Может быть, его даже послушались. Пусть бы раздули очередную сенсацию, к коммерциализации каждого произнесенного в телевизоре звука он давно привык.

Когда из-за очередного поворота показалось широкое поле, Воронову стало страшно. За себя, за тех, кто ехал с ним в душном микроавтобусе, и за каждого, кто не подозревает о том, во что могут ввязаться.

Некогда поле пересекала протоптанная сотнями ног тропинка. По ней четверо ничего не подозревающих подростков тринадцать лет назад шли навстречу приключениям.

А оказались в смертельной ловушке.

Автомобиль остановился у старого русла. Люди забеспокоились, начали подниматься со своих мест. Открылась дверь микроавтобуса, внутрь заглянуло бородатое лицо.

– Сидите пока, ищем место для проезда. Берега крутые слишком, но вроде есть спуск пологий и удобный подъем.

– Нужно проехать еще примерно двести метров, – подал голос Марк. – Там будет ориентир – сгоревшее дерево. Когда-то в него ударила молния.

– Вот она сила экстрасенсорики, – то ли восхитился, то ли сыронизировал бородач. – Может, еще чего видите? Мост не построили нигде?

– Мост обвалился лет пятьдесят назад, – спокойно продолжил Марк, надеясь, что тот не станет развивать тему. В самом деле – откуда он мог знать про дерево? Вот про мост уже можно было навести справки перед поездкой. – Если присмотреться, у того самого дерева сохранились остатки деревянных опор. Но вряд ли по нему могла проехать машина даже в те времена.

– Ясно. – Дверь хлопнула, и вскоре машина мягко тронулась с места.

Марк понимал – он один воспринимает это место как-то особенно. Другие видят поле, лес и больше ничего.

Дождь закончился, и контраст бросался в глаза. Небо со стороны поля растекалось голубой скатертью насколько хватало взгляда. Но стоило перевести взгляд за старое русло, как пейзаж менялся. Обманчиво-зеленые сосны раскачивались, хотя в открытое окно не проникало даже слабого ветерка, а их верхушки подметали серую, будто запыленную высь. Возможно, то был просто визуальный обман, мираж или еще что-то, ведь, кроме Марка, никто не обращал на странный и пугающий контраст никакого внимания.

Хотя, нет. Была одна женщина, которая точно так же всматривалась вдаль через стекло и едва заметно качала головой. На шоу ее представляли якутской шаманкой. Смуглая, с раскосыми глазами, в которых, кажется, плескалась живая тьма. Марк опасался ее и одновременно испытывал странный трепет. На испытаниях она вела себя уверенно, хотя, часто выдавала не ту информацию, которую сообщали перед съемками редактора. Несколько раз ее пытались выгнать, но выпуски с ее участием подбирались по рейтингам едва ли ни к его собственным и под разными предлогами «шаманку» оставляли. У нее было необычное для русского уха имя Алдана. Наверняка, оно что-то означало, но подойти и спросить неудобно, а заглянуть в интернет он все как-то забывал.

Алдана почти не общалась с участниками шоу, после съемок старалась поскорее скрыться. Но как-то раз она подошла к Марку, взяла его за руку, посмотрела исподлобья, чуть склонив набок голову, и сказала:

– Тебе нельзя быть здесь. У тебя другая судьба. Если не уйдешь, сильно пожалеешь.

В тот момент уважение к женщине поубавилось. Он решил, будто таким глупым способом она пытается избавиться от конкурента. Однако, как выяснилось впоследствии, больше ни с кем из участников она не говорила. Выбрала именно его, что, с одной стороны, логично: нужно убрать сильного соперника и властвовать в одиночку. А с другой – Марк видел, что Алдана не стремится победить. Ему вообще не понятно, для чего она участвовала в шоу. И будь он чуточку наивнее, даже заподозрил бы у нее наличие сверхспособностей.

Теперь, сказанные однажды слова начинали обретать смысл, или он сам притягивал этот смысл за уши.

От неожиданного удара все вздрогнули. Микроавтобус резко затормозил, пассажиров швырнуло вперед. Люди с первых сидений попадали на пол.

– Эй, ты там заснул что ли?

– Охренел совсем! Мы тебе не дрова!

– Да тихо вам! Смотрите. – Голос водителя звучал глухо, но в наступившей вдруг тишине его услышали все. – Что за чертовщина?

Народ встал с мест, сгорбившись потянулись по проходу.

Марк смотреть не хотел.

Он единственный из всех остался сидеть. Если там то, о чем он думает, нужно срочно поворачивать процессию обратно. Лишь бы не было слишком поздно.

Никто не выходил на улицу, что, конечно, было плохим знаком. Захотелось зажмуриться, закрыть голову руками и не видеть, не слышать, не вспоминать.

– Он больной что ли? – спросил кто-то, не получив ответа.

– Да точно псих! Помните, нас хотели на съемки в психушку везти? Наверняка, где-то здесь неподалеку больница или интернат какой.

– Может, ему помощь нужна? Почему никто не выходит?

– Ну выйди ты! – прикрикнул водитель. – Сейчас остальные подтянутся и решим, как быть. Вон и дерево горелое, значит, приехали.

У Марка, кажется, лопнули барабанные перепонки. Оказывается, страх просто отстал по пути и теперь вот нагнал его. Голоса потонули в протяжном гуле. В голове зашумело, ушам стало горячо и больно. Он коснулся их кончиками пальцев, поднес руки к глазам, но крови не увидел.

На подгибающихся ногах, не видя ничего перед собой, он прошел, открыл дверь и шагнул в высокую траву.

За тринадцать лет здесь ничего не изменилось. Старое русло едва угадывалось. Заваленное ветками, перегнившими прошлогодними листьями, оно все так же задыхалось невидимыми легкими, прося воды. Прошедший дождь не спас от жажды, лишь раздразнил. Ощущение покинутости и запущенности подкреплялось отсутствием хоть какого-то мусора, ни малейшего намека на присутствие здесь человека.

Он увидел то, что заставило народ кучковаться в тесном проходе микроавтобуса. Зрелище действительно пугало. У самого берега стояла почерневшая от времени лодка. Откуда она взялась и сколько здесь простояла, неизвестно. В прошлый его визит сюда, лодки точно не было.

Конечно, лодка сама по себе не могла никого удивить. Ужас наводил сидящий в ней бугай. Здоровенный, со зверским выражением на небритом лице и седым ежиком волос.

Это уже присмотревшись, Марк увидел ежик и щетину. А сначала ему показалось будто у бугая вовсе нет никакого лица и череп абсолютно лысый, обтянутый тонкой пленкой прозрачной кожи.

Бугай вел себя странно. Изо всех сил налегал на весла, от каждого движения которых жутко скрипели ржавые уключины, вспахивал лопастями песок, вперемешку с глиной, раскисшей от недавнего дождя. В свете отмытого до блеска солнца глина казалась багряно-бурой, будто запекшаяся кровь. Марка замутило. Он отвернулся, не желая смотреть на странного человека, а после и вовсе вернулся в машину.

Бугай продолжал «грести», не замечая постороннего присутствия, но в какой-то момент резко остановился, провел широкой ладонью по щеке и забормотал что-то себе под нос. Если бы кто-то подошел ближе, смог бы разобрать слова: «Еще не время». Но никто, кроме Марка, так и не вышел из машины. Бугай же вдруг проворно вскочил на ноги и вскарабкавшись по пологому берегу, рванул через поле.

– Шоу начинается? – неуклюже пошутил один из пассажиров. – Почему нет камер? В сценарии ничего такого не прописано.

– Жертва. – Голос Алданы, тихий, будто шелест реки о берега, заставил Марка напрячься. – Все правильно. Страшно, но так должно быть.

Она сидела, отвернувшись к окну, но Марк был уверен, что обращается она к нему. Точнее к его полупрозрачному отражению на стекле.

– Нас точно не снимают? – возбудился все тот же «шутник». – Где камера? Водитель, почему нас не предупредили?

– Угомонись, – устало произнес водитель, заводя мотор. – Вон едут ваши, у них все и спросишь. А у меня тут никаких камер нет.

Тринадцать лет назад

Набивая сообщение, Марк не особо рассчитывал на ответ. А если и ждал чего-то, то вопросов в духе «кто это?». Но она смогла его удивить. Никаких расспросов и сомнений. Ника прислала короткий текст: «Я свободна завтра». Без кокетства и жеманства. По-настоящему.

И вот здесь его, что называется, накрыло. Когда она стояла в его прихожей вся такая из себя строгая и натянутая как струна, он чувствовал себя спокойно, даже фривольно и немного нагло. А уж когда она потянулась губами, то ничего не смог поделать и ответил на ее желание.

Дальнейшее объяснить трудно. Зачем-то он сделал вид, что ничего не было. Хотя, на это «зачем-то» ответ у него нашелся быстро и очень просто. Не хотел он начинать отсчет их поцелуев с такого. А то, что поцелуев будет много он не сомневался.

Еще ни одна девчонка так его не волновала. Ни одна из них не заставляла биться чаще сердце и не вызывала того странного зуда внизу живота, который ничего общего не имеет с низменными желаниями. Со всеми другими и зуд был другим: ниже и куда яростнее. С ней же хотелось быть мягким, во всех смыслах, податливым и смирным. Его не смущала их разница в возрасте, пройдет пару лет, и она будет не важна вовсе. И он обязательно подождет эти пару лет, не позволит себе ничего, кроме поцелуев. Лавины поцелуев, огромного цунами поцелуев.

Этой вот ванильной приторности с другими тоже не было. Но Марку нравились новые ощущения, он хотел упиваться ими, будучи абсолютно уверенным – ему не надоест. Ника совершенно особенная, он понимал это и в школе. Чем-то она его цепляла. И вовсе не «слепым обожанием подростка», как говорила его последняя подружка. Теперь до него начал доходить смысл ее молчаливых посланий. Глупая, почему не подошла и не сказала все прямо? Подумал и сразу одернул себя. Если бы подошла, то была бы уже не она, а совсем другая девчонка. Обычная, почти не отличимая от десятков таких же, вьющихся вокруг него.

В тот день, когда Ника упала на лестнице, он почти ощутил ее боль как свою собственную, хотел подойти, помочь по мере сил. Но та, которая оказалась тогда ближе, оттащила его в сторону: грубо, бесцеремонно. Она никогда не спрашивала, чего хочет он, делала лишь то, что нужно ей. Наверное, поэтому Марку совершенно не совестно за те свои проявления, порывы и желания, которые рождались в нем, стоило ей начать расстегивать на нем рубашку: пуговицу за пуговицей. К тому же оказалось, что он у нее далеко не первый.

Откуда в девчонке было столько похоти и какой-то необузданной страсти, граничащей с истерией, он не думал и не хотел анализировать, просто пользовался тем, что давали. Перед глазами сгущался алый туман, и Марк уже не мог сдерживаться, вел себя, возможно, как животное. Странно, но ей нравилось буйство его инстинктов. Он видел сквозь алую пелену прикрытые глаза, закушенную до крови губу. Да и царапины на его собственной спине были красноречивее любых слов.

Иногда он даже боялся ее. Никогда до и никогда после он больше не испытывал того странного чувства эйфории, переходящей в брезгливость и омерзение. Он не владел собой в моменты близости, она же, понимая и осознавая каждое движение, наслаждалась происходящим. Она будто околдовала Марка, ввела в гипнотический транс и буквально использовала для удовлетворения собственных желаний.

Он не был против, все же в семнадцать лет гормоны часто диктуют мозгу свои условия, но был рад прекратить эту связь.

Не может и не должна молодая девушка так себя вести.

Даже Амалия, которая не была образцом целомудрия в постели, не приблизилась и на сотню шагов к тому, что вытворяла… А как ее звали? Удивительно, но имя выветрилось из памяти, будто кто-то оставил открытой форточку в февральскую метель.

Когда она сообщила об их расставании, Марк почти выдал себя, с трудом справившись со вздохом облегчения. Его сдержанную радость она снова расценила на свой лад и предложила иногда встречаться для удовлетворения физиологических нужд. Ему же захотелось немедленно отправиться в душ и отмыться от той грязи, которая осталась на его теле – отпечатками жадных рук. Синяки и царапины еще долго напоминали о том, что хотелось навсегда забыть.

Оставаться в той же школе он не мог. Его будто выталкивало из ее стен. Думал ли он тогда о девочке с грустными глазами, которая смотрела на него и молчала, не решаясь подойти? Наверное, все же нет. Но если бы подумал, не досидел бы в классе и до конца дня.

Наверное, их с Никой пути уже никогда не пересеклись бы, если бы не тот форум, на который он попал совершенно случайно.

О заброшенном кладбище Марк знал и раньше, но никогда у него не возникало желания расширить собственные познания о проклятом месте. Если бы не дурацкая легенда о том, что якобы на том самом месте некогда располагалась деревня, населенная исключительно ведьмами, которые и по сей день могут исполнять желания.

Звучало сказочно и неправдоподобно. Он никогда не верил ни в какие потусторонние силы, даже в церковь не ходил, куда его каждое воскресенье пыталась затащить бабушка. Но тут совпало так, что время для посещения заброшенного погоста оказалось как нельзя более удачное. По некоторым данным, приходить туда нужно было один раз в тринадцать лет, в одну из ночей купальской недели по старому стилю. Попахивало шарлатанством и откровенным вымыслом. Но купальская неделя приближалась, а ему все равно нечем было заняться. Да и ждать еще тринадцать лет, чтобы проверить теорию, как-то не грело.

Заколдованная деревня исполнила его мечту загодя, так сказать авансом. Один из парней, с которым Марк общался на форуме, оказался братом девочки Ники, той самой, которую он никак не мог выбросить из головы. Поверить оказалось сложно, однако дальнейшие события доказали, что чудеса все же случаются. Так может, и деревня ведьм действительно исполняет мечты?

Пришлось прибегнуть к небольшому шантажу и обманом заставить Михаила устроить им встречу. Повод банальный до глупости, и Марк сомневался в его рабочести, однако зацепился за возможность и, хотя думал, что готов ко всему, едва не сдал себя с потрохами, увидев на пороге квартиры ее.

Он держался изо всех сил, надеялся, что улыбка не выглядит слишком глупо и Ника ничего не заподозрит. Она и не заподозрила, а сразу полезла целоваться. Разумеется, он не смог отказаться от такого шанса и ответил на поцелуй. А потом трусливо отрекся от него… Придется наверстывать и искупать.

Испугавшись, что Ника больше не захочет его видеть, Марк позвонил Михаилу, но от предложения поговорить с Никой все же отказался. Вместо этого попросил дать ее номер и отправил сообщение…

Запланированный поход оказался под угрозой. Зачем ему куда-то ходить и просить о чем-то у неких потусторонних сил, если все уже получено? Так он думал в тот самый момент, когда его губы, коснулись мягких и слегка влажных губ девушки. Но стоило ему так подумать, как затрезвонил старый телефон. Звук вгрызался в мозг, парализуя, делая его совершенно беспомощным. Марк даже не был уверен, что аппарат подключен к розетке. Да и кто мог оплачивать услуги связи, если он сам этого не делал? Телефон стоял на той тумбе еще при жизни бабушки и давно считался чем-то вроде элемента интерьера. Выбросить жалко, все же память. Да и не мешал он никому.

И вдруг звонок. Пронзительный, настойчивый. Кто-то очень хотел «достучаться» до Марка. Он смотрел вслед убегающей девчонке и, кажется, спустя целую вечность, все же снял трубку.

Сначала ничего не происходило, на другой стороне провода дремала тишина, которая вдруг зашевелилась, закряхтела и заохала. «Обычные помехи на линии», – подумал Марк и несколько раз подул в мембрану через перфорированный пластик. Так делала бабушка, когда связь барахлила, и странная привычка теперь отозвалась и в нем. Шорох и треск пропали. Марк уже хотел положить трубку на рычаг, когда расслышал слово: «Приходи». Голос мог принадлежать как мужчине, так и женщине: сухой, чуть надтреснутый и совершенно пустой. Именно такое сравнение пришло на ум Марку.

– Алло! Кто это? Вы меня слышите?

Он не заметил, как перешел на крик, и, не добившись ответа, бухнул трубкой о корпус. Аппарат тренькнул и затих. Лишь спустя несколько минут, умывшись прохладной водой, Марк снова подошел к телефону. Снял трубку, поднес к уху, но в этот раз ничего не услышал. Даже протяжного гудка. Телефон не работал, как и много лет назад до этого дня.

Выходит, ему все послышалось? Он просто перевозбудился и надумал себе черт знает что!

Движимый странным порывом, Марк потянул провод, уходящий за тумбу и не почувствовал никакого сопротивления. Телефон просто не был подключен к розетке и никак не мог зазвонить, а уж тем более передавать звуки и голоса.

До самого вечера Марк был сам не свой. Ходил по квартире из угла в угол, боясь услышать механическую трель звонка. Телефонный аппарат он спрятал в шкаф, забросав старыми обувными коробками, выбросить которые никак не доходили руки.

Все страхи и опасения рассеялись на следующий день, когда он снова увидел Нику. Теперь они оба понимали, для чего эта встреча. Марк так уж точно понимал и готов был все объяснить ей, если потребуется. Он даже слова подобрал заранее, но они не пригодились.

Уже в сумерках, провожая Нику до дома, он осмелился взять ее руку в свою, слегка сжав тонкие девичьи пальчики. И даже в сумерках было видно, как вспыхнули румянцем ее щеки. Марк едва не зарычал от нахлынувшей волны желания, но сразу напомнил себе, что перед ним совершенно особенная девушка и с ней все будет по-особенному. Когда придет время, он обязательно сделает все так, чтобы она не пожалела о своем решении.

Тогда он еще не знал, что этого шанса у него не будет. Им предстоит разлука, которая не позволит дойти до пика их обоюдных желаний.

Приближалось время вернуть выплаченный ему аванс счастья.

А пока им было хорошо вместе. Он исполнил свое обещание и дарил ей свои поцелуи ежедневно, с радостью принимая незамедлительный ответ.

Единственное, что омрачало их счастье, была просьба самой Ники пока никому не рассказывать об их отношениях. Боялась осуждения или может зависти? Он не стал уточнять, просто принял ее решение.

8

Машины без труда миновали русло, берега которого в указанном Марком месте действительно оказались пологими. Скорее всего, в этом месте когда-то был брод.

Люди высыпали из душного транспорта точно горох из прохудившегося мешка и стояли, не понимая, что делать дальше.

– Лучше бы вы без меня уехали, – жеманно протянула Диана Соул. – Ночевать в лесу? Серьезно?

– Не просто в лесу, а на природе. Красота! – Один из участников шоу вышел вперед, расставил руки в стороны и подставил лицо солнечным лучам. – Вдыхайте глубже. – Он повернулся к остальным и теперь вращал руками перед собой, будто перемешивал нечто невидимое возле груди. Чувствуете? Мы в каких-то паре километров от города, а будто в другое измерение попали.

– Да уж! – не унималась ведущая. – А еще провалились во времени лет на триста назад.

– Триста! – хохотнул мужчина, расхваливающий природу, и Марк вспомнил, что именно этот тип возмущался в микроавтобусе незапланированными съемками. Хотя, на самом деле никто никого не снимал.

– Григорий, вы у нас кто по направлению? – ведущая подошла к мужчине и ткнула пальцем в грудь.

– Не понял вопроса. – Он уставился на палец так, будто тот оказался ножом и вошел в его грудь по самую рукоятку.

– Магией какой владеете?

– Да какой скажут, той и владею. – Он заржал, обнажив крупные отбеленные зубы. – А нас точно не снимают? – взгляд его сделался настороженным и колючим.

– Если только дятлы с ветки. – Диана будто потеряла к мужчине всякий интерес и сделала несколько шагов вперед. – Когда мне говорили, что мы поедем в заброшенную деревню, я представляла себе ее несколько иначе. Здесь же ничего нет. Сева! Сева, ты уверен, что мы правильно приехали?

– Диана Витальевна, дык я поехал куда мне велели! – из окна микроавтобуса высунулся водитель. – А вон тот ваш сказал про дерево и мост развалившийся. Я думал он знает!

Все, включая ведущую, уставились на Марка.

– Ну-с, господин Воронов, что дальше?

Он не успел ответить, потому как к ним, вытирая на ходу платком взмокший лоб, уже спешил невысокий, плотный мужчина.

– Золотые мои, внимание! – Он говорил тонким голосом, сильно картавил и слегка заикался.

Марк точно не встречал его до сего дня, либо просто не мог вспомнить. Хотя, внешность у товарища была далеко незаурядной. Но судя по удивленным лицам команды, он был не один такой.

– Меня зовут Игнат Сергеевич. Я здесь для того, чтобы вы ни в чем не нуждались, а только занимались своей работой. Готов выслушать пожелания и претензии немедленно. Только не бейте!

Мужчина поднял короткие ручки, отчего рукава его пиджака задрались до самых локтей.

«Слишком много шутников вокруг», – подумал Марк и, обрадовавшись переключению внимания с него на Игната Сергеевича, отошел в сторонку от образовавшейся куча-мала. Со стороны могло показаться, будто народ набросился на несчастного и рвет его на части.

Алдану Марк заметил не сразу. Она стояла, положив ладони на искривленный ствол сосны. Глаза закрыты, губы шевелятся, но, что она бормочет, с того расстояния, которое разделяло их, услышать не получилось. Потому он решил подойти ближе и попробовать поговорить. Напугать не хотел, потому шагал осторожно, надеясь не наступить на сухую ветку.

Алдана повернулась, когда их разделяла пара метров. В темных глазах будто полыхнул огонь и тут же погас. Снова показалось?

– Добрый день, Марк! – поприветствовала она, словно бы они не провели бок о бок несколько часов к ряду. – Почему вы не со всеми? Они ведь займут лучшие места для ночлега и вам придется спать если не под открытым небом, то уж точно с храпящим оператором в тесной палатке.

Значит, такого она о нем мнения? Зазнавшийся актеришка со звездной болезнью? Или еще чего похуже?

– Мне не важно, где я буду спать. Сама затея с этими съемками кажется мне не совсем удачной.

– Почему? – кажется в ее вопросе был искренний интерес.

– Вы мне скажите.

– Я? Простите, но я не умею читать мысли.

– Тогда как же…

– Точно так же, как и вы, Марк, – не позволив закончить, перебила она. – Им нужен типаж. Здесь никого не интересуют настоящие способности. Даже если завтра в реке поднимется вода и я пройду по ней босиком, не утонув, никто не удивится. Просто фокус.

– А она поднимется? – вопрос был не совсем удобным. И получать на него ответ Марк не особо хотел.

– Кто знает? – загадочно ответила она, прикрыла глаза и будто прислушалась к чему-то. – Просто поверьте мне, никто даже смотреть на это не станет.

– Тогда может…

– Нет, я не знаю, почему заговорила с вами в тот день. Наверное, мне просто сделалось скучно и вы представились мне отличным слушателем. Прошу прощения, если доставила неудобства.

– Нет, все нормально. – Марк совсем не то собирался сказать, но мысли сами сложились в слова и выпали изо рта. – Надеюсь, не отвлек вас от чего-то важного?

– Я здоровалась с духами местности, – ответила она так просто, будто здороваться с духами так же естественно, как дышать воздухом.

– И что духи? – ирония в голосе не смогла скрыть беспокойства. Кажется, девушка тоже это поняла, потому как ответила без доли сарказма:

– Они недовольны.

Марк ждал, что она продолжит, но Алдана просто отошла к следующему дереву и точно так же, как до этого, положила ладони на потемневшую кору. Больше она не произнесла ни слова.

Ничего не оставалось, как вернуться к остальным и послушать план на предстоящие съемки.

Вера, как назло, куда-то запропастилась, хотя каждый из редакторов уже проинструктировал своих подопечных. Но он видел ее утром на общем сборе и не особенно беспокоился.

Пока ждал, Марк решил осмотреться. При свете дня мрачность здешних пейзажей не бросалась в глаза и даже тот факт, что вполне возможно, народ сейчас ходит в буквальном смысле по костям, не вызывал хоть какого-то отклика. Может, зря он боялся? Все же столько лет прошло, и он уже совсем взрослый. Они все уже взрослые, кроме Женьки, навсегда оставшегося подростком. Интересно, как сложилась бы его жизнь, не отправься они тогда за исполнением желаний? Не такую судьбу он себе загадал, наверняка.

Если разобраться, то и самого Марка местная легенда оставила в дураках. У него ведь была Ника, и все у них было прекрасно. Так почему он послушал собственные галлюцинации, а не доводы разума и все же отправился в поход? Еще и Женьку уговорил пойти, который сопротивлялся до последнего. Он вообще не должен был там оказаться, но за неделю до назначенной даты приехал в гости к бабушке, которая жила в соседнем городе, откуда к ним ходил регулярный рейсовый автобус.

Со слов Женьки, у него был очень строгий отец, которого лично Марк не знал, но приятель даже наедине говорил о том едва ли не шепотом. Вот Марк и решил устроить другу небольшую встряску, отвлечь, так сказать. Ему было известно, что отца в городе не будет, только бабушка. С ней Марк договорился легко, пообещав не спускать с ее любимого внука глаз.

Если бы он только знал…

А ведь ему поступали знаки, на которые он не желал обращать внимания. Тот голос в трубке сломанного телефона не мог быть настоящим, но будто хлыстом подгонял с того дня, засев занозой в мозге, пока Марк не оказался ночью в палатке среди бушующей стихии.

Ему нельзя было признаваться в собственном страхе. Он видел, как смотрят на него Женька и Ника, нуждающиеся в том, кто сохранит спокойствие и скажет им, что бояться не нужно. Еще и Мишка тогда куда-то запропастился.

А что он мог им сказать? Просто дождь разошелся? А звуки снаружи палатки – это ветер? Но сложнее всего было притворяться и играть безразличие к Нике, когда внутри все переворачивалось и кипело. Она же ничем ему не помогла, напротив, подавала знаки, умоляла не выдавать их тайну…

Тринадцать лет назад

Все начиналось безобидно. Подростки, без труда найдя место для перехода, оказались на голой, словно выкошенной равнине. Чуть дальше начинался лес, который днем казался самым обычным. Разве что деревья в нем росли искривленные и будто обгоревшие. Кое-где черная кора свисала струпьями, совсем как лопнувшая от огня кожа. Марк, как самый взрослый, засомневался в целесообразности дальнейшего похода и попытался объяснить это ребятам, на что услышал насмешливый вопрос Женьки:

– Боишься, как бы ведьма не схватила тебя за ногу и не уволокла в свою могилу?

Женька улыбался, а в голосе слышалась надежда. Он и хотел бы переложить ответственность на Марка, однако не решился произнести свое желание вслух. Наверное, если бы с ними не было Ники, Женьку удалось бы легко уговорить. Хотя, скорее всего, тогда встал бы в позу Мишка. Он сильнее всех рвался сюда и, когда Марк, осторожно прощупывая почву, уточнил, нельзя ли перенести задуманное мероприятие, тот вспыхнул и заявил, что отправится один, если он такой трус.

Теперь-то Марк понимал, что лучше считаться трусом, но живым и здоровым, без страшных воспоминаний, чем вот это все.

По придуманным кем-то условиям, на ведьминском кладбище нужно было провести ночь. Всего одну ночь там, где от кладбища одно название и пугающий своей уродливостью лес. Деревьев бояться не стоит. Лучше подумать, почему они такие. Может, под землей какой ядовитый газ или закопаны химические отходы. Верить в то, что здесь когда-то и впрямь жили ведьмы, которые по какой-то причине прокляли местность, а сами пропали, – глупо и не современно.

Остаток дня прошел без приключений. Правда, еда закончилась неожиданно быстро, оставалась только сухая лапша, которую решили сохранить на ночь. Мишка начал канючить вернуться домой.

– Толстый, – разозлился Женька, – если так хочешь жрать, иди собери ягод или грибов каких. Или, вообще, зайца поймай, мы его на костре зажарим.

– Дебил! – надулся Мишка. – Просто предчувствие какое-то нехорошее, будто за нами наблюдают. У меня в такие моменты всегда в животе тянет. Вот тут. – Он показал, где именно.

– Сходи в кусты, перестанет тянуть. Только подальше от палатки, не хватало нам еще…

От резко зазвучавшей музыки все синхронно вздрогнули. Ожил стоящий у входа магнитофон, про который все давно забыли.

– Марк, ты его включил? – осклабился Женька, который испугался больше всех. – Не смешно, блин.

– Я не трогал, – тихо ответил тот и нажал на кнопку выключения. – Зуб даю.

– Конечно, – не поверил Женька, – сидишь ближе всех, и тут он сам по себе взял и заорал. Вон девчонку перепугал до колик.

Ника сжала губы, но ничего не ответила. Марк сжал кулаки.

– Хочешь, себе забери, – Марк протянул магнитофон Женьке.

– Да и заберу. И вообще, чего в тишине сидим, когда у нас музыка есть? Сейчас подберу чего-нибудь.

– Батарейки экономь, – предостерег Мишка, на четвереньках выползая к выходу. – Я все же прогуляюсь, ноги уже затекли.

Он не вернулся ни через час, ни через два. Несколько раз они все выходили из палатки и звали его, но никто не откликался.

– Не боись, вернется твой брательник, – фальшиво подбадривал Нику Женька. – Где здесь блуждать? Небось, реально за зайцем гоняется.

Стемнело неожиданно рано. Женька как раз крутил ручку настройки радио, где сквозь помехи какой-то диджей разухабистым голосом сообщил точное время. В девять вечера летом еще даже не смеркается, а здесь наползла самая настоящая темнота.

Было принято решение разжечь костер. Во-первых, чтобы согреться, во-вторых, на его свет Мишка должен найти дорогу к палатке.

– Давайте лапшу закипятим, – предложил Женька. – Толстый на запах еды точно подтянется.

Его желудок предательски заурчал, и Женька, смутившись, буркнул:

– Ну ладно, я тоже жрать хочу.

Костер немного разогнал темноту, очертив на земле круг оранжевого света. Стало уютнее и теплее, ведь к тому моменту со стороны старого русла вдруг потянуло холодом, будто с реки, которая давно пересохла. Плеск воды, кажется, услышал каждый, но все предпочли промолчать, дабы не пугаться еще сильнее.

Ненавязчивая музыка оборвалась голосом все того же диджея, сообщившего о завершении вечернего эфира. Он передавал слово своему коллеге, который должен был работать с полуночи до трех часов ночи. После его слов радиоэфир резко прекратился, зато шипение и свист помех сделались чересчур громкими. В тишине, царившей вокруг, они били по барабанным перепонкам, причиняя самую настоящую боль.

Женька потянулся выключить магнитофон в тот самый момент, когда все звуки будто собрались в тугой ком и, схлопнувшись, прекратились. Несколько секунд все трое сидели, не решаясь даже вдохнуть.

– Батарейки сели, – через силу выдавил Женька. – Да и черт бы с ними!

– Да я новые купил только утром.

На Марка уставились две пары глаз с расширившимися омутами зрачков, блестящих от бликов костра.

Легенду помнили все. За три дня до похода Мишка рассказывал, якобы в этом месте техника выходит из строя, перестают работать телефоны, даже машины глохнут. Вроде как жившие здесь некогда ведьмы не любят шума и все, кто нарушают их покой, должны поплатиться.

– На самом деле батарейки не очень дорогие были. – Марк как мог пытался разрядить натянувшуюся звонкой струной ситуацию. – Или срок годности истек.

– Я проверю, – срывающимся голосом сказал Женька, протягивая руку к магнитофону.

Он даже успел его коснуться, когда пластиковый корпус вдруг скрипнул, сам магнитофон накренился влево, будто до этого стоял на опоре и теперь потерял ее, а после начал медленно проваливаться под землю, пока полностью не исчез.

Когда в почву втянулась хромированная антенна, Ника закричала.

Ее вопль перекрыл раскат грома, родившийся где-то высоко в полностью почерневшем небе.

Дождь решил взять их измором, не иначе. Тяжелые капли били по брезенту старой туристической палатки раздражающей дробью уже пару часов кряду.

Ветер разметал угли давно потухшего костра, опрокинул, швырнув в сторону, котелок с закопченными выпуклыми боками и колотил теперь в ненадежные стены укрытия.

– Надо выбираться, здесь тоже батарейки почти сели. – Женька тронул пальцем раскачивающийся фонарь, останавливая пляску теней, и с надеждой посмотрел на долговязого Марка, сидевшего у самого выхода. – Толстый, небось, уже дома плюшки трескает, пока мы тут околеваем.

– Иди. – Он, даже не обернувшись в сторону друга, подтянул колени к груди, обхватил их жилистыми руками.

– Хорош, братан! – белобрысый Женька, похлопал приятеля по плечу. – Если разыграть нас решил, я готов признать – мне страшно. Девчонка вон дрожит как осиновой лист. Не жалко тебе ее?

Из угла палатки раздалось возмущенное фырканье да сверкнули зеленые глазищи.

– Ты все круто придумал, – Женька придвинулся ближе, – особенно с мафоном[1]. Не знаю, как у тебя получилось, но было жестко. – Натужная улыбка внезапно сползла с его лица, он весь подобрался, готовый вскочить на ноги. – Слышали? Там кто-то ходит!

– Не смешно, Женек! – Марк качнул головой, убирая в сторону отросшую темно-русую челку. – Я знаю, что там никого нет. И ты прав, надо возвращаться.

– Он не бросил бы меня. – От негромкого голоса парни напряглись. Никто из них не заметил, когда закончился дождь. Тишина казалась неестественной, жуткой какой-то. – Он без меня не уйдет.

– Плохо ты своего братца знаешь! – Женька натягивал свитер через голову и успел сунуть руку в один рукав. – За сосиску родину продаст. Обратила внимание, как еды не стало, так и Толстый свинтил?

– Идите, я здесь останусь. Подожду до утра и начну его искать. – Она говорила, а взгляд ее застыл на уровне переносицы Марка. – Ну, идите же!

– Лучше бы дома сидела! – Женька подтащил к себе рюкзак, принялся собирать вещи, не переставая ворчать да исподлобья пялясь на девчонку.

Потом вдруг не выдержал, откинул полусобранный рюкзак в сторону и выкрикнул зло:

– Зачем ты только увязалась за нами?! Из-за тебя все! – обвинение, даже по убеждению Женьки, казалось беспочвенным, но ему нужно было высказаться.

– Не твое дело! – Девчонка вытерла нос тыльной стороной ладони и демонстративно отвернулась.

Женька махнул на нее рукой, беспомощно переводя взгляд с полусобранного рюкзака на Марка. Тот явно шел на поводу у соплячки. Чего доброго, еще решит заночевать здесь. Мало им приключений, теперь еще и от предков влетит. Он мечтал поскорее оказаться дома, в тепле и безопасности. Что не говори, а место это наводило на него оторопь.

Еще Марк со своими дурацкими приколами! Ничего, с этим он обязательно разберется и придумает, как отомстить за глупые шуточки. Теперь главное – поскорее отсюда убраться.

И все же шорохи снаружи точно не галлюцинация и не игра разыгравшегося воображения. Он видел лицо Марка, нет не напуганное, он никогда не подставится перед девчонкой и не покажет своего истинного состояния. Скорее удивленное что ли? Если только Марк снова не решил разыграть его и не сговорился с Толстым заранее. Неужели он попался как последний болван? Друг называется!

Женька почувствовал, как внутри закипает волна злости.

Возня снаружи повторилась, слышно стало отчетливее. Кто-то быстро прошел совсем рядом с палаткой и затаился. Девчонка дернулась, но Марк удержал ее и зажал рот ладонью. Девчонка вцепилась в его локоть и смотрела теперь расширившимися от ужаса глазами.

– Слышал? – прошептал Женька. Марк кивнул, убрал ладонь от лица трясущейся соплячки и жестом велел ей молчать.

Только девчонка вцепилась в него мертвой хваткой, как утопающий за торчащую с берега корягу. Глаза ее опасно заблестели, губы дрожали, а на бледном лице проступил румянец.

– Я посмотрю, что там и вернусь.

Марку все же удалось отцепить от себя ее руки. Говорил он спокойно, не повышая голоса, за что его хотелось ударить. Нашелся герой.

– Скорее всего, твой брат вернулся и решил нас немного припугнуть. Сейчас мы дадим знать, что рассекретили его, и все вместе пойдем по домам. Ничего не бойся.

«Ничего не бойся!» – передразнил его про себя Женька. Сначала говорит, что ее полоумный братец пришел всех напугать, а потом сам же успокаивает. Чтобы он снова приехал в это захолустье, не в жизнь! Лучше пусть родаки его на все лето в лагерь отправят, там хоть спокойно.

Между прочим, уже глубокая ночь, а им пилить три километра. Днем такое расстояние кажется незначительным, теперь же у них один фонарь, и тот едва живой.

Женька закипал, пусть и старался не показывать своего состояния, но сжимающиеся и разжимающиеся кулаки, наверняка, сдавали его с потрохами. Плевать.

Ему было невдомек, почему Марк носится с этой пигалицей. Чего он в ней нашел? Рыжая, с усыпанным брызгами веснушек крошечным носиком на бледном худющем лице. Глазищи, что у той кошки, – зеленые и в темноте светятся. Инопланетянка, а не девчонка. Да вся она какая-то несуразная. Вон и платье болтается как на вешалке. А коленками можно огород вспахать, настолько они у нее острые.

– Вдруг там не… он? – девчонка произносила каждое слово с надрывом, как доморощенная актриса со сцены, что лишь сильнее дразнило Женьку. Она уже не просто раздражала, а поднимала внутри него волну ярости.

– Я с тобой, братан. – Женька покопался в рюкзаке и достал складной нож. – Это так, на всякий случай.

Лезвие с сухим щелчком выскочило из рукояти. Женька взмахнул ножом, рассекая воздух и зловеще провыл:

– Мало ли что там снаружи.

По-дурацки вышло. Он и не хотел вовсе, а все же сделал.

Девчонка испугалась. Побелела, что стало заметно даже при тусклом свете. Веснушки же, наоборот, проступили так ярко, точно каждая стала подсвечиваться изнутри.

Женька хмыкнул, оставшись довольным вызванным эффектом, и первым выбрался из палатки.

Снаружи оказалось очень холодно. Он обхватил себя руками и принялся энергично растирать моментально покрывшуюся мурашками кожу.

Лес вокруг виделся враждебным: кряхтящие исполины вековых сосен, точно корабельные мачты в шторм, раскачивались и скрипели. В какой-то момент Женьке показалось, что сама земля закачалась под ногами, будто он и впрямь оказался посреди открытого океана на ненадежном суденышке. Невольно в голову полезли мысли о несчастьях от женщин на корабле. Эх, с каким бы удовольствием он выбросил девчонку «за борт».

Только думать нужно было раньше, теперь уж чего!

В крови бурлил колючими пузырьками страх, смешанный со злостью, превращаясь в гремучую смесь, толкающую на безумства. Женька быстрым шагом обошел палатку, стараясь не думать о возможной опасности.

Из-за туч выползла жирная луна, чуть желтоватая, от того и света давала меньше, чем хотелось бы. Но теперь хотя бы не нужно опасаться споткнуться о торчащий из земли корень. Да и при свете, пусть и таком тусклом, страх как-то отступает.

Однако, когда на плечо легла рука, он взвизгнул совсем не по-мужски, разбудив задремавшее эхо. Резко развернувшись, выбросил вперед руку с зажатым в ней ножом и напоролся на смеющийся взгляд Марка.

– Ты дебил? – занесенная рука заметно дрожала и опускать ее Женька не спешил. – А если бы я тебя пырнул?

– Да я вышел следом за тобой. – Марк отступил на шаг. – Может, совсем немного задержался, пришлось уговаривать Нику не покидать палатку.

– От нее сплошные неприятности. – Женька сплюнул себе под ноги. – Слышал? – Он заглянул за плечо Марка.

Марк обернулся и пожал плечами. Затем шагнул в указанном направлении, но Женька вцепился в его локоть.

– Стой! – Он поднял с земли палку и швырнул туда, откуда, по его мнению, раздавались подозрительные звуки. – Если там кто-то есть, даст о себе знать.

– А если там человек? Ты не думал, что можешь кого-то покалечить?

– Ищи дураков! – надулся Женька. – Кому надо сюда переться ночью? И зачем?

– Мы ведь пришли.

– Ты напел про исполнение желания, вот и пришли. – Женька пнул носком кроссовки камень. – Только ты сам все выдумал, даже не знаешь, на какое место нужно идти.

– На самом деле мы пришли, куда и собирались. – От слов Марка у Женьки волосы на загривке встали дыбом.

– Опять твои шуточки? – Женька, до сих пор не выпускавший из руки нож, взмахнул им, едва не задев друга. – Признайся уже, что все выдумал! Только зачем, не пойму! Перед пигалицей покрасоваться? А то я не вижу, как она на тебя вешается.

– Сбавь обороты. – У Марка была одна особенность, никто никогда не слышал, чтобы он повышал голос, но его спокойный тон действовал похлеще крика. Вот и теперь Женька сразу притих. – Если Толстый не сбежал домой, у нас большие проблемы. Река пересохла, а вот болота никуда не исчезли. Шагнул не туда – и поминай как звали.

– Погоди, братан, – Женька почесал затылок острием ножа, – если мы на месте, тогда почему вокруг сплошной лес?

Плевать ему на Толстого и болота. Если и провалится, сам будет виноват, они его силой не тащили. Женька не для того у отца отпрашивался, чтобы бестолково просидеть всю ночь в палатке и просто уйти с рассветом.

– До деревни здесь рукой подать. – Марк кивнул в сторону. – Там даже переночевать можно в одном из домов. В некоторых и печи сохранились.

– Да фиг с ней с деревней! Кладбище где?

– У тебя под ногами, – равнодушно пожал плечами Марк, возвращаясь к палатке. – Здесь сто с лишним лет никого не хоронили. Если верить легенде, то и хоронили не многих, тела чаще сжигали, а останки в болото. Ну или в реку. Тогда она еще полноводной была.

– Снова не сходится. – Женька засеменил за приятелем, пряча нож в карман. – На кладбищах кресты, памятники там всякие.

– По ту сторону реки сохранился погост тех времен. Самый обычный, при монастыре. Мы его по дуге обогнули. – Марк будто читал лекцию: отвлеченно, заученными фразами. – Вот там и кресты, и надгробия. Ведьмам же все это не положено. – Он вдруг замер, приложив палец к губам.

Женька враз подобрался, ощутив колючую тревогу. Их словно прозрачной банкой накрыло: раз и – тишина. Он хотел что-то сказать, но передумал. Решил, что в такой вязкой тишине любые звуки захлебнутся и утонут.

Наверное, именно поэтому, разорвавший полог тишины пронзительный девичий крик, заставил обоих парней вздрогнуть от неожиданности.

Казалось, они отошли от палатки совсем недалеко, но обратный путь оказался куда длиннее.

…ветер полоскал откинутый полог палатки, неподалеку на земле валялся бесполезный потухший фонарь. Марк заглянул внутрь и в ответ на вопросительный Женькин взгляд лишь покачал головой.

– Толстый, выходи! – заверещал Женька, кружась на месте. – Вы сговорились что ли? Хватит! Не смешно!

– Жека! – Марк схватил его за плечи, придавливая к земле. – Никто не шутил, они действительно пропали, и нам нужно их найти. Кричала точно Ника, больше некому.

– Тебе надо – ты и ищи! – он вырвался из захвата, кинулся к палатке, но так и не осмелился заглянуть внутрь, где остался его рюкзак. Отец точно прибьет! Только и палатка, совсем недавно служившая убежищем, теперь виделась раззявленной пастью чудовища, сунься и останешься без головы. – Я к ним в няньки не нанимался!

– Хорошо, – не стал спорить Марк. – Просто жди меня здесь. Договорились?

Женька понимал, что одному ему не выбраться, сюда их привел Марк, ему и выводить. Оставаться в полной темноте тоже не хотелось, и все же здравый смысл твердил: «Так будет лучше!»

– Иди, – кивнул он. – Если что, зови.

Лес стонал, шептал что-то неразборчиво-угрожающее. Темнота клубилась, меняла форму, наступала из-за ближайшего кустарника. Окружение менялось, искажаясь в густом вареве ночи. И вот уже нет исполинов-сосен, торчащих воинственными пиками, только черные, искореженные стволы с голыми, сухими ветками. Деревья извивались, корчились, словно танцуя под слышимую им одним мелодию.

Женька пробовал напевать, хлопать себя по щекам и тереть глаза, надеясь, что страшные ведения отступят.

Не сработало.

Вдруг из темноты послышался всхлип, перешедший в тонкое хихиканье, похожее на скрип несмазанных петель.

– Кто там? Марк? Выходите, ребят, я вас вижу! – Он нащупал в кармане нож, пальцем нашел кнопку, приводящую в движение лезвие. – Я уже говорил, что это не смешно!

Смех повторился. Нервы сдали, рука механическим движением метнула в темноту нож. Смех оборвался булькающим хрипом, к Женьке, сбивая с ног, бросилась быстрая тень…

…рассеченный висок вспыхнул болью. На задворках угасающего сознания расплывалось видение, казалось, что над Женькой склонилась молодая женщина. Ее лицо исказила гримаса ненависти. За спиной женщины застыла темная фигура, полностью скрытая бесформенным балахоном. Фигура вытянула вперед неестественно длинную руку, пытаясь дотянуться до женщины, но та отмахнулась как от назойливой мухи, продолжая сверлить ненавидящим взглядом лежащего на земле Женьку.

Он попытался подняться, упершись руками в землю, но не почувствовал опоры. Ладони провалились в вязкую жижу, в нос ударил гнилостный запах болота.

Женщина что-то шептала, ее полные губы шевелились, только звуки не доходили до Женькиного слуха, растворяясь на полпути. Темная фигура бесновалась, пыталась ухватить женщину, только длинные руки проходили сквозь нее.

Женька хотел закричать, но вместо крика изо рта с кашлем стала выплескиваться вода. Легкие пылали пожаром, горло раздирал колючий песок.

А потом Женька провалился в ледяную темноту, пахнущую речной водой и тиной.

9

– Здесь не очень удачное место. – Кудинов высматривал что-то вдалеке, приложив ладонь ко лбу на манер козырька. Картинка будет не интересная, нужно перебираться либо дальше в лес, либо возвращаться на тот берег, к развалинам. Хоть какие-то декорации.

– Борис, у меня есть план и его необходимо придерживаться, – сладко протянул Игнат Сергеевич, не расставаясь с платком, которым постоянно промакивал лоб. После дождя духота спала и дышать было легко, но он, будто выброшенная на сушу рыба, шлепал полными губами, вдыхал часто и поверхностно. – Можете считать, что обратно на ближайшие дни путь всем нам закрыт. – Он хохотнул, но, кажется, никто не оценил странной шутки.

Люди притихли, будто им только что сообщили нечто неприятное и они пока не понимали, как правильно реагировать.

Вера слушала мужчину вполуха, но стоило ему произнести последние слова, как ее буквально пробило. Она почти на физическом уровне ощутила удар под дых и едва не сложилась пополам. Закашлялась. Возникло ощущение насыпанного в горло песка.

Никто не обратил на нее внимания. Никто, кроме Воронова. Он зорко наблюдал за ней, не отводя взгляда. Хотя, может смотрел он и не на нее вовсе, но оборачиваться по сторонам Вера не стала, не хотела ставить себя в неловкое положение.

– Значит, пойдем дальше, – согласился Боря. – Только давайте поторапливаться, до темноты нужно успеть разбить лагерь.

– Я останусь здесь, – закапризничала Диана. – Если что, позвоните мне, я подъеду куда скажете.

– Не получится, – раздалось из толпы.

– Что не получится? – щурясь от яркого солнца, Диана пыталась рассмотреть того, кто к ней обратился. Она забыла дома солнцезащитные очки и очень от этого страдала. Настроение портилось с каждой минутой.

– Позвонить не получиться. – От сборища отделился мужчина в черной рубахе с длинными рукавами и накинутой поверх жилетке цвета хаки. На голове у него была бейсболка козырьком назад и очки с темными стеклами, за которые Диана в тот момент готова была отдать любые деньги. – Сети нет. Я проверил на нескольких аппаратах. Даже на том, где усилок стоит, ноль реакции. Еще на подъезде барахлить начало. Я разговаривал с помрежом, когда разговор неожиданно оборвался.

– Вы хотите сказать, что мы здесь останемся в изоляции на три дня?

– На семь, – поправил ее тот же мужчина. – Неделя съемочная. Полная.

– Да черт возьми, как такое возможно?! Почему никто не предупредил меня заранее?

– Диана Витальевна, мы не знали, что здесь могут возникнуть технические неполадки. – К ней спешила ее помощница, с зажатым под мышкой ноутбуком и бутылкой воды, которую она открывала на ходу. – Проблема уже решается, я отправила Костика на поиск места, где связь устойчивая. Он сообщит руководству и, возможно, будут внесены коррективы.

– Я в шоке! – ведущая сделала несколько жадных глотков из бутылки. – Сказала бы конкретнее, но, пожалуй, сдержусь. Что дальше? Заставите меня спать на голой земле, укрывшись еловыми ветками?

Ответить ей никто не решился, только Игнат Сергеевич тыкал пальцем в экран бесполезного смартфона и вид его становился все более мрачным.

Вернувшийся Костик сообщил плохие новости. Переносить и уж тем более отменять съемку никто не собирался.

Ночь пришлось провести в стесненных условиях. Проснувшись, помятые, хмурые люди бродили точно зомби, сталкивались друг с другом и, будто не понимая, что произошло, плелись бесцельно дальше. Еще одну такую же ночь группа переживать не хотела, и нужно было либо оставаться здесь, что затрудняло дальнейший процесс работы, либо же искать новое место, где уже можно расположиться с относительным комфортом. Никаких трейлеров для актеров канал выделить не мог, потому как ранее не сталкивался с выездными съемками и организаторы просто не успели правильно подготовиться.

После экстренной летучки на разведку отправили одну машину. Ехать всем скопом посчитали излишним, ведь впереди могло оказаться болото, просто непроходимая чаща или такое же голое поле. Не менять ведь шило на мыло.

Вера вздрогнула и обернулась. Она задумалась и не услышала, когда к ней подошел Кудинов.

– Чего тебе тут торчать? А так хоть развеешься.

– Это не очень удобно, Борь. – Не признаваться же, что ей внезапно сделалось очень страшно. До сих пор она заставляла себя не думать, куда они на самом деле приехали. – Другие участники могут решить, будто я специально еду на разведку, чтобы потом слить побольше информации Воронову.

– Да им не до тебя. У людей горе, телефоны не работают. Поедем, а?

– Ну хорошо, – после недолго раздумья кивнула она. – Только я сяду сзади.

Ее исчезновения, скорее всего, действительно никто не заметит. Вниманием людей полностью завладели «заснувшие» гаджеты.

На лице Кудинова расцвела счастливая улыбка. Он согнул руку кренделем, предлагая Вере поддержку и опору. Она посмотрела сначала на Борю, потом бросила быстрый взгляд на Воронова, который все так же пялился на нее издалека, и приняла приглашение.

Она догадывалась, что. скорее всего, ничего найти не удастся, кругом лес, и легенда про брошенную деревню так и останется легендой. Если бы она здесь была, ее давно нашли бы, либо дома просто развалились и сгнили от времени.

Несмотря на жару, Веру бил озноб. Близость места, о котором она предпочла бы забыть, вымораживала, вытесняла остатки тепла. Зачем она сюда приехала? Какие ответы собиралась получить и каким образом это должно произойти? В ее нынешнем положении прослеживалась горькая ирония. В окружении людей, наделенных экстрасенсорными способностями не найти даже одного, кто действительно смог бы помочь. Они сами ищут подсказок и послушно повторят лишь то, что и так давно известно. Ну может, еще приплетут историю какого-нибудь проклятия. Знать бы, какого именно и на что направленного.

Она чувствовала – кто-то звал ее сюда. Наверное, именно это называют шестым чувством, интуицией и еще как-то, когда не понимаешь, что конкретно происходит, но следуешь внутренним ощущениям. Противиться Вера не могла и, честно говоря, не хотела. Груз, который никуда на самом деле не пропадал, вновь напомнил о себе. Она должна разобраться. Прежде всего в себе самой. И для этого ей придется шагнуть за пределы…

Где-то там ее ждет дерево, на котором висит в петле покойник, много раз являвшийся в самых страшных кошмарах. Туда ее отправлял с помощью гипнотических сеансов добрый дяденька доктор. Там она надеялась получить ответы на мучающие ее вопросы, пока даже не представляя, что будет делать, если прямо сейчас увидит того самого покойника и снова, как неоднократно до этого, не осмелится взглянуть ему в лицо.

В ту ночь она отошла от палатки всего на пару метров, а когда обернулась, за спиной сплошной стеной стоял черный лес. Нужно было немедленно вернуться, иначе парни уйдут без нее. И даже Марк мог вдруг решить, что так будет правильно.

Она металась, падала, разбивая в кровь колени и сдирая кожу на ладонях, а деревья будто живые смыкались смертельным кольцом.

Сначала она услышала скрип, похожий на тот, что издают качели при раскачивании. Только откуда им взяться посреди леса? Некому здесь веселиться. Она пробиралась сквозь густо насаженные стволы сосен, не понимая, в какую сторону идет, и очень испугалась, что на самом деле не приближается к палатке, а уходит от нее все дальше. Когда отчаяние достигло пика, она почувствовала, как кто-то тронул ее за плечо. Зажав рот ладонью, чтобы не закричать, Вера резко развернулась, но не увидела ничего и никого, кроме все тех же темных деревьев. Только теперь они неуловимо изменились. Все такие же кривые и уродливые, они изгибались уже в совершенно других позах, корчили невидимые гримасы, издевались над ней.

А когда повернулась обратно, обнаружила его.

Покойник раскачивался в петле, хотя даже слабого ветерка не было, воздух будто замер, оттого и дышать стало сложнее.

Надо же, она и не заметила, когда прекратился дождь. А ведь выбираясь из палатки, где ей стало просто невыносимо находиться, она моментально промокла до нитки. Марка и Жени нигде не было. Как она ни пыталась до них докричаться, ответа не получила.

Стоять просто на месте Вера не могла, нужно было искать Мишку. Да и парни куда-то запропастились. Ладно Женька, он ее с самого начала невзлюбил. Но как Марк додумался оставить ее одну? Неужели он не видел, насколько она напугана?

«Дура, сама виновата!» – выругалась про себя Вера. Он ведь мог подумать, будто бы она стесняется их отношений, потому и запрещала Марку говорить о них. В то время как сама Вера просто боялась потерять такое хрупкое счастье, в которое сама до сих пор не верила. Если Марк вдруг исчез бы из ее жизни, пережить это было бы проще в одиночку, когда никто не стал бы напоминать ей о нем, не старался помочь, делая тем самым только хуже.

Знала только мама. Вера ничего ей не говорила, она сама догадалась. Может, видела их, идущих рядом, может, еще как-то вычислила. А может, и рассказал кто из соседей. Хотя на людях они не позволяли себе никаких вольностей и со стороны могли казаться просто друзьями.

Зато теперь Вера готова кричать о том, как любит Воронова. Пусть слышат все, лишь бы закончился этот кошмар, где она одна в компании мертвого человека. То, что мертвец не совсем мертв, она заметила слишком поздно. Синяя, со скрючившимися пальцами рука дернулась и начала подниматься. Раздался мерзкий хруст, один из пальцев выпрямился, указывая куда-то за спину окаменевшей от ужаса Веры. Покойник не унимался, он начал издавать звуки, похожие на мычание, в которых нельзя было разобрать слов, а рука все тянулась, и казалось, что она стала длиннее, чтобы вот-вот достать до самой Веры и придушить ее. Будет покойничку компания.

Справившись наконец с оцепенением, она повернула шею и успела заметить мелькнувшую за деревьями тень. Там был человек. Совершенно точно – человек. Вера сделала несколько неуверенных шагов и остановилась.

– Миша, это ты? – собственный голос показался ей чужим. Она осипла, как при простуде. – Не прячься, мне очень страшно! Марк? Женя? Мальчики, прекратите!

Тишина была ей ответом. Получалось, что единственный, кто еще находился с ней рядом, был тот самый покойник. Вера развернулась всем корпусом и закричала так, что заложило уши.

Мертвый человек, низко склонив голову, настолько, что не рассмотреть лица, стоял в двух шагах от нее и по-прежнему указывал пальцем с почерневшим ногтем ей за спину.

А на ветке сиротливо раскачивалась оборванная веревка. Петля же болталась у мертвеца на шее.

Как она все же оказалась у палатки, Вера не помнила. Марк подхватил ее, заключил в объятия, что-то горячо шептал на ухо. Чуть в стороне стоял Мишка, живой и невредимый. Это потом стало ясно, что он больше не разговаривает. Тогда же она просто радовалась, что брат нашелся и можно возвращаться домой.

А вот Женьку они так и не нашли. Разделяться больше не стали, искали его втроем. Или, скорее, вдвоем, потому как Мишка не проявлял никакого участия. Вера ни на секунду не отпускала его ледяную руку, и он послушно шел за сестрой, заупрямившись лишь у самого русла. Он мычал, порывался вернуться и ей пришлось буквально тащить его на себе, отвергнув предложенную Марком помощь. Кажется, они даже поругались тогда.

Едва оказались на нужном берегу, как Мишка снова успокоился и до самого дома не издал больше ни звука.

– Это еще что такое? – Голос Бори развеял туман воспоминаний, возвращаю Веру в реальность. – Мы точно туда приехали?

Она посмотрела в окно, но не поняла причины подобной реакции, о чем и сообщила Кудинову.

– Ты вперед посмотри, мать! Вон туда!

Вера выпрямилась на сиденьи, вытянула шею, чтобы заглянуть в лобовое стекло. Она ожидала увидеть что угодно, но не кирпично-бетонное здание в четыре этажа, окруженное деревянным забором. От забора на самом деле остался скорее намек в виде редких досок, чудом державшихся на потемневших лагах. Кое-где лаги были переломаны и из земли торчали лишь массивные опорные бревна.

– Что это, Боря?

– А на что похоже?

– На недостроенное здание.

– Ты наблюдательная! – отчего-то раздраженно бросил он. – Нам обещали деревенский колорит, домики там и все прочее. Как я из этого сделаю им мистическую картинку?

Борька жил своей работой и относился к ней иногда чересчур серьезно. Но по крайней мере причина его раздражения стала понятна. Вера даже не обиделась на выпад, дернула ручку двери и покинула автомобиль.

Боря вышел следом, встал рядом, делая вид, что так же, как и она сама, рассматривает бандуру здания.

– Вер, ты извини, я сорвался. – Он заговорил, не поворачивая головы в ее сторону, но Вере и не нужно было видеть его, чтобы знать, какое у Кудинова в тот момент выражение лица. – Сама понимаешь, с утра нервы, сборы. Поехали к черту на кулички, чтобы попасть на развалины сельского клуба.

– Нет, Борь, сельские клубы так не строят. Они обычно одно-двухэтажные, но более вычурные, с колоннами и разными там барельефами в виде гербов и прочей атрибутики. Здание явно времен советского союза, вон громадина какая. Может НИИ какой-то? Явно же объект «режимный».

Не дожидаясь вопросов, уточнила:

– Место явно выбрано не случайно. Вдали от города и все же не настолько, чтобы уж совсем в глуши. Никаких жилых кварталов рядом нет, значит, сотрудники жили бы здесь же. Отсюда и этажность. Обойдем по периметру, поищем вход.

Борис сделал знак водителю глушить мотор.

– Кричите, если что, – безразлично бросил водитель и, облокотившись о капот машины, закурил.

– Надеюсь, не пригодится, – тихо сказала Вера и пошагала к тому месту, где в заборе зияла огромная прореха, почти въездные ворота.

Здание оказалось полностью готовым к приему тех, кто должен был здесь работать. Застекленные окна, чудом не побитые вандалами, крепкие на вид двери. Вера насчитала четыре подъезда, к которым вели заасфальтированные дорожки. Конечно, время не пощадило их, и сквозь широкие трещины пробивалась высокая трава.

Тишина стояла звенящая. Вера слушала дыхание Бори, цеплялась за него как за соломинку, все боялась, что вот-вот свет померкнет и она опять окажется в лесу, в компании ожившего мертвеца. По коже снова пробежал озноб, и она поежилась.

Борька молчал все время, пока они не подошли к первой двери. Деревянная, с облупившейся коричневой краской, из-под которой проступили разводы черной плесени. Это могло быть не безопасно, однако Вера почувствовала, как сильные руки оттеснили ее в сторону и уже увидела, как Кудинов дернул латунную ручку.

– Заперто или просела. – В голосе Борьки послышалось облегчение. – Попробуем оставшиеся?

Вера кивнула, и они прошли к следующей двери. Не с первой попытки, но она все же поддалась натиску, открыв на обозрение темное нутро здания.

Сначала Вере показалось, что за дверью вообще ничего нет, но, когда глаза привыкли к смене освещения, в пространстве начали проявляться силуэты стен, пола и даже мебели.

Боря шагнул первым, Вера отправилась следом за ним. Внутри было ощутимо холоднее, чем на улице, пахло пылью и вездесущей плесенью.

Они оказались в просторном холле, занимающем всю ширину здания. Первое, на что Вера обратила внимание, были окна на противоположной стене. В отличие от стандартных со стороны входа, они оказались панорамными, вытянутыми от выложенного мозаикой пола до высоченного потолка. Покрытые толстым слоем пыли стекла пропускали мало света, и если бы не эти панорамные окна, темнота оказалась бы непроглядной. Теперь же по зданию можно было спокойно передвигаться, не опасаясь споткнуться и переломать ноги. Массивные кубы колонн подпирали потолок, уносящийся ввысь, где очень гармонично могла бы смотреться массивная хрустальная люстра. Но вместо нее оказались обычные квадратные плафоны со спрятанными внутри люминесцентными лампами. Когда здесь было электричество, они наверняка заливали все вокруг холодным, казенным светом.

– Неплохо тут собирались устроиться наши советские предки, – присвистнул Боря. – Ты посмотри, какая мебель! Ее будто вчера только завезли.

Мебель и вправду казалась новой. Законсервированное здание представляло собой этакую капсулу времени, остававшуюся нетронутой много лет. Даже интересно, сколько времени сюда не ступала нога человека?

Вера еще на улице обратила внимание на то, что на дорожках и в траве возле здания не было никаких следов постороннего присутствия. Обычно заброшки становятся обиталищем бомжей, сектантов и прочих маргинальных личностей. А это значит, что всюду должен валяться мусор, бутылочные стекла и окурки. Здесь же ничего подобного не наблюдалось. Не дворник же в конце концов все убирает.

Запоздалая мысль о возможной охране вспыхнула, заставив внутренне содрогнуться, и сразу пропала. Режимный объект обязательно был бы оснащен соответствующей табличкой, и пока они с Борей бродили, пытаясь попасть внутрь, их уже обязательно заметили бы и остановили.

Окурки опять же.

Их наличие могло сообщить о присутствии охранника или сторожа. Поверить в то, что он есть, но не курит, как-то не получалось. Да и дверь Боря открыл не сказать, чтобы просто. Она не была заперта, но совершенно точно не открывалась много лет. Петли сильно проржавели, пришлось приложить усилие, дабы ее открыть, и на бетонной площадке осталась прочерченная дуга, которой до того точно не было.

– У моей бабушки на работе такие же кресла стояли. – Боря погладил красный бархат обивки. – И стол очень похож. Знаешь, скорее всего, ты права, здесь мог быть НИИ. Бабуля преподавала в педагогическом университете, а мебель, возможно, делали по одному госзаказу. Либо она во всех учреждениях была одинаковой.

– Боря, как думаешь, мы здесь одни?

– Почему спрашиваешь? – Он подошел ближе. – Уверен, что кроме нас здесь только мыши и те уже ушли, потому как тут жрать нечего.

– Просто у меня такое ощущение, что за нами постоянно кто-то наблюдает. У тебя нет такого?

– Мы точно здесь одни, – успокоил Боря. – А наблюдает водитель из машины. Больше некому. На второй этаж пойдем?

Он говорил быстро и громко, будто пытался заполнить тишину, царящую вокруг. Здесь вроде ничего интересного.

– Знаешь, если бы мне не сказали, что здесь никого не было много лет, подумала бы, что люди могли уйти вчера или неделю назад.

– Судя по той кадке в углу, там когда-то была пальма. – Он ткнул пальцем в угол, где стояла самая обычная деревянная бочка, опоясанная двумя стальными обручами. В пересохшей, растрескавшейся почве действительно торчал обрубок некоего растения, из которого, похожие на остов зонта, топорщились бурые прутья. – И по ее состоянию можно уверенно заявить, что ее не поливали очень давно. Если сюда кто и захаживал, он точно не фанат флоры.

Обойдя первый этаж еще раз, они не обнаружили ничего интересного. Только в углу нашлась дверь в медицинский кабинет, в котором сохранились стол, кушетка, обитая дерматином и покрытая оранжевой клеенкой. У стены стоял железный шкаф с прозрачными дверцами. На стеклянных полках остались нетронутыми аккуратно расставленные бутылочки темного стекла с выцветшими этикетками, пара колб и маленькие аптечные весы.

На второй этаж вели два полукруглых лестничных марша, упирающихся в некое подобие балкона. Возле одного из них оказалась стойка, что-то вроде ресепшена в гостинице. Эта самая стойка и привлекла внимание Веры.

Однако, обойдя ее, Вера расстроилась. Не то чтобы она рассчитывала найти нечто интересное, но, учитывая хорошую сохранность здания, там мог оказаться журнал учета сотрудников или документы, способные пролить свет на предназначение строения. Артефактов оказалось немного: стул, тумба да древний спиральный обогреватель. На одной из полок с внутренней стороны стойки Вера увидела газету и обрадовалась ей будто сокровищу:

– Боря, кажется, я нашла привет из прошлого!

– Да здесь каждый сантиметр привет из прошлого, – усмехнулся он, но на газету посмотрел заинтересованно. – Дату глянь. Конечно, она могла оказаться тут задолго до исчезновения аборигенов или уже после, но все же какая-то зацепка.

О дате Вера и не подумала. Изначально она не собиралась трогать газету, рука сама потянулась.

– Ого, ей почти двадцать семь лет, Борь.

– Раритет. – Он как раз обследовал самую нижнюю полку стойки и разогнувшись забрал газету у Веры. – Выходит, здание забросили уже после развала Союза. Сколько тебе тогда было лет?

– Три года, – не раздумывая выдала она. – В тот год папа умер.

– Извини, Вер, я не хотел.

– Перестань. Я его почти не помню. – Она вышла из-за стойки. – Даже не так. Совсем не помню. Остались только ощущения, а все, что касается внешности, голоса, ничего не сохранилось. Я иногда Мишке завидую, он младше и у него вообще никаких воспоминаний об отце нет.

Боря хотел еще что-то сказать, но его прервал грохот наверху. Будто кто-то что-то уронил или сильно хлопнул дверью.

– Не ходи! – Вера успела поймать его за локоть, когда Кудинов рванул к лестнице. – Пойдем отсюда! Зря вообще полезли!

– Вер, нам в любом случае тут неделю придется провести. Если там человек, вряд ли он сразу нападет. Давай-ка, возвращайся к машине и попроси водителя, чтобы пришел. На двоих точно никто не станет нападать.

– А вдруг это не человек?

– В каком смысле? Собака что ли? Тогда тем более не страшно, возьму палку или камень, отобьюсь как-нибудь.

Боря был настроен серьезно и переубедить его никак не получалось.

– Вдруг там не человек, а целая банда? Я видела такое в одном сериале. Беглые зэки прятались в заброшенном доме, и когда вернулась хозяйка…

– Тсс! – Боря приложил палец к губам и сделал Вере знак двигаться к выходу. Сам же осторожно прошел к лестнице и посмотрел наверх, где частично открывался второй этаж.

Вера уже держалась за ручку двери, готовая в любой момент бежать, когда Боря громко рассмеялся и поманил ее к себе.

Со второго этажа на незваных гостей смотрел самый обычный черный кот. Огромные зеленые глазищи, шикарные усы и… ошейник.

– Вот кто нас напугал. Эй, кис-кис, иди сюда!

Морда исчезла, и уже через мгновение кот вальяжно спускался по ступенькам. Он доверчиво подошел к Боре и дал себя погладить.

– У него ошейник. – Вера потрепала котейку за ухом, отчего тот зажмурился и заурчал. – И пузо вон какое упитанное.

– И что?

– Как что? Неужели не понимаешь? Здесь нет жилых домов, и коту просто неоткуда взяться. Был бы он тощий и облезлый, я не удивилась бы. Но этого точно кто-то кормит и периодически моет, вычесывает. У него ни одного колтуна в шерсти, даже репейника нет.

– Кошки очень чистоплотные, – встал на защиту животного Боря. – Сам себя вычесывает и вылизывает. А ошейник – да мало ли откуда? Может он потерялся?

– И бежал не один десяток километров подальше от хозяев? Кот-социопат?

– Если тебе так страшно, иди к водителю. Мне уже интересно, что там наверху.

– Я с тобой пойду. – Вера чувствовала, как ледяная рука, сжимающая желудок, постепенно ослабляла хватку. – Если нас там убьют, ни за что тебя не прощу.

– О, черный юморок пошел. Узнаю тебя, мать. С котом-то что делать?

– Не знаю, – пожала плечами она. – Может с собой заберем?

– Я давно хотел себе котика завести. – Боря радовался совсем по-детски. – Назову его каким-нибудь вычурным именем и начну фотки в инстаграм постить.

– Шагай уже, блогер, – беззлобно буркнула Вера. – Нас вообще-то люди ждут, и работа стоит.

– Я думаю, здесь будем снимать, – рассуждал Боря, пока они поднимались по ступенькам. Кот шел рядом, но на площадке второго этажа рванул вперед по длинному коридору, буквально растворившись в полумраке. – Не в самом здании, а рядом. Заброшка, банально, конечно, но на безрыбье, как говорится. Мать, а ведь это никакой не НИИ, а скорее пансионат.

Вера уже сама поняла, что ошиблась. Наличие стойки, которую про себя она сравнила с гостиничной, должно было натолкнуть на нужные мысли. Теперь же сомнений не осталось совсем. Лестницы слева и справа вели к двум уходящим вдаль коридорам, заканчивающимся небольшими окошками, которые и пропускали немного света, чтобы можно было рассмотреть одинаковые деревянные двери по обеим сторонам. Каждая дверь пронумерована. Здесь еще не было никаких электронных замков, а на полу лежала классическая красная ковровая дорожка с зеленой каймой.

Одна дверь отличалась от прочих, была она двустворчатой, с квадратными стеклами, за которыми виднелась узкая лестница, по всей видимости ведущая на следующие этажи. По ней же можно было спуститься и вниз. Вера догадалась, что изначально они с Борей обошли здание с заднего двора. Центральный вход с противоположной стороны. Панорамные окна – часть входной группы, через которую постояльцы попадали в здание.

– Вот бы наших здесь расселить, – мечтательно произнес Кудинов, подходя к первой двери. На ней не было номерка, в то время как остальные оказались пронумерованы латунными цифрами. – Только это наверняка опасно. Может, здание аварийное или грибок какой в стенах. Люди же почему-то ушли. Кстати, как ты думаешь, почему так произошло? Что могло прогнать отсюда народ?

Вера хотела сказать, что в местном лесу шастает оживший висельник, вот его-то люди и перепугались. Вслух же сказала совсем другое:

– Время такое было, Борь. Сколько заводов закрылось, фабрик и тех же институтов научных. Может, пансионат какому-то комбинату принадлежал, а с его развалом и денег на содержание не осталось. Странно, конечно, что мебель не вывезли. Но и здесь должно быть логичное объяснение.

Вера заглянула через Борино плечо, когда он толкнул незапертую дверь в один из номеров и вошел внутрь. Обстановка спартанская: две узкие деревянные кровати, тумба, два стула. На кроватях даже остались полосатые матрасы, а на тумбе стоял мутный стакан.

– Идея расселить всех здесь становится все более заманчивой.

– Не чуди, Кудинов! – взбеленилась Вера. – Может, здесь реально какая-то зараза гуляет и мы ею уже надышались. Где, кстати, кот? Он убежал, как только мы поднялись сюда. Прятаться-то здесь негде.

– Не знаю, может, по лестнице наверх? Над нами еще два этажа.

– На которые мы не станем подниматься, – предугадав его мысли, сказала, словно отсекла Вера. – Здесь все одинаковое, типовое. Не думаю, что в одном из номеров спрятан клад.

– Нет в тебе искры, мать. – Боря взял в руку стакан и рассматривал его на просвет. – Это же застывшая история, как какая-нибудь муха в янтаре.

– Зато во мне есть инстинкт самосохранения, и он уже устал кричать, что пора смываться. А мухи чаще летят не на янтарь, а на другую, менее приятную субстанцию.

– Слышала? – Боря поставил стакан на тумбу и, оттеснив Веру, выглянул в коридор. – Будто прошел кто-то.

– Не смешно! – обиделась Вера. У нее засвербило между лопаток, будто за спиной и впрямь кто-то стоял. – В страшилки будешь играть с кем-нибудь другим. Пойдем уже!

– Я не играю.

Боря вышел и, постояв на месте пару секунд, двинулся туда, где через грязное окно светило солнце. Вера не хотела идти за ним и осталась стоять на месте. Правда, надолго ее не хватило, ощущение чужого присутствия никак не исчезало. Еще и кот этот странный.

– Уже интереснее, – услышала Вера Борин голос, и внутри у нее будто сорвалась пружина. Она почти бегом побежала туда, где была открыта еще одна дверь. – Вот тебе и сокровище. – Боря стоял в номере-близнеце того, где они уже побывали. Однако он все же отличался от предыдущего. Одна из кроватей оказалась аккуратно застеленной. Казенное белье, какое бывает в государственных больницах и в плацкартах, кажется, провоняло все небольшое помещение хлоркой и еще чем-то едким. Единственное окно оказалось не запертым, рама тихонько постукивала, открываясь и снова закрываясь от сквозняка.

Кот вольготно расположился поверх заправленного одеяла и даже ухом не повел на присутствие гостей. Он уже видел их и понял, что бояться ничего не нужно.

– Боря, я тебя умоляю, пойдем отсюда!

Вера едва не плакала. Она не хотела находиться в этом месте больше ни минуты, а Кудинов как будто специально ее злил. Он заглянул в тумбочку, которая оказалась пустой. После встал на колени и пошарил под кроватями, откуда вылез обвешанный серой пылью и паутиной.

– Да что ты там ползаешь?! Прекрати меня изводить!

– Не шуми, Вер. – Голос Борьки сделался холодным, будто чужим. – Мы уйдем, как только я удовлетворю свое любопытство.

Он почти грубо отстранил ее и вышел. И теперь, судя по последовавшим звукам открывающихся и закрывающихся дверей, обходил все номера по очереди.

Она стояла одна посреди тесной комнатенки и не понимала, как быть дальше. Если постель расстелена и здесь кто-то был совсем недавно, значит, этот кто-то все еще может находиться внутри здания. И что страшнее, он может быть не один. Да и что она сможет сделать, если неизвестным окажется сильный мужчина? Борька, конечно, поможет, но он далеко не Геракл. К тому же ведет себя странно, будто в самом деле надышался невидимой дрянью, витающей в воздухе.

– Чего застыла? – Она вздрогнула и обернулась. Борька теперь смотрел на нее так же, как утром на поляне, заискивающе и будто снизу-вверх, в общем, как обычно. – Нет никого. Скорее всего, и правда бомж забрался, но уже ушел. Пойдем, водитель небось уже устал нас ждать.

– Борь, а что сейчас было?

– Когда? – Он протиснулся мимо Веры и подхватил кота, который издал короткий «мяв» и удобно устроился на новом месте.

– Ты на меня огрызнулся.

– Не выдумывай, мать. – Кажется, он удивился ее словам. – Если и прикрикнул, то любя. Пошли.

Он шел впереди, Вера видела только его спину, но почему-то ей казалось, что на лице Борьки застыла гримаса злобы и даже ненависти. Это место не понравилось ей с самого начала. Странно, что именно здесь решили построить пансионат. Вряд ли люди были в нем счастливы. И каждая минута пребывания здесь только упрочняла такое убеждение.

Они не дошли до машины всего-ничего, когда Вера спросила:

– Борь, а что мы вообще здесь делаем?

– В смысле? – от неожиданности он даже остановился, и она едва не впечаталась в его спину. – Шоу снимаем.

– Я не об этом. Как мы оказались здесь? Кто придумал тот прямой эфир и сюжет с кроссовкой? Тебе не кажется все происходящее странным?

– Почему мне оно должно казаться странным? – ответ его был поспешным, из чего Вера сделала определенные выводы. Он явно что-то знал, но не желал говорить.

– Это из-за Воронова?

– Да чего ты ко мне прицепилась? – Боря развернулся и впился в нее колючим взглядом. – Канал решил снять сюжет, продолжение которого уходит сюда. Почему некоторые люди думают, что весь мир вращается вокруг них? Воронов то, Воронов се! Неужели ничего не может произойти без его участия? Ботинок прислали по почте, анонимно. Историю описали в письме. Больше я ничего не знаю! Если он от Воронова, то его блеяние на съемках выглядело убого.

– Извини, – тихо попросила Вера.

– Нет, ты меня прости. Сам не знаю, чего взъелся. Просто вдруг какая-то злоба внутри проснулась. Не на тебя, а вообще. Ай! Зараза!

Кот, который все время смирно сидел на руках, вдруг вырвался и спрыгнул на землю. Хвост его мотался из стороны в сторону, зеленые глаза залили чернотой расширившиеся зрачки.

– Чего это с ним? – Кудинов сделал шаг. Кот, разгадав его маневр, сорвался с места, и побежал обратно к заброшенному зданию.

– По всей видимости, его ждет хозяин. – Веру снова колотил озноб. Скорее бы добраться до машины. Не хватало ей еще заболеть в разгар лета. Она не стала говорить Боре, что увидела в номере пожарную лестницу прямо под окном. Тот, кто находился там одновременно с ними, сбежал по ней. С одной стороны, это радовало. Выходит, человек, а Вера очень старалась убедить себя, что там был именно живой человек, сам испугался непрошеных гостей. С другой – сам факт того, что он прятался, наводит на определенные размышления.

– Ну и хрен с ним! – Боря потер оцарапанную руку. – Все равно сюда возвращаться. Толпой оно как-то веселее.

У Веры не нашлось сил спорить. Но если бы в тот момент она или ее спутник обернулись, они бы увидели в одном из окон темный силуэт, который пристально за ними наблюдал.

* * *

Марк не находил себе места. Вера уехала с Кудиновым, который не вызывал в нем ничего, кроме раздражения, что, кстати, было взаимно. Воронов видел, как перекашивает лицо оператора, стоит им оказаться в поле зрения друг друга. Если бы не уверенность в том, что никогда ранее они не встречались, можно было подумать, будто Борис его люто ненавидит. Реальная же причина, скорее всего, на поверхности. Не нужно быть ясновидящим, чтобы понимать его отношение к Вере. Мужик совершенно точно влюблен и в каждом, кто приближается к объекту его обожания, видит соперника. А с Марком Вера работает, что подразумевает тесное общение. Если бы он только знал, что сводится оно к переписке в электронной почте и редкими смс-сообщениями, наверное, ревновал куда меньше.

Время шло, а машина все не возвращалась. Народ не знал, куда деться от безделья. Придумывались дурацкие игры, в которые никто не хотел играть; кто-то достал книги и читал, сидя под навесами; и только ведущая шоу не выпускала из рук свой смартфон. Вспомнилась черная машина и грубый голос, обладателя которого он так ни разу и не увидел. Неужели у них все возобновилось и именно из-за отсутствия связи с «котиком» Диана так разнервничалась. Да и с чего он решил, что пара рассталась? Машина перестала приезжать? И что? Может на такси девушке добираться удобнее?

И вообще, не его это дело.

За размышлениями он едва не пропустил момент появления на поляне Веры. Она почти сразу кинулась к Игнату Сергеевичу, где стала что-то объяснять, возбужденно жестикулируя. Оператор курил в стороне с водителем. О чем они говорили, не понять. В отличии от Веры лица их оставались спокойными. С таким выражением можно обсуждать погоду или смену политического строя в стране третьего мира.

А вот Игнат Сергеевич явно разнервничался. Рука с платком работала подобно дворникам на автомобильном стекле. Ему точно не понравились принесенные вести. Он пожимал плечами, оглядывался по сторонам и, если замечал, что кто-то смотрит в его сторону, заискивающе улыбался и кивал.

Тот еще жук.

Ночью Марк видел, как Игнат Сергеевич, стараясь не шуметь, вышел из машины, где остался на ночлег, и отправился в сторону русла. Воронову не спалось, и он решил проследить за мужчиной. Если тот просто отправился по нужде, можно будет незаметно развернуться и улизнуть. Но привезенные туалетные кабинки остались позади, а приземистая фигура уже спустилась по пологому берегу и не оглядываясь проследовала прямиком к подъему на противоположный берег. Периодически в темноте вспыхивал огонек, Игнат Сергеевич активировал экран телефона, не решаясь включить фонарик, пока не вскарабкался по склону и не замер возле обгоревшего дерева.

Дальнейшая слежка могла выдать Марка. Темень стояла такая, что казалось, на небе разом погасли все звезды, и шел он почти на ощупь, ориентируясь исключительно по светлячку-экрану. И все же, если бы он по примеру Игната Сергеевича перешел русло, дальше уже некуда было бы спрятаться, и даже темнота не могла послужить надежным укрытием.

Конечно, у каждого человека есть свои тайны. и пока они не мешают жить другим, лезть в них не стоит. Но дело было как раз в том, что Марк не знал, опасна ли ночная вылазка улыбчивого и показательно доброжелательного товарища.

Вот и выходило, что, с одной стороны, он лез не в свое дело, а с другой – выстраивалась потенциально опасная ситуация. Что, если тот, кто обещал обеспечивать комфорт и безопасность, сам решил сбежать? Хотя в способностях Игната Сергеевича лично Марк сомневался. Да и откуда он вообще появился? Никогда до вчерашнего дня никто его не видел и ничего о нем не знал.

Огонек перестал появляться. Не понятно, ушел ли мужчина дальше или просто затаился, почувствовав слежку. И когда он уже решил повернуть обратно, до слуха донесся тихий голос:

– Связь плохая, и я не могу долго говорить. Нет, ничего не отменяется. Как и договаривались. Алло! Алло! Да черт побери!

Голос начал отдаляться, пока не стал настолько тихим, что разобрать хоть слово не получалось. Марк сжал кулаки, обругав себя за то, что не пошел дальше. Конечно, он не в шпионском фильме, и звонок мог носить личный характер. Вот только зачем для личного разговора дожидаться ночи и уходить тогда, когда никто тебя не заметит? Ну или почти никто.

Постояв еще несколько минут, Воронов понял, больше ему ничего не узнать. Пришлось возвращаться и делать вид, что ничего не произошло.

Как ни странно, он заснул, едва достигнув подушки. Тот факт, что спать приходилось на надувном матрасе, который под его весом проминался почти до земли, не стал для Марка определяющим в эту ночь. Он слишком устал, чтобы заботиться о комфорте.

И вот теперь Вера разговаривала с Игнатом Сергеевичем, даже не подозревая, что у него есть тайны ото всех остальных.

Сам себя Марк ощущал тигром, запертым в клетке, снаружи которой расхаживал дрессировщик с огромным куском мяса. Хотелось наброситься на него и разорвать за то, что дразнит хищника. Почему-то ночную отлучку Воронов всецело воспринял на свой счет. И причина предчувствия стала понятна уже на следующий день, когда к ним присоединился еще один человек.

Весть о заброшенном пансионате вызвала живую реакцию. Примерно половина из всей съемочной группы высказалась за то, что вполне можно расположиться в пустых номерах, и не видели ничего страшного в таком решении.

Оставшиеся либо сомневались, либо были категорически против подобного экстрима. Больше всех возмущался тот шутник, который хотел все время быть в центре внимания. Марк узнал его имя – Сергей Кесарь.

Фамилия, скорее всего, псевдоним, а выступал он в амплуа некроманта, таскал с собой клок чьих-то волос и оплывшую черную свечу, но никогда не зажигал ее, уверяя, что она отлита из сала покойника. Так себе легенда, но она вполне отвечала ожиданиям, привлекая определенный контингент. К тому же мужик уверенно держался в кадре и все время лез в поле зрения операторов.

– В прошлой жизни я был врачом, – декламировал Кесарь с подножки микроавтобуса, не уточняя, однако, что он вкладывает в понятие «прошлой жизни». Вполне вероятно, что речь шла о периоде до шоу. – Могу с уверенностью сказать, что в подобных замкнутых помещениях скапливаются самые опасные патогены, способные нанести колоссальный вред здоровью человека, вплоть до летального исхода.

– А коту способны навредить? – оппонировали ему.

– Какому еще коту? А, коту! Конечно! Кошки имеют куда более развитую душу, нежели люди, но телом слабы.

– У них же девять жизней! – Реплика сорвала дружный смех и аплодисменты.

– Это все чушь и ересь малообразованных индивидуумов! – Он, похоже, воспринимал все всерьез, и это было странно для субъекта, подозревающего у себя наличие чувства юмора. – Кошки дохнут, как мухи!

– Девушка сказала, что там живет кот и он прекрасно себя чувствует, – возразили на это.

– Девушка, как вы выразились, не имеет профильного образования. Или она ветеринар? Молчите? Так вот я вам говорю, что невозможно лишь по внешним признакам определить больно животное или нет. У меня все. Если кому-то хочется рисковать жизнью, рискуйте на здоровье. Я буду спать в машине, в тепле и безопасности.

Оказывается, слухи врали? Никаких деревенских домиков здесь нет? Или Вера с оператором просто не доехали до них или даже поехали в другую сторону? Но тогда почему нигде нет упоминания о пансионате? Это же не какая-то древность, и люди, которые там отдыхали, сейчас должны быть примерно возраста их родителей.

Двадцать шесть лет назад

– Паш, я чего-то волнуюсь. Зачем я вообще эти путевки взяла? Верка с Мишкой там теперь одни. – Молодая девушка положила голову на плечо своего спутника и смотрела через большое лобовое стекло автобуса на дорогу. Автобус трясло и раскачивало, дорога оказалась сплошь покрыта рытвинами и буграми. – Может, ну его, санаторий? Лучше к маме поедем, там тоже лес и озеро большое. А здесь что? Даже реки нет, пересохла. Где купаться будем?

– Во-первых, – спокойно произнес он, – наши дети не одни, а с тещей. Ну хорошо, с мамой, – улыбнулся он, когда девушка убрала голову с его плеча и посмотрела укоризненно. – Во-вторых, тебе давно пора отдохнуть, пашешь в своей больнице, я уже скоро забуду, как ты выглядишь. Да и вообще, когда мы с тобой еще сможем вот так куда-то поехать? Дети подрастают, им столько всего нужно. Конечно, моей зарплаты хватает, но время, сама видишь, какое непростое. Вчера у нас еще троих сократили.

– А в-третьих? – спросила она, снова устраиваясь на его плече. – Скажи что-то хорошее.

– В-третьих, мы будем купаться в бассейне, там он есть. Уговорил?

– Уговорил, – улыбнулась она и прикрыла глаза, надеясь немного подремать, ведь утром им пришлось встать рано, а вчера она вернулась с работы уже за полночь.

Поспать не удалось. Со следующего после их сиденья раздался громкий смех и следом голос:

– Слушай, Пашка, – мне Марина рассказала, что на том месте, куда мы едем, когда-то была деревня и кладбище. Все это старье, конечно, сровняли с землей, даже намека не осталось, и поверх построили наш санаторий. Круто же, скажи?

– Васька, ты дурак? – перебил его женский голос. – Я тебе по секрету, а ты сразу трепать. Не слушай его, Лен! Насобирает сплетен. Я вообще все не так сказала!

Сон как рукой сняло. Девушка развернулась назад и выжидающе уставилась на пару молодых людей. Это были их с Пашей друзья, и в санаторий они ехали все вместе. Лене и Марине выдали семейные путевки на работе на целых десять дней. Время для отпуска самое удачное – конец июня. Сами отпуска даже выбивать не пришлось, всех легко отпустили. Только Паша переживал за свое место на стройке. Но прораб относился к нему хорошо и пообещал, что даже в волну сокращений будет биться за хорошего работника до последнего.

– Ну, расскажи свою версию. – Василий скрестил на груди руки и отвернулся к окну. Как Марина ни старалась его растормошить, он не реагировал, всеми силами показывая, насколько обижен. Хватило его ненадолго, и вскоре он все же присоединился к общей беседе.

– Да что там рассказывать? – фыркнула Марина. – Лялька из хирургического, ты знаешь ее, Лен, полная такая и бородавка над верхней губой. Ну вот, она ходила в наш клуб, там выступал колдун. Она вообще после него пришла под таким впечатлением, что три дня почти ни с кем не разговаривала. Мы и так особо не пересекаемся, но все удивились переменам в ее характере.

– Поплыла, Марина, на волнах болтовни, – буркнул Василий и снова уставился в окно.

Они с Мариной не были женаты, но ругались совсем как прожившие в браке не один год. Мало кто догадывался, что у них в паспортах нет штампов, ведь у Марины имелся сын от ее прошлого мужчины. Лена с Пашей поженились пять лет назад и со стороны выглядели идеальной парой, хотя и у них не все было гладко. Лена на многое закрывала глаза, все же двое детей, да и без мужа она бы просто не знала, как выживать на одну зарплату медсестры.

– В общем колдун тот после выступления всех желающих приглашал на личный прием. Денег просил немерено, а Лялька с мужем своим на машину копили, вот она и отнесла ему едва ли не половину заначки… Так, о чем это я? – Марина прервала пылкую тираду, уставилась на друзей. Она даже не заметила, что ее голос привлек внимание и других пассажиров, поэтому продолжила в том же темпе и с той же громкостью. – А, колдун же! Так вот Лялька к нему пришла и давай жаловаться на жизнь, мол, плохо все и прочее. Он ей и выдал, что отдохнуть ей надо, все само наладится. А ей путевку еще раньше нас дали, в мае. В самом начале, сразу после праздников. Она и рассказала колдуну, что как раз собирается исполнить его рекомендацию. Он возьми и спроси, куда Лялька собралась. Она ответила. Ну тут колдун лицом позеленел. Это я со слов Ляльки, если что, говорю, и будто в транс впал. Не ходи говорит туда, Ляля, там смерть поселилась.

– Паша, мне страшно, – Лена вцепилась в локоть мужа. – Давай вернемся, а? Смотри, какие страсти творятся.

– Лен, перестань. – Он нежно погладил ее ладонь. – Я давно знаю, что на том месте было кладбище, просто не посчитал нужным говорить. Его лет двести как в помине нет. Когда корпуса санатория строили, там даже надгробий не нашли. Колдун, видимо, тоже обладал нужной информацией, вот и выдал ее с умным видом, вроде как из потусторонних источников. Не переживай, все хорошо будет.

– Я тоже решила, будто ерунда все. – Марина посмотрела по сторонам и вспомнив, что в автобусе они не одни, заговорила почти шепотом: – Только Лялька в тот же день от путевки отказалась. И через неделю ее муж бросил. Колдун потом сказал, что на нее духи обиделись за то, что она не приехала.

– Марин, ну вот самой не смешно? – не стерпел Василий. – Муж ее бросил, потому как она шарлатану все деньги отнесла. Я бы вообще за такое грохнул. И какие, мать их, обиженные духи́, если сам же колдун вашу Ляльку отговаривал от поездки? Небось думал, что она деньги за путевки ему притащит, не знал, что ей их бесплатно выдали.

– Ну не знаю, – Марина предпочла не спорить. Она вообще была отходчивой и старалась чаще соглашаться с Василием. Иногда ее, конечно, заносило, но случалось такое не сказать, чтобы часто.

– Вернемся, расскажешь Ляльке, как с привидениями хороводы водила. Завтра начинается неделя купальская, может русалку какую увидим. – Вася прижал Марину к себе и поцеловал в губы, пока она не успела ничего возразить.

– Не слушай их, Лен. Мне вообще, кажется, они бухнули перед автобусом.

– Сам ты бухнул, – оторвавшись на секунду, сказал Василий. – Лучше бери с нас пример, тогда и бояться твоей женщине не придется.

Лена посмотрела на мужа с надеждой, но он лишь пожал плечами, мол, мы с тобой еще наобнимаемся. Она предпочла промолчать. А сдерживать подступающие слезы ей давно удается без лишних усилий.

Когда автобус въехал на деревянный мост через старое речное русло, многие прильнули к окнам, но не Лена. Она боялась любой высоты, а тогда ей показалось, будто под ними огромная пропасть. Возможно, если бы внизу все еще текла река, она пересилила бы себя и посмотрела. Но даже это вряд ли, чего уж говорить о, по сути, глубокой яме, в которую запросто может рухнуть их транспорт, и о последствиях даже страшно подумать.

Они подъехали к зданию, окруженному деревянным забором из нестроганых досок, автобус дернулся и замер.

– Корпус совсем новый, – пояснил Паша, хорошо разбирающийся в строительстве, – забор временный. Позже обязательно заменят. Главное, что внутри все готово, в этом году уже было два заезда.

– Красиво тут. – Лена рассматривала большие панорамные окна первого этажа, в которых отражалась их компания. Пашка был самым ярким со своей рыжей шевелюрой. Она сама будто терялась на его фоне. Вася с Мариной казались ей совсем обычными и какими-то неинтересными. Но тайком она все же завидовала их беззаботности. Василий очень легко принял на себя обязательства по воспитанию чужого ребенка и, хотя, мог уйти в любой момент, наоборот, каждый день доказывал, как она и Марк для него важны. Он даже собирался дать парню свою фамилию, но Марина по какой-то причине противилась, сохранив для сына свою девичью – Воронов. Возможно, боялась, что и этот мужчина однажды может уйти, не хотела травмировать ребенка. – Как-то и не страшно уже совсем. Пойдемте, чего мы стоим?

В просторном холле оказалось прохладнее, чем на улице. Дневной свет беспрепятственно лился в окна, а Лене очень хотелось, чтобы скорее наступил вечер, чтобы посмотреть, как здесь все выглядит при искусственном освещении. За высокой стойкой сидела уставшая женщина с вязанием в руках.

– Добрый день! – поприветствовал ее Павел. – Принимайте гостей.

– Паспорта ваши давайте, – не слишком вежливо, но и не сказать, чтобы грубо, ответила она, откладывая в сторону спицы и пряжу. – Вы все вместе или как?

– Вместе, – это прозвучало одновременно и слаженно, отчего женщина даже улыбнулась.

– А что же из развлечений у вас ничего нет? – Василий перегнулся через стойку. – Вроде даже речка, и та пересохла.

– Электрофорез из развлечений, – женщина вносила их данные в толстый журнал, на Василия не смотрела. – Расписание приема пищи слева от входа, опаздывать не рекомендую. После размещения зайдите в третий кабинет, вас осмотрит терапевт и назначит процедуры на время пребывания. Горячей воды в душевых не будет до послезавтра, но сбоку от корпуса есть баня.

– Если не встретим призраков, сами умрем от скуки, – заключил он, принимая исходное положение.

Лена заметила, как женщина напряглась и перестала писать. Но, быстро взяв себя в руки, продолжила. Расспросить бы у нее про местную легенду. Просто так подобные слухи ведь не рождаются. Вдруг действительно есть что-то нехорошее. В потустороннее, в отличии от той же Ляльки она не верила, но мама любит повторять, что все беды не от мертвых, а от живых. Знать бы, кого именно опасаться и что этот кто-то может им сделать.

Уже к вечеру Лена не вспоминала о своих утренних страхах и сомнениях. Впервые за долгое время, оказавшись вдали от дома, без детей и изматывающих бытовых забот, она снова почувствовала себя совсем юной и желанной. Паша менялся на глазах, не упуская шанса заключить ее в объятия и целовать так, как не целовал никогда прежде.

– Пойдем в нашу комнату, – просила она жарким шепотом, чувствуя, как собственные ноги превращаются в кисель. – Маринка с Васькой где-то гуляют, им точно не до нас.

Паша вдруг отстранился, и она четко ощутила волну холода, накрывшую их обоих с головой. В носу защекотало, показалось, будто пахнет речной водой. Откуда взяться запаху? Русло сухое, да и далеко до него. Даже дождя не было, но запах становился все отчетливее, и кожа покрылась противными мурашками.

– Давай найдем их, – сказал Паша, снова становясь обычным: спокойным и чуть отстраненным.

– Кого? – Лена не сразу поняла, о чем речь, слабость в ногах еще не прошла, и голова начала кружиться. – Подожди, мне присесть нужно. Что-то нехорошо.

– Терапевт же вроде не нашел никаких патологий? – голос мужа сделался обеспокоенным. – Ты случайно не…

– Нет, я не беременна. Вспомни, когда у нас последний раз это было. Да и цикл с тех пор у меня не нарушался.

– Я же не против, Лен, – В его словах не было искренности, она хорошо научилась распознавать интонации мужа. И так же хорошо умела маскировать свои обиды, огорчения и неудовольствие. Они идеальная семья. – Но сама посуди, куда нам сейчас третьего? Едва концы с концами сводим.

– А вон, кстати, наши потеряшки. – Лена была рада переключиться с неприятной для нее темы и помахала рукой приближающейся паре. В наступивших сумерках их силуэты расплывались, меняли очертания и скорее угадывались, нежели были видны.

– Где? Я никого не вижу.

– Но как же? Вон они. – Она нетерпеливо ткнула пальцем туда, где простиралось пустое пространство. Если кто-то и шел им навстречу, то теперь впереди никого не было. Спрятаться они не могли, Лена все время держала друзей в поле зрения и отвлеклась на короткое мгновение, когда Паша сказал, что никого не видит. У нее стопроцентное зрение, она просто не могла принять за движущихся в их сторону людей, например, дерево или остатки строительного мусора.

– Ничего не понимаю. – Она беспомощно развела руками. – Я же видела.

– Ты просто не выспалась. Еще и дорога вымотала. – Пашин тон показался ей чересчур снисходительным, на грани обвинения в сумасшествии, и ей это, разумеется, не понравилось.

– Я же не дурочка какая! – разозлилась Лена, сама не понимая, откуда в ней взялась такая злость на мужа. Никогда ранее она не испытывала ничего похожего. Да, они ссорились, но это было совсем иначе. Тогда же ей хотелось его придушить.

– Я не называл тебя дурочкой. Успокойся, пожалуйста. У нас позади сложный день, мы оба устали и должны отдохнуть. Утром все встанет на свои места, поверь мне. – Он попытался ее приобнять, но, накатившая злоба, почти ненависть, заставила Лену оттолкнуть мужа. Как-то так вышло, что он споткнулся и упал на спину. – Ты точно дура! И не просто дура, а клиническая идиотка! – Он выплевывал слова как горькую настойку. – В кои-то веки я попытался быть хорошим мужем, решил устроить тебе романтический вечер. Этих двоих сплавил подальше. Ты не умеешь ценить добро и хорошее к тебе отношение, Лена! Тебе нужен постоянный кнут, а пряник лишь по праздникам!

Она слушала раскрыв рот, не в силах поверить, что все это выговаривает ей Паша. Чуткий, обходительный, может быть, немного мягкотелый, но всегда корректный в высказываниях, он внезапно стал кем-то совсем другим. Лена смотрела и не верила своим глазам, ее мужа будто подменили. Неприятные слова лились из него грязным потоком, как дерьмо из прорвавшейся канализации.

– Хватит! – не выдержав, наконец, заорала она, одновременно зажимая ладонями уши. – Прекрати, я не хочу тебя слушать!

– Что с тобой, родная? – Резкие изменения Пашиного настроения пугали куда сильнее возникших галлюцинаций. Ее гладили по голове и шептали в макушку что-то успокаивающее. – Я отошел на минутку, вдруг слышу, ты кричишь.

– В каком смысле отошел? – Лена подняла на мужа заплаканные глаза, на сей раз она не смогла сдержать слез. – Ты ведь все время находился здесь со мной.

– Все время, да, – кивнул он, – но потом отошел в кусты по нужде. Ты чего это? Испугалась, что я ушел? Так ненадолго же совсем.

– Паша, ты издеваешься надо мной? – в голове шумело, перед глазами прыгали разноцветные точки.

– Зачем бы мне это делать? – Он искренне не понимал, в чем провинился, и смотрел на нее глазами побитого щенка.

– Значит, ты не говорил, что я устала и мне нужно отдохнуть?

– Говорил. И сразу после ушел вон к тем кустам. Извини, не мог больше терпеть.

– Паша, мне, кажется, действительно нужно отдохнуть. – Унять бешено колотящееся сердце никак не удавалось. – Где Вася с Мариной?

– Так вон же они.

Она посмотрела в указанном направлении и сразу увидела неспешно прогуливающихся друзей. Они медленно приближались с той самой стороны, где Лена уже видела их минуту назад.

Ноги все же не выдержали. Она начала оседать, но успела почувствовать, как ее подхватили на руки и в затухающем сознании запечатлелось прикосновение к щеке ледяных мокрых пальцев. Запах речной воды и тины показался почти тошнотворным.

Лена плавала в мутных водах кошмара, не в силах собрать волю в кулак и проснуться. Будто через вату в ушах до нее доносились звуки и невнятные голоса. Их было много: мужские и женские, они орали, бранились, спорили. Один голос рвал барабанные перепонки. Женщина не просто кричала, она выла подстреленным зверем, и тогда Лена не выдержала, распахнула сомкнутые веки. В нос тут же ударил запах гари и паленой плоти.

Понять, где она находится, не получалось. Похоже на деревню. Дома, сплошь одноэтажные, приземистые, почти все были охвачены огнем. Вокруг нее шла настоящая бойня.

Люди бестолково носились по улицам. В основном женщины в каких-то серых хламидах. Присмотревшись, Лена поняла, что это все же платья, только сшиты они из грубой ткани, похожей на лен. Были здесь и мужчины, их крепкие фигуры хорошо угадывались даже в просторных балахонах. Мужчины нападали на безоружных, резали, забивали камнями. Они не щадили никого, даже детей. Зрелище было настолько ужасающим, что Лена зажмурилась, да только оказалось, что ей теперь не нужны глаза. Она видела все чужим взглядом.

Осмотревшись в поисках той, которая кричала, как ей показалось, громче других, она обнаружила себя стоящей на коленях над телом мужчины. Совсем молодого, может лет двадцати или чуть старше. В точно таком же балахоне, как и напавшие на деревню, он при этом кардинально отличался от них. От него исходил золотистый свет, который, однако, с каждым мгновением становился все менее заметным. Остальные оказались окутанными черными коконами, тянущимися от них к беззащитным женщинам отростками-щупальцами.

Красивое лицо юноши, перепачканное сажей и грязью, кривила гримаса боли. Лена чужой рукой, которую ощущала как свою собственную, гладила его по голове, чувствуя, что ее жизнь закончится с последним ударом горячего сердца, не знавшего зла и ненависти.

Она почти не могла говорить, только выть, до исступления, до звериного рыка, рвущего голосовые связки.

Наклонилась, примкнула губами к его губам, отдавая свое тепло, которого оставалось совсем немного.

– Дыши, родной. – Горло саднило, точно из груди поднимался колючий речной песок. – Дыши. Я тебя не оставлю. Ты не будешь там один.

Он попытался ответить, закашлялся, брызги крови попали на ткань платья, обожгли не хуже огня. Она взревела, задрав лицо к небу, и небо отозвалось громовым раскатом, осветило поле битвы всполохами молний. Одна из молний прочертила неровную линию, вгрызаясь в землю, по кротовьим норам неуловимым глазу движением подобралась к каждому, до кого смогла достать. Мужчины, крепкие, сильные, падали замертво, не успев понять, что же произошло. Те, кто остался в живых, бежали.

– Все закончилось. – Проворные пальцы нырнули в густые волосы. – Вставай, родной, нам нужно уходить.

Он не ответил, уставившись в бурлящее тучами небо расширившимися глазами, которые теперь заливал мутный туман. Туман пришел с реки, он звал ее на пир, требовал прийти и отпраздновать победу.

Откуда в ней взялась та сила, которая позволила поднять на руки мертвое тело своего любимого, не ей гадать.

Она просто шла, не оборачиваясь, но зная, что за ее спиной собрались те, кто дрался из последних сил и не желал сдаваться.

У реки ноги ее ослабли, она осела на песчаный берег, опустив на землю того, кого обещала сберечь и не оставлять по ту сторону одного. А к берегу уже причалила лодка. Силы вернулись. Ровно настолько, чтобы она поднялась и опустила остывающее на земле тело в лодку.

Золотистое свечение озарило темную воду, где плавали на поверхности те, которые хотели сбежать. Река не отпустила никого, навеки заточив проклятые души в своих ледяных объятиях. Но она видела лишь свет, окутавший лодчонку и сердце, остановившееся вместе с тем другим, сделало удар, затем еще один… Сердца бились в унисон, рождая новую надежду.

Лодка качнулась, оказавшись на середине реки, замерла, презрев течение. Золотистый свет погас, а из-за борта поднялось что-то темное.

Ворон. Крупный, чернее самой черноты, расправил крылья, вцепившись когтистыми лапами в просмоленный борт и оттолкнувшись, в два взмаха оказался уже на берегу. Уселся ей на плечо, не причинив никакой боли, зыркнул белесым глазом. Из раскрытого клюва вырвался клекот, больше похожей на человеческий крик и…

…Лена подскочила на месте, не сразу поняв, где находится. Чьи-то руки прижали ее к постели и знакомый голос зашептал:

– Тише, милая, не вставай так резко.

Пашка, чей образ постепенно проступал во мраке комнаты, смотрел озабоченно и, кажется, с жалостью.

– Где он? – спросила одними губами, но Паша услышал.

– О ком ты?

– Там был человек. Много людей. Паша, они все умерли. Все.

– Давай-ка, ложись и постарайся заснуть. – Паша надавил ей на плечи, стараясь уложить обратно, но в Лене проснулась невиданная сила, почти такая же, как в ее сне и тогда, когда она толкнула на улице мужа. Или не мужа? Но кого тогда?

– Не хочу я спать! – Она уже опустила на пол ноги, как их тут же облизал сквозняк, когда в окно что-то ударилось. – Что это? Ты слышал?

Ответа не потребовалось, потому как Паша уже отворил раму и выглянул на улицу. За окном оказалось темно. Территория санатория не освещалась, еще не успели поставить опоры для фонарей, и постояльцам настоятельно рекомендовали не выходить из корпуса с наступлением сумерек.

– Что-то видишь? – Лена стояла за спиной мужа, стараясь выглянуть через его плечо, но у нее ничего не получалось. Он закрыл окно, даже подергал ручку запирающего механизма и развернулся к ней. – Паша, ты ведь слышал удар? Я не сумасшедшая!

– Успокойся, – обняв ее за талию и притянув к себе, ответил он. Теперь в голосе не слышалось никакой жалости. Лена мысленно выдохнула. – Может, ветер ветку качнул или что-то с крыши свалилось. Там наверняка остался строительный мусор. Утром я поговорю с руководством.

– Возле наших окон не растут деревья, – тихо ответила Лена. – К тому же мы на втором этаже, здесь вообще нет деревьев такой высоты, только кусты шиповника у входа. А вдруг… – она замолчала, словно попыталась спрятать уже возникшую мысль и не облачать ее в слова, чтобы она так и оставалась догадкой. – Вдруг кто-то забрался по пожарной лестнице? Она как раз на уровне нашей комнаты. Стоя на ней, можно запросто ударить в стекло кулаком, например.

– Не мели чепухи! – Паша снова разозлился, сделавшись похожим на того, кого она совсем недавно толкнула на улице. – Я выглянул сразу после удара, и никого там не было. Еще скажи, что барабашка просился в гости.

Стук повторился. На этот раз постучали в дверь. Лена вздрогнула, а Паша пошел открывать, даже не спросив, кто там. На их этаже все комнаты были заняты, но познакомиться с кем-то они не успели. Значит, пришел кто-то из обслуживающего персонала, либо Вася, либо Марина. Часы показывали половину второго. Зачем кому-то вообще приходить ночью? Люди должны спать в такое время.

Мысли неслись в голове Лены скоростным поездом. Паша ничего о них не подозревал и спокойно отворил дверь. Постоял немного молча и вышел в темный коридор. Когда вернулся, пожал плечами и произнес:

– Никого. Чудеса какие-то. Может, дети балуются?

– Паша! – взмолилась Лена. – Ну какие дети в два часа ночи? Они давно видят десятый сон. Да и вообще, ты видел здесь хоть одного ребенка?

– Нет, – не раздумывая ответил он. – Мало ли, кто-то из персонала своих привез.

– Давай уедем? – вместо того чтобы спорить, попросила она. – Утром соберем вещи и вернемся домой. Отпуск отгуляем как-нибудь, но сюда никогда больше не вернемся.

– Ну уж нет! – твердо обрубил Павел. – Я не собираюсь прерывать отдых из-за чьих-то дурацких розыгрышей. Утром мы никуда не поедем, а вот ты, – он подошел и ткнул ее пальцем в грудь, – пойдешь в кабинет доктора и попросишь успокоительного на ночь.

Заснуть она смогла, лишь когда комнату начал заливать розовый сок рассвета. Пашу, похоже, ничем было не напугать, и он захрапел уже через пять минут после того, как улегся на соседней кровати. Лена решила, что утром попросит мужа сдвинуть кровати вместе, чтобы она могла обнимать его ночью и ничего не бояться. Ему она скажет, что просто хочет засыпать и просыпаться вместе, нечего лишний раз выводить его на негативные эмоции. Паша и без того сделался чересчур нервным, стоило им приехать в санаторий. Понять бы еще, что изменилось всего за один день. Они и раньше ссорились, но так часто – никогда. Да еще и на ровном месте. И сама Лена чувствовала к Павлу ничем не оправданную агрессию.

Списав все на перемену места и непривычные условия, она заснула.

Разбудил ее стук в дверь. Резко открыв глаза, она бросила взгляд на кровать Паши, но увидела, что та аккуратно застелена, а его самого в комнате нет. Стук повторился, на сей раз более настойчиво. Она натянула одеяло до подбородка и зачем-то поджала ноги, как делала в детстве, когда было страшно. Она бы спряталась под одеяло с головой, но тогда осталась бы совершенно беззащитной и тот, кто стоял сейчас за дверью, мог причинить ей любой вред, а она даже не успела бы попытаться защититься.

– Я вхожу! – глухо прозвучало из коридора. Лена выдохнула с облегчением, пришла Марина. – Ну и горазда же ты спать, – с порога заявила она, исполнив свою угрозу, распахнув дверь настежь. Оказывается, та была не заперта. Паша просто ушел, оставив ее с незапертой дверью. – На часы смотрела?

– Нет, – честно призналась Лена и все же посмотрела на стоящий на тумбочке будильник.

– Четверть двенадцатого, – озвучила подруга. – Ты завтрак проспала. Пашка спустился хмурый и на все расспросы мычал что-то невразумительное. Вы поругались что ли?

– Нет, просто… – она уже хотела сказать, что почти не сомкнула глаз из-за странных явлений, творящихся рядом. Из-за сна, больше похожего на бред, и вообще ей страшно, а он просто так ушел и спокойно съел завтрак, даже не попытавшись разбудить жену.

– Он тебя будил. – Лена прошла к окну и распахнула створки, впуская в помещение свежий воздух и звуки улицы. Они отличались от городских, и с непривычки можно было подумать, будто там снаружи повисла тишина. Но стоило прислушаться, и они начинали проявляться словно фото на бумаге. Ленивая перекличка птиц, чувствующих приближающуюся жару, шелест близкого леса, протяжный стон кукушки, отсчитывающей чьи-то годы. – Сказал, ты спала как убитая.

От обычного, казалось бы, оборота речи, Лена дернулась как от пощечины. Похоже, Марина не заметила ее реакции, села на заправленную постель Паши и, уперев локти о тумбу, положила подбородок на руки.

– Так что же у вас приключилось, подруга? – Марина никак не унималась, серьезно намеренная выбить всю правду. – Только не пытайся увиливать, я тебя насквозь вижу.

– Все нормально, я ведь уже сказала. Просто смена обстановки, поездка не самая комфортная. Да и, вообще, я устала вчера.

– Еще бы, в обморок грохнулась и бредила, пока Пашка тащил тебя до корпуса. Ты ведь ничего не помнишь? Ну разумеется, не помнишь. Тебя местный врач осматривал, предположил солнечный удар. Но похоже удар у него. Ты и на солнце-то пробыла всего ничего. Откуда ему взяться, удару-то?

– Бредила? – Лена ухватилась за одно сказанное слово из длинной тирады. – Что я говорила?

– Ой, я, думаешь, запомнила? Перепугалась жутко. Ты ведь в обморок упала, а глаза открытыми остались. Зрачки закатились, одни белки видны. Знаешь, как жутко!

– Не представляю. Мариночка, вспомни, пожалуйста. Вдруг оно важно.

– Да кому важно-то? – Подруга развела руками. – Говорю же, бредила ты. В бреде нет смысла изначально. Его потому так и назвали.

– Понятно. Ты, извини, я набросилась что-то.

– Ты про огонь говорила и боль. – Вдруг начала вспоминать Марина. – А еще все жалела кого-то и просила не умирать. Но больше не проси, не хочу даже воспоминания такие хранить. Книжку, что ли, страшную прочитала накануне?

– Угу. – Лена скинула одеяло, встала с постели и начала одеваться. – Больше не буду.

– У меня есть предложение, от которого грех отказываться. – Марина, кажется, уже забыла о неприятном разговоре и лучилась оптимизмом. – Наши мужики в лес свалили, у нас весь день свободен.

– А как же процедуры? – напомнила Лена, привыкшая к порядку и дисциплине.

– На пенсии пройдем. Оптом. Собирайся давай, я тут такое нашла, закачаешься.

Лена решила, что ей действительно неплохо бы отвлечься. Ведь происходило нечто странное и пока непонятное.

Она уже готова была поверить в россказни Ляльки из хирургического и шарлатана-колдуна из клуба. Так было проще. Если все это проделки потусторонних сил, то чего их бояться? Нельзя ведь всерьез опасаться того, чего даже нельзя увидеть и пощупать. Хуже, если ее запугивает человек. Зачем кому-то понадобилось делать подобное, Лена не могла и предположить, но очень хотела бы разобраться.

Рассказывать свой сон тоже не стала. Вряд ли Марина чем-то поможет, да к тому же разнесет сплетню на работе, стыдно будет людям в глаза смотреть. Нет, она не сумасшедшая, и все, что привиделось, обычный кошмар. Глупо принимать близко к сердцу картинки и ощущения, проецируемые уставшим мозгом. Она, как медик, хорошо понимает природу снов и не имеет права быть суеверной.

– Вот! – голос подруги заставил ее вздрогнуть. Оказывается, они покинули стены санатория и ушли от него довольно далеко. Обернувшись Лена увидела лишь жиденький пролесок, за которым снова начинался пустырь. Странное место для отдыха, хотя несомненно тихое и уединенное. – Мы с тобой настоящие первооткрыватели. Хотя, здесь и жутковато.

Они стояли на широкой раскатанной дороге, которая упиралась в темную махину леса вдалеке. По двум сторонам дороги к обочине жались домики. Выглядели они покинутыми сиротками, оставшимися без присмотра. Сразу стало понятно, люди ушли из этих мест очень давно. Неухоженные, заросшие дворы, распахнутые настежь двери, провалившиеся крыши. Но страшнее всего была разлившаяся всюду тишина: густая, с горьковатым привкусом. Пахло гарью. От некоторых домишек в самом деле осталось лишь черное пожарище, но запах не мог сохраниться. Улыбающаяся рядом Марина, похоже, и не чувствовала никакого запаха.

– Пойдем. – Она потянула Лену за руку. – Интересно же, чего там в домиках.

– Нет. – Лена вырвалась и отступила назад. Брошенная деревня напомнила ей ту, что она видела в недавнем кошмаре. Конечно, все деревни чем-то да похожи, но эта была особенной. Лена будто узнавала ее. Вспоминала. Как такое возможно? Она точно никогда ранее не приезжала сюда. У нее не было дедушек и бабушек, у которых бы она гостила летом. Да у нее даже дачи нет. И ее никогда не тянуло в глушь. Так откуда подобные ощущения?

Она переминалась с ноги на ногу, никак не решаясь шагнуть за околицу. Точнее, околица здесь когда-то была, теперь от нее не осталось даже намека.

Однако воспоминания оставались у самой Лены. Это точно не было плодом разыгравшейся фантазии, она совершенно отчетливо понимала, что знает здесь каждый дом, каждую тропинку. А спроси, как звали ту неопрятную бабу, что изводила остальных громкими криками на скотину по утрам, не скажет. Будто блок какой поставили.

– Да в чем дело-то? – Марина сжала ее запястье. – Обычные заброшенные домики. Просто прогуляемся и вернемся. Мне скучно, подруга. Васька с Пашкой внезапно грибниками себя возомнили, а нам-то, что делать? Сидеть в четырех стенах? Ради чего тогда ехали хрен знает куда?

– Я не вижу ничего веселого в сгнивших избах. Там вообще может быть опасно. Упадет бревно какое-нибудь на голову, и поминай как звали.

– Трусиха! – беззлобно бросила Марина и сделала решительный шаг. – Не хочешь идти, жди меня здесь. Я быстренько прошвырнусь и обратно. Тянет меня туда, понимаешь? Ощущение такое, что здесь я могла когда-то жить.

Марина будто перешла невидимую границу, за которой ее силуэт слегка расплывался, голос стал тише. Лене ничего не оставалось, как пойти следом. Или она просто не смогла сопротивляться? Ведь и ее тянуло туда с непреодолимой силой.

– Да стой ты! – Звуки, запахи, обрывки каких-то видений, накрыли едва рука Лены сомкнулась на запястье подруги. Судя по ошарашенному виду той, они обе видели и слышали одно и то же.

– Ленка, что сейчас было? – Марина высвободила свою руку, и видения сразу же прекратились. – Мне на секунду показалось, будто…

– Здесь есть люди, и ты хорошо с ними знакома. – Лена не спрашивала, констатировала неоспоримый факт. Если одно и то же видится двоим одновременно, значит, они не сумасшедшие. Происходит, что угодно, но списать происходящее на галлюцинации уже не получится. – Не знаю как, но, похоже, мы с тобой увидели прошлое.

– Почему именно мы? – голос девушки дрожал и срывался. – Мы же не ясновидящие какие-то.

– Марин, давай просто уйдем отсюда и никому ничего не станем рассказывать. Пообещай мне.

– Не могу. Боюсь, в психушке мне вколют такие препараты, которые быстро развязывают язык. Да и потом, ты ведь знаешь, я боюсь боли. Если меня начнут пытать, я сдам нас с потрохами. – Марина зябко поежилась. Лена не видела, но была абсолютно уверена, что между ними прошел человек. Или как назвать того, кто бесплотным призраком бродит по давно брошенной и почти сожженной деревне? Дух? Фантом? Она ощутила холод, пронзивший во всю длину позвоночник. – Странное чувство, если честно.

– Уже представила, как тебя начнут колоть и ты пулеметной очередью примешься выдавать наши секреты? – усмехнулась Лена.

– Другое. Мне кажется, что я пришла домой. Мне совсем не хочется отсюда уходить.

Ей стоило огромных трудов не повторить фразу. Лена чувствовала абсолютно то же самое, но запах гари и крик, ее собственный крик над мертвым телом, не позволили тяжелому, точно свинец языку, пошевелиться. Она так и стояла, молча, будто находилась далеко от этого места и от всего мира. На самом же деле глубоко погрузившись в себя.

– Ты права, пойдем, – внезапно сказала Марина, осторожно касаясь ее пальцев. – Ощущения какие-то сумбурные, одновременно тянет сюда и отталкивает.

Лена знала, они смотрели и видели одно и то же: развалившиеся дома больше не были таковыми, они будто восстали из руин, радуя глаз резными наличниками, на крышах отбивались от солнечных бликов отполированные флюгеры, во дворах кудахтали куры, брехали собаки. Не хватало самого главного – жителей деревни. Вместо них бродили серые тени, до краев наполненные болью, скорбью и неисчерпаемым отчаянием.

Голоса живых людей показались совершенно лишними, ударили по барабанным перепонкам резкой какофонией. Уже знакомая злоба поднялась из темных недр на поверхность. Лена бросила короткий взгляд на подругу, дабы удостовериться, что она испытывает точно такие же чувства.

Их мужья шли о чем-то негромко переговариваясь. Шли прямиком к околице. Но когда до нее оставалось каких-то несколько шагов, Паша встал столбом, положил руку на плечо Василия, требуя остановиться. Он смотрел прямо в глаза своей жены, но будто бы не видел ее. Она помахала ему, только взгляд мужчины оставался рассеянным.

– Кажется, мы заблудились, – произнес он неуверенно. – Там впереди лес и судя по плотности деревьев, пройти дальше не получится. Сворачиваем.

– Девчонки нас уже, скорее всего, потеряли. – Василий поднял лицо к небу, зажмурился. – Часа четыре ходим, не меньше.

Девушки переглянулись. Не могли они быть здесь столько времени. Они вышли из корпуса не многим позже своих мужчин.

– Часы остановились. – Паша постучал ногтем указательного пальца по наручным часам, поднес их к уху. – Показывают ровно полдень.

– Маринка меня прибьет, – расстроился Василий. – Я обещал с ней в бассейне поплавать.

– Не убьет. Мы тоже пойдем. При нас она ругаться не станет, – успокоил Паша. – А в прохладной водичке остынет. Мне кажется, нам в ту сторону, – почти без паузы сказал он и развернулся на сто восемьдесят градусов.

Лена почувствовала, как ее руки касается рука подруги. Окружающая реальность, или ирреальность, немедленно среагировала, будто только этого и ждала. Только на этот раз что-то изменилось. Пейзажи больше не радовали пасторалью, все вокруг будто сошло с ума. Над головой одновременно пылало солнце и ледяной монетой зависла луна, звезды выглядывали из-за обрывков туч, спорящих с белоснежными облаками; небо раздирали молнии, разделяя его на две части – свет и тьму. Призраки, серые, бесплотные, сделались почти черными и рванули к невидимой границе. И в саму прозрачную стену бился крупный ворон, роняя перья, истошно клокоча. В какой момент он смог вырваться. Лена не заметила, как вырвала из захвата свое запястье.

– Ты с ума сошла! – бросилась она на подругу. – Мы не знаем, что за силы разбудили и какими могут быть последствия!

– Ленка, это все солнечный удар! Или в санатории некачественные стройматериалы. Мы надышались какой-то краской или клеем! – беспомощно осев на землю, произнесла Марина. – Не может быть все взаправду. Ты видела, как они хотели выбраться и не смогли? Видела?!

Вопрос был риторическим, они обе понимали это. Один лишь ворон вылетел и растворился сразу за мерцающей дымкой. Лена успела заметить, что глаза его выделялись пугающей белизной на фоне антрацитового оперения.

Она хотела помочь подруге подняться, но отдернула руку, словно обожглась. Нет уж, хватит с нее видений. Нужно любым способом убедить Пашу уехать. Теперь будет проще, у нее появилась союзница. Вряд ли Марина сможет молчать об увиденном. Не в ее характере подобное. Размышляя так, Лена почти успокоилась, но, когда они выждали, пока мужчины уйдут подальше и покинули проклятое место, волнение вернулось.

Вот же она деревня, или точнее ее останки. Почему тогда ни Паша. ни Василий ничего не заметили? Их глаза, абсолютно пустые, смотрели куда-то мимо, совсем как у пациентов экстрасенса Кашпировского[2]во время проведения его сеансов. Она хорошо запомнила лицо мамы, сидящей у телевизора: бледное, отрешенное, и это очень похоже на увиденное сегодня. Неужели они все подверглись гипнозу? Но кому нужно проворачивать подобное? И когда их успели ввести в трансовое состояние? Найденный ответ шокировал своей чудовищной очевидностью. Оставалось проверить детали.

– Марин, помнишь, когда мы въехали в санаторий, всех согнали к доктору? Ты была у него?

– Ну да. Всем же велели зайти, – прозвучало в ответ. – А что?

– Пока не знаю. Он тебя осматривал? И о чем вообще говорили?

– Не осматривал. Только спросил, есть ли у меня хронические заболевания и еще какую-то чепуху. Ой, да я вообще там чуть не заснула от его нудного голоса.

– Вот и я почти заснула, – задумчиво протянула Лена. – Васька с тобой заходил?

– Нет, конечно. Доктор принимал каждого отдельно. Ты к чему ведешь-то, не пойму?

– Мне кажется, нас всех загипнотизировали, и теперь нам мерещится черт пойми что. – Выдав свою версию, Лена замолчала, ожидая реакции. И она незамедлительно последовала. Марина запрокинула голову, громко и обидно рассмеявшись.

– Чего смешного я сказала? – смех показался почти оскорбительным. Захотелось развернуться и уйти, но она смогла справиться с порывом, желая выслушать встречные доводы или контраргументы.

– Сама себя послушай. – Марина тыльной стороной ладони вытерла выступившие слезы и с улыбкой посмотрела на Лену. – Какой еще гипноз? Я в кабинете пробыла минут десять от силы, Васька и того меньше. Когда бы доктор успел нас загипнотизировать?

– В том все и дело, что мужики наши не под воздействием. Не знаю почему, но действует только на нас с тобой. Нет здесь никакой деревни, мерещится она нам. Понимаешь?

– Ага, понимаю. И еще понимаю, что тебе проще придумать какой-то врачебный заговор, чем поверить в наше с тобой помешательство. Лен, давай просто будем отдыхать, а сюда больше не вернемся. Простоят домики со своими тенями как-нибудь без нас. Ладно?

– Хочешь сказать, что никому не расскажешь о случившемся?

Марина ничего не ответила, но ответа и не потребовалось. По ее виноватому виду все стало предельно ясно. Ее можно было понять, даже найти оправдание. Но бороться с проблемой стоит начинать с ее признания.

Лена решила сразу по возвращении домой, которое она в любом случае постарается ускорить, обратиться за помощью. Конечно, она не станет сразу вываливать всю правду, свалит все на плохой сон и ночные кошмары. Ей пропишут таблетки, может, уколы какие-то, и все обязательно пройдет. А Маринка пусть сама решает, как ей поступать. Не маленькая.

Они вернулись в санаторий, когда уже начало темнеть. Время в тот день тоже сходило с ума, то закручиваясь в спираль, то начиная бешено нестись, попирая любые законы.

По комнатам разошлись молча, даже не попрощавшись. А ночью Лена проснулась от того, что кто-то постучал в окно. Стук был звонким, будто острым камешком. Она не сразу поняла, почему так светло, хотя свет выключен. Хотела разбудить мужа, но его не оказалось на своем месте. Постель даже не была разобрана. И Лена совершенно не помнила, возвращался ли он вообще.

Стук тем временем повторился. Несмотря на яркую полную луну, освещавшую небольшое помещение не хуже уличного фонаря, за окном стояла темень. Лена подошла ближе, ее непреодолимо тянуло увидеть ночного гостя. Сил на сопротивление не нашлось, и уперевшись в подоконник, она только и смогла закрыть рот ладонью, лишь бы не закричать.

Через стекло на нее, склонив голову набок, смотрел ворон. Казалось, сама тьма сгустилась, образуя контуры птицы, а луна раздвоилась, став его глазами. Зрелище завораживало и приводило в ужас одновременно. Лена протянула руку, самыми кончиками пальцев коснулась стекла, тут же отняв их – ледяной холод впился через кожу, окатил тело волной стужи. В ноздри ворвался уже знакомый запах речной воды, и она потеряла сознание…

…Утро наступило внезапно. Солнце вспыхнуло как по щелчку, моментально заливая пол, стены и потолок, окрасив в краски розового утра.

Лена лежала с закрытыми глазами, чувствуя под спиной мягкий матрас, а под головой подушку. Она даже оказалась укрыта простыней, потому как спать под обычным одеялом оказалось не слишком комфортно из-за духоты. Открывать окно не хотелось из-за нашествия вездесущих комаров.

Окно! Ночью в него стучал ворон! А Пашки не оказалось рядом.

Она вскочила с постели и тут же замерла истуканом. Муж спал, отвернувшись к стене, почти с головой укрывшись одеялом. Неужели замерз? И когда он успел вернуться?

Лена присела на край его кровати и осторожно коснулась плеча мужа. Мужчина что-то пробурчал во сне и лишь сильнее натянул одеяло, так и не проснувшись. Тогда она решила не будить его и расспросить обо всем, о чем не помнила сама, позже. Сейчас же нужно было убедиться в нереальности ночного кошмара. При свете солнца выглянуть на улицу оказалось не страшно. Она перегнулась через подоконник, сама, не понимая, что именно хотела обнаружить. Никакого ворона там, разумеется, не оказалось. Не обнаружилось других следов присутствия птицы, хоть бы оброненного пера.

Сон? Такой реальный, что она до мелочей запомнила каждое ощущение: холод пола, запах реки… Но в комнате тепло даже ночью, и пол никак не мог быть холодным. Да и реки никакой поблизости нет, если не считать того сухого русла, которое уж точно ничем не пахнет.

Так, значит, все-таки сон? И Пашка никуда не уходил, а спал здесь? Лена ощупала голову на предмет повреждений, не найдя ни шишек, ни ссадин.

Сон. Просто сон.

Стараясь не шуметь, она вышла в коридор. Ей нужно было увидеть доктора, к которому их всех отправляли по приезде. Потом она поднимется обратно, разбудит мужа, и они вместе пойдут на завтрак. Как оказалось, проснулась она рано, чувствуя при этом необычайный прилив сил.

Кабинет оказался заперт. По всей видимости, прием еще не начался. Скорее всего придется вернуться уже после завтрака. Лена постояла еще немного у закрытой двери, зачем-то дернула ручку и развернулась, чтобы уйти.

– Что вы здесь делаете? – грубый голос за спиной раздался неожиданно, заставив ее вздрогнуть.

Мужчина, выше нее на две головы, стоял очень близко и сверлил взглядом серых, холодных глаз. Одет он был не по погоде в темно-серый костюм.

– Повторяю вопрос: что вам нужно?

– Вы заменяете доктора? – с вызовом спросила Лена. С чего бы незнакомый человек позволял себе подобный тон?

– Нет. – Кажется, он растерялся. По крайней мере ответ прозвучал тише и менее уверенно.

– Тогда это не ваше дело.

– Когда вы последний раз видели Вениаминова Виталия Викторовича?

– Что? – Ей захотелось себя ущипнуть. Странная ночь перетекла в абсурдное утро. Сначала грубят без всякой причины, а после начинают задавать нелогичные вопросы. – Какого еще Виталия Викторовича?

– Женщина, – собеседник навесил на лицо суровую маску, – вы со всеми общаетесь в подобной манере? Я задал прямой вопрос и хотел бы получить на него такой же прямой ответ.

Она ничего не понимала и решила, что лучшим решением будет просто уйти и не злить этого типа. Кто знает, может, он псих и приехал в санаторий подлечить нервы. Хотя, странно, что его поселили рядом с нормальными людьми. Может, для таких, как он, есть отдельный корпус, и он просто сбежал?

Уйти не получилось. Мужчина встал на пути Лены, и когда она пыталась его обойти, угадывал ее маневр, преграждая дорогу.

– Я закричу, – пообещала Лена и предупреждающе открыла рот.

– Не надо кричать, – улыбнулся он. Сунул руку во внутренний карман пиджака и показал раскрытое удостоверение. – Милиция. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Много времени не отниму, обещаю.

Мужчина представился Георгием Константиновичем и был он едва ли старше самой Лены. Там, у кабинета доктора, ее смутил строгий костюм и надменный тон, в котором товарищ милиционер, наверняка, упражнялся перед зеркалом, дабы казаться солиднее. Костюм, по всей видимости, должен бы завершить образ сурового следователя, но с поставленной задачей не справлялся. Мужчина то и дело одергивал слишком короткие рукава, отчего смущался, и вся его спесь слетала, как блестки с елочной игрушки, превращая его в мальчишку-выпускника.

Оттого более странно оказалось выслушивать от него страшные новости. Ночью кто-то пробрался в кабинет доктора и убил его. Утром тело обнаружила администратор. Обычно она первая заходила к нему измерить давление и просто поболтать, пока не проснутся постояльцы.

На завтрак Лена не пошла. Одна лишь мысль о еде вызывала болезненные спазмы в желудке. Встречаться с Мариной почему-то не хотелось, и она почти весь день просидела в номере. Паша снова куда-то ушел, поговорить о досрочном отъезде не получилось. А ведь, как бы кощунственно ни звучало, убийство доктора могло послужить для этого веской и неоспоримой причиной.

Ближе к вечеру ее охватило необъяснимое чувство тревоги. Она уже думала, что смогла взять себя в руки. Милиционер загадочно обмолвился, что ей ничего не грозит и убийца вряд ли совершит вторую попытку. По его словам, некто свел личные счеты и доктор вовсе не случайная жертва.

Тревога нарастала и гнала ее из давящих стен. Выходить одной все же показалось небезопасным и скрепя сердце Лена постучала в дверь комнаты друзей. Ей открыл заспанный Василий и сообщил, что Марина ушла больше часа назад, а его неожиданно сморило.

– Я бы пошел с тобой, – будто извинялся он, – но спать хочу зверски. Без обид, хорошо?

Она уверила, что не обижается, и спустилась вниз.

Администратор говорила по телефону, и Лена вместо того, чтобы пройти мимо, сама того не ожидая, остановилась на лестнице и прислушалась. Разговор шел о смерти доктора. Милиционер категорически отказался обсуждать какие-либо подробности, и тогда она сама была уверена, что они ей не интересны и просто не нужны. Сейчас же любопытство взяло верх.

– Да у нас только в бассейне вода есть, и та чистая. А он сидел с выпученными глазами, на полу песок и в кабинете пахло речкой. Ну а я о чем! Да. Сразу вызвала. Из города следователь. Говорят, утопление. Нет, не следователь сказал, с ним какой-то плюгавый приезжал. Подожди. Эй, вы чего там? – Последние слова относились уже к Лене. Она не заметила, как сделала еще несколько шагов и раскрыла свое инкогнито. – Случилось что-то?

Администратор не положила трубку, лишь зажала ладонью микрофон и в упор смотрела на Лену, поджав губы.

– Я подругу искала, – ляпнула первое, что пришло в голову. – Мы в соседних комнатах с ней.

– Ушла она. С мужчиной вашим, часа полтора назад.

– В каком смысле с моим? – Лена преодолела оставшееся расстояние, подошла к стойке. – Вы ничего не напутали?

– Девушка, я вообще не обязана отвечать на подобные вопросы. Если есть, что спросить по проживанию, говорите. Остальное – не мое дело.

– Да, конечно, – запинаясь произнесла Лена. – Спасибо. Я тогда пойду.

– Идите. – Администратор пожала плечами и уселась на стул, демонстративно приложив трубку к уху, мол, проваливай уже, не мешай.

Она удалялась от корпуса на негнущихся ногах. В голове заварилась такая каша, что ложкой не провернешь. Обрывки разговора о смерти доктора помимо воли и вопреки логике связывались в единую цепочку с ночным кошмаром и случившимся ранее обмороком. Она уже ненавидела запах реки и казалось, что никогда не сможет войти в воду, не сможет преодолеть отвращение.

А возникшая тревожность быстро перерастала в настоящую панику. Если администратор ничего не напутала, куда могли уйти Марина с Пашей? Почему не предупредили ее и не позвали с собой? Нужно было заглянуть в бассейн и столовую, вдруг они там, но такая мысль пришла в голову слишком поздно. Лена сама не заметила, как оказалась у околицы брошенной деревни.

Без Марины пустующие дома наводили еще большую тоску. Ощущение одиночества навалилось тяжелым камнем, сдавило грудь. Она почти решила повернуть назад и все же поискать мужа с подругой в корпусе санатория, когда увидела в окошке ближайшего дома неясную тень. О том, что там мог прятаться убийца доктора, Лена отчего-то не подумала и смело шагнула, пересекая невидимую границу. Ничего не изменилось. Все те же заброшенные, пустующие домишки. Никаких теней и звуков.

– Я просто посмотрю, – негромко рассуждала она вслух. – Может, Марина решила показать Паше нашу находку. А меня не позвала, потому как чувствует мою обиду.

Чем ближе она подходила к первому дому, тем сильнее толкала ее в грудь упругая волна. Кто-то или что-то не хотел, чтобы она шла дальше, но она пошла.

Заглянув в окно, не сразу смогла рассмотреть происходящее внутри просторной комнаты, заполненной полумраком точно ватой. Глаза постепенно привыкли, и тогда она увидела на дощатом полу свою подругу. Та лежала на спине, запрокинув голову и прикрыв глаза. Ее руки бессовестно обнимали голую спину мужчины, навалившегося на нее сверху. Ритмичные движения его бедер со сползшими вниз штанами и глухие стоны не оставляли никаких сомнений…

Лена захлебнулась собственным криком в тот самый момент, когда точно так же закричала Марина, впиваясь ногтями под лопатки чужого мужа.

Она не могла перестать смотреть. Даже зажмуриться не получилось. По ее щекам огненными ручейками текли злые слезы.

Парочка вскочила на ноги. Пашка бросился к окну, потом выбежал на улицу, начал трясти ее за плечи. Он что-то говорил, может быть, даже кричал, только она ничего не слышала, кроме тех стонов никого не замечающих вокруг себя любовников.

Когда появилась Марина, Лена сама подошла к ней и отвесила пощечину. На большее сил не хватило. Но даже этого короткого соприкосновения оказалось достаточно, чтобы увидеть, как на Пашку со всех сторон бросились тени. Если бы они могли, наверное, разорвали бы его на части. А так их нападки не причиняли ему никакого вреда, он даже не подозревал о творящемся вокруг него.

Лене не было жаль своего мужа. Ею овладела такая ярость, которой обязательно нужен был выход. Она не сразу поняла, что чувствует злобу всех этих теней. Злобу не на конкретного мужчину, а на всех сразу. Окажись у нее в руках оружие, оно непременно пошло бы в ход. Но оружия не было, и разрывающая изнутри, требующая выхода волна вырвалась оглушительным криком.

Она упала на колени, зажала ладонями уши и кричала до боли в голосовых связках. Выла, рычала, не владея собой, пока не рухнула обессиленная на землю.

Тени отступили, однако не исчезли. Она видела их отчетливо. Больше не нужно было Маринкиных прикосновений. Они смотрели на нее: такие разные женщины с одним выражением на лице – безутешной скорби. Пустые, холодные глаза оставались сухими, в то время как сердца их рвались в клочья. Откуда она это знала? И было ли это правдой, не важно. В тот самый миг они все разделили ее боль и отчаяние на множество душ. Иначе ей было просто не выжить.

Сознание покидало ее стремительно, и последнее, что она помнила, как руки Павла тянутся к ней, чтобы поднять и отнести отсюда. Он продолжал бестолково бормотать, возможно извинения, но ей не было никакого дела до любых слов.

Когда снова очнулась, Лена обнаружила себя все на той же кровати в тесной комнатке санатория. Кто-то гладил ее по руке, и она резко дернулась, вскакивая в постели.

Василий смотрел на нее припухшими, красными глазами и почему-то улыбался. Она сразу поняла, что он все знает. Но почему тогда улыбается?

– Лен, я пришел просить тебя никому ничего не рассказывать. – Голос его был тихим, хриплым и звучал почти как у старика. – Марина мне все рассказала, и я принял решение простить ее. Не жду того же от тебя, но надеюсь на твое понимание. Если захочешь, мы больше никогда не напомним о себе. Уехать сейчас не сможем, автобус будет только завтра. С работы она уволится сразу после отпуска.

– Вась, за что они так с нами? – Она взяла его ладонь и прижала к своей груди. – Неужели не понимают, что натворили?

– Я ничего не знал, правда, – зачем-то оправдывался он. – Маринка не первый раз мне изменила, но я ее люблю. Каждый раз будто умираю, но без нее я просто исчезну, растворюсь. Понимаешь?

– Не понимаю, – искренне ответила она. – Не понимаю, Вась. Как думаешь, можно мне другой номер попросить? Если нет, я на улице ночевать стану, лишь бы не видеть его больше. – Она не смогла произнести имени мужа, оно теперь казалось раскаленным углем на языке.

– Не увидишь, – он высвободил свою руку. Встал, отошел к окну. – Пашка ушел. Сказал, что пешком пойдет до дома. Но, скорее всего, машину поймает, конечно. Ему только русло перейти, а там до трассы метров триста.

– Так даже лучше. – Лена смотрела и видела напряженную спину мужчины. Хотела подойти, обнять и сказать что-то обнадеживающее, вот только у нее не осталось веры в хорошее. А значит, ей никак не помочь единственному, кто может разделить ее горе.

– Что думаешь делать дальше? – он говорил, продолжая смотреть в окно, будто боялся повернуться и увидеть то, отчего оставшиеся кирпичики плотины мужского самообладания вылетят под напором цунами эмоций. И Лена была ему благодарна.

– Подам на развод и буду просто жить. У нас дети, Вась. Они меня не бросят.

– Я не об этом. – Он все же нашел в себе силы и присел на самый краешек заправленной кровати, на которой еще утром спал его друг. Бывший друг. – Ты примешь его? Позволишь искупить вину?

– Ты считаешь, есть нечто способное все исправить? Тебе проще, ты не видел того, что видела я. – Она говорила тихо, но от каждого слова сидящий напротив Василий вздрагивал, как от серии ударов.

Больше он ничего не сказал. Молча поднялся на ноги и вышел, притворив за собой дверь.

Лена не знала сколько просидела в одной позе, уставившись в невидимую точку на стене. Но когда в окно постучали, она поняла, что наступила ночь, а через стекло на нее смотрит белоглазый ворон…

…Босые ноги обожгло о ледяной металл пожарной лестницы, за спиной осталось распахнутое окно комнаты, где она еще утром была счастлива. Свет ночника казался маяком из прошлого, он оставлял шанс.

Вернуться. Остаться. Простить.

Ухмылка, похожая на оскал, едва уловимое движение пальцев, и свет, замерцав, потух.

Она шла, не чувствуя колючих камешков под ступнями, затем мягкой травы и колючей хвои. Ворон летел впереди, точно зная, что она следует за ним. Ей не нужно уходить, здесь ее дом.

Прохлада близкой реки заставила поежиться, растереть руками озябшие плечи. Жаль, что все обман. Лишь пустое русло, сухое, как ее собственные вены, по которым больше не бежит кровь, не искрится серебряными звездочками при одной мысли о том, кто был рядом совсем недавно, но предал так легко.

Она замерла у крутого обрыва. Впервые не побоявшись посмотреть вниз, увидела, как вода звенящими, бойкими ключами пробивается сквозь черное покрывало листвы. Река оживала на глазах, наполнялась, дышала, шептала что-то неразборчивое, но манящее.

Когда на темную гладь легла лунная дорожка, она без страха шагнула и ощутив упругую пленку под ногами, пошла вперед. Туда, где раскачивалась темная лодка, с опущенными в толщу вернувшейся реки веслами.

Все стало неважным и каким-то далеким. Река обещала покой, то, чего она сама желала больше всего на свете.

Лодка подплывала все ближе, скоро до нее можно будет дотянуться рукой. Хотя, зачем ей лодка, если она идет по воде и не тонет?

Она. Идет. По воде.

Это вовсе не лодка плывет навстречу, лодка только раскачивается от течения.

Еще шаг и вот уже можно заглянуть в нее. Она еще не знает зачем, и что-то ее останавливает, но, справившись со ступором, все же склоняется и видит бледное лицо, мокрые рыжие волосы, прилипшие ко лбу. Человек ей знаком. Они точно виделись раньше, вспомнить бы, где и при каких обстоятельствах.

Громкий клекот над головой раздался так неожиданно и резко, что она едва удержалась на ослабевших ногах, в последний момент успев упереться о лодочную корму.

Ворон, единственный, кого она хорошо помнила, камнем обрушился вниз, вцепившись когтями в грудь лежащего человека. Никакой реакции. Мужчина с рыжей копной волос мертв.

– Паша. – Имя рождается на языке, срывается с губ и падает каплей в воду. – Я вспомнила. Мой муж Паша. Он…

Договорить она не успела. Такая упругая и плотная, река пришла в движение, потащила в вихре водоворота, залилась ледяной водой в рот, забила горло колючим песком.

Она барахталась изо всех сил, старалась грести к берегу, который теперь казался далеким, почти недостижимым. И когда у нее получилось вырваться из смертельного притяжения, она вспомнила про лодку и лежащего в ней человека. Решила плыть обратно, чтобы спасти его, но увидела, как лодка, раскрутившись с невероятной скоростью проваливается в пропасть, будто со дна поднялось чудовище и раскрыв пасть поглотило ее.

На крик совершенно нет сил. Нужно постараться и выбраться. Слезы, злые, горячие, смешиваются с речной водой, делая ее соленой.

А берег неожиданно начал приближаться. Чьи-то сильные руки подхватили ее и вытянули на безопасную сушу. И вот уже под грудью ощущается твердая земля. Осталось заползти подальше и, перевернувшись на спину, увидеть темное небо, усыпанное перламутровыми звездами.

Рядом нетерпеливо расхаживал ворон. Она слышала шелест его перьев, ритмичные щелчки клювом. Он не позволил ей сделать то, чего она хотела.

«Еще не время» – прозвучал в голове голос, который нельзя было назвать мужским или женским, громким или тихим. Он просто существовал.

С трудом встав на четвереньки, она подползла к обрыву и увидела все то же устланное листвой дно. Вода ушла, утащив с собой лодку. Остался один лишь белоглазый ворон…

Ворон будто того и ждал, когда она перестанет разлеживаться и наконец обратит на него внимание. Взмахнув крыльями, он оттолкнулся от земли и взлетел.

Он снова звал за собой. И она снова ему поверила.

…Паша стоял на толстой ветке дерева, в нескольких метрах от земли. На его шее была перекинута веревка, образую петлю. Увидев приближающуюся жену, он поднял руку, будто в приветствии, а после шагнул с ветки вниз…

Хруст ломаемых позвонков заглушил звук грома. Она уже не кричала. Не хватило на это сил. А окутавшую со всех сторон темноту приняла с благодарностью, проваливаясь в нее, точно в мягкие объятия.

Утром все казалось лишь привидевшимся кошмаром. Но отводящая взгляд Марина и виноватый вид Василия давали понять – это случилось на самом деле. Вот только Пашу найти не удалось. Он пропал, будто его и не было никогда.

В автобусе она сидела на том же месте, на котором пару дней назад дремала на широком плече мужа и строила планы на предстоящий отдых. Кто бы мог подумать, чем обернется их отпуск? Смогла бы она поверить, если бы ей рассказали об этом заранее? Вот бы все оказалось не взаправду. Пусть она сошла с ума, только бы все как-то само вдруг устроилось.

Обернувшись назад, Лена надеялась увидеть счастливые лица друзей, но увидела, как при ясной погоде в дерево, мимо которого только что проехал их автобус, ударила молния. Раздался оглушительный треск, и горящий ствол завалился на мост. Водитель ударил по тормозам, немногочисленный народ высыпал на улицу.

Люди стояли и смотрели, как пламя будто живое поглощает дощечку за дощечкой, перебирается на перила ограждений, отрезая путь к проклятому месту…

10

Здание действительно выглядело добротно. Не было ощущения заброшенности, но остро ощущалась покинутость и какое-то безысходное одиночество, вызывающее тянущую тоску.

Никто из актеров или съемочной группы все же не решился поселиться в нем, хотя экскурсия вызвала живой интерес. Операторы планировали, где будут расставлять камеры, обещая «красивые картинки».

Народ разбрелся по этажам, и даже номер с застеленной постелью ни у кого не вызвал вопросов. Общее мнение сводилось к тому, что здесь был сторож, но теперь он ушел. Иначе уже выглянул бы на шум.

Кто-то из техников даже спустился в подвал, надеясь подключить электричество и воду. Разумеется, за давностью лет все коммуникации оказались отключенными, хотя и сохранились в отличном состоянии. Никто не спилил трубы и не срезал проводку.

Снаружи здания осталась одна Алдана. Она молча пропустила всех желающих попасть внутрь, сама же отошла и наблюдала со стороны.

Марк нашел ее возле пожарной лестницы, которая вела на второй этаж, упираясь в одно из окон.

– Вы видели его? – Она стояла спиной и никак не могла знать, кто именно подходил к ней сзади и все же имя назвала безошибочно: – Не таитесь, Марк, не меня вам нужно опасаться.

– Кого именно? – он решил проигнорировать слова про некую угрозу. Мало ли что придет в голову той, что снимается в мистической программе и, кажется, воспринимает все всерьез. – Там много людей.

– Того, кто был здесь и сейчас есть, но прячется.

– Вы про кота? – Он пытался свести все к шутке, потому как тон, которым Алдана обращалась к нему, вымораживал позвоночник.

Она обернулась и начала медленно приближаться. Марк не был пугливым. Тем более он не боялся женщин. Особенно красивых женщин. Но в тот момент ему захотелось не просто отступить, а сбежать. Разумеется, он не собирался показывать эмоций и продолжил стоять на месте. Даже попытался беспечно улыбнуться.

– Марк, скажите, для вас все происходящее до сих пор видится развлечением? Вы считаете несерьезным свое занятие?

– Почему же? Я всегда выполняю свою работу с полной отдачей. Но не люблю переигрывания и превращения актерской задачи в фарс.

– Вы столько лет обманываете себя, что готовы поверить в любую ложь. – Она начала подниматься по лестнице, не внушающей особого доверия, и поманила за собой Марка. Ему ничего не оставалось как принять приглашение.

С земли высота казалась несерьезной, и даже шатающаяся лестница не показалась чем-то опасным. Но стоило сделать несколько шагов, как появилось желание немедленно вернуться обратно, ощутить под ногами твердую почву.

Алдана, которая только что стояла совсем близко, настолько, что можно было ощутить горький запах трав от ее волос, внезапно оказалась на самом верху. Она не озадачилась тем, поднялся ли Марк, все ее внимание было приковано к окну. Она будто подсматривала за кем-то, кто находился там, внутри, за стеклом.

Когда он оказался рядом, наступило разочарование. Небольшая комнатка с двумя кроватями и тумбочкой пустовала. Она оказалась такой же заброшенной и всеми забытой, как десятки других в этом здании. Диссонировала лишь застеленная постель. Он слышал разговоры о стороже и вполне ими удовлетворился. Так зачем шаманка привела его сюда? Вопрос Марк задал вслух, но вместо ответа девушка просто взяла его за руку.

Закружилась голова, ноги стали будто чужими. Марк едва успел ухватиться одной рукой за перила, когда понял, что на самом деле обе его руки свободны. Алдана исчезла, а вокруг сделалось темно – наступила ночь.

Пока он пытался понять, что же происходит, на подоконник бесшумно опустилась черная тень. Ворон. Он смотрел на Марка и не видел его. Птица оказалась абсолютно слепой.

В следующий момент открылось окно и на подоконник из комнаты шагнула девушка. Глаза ее были закрыты, но все движения казались уверенными и продуманными.

Сначала ему показалось, что он видит Веру, однако приглядевшись, понял, что сходство определенно есть, но спутать их можно, если только увидеть мельком. Наверняка перед ним родственница Веры, судя по возрасту старшая сестра. Вот только никакой сестры у нее не было, а был брат.

Тем временем девушка бесстрашно ступила босыми ногами на раскачивающуюся от любого движения площадку перед лестницей, улыбнулась, не открывая глаз и начала спускаться вниз, следуя за упорхнувшим вороном. В комнате, откуда она только что вышла, замерцал и потух свет. Марк не собирался идти за ней, только какая-то неведомая сила тащила его, не позволяя противиться.

Вспышка – и он оказался у реки. С неба светила почти полная луна, уронив на воду серебряную дорожку. Сомнений в том, что за река перед ним, не оставалось. И девушку он эту уже видел раньше, когда после долгой разлуки встретил впервые Веру. Тогда она ему что-то говорила, о чем-то пыталась предупредить, но сама сорвалась и упала с крутого берега.

Вспомнив это, Марк понял, он не может позволить повториться несчастью. Нельзя позволить девушке снова шагнуть в пропасть…

Он не успел. Короткими шажками, она двинулась вперед и шла по воде, будто по льду, ступая осторожно, дабы не поскользнуться, но точно зная, что не утонет. Зрелище оказалось завораживающим. Марк не мог отвести взгляда от происходящего, когда картинка снова сменилась и та же самая девушка уже кружилась в гигантском водовороте, захлебываясь, беспомощно размахивая руками, а он стоял, будто подошвы его ботинок пустили корни. Он не мог сделать даже шага, и тогда упал на живот, протянул вперед руки, надеясь, что его роста хватит.

Девушка казалась невесомой, затащить ее на берег не составило никакого труда. За происходящим наблюдал слепой ворон, нетерпеливо вышагивал рядом, хрипел, раздувая горло. Она была жива, только тяжело дышала. Перевернувшись на спину, широко раскрыла глаза, такие же пронзительно зеленые, как у Веры. И хотя она смотрела в небо, осознанности во взгляде не оказалось, она все еще спала или пребывала в некоем подобие транса. А Марк сделал новое открытие. Не эту девушку он видел в своем видении. У той были иссиня-черные локоны волос, сейчас же перед ним лежала обладательница медно-рыжей шевелюры. Темнее, чем у Веры, но оттенок все же похож. Хотя, на дворе ночь и девушка только выбралась из воды. Одно ясно совершенно определенно – они точно родственницы. Но кем именно приходятся друг другу, не понятно.

Марк хотел помочь ей подняться, когда его ударила в грудь упругая горячая волна. Он пришел в себя на той же пожарной лестнице, рядом стояла Алдана. Он успел заметить, как ее глаза, залитые молочной белизной, снова стали темными, пронзительно карими, будто в них рассеялся туман. Она упиралась кулаком в его грудь, тяжело дышала и молчала.

– Я видел, – едва ворочая языком, выговорил Марк. – Кто та женщина и почему именно я вижу ее?

– Ты связан с ней, и эта связь все еще сохраняет тебе жизнь. – Когда происходит подобное, уже не до соблюдения условностей, и переход на «ты» он даже не заметил. – Ты видел прошлое, но нужно удержать ту, что повторит тот же путь в будущем. Она твое спасение. Умрет она – умрешь и ты. Все умрут.

– Почему нельзя сказать все прямо? К чему загадки?

– Я ничего не знаю. – Голос ее, тихий, печальный, не оставлял никаких сомнений – она говорит правду. – Вижу обрывки видений, слышу слова и фразы. Но не все могу расшифровать.

– Вере угрожает опасность? Я прямо сейчас заберу ее, и мы уедем!

– Это не поможет! – она вцепилась в его запястье. – Река уже не отпустит. Ей нужна жертва, и пока она не получит ее, все мы пленники.

– Тогда почему ты не предупредила всех заранее? – теперь уже он держал ее тонкие запястья и тряс перед собой, смотря прямо в глаза. – Мы все могли отказаться и не приезжать.

– Я пыталась, меня не слушали. К тому же ничего нельзя изменить, лишь отсрочить неизбежное. Настало время новой жертвы, и река снова заснет, надолго.

– Бред! – Марк отвернулся от нее, уперся в железные ограждения до побелевших костяшек пальцев. – Какой же все это бред! Все происходит не на самом деле. Шоу, колдуны ряженые! Просто клоунада, розыгрыш!

– Нет. Нельзя шутить с теми силами, которые не подвластны людям. Съемки шоу опасны. Их нужно прекратить. Жажда денег у одних забирает здоровье и жизни у других.

– Я уеду. Заберу Веру, и мы уедем вместе.

– Ты повторяешь сказанное минуту назад. – Она будто издевалась над ним. – Слова ничего не значат, лишь поступки важны. Просто забрать ее нельзя.

– Да, – поворачиваясь к ней, Марк улыбнулся, – ты говорила. Но что мне стоит наплевать на твои слова и сделать так, как я хочу?

– Ничего, – прозвучало тихо в ответ. – Я не вижу всего, но знаю твердо, река не отпустит никого.

– Вот здесь ты ошибаешься. – В голосе Марка появилось торжественное превосходство. – Прошлой ночью я видел, как один из нас уходил и вернулся целым и невредимым. Почему река его отпустила?

– Она отпустила одного, чтобы вернуть двоих.

– Снова загадки?

– Все должны вспомнить, все закрыть одну дверь, чтобы открыть новую.

– Слушай, я, кажется, понял, за что тебя взяли в программу. Вот за такие умения пудрить людям мозг, не сообщая ничего конкретного, зато нагоняя побольше жути. – Он немного помолчал и задал вопрос, который так и крутился на языке: – Если ты знала про все ужасы, творящиеся здесь, почему поехала со всеми? Могла же отказаться? Или жажда денег не обошла великую шаманку стороной?

– Не кори себя за злобу, пройдет, – ласково ответила она. – А мне ничего не грозит. Мать не обидит дочь, сестра всегда встанет на защиту сестры. Больше ничего не скажу. Не потому, что не хочу, а потому что нечего тут говорить.

Тяжелый разговор выбил его из колеи. Шарлатанка ничего толком не сказала, нагнала тумана и ушла, сославшись на возникшее недомогание. Нельзя было отрицать те видения, что она ему «показала», но где гарантия, что это на самом деле было? Может, она его загипнотизировала, не зря хватала за руки и все норовила заглянуть в глаза. Он не увидел ничего нового, лишь старые кошмары в иной интерпретации. Белоглазый ворон, девушка, река. Воображение сгенерировало образы много лет назад, воспроизводя с тех пор в различных комбинациях. Ушлая бабенка нагло воспользовалась тем, что уже есть.

Сходилось почти все, кроме одной маленькой, но крайне важной детали, никто, кроме самого Марка Воронова, не знал о том, что творится в его снах и как над ним порой потешается разум.

Забрать Веру казалось логичным и простым решением. Он был готов осуществить свой план, не подумав о том, что она ни за что ему не поверит и не уйдет с ним. В ее глазах Марк Воронов предатель и трус, а станет еще и причиной краха карьеры. Наверняка, она долго шла к сегодняшнему своему статусу. Если он подойдет сейчас, расскажет страшную сказку, Вера не упадет в его объятия. Максимум, на что он может рассчитывать – ее снисходительный взгляд и визитка хорошего психиатра.

Так неужели нет никакого выхода и река действительно решила объявить их всех своими пленниками? Как, интересно, это должно проявиться?

Он решил, что прямо сейчас пойдет и проверит. Если сможет перейти русло без каких-либо негативных последствий, значит, верить в услышанный бред не имеет смысла.

Марк уже вышел за территорию бывшего пансионата, когда его окликнули:

– Господин Воронов, вам необходимо особое приглашение?

Он узнал в неспешно приближающемся к нему мужчине оператора. Борис, кажется. Между ними с самого начала возникла некая неприязнь, необъяснимой природы. Делить им совершенно нечего и даже то, что тот неровно дышит в сторону Веры, не было для Марка веской причиной для ненависти. Да и когда они впервые встретились, обменявшись рукопожатиями, такие подробности еще не были известны. И все же он четко понимал – Борис его недолюбливает, и это еще мягко сказано. Иногда ему казалось, что оператор готов забить его насмерть, настолько зверским бывало выражение лица человека, остававшегося для всех остальных добродушным парнем с камерой.

– В каком смысле? – Марк остановился, дождавшись, когда Борис поравняется с ним. – Что-то случилось?

– Случились съемки, которые вы срываете. Мне нужно снять приветствие каждого из экстрасенсов. Собрались все, ждем только вас.

– Я ничего не слышал, – оправдывался Марк. – Меня не предупредили. Все были заняты вопросом расселения.

– Хватит болтать, господин Воронов, – огрызнулся оператор. – Поднимайтесь на крышу, я скоро подойду.

– На крышу? – переспросил он.

– У меня дикция невнятная? – Борис будто издевался. – Да, я попросил вас подняться на крышу. В сценарии расписаны индивидуальные приветствия. Ваше такое. Можете гордиться, самый выигрышный план будет вашим.

Задуманное пришлось перенести. Но ничего, время до вечера еще есть. Он отчего-то был убежден, что лучше сделать все засветло.

Поднимаясь по ступенькам, Марк не слышал голосов, не встретил никого из тех, кто еще недавно с детским восторгом исследовал пустые помещения. Оператор объяснил, куда нужно идти, чтобы выйти через чердачное окно на крышу и ждать его там.

Марк без труда разобрался в расположении лестниц и вскоре толкал небольшую дверцу, за которой расстилалась покрытая рубероидом гладь. Тут и там блестели лужицы, пробивались молодые деревца, валялись обломки кирпичей и досок. Крыша как крыша, ничего особенного. Он сразу обратил внимание на отсутствие ограждений. Лишь по периметру торчала проржавевшая арматура. Странно, что их не установили, в те времена за безопасностью следили строго. С другой стороны, никто не заставляет его подходить близко к краю.

Борис не сказал, с какой именно точки будет снимать, но этого и не потребовалось, Марк вышел правильно. Увидев установленную на штативе камеру, он принялся ждать.

Прошло не более пяти минут, прежде чем появился сам оператор и сразу начал командовать:

– Вы должны встать вот здесь, я начертил для вас линию. – Он прошел к краю, остановившись от него буквально в полутора метрах. – Вид хороший, – пояснил он, заметив вопросительный взгляд Марка. – Сами убедитесь.

Пришлось признать, что вид действительно открывался потрясающий. Отсюда даже можно было рассмотреть старое русло, которое от пансионата отделяла полоска редкого леса, перерезанная грунтовой дорогой, по которой они сюда и приехали.

– Встаньте сразу за полосой. Вот так. Сначала сниму общий план, потом просто скажете пару слов от себя, мол, приехали сюда, чтобы разобраться со старой легендой и все в том же духе. Короче, импровизируйте. Начинаем.

Борис отошел к камере, снял ее со штатива и направил объектив на Марка. Обошел его с разных сторон, велев не двигаться.

– Стоп, не то. – В голосе оператора послышалась досада. – Отступите на шаг назад. Только аккуратней, не упадите. Мне за вас отвечать не хочется.

Марк выполнил просьбу, предварительно оценив оставшееся до края расстояние. И тут он увидел, что вся съемочная группа расположилась внизу. Ведущая о чем-то говорила, обводя жестами окрестности, потом указала на здание пансионата и подошла к одному из актеров.

– Господин Воронов, не занимайте мое время, – окликнул его оператор. – Быстрее снимем здесь, быстрее сможем спуститься вниз к остальным.

– Почему они там, а я здесь? – внутри зашевелилось волнение, Марк, шагнул подальше от края.

– Откуда мне знать? Я снимаю то, что мне велели. Давайте уже закончим здесь, пока свет хороший. Тащить сюда оборудование ради пары кадров нет резона.

Объяснение вполне удовлетворило Марка, и он вернулся на исходную позицию.

Съемка проходила в привычном режиме. Оператор подсказывал, как лучше встать, где нужно повернуться и куда деть руки, чтобы они не болтались бестолково в кадре.

Камера приближалась и уходила назад, опускалась ниже, снова поднималась. А потом произошло то, что Марк так и не смог себе объяснить.

Внезапно поднялся ветер, сильный настолько, что его, здорового мужика, качнуло, толкнув в грудь, и он, попятившись назад, потерял опору под ногами…

* * *

Жора был счастлив. Пожалуй, впервые за целую прорву времени. Он понимал, что прошли годы, и знал, что настанет день, когда все наконец закончится.

Давно забытое начинало вспыхивать перед внутренним взором, точно гвоздями вбивая в череп картинки прошлого. Боль казалась мучительно-сладкой, заставляла верить, что он еще живой. И он верил, цепляясь за эту боль, помогая ей не прекращаться. Он умел причинить физические страдания, хотя и старался применять свои умения в крайних случаях. Когда-то, в прошлой жизни, такие умения даже спасали его шкуру. Теперь помогали психам обрести покой, отпугивали серые тени, мучившие их.

Оказалось, он уже не помнил себя прошлого, будто бы всегда существовал дуболом Жора, а того другого и не было. Его кто-то выдумал, чтобы злить самого Жору, выводить из себя и заставлять делать то, чего он на самом деле не хотел и никогда бы не стал так поступать.

И что же теперь? Выходило, что выдумали как раз Жору, а тот другой просто спрятался внутри от враждебности внешних обстоятельств. Перестал бороться и ушел.

Здесь, в пропахшем плесенью и сыростью, подвале, к нему начали приходить видения. Они и раньше были, но тогда объявлялся его приятель ворон и говорил, как правильно поступать. Теперь ворона не было, он занят другими. Теми, кто пришел сюда после Жоры. Теми, кто прогнал его с удобной постели. Из-за них ему пришлось спрятаться. Так сказал ворон, прежде чем улететь.

Зато Серый больше не приходил. Прежде они с вороном появлялись вместе, будто были связаны. Тогда Жора не задавал вопросов, но потом начал вспоминать, и тот, другой, внутри него оказался куда любопытнее его самого. А еще другой умел задавать правильные вопросы.

Жора знал теперь многое, но не все понимал. Ворон рассказывал о границе, за которой спрятана деревня, населенная ведьмами. Якобы деревню могли видеть исключительно женщины, а мужчинам она никогда не показывалась. Раз в тринадцать лет ведьмы покидали свое убежище, и тогда река забирала жертву…

Где-то на границе сознания Жора смекал важность этих знаний, будто они могут ему пригодиться или в определенный момент сыграть важную роль. Но, когда это произойдет и произойдет ли вообще, никто не спешил пояснять.

Тот, другой, особенно уцепился за упоминание жертвы и долго потом не показывался, будто что-то прикидывал.

Самого Жору словцо тоже царапнуло. Но пока оставалось всего лишь набором букв и звуков. Он перекатывал слово на языке, прислушивался к нему так и этак, пристраивал к своей ситуации, но ничего не отзывалось.

Жора злился. В такие моменты обычно появлялся Серый, становился почти осязаемым, только оставался, как всегда, безликим.

Про него ворон тоже рассказал. Называл сильным духом, которого призвал когда-то влюбленный в ведьму монах-отступник. Монах не понимал всей силы своей веры, не знал, что может вывернуть ее, извратить настолько, что достучится до самой темной адовой бездны. Он просил помощи и защиты, не для себя, но для той, что доверилась ему, впустила туда, куда таким, как он, путь заказан. Она рискнула жизнью и поплатилась за свое безрассудство.

Этого Жора уже не мог понять. Он бы уж точно не пошел на подобный шаг. Все, что было не по его, он гнул в бараний рог. А тут – любовь…

Не понимал он, и при чем здесь какой-то монах, если Серый приходит к нему. Жора и в церкви-то никогда не был. Вопросы лупили точно крупные градины, отчего начинала болеть голова и хотелось спрятаться в темноту, сесть на пол, прижаться лбом к согнутым коленям. Но он слушал и запоминал.

По крайней мере, старался запомнить.

Тени, преследовавшие психов, оказались лярвами, низшими астральными паразитами. Слабыми и не способными существовать сами по себе, потому и цеплялись к тем, кто их подпустит. Таких не нужно звать, они все время обитают рядом. У Жоры лярвы не было, зато был тот, другой, внутри. Поэтому Жора особенный, он может видеть то, чего обычным людям не увидеть никогда.

Хотел Жора видеть или нет, никто не спрашивал его. Просто всовывали в голову фрагменты, не удосужившись даже объяснить толком из будущего они или из прошлого, а может, и вовсе из какой-то параллельной реальности. Все эти мудреные слова знал тот, другой. Жора проще, ему все это не очень-то и нужно. Жора сильный, а другой – умный.

Все перемешалось у него в черепной коробке, или, как бы подумал сам Жора, в – башке. Иногда он совсем не понимал, что творит. Как, например, когда погнался за психом и оказался в итоге повержен собственными коллегами. Он был неосторожен, так сказал другой. А может, это сказал ворон или Серый. Жора не различал их в последнее время. Настали такие дни, когда все перемешалось и больше не хотело разделяться.

Женщина… У него появилась женщина. Она была матерью того, кто сидел в отдельной палате, как зверь в клетке. Зверь не агрессивный, наоборот, он все время молчал и не шел ни с кем на контакт. Жора знает, он хотел разговорить его. Если бы смог, не пришлось бы делать того, что он сделал…

– Ты не знаешь, в каких условиях содержат больных. – Жора только делал вид будто говорит. От него требовалось открывать рот и не вмешиваться. – Ни о каком выздоровлении и речи быть не может. Его просто заколют уколами и закормят таблетками, чтобы сохранять состояние овоща.

– И как же нам быть?

Женщина теперь всегда говорила «нам», и у Жоры что-то екало внутри. У него когда-то была такая же хорошая, добрая и любящая женщина. Она не смогла с ним жить. Почему-то не смогла. Он многое вспомнил, но не помнил ее лица. Стучал себя ребром ладони по лбу, выколачивал мусор, под которым лежали нужные мысли. Получалось плохо. Никак не получалось, если уж откровенно. Та женщина, которая была с ним сейчас, пугалась и пыталась остановить Жору. Он прекращал, улыбался и обнимал ее. Ему нравилось ее обнимать. Нравилось целовать и все, что следовало за поцелуями, – очень нравилось. Он был сильным, она – слабой. На ее слабости он и играл. Не Жора, а тот, другой.

– Забери его домой. Здесь ему будет лучше. Я смогу приносить лекарства, у меня есть необходимые доступы. Наркотики не достану, да они ему без надобности. Он ведь не буйный и что-то сильнодействующее ему не нужно.

– Ты прав, Жора, – она гладила его по короткому ежику волос, смотрела прямо в глаза и не боялась, как остальные. – Знаешь, я иногда думаю, что мы с тобой уже были знакомы раньше. Когда-то, очень давно, уже встречались. Только я забыла, когда и при каких обстоятельствах.

– Вряд ли, Лен. Я бы тебя запомнил. – Жора искренне верил в то, что говорил за него другой, хотя даже у него иногда появлялись сомнения.

– Ты мой медвежонок. – Ладонь с чуть шершавой кожей касалась его небритой щеки и ему просто было хорошо. – Жаль, что не получилось познакомить вас с дочкой, она опять пропадает на своей работе. Сказала, что на днях уедет на целую неделю. Но как только вернется, я вас сразу познакомлю. Теперь мы все будем жить вместе. Сегодня же поеду за Мишкой. Ты ведь поможешь мне подойти к нужным людям, чтобы не было лишней бюрократической волокиты?

Никакой волокиты не возникло. Врач встретил просьбу едва ли не с облегчением, хотя и провел нудную лекцию об особенностях содержания больных в условиях домашнего стационара. Пациента не выписали, а перевели на новую форму лечения. На деле же избавились от лишнего балласта.

Жора даже расстроился. После стольких лет ожиданий, томлений, мечтаний добраться до сладкой добычи, и когда его лишили такой возможности, едва не взвыл. Тот, другой, внутри него все больше забирал контроль и ему приходилось подчиняться. Вот бы можно было его уничтожить и всецело распоряжаться собой как захочется.

Может, Жоре еще и удастся? Он знал мысли того, другого, и даже мог запоминать необходимую информацию.

То место, куда они втроем отправятся, – не простое. Жора отдаст свою добычу, но взамен потребует больше. Гораздо больше. У того, другого, тоже есть желание, но оно настолько глупое, что даже Жора понимает – не сбудется. Можно изменить многое, даже повернуть время вспять, но мертвое не восстанет из могилы. Умерев однажды, умираешь навсегда.

Женщина даже ничего не поняла, когда он укладывал ее в постель, даря последнюю ласку. Она будет жить, просто заснет, а проснувшись, ничего о нем не вспомнит. Так ему сказал ворон. Или тот, другой? Не важно. Лекарство уже отравило ее кровь, и обратного пути нет. Остается надеяться на правильно подобранную дозу.

Возможно, он даже будет по ней скучать. Она называла его медвежонком. И Жоре нравилось быть им. Другой внутри него сопротивлялся, говорил что-то о несправедливости и жестокости. Чтоб он понимал? Трус и предатель.

Забрать с собой парня оказалось совсем не сложно. Он знал Жору и шел за ним, как осел за морковкой. Иногда улыбался, потом вдруг начинал хмуриться и будто бы сердиться. Но шел. Наверное, он знал, куда его ведут, и даже догадывался, что с ним там произойдет. Усталость в глазах, больших, зеленых, словно болота, засасывала и самого Жору. Он умел сопротивляться, и потому просто усмехался, когда мальчишка на него смотрел.

За тринадцать лет он вымахал на целую голову, похудел, даже осунулся. Но в нем все еще жил тот неуверенный в себе толстяк, тянущийся к людям, точно глупый щенок. Даже к Жоре он зачем-то тянулся. Может, пытался вызвать в нем эмоции или даже сочувствие. Не дождется. Он теперь разменная монета. Жаль, одна на двоих с тем, другим, что все чаще прорывается наружу.

Осталось немного. Ему никто не преградил путь, не задал никаких вопросов. Водитель подъехал к самому руслу и даже не поинтересовался, для чего двое мужчин решили уединиться там. Ему было плевать, как и всем плевать на чужие проблемы. Или он понимал, что лучше уехать с щедрой оплатой и целой, не пробитой головой.

Деньги Жора украл. Украл у той, что звала его медвежонком. Она заметит пропажу и не сможет понять, кто именно оказался вором. Ему стало ее жалко. Чувство вспыхнуло и потухло, как свет фонаря при слабых батарейках. Это было полностью его личное чувство, не того, другого. Другому не было жаль женщину, он жалел себя и еще кого-то, кого хотел вернуть. Наивный. Только Жора знал, что смерть не возвращает никого. Ее нельзя подкупить, запугать или уговорить. Поэтому тот, другой, и должен уйти. Им двоим не ужиться вместе.

Подготовленную постель пришлось оставить. Шумные люди с камерами могли найти его раньше времени и все испортить. Двое из них приходили, шарили по комнатам, топали и громко разговаривали. Жора не любил шума. Он хотел покоя. В сарае было темно, и голоса пришедших людей до него почти не долетали. К тому же здесь обнаружился погреб, куда Жора до поры мог прятать своего пленника. Или как говорил тот, другой, – заложника. Дурацкое словечко не нравилось Жоре. Заложник не пошел бы по своей воле, заложника нужно сломать, в бараний рог согнуть. Этого не пришлось даже пальцем трогать. Правда, когда подходили к руслу, вдруг затрясся, замычал что-то на своем языке психов, да и то быстро успокоился.

Ворон ждал их на противоположной стороне. Сидел на ветке и зыркал на прибывших гостей.

Ворон одобрял.

Жора шел, чувствуя, как пружинит под его шагом земля, слышал ее стон, рвущийся наружу плач, и далекий, пока почти неразличимый гул.

Вода близко. Скоро ее будет много и тогда все закончится.

Для всех, но не для него.

Жора приготовился ждать, и все равно его постоянно тянуло выйти из своего укрытия. Скорее всего, им двигали чужие инстинкты. Показываться людям он не собирался, а вот наблюдать за ними хотел. К тому же среди пришедших оказалась дочь той женщины, которую ему пришлось оставить. Он едва не выдал себя, когда решил проводить ее взглядом и заодно поискать кота, прикормленного еще в больнице. Кот взял и увязался за ним, когда он приходил сюда еще в самый первый раз. С тех пор так и шастал.

Мать и дочь были удивительно похожи друг на друга, но только внешне. Внутренний мир разнился диаметрально. Жора понял, что сожалеет о многом. В том числе и об этом. Они ведь так и не познакомились, хотя он видел ее лежащей в постели с высокой температурой. Интересно, за ним бы так ухаживала женщина, как ухаживала за ней? Ему было бы приятно. Он даже подумывал специально заразиться и пролежать три дня, неделю, дабы почувствовать ее заботу.

Повернуть вспять уже нельзя. Жора жаждал свободы.

А может… Кто знает, вдруг он еще вернется к своей женщине и даже останется с ней навсегда. Она обязательно вспомнит его снова и назовет своим медвежонком.

Это не его мысли. Чужие!

Жора сжал виски до боли и не ослабил хватку, пока не услышал хруст кости.

Уже пару дней он мучился от безделья. На месте никак не сиделось, решил выйти на разведку. Заодно прислушаться к своим ощущениям. Ему нужно быть ближе к тому месту, где все произойдет. Если прозевает, придется ждать еще тринадцать лет, и кто знает, сможет ли он сдерживать того, другого, так долго.

В здании никого не было, это Жоре прекрасно известно, и все же он не решался вернуться в облюбованную комнату, куда его тянуло словно магнитом. Он чувствовал в ней нечто близкое, родное, теплое. Там он буквально кожей ощущал легкие прикосновения к щеке, волосам, и иногда слышал тихий шепот, называющий его «мой медвежонок». Жора резко оборачивался, делал вид, что спит, и резко открывал глаза, но так и не смог увидеть ту, что наводит на него морок.

В комнату он заглянул мельком и сразу поспешил к лестнице. Нужно подняться выше, на самую крышу. Там его никто не увидит, зато он сможет увидеть всех.

Под подошвами ботинок поскрипывал песок и мелкие камешки. Жора поднимался с тяжелой одышкой. Сложно одновременно следить за дыханием и контролировать того, другого. Он тоже чувствовал энергетику места, рвался наружу.

Жора пока был сильнее.

Перед небольшой дверцей, где ему всякий раз приходилось сильно нагибаться, чтобы пройти, прислушался. Никаких звуков не было и все же ощущение постороннего присутствия не покидало. Волоски на его руках встали дыбом, сигнализируя, нет, не об опасности, некого ему здесь бояться, скорее не хотелось лишних хлопот. Он почти решился открыть дверцу, когда она распахнулась сама. Свет с улицы ослепил Жору, и он не увидел того, кто вышел ему навстречу с крыши, услышал только торопливые шаги, уносящиеся вниз по ступенькам.

Когда перестали слезиться глаза, пытаться увидеть торопыгу уже оказалось поздно, далеко внизу хлопнула дверь, и здание погрузилось в привычную тишину.

Выходить на крышу резко перехотелось. Жора даже развернулся, чтобы уйти, однако что-то буквально выталкивало его туда. Он понял, что толкает его изнутри тот, другой. Ему очень было нужно, и Жора решил не сопротивляться, все же скоро они расстанутся и можно позволить тому немного посамовольничать.

Приложив руку ко лбу на манер козырька, он вышел на крышу, с удовольствием расправляя плечи, успевшие затечь от неудобной позы.

Здесь он оказался не один. У самого края стоял человек, спиной к нему и смотрел вниз. Услышав или скорее почувствовав постореннее присутствие, человек развернулся и двинулся навстречу Жоре.

Инстинкты сработали молниеносно. Возможно, неизвестный даже не успел ничего понять, когда в его левую скулу врезался огромный кулак. Отлетев в сторону, он отключился. Жора же зачем-то встал на четвереньки и пополз к краю крыши. Им управлял тот другой, ему дали свободу, и он ею пользовался. Жора испугался, что другой начнет кричать и звать на помощь, хотел уже усилием воли заткнуть его обратно, когда увидел, что за одну из торчащих арматур вцепилась рука. На самой железяке оставалось всего три пальца, два ослабли, оттопырившись в сторону. Другая рука лежала на плоской поверхности крыши, ничем не помогая тому, кто висел сейчас над землей, готовый вот-вот сорваться.

Жора уже полз на пузе, хотя была дорога каждая секунда, и вот он, наконец, видит бледное лицо, растрепанную челку, упавшую на глаза и испуганный взгляд подростка лет семнадцати. Откуда он здесь появился и как умудрился свалиться с крыши?

Это лицо знакомо Жоре. А точнее тому, другому. Он чувствует, как его хлещет по затылку огненной плетью, заставляя выгнуть спину, выбивает из горла сдавленный рык. Сзади никого нет. Зато внизу собралась целая толпа, и все смотрят на висящего парня.

Или уже не парня?

Жора даже глаза протер, но картинка не изменилась. На него, сжав губы смотрел взрослый мужчина. Упрямый подбородок, рассеченный шрамом, во взгляде сталь, лоб взмок от напряжения, и вот еще один палец отстал от арматуры, дрожит, пытается уцепиться снова.

Тот, другой, окончательно узнал его. И решение пришло мгновенно…

11

– Вера, постойте! Мне за вами не угнаться! – К ней бежал Игнат Сергеевич собственной персоной. – Никого не могу поймать сегодня, как сквозь землю провалились. Хорошо, что вас нашел.

– Что случилось? – Вера была раздражена и разговаривать ни с кем не хотела. Ее напрягала окружающая обстановка, а само место навевало ужасные воспоминания и вгоняло в уныние. Зря она на все это согласилась. Но теперь уже поздно жалеть. Игната Сергеевича она на дух не переносила. Было в нем что-то от червя, скользкое, неприятное. И извивался он точно так же, стараясь делать вид, будто хочет помочь, в то время как беспокоился только о себе. – Через полчаса у нас общий сбор. Какая срочность?

– Я отвлек вас? Прошу меня простить, но дело важное.

– Говорите уже! – она не специально перешла на крик, просто мужчина вдруг замолчал и смотрел на нее, будто ждал разрешения. – Я хотела подготовиться к работе. В одиночестве. – Ей не было стыдно за свое поведение. Сам виноват, раз полез с разговорами. В конце концов, он здесь все решает и к ней не может быть никаких вопросов, она простой редактор.

– Здесь такое дело, – заюлил мужчина, чем еще сильнее разозлил ее, – мне очень нужна ваша помощь. И да, предвосхищая ваше недоумение, именно вы и никто другой можете мне помочь.

– Да говорите уже! Сколько можно тянуть?

– Завтра сюда приедет моя дочь. – Сказал он и снова замолчал, только теперь сделал шаг навстречу к Вере, отчего ей стало еще и дискомфортно. – Очень талантливая девочка. Играет в театре, имеет в кейсе две роли в кино. Небольшие. Можно сказать, эпизодические. И не в кино даже, а в телевизионном сериале. Но она очень старается, и я уверен, при удачном стечении обстоятельств сможет стать, как нынче модно говорить, звездой.

Все же не зря Вера сравнила этого типа с червем. Мало того что его появление стало для всех сюрпризом, так он еще и дочь свою пытается пропихнуть. А эти его витиеватые обороты речи. К чему? Что он пытается доказать и кого удивить? Вполне может статься, что товарищ и вовсе засланный казачок. Только здесь он просчитался. Вера не принимает никаких важных решений и вряд ли сможет ему посодействовать. А могла бы – не стала.

– Послушайте, любезный Игнат Сергеевич. – Она говорила настолько ласково, что самой стало противно от заскрипевшего на зубах розового сиропа. А вот «любезному» ее тон пришелся по душе, вон как расплылся. – Не знаю, кто информировал вас на мой счет, только смею вас огорчить. Актерами занимаюсь не я, да и на нынешние съемки уже все утверждены, никаких случайных людей быть не может. Вы должны знать, что даже их присутствие согласуется заранее и с руководством, а не редакторами. Наше дело найти героя и подготовить к роли.

– Я был уверен, что вы неверно истолкуете мои слова. – Крепкий орешек Игнат Сергеевич даже выражения лица не сменил, все так же растягивал улыбку, и Вере стало интересно, где предел его физических возможностей. Уголки рта, кажется, касались мочек ушей, настолько он старался. – Ее можно сказать утвердили, осталось дело за малым, договориться с господином Вороновым. И вы…

– Разговор окончен, – она не позволила ему договорить, достала из кармана джинсов мобильный, но, вспомнив, что тот не работает, сунула обратно. – Любые кооперации с Вороновым согласуются сверху. Я не имею над ним такой власти, чтобы влиять на его решения. Если у вас все, я бы хотела все же заняться своими прямыми обязанностями.

– Да-да, конечно, – Игнат Сергеевич будто смутился или умело сыграл смущение, но Вера ему определенно поверила. – Дело в том, что господин Воронов в любом случае не сможет отказать моей дочке, когда узнает, кто она. Но я бы не хотел идти таким путем и подумал, что через вас оно будет как-то мягче. Вот. – Он протянул Вере папку, внутри которой, судя по весу, находилось всего несколько листов. Либо она вообще была пуста. – Здесь сценарий. Совместный для него и моей дочери. Передайте, пожалуйста, господину Воронову. Можете даже ничего не пояснять, просто передайте и все.

– Почему сами не передадите? – Вера почувствовала пробежавший по спине холодок.

– Вот ведь незадача, не смог его найти. – Игнат Сергеевич нацепил уже привычную маску подхалима и угодника. – А вы все же его редактор и должны знать о его передвижениях на съемочной площадке.

Сказал и, наплевав на нормы приличия, планку которых сам же задрал, развернулся и пошел прочь, оставив Веру в расстроенных чувствах. Сжимая в руке папку, она еще какое-то время продолжала смотреть на его удаляющуюся фигуру.

Любопытство взяло верх, и, хотя Вера не собиралась заглядывать в папку, зуд на самых кончиках пальцев буквально вынудил ее потянуть за веревочку. Откуда только он достал такой раритет?

Внутри действительно оказалось всего несколько листов стандартного формата и две фотографии. С них на Веру смотрела невероятно красивая женщина, которая точно знала о силе своей красоты и не стеснялась пользоваться данным от природы преимуществом. От изображения веяло уверенностью, породой и надменностью. Именно такие слова пришли на ум, стоило Вере взглянуть на портреты. И все же в безупречной внешности скрывался какой-то изъян, что-то неправильное и почти уродующее. Она пыталась найти незамеченный ранее шрамик или неровной формы родинку, не понимая, что выбивающаяся из общей картинки деталь буквально бросается в глаза.

Волосы. А точнее цвет волос женщины делал из ее прекрасного лица маску. Она либо была в парике, либо природа решила все же сбить градус спеси и внесла ложку дегтя в бочку меда. Странно, ведь сегодня можно перекраситься в любой цвет. Вера видела утонченные линии скул, безупречный овал лица в обрамлении платиновых локонов, в крайнем случае любого оттенка блонда, но никак не вульгарного медно-рыжего. Она сама была обладательницей такого же цвета волос от природы, но ее внешность ничем не выделялась, не бросалась в глаза, как та, что на фото.

Даже не зная женщину лично, Вера внезапно прониклась к ней неприязнью. Может, дело в том, чья она дочь, что мало вероятно, и скорее всего она подсознательно считала некую фальшь и заведомую попытку обмануть. Оставалась надежда на отказ Воронова работать с ней, какими бы ни были вескими причины для его согласия.

Вера поднесла к глазам первый лист из папки и сразу поняла, перед ней сценарий. Только не совсем обычный. Это был сценарий ее жизни, а точнее эпизода, произошедшего тринадцать лет назад.

Как такое возможно? Что вообще происходит? Зачем Воронову все это нужно? Если он изначально собирался сниматься с… этой, почему никого не предупредил? И для чего было использовать именно ее историю? Их общую историю, которую оба, как она думала, хотели бы забыть.

Теперь у Веры не оставалось сомнений, кто именно прислал на канал испачканную кроссовку и рассказал обо всем на всю страну. Каков наглец! Он ведь пытался обвинить ее в постановке сюжета на прямом эфире и делал это так, будто сам ничего не знает. Хотел выйти сухим из воды, притом что без запинки отбарабанил свой текст. Если бы она находилась в тот день рядом, наверное, расцарапала бы его смазливую рожу, добавив парочку новых шрамов к уже имеющимся.

Пробежав глазами по тексту, Вера поняла, история сильно искажена, хотя и узнаваема. Чего же он испугался? Иска в суд? Или разоблачения? Так ни того, ни другого она делать не станет. Нет у нее никаких оснований, да и убедительных доказательств собрать не получится.

Никакие доводы не могли оправдать его. Марк Воронов предал ее второй раз. Только теперь решил сделать все красиво и масштабно. Что ж, пусть так. Ему нужна слава, он ее получит. В конце концов он всего лишь один из многих, кого перемелют жернова огромной мельницы под названием шоу-бизнес. Какое-то время он помелькает на разных каналах, обрастет полезными знакомствами, возможно, как сделали уже многие до него, даже присосется к богатой дамочке под видом личного экстрасенса, или, как модно нынче говорить, духовного наставника. Но рано или поздно все закончится. Шик и блеск телевидения остается ровно до момента отключения камер. Потом начинается обычная жизнь, к которой Марк Воронов оказался не приспособлен, навсегда оставшись заносчивым мальчишкой с раздутым эго.

Вера была настолько зла, что пожелала ему исчезнуть, пропасть из ее жизни и чтобы даже воспоминания о человеке навсегда стерлись из ее памяти. Поднявшийся ветер подхватил листы из папки и понес прочь.

– Только этого мне и не хватало для полного счастья! – Она успела подхватить последний листок, уже собравшийся взлететь. Показалось или она ощутила сопротивление, так будто кто-то невидимый держал лист с другой стороны?

Пришлось потратить минут пятнадцать, прежде чем содержимое папки вернулось на место. Оставалось разыскать Воронова и кинуть папку ему в лицо. Увы, ее решимости хватит ненадолго, и, конечно же, она просто передаст это ему, возможно, даже сможет выдать дежурную улыбку.

Часы показывали два часа дня. Это время, в которое все должны собраться возле заброшенного пансионата, там будут снимать первые дубли новой программы. Они и без того сильно опоздали, переезжая с места на место, возможно, придется задержаться на один-два дня. Раскошеливаться на лишнее время никто из руководства не будет, а значит, неизбежны скандалы и стычки. Больше всех начнет возмущаться Диана. Будет пугать своим высоким покровителем и козырять заслугами.

У Веры заранее разболелась голова, а таблетки остались в машине. Она просто не успевала вернуться, пришлось помассировать виски пальцами в надежде, что боль отступит хотя бы на короткое время.

Подходя к нужному месту, она увидела, что все уже собрались. Воронова нигде не было, но к его постоянным опозданиям давно привыкли, доснимут позже и на монтаже добавят к общим кадрам.

– О чем нашим экстрасенсам может поведать обычное здание? Что в нем примечательного и почему вот уже более двадцати лет сюда не ступала нога человека? Меня зовут Диана Соул, и мы начинаем новый шокирующий цикл программ…

– Смотрите! – Вера вздрогнула, не ожидая услышать крик. Кричала девушка, и стоит заметить, получилось очень убедительно. – На крыше!

Все повернули головы точно по команде, хотя Вера внимательно следила и никаких знаков не подавалось. Поддавшись стадному инстинкту, она посмотрела туда, куда были обращены взоры всех без исключения. Просто стало интересно, что на сей раз придумали организаторы и почему она ничего не знала.

Под козырьком крыши висел человек. Сперва Вера решила будто там манекен, даже выдохнула с облегчением. Оказалось, рано она так решила. Ноги висевшего вдруг задергались, безуспешно ища опору, скользя подошвами ботинок по кирпичной кладке. Даже с такого расстояния было видно, насколько напряжены его спина и левая рука, цепляющаяся за что-то, чего рассмотреть не получалось. Правая уже повисла вдоль тела.

Никто не пытался броситься на помощь, не предлагал подняться на крышу и помочь бедолаге.

Он повернулся лишь на миг, посмотрел на разделяющую его с землей высоту, а Вера тут же ощутила, как ее собственные ладони моментально вспотели.

Бежать было поздно, но она все равно подалась вперед, когда человек неловко дернувшись разжал пальцы второй руки и сорвался вниз…

Она не слышала удара тела о землю, потому как зажала уши руками, зажмурилась до рези в глазах. В голове стоял протяжный писк, постепенно переходящий в ультразвук, а она никак не могла заставить себя посмотреть на Воронова. Поверить в то, что он упал и разбился, не могла тем более.

Перед внутренним взором встала ужасная картинка: Марк лежал на спине, раскинув руки в стороны и смотрел остановившимся взглядом в небо. Из-под его головы вытекала темная, почти черная кровь, заливаясь в щели на растрескавшемся асфальте…

Она едва не закричала, когда кто-то коснулся ее плеча. Пришлось все же открыть глаза. Игнат Сергеевич смотрел озабоченно и чуточку брезгливо.

Он-то как здесь оказался? Когда Вера пришла, его точно не было. Она повторила вопрос вслух, Игнат Сергеевич издал нервный смешок, но ответил:

– Что значит не присутствовал? Я стоял здесь, если быть точным, вон под тем деревцем. Жарко, знаете ли, а под деревом тень. – В подтверждение собственных слов, он достал платок и принялся тереть свой блестящий от пота лоб. – Вы чего так перепугались? Все же в порядке.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем она смогла уговорить себя поверить в слова Игната Сергеевича. Думать, будто он мог специально заставить ее посмотреть на мертвое тело из-за каких-то личных обид, Вера не хотела, но вполне подразумевала подобную возможность.

Она не отдавала себе отчета в том, что вокруг все вернулось к исходной позиции. Операторы заняли места за камерами, актеры встали на оговоренные ранее точки, ведущая приготовилась проговорить свой текст еще раз. Все было по-прежнему, не хватало только Марка Воронова, но и он не заставил себя долго ждать.

– Принесите лед и обезболивающее! – крикнул кто-то из техников.

– Мы вообще начнем сегодня снимать или как? – капризный тон ведущей не спутать ни с каким другим. – Почему нужно прерываться из-за всякой ерунды? Оператор, камеру на меня, давайте работать.

Воронов шел на своих ногах, не было похоже, что ему нужна помощь. Тогда для кого лед? На этот вопрос ответ нашелся быстро. Следом за Марком из здания вышел Борька. В одной руке Кудинов нес камеру, вторую прижимал к лицу. Они что подрались? Что за детский сад! Она, конечно, замечала, что Боря не очень хорошо относится к Воронову, да он и сам неоднократно говорил подобное. Но драться-то зачем? Взрослые мужчины должны уметь выяснять отношения иначе. К тому же их связывают рабочие отношения и такое поведение может повлечь за собой серьезные последствия.

Вряд ли Борю погладят по голове за то, что он покалечил одного из лучших актеров шоу. Хотя, Вера присмотрелась, и поняла, что тот совершенно не пострадал, если не считать длинной царапины от запястья до локтя, он казался невредимым. Воронов вышагивал, закатав рукава рубашки, и она могла оценить нанесенный ущерб.

Тогда почему он идет с таким зверским выражением лица и на кого конкретно направлена злость? Долго гадать не пришлось, он остановился возле Игната Сергеевича и без лишних разговоров ткнул его кулаком в живот. Как показалось Вере, совсем не сильно, даже без замаха.

– Ты чего творишь? – Она кинулась к нему, схватила за рукав, но он оттолкнул ее как пушинку и нанес новый удар согнувшемуся и, кажется задыхающемуся, распорядителю. Воронов действовал хладнокровно, почти механически, нанося удар за ударом, пока его наконец не оттащили в сторону несколько мужчин.

– Вы все не так поняли! – Игнат Сергеевич пятился назад, так и не сумев выпрямиться в полный рост. Он выставил вперед руку с зажатым в ней окровавленным платком. Кровь, кажется, была всюду. Круглое лицо, лысина, даже шея пестрели алыми разводами. – Я здесь ни при чем!

– Ты с ума сошел, Воронов! – Вера зыркнула на все еще удерживаемого Марка и попыталась помочь побитому Игнату Сергеевичу, но он неожиданно резво отскочил от нее на безопасное расстояние. – Нет, вы оба сумасшедшие!

– Вера Павловна, просто скажите ему, что это не я! – плаксиво попросил мужчина, с отвращением глядя на платок в своей руке. – Ей-богу не виноват! Сам не знаю, как все произошло!

– Эта гнида толкнула меня с крыши, – голос Воронова прогремел громом среди ясного неба. – Если бы не… Если бы я не успел зацепиться за арматуру, не стоял бы сейчас перед вами.

– Я не толкал! Клянусь, не толкал! – Игнат Сергеевич верещал раненым поросенком, продолжая отступать. – Я только хотел подойти, когда он вдруг взял и сорвался. Я не стал бы! Не смог бы я!

– Он говорит правду. – Боря вышел из-за спины Воронова. – У меня есть доказательство, я все снимал.

Теперь, когда он больше не закрывал лицо ладонью, стало видно, как опухла его щека, а под глазом налился багровый синяк.

– Это он тебя?

– Нет, – покачал головой Боря. – Там был какой-то бугай, он налетел, я даже опомниться не успел. Вспышка и темнота. Когда очнулся, надо мной склонился он, – кивнул в сторону притихшего Воронова. – Бугай исчез. Я его даже толком не рассмотрел. Помню только – огромный и седой.

– Так мы его видели, – оживился Кесарь, не подававший до того признаков своего присутствия. – Помните, когда только приехали, он сидел в лодке и пытался грести. – Огляделся по сторонам в поисках подтверждения своих слов. Народ неуверенно закивал. – Выходит, он и столкнул?

– Говорю же, нет. – Боря зашипел от боли, тронул опухшую скулу. – Сказал ведь, я все снял. Никто его не толкал, сам оступился.

– Так давайте посмотрим запись. – Это уже Игнат Сергеевич. – Чего гадать и наводить напраслину. Включайте камеру, Борис.

Боря присел на корточки, поставил камеру на землю. Сначала она никак не желала включаться, как объяснил оператор, повредилась при падении, но вот, наконец, на крошечном мониторе появилось изображение. Звука не было, но он и не нужен, главное картинка.

Воронов стоял слишком близко к краю крыши, вертелся, что-то говорил, по крайней мере губы его шевелились. А потом зачем-то шагнул назад и через секунду пропал из кадра. Камера упала, изображение дернулось, но съемка не прекратилась. Объектив оказался направлен в сторону входа на крышу. Дверь открылась и на крышу вошел человек. Видны были лишь его ноги, облаченные в странные штаны свободного кроя. Но и они быстро исчезли из кадра.

– Борь, перемотай на тот момент, когда он упал, – попросила Вера. – Вот, стоп! Давай на две секунды назад.

Видно было, что Боре неприятно выполнять ее просьбы, ведь она старалась не для себя, а для Воронова. И все же он послушно делал, что она просит.

– Здесь изображение будто смазывается. – Вера ткнула пальцем в нужный момент видео. – Камера при этом статична. Какой-то дефект?

– Вряд ли, – пожал плечами оператор. – Она новая совсем, не должно быть никаких дефектов. Сейчас гляну. – Он снова промотал на время, когда Воронов еще стоит на крыше, а в следующий момент его нога соскальзывает. – Да, странно. Будто и правда кто-то подошел и толкнул, мне кажется, я видел прозрачный силуэт.

– Я все же склонна думать о неисправности. – Вера посмотрела на Борю. Перевела взгляд на Воронова, который не участвовал в общем просмотре и все время стоял чуть в стороне, изображая безразличие. – Игнат Сергеевич действительно не виноват.

– А у вас были сомнения, милая барышня? – Мужчина материализовался возле нее, чем напугал. – Думаю, мы можем замять сие недоразумение. Не станем, как говорится, выносить сор из избы. Вы согласны со мной, Вера Павловна?

Она прекрасно понимала, на что намекает скользкий тип, и у нее появился выбор. Дать ход делу, довести до увольнения Воронова, потому как подобное точно не получится спустить на тормозах. Либо же отдаться на волю шантажиста. В первом случае могла пострадать ее карьера, во втором уже понесло убытки самолюбие. Между тщеславием и гордостью с большим отрывом победило первое.

– Согласна, – сквозь зубы произнесла Вера, возненавидев Воронова еще сильнее.

Игнат Сергеевич сиял медным самоваром, довольный одержанной победой. Потерявшие к происходящему интерес актеры вернулись к работе.

Воронов же в своей неизменной манере просто исчез, наплевав на всех.

* * *

Умирать страшно. Почему-то Марк задумался об этом уже стоя на твердой поверхности. Пока висел над пропастью, мысли были, о чем угодно, только не о смерти. Точнее, смерть фигурировал как некий побочный эффект, но в первую очередь не хотелось испытать боли. Наверняка, отключиться сразу не получилось бы, и он еще какое-то время пролежал бы на выщербленном асфальте, корчась и строя некрасивые гримасы. Да и сам способ ухода из жизни не слишком эстетичный. Возможно, ему бы повезло, перелом позвоночника или сразу пробитый череп, даровали бы легкий уход. Хотя, про позвоночник уверенности не было, он все же не врач. Может, и с черепом ошибся.

А еще говорят, в такие моменты вся жизнь пролетает перед глазами. И здесь два варианта: либо его жизнь никому не интересна, что ему ее решили не показывать на перемотке, либо он сам не считал ее таковой. Только когда последние два пальца ослабли и отпустили железяку, он понял – вот и все.

Нет больше Марка Воронова.

Полет не занял и пары секунд. И здесь не позволили насладиться.

Когда его схватила сильная рука, Марк догадался: потащат в ад. Вот бы рассказать кому, какие сильные в аду черти. Лица у них почти человеческие, только злющие не в меру. И седые они, эти черти.

Много он видать нагрешил, если даже черт его ненавидит. А этот ненавидел совершенно определенно. Вон как смотрит. Будь его воля, небось не ловил бы, скинул сразу в яму с кипящей смолой.

Черт хрипел, тянул Марка на себя, а он ничем ему не помогал. Зачем что-то делать, если уже все закончилось. Впереди вечность, полная лишений и страданий.

Стоп, разве в аду так светло? И совсем не жарко, даже комфортно. Так может, еще не решена его судьба и вместо адских мук можно выбить себе поблажку?

Вот здесь ему очень захотелось жить. Как бы договориться с нечистью, выбить себе еще несколько десятков лет там, на земле. Он даже с крыши сверзиться готов, только бы теперь не насмерть, а с увечьями. Полежит в больничке еще полгодика, ему не привыкать. Зато потом все с чистого листа начнет.

Что же за дрянь такая – человек, если он не ценит того, что ему дано кем-то свыше? И только, лишившись дара, начинает сожалеть и торговаться. Заслужил ли он в таком случае помилования? Вряд ли.

– Заснул ты там, что ли? – Черт попался образованный, русским языком владел отлично. – Повис мешком, зараза! Карабкайся, давай.

Марк будто очнулся. Никакой перед ним не черт, а обычный человек.

Это уже потом, лежа на крыше и жадно хватая ртом воздух, он вспомнил, где мог видеть здоровяка. Хотел поблагодарить, заодно расспросить осторожно, кто он такой и что здесь делает, но того и след простыл. Здоровенный бугай двигался с грацией балерины и бесшумностью ниндзя.

Главное, что от него не стоит ждать какой-то угрозы. Вряд ли он помог выбраться Марку для того, чтобы после прихлопнуть его самолично. Скорее всего, он бездомный и это он оставил застеленную кровать в одном из номеров бывшего пансионата, посеяв панику среди съемочной группы. Версии звучали одна фантастичнее другой. По факту же пришли какие-то люди и спугнули человека. А он вместо того, чтобы разозлиться, спас жизнь одному из них.

Страшнее то, что убийца затесался среди своих. В лучших традициях детективного жанра преступником оказывается тот, на кого падает меньше всего подозрений. Обычно авторы книг и фильмов стараются вызвать некую антипатию у читателя либо зрителя, чтобы дать возможность догадаться, поучаствовать в расследовании вместе с книжно-киношным сыщиком. Не зря улыбчивый и радушный Игнат Сергеевич не понравился ему с первой минуты знакомства.

Поднявшись на ноги и стараясь унять дрожь в коленях, Марк не ожидал увидеть в паре метров от себя того самого оператора, что снимал его перед падением. Ожидая самого страшного, подошел ближе. Хотел проверить дыхание, но оператор вдруг застонал, потрогал сильно отекшую щеку, отчего стон превратился в болезненное шипение.

– Встать сможешь? – спросил Марк, протягивая руку.

– Справлюсь, – проигнорировав предложенную помощь, оператор заозирался по сторонам и успокоился, заметив невредимую камеру. – Ты как выбрался-то?

Марку послышалось разочарование в голосе, но он решил не предавать этому значения. Мало ли что у человека переклинило после удара. Не ясно, правда, как не самый сильный Игнат Сергеевич смог вырубить одного и столкнуть с крыши второго. Ведь сойдись они с ним в прямой схватке, и у того просто не было бы шансов против Воронова.

Подтвердить догадку удалось уже через пару минут, когда подонок сложился пополам от удара вполсилы. Вместе с хрипами и слюной из его рта вырвалось: «Что же ты не сдох-то?» и Воронову сорвало крышу. Он не подозревал в себе наличие подобной агрессии и не думал, что можно получить удовольствие, избивая другого человека.

Когда его оттащили, перед глазами плыл кровавый туман, звуки, запахи и прочие ощущения пробивались как через фильтр. Он готов был поклясться, что чувствовал запах страха от подонка, измазавшегося в собственной крови, и слышал его сбившееся дыхание даже на расстояние больше десятка метров.

Игнат Сергеевич что-то кричал, размахивал руками и отступал все дальше. Не сами слова, не их смысл не доходили до отравленного адреналином мозга. Воронов видел добычу, и в голове осталось одно желание – разорвать.

Кровавый туман постепенно таял, теряя насыщенность, а вместе с тем слабело его влияние. Марк почти успокоился. Он начинал понимать: никто не толкал его с крыши, он сам, по собственной неосторожности оступился. Доказательства сохранила беспристрастная камера.

Когда туман ушел окончательно, Воронов почувствовал, насколько ослабел. Будто не он, а его избивали только что, ломило суставы, ныла каждая мышца и сухожилие. Кроме прочего сильно закружилась голова, и казалось его вот-вот стошнит.

Он не придумал ничего лучше, чем, воспользовавшись общей суматохой, сбежать. Ему было необходимо побыть одному и подумать над всем произошедшим без свидетелей и сочувствующих взглядов.

Одно он понимал четко, извиняться перед Игнатом Сергеевичем не станет. Еще не известно зачем он уходил куда-то ночью и с кем говорил по телефону.

И лучше бы Марку этого никогда не знать.

Но у судьбы, как обычно, на этот счет имелись свои планы.

12

Вполне ожидаемо Воронову не спалось. Повертевшись какое-то время на казавшемся теперь отвратительно неудобном матрасе, он вышел на воздух. Достал сигарету, покрутил между пальцами и понял, что курить совершенно не хочется. Курил он вообще-то редко, в основном чтобы занять чем-то мысли. Мыслей было много, а вот желания сунуть в рот сигарету не ощущалось совершенно.

Луна светила ярче, чем прошлой ночью, значит, приближалось полнолуние. Сразу вспомнились страшилки из детства, в которых всяческая нечисть выползала из своих нор именно на свет луны и обязательно в полночь. Почему в людях укрепился именно такой стереотип, не понятно. Наоборот же, при полной луне куда светлее и логичнее встретить какую-то потустороннюю погань в ночь затмения или просто пасмурную погоду.

Интересно, Алдана тоже нечисть? Если нет, то зачем ей куда-то идти под покровом темноты?

Вела она себя при этом довольно странно.

Шаманка двигалась короткими перебежками, периодически замирала, приседая к земле. Она ведь не в тюрьме и может спокойно ходить, куда и когда ей вздумается. Если только она не хочет оставить свою вылазку в тайне.

Это уже становилось традицией: кому-то не спится, а Марк, заметив полуночника, решает за ним проследить. Традиции, как известно, нарушать не рекомендуется.

Он был абсолютно уверен, что женщина направляется к старому руслу и дистанцию держал приличную, ведь шаманка кроме прочего нет-нет, да и оборачивалась. Знала о слежке или просто подстраховывалась, не важно, Марк оставался для нее незамеченным. Деревья надежно скрывали его фигуру, оставалось ступать осторожно, стараясь на наступить на сухую ветку или шишку. В стоящей вокруг тишине любой звук может прозвучать подобно выстрелу.

Свою ошибку он осознал слишком поздно, Алдана направлялась куда угодно, но не к руслу. Кажется, она вообще шла параллельно ему и когда пролесок закончился, открылось свободное пространство, Марку негде стало прятаться. Впереди минимум на километр тянулся пустырь, практически пустыня. Вот стоят деревья, за ними узкая полоска травы и дальше просто черная, будто выжженная, земля.

На границе пустыря Алдану ждали. Невысокая, стройная фигура, явно женская. Она стояла и никак не реагировала на приближение шаманки. Воронов даже дышать старался через раз, внутренне подобравшись. Полной уверенности не было, слишком далеко ушла шаманка, а луна, как назло, закатилась за ближайшую тучу, погрузив мир в почти непроницаемый, как пишут в книгах, чернильный мрак.

Он уже почти решил наплевать на конспирацию и выйти не таясь, когда шаманка взяла девушку за руку и дальше они пошли вместе.

Воронов решил выждать немного и все же продолжить слежку. Спрятаться ему было негде, но и те двое никуда не денутся. Вряд ли они станут оборачиваться, Алдана наверняка уверилась, что ушла незамеченной.

Покидая укрытие, Марк ни на мгновение не отводил взгляда от преследуемых и потом цеплялся за это воспоминание как утопающий за соломинку, пытался найти объяснение произошедшему, но так и не смог. Фигурки все отдалялись и вдруг будто бы замерцали, а после растворились в воздухе.

Пришлось протереть глаза и похлестать себя по щекам, чтобы проснуться. Но то был не сон. Марк действительно видел, как двое людей из плоти и крови просто взяли и исчезли.

Он четко понимал, такого не бывает, ему все примерещилось. Может, он до сих пор спит и это все ему снится.

До своеобразной границы он не шел, бежал. Остановившись в паре метров, убедился, что перед ним действительно пожарище. Здесь даже пахло гарью, хотя гореть было нечему. Никакого намека на болота или торфяники.

Чувствуя себя полнейшим кретином, Марк осторожно вытянул вперед руку. По его прикидкам где-то здесь шаманка и вторая девушка пропали из вида. Он предпочитал не использовать слово «исчезли», так как оно не вписывалось в его картину восприятия реальности.

Ничего. Никакого сопротивления, смены температуры, любых других ощущений.

Это могла быть оптическая иллюзия. Кажется, он уже видел когда-то подобное в одной программе о мистических явлениях. Там говорили об особенностях преломления света, которые могут давать подобные эффекты. Правда, речь шла о солнечных лучах. Но, с другой стороны, луна точно так же отражает солнечный свет, и при одинаковых условиях визуальный эффект мог бы повториться. Если бы не несколько важных «но».

Луна все еще находилась за тучей, и никакого света от нее не было. В той программе объяснялось, что подобные явления прекращаются, стоит лишь подойти к объекту на расстояние менее двадцати метров. Марк все еще надеялся, что столкнулся именно с этим явлением. Он переступил границу и, снова ничего не ощутив, пошел вперед. Когда за спиной осталось не менее сотни шагов, стало ясно, что придется искать иную причину произошедшего.

Несмотря на то что он не ощущал ничего необычного, все равно хотелось поскорее покинуть данное место. Это было на уровне понимания, а не чувствования. Как рефлекс. И он поспешил вернуться туда, где росла, пусть чахлая, но трава.

Простояв не меньше часа, Марк понял: пора возвращаться. Чтобы здесь ни произошло и куда бы ни ушла шаманка, уведя с собой еще кого-то, она не вернется, пока он здесь. Либо, о чем думать было нельзя, не вернется совсем. Утром в их кочевом отряде не досчитаются двоих человек, и если он сейчас не вернется, троих. Тогда же можно будет попытаться вычислить. кого именно увела с собой шаманка. Если, конечно, девушка из актеров, а не их технического персонала. Там он мало кого запомнил даже в лицо.

Скорее всего решат, что люди не выдержали тяжелых условий и сбежали. Почему ночью? Да захотелось им так!

Или же он просто проснется утром и поймет, что ничего не происходило.

Воронов ошибся. На рассвете не досчитались одного человека, но он никуда не исчезал.

* * *

Бессонная ночь дала о себе знать. Проснулся Марк ближе к полудню и чувствовал себя ужасно. Тело отвечало на стресс предыдущего дня, казалось, что болит каждая клеточка тела. А ведь ночью он даже не вспоминал о боли, и вот она снова вернулась.

Особенно сильно болела левая нога. Прошло достаточно много времени, но напоминание о травме, похоже. не оставит его никогда. Так и будет реагировать на смену погоды, нервное и физическое истощение. И, конечно, на особо острые воспоминания.

Съемки начинались почти через полтора часа, он не проспал. Жаль, с ними не приехал массажист, вот чьи услуги не помешали бы сейчас. Попробовал размяться самостоятельно, но в колене что-то хрустнуло, и вспышка боли лишила его слуха и зрения. Совсем ненадолго и такое уже случалось раньше, поэтому он даже не успел испугаться.

Помнится, добрый доктор рекомендовал расхаживать ногу, так он называл длительные прогулки на специальных тренажерах, а после и просто в больничном парке. В парк Марк не ходил, прятался в своей палате от людских глаз почти до самой выписки. Но теперь его со всех сторон окружал самый настоящий парк, и он мог гулять хоть весь день.

У него было чуть больше часа, чтобы успеть «расходиться» и начинать следовало немедленно. О пробежке пришлось забыть сразу, боль оказалась почти невыносимой.

Он шел, заметно прихрамывая, не задумываясь, куда именно придет, заблудиться было негде. Когда расступились деревья и показалось открытое пространство, Марк понял, где оказался.

При свете дня граница была видна еще лучше, а вот земля, показавшаяся ночью выжженной, просто серой и пыльной. Запах гари исчез, пахло приближающимся зноем, а хотелось ощутить дыхание грозы.

Боль отступила, походка выровнялась, отпуская хромоту. И чем ближе Воронов подходил к пустырю, тем легче ему становилось. Просто целебное место какое-то, неудивительно, что когда-то неподалеку выстроили пансионат или санаторий.

Опустившись на корточки, он положил ладонь на землю, где она тут же и утонула, а в воздух поднялось серое облачко.

Пепел.

Это место совершенно точно пережило пожар. Но какая же должна была быть температура, чтобы выжечь все дотла, и что, интересно, находилось здесь раньше?

Он поднялся на ноги, отряхнул руки, хотел пройтись по пепелищу, когда услышал вдалеке голоса. Кто-то кричал. Истошно, до хрипоты. Звук совершенно точно доносился с той стороны. откуда он недавно ушел. Что еще могло случиться? Еще кого-то столкнули с крыши или… обнаружили ушедшую ночью шаманку?

Подбегая к пансионату, Марк понял, что там никого нет. Он заглянул в палатки, машины, но люди исчезли. Его прошиб холодный пот. Заброшенное здание, выгоревшая земля, исчезновение Алданы, все это закружилось в каком-то диком круговороте, увлекая его за собой. Не верить в очевидное становилось все сложнее. Разве могли пропасть без следа сразу два десятка человек? И где они объявятся, если, конечно, объявятся вообще?

Он не успел додумать страшную мысль, когда услышал новый крик. Кто-то звал его по имени. Сначала один голос, потом к нему присоединились и другие. Звук шел со стороны старого русла, и Марк поспешил туда. Боль в ноге вернулась, но была теперь скорее терпимой и обещала прекратиться полностью в ближайшее время. Он научился прогнозировать ее поведение. Осталось потерпеть не более получаса, и все придет в относительную норму.

– Ах, вот вы где! Ну и напугали же вы нас! – Игнат Сергеевич заметил его первым, радушно раскрывая объятия, будто и не было между ними никакого конфликта.

Остальные, как по команде, повернули головы в сторону подошедшего Воронова, но не двинулись с места. Творилось нечто странное, и он пока не понимал, что именно. Но был намерен выяснить незамедлительно.

– Что происходит? – он не обращался к кому-то конкретному, но Игнат Сергеевич принял его слова на свой счет.

– Ужасная трагедия! – он заламывал руки, возводил глаза к небу, видимо, представляя себя на сцене. Выглядело отвратительно. – Погиб один из актеров.

Марку казалось, что к подобному все же стоит подготавливать, а не вываливать информацию, точно помои из чана.

Народ расступился, открывая взору один из автомобилей. Не ясно, кому принадлежал огромный черный внедорожник, но, вернее всего, мужчине. Хотя гендерный признак при выборе машины давно не является определяющим.

Люди смотрели на Марка как на мессию, который должен был прийти и все им рассказать. Только он сам ничего не понимал. При чем здесь чья-то машина и почему она стоит здесь, если парковку устроили во дворе пансионата?

– Пройдемте. – Игнат Сергеевич тронул его за локоть, но сразу одернул руку, будто обжегся. – Вот сюда.

В машине кто-то был. Сидел на водительском месте. Дверь с его стороны оказалась открыта, и Марк, ведомый Игнатом Сергеевичем, обошел ее, чтобы заглянуть в салон.

Сергея Кесаря он узнал сразу. И то, что он совершенно точно мертв, не оставляло никаких сомнений. Лицо мужчины, неестественно бледное, выделялось на фоне черной обивки кресел и салона. Вместо ожидаемого аромата дорогой кожи в нос шибанул запах речной воды и тины.

Спина Кесаря прогнулась в позвоночнике, голова запрокинулась назад. Руки сжаты в кулаки, глаза широко раскрыты, а из уголка рта вытекала прозрачная слюна.

– Посмотрите внимательно, – не отставал Игнат Сергеевич, хотя меньше всего Воронов хотел бы рассматривать покойника, – у него на лице песчинки. Это речной песок. На коврике под ногами вода, да и запах соответствующий.

– Кто мог такое сотворить?

– Не знаю. Но он совершенно точно утонул. Точнее захлебнулся речной водой.

– Разве такое возможно на суше? Или он привез воду с собой? – Марк понимал, что шутить в подобное ситуации странно, но язык будто ему не повиновался.

– Не нужно ничего привозить, – загадочно произнес Игнат Сергеевич и отошел в сторону. Затем оглянулся, качнул головой в сторону, приглашая следовать за ним.

Люди хранили скорбное молчание. Алдану он нашел без труда, она стояла и смотрела на него, не отводя взгляда. Чуть в стороне Воронов увидел Веру. О чем она думала в тот момент? Была ли напугана, как все остальные? И почему смерть человека в нем самом не вызывает каких-то сильных переживаний? Можно все списать на непродолжительность знакомства, однако смерть любого из них может расцениваться как потенциальная опасность для каждого.

Это странное место сплотило их и одновременно заставило быть осторожными друг с другом. Может, только у Марка такие мысли, но ощущение того, что они никогда отсюда не выберутся, крепло с каждым днем.

Не поэтому ли ему не жаль Кесаря, что на его месте мог оказаться сам Воронов? Или Алдана? Вера?!

Вспомнились слова шаманки о жертве и о реке, которая никого не отпустит. А еще он вспомнил, что послезавтра наступит день, в который тринадцать лет назад, четверо друзей пришли сюда за исполнением желаний. Невозможно поверить, чтобы Женька загадал остаться здесь навсегда. Или Мишка, в одночасье замолчавший, замкнувшийся в себе. Что пожелал он?

Все просто, никто или ничто, не собирался исполнять их желания. Силы, с которыми они столкнулись, ничего не дают, а, наоборот, отнимают.

Зачем им нужна жертва? И кого еще они решат забрать? Как можно им противостоять?

Вопросы, вопросы и еще раз вопросы. Ни одного ответа.

Можно попробовать сбежать. Днем потусторонние твари бессильны. Так говорят легенды и сказки, в которые он уже готов верить безоговорочно.

Странно, но у него не возникло даже тени сомнения, что с Кесарем такое мог сделать человек. Он утонул, сидя в собственной машине, не имея даже источника воды поблизости. Хотя, в последнем утверждении Марк сильно ошибся.

Игнат Сергеевич привел его к старому руслу, которое больше не могло так называться.

Между двух берегов текла река. Она бурлила, кипела.

Быстрое течение уносило прочь сухие листья, ветки и даже целые бревна. Река очищала себя сама, избавлялась от накопившейся грязи, наполнялась жизнью.

Ее мощь чувствовалась уже на подходе. Складывалось ощущение, что где-то прорвало огромную плотину, и теперь вся сдерживаемая ранее вода, сотни и тысячи тонн воды, рванули по знакомому маршруту, рискуя вырваться за пределы сдерживающих ее берегов.

Когда в воду бросился мужчина, никто не успел среагировать. Он стоял вместе со всеми и вдруг, разбежавшись, прыгнул вниз.

Отошедшие от шока люди, бросились следом, но остановились статуями возле кромки воды. Несчастный изо всех сил греб к противоположному берегу, фыркая и отплевываясь…

…Волна поднялась из ниоткуда, течение закружилось в водовороты, раздался страшный гул, и человека выбросило обратно, точно огромную рыбину.

Река никого не отпустит. Она вернулась, чтобы сделать их своими пленниками.

* * *

У чая оказался странный вкус, но женщина, сидящая напротив, смотрела на нее такими глазами, что отказать казалось тоже самое, что нанести ей смертельную обиду, поэтому Вера сделала еще один глоток из чашки.

– Травы успокоят, – мягко улыбалась она. – Я видела, как вы испугались, когда господин Воронов едва не упал с той крыши. Главное, все обошлось.

Вера кивнула. С каждым глотком привкус трав становился все менее выразительным, и она даже немного огорчилась, когда поняла, что все выпила.

– Специальный рецепт, но много нельзя. Это почти лекарство, – перехватив ее просящий взгляд, подсказала женщина. – Ночью вы будете хорошо спать, утром почувствуете себя обновленной. Еще моя бабушка заваривала этот сбор, когда я болела.

– Алдана, – Вера надеялась, что произнесла имя правильно, – вы ведь позвали меня сюда не чаи распивать. – Получилось немного грубо, но все спишется на нервозность и стресс. – Так в чем дело?

– Вы правы, – она отставила свою чашку в сторону, и Вера только теперь поняла, что та не сделала ни одного глотка. Вряд ли ее хотят отравить, но все же такое поведение заставляет насторожиться. – Мне очень нужно, чтобы вы меня выслушали и поверили. Все, кто приехал сюда, находятся в большой опасности, и людям нужна защита.

– Этими вопросами заведует Игнат Сергеевич, – Вера не понимала к чему клонит женщина, – обратитесь к нему, он все решит.

– Я говорю не о такой защите, – отмахнулась Алдана. – Сейчас я скажу то, что должно заставить вас верить мне. Вы ведь хотите увидеть лицо повешенного? Он все еще приходит к вам?

– Кто вам об этом рассказал? Сразу предупреждаю, на меня подобные фокусы не действуют. – Вера вскочила на ноги, но ее удержали за рукав, попросив присесть обратно. Она подчинилась, хотя не собиралась. – Что вы подмешали мне в чай?

– Господин Воронов тоже называл меня шарлатанкой, – она кажется совсем не обиделась, – пришлось показать ему кое-что. Только, он все равно не поверил и меня расстраивает его неверие. Я не хочу погружать вас в кошмар, как делал доктор. Его таблетки вам не помогли бы, вы правильно делали, что выбрасывали их. А в чае успокоительный сбор, я ведь объяснила в самом начале.

– Вы говорили с моей матерью? Знаете, моего лечащего доктора? Кто вы такая, черт вас дери?!

– Не нервничайте. – У нее были теплые руки, с мягкой и нежной кожей, совсем, как у мамы в молодости. – Я хочу помочь. Всем нам. Сила реки растет, скоро она покажет свою мощь, и единственная, кто сможет ее остановить, вы.

– Как? Что я могу сделать? И о какой реке вы говорите, если ее давно нет? – Вера понимала, где она находится, кто сидит перед ней и даже то, что нужно сопротивляться, ее явно ввели в состояние гипноза. – Откуда вам известно про повешенного?

– Река уже проснулась, – Алдана говорила тихо, почти шепотом, только Вера слышала каждое произнесенное слово. – Ей нужна жертва. А та, что могла с ней договориться, пока не может выйти. Но даже, когда заслон откроется, у нее может не оказаться достаточно сил. Я знаю, что она выбрала вас для своей цели. Я расскажу, что нужно делать. Просто слушайте мой голос…

…Она стояла на каком-то пустыре. За тучей пряталась луна, идеально круглая, яркая. Осталось немного, и она войдет в полную силу. В тот день, а точнее ночь, когда это произойдет, случится нечто важное.

Уже знакомое прикосновение, ее берут за руку и куда-то ведут. Перед глазами начинает рябить, пространство искажается, двоится и меняется. Ночь осталась у нее за спиной, даже пришлось зажмурить глаза из-за слишком яркого солнца.

Она оказалась в деревне. Ровные ряды домиков, ухоженные дворы, поют птицы, где-то лает собака. Только людей нет.

Вера смотрит на Алдану, и та улыбается ей. Неужели она не видит, что пропали все жители? Чему улыбается?

«Они все здесь», – Алдана говорит, не размыкая губ, ее голос звучит сразу в голове Веры.

«Почему не выходят встретить нас?» – Оказывается и она может точно так же. Необычное ощущение.

«Выйдут. Они должны убедиться, что мы пришли с миром».

И действительно, двери домов начинают открываться и из каждого выходят женщины, девушки и совсем еще девочки. В простых одеждах, босые, они подходят ближе, образуя круг. Здесь совсем нет мужчин, и это странно. В центре круга оказывается Вера и… Только Вера. Алдана присоединилась к тем женщинам. Теперь стало видно, что все они чем-то похожи. Смуглые, с красивыми раскосыми глазами, темными волосами.

«Они ждут помощи, – снова голос в голове. – Мы можем им помочь, нужно только твое согласие».

«Согласие на что?»

«Узнаешь, когда придет время. Совсем скоро. Тебе в любом случае придется делать выбор, ради спасения того, кто тебе дорог».

«Я не понимаю».

«Просто запомни, когда придется сделать выбор, у тебя будет очень мало времени. Река не станет ждать. Уже утром она заберет жертву. Не мы начали ту войну, в наш дом вторглись. Они называли нас ведьмами, когда сами скрывали темную магию под благими намерениями. Река услышала нас и встала на защиту».

«Река высохла. Ее нет» – По щекам Веры текли слезы. У них был пресный вкус и запах тины.

«Река проснулась. И ты проснись…»

– Проснись! Вера, просыпайся, слышишь? – Боря Кудинов тряс ее за плечо. Вера резко села, не сразу сообразив, где она и что происходит.

– Где Алдана?

– Я откуда знаю? Вчера я ее видел, а сегодня еще нет. Она тебе зачем?

– Борь, уже утро? Или еще вечер? – Она растирала ладонями щеки, чтобы скорее прийти в себя. – Какой сегодня день?

– Четверг. – Боря смотрел на нее как на сумасшедшую. – Ты переработала, мать? Отдыхать надо больше.

Четверг. Значит, она проспала весь вечер и ночь. Тогда неудивительно, организм не привык так долго находиться в горизонтальном положении. Еще и сны снились какие-то странные. Деревня, женщины в ней. Хотя бы чаепитие с шаманкой было на самом деле или тоже приснилось? Как она умудрилась столько проспать?

– Я скоро выйду, Борь, – сказала она, намекая, что ей необходимо остаться одной ненадолго, – подожди снаружи.

Кудинов вышел, Вера опустила ноги на пол и попыталась найти свои кроссовки. Нащупать обувку не удалось, пришлось вставать. Кроссовки стояли у входа, и Вера не сразу поняла, что с ними не так. Присмотревшись, поняла, что кроссовки покрыты какой-то серой пылью.

Ее будто по голове ударили. Сон. Она стояла на пустыре, и перед ней расстилалось что-то вроде поля, устланного такой же вот пылью. Нос защекотало от запаха гари. Она чихнула.

Это не пыль. И сон на самом деле ей не приснился. Там был пепел от сожженной деревни. Она могла ее видеть, потому что она женщина. От мужчин деревня скрыта.

Откуда она это знает? Ей же ничего такого не говорили! Или все же говорили?

– Ничего не помню, – засовывая ногу в кроссовку, бормотала Вера. – Как же теперь быть?

– Ты с кем там разговариваешь? – выкрикнул Боря. – Телефон начал работать?

– Нет, – с сожалением посмотрев на молчащий мобильник, Вера вышла на улицу. – Сама с собой говорила.

– А, ну ладно, – понимающе кивнул он. – Готова к прогулке? Мне нужно снять местные пейзажи, одному скучно. Подумал, вдруг ты не занята.

Вера хотела отказаться, но потом подумала и решила, что прогулка ей на самом деле не помешает, и согласилась.

Они прошли пустой корпус пансионата и двинулись дальше. Вера думала, что там ничего нет, кроме леса. Оказалось, что там ничего не было, кроме пары каких-то сараев.

– Борь, ты уверен, что пейзажи настолько хороши, что стоит их снимать? – Вера хлопнула себя по ноге, раздавив какую-то кусачую букашку.

– Я никогда не был настолько уверен. – Боря зачем-то положил камеру на землю и двинулся к Вере. – Давно пора было это сделать.

Она не успела опомниться, как оказалась в жестком захвате, который по задумке Борьки, видимо, назывался объятиями. Вера чувствовала его жадные, какие-то злые поцелуи на шее, но вырваться не могла.

Поверить в происходящее не получалось. Это же Борька Кудинов, рубаха-парень и свой в доску. С чего он так сорвался-то?

– Боря, перестань, – получилось высвободить одну руку и упереться ею в грудь мужчины. – Зачем ты это делаешь?

Он замер. Оторвался от своего занятия и посмотрел Вере в глаза. Перед ней стоял совсем другой Боря, не тот которого она знала не первый год. Ее Боря добрый, светлый, спокойный. Этот настоящий хищник со звериным взглядом и манерами.

– Ты совсем слепая, Вера? – прорычал он, перемежая слова поцелуями, теперь уже в губы, подбородок, виски. – Я хочу тебя с первого дня, как увидел!

– Я буду кричать. – Она понимала, кричать бесполезно. Он специально увел ее подальше, чтобы никто ничего не слышал. Дура! Она ведь и правда знала о Бориных чувствах, но даже предположить не смела, что он пойдет на такое.

– На здоровье, мать! – Усмешка получилась почти садисткой. – Кричи сколько влезет.

– Боря, ты ведь не такой, – она решила надавить на совесть.

– Не такой? – он оттолкнул ее. – А какой тебе нужен? Какой, Вера? Я знаю, все из-за него! Стоило ему появиться, как ты изменилась. У меня и раньше шансов было немного, но с приходом в проект Воронова, они упали до нуля.

– Не мели чепухи. – Вера поправила задравшуюся футболку. – Воронов мой подопечный и не более. Мы с ним почти не разговариваем.

– Некогда вам потому что разговаривать, другими делами заняты!

Боря схватился за щеку, зашипев от боли. Пощечина пришлась на раненую скулу. Зачем вообще она перед ним оправдывалась? И почему ей так безразлично произошедшее? Она даже пощечину ему залепила скорее потому, что так надо, а не потому, что захотелось.

– Прости, Вер! – неожиданно застонал он. – Не знаю, что на меня нашло. Прости, я не хотел. Не говори никому об этом, ладно?

Боря снова сделался самим собой. Вере оставалось лишь поражаться таким скоропостижным метаморфозам. Место точно было проклятым, если даже в застенчивом Боре смогло разбудить самые низменные инстинкты.

– Все нормально, Борь. – Она хотела обнять его, но передумала. Не буди лихо. – Ты закончил съемку? Можем идти?

– Да, – засуетился он, – идем. Только камеру заберу.

Они отошли на приличное расстояние, когда Веру будто толкнули между лопаток. Она развернулась и увидела, что возле одного из сараев стоит высокий, худой человек. Сердце пропустило удар, она покачнулась, ощутив короткий приступ головокружения.

На нее печальными глазами смотрел Мишка и махал рукой. Вера отвернулась, закрыла лицо руками, а когда повернулась снова, у сарая никого уже не было.

– Я тоже скучаю по тебе, братишка, – тихо сказала она. Боря широко шагал впереди и не услышал ее реплику. – Скоро я вернусь и обязательно приду тебя навестить.

* * *

Приближался самый главный день в жизни Жоры. Короткой и странной жизни. По общепринятым законам он вообще подросток. От такой мысли стало смешно и весело. Но Жора экономил радость, еще не время. Главный день еще не настал. Но он уже топчется в нетерпении у порога.

Жора чувствовал его совсем как охотничий пес и разве что не поскуливал в ожидании команды, когда можно будет сорваться и бежать туда, где ждет награда.

Накануне прилетал ворон, значит, его не оставили одного, не бросили, не забыли. Жора почти было отчаялся, ему было одиноко. Псих все время молчал, как он ни пытался его разговорить. Сидел в одной позе часами, с расфокусированным взглядом.

Лишь появление ворона вызывало в нем реакцию. Псих начинал мычать, бешено вращать глазами и хвататься за голову. Жоре даже показалось, что вот-вот тот начнет рвать на себе волосы. Ему даже стало интересно посмотреть на это, но псих внезапно успокоился и уселся в угол, снова смотреть на что-то или кого-то, видимого для него одного.

Что взять с психа в конце концов?

Когда припадок повторился, Жора обрадовался, поискал глазами старого знакомца и не увидел. Если ворон и прилетал, то его уже не было. Поди разбери этих воронов и чего у них творится в их маленьких мозгах. Может, и вовсе мимо пролетал, а этот взял и среагировал.

Псих не успокаивался, он рвался к выходу. Почему-то Жоре его мычание показалось угрожающим, ну он и приложил психа по шее, не особо сильно, так для профилактики.

Он даже развернулся спиной, уверенный, что вырубил буяна, когда тот вдруг запрыгнул к нему на загривок и вцепился зубами в ухо.

Жора взвыл, отшвыривая урода в сторону, хотел еще добавить ногой в печень, чтобы уж наверняка, успел даже замахнуться и вдруг оказался лежащим на полу.

Как хиляк умудрился схватить его за ногу, да еще и опрокинуть, Жора не понимал, да только едва не зауважал за такой вот поступок. Как человек жить-то хочет, что бросается на того, кто заведомо его сильнее и при желании хребет переломит как тростину.

Лежа на полу, притворился будто не может встать, пусть бежит. Никуда не денется, а Жора хоть разомнется.

Псих проворно взобрался по хлипкой лестнице из погреба, над головой Жоры слышались его торопливые шаги, потом сквозь щели просочился солнечный свет.

А вот теперь пора. Псих вышел на улицу. Нужно поймать паршивца и объяснить, как не хорошо он поступил.

Злоба мягко поднялась откуда-то со дна подростковой Жориной души, заурчала, выпустив когти. Злоба спала все время, потому что рядом с ним была та женщина, с ней не получалось злиться.

Он выскочил из погреба, кажется, вовсе не касаясь лестницы, будто взлетел на черных крыльях, таких же как у его знакомого ворона. Взлетел и точно в стену уперся. Псих стоял, даже не перешагнув порога. Солнца что ли боится? Привык гулять по ночам, в другое время Жора его не выпускал и сам старался не показываться, все же люди были хоть и вдалеке, но могли появиться в любой момент.

Как выяснилось, он оказался абсолютно прав. Псих махал рукой рыжей девчонке в сарафане. Она смотрела на него и что-то шептала. Может, и не шептала, а кричала во все горло, Жора не слышал. Он знал девчонку, видел ее уже. Не он, точнее, а другой. Она, как и тот с челкой, ненастоящая. Вот Жора сейчас протрет глаза, и она превратится во взрослую женщину.

Так и случилось.

Что-то странное творилось, люди моментально взрослели, менялись. Разве такое возможно? А возможно ли, что самому Жоре всего тринадцать лет, а в отражении он видит седого бугая и чувствует себя совсем как взрослый?

Снова не его мысли. Тот другой постоянно пытается выставить самого Жору психом, внушает всякое. Сколько же его еще терпеть? Скорее бы уже все закончилось.

Ворон догадался о его маяте и решил помочь. Но и сам Жора должен поработать. Сегодня он поедет за рулем настоящей машины. Сам. Он умеет, хоть тот другой и хочет вдолбить ему в башку совсем другое. Машину, правда, придется после утопить. Но он все равно успеет порулить и даже сможет нажать на клаксон.

Взамен ворон попросил какую-то глупость. Нужно перевести на лодке того, кто придет к реке. Ему не сложно, на лодке он точно умеет. Другой не умел, а он научился.

В машине пахло неприятно. Еще и покойник уселся на водительское место. Боря думал его выбросить, но ворон сказал, что покойник тоже хочет кататься. Глупый ворон, покойнику уже все равно. Но ослушаться он не посмел. Если ворон обидится и больше не прилетит, Жора не сможет закончить свое дело.

Мотор приятно урчал, а Жора крутил ручку радиоприемника, который шипел и фыркал, больше ничего. Пришлось выключить.

Покойник с пассажирского смотрел с укоризной и молчал. Совсем как псих в погребе под сараем. Жора не выдержал и прописал ему кулаком в грудь. Изо рта мертвеца полилась речная вода, запах сделался невыносимо тошнотворным, пришлось открыть все окна. В салон заполз летний зной, заполнив все пространство.

– Ничего, скоро искупаешься, приятель. – Жора сплюнул в окно тягучую слюну. – Водичка холодная, тебе понравится.

Он все сделал, как просил ворон. Большая машина ушла под воду легко и быстро. Глубина в реке оказалась о-го-го какая. Под старым руслом на самом деле была темная пропасть. Когда вода ушла, пропасть на время закрылась. Теперь все вернулось и пропасть тоже вернулась.

Все это рассказывал ворон. Им осталось свидеться последний раз, и Жора станет свободным. Он не позволит выбраться тому, другому. Пожил сам, дай пожить другому.

13

Могло ли произойти нечто сопоставимое по масштабу с уже случившимся? Молния не бьет в одно место дважды, так говорят. Вот и Марк Воронов почему-то решил, что все самое страшное позади и теперь предстояло расхлебывать заваренную кашу. Не учел он только того, что, когда в событийный ряд внедряется непознанное, здесь уже нельзя давать каких-то гарантий и прогнозов.

После смерти Кесаря никто больше не решался приблизиться к реке, хотя, все понимали, здесь спасения ждать не приходится. Когда еще поймут, что съемочная бригада пропала и пошлют поисковый отряд? Сколько из них останутся живы? То, что будут новые жертвы, как раз очевидно. Кто-то же пытался сбросить его с крыши. Разделять покушение на жизнь и состоявшееся убийство нельзя, если они произошли в одном месте и в одно время. Не ясен мотив. Ведь никакой связи между ним и Кесарем не было. Да, оба актеры, участвуют в одном шоу, и все. Вряд ли кто-то настолько обижен или разозлен, что решил собрать всех вместе и убрать по одному.

Хотя, с чего он вообще взял, что завтра их просто не накроет волной цунами с реки? После того что видели все, а именно – когда взрослого мужчину, словно пушинку подняло и вышвырнуло на берег. Как вообще он себе ничего не переломал, загадка.

Сперва все решили, будто человек мертв. Но он вдруг закашлялся, отплевываясь от залившейся в легкие воды, и, едва поднявшись на ноги, дал такого стрекача, что только пятки сверкали.

Позже, выстукивая зубами от холода, при почти тридцатиградусной жаре, чудом спасшийся говорил про странные видения, посетившие его, пока он лежал, не приходя в сознание. Он видел себя будто со стороны, пытался докричаться до окруживших его людей, подбегал к каждому, хватал за руки, не чувствуя прикосновений, пальцы проходили сквозь живую плоть. А когда заметил собственное тело, распластанное на земле, и сидящего на его груди белоглазого ворона, ощутил, как мир закружился и непреодолимая сила стала затягивать его обратно.

Те, кто еще вчера изображали перед камерами колдунов и шаманов, неистово крестились, вспоминали молитвы и обещали ставить свечи в храме до конца своих дней, только бы поскорее оказаться дома, когда спасшийся задирал футболку, демонстрируя свежие, кровоточащие царапины.

Звук мотора и отдаленный сигнал автомобильного клаксона услышали все. Подорвались, как безумные, забегали муравьями из потревоженного муравейника. Люди жаждали спасения, а получили новое потрясение.

Машина с мертвым Кесарем пропала.

Нет, она не испарилась и не слевитировала по воздуху. Следы протекторов были хорошо видны, но никто не рискнул пойти и проверить, где они заканчивались.

Подозревался каждый из присутствующих, никто не хотел верить в нечисть, угоняющую машины с покойниками. Тогда и решили все же занять пустующие номера в заброшенном корпусе пансионата.

– Так будет проще следить за передвижением каждого из нас, – вещал Игнат Сергеевич, которого Воронов практически возненавидел. Пусть другие верят в его слащавые речи и притворную доброжелательность, он пас. – Я ни в коем случае не хочу обвинять кого-то, но, если мы все будем друг у друга на виду, можно сигнализировать о внезапной опасности или пропаже кого-то. Чем быстрее среагируем, тем больше шансов на положительный исход.

Народ молчал, и в тот момент смерть Кесаря стала окончательно реальной. Ее приняли и осознали. Будь он в тот момент здесь, обязательно высказал бы собственное мнение. Он каждый раз доставал его, будто фокусник кроликов из шляпы, немедленно озвучивал и ждал реакции. Хотел популярности, фиксации на своей персоне, внимания, и вот получил в полной мере.

Воронова прошиб холодный пот. Неужели сбылось еще одно безумное желание? Как же должны быть обозлены Силы, способные провернуть подобное, на людей, чтобы с такой жестокостью расправляться с ними, представляя все, как их собственную волю?

А может, он сам притягивает ситуацию за уши и на самом деле его умозаключения не имеют ничего общего с реальностью? Или же с ирреальностью.

Слишком много всего происходит, что глупо было бы игнорировать, называть совпадением, мистификацией. Как не мог зазвонить когда-то выключенный из розетки телефон, так не мог утонуть на суше человек.

Он даже готов поверить в научность возвращения реки в давно пересохшее русло. Такое, в конце концов, хоть как-то объяснимо. А вот руки на его плечах, тогда в поезде, нельзя списать на оптический обман или сон. Не спал он. Точно не спал. И чувствовал все даже более отчетливо, нежели сейчас.

От размышлений его отвлек тычок в бок. Народ начал разбредаться, занимать места для размещения. Решение селиться на одном этаже приняли единогласно, сразу решив, что это будет второй этаж.

– Оставим дежурных в холле на всякий случай. – Марк никак не мог запомнить имена и фамилии большинства, называя их про себя просто: «мужчина» или «женщина». Говорила женщина. Она считалась самой слабой из экстрасенсов, выглядела немного чудаковатой в пестрой, попугайской одежде, обвешанная самодельными амулетами и талисманами из подручных материалов. Ее держали для отвлечения внимания. Она часто говорила странные вещи, но делала это с такой искренностью, что выгнать ее не поднималась рука. Да и зрители ее любили, хотя считали скорее шутом, нежели настоящим специалистом. – Будем дежурить по двое. Если один заснет или вдруг подвергнется воздействию, второй поднимет остальных по тревоге.

– А если оба заснут? – сказала снова женщина. Более сдержанная в одежде, хотя обожавшая перстни с крупными камнями и звенящие при каждом движении рук цыганские браслеты. Эта называет себя потомственной ясновидящей, хотя не видит дальше собственного носа и не понимает, что ее образ не ушел далеко от «городской сумасшедшей», которой она в тот момент оппонировала. – Или черти сразу на двоих нападут? Что тогда?

– Никаких чертей не существует, – отвечала ей первая женщина. Когда она говорила, то чуть приподнимала подбородок и вытягивала шею вперед. – Есть астральные сущности, они не имеют физической оболочки, выглядят как сгустки материи.

– Ты эту чепуху будешь нести своим клиентам, когда с передачи вылетишь, – возразили ей. – Все мы здесь можем умные рожи корчить. А как до дела дошло, вон чего получили. Иди, скажи Сергуне, что чертей нет и он сам неудачно водички попил. Или тому вон, который уплыть хотел. Далеко уплыл-то, милок?

– Не вижу ничего смешного! – «Милок» дрожал осиновым листом, укутанный до самого подбородка в теплый плед. Он никак не мог согреться с того момента, как пришел в себя на берегу. – Можете сколько угодно делать вид, что ничего не происходит. Я все видел. Ворон прилетал и прилетит снова. Он каждого пометит, так и знайте.

– Ну хватит! – не выдержала ведущая. – Вы как хотите, а я пошла. Противиться большинству не стану и займу комнату. Но если подхвачу какую заразу, вы все вылетите с шоу как пробки. Запомнили?

Ей было страшно. Не меньше, а может, и больше остальных. И если всех их объединяла конкуренция, которая при определенных обстоятельствах могла переродиться в нечто совершенно иное, то Диана всегда оставалась одна. Общее горе сближает. У Соул же не было общего с другими даже горя. Хотела ли она этого или просто не снимала примеренный однажды образ, уже не важно. Она как капитан, уйдет на дно с кораблем, не побежит вслед за крысами. То, что девушка давно считает шоу своим, ни для кого не секрет. Что неудивительно при ее отдаче работе. И ей в идеале стать бы любовницей, а в перспективе и женой одного из больших боссов. Но и здесь она выбрала свою линию, за что Марк на самом деле ее уважал.

Он мало чего знал о ее карьере ведущей, но слухами земля полнится. Соул никогда не просила помощи, всего добивалась сама, пробивала себе путь грудью, без малейшего намека на пошлость данного оборота.

Каждое ее слово, каждое действие продумано до мелочей. Капризные выходки, скандальное поведение, все работает на образ. Она ничего не делает просто так, но знает результат любого своего жеста, реакцию на каждую «случайно» оброненную реплику заранее.

Сейчас она снова демонстрировала независимость, выстроила границу, в которой оставила небольшую дверцу, сообщив, что мнение большинства для нее не определяющее, но она прислушается. Она как бы своя, ей можно доверять, но подходить ближе разрешенного не рекомендуется.

Народ заглядывал в комнатки, похожие как близнецы, придирчиво рассматривались одинаковые стены, с облупившейся местами краской, проверялись на прочность кровати, открывались окна и оценивался вид за ними.

В итоге расселились все, и осталось всего два свободных номера. В один тут же юркнула девушка, кажется, оператор или, может быть, гример, вторая досталась Марку. Та самая, где осталась расстеленная постель.

Было странно входить туда. Он словно выгонял прежнего хозяина, не поставив того в известность. В остальном комната ничем не отличалась от других. И были ли те видения, что «показала» ему Алдана, связаны именно с ней, не важно. Нужно задуматься о других, куда более важных и насущных вещах. Например, как переплыть реку и не быть выброшенным обратно.

Ближе к вечеру, людям все же надоело сидеть по комнатушкам без удобств и развлечений, и почти все спустились в просторный холл.

Взрослые люди с интересом рассматривали мозаичные стены, трогали нехитрую оставшуюся мебель, заглядывали за стойку администратора, и больше всего в тот момент они были похожи на забравшихся в пещеру детей. Каждая мелочь казалась им самым настоящим сокровищем, и в глазах вспыхивали искры любопытства.

Осветители расставили прожекторы, но пока не включали, летом темнело поздно. Кто-то принес нехитрые закуски, разложив на стойке, устраивая некое подобие фуршета.

Общая атмосфера хоть и оставалась напряженной, все равно чувствовалось некое расслабление. Будто бы стены здания могут защитить от любой напасти. По факту единственная защита, которая была гарантирована, – от дождя и ветра.

Когда к их компании присоединился новый человек, все прозевали. Женщина вошла в стеклянные двери и поздоровалась.

Мерный гул разговоров стих, словно кто-то нажал кнопку отключения звука на пульте телевизора, работающего для фона.

– Добрый вечер, – улыбнулась гостья. – Надо же было так далеко забраться.

Она обвела холл взглядом и целенаправленно пошла к конкретному человеку. У Марка заломило за грудиной. Воздух перестал поступать в легкие. Он так и стоял с открытым ртом, пока в полной тишине к нему приближался цокот каблучков.

– Здравствуй, папуля. Ты не сказал, что нужно идти сюда. Смотрю стоят машины, шатры, а никого нет. Уже решила, что меня разыграли. Хорошо, тот мужчина подсказал, где вас искать.

– Здравствуй, Амалия, – прохрипел Марк моментально осипшим голосом и только тогда она посмотрела на него, отстранившись от Игната Сергеевича.

– И ты здесь? – она была прекрасной актрисой, но сыграть удивление в этот раз не смогла.

* * *

В записке, переданной пацаненком, было всего несколько строк. Марк запомнил их наизусть, каждая буква оказалась выжжена в памяти болезненным клеймом.

«Марк, я вышла замуж. Пожалуйста, не ищи меня. Я счастлива и желаю тебе того же».

Спустя четыре месяца получить такое? Неужели он не заслужил хотя бы чуточку сочувствия и понимания? Он не думал ни о чем, кажется, даже дверь запереть забыл, так спешил.

Машина приветственно заурчала, педаль газа стала его продолжением. Он летел по дороге, не обращая внимания на возмущенные сигналы, не видел никого, кроме нее. Амалия, скорее всего, догадывалась, что он бросится в погоню, и пыталась оторваться. Петляла, подрезала и обгоняла других водителей. Она была идеальна во всем и на дороге чувствовала себя как рыба воде.

Когда он потерял ее из вида, не понятно. Она просто растворилась в живом потоке. Марк в бессилии ударил по рулю и, признав свое поражение, решил остановиться.

Впереди расстилалась серой лентой трасса, по обеим сторонам раскинулись бескрайние поля. Именно эти поля, с их увядающей осенней красотой стали последним, что он увидел, когда нога давила на тормоз, не чувствуя никакого сопротивления.

Он даже запаниковать не успел, когда его вдруг дернуло сначала в одну, потом в другую сторону. Земля и небо несколько раз поменялись местами.

Было больно. Особенно левой ноге. Потом яркая вспышка фар встречной машины и спасительная, всепоглощающая темнота.

– И ты здесь?

Совсем не так он представлял их встречу. А он представлял. Строил целые схемы, мысленно писал сценарии, прокручивая снова и снова картинку за картинкой. Одержимость женщиной не проходит просто так.

Теперь она стояла перед ним, живая и осязаемая. Так почему он до сих пор не заключил ее в объятия, почему не целует с той страстью на грани жестокости? Неужели ждет разрешения, как когда-то?

Амалия совершенно не изменилась, если не считать того чудовищного решения, которое она приняла, перекрасив свои платиновые локоны в вульгарный рыжий. Хотелось протянуть руку и сдернуть с нее парик. Ведь не могла она в здравом уме поступить так. Зачем изуродовала себя?

Марку нравились рыжие. Ведь любил он когда-то Веру, в том числе и за медь в волосах, за веснушки на носу. Амалия казалась жестокой и безыскусной пародией на себя саму. Он, наверное, спросил бы, для чего она так поступила, понимая, что других вопросов просто нет. Своим поступком в прошлом она выжгла его душу, ту ее часть, которая была отдана одержимости ею.

Все еще прекрасна, все еще неповторима, но уже не желанна. Он никогда не любил Амалию, теперь это даже не страшно произнести вслух. Только зачем? Она, наверняка, знала об этом всегда. Ему же открытие не принесло ничего, даже облегчения. Прошло. Перетерлось в жерновах времени, унеслось пеплом выжженной души с новым ветром.

– Как видишь. – Голос еще казался севшим, как у простуженного. – Зачем здесь ты?

– Амалия моя дочь, – вмешался в разговор Игнат Сергеевич, – она должна была сняться в нашем общем проекте. Но, как видите, некоторые обстоятельства отодвинули планы.

– Папа?

И как Марк не замечал раньше, что ничего загадочного в Амалии нет? Обычная кукла, ничем не лучше той же Дианы.

– Милая, – привычно залебезил Игнат Сергеевич, – я тебе все объясню позже. Ввиду некоторых недоразумений, нам пришлось отложить съемки. Временно.

– Так вы и есть Амалия? – Вера пересекла холл от стойки до того места, где стояла их троица и протянула руку для приветствия. – Рада познакомиться лично с той самой выжившей девочкой. Вы ведь смотрели прямой эфир? Я сочувствую, должно быть вам было очень страшно тогда? Хорошо, что все прошло. Правда же?

– Правда. – Марк едва не уронил собственную челюсть. И даже не понять, что его шокировало больше, смущенная Амалия либо слова Веры. – Для того я и приехала, чтобы рассказать свою историю, так сказать на месте событий.

– Тогда знакомьтесь, Марк Воронов. – Вера улыбалась во весь рот, чем напугала Марка. – Он рассказал о вас больше других. Внешность описал предельно точно. Вам, кстати, идет рыжий цвет.

– Благодарю. Природа не обделила меня. – Амалия уже взяла себя в руки, голос ее сделался вновь уверенным и властным. Даже произнося слова благодарности, она смогла принизить собеседника.

Вера отошла в сторону, но ее место тут же заняли другие. Все, кто был в холле, метнулись к прибывшей. Каждый хотел спросить, как она сюда попала. Надо же, а ему и не пришло в голову поинтересоваться.

– Думаю, как и каждый из вас, – повела плечами, выпрямила и без того идеально ровную спину, – на лодке.

Слово «лодка» повторилось эхом на разные голоса, но с одинаковой интонацией безграничного удивления.

– Ну да. А что здесь такого? Моста я не увидела. Водитель высадил меня у реки и уехал.

– Вы привезли лодку с собой?

– Я похожа на человека с лодкой? Куда бы я ее, по-вашему, дела? На берегу ждал мужчина, он назвал мое имя, сказал, что поможет перебраться. Если честно, я думала, что на тот момент уже началась съемка. Лодка выглядела как в фильме ужасов, старая и вся какая-то ободранная. – Амалию даже передернуло от воспоминаний.

– А что за мужчина там был? – Лицо Игната Сергеевича лучилось надеждой, когда он задавал вопрос. – И где он теперь?

– Папа! Я не понимаю, что за допрос! Обычный мужчина, высокий, широкоплечий, я бы даже назвала его великаном. Волосы седые, очень короткие.

– И он просто так перевез тебя через реку? Доченька, уверяю, от твоего ответа многое зависит.

– Отдых на природе плохо на тебя влияет, папа. Мы переплыли реку, он помог мне выйти на берег и подсказал, где искать телевизионщиков. Я попросила проводить меня, но он ответил, что у него много дел.

Уже через час стало известно, что никакой лодки у реки нет. Мужчину тоже никто не встретил. На Амалию косились с неприязнью, но в открытую конфронтацию не вступали.

Марк без труда догадался, что бугай, которого многие видели в день приезда, и лодочник, помогавший Амалии попасть к ним, один и тот же человек. Он же затащил Марка на крышу.

Стало ли больше ясности после такого? Нет. Наоборот, еще больше все запуталось.

От наступившей было идиллии, хотя скорее ее видимости, ничего не осталось. Вернулась прежняя нервозность, только теперь она укрепилась уверенностью, что людям что-то недоговаривают. Ведь если кто-то смог попасть сюда, значит, должен быть выход отсюда.

У него самого не находилось ответов, но кое-что могла прояснить Вера.

Он нашел ее на улице, точнее увидел через стеклянные двери, как она уходит и поспешил догнать.

– Решила проверить слова Амалии про лодочника? – он не придумал, с чего начать разговор, и ляпнул первое, что пришло в голову. Улыбнулся.

– Вы с ней отличная пара, Воронов. – Хлесткие, как порывистый ветер слова, ударили по ушам. – Ты умеешь притворяться влюбленным, она же вообще выдает себя за другого человека. Мне даже польстило, что тем человеком оказалась я.

– Подожди, – оглушенный услышанным, Марк на автомате продолжал улыбаться, – я не понимаю, о чем ты.

– Воронов, ты серьезно? – А теперь на него обрушилась целая лавина. Вера повторила слова, которые он не единожды слышал когда-то от Амалии. Даже интонацию повторила почти точь-в-точь.

– Серьезнее некуда. Объяснись.

– Это я должна объясняться? – Вера запрокинула голову и рассмеялась. – Извини, я не знала, что у твоей наглости нет предела.

– Вера, я жду.

– Ну хорошо, слушай. Я знаю, что ты рассказал этой… Амалии о том, что произошло той ночью, когда мы убегали отсюда с тобой и Мишкой. Только тебе показалось мало, и ты устроил тот прямой эфир. Не надо, Марк, – заметив его попытку что-то сказать, прижала указательный палец к его губам, – лучше молчи. Игнат Сергеевич все мне рассказал. Женщина приехала сюда, чтобы поведать свою историю о том, как тринадцать лет назад она вместе со своим любимым пришла на старинное кладбище, чтобы… Мне продолжать?

– Не знаю, откуда у тебя подобные фантазии, только я ничего никому не рассказывал. И прямой эфир стал для меня полнейшей неожиданностью. Я вообще думал, что это твоих рук дело.

На секунду ему показалось, что она испугалась. Глаза Веры расширились, она закусила нижнюю губу и сжала руки в кулаки.

– Я специально не стал говорить лишнего, чтобы те события не смогли связать с тобой. Происходящее здесь сегодня для меня такая же неожиданность, как и для тебя.

– Даже если бы я хотела поверить тебе, уже не смогла бы. Извини.

– А я не обязан оправдываться за то, чего не совершал. Лучше бы нам вместе подумать, как будем выбираться.

– Ты про того лодочника?

– Не думаю, что он поможет, – с грустью констатировал Марк. – Если помнишь, тогда тоже была вода. Немного, но достаточно для того, чтобы кроссовка осталась в грязи. Хотя, за несколько часов до того, русло казалось сухим.

– Шел дождь, – осторожно напомнила Вера.

– Ты сама бы поверила в подобное объяснение? Вот именно. Можно я задам тебе вопрос?

Она не ответила, просто кивнула.

– Чего ты испугалась в ту ночь? Почему кричала?

– Вы с Женей ушли, вас долго не было. Я не хотела выходить из палатки, но когда замигал и погас фонарь… Я побежала, мне послышалось, что Мишка зовет меня. Но его нигде не было, и я поняла, что заблудилась. Начала звать вас и тут услышала треск, будто ветка ломается. Обернулась и…

Марк не стал дослушивать. Порывисто обнял ее, прижал к себе. Только бы она не стала вырываться, тогда он не сможет ее удерживать, отпустит, чтобы не думала, будто он пользуется своей силой. Вера замерла. Испугавшись, что перегнул палку, Марк ослабил объятия, но она никуда не делась. Так и стояла, прижавшись к его груди, сложив руки в замок, упиравшийся в подрагивающий подбородок. Марк осмелился коснуться ее макушки самыми кончиками пальцев и, лишь поняв, что Вера не против, погладил по волосам.

– Там был покойник. – Вера справилась с рыданиями, подняла заплаканное лицо на Марка. – Повешенный. Я потом его почти каждый день в кошмарах видела. Там он спускался со своей ветки и полз ко мне. А ты?

– Что я?

– Кого видел ты?

– Ворона, – ответил он.

– С белыми слепыми глазами, – добавила Вера, снова уткнувшись ему в грудь.

* * *

Амалия стояла у панорамного окна и все видела. Воронов не таясь обнимал рыжую девицу. Она не была дурой и поняла, для чего ей самой пришлось перекрасить волосы и из-за чего она несколько дней не решалась посмотреть в зеркало. Что ж, так даже лучше. Просто теперь придется ускорить события.

Ей бы только ночи дождаться.

* * *

После откровений Веры в голове Марка творился кавардак. Он уже привык к своей бессоннице, но сегодня для нее хотя бы нашлась причина. Даже две причины.

Зачем приехала Амалия? Да еще с обновленной внешностью. Чего она пытается добиться этим маскарадом? Ее удивление не впечатлило, она прекрасно знала, кого встретит и хорошо подготовилась. Держать лицо она умела всегда, но даже она не смогла бы скрыть эмоций. А значит, все готовилось заранее. Теперь хотя бы понятно, кто такой Игнат Сергеевич.

Да, Вера объяснила, что она по какой-то чудовищной и необъяснимой причине действительно должна рассказать якобы свою историю из прошлого, связанную с этим местом, где все они застряли. Не ясно другое, почему взяли за основу историю Веры? Она, кстати, обещала показать сценарий, сказала, что не все в нем достоверно и есть откровенное сочинительство. Например, про повешенного там ничего не значилось. А вот белоглазый ворон имелся. Странно. Кроме них, вообще никто не мог ничего рассказать. Миша молчит, Женя погиб в ту самую ночь.

А что, если…? Нет, не мог Женька выжить. Если бы был жив, дал о себе знать. Они же не в детективе каком-то, где один из героев вдруг «воскресает» из мертвых и сообщает, что много лет готовил месть. Такую версию можно смело отметать как несостоятельную.

Вторая по счету, но не по значимости, причина в Вере. Ее слезы что-то задели в нем, заставили вспомнить. Он снова начал сомневаться, а это плохо. Женщины существа ранимые, могут расплакаться по сущему пустяку. Поплачут и забудут, а мужику сиди и думай, чего она вдруг. Просто настроение испортилось или открылась настолько, что не испугалась предстать перед ним с красным, опухшим лицом.

Можно спросить у нее напрямую, но ее слова о том, что, если даже захочет, уже не поверит ему, дали понять многое. Не станет она открываться. Скорее всего, сегодня он просто стал свидетелем ее мимолетной слабости. Поплакала и забыла, а ему думай…

Шаги в коридоре заставили его подорваться с места. Кто-то прошел мимо его двери и замер. Шаги стихли. Марк тоже замер, стараясь не выдать себя. Внизу «дежурили» двое, вполне может статься, что один из них совершает «обход», но он точно помнил, что это не обсуждалось. Речь шла только о несении вахты на первом этаже.

Шаги тем временем возобновились, и Воронов аккуратно опустил ручку, чтобы открыть дверь.

Логика его действий была проста, если в коридоре свой, он просто скажет, что услышал его, и пожелает спокойной ночи. Если же там кто-то чужой, например, тот бугай, тогда придется действовать по обстоятельствам, потому как придумать план за такое короткое время он не успеет.

В коридоре было темно, рассмотреть хоть что-то в такой кромешной тьме оказалось непросто. Как вообще можно там ходить, когда ничего не видно? Точно в ответ на его мысли, зажегся голубоватый огонек. Мобильник, понял он. Некто точно не хотел быть замеченным, потому как не включил фонарик, а освещал себе путь экраном телефона. Не бог весть какое освещение, но не споткнуться вполне поможет.

Огонек плыл в глубь коридора, не позволяя рассмотреть того, кто держал телефон в руке. Остановился. Медленно пополз вверх, вдоль одной из дверей, словно хотел посмотреть номер на ней. Возможно, так и было, потому как в один момент свет потух и когда зажегся снова, рука, держащая телефон, поднесла его к лицу.

Это была Амалия. Она не заметила слежки и толкнула дверь, возле которой стояла. Вошла. Марк понял это, когда огонек пропал. Вряд ли она просто выключила телефон для экономии зарядки.

Он попытался вспомнить, кто заселился в конце коридора, и, когда понял, испытал смешанное чувство отвращения, злобы и ревности.

Если он не ошибся, значит, Амалия вошла в комнату оператора Бори. Не сложно догадаться, для чего женщина под покровом ночи отправляется к мужчине, не желая быть замеченной.

Единственное, что он не мог и не желал понимать: почему именно Кудинов?

Вернувшись в свою постель, Марк некоторое время слушал стук собственного сердца. Ему казалось, что его слышит не только он, а все, кто находятся с ним на одном этаже.

Решить будто Амалия поступает ему назло не выходило. Не стала бы она делать из этого тайну. Значит… Да ничего оно не значит! Может, это вообще не она! Что он там особо рассмотрел-то?

А если и она, то ему-то какая разница? Между ними все давно кончено. И если подумать, ничего никогда не начиналось.

Сколько он пролежал без сна, неизвестно. Пару раз казалось, что кто-то стучит в окно. Он вставал, открывал створки, но снаружи никого не было. Потом снова слышал шаги, но, скорее всего, они раздавались с первого этажа.

Когда кровать скрипнула, продавливаясь, он не сразу понял, что задремал. Резко открыл глаза, рывком поднялся и сел, встретившись лицом к лицу с Амалией.

Хотел что-то сказать, но она не позволила. Как совсем недавно Вера, Амалия прижала палец к его губам, попросила молчать. Марк чувствовал, как ее вторая рука тянет простыню, которой он был укрыт, а после ложится на бедро и плавно опускается на его внутреннюю сторону. Он не смог сдержать стон, и Амалия накрыла его рот своими губами…

Утро принесло головную боль как от похмелья. Марк знал, что находится в комнате один, и только зудящая от жадных поцелуев кожа на шее, груди и животе, дала понять, что все произошло на самом деле.

* * *

После проведенной ночи Марк был уверен, что должен поговорить с Амалией. Они не сделали этого однажды, но теперь просто обязаны расставить все точки в нужных местах. Когда-то он мечтал о ее возвращении, и теперь, когда желаемое вдруг исполнилось, он понял, что хотел совершенно другого.

Она, как назло, все время находилась рядом с кем-то, и он никак не мог выкроить момент, чтобы остаться с ней наедине. Неужели она намерено избегает его? Может, видела, как ночью он за ней шпионил, и теперь ей стыдно? Он сам едва не рассмеялся от подобных мыслей. Амалия и стыд никогда не стояли рядом. Она делает все, что ей захочется, не испытывая никакого дискомфорта.

Ему необходим был разговор с ней. Нужно закрыть гештальты, навсегда прекратить череду воспоминаний, анализа и самокопания.

Вопросов, собственно, было немного. Узнать бы, зачем она сюда приехала и почему пришла к нему ночью после проведенного времени с другим мужчиной. Не то чтобы он ревновал, но брезгливость ощущал точно. Все равно что облизать ложку после другого человека.

Еще и Вера со своими откровениями! Откуда ему было знать, что она на самом деле пережила? Она ведь не рассказывала ничего. Правда, у них и возможности такой не было. Родители слишком быстро собрались и увезли его с собой. До сих пор не ясно, к чему была такая спешка. Не посадили бы его в самом-то деле, теперь это уже очевидно. Да, тогда было страшно от неизвестности. И все равно не понятно, зачем было уезжать.

Вера ведь никуда не уехала. А ее положение куда плачевнее. Ему что? Подумаешь, разлучают с девчонкой! Сколько их еще будет у семнадцатилетнего парня! Она же осталась совершенно одна. Без помощи и поддержки.

Мысли неслись, как пластиковые лошадки на детской карусели. Не выбраться, не остановиться. Но и гонять их по кругу тоже не имело никакого смысла. Кто сможет ответить, сколько у него или у любого из них осталось времени. Что, если завтра он просто не проснется? И если загробная жизнь существует, а рассказы о ней правда, ему точно суждено бродить привидением до конца времен и пугать живых леденящими душу завываниями.

Если бы он только знал, что в тот самый момент решалась его судьба, наверное, удивился бы собственной прозорливости. Пока же Воронов увидел силуэт в окне своей комнаты, и сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Забежав в корпус, он едва не сбил с ног Амалию и, не обращая внимания на ее негодующий вид, понесся по лестнице вверх.

Двери в номерах не запирались и теоретически войти к нему мог кто угодно. Вопрос: зачем? Воровать здесь нечего. Если кто-то искал его самого, с чего бы стал заходить, видя, что в помещении пусто?

Марк толкнул дверь, сразу же понимая, если кто и был здесь, он уже ушел. Как именно ушел, тоже не являлось тайной. Окно оказалось распахнуто настежь, на подоконнике остался след от ботинка. Явно мужского, судя по размеру.

Что это дает? Некто забрался в незапертую комнату… для чего? Ему точно не показалось, так как открытое окно и грязь от подошвы были красноречивее любых слов.

И что теперь делать? Проверять каждого, заставляя снять обувь и сравнивать узор протектора?

Бред же!

Запереться на ночь тоже не получится, даже забаррикадироваться нечем.

Опять же неизвестно, забирались конкретно к нему или злоумышленник (Марк решил называть его именно так) прошелся по каждой комнате? Он ведь не смотрел на окна специально, а если и посмотрел бы, не заметил ничего странного, зная, что каждая из них временно заселена.

Неясная доселе тревога окрепла, превратилась в четкое предчувствие опасности, почти свершившегося несчастья. Он даже не подозревал, насколько близок был в своих догадках.

Вряд ли злоумышленник прятался под кроватью, но Марк все же заглянул сначала под одну из них, потом под вторую. Там-то он и заметил что-то светлое, прямоугольное.

Записка.

Распечатанный на принтере текст гласил: «У меня есть ответы на все интересующие тебя вопросы. Приходи сегодня, как стемнеет, к реке. Не вздумай никому проболтаться, иначе ничего не узнаешь».

Вот тебе и раз. Просто шпионские страсти какие-то. Кому могла взбрести в голову идея тайно подбрасывать записку, используя такой странный способ? Проще было сунуть ее под дверь, когда сам Марк находился в комнате. Он ведь мог даже не узнать о послании, если бы не полез под кровать искать спрятавшегося под ней преступника.

И не розыгрыш ли это? Вдруг кому-то сделалось скучно, и он решил развлечься таким странным способом.

Очень хотелось верить, что все время их продолжали снимать и записка часть выстроенного плана. Он придет к реке, никого не увидит, потом резко вспыхнет свет, и съемочная группа поздравит его с окончанием работы. После чего случится банкет и все с облегчением разъедутся по домам.

И пусть он понимал, что такое развитие событий возможно разве что в параллельной вселенной, думать так оказалось чем-то сродни приему обезболивающего препарата: не вылечит, но хотя бы заставит немного отвлечься.

За день он так и не смог поговорить с Амалией и сделал новое для себя открытие: Вера тоже его избегала. Стоило им оказаться в поле зрения друг друга, как она немедленно делала вид, что идет в совершенно другую сторону. Хотя, после вчерашних ее рыданий на его груди, Марку внезапно показалось будто между ними начал потихоньку таять ледник.

Он решил не торопить события и дать ей время все обдумать, не подозревая, что этого самого времени у него самого оставалось совсем немного.

Буквально до вечера.

14

Вера не понимала, что с ней творится. Она ревновала Воронова, и как ни пыталась найти другое объяснение своим чувствам, так и не смогла себя переубедить.

Она давно не любила его, это очевидно. Тогда почему, встретив утром выходящую из его номера Амалию, едва не вцепилась ей в волосы и не начала таскать по всему коридору, попутно надавав пощечин?

Ведь у нее было отличное настроение, Вера впервые за долгое время по-настоящему хорошо выспалась и готова была улыбаться новому дню, когда ей так бесцеремонно его испортили. Это был почти удар под дых, неожиданный, от этого еще более болезненный и совершенно не заслуженный.

В общем, хорошее настроение улетучилось, а на смену ему пришло беспокойство. Ноющее, тупое чувство тоски и безысходности лежало тяжелым камнем где-то в районе желудка, не позволяя забыть о себе ни на минуту.

Еще вчера она была переполнена решимостью поговорить с Вороновым, обсудить свою выходку, иначе и не назовешь то, как она расплакалась у него на груди. Признаваться, что ей понравилось, как он гладил ее по голове, обнимал, прижимая к себе, без всякого намека на нечто большее, чем простое и понятное желание помочь, притом совсем не хотелось.

Там, в его объятиях, Вера чувствовала себя снова юной, безрассудной, чуточку глупой, но живущей с надеждой в сердце, что все обязательно будет хорошо.

Марк тоже казался ей прежним. С его лица исчезло настороженное, хмурое выражение, стерлись шрамы, о которых ей хотелось бы его расспросить. Но она могла так сделать с прежним Марком Вороновым, не с этим. Новый он казался чужим, ненастоящим. Словно кто-то играл его роль.

Проходя мимо его номера, Вера слышала шаги, какую-то возню. Щеки ее моментально вспыхнули, и она поспешила уйти, не желая становиться свидетельницей его любовных похождений. Она даже не удивится, если на этот раз там и вовсе будет другая женщина, а не Амалия. От него можно ожидать чего угодно.

Почти дойдя до своего номера, Вера услышала за спиной тяжелую поступь. Обернулась и очень удивилась, увидев, как Марк собственной персоной толкает дверь и входит в свой номер. Вид у него при этом был растерянный, даже напуганный.

Она простояла какое-то время, борясь с желанием зайти и спросить, что у него случилось. Но решила, что не стоит влезать, если тебя не просили об одолжении. Он даже не заметил ее, настолько был возбужден.

Догадайся Вера об истинных причинах его поведения, а уж тем более об их последствиях, она бы бросила все и, наплевав на собственные убеждения, призналась, что все еще испытывает к нему нечто, чему пока сложно дать определение.

Но она не знала и почти час прорыдала, упав лицом в подушку. Плакала и даже не понимала до конца причину этих слез.

Находиться долго в номере, даже зная, что за стеной есть живые люди, она не могла. Ее постоянно выталкивало на улицу. И только ночь прошла спокойно, она буквально отключилась, едва уронив голову на подушку. Вот и теперь Вера поднялась на ноги, как смогла привела себя в порядок и решила, что пора прогуляться. К тому же небо начинало заволакивать тучами, скоро пойдет дождь, лучше бы успеть до его начала.

Проходя мимо номера Марка, она заметила, что его дверь открыта, а самого хозяина нет. Возможно, он только вышел и скоро вернется. Вера не собиралась входить, но распахнутое настежь окно вызывало опасения. Если Воронов не вернется до дождя, ему замочит постельное белье и придется спать на мокром. Она просто закроет окно и уйдет, притворив за собой дверь.

Она не собиралась читать записку, не в ее правилах заглядывать в личные вещи постороннего человека, просто успела выхватить несколько слов и дальше все произошло само собой.

Камень в желудке заворочался, царапая острыми гранями. Почему ее так напугало написанное? Может, тот, кто ее сюда принес, действительно хочет помочь. Помочь им всем. Но по какой-то, понятной лишь ему логике выбрал в качестве парламентера Воронова.

Главным условием значилось соблюдение секретности, и Вере оно показалось странным. Никто не может переплыть реку, чтобы оказаться на противоположном берегу. Следовательно, и тот, кто писал, находится в точно таком же осадном положении. Не может быть, что неизвестный он или она хочет помочь только одному человеку? Или все-таки может? И связано ли это как-то с неожиданным появлением Амалии?

Хотя не такое уж оно и неожиданное. Игнат Сергеевич предупредил Веру заранее. Разумеется, он не в одиночестве принимал решение о включении ее в процесс съемок.

Чем больше она пыталась распутать клубок мыслей, тем сильнее затягивались узлы и конец нити все никак не находился.

Услышав шаги на лестнице, Вера положила записку на место, надеясь, что Марк ничего не заподозрит. А закрытое кем-то окно примет на свой счет. Забыл, с кем не бывает?

Сделав вид, что идет от своего номера, она старалась вести себя спокойно и естественно, для чего пришлось приложить немало усилий. Теперь она знает нечто, что не даст ей покоя.

Решение проследить вечером за Марком показалось естественным и не нарушающим условий анонима. Воронов никому ничего не сказал, она сама догадалась. К тому же она не собиралась выступать открыто, у реки есть где спрятаться, и она сможет понаблюдать за встречей издалека.

Лишь бы это не оказалось шифровкой от Амалии, приглашавшей любовника на приватное свидание.

Порадовавшись, что не носит ярких вещей, Вера подобрала удобные черные джинсы, темно-синюю водолазку (к вечеру заметно похолодало) и неизменные кроссовки.

Ждать было невыносимо, и когда в окно пролились первые сумерки, она лежала на кровати поверх одеяла в полной экипировке. На первом этаже веселился народ. У Бори Кудинова сегодня день рождения, и он угощал всех вином. Вере нужна была свежая голова, и от вина она отказалась, только сделала вид, что пригубила. Позже, сославшись на головную боль, ушла к себе.

Глаза прикрыла всего на секунду, а когда открыла, снаружи вовсю царствовала ночь…

Даже зная, что Марка нет, Вера все же заглянула в его номер, предварительно постучавшись. Пустая постель, окно закрыто. Было похоже на то, что он вообще не возвращался сюда, если бы не отсутствие злополучной записки.

Вера спешила, еще надеясь успеть и радуясь полной, яркой луне.

Света оказалось ровно столько, чтобы не спотыкаться на каждом шагу, но и не выдать при этом своего присутствия.

Ей показалось, что параллельно ей движется некая тень. Сначала она испугалась, но убедила себя, что из здания она точно вышла одна. Даже дежурные спали необычно крепким сном. Если не знать, что люди спят, можно было решить, что они умерли, настолько неестественными казались их позы.

Она сбавила темп, уже подходя к реке, подбирая удобную позицию для засады. Знать бы, где точно состоится встреча, выбрала место заранее. Теперь же приходилось действовать, руководствуясь интуицией.

Справа мелькнула и пропала тень. Вера вздрогнула, но постаралась взять себя в руки.

Переходя от одного дерева к другому, она чутко прислушивалась, ступала осторожно, внимательно смотря под ноги. Голосов так и не услышала, только плеск воды, будто кто-то греб веслами.

Неужели опоздала?!

Она не ошиблась. Было слишком поздно. Лодка замерла на середине реки. В ней Вера смогла рассмотреть тень. На корме, сверкая белыми глазами, сидел ворон. Но человек в лодке совершенно точно находился один.

Ей больше не нужно было таиться, и она вышла на берег. А в следующий момент упала на колени и закричала от того, что увидела…

* * *

Когда Марк вернулся в номер, чужое присутствие все еще ощущалось. Он не любил, когда кто-то без его ведома входит в его комнату, трогает его вещи. Еще с детства он даже маме запрещал забирать что-то в стирку, если его в тот момент нет дома. Наверное, поэтому, он буквально кожей чувствовал, что после того, как подбросили записку, приходил кто-то еще.

Женщина.

Принюхался. Неуловимо пахло нежным парфюмом. Очень знакомый запах, но настолько слабый, что он так и не смог вспомнить, кто его обладательница. Точно не Амалия. Она носит тяжелые, горькие, как некогда он прозвал их для себя – поминальные ароматы.

Записка оставалась на месте. А вот окно совершенно точно было открыто, он не закрывал его, как раз для того, чтобы выветрить чужое присутствие, и не мог ошибаться. Значит, у него снова побывали гости. Проходной двор.

Вечером, стоя на крыльце пансионата, Марк вдыхал прохладный воздух, рассматривал прозрачное небо без облаков. Земля еще оставалась мокрой после короткого ливня, и дышать, казалось, так приятно, как никогда прежде. Что-то разливалось в пространстве, что давало сразу ощущение умиротворения и заставляло внутренне трепетать в ожидании чего-то ужасного.

Списав все на нервозность перед встречей, он убедился, что никто за ним не наблюдает, и прогулочным шагом отправился туда, где его ждал анонимный информатор.

От реки поднималась едва различимая розоватая дымка. Сама вода от растворяющегося в ней закатного солнца, окрасилась красным, создавая иллюзию, будто между берегов течет кровь.

Не удержавшись, Марк зачерпнул воды в ладони, хотел уже плеснуть на лицо и передумал. Никакая это не иллюзия, вода действительно оказалась насыщенного рубинового цвета. Руки при этом совсем не окрасились.

Чертовщина какая-то!

Он отошел, чтобы посмотреть на воду с большего расстояния. Ничего не изменилось, все тот же рубиновой оттенок. Вчера она точно была самой обычной, темной, почти черной. Что изменилось?

Солнце меж тем почти полностью исчезло за горизонтом, оставляя видимым расплывающуюся багровую макушку. Сумерки становились все гуще, и Марк чувствовал, как нарастает его нервозность. Он уже побросал в воду камешки, все же рискнул и умылся, но никто так и не пришел.

Уже решив, что его разыграли, бросил в воду последний камень, развернулся, чтобы уйти, и увидел человека.

Из тени вышел мужчина, его лицо оставалось скрытым, пока бледный свет выбравшейся на небосвод луны не набросил на него серебряную кисею.

– Ты? – в голосе Марка отчетливо слышалось разочарование. – Что ты здесь делаешь? Не спится что ли?

– Прогуляться решил, – ответил Боря Кудинов, нагнувшись, он подобрал с земли камешек, а затем, взвесив его в ладони, зашвырнул в воду. Послышался негромкий плеск, и по воде разошлись круги. – Ты не против компании?

– Вообще-то против, – не скрывая раздражения, ответил Марк. – Другого места для прогулки не нашлось?

– Как видишь. Девушку ждешь? Не переживай, когда она появится, я уйду.

– А не думал, что она может испугаться тебя и не подойти? – у Марка чесались кулаки. Борис его ужасно бесил, хотя и не проявлял никакой агрессии. Только наглел не в меру.

– Неужто я такой страшный? – Он сунул руки в карманы, внимательно посмотрел на Воронова.

– У подружек своих спросишь. Мне на тебя плевать.

Борис совсем не оскорбился.

– Ну да, это ж вам, актерам, нужно морду красивую иметь, а мы уж как-нибудь. Знаешь, я тоже когда-то мечтал стать актером. Даже в театре играл. Не сказать, чтобы особо успешно, но не жаловался.

Марк напрягся. К чему эти откровения? Они не друзья и никогда ими не были. Нужно спровадить этого дебила, пока не поздно.

– Мне плевать, – повторил Марк настойчиво. – Тебе спать не пора?

– Я уже большой мальчик. – Борис сплюнул под ноги. – Мама разрешает мне гулять допоздна, Маркуша.

– Как ты меня назвал? – Воронов весь подобрался.

– Маркуша, – повторил Борис. – Паскуда ты, Маркуша.

– За словами следи, урод. – Марк хотел казаться спокойным, но получалось не очень. Голос дрогнул, руки сжались в кулаки.

– А то что? – Кудинов вмиг растерял весь свой залихватский вид рубахи-парня. – Снова уведешь мою роль? Или за камеру вместо меня встанешь?

– Не может быть. Ты? – Марк обошел Бориса по кругу, будто видел впервые. – Как такое возможно?

– Как возможно, что после твоей подставы я не сдох под забором? – Борис злился и даже не пытался этого скрывать. Злоба сочилась из него едким ядом, оставляя на земле шипящие лужицы. – Не скрою, было сложно. Меня из театра поперли вскоре, потому что я пить начал. До того дня даже вкуса алкоголя не знал, а тут как резьбу сорвало. Жил как в тумане, родных узнавать перестал, везде твоя холеная харя мерещилась. Скажи, Воронов, ты нормально спал все эти годы? Ничего не мешало?

– Брось. – Марк шумно выдохнул. – Столько воды утекло. К тому же та роль едва меня самого не лишила карьеры. Тебе с ней точно ничего не светило.

– Откуда тебе знать, что могло бы быть? Ты дальше собственного носа никогда ничего не видел. Все театральные тебя на дух не переносили, один старый козел Зиновий на тебя молился, как на живую икону. Кстати, знаешь, что он умер? Под машину попал. Говорят, его так раскатало, что в закрытом гробу хоронили.

– Врешь!

Марк кинулся вперед, Борис трусливо отскочил в сторону.

– Не веришь, позвони ему. А-а-а, здесь же телефоны не работают. Ай-ай-ай, бывает же такое!

Кудинов улыбался улыбкой маньяка. А Марк просто не мог поверить его словам, будучи уверенным, что тот говорит так от злости, уверенный, что его слова нельзя проверить.

– Ты урод и деградант! Мне даже говорить с тобой противно. Уйди, по-хорошему, иначе…

– Иначе что? – взвился Боря. – Что ты мне сделаешь?

– Узнаешь, если сейчас же не уберешься.

– Я не тороплюсь, – с издевкой ответил он. – Времени – вагон. Все равно отсюда никто не уйдет. Не знаю, как оно все работает, но мы здесь, похоже, все подохнем. Мне срать на будущее, главное, чтобы ты отправился на тот свет первым.

– Если сейчас свалишь, я помогу тебе выбраться. Обещаю. И даже забуду твои оскорбления.

Кудинов замолчал, будто обдумывая предложение, а потом запрокинул голову и засмеялся. Он ржал, икая и прихрюкивая, и еще долго не мог успокоиться.

Тишина наступила неожиданно. На Марка смотрели глаза безумца. Он понял, что договориться не получится. Темнота все больше сгущалась, и, возможно, в этой темноте стоял и наблюдал за ними тот, кого Марк действительно ждал.

– Не озирайся. – Борис вытер рот ребром ладони. – Никто не придет. Записку тебе написал я.

Марк промолчал, не зная верить ему или нет. Борис понял все по-своему.

– А теперь поговорим, – пообещал он. – Говорить будем в присутствии моего друга, так что давай без глупостей. – С этими словами Кудинов задрал свитер, показывая торчащий из-за пояса пистолет. Он всегда был шаблонным и скучным и даже здесь исхитрился плохо сыграть.

Марк хотел произнести все это вслух, но человек с оружием и так непредсказуем, а безумец – в десять раз опаснее.

Борис направил пистолет на Марка, жестом велел отойти подальше. Щелкнул затвор. Кудинов не шутил.

– Знаешь, – голос его звучал глухо, но в тишине ночи слышался хорошо, – я даже благодарен тебе. Когда меня из театра выперли, батя очень обрадовался. Он всегда хотел втянуть меня в свой бизнес. Меня же тянуло совершенно в другую сторону. Так я оказался в театральном институте, где меня приметил старый козлина Зиновий. Он любил молоденьких, симпатичных мальчиков. Ты не знал, да? – От Бориса не ускользнуло то, как дернулся мускул на щеке Марка. – Если честно, я был уверен, что ты точно так же оказался в храме, мать ее, Мельпомены. Знаешь, даже немного зауважал тебя сейчас. Нет, не смотри на меня так, я ему не дался. Зиновий думал, что подкатывает к провинциальному студентику, а за студентиком стоял влиятельный папка. Я мог нагнуть весь ваш театр с тобой вместе, но мне хотелось по-честному, чтобы любили меня, а не отцовские деньги.

– Таланта не хватило?

– Дерзишь? Дело твое. Главное, помни, мы не на сцене, все взаправду. Мне не слабо проделать в тебе пару новых дырок.

Марк будто находился на съемках второсортного кино. Неудивительно, что актерская карьера Бориса так и не сложилась. Клише сыпались горохом из прохудившегося мешка.

– Молчишь? Правильно, молчи. Говорить буду я. Уважь старого приятеля, Маркуша, не перебивай. Так на чем я остановился? Ах да, меня выгнали из театра…

* * *

Жизнь Бориса была похожа на мыльную оперу, снятую по написанному на коленке сценарию.

– Когда алкоголь перестал приносить столь желаемое забвение, я пересел на наркоту. Сначала травка, потом пошел на утяжеление. Обеспеченный папаша взялся лечить нерадивого сынулю от зависимости. Я почти год не вылезал из различных клиник и реабилитационных центров. Несколько раз сбегал, срывался. Меня находили в очередном притоне и везли обратно. Привязывали жесткими ремнями к кровати, внушали на сеансах гипноза губительные последствия моих дурных пристрастий. Без толку. То, что для отца было проблемой, я называл бегством от реальности. И там мне было лучше. Все эти специалисты, хлопотавшие вокруг меня, не понимали главного: пока я сам не захочу, никакое лечение не поможет.

И однажды я захотел. Причина стара как мир, я влюбился. Встретил девушку тут же, в клинике и решил, что ради нее останусь трезвым навсегда. Мы клялись, как какие-то подростки, полностью отказаться от дури и жить чистыми. Разве что руки себе не резали.

Наши отношения развивались семимильными шагами, дело шло к свадьбе. Мы переехали в новенькую квартиру, которую я купил на собственные заработанные деньги. После выздоровления во мне проснулся настоящий талант аналитика. Я мог спрогнозировать исход любого дела с точностью до девяносто восьми процентов. Мой папаша ликовал и много раз повторял как мантру, что не зря воспитал сына.

Я отдал ей всего себя, даже про театр забыл. Она уверяла, что завязала с прошлым, но однажды я вернулся домой и нашел ее в луже рвоты. Пульс почти не прощупывался. Врачи назвали ее возвращение к жизни чудом. А уж то, что не пострадал плод внутри нее, просто сенсацией.

От монотонного повествования Бориса Марка начало клонить в сон. Наконец, Кудинов замолчал. И молчал довольно долго, Марк уже хотел его поторопить, когда он наконец продолжил:

– У нас мог родиться сын. Мог, понимаешь? Узнав, что она потом натворила, я хотел ее уничтожить, разорвать голыми руками.

– Ты уверен, что все это имеет хоть какое-то отношение ко мне?

– Не перебивай, Маркуша, я еще не закончил.

– Прекрати называть меня дурацкой собачьей кличкой!

– Еще чего! – Борис уселся на землю. – Маркуша. И ты садись.

Марк действительно устал и, хотя обороняться из положения сидя сложнее, все же послушался, дабы не провоцировать Кудинова.

– Продолжим? Ох, дальше очень интересно. Ты, поди, слышал устоявшуюся фразочку, о бывших наркоманах? Наверняка, понимаешь, к чему все идет. Ты же не дурак. Не заставляй меня думать иначе. – Боря дождался, пока Марк кивнет и продолжил. – Фраза верна процентов на восемьдесят пять. Если сам не побывал в той шкуре, никогда не поймешь, насколько тяга сильнее тебя самого и всех уговоров, угроз и увещеваний. О, все слова на букву «у», забавно.

Борис часто делал акценты на такие вот идиотские совпадения.

– Моя женушка оказалась из тех, кто не слезает окончательно. И вот здесь самое интересное, слушай внимательно. В одну из страшных ломок, она призналась, что была беременна и не от меня вовсе.

– Какая дичь! – протянул, Марк. – Ты еще скажи…

– Паскуда ты, Маркуша. – Боря молниеносно вскочил на ноги и преодолев разделяющее их расстояние ударил Марка в лицо рукоятью пистолета. – Хорошо тебе было с моей наркоманкой-женой кувыркаться? – он смотрел сверху вниз на то, как Марк прижимает ладонь к разбитому носу. Кровь просачивалась сквозь пальцы, текла горячими ручейками по коже.

– Ты больной! – прогнусавил Марк. – У меня никогда не было знакомых наркоманок.

– Сюрприз! – Борис развеселился, отошел в сторонку и плюхнулся в траву. – Что, если я скажу тебе, что она не просто была, а есть вот прямо здесь и сейчас.

– О чем ты? – Марк начинал догадываться, о ком речь, и не мог поверить, все еще надеясь, что Борис просто слетел с катушек и бредит.

– Вот-вот, она не кто, а – что! Мою жену, да – по документам она все еще моя жена, зовут Амалия Кудинова.

Марка будто бревном по голове ударили. В черепе что-то лопнуло и зашумело. Он даже не сразу понял, что в Борином пересказе имеется огромная нестыковка. Воронов видел сына Амалии. Семилетнего пацана. Дети не растут как грибы.

– Кажется, я догадываюсь, о чем ты думаешь, Маркуша, – продолжил насмехаться Борис. – Тот мальчишка не сын Амалии. Он просто похожий на нее маленький актер. Я придумал эту сценку специально для тебя. Тебе понравилось? Ну не мог же я просто прислать тебе обычную записку. Разве так было бы честно? – Борис говорил ласково, почти заискивающе. Тем более контрастным показался переход его тона в жесткий, ненавидящий: – Нашего настоящего сына Амалия убила. Просто пошла и сделала аборт.

– Она же актриса. Почему ты так уверен, что она не солгала? – Марк закашлялся, кровь попала в горло.

Если Борис говорил правду, а не пересказывал наркотический бред, значит, Воронов мог стать отцом. Каким чудовищем нужно быть, чтобы поступить подобным образом? Осознавала ли она содеянное? Марку хотелось думать, что да, и однажды Амалия примет на себя весь тот груз, что свалился сейчас на него.

– Актриса?! Я бы поаплодировал твоей тупости, да пистолет мешает. Я хотел завоевать подмостки трудом и талантом! Амалия же не собиралась ничего завоевывать, она просто хотела все и сразу. Мои деньги помогли ей сделать хорошую карьеру.

– Я все равно не понимаю. – Марк не верил в реальность творившегося абсурда. Не могло быть такого на самом деле. – Она…

– Нормальная? – Перебил его Борис. – Много ты встречал в своей жизни наркоманов? В твоем представлении: они какие? Можешь не отвечать, все думают одинаково. Да, у нее случались передозировки, но в основном Амалия ведет обычный образ жизни. Если не знать, ни за что не догадаешься.

Марк провел с Амалией ночь. И множество ночей до этого. Теперь, зная правду, он вспоминал и подмечал детали, которые ранее принимал за экспрессию, страсть. Вчера ночью все повторилось. Значит…

Его вырвало. И еще раз и еще, пока к горлу не начал пробиваться пустой желудок. Как он мог настолько ошибиться? Влюбиться в наркоманку и считать ее состояние проявлениями некоей неземной сути.

– Вспоминаешь? – догадался Борис. – Не переживай, она чистая в плане здоровья. Почки с печенью не к черту, но это не заразно. Понимаешь теперь, за что я тебя ненавижу и насколько сильно мое чувство? Почти любовь, только со знаком минус.

– Ты закончил? – спросил Марк, когда его наконец перестало выворачивать наизнанку. – Может, я пойду?

– Ты еще не понял? Никуда идти не нужно. Я убью тебя здесь.

Кудинов не блефовал. Марк и сам бы после такого убил. Только использовал бы кулаки. У Бориса же имелся пистолет.

Сожалел ли он теперь о том, что было? Очень. Марк презирал наркоманов. Причислял их к убийцам, которые не только гробят собственную жизнь, но и уничтожают тех, кто их любит и пытается помочь. Но сильнее всего оказалась боль, которую он испытал, узнав о прерванной беременности Амалии. Он никогда не узнает, солгала она или сказала правду, от этого еще тяжелее.

Теперь он уже ничего не сможет изменить и за свои грехи придется отвечать.

И хотя Борис по-своему прав, все же права устраивать самосуд у него не было.

– Кстати, я еще не закончил. Помнишь аварию, в которой ты чудом остался жив? Конечно, помнишь, о чем я спрашиваю. Я лично испортил тормоза в твоей машине. Никому не доверил. Ты так неаккуратно водишь, Маркуша, а получив послание, вряд ли удержался бы от погони. Амалия того не стоила. Просто ты оказался доверчивым идиотом. – Кудинов поцокал языком и покачал головой. – Но и здесь тебя будто сами черти вытащили с того света. Были у меня мысли добить тебя в той клинике, да подумалось, что ты выйдешь из нее никчемным инвалидом.

– А я вышел на своих ногах.

– Хромоту все равно не скроешь. – Борис произнес это с какой-то детской обидой. – Ничего, на том свете все здоровы. Не забудь нашему общему знакомому привет передать. Это ведь он тебя на шоу сосватал.

– Знаю. И благодарен ему за это.

– Благодарен, значит? Да ты и тут умудрился все испортить.

– Сколько можно болтать? Убей меня уже, да и дело с концом! – Марк надеялся вывести Кудинова на какие-то действия. Пусть бы он начал беситься, орать. Может, их кто-то услышит. Другого плана все равно не было. – Надоело слушать твои сказки, Шахерезада.

– Не спеши, убью, – сказал он так, будто обещал подвезти Марка до дома. – Немного осталось. Я богатый человек, Маркуша, но работаю простым оператором на телевидении. Не хочешь узнать почему?

Марк молчал. А Кудинову его согласие было не нужно.

– Я снова влюбился. Да, вот такой я неисправимый романтик. Никак не получается разочароваться в женщинах. Тебе ведь тоже нравится Вера, да, Маркуша? Что же ты за мразь такая, отнимаешь все, что мне дорого?

Борис замахнулся, но бить не стал. Просто сжал и разжал несколько раз кулак.

– Я ради нее пришел в это дебильное шоу. Увидел ее как-то на вечеринке, где их канал отмечал завершение первого сезона нашей с тобой любимой передачи. Я попытался подкатить к ней обычным способом, предложил выпить и все такое. Она ни в какую. Тогда я и вспомнил об актерском прошлом. Сыграл продюсера с прибабахом, сказал, что хочу изнутри все посмотреть, даже бумажки подписал о неразглашении тайны. Легенду сочинил, мол, с другого канала меня переманили. Руководству плевать, главное, вливай бабло. Я ведь даже снимать толком не умею, меня второй оператор дублировал, но все обставлялось так, будто я гений и уникум. Вера любит гениев. Тебя вот не пойму, за что полюбила.

Марк дернулся. Слова Бориса ударили сильнее рукояти пистолета.

– Не делай вид, что для тебя это новость. Она смотрит на тебя так, как на меня никогда не смотрела. Она даже не признала в дурачке Боре того мужика, который однажды клеился к ней в клубе. – Он опять сплюнул. – Я даже думал провернуть такую штуку, как в кино по обмену лицами. Доктора надо мной ржали, как над психопатом. Если бы ты не заявился в этот шарлатанский балаган, я бы еще помыкался и ушел, признав поражение. Теперь для меня дело чести – унизить и уничтожить тебя. О, опять все на «у».

– Мне последнее желание положено?

– Валяй. – Борис пнул мысом ботинка камешек. – Только резче, мне пора возвращаться. Конечно, все будут дрыхнуть до утра, но мало ли. Телевизионщики падки на халяву, а я сказал, что у меня день рождения, и проставился. Ты уж извини, что тебя не пригласил.

– Оставь Веру в покое. Она ни в чем не виновата. Мы с ней знакомы очень давно, и вся любовь осталась в прошлом.

– В благородного решил сыграть? – Борис скривился, словно лимон лизнул. – Я все про вас пробил. Даже про ботинок, который она потеряла где-то здесь, знаю. Задали вы тогда ментам жару. Они кроссовку в уликах держали, я и придумал все это. Мне нужно было выманить тебя из города, чтобы грохнуть по-тихому. Никому другому доверить столь ответственное дело я не мог. Кстати, в случае провала у меня действительно имелся план снять здесь передачу. Амалия сыграла бы Верку. И тебя звездой сделал бы посмертно. Видел бы ты свою рожу на том прямом эфире. Но народу зашло, ничего не скажешь. К тебе на прием уже запись на два года расписана. Выходит, твой враг помог тебе взлететь еще выше. Вот ведь ирония, правда?

Марка вот-вот убьют, а он улыбался, потому что узнал, что Вера его не предавала. Она не устраивала шоу из трагедии. И он тоже перед ней чист. Жаль, что она никогда не узнает о Бориных махинациях. Но остается надежда, что после его смерти она сможет все забыть.

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду в тебя стрелять. – Боря зачитывал приговор будто обычный инструктаж. – И давай-ка без глупостей.

Он сделал несколько шагов по направлению к Марку, держа пистолет перед собой. Остановился. Оглянулся назад, будто что-то услышал. Еще шаг.

Их разделяло расстояние чуть больше вытянутой руки, когда Борис приготовился нажать на спусковой крючок. У Марка оставался всего один шанс, и он использовал его, подавшись всем корпусом вперед, рассчитывая дезориентировать Кудинова, не каждый же день он людей убивает.

У Марка получилось. Боря растерялся, выронил пистолет. На его лице нарисовалась такая искренняя обида, что Марку стало его жаль. Он сам замешкался, ошибочно решив, что опасность миновала, и вдруг все его тело пронзила жгучая боль. Очаг ее оказался где-то в животе, ближе к правой стороне.

Борис дернулся. Обида сменилась торжествующей ухмылкой.

Он отступил, а Марк, оставшись без опоры, начал заваливаться набок.

Нож вошел в тело по самую рукоятку, которая торчала, нелепо пульсируя в такт толчкам крови.

– Так даже лучше, – услышал Марк, прежде чем упасть. – Прощай, Маркуша! Гори в аду, паскуда!

Последнее, что он видел, как на голову Бориса опустилась дубинка. Он даже не смог понять, что не дубинка вовсе, а огромный кулачище бугая, не позволившего ему упасть с крыши.

Выходит зря, ведь Марк Воронов все равно умер.

Далекое прошлое

Она ждала на берегу, и он в нетерпении налегал на весла, боялся не пережить те мгновения, что их теперь разделяли. Забылись проклятые мавки, корчащиеся в воде вороны пропали, как будто их и не было. Он все отдал за одну лишь возможность быть с ней рядом. Отшельником жить готов, только бы знать – она где-то рядом. Ему нельзя в ее деревню даже ногой ступить. Она и без того себя лютой расправе подвергла, когда сердце свое открыла.

Знамо ли дело: ведьма и послушник из монастыря решили, что быть друг без друга не могут.

Уж как стращал его настоятель, муками посмертными пугал, не понимая, что нет страшнее муки не видеть ту, что люба больше самой жизни. Его и веревками привязывали и в подвалах монастырских запирали, а он все равно к ней рвался. Вот и не выдержал настоятель, отпустил. На все четыре стороны отпустил.

А ему не нужно на четыре, одна всего сторона влечет, вот к ней и причалил. Выбежал на берег, в объятия любимую забрал и только шепчет, что не отпустит от себя больше. Да и некуда ему теперь идти. Отрекся от бога, от людей отрекся.

– Милый мой. Славный мой, – та, которую звали ведьмой, отвечала на его ласки, мутила разум. – Давай не пойдем никуда, лучше в лодку твою сядем и уплывем подальше. Есть ведь на свете место, где никто нас с тобой не осудит.

– Твой дом здесь!

Он аж на месте подскочил, когда услышал скрипучий, точно треск старой осины, голос. Поднял очи и увидел, что стоят перед ним толпой бабы. Все как одна в белоснежные платья до пят облачены, волосы у каждой, что смоль, головы алыми лентами вокруг лба повязаны.

Одна, самая старшая из них, и говорила, опираясь на массивный посох. Для чего он ей не ясно, стоит как жердь проглотила, спина ровная, взгляд ясный. И пусть в черных волосах серебрятся седые нити, никто не посмеет назвать такую старухой.

– Матушка, отпусти! – взмолилась его любимая, встав на колени, поползла к говорившей. А та ее посохом остановила, указав, где границей дозволено.

– Я тебя предупреждала. Ни один мужчина не осквернял своим присутствием это место. Тем более из этих… – На прибывшего гостя она не смотрела, словно боялась собственного осквернения. – Ты знаешь, что с ним будет.

– Матушка! – крик ударил по ушам. – Пощади!

– На рассвете проведем обряд. Отведите ее в дом. Этого заприте где-нибудь.

Не говоря больше ни слова, развернулась и пошла прочь, увлекая за собой остальных. Они тащили его любимую как на заклание, он же шел сам, ведомый невидимой силой. Руки, ноги будто опутало веревками, только как ни старался он их рассмотреть, не увидел. А язык так и вовсе отсох.

Прошли всего ничего, остановились. Впереди только поле широкое простиралось. Чего встали, не ясно. Только бабы вдруг стали одна за одной шагать и пропадать прямо в воздухе.

Когда до него дошла очередь, противиться не смог, только глаза зажмурил. А как открыл, обомлел. Не было больше поля, а была деревня. Большая, богатая.

Так вот где они все жили. Свою-то голубку он у реки встретил. Никогда не ходил на здешний берег, потому как под строжайшим запретом место для монастырских было. Увидел и пропал.

Неделю не поднимался с колен, молился, просил очистить от греховных мыслей. Да пустое все. Сам не понял, как уже в лодке очутился.

Долго так он плавал, потом молился и снова шел к реке, пока она сама его не окликнула.

Ох и горячи оказались ведьмовские губы, а ласки так и вовсе жарче адского пламени. Разве может кто против такого устоять? Вот и он не смог.

И теперь по его вине ту, что любит и за которую не задумываясь голову сложит, на рассвете казнят. Он слышал разговоры, знал, что сам навлек беду.

Проклиная себя, монастырь и всех, кто разлучил его с любимой, он обратился к тем силам, имен которых и вслух никогда не произносил…

Серая тень отделилась от его тела, встала в сторонке молчаливо. Ждет. Чего ждет – ясное дело! Он сказать не смог, кивнул только. Серый осыпался прахом.

Как он пережил ночь, сам не знал. Только утром услышал крики и стоны. И когда ворвалась к нему любимая, бросился со всех ног, не сразу сообразив, что нет больше на нем заклятия.

Хотел поцеловать, а она отстранилась, сказала горько:

– Ты не меня предал, ты любовь нашу на растерзание отдал. Мне теперь никогда не вернуться в родной дом, тебе же быть его пленником.

– Что же ты говоришь такое, родная? Я ведь всю ночь здесь и пробыл, не мог пальцем шевельнуть до самого твоего появления.

– Твои братья пришли на рассвете. Они жгут наши дома, убивают моих сестер. Выйди, скажи, чтобы прекратили.

– Они не могли сюда попасть! – Он бежал, не веря сказанному. Только запах гари сразу с ног сшиб.

– Не могли. Им кто-то помог, открыл заслон. И ты знаешь кто.

Братья вели себя точно звери. Он смотрел и не видел больше кротких послушников, но видел кровожадных душегубцев. Они никого не щадили, даже малых детей. И когда нож того, с кем он еще недавно делил один кусок хлеба на двоих, вошел в его живот, стало как-то легко. Он решил будто искупил вину.

Как же он ошибался.

Умирая, он видел ее лицо, искаженное криком. Он тоже кричал. Не от боли, от тоски, что поселилась в сердце. А она вдруг склонилась и поцеловала его, даря облегчение. Прошептала:

– Дыши, родной. Дыши. Я тебя не оставлю. Ты не будешь там один.

Ничего не помогло. Он умер.

Брел в чернильной темноте, слышал стоны, вой, скрежет зубовный. Его ад оказался страшнее того, о чем говорил настоятель. В аду он был один. Без нее.

И когда его вдруг дернули, потащили куда-то, он захлебнулся новым криком, а услышал вороний клекот, вырывающийся из его собственного горла.

Взмахнул невесть откуда взявшимися крыльями, закружил над рекой, видя, как она меняет свой цвет, напитываясь кровью.

Он многое теперь видел, оставаясь совершенно слепым. Видел границу выжженной деревни, видел Серого, блуждающего без всякого смысла. И то, как старец, порицавший его когда-то, шепчет слова заклинания, но не молитвы, в тщетной попытке защититься от восставшей реки. Огромная волна поднялась и смыла с лица земли его бывших соратников и братьев, утащила в темную бездну.

Не видел он лишь ту, что любил и предал.

Его ад никуда не делся, он остался навечно с ним.

15

Вера тормошила тело Марка, понимая, что слишком поздно пришла. Она уже не кричала, не звала на помощь. Все равно никто не услышит. Осознание пришло внезапно, как озарение.

На середине реки все так же покачивалась лодка, человек в ней оставался неподвижным. Странно, что ее не уносило течением, вон оно какое быстрое.

Когда на плечо легла рука, Вера не испугалась, обернулась и увидела Алдану.

– Времени мало, – сказала она. – Ты готова?

Вера не понимала, к чему она должна быть готовой, просто кивнула. В ту же секунду зашевелился человек в лодке, взялся за весла. Ворон взлетел и кружил где-то в небе.

Когда лодка причалила к берегу, из нее на берег ступил бугай. Он молча подошел, склонился и подняв мертвого Марка на руки, пошел обратно. Вера рванулась за ним, но Алдана мягко ее остановила.

– Зачем он его забрал? Куда?

– Скоро все узнаешь.

Что происходило дальше, Вера не поняла. Она просто знала, что и как нужно делать. Она видела все происходящее с ней со стороны и ничего не могла предпринять, только наблюдать.

Скинув с себя одежду, Вера шагнула с берега в воду. Она ощущала прохладу босыми ступнями, но ожидаемое погружение не наступало, а ведь глубина начиналась сразу у берега. Только ей глубина оказалась не страшна, она шла по серебряной лунной дорожке, как по обычной тропинке. Иллюзия или правда, но ее волосы с каждым шагом удлинялись и меняли цвет, делаясь из рыжих темными, практически черными.

Лунный свет лег на плечи прозрачной сетью, и от плеч до пят опустилась невесомая ткань то ли платья, то ли сарафана.

Ворон резко начал снижаться, когда Вера почти подошла к лодке. Человек, сидевший на веслах, исчез. Мужчина лежал на дне лодке, бледный до синевы. Нож торчал из его правого бока без движения.

Марк не дышал.

Шагнув в лодку, Вера присела рядом, стала гладить его по волосам, шептать нечто успокаивающее. Над рекой потекла тихая песня. Колыбельная.

– Ты река возьми его. Пусть он спит на дне глубоком. Унеси скорее вдаль, все что…

– Нет! Борись! – раздалось с берега, и Вера будто очнулась.

Теперь она понимала, что находится в лодке сама, та, что завладела ее телом ушла. А вот ее сила осталась.

Сначала положить ладонь на рану. Так, хорошо. Серебристое свечение окутало руку до самого локтя. Лодка качнулась или он дернулся? Некогда думать, нужно продолжать, вливать силу. Душа еще не покинула тело. Теперь Вера видела это так же отчетливо, как собственное отражение в воде.

Сила входила в мертвое тело, но ничего не менялось. Марк оставался бледным, дыхание не вернулось и сердце не издало не единого удара.

Неужели все-таки поздно? Вдруг она не успела?

– Скажи ему! Он тебя услышит!

Тот же голос с берега. Но что она должна сказать? Живи? Вернись? Какие-то волшебные слова? Она не понимала и слезы лились по ее щекам.

Не может все закончится вот так. Он просто не имеет права бросить ее снова.

Вера склонилась над лицом Воронова и прошептала:

– Я не отпущу тебя, слышишь? Ты мне нужен! – сказала и прикоснулась своими теплыми губами к его ледяным.

Дальнейшего она не видела. Но если бы могла, то, возможно, испугалась бы. Лодка оторвалась от воды, поднимаясь над рекой. Ворон заполошно взлетел и вернувшись на берег, наблюдал за происходящим с безопасного расстояния.

Серебристое свечение охватило лодку и людей в ней, образуя зависший в воздухе шар, по которому бешено носились молнии. Шар рос, увеличивался в диаметре, пока его края не уперлись в берега и тогда он с едва слышным хлопком лопнул, освещая округу ярким светом.

Лодка упала в воду, подняв мириады брызг.

Вера оторвалась от губ Марка. Уже теплых, живых губ. Он открыл глаза и улыбнувшись, произнес:

– Ты тоже очень нужна мне.

Лодка причалила к берегу, мягко ткнувшись носом. Марк вышел, помог Вере. Они молчали, не зная, о чем теперь говорить, будто только что не произошло самое настоящее чудо.

Зато знала Алдана. Она подошла к Вере, взяла ее за руку.

– Помнишь, я говорила тебе, что нужно будет делать выбор и у тебя будет мало времени?

Вера кивнула.

– Пора. Ты должна решить – расстанешься ли с той силой, которая теперь в тебе, или примешь ее.

– Но никакой силы нет, – удивилась Вера. – Я в самом начале ощутила ее влияние, но потом она исчезла.

– Ты ошибаешься.

Вера резко оглянулась на реку. Там, на воде, как совсем недавно она сама, стояли женщины. Они собрались за спиной одной, самой главной, с посохом в руке. Вера никогда раньше ее не видела, но узнала теперь.

– Матушка?

– Да, дитя. Ты искупила вину. Теперь можешь вернуться домой. Идем же.

Вера улыбнулась и шагнула к ним. Она сразу забыла все произошедшее с ней ранее. Она шла домой, где ее ждали. Кажется, кто-то звал ее, просил бороться. Зачем бороться? С кем?

Но один голос заставил ее вздрогнуть и все же посмотреть назад.

Высокий парень, белокурый, худой, даже истощенный. Он стоял, чуть ссутулившись, глядя на нее. Рядом были и другие люди, но их Вера не знала. Они не были для нее родными, в отличии от него.

– Сестренка, – вдруг сказал он и сердцу стало больно, а вода уже лизала щиколотки, – твой дом не там. Я тоже хочу домой. Забери меня.

Вода сомкнулась над ее макушкой, легкие вспыхнули пожаром. Она тонула и видела, как вокруг кружат лица мужчин. Они бросались к ней, ненавидели ее, хотели убить. Вера размахивала руками, понимая, что жить ей осталось недолго. Если не убьют они, то она просто захлебнется.

И когда она уже открыла рот, дабы впустить речную воду внутрь, ее подхватили чьи-то руки и рванули вверх.

Обычный воздух казался самым вкусным и сладким на свете. Она хватала его ртом, вдыхала полной грудью, но организм отвечал кашлем и болью. Ей было все равно. Она жива. Только в ушах шумит и хочется спать.

Спать…

Вера снова оказалась в своем давнишнем кошмаре. Шла по темному лесу, отодвигая в стороны хлещущие по лицу ветки. Она знала, куда придет, но не могла противиться. Так было всегда. Кошмар не отпускал…

…Повешенный был на своем месте, раскачивался в петле точно на качелях и, кажется, смотрел с усмешкой…

Нет, не с усмешкой. С улыбкой. Петля освободила сдавленную шею. Мужчина, а теперь Вера видела его лицо, плавно опустился на землю. Вместо лохмотьев обычная одежда. У него рыжие волосы и зеленые, яркие глаза.

Совсем как у нее самой.

– Папа? Это правда ты? Но все это время…

– Прости меня, доченька, – мужчина подошел и обнял ее. – Я очень плохо поступил с твоей мамой. Думал смогу все исправить, но пришла женщина с какой-то кривой палкой в руке, и больше я ничего не запомнил, кроме бесконечного страха и невыносимых страданий… Но я видел тебя. Видел, как ты пришла сюда со своими друзьями. Та женщина сказала, что я должен тебя напугать, чтобы ты больше никогда не возвращалась, и тогда меня отпустят. Она солгала.

Они говорили, наверстывая время, отнятое по чьей-то злой воле, и все равно, им казалось мало данного шанса. Вера понимала, скоро ей придется попрощаться с отцом уже навсегда, она как могла оттягивала неизбежное.

– Значит, теперь ты свободен? Мама никогда не рассказывала, что все вот так.

– Она ничего не знала. Для нее я просто пропал. Ты, пожалуйста, передай ей, что я очень ее люблю, хотя и не заслуживаю того же с ее стороны.

– Папочка, я тоже очень тебя люблю.

– Тебе пора, солнышко.

Он легонько толкнул ее в грудь, и Вера открыла глаза.

Теперь ей многое стало понятно. И на маму она больше не сердилась, вспоминая ее взгляд, который не могла забыть на протяжении тринадцати лет. Она не злилась, не ненавидела свою дочь, а очень за нее боялась…

* * *

Впервые «тетеньку с палкой» Алдана увидела в десятилетнем возрасте. Они с мамой отдыхали на песчаном пляже, и так вышло, что мама задремала, а маленькая Алдана, несмотря на строжайший запрет, слишком близко подошла к реке.

Тетенька была красивая, в длинном платье, и она стояла на воде, не тонула. Алдана подумала, что тоже может так… Ее вытащили на берег, когда она уже не дышала. Ей повезло, что на том же пляже оказался врач, который смог оказать первую помощь, и малышку удалось спасти.

Вторая встреча состоялась, уже когда Алдане исполнилось шестнадцать. Она рассталась с молодым человеком, сильно переживала и в порыве гнева даже желала ему смерти.

Женщина пришла к ней ночью и сказала, что той нужно быть аккуратнее со своими желаниями, у нее есть сила, которая может их исполнять.

Разумеется, Алдана не поверила. Когда же через неделю ей сообщили о смерти бросившего ее молодого человека, она лишь уточнила, не утонул ли он. Услышав ответ, девушка потеряла сознание. Находясь в пограничном состоянии, видела деревню, женщин в ней. Женщины подходили, называли свои имена, и именно тогда прозвучало «ты одна из нас».

С тех пор она могла видеть то, чего никак не могла знать, рассказывала людям их прошлое, настоящее и будущее. Поддавшись соблазну, даже принимала клиентов за деньги. Но ей быстро наскучило.

Женщина с посохом больше не приходила. Сама же Алдана начала испытывать странное чувство, ее будто куда-то тянуло, но она никак не могла понять, куда именно. Понимала, что знает то место, просто забыла. Вспомнить же никак не получалось, и с каждым днем ее тоска усиливалась, пока не перешла в депрессию.

Лекарства, врачи, долгие и нудные беседы с психологом не приводили ни к какому результату. Девушка чахла на глазах, но ни один специалист не мог поставить правильный диагноз.

– У нас нет другого выхода, – как-то сидя на кухне, говорила мама Алданы ее отцу. – Если не поможет она, уже никто не поможет.

– Наша дочь никуда не поедет! – мужчина ударил кулаком по столу. – Что за средневековье? Она находится под наблюдением лучших специалистов, а ты хочешь отвезти ее к шаманке? Сама себя слышишь?

Женщина замолчала. Ее так воспитали, с детства внушая, что спорить с мужем нельзя.

Она не сдалась. Дождавшись удобного момента, сказала, что поедет к очередному врачу, сама же надеялась, что муж не найдет припрятанные билеты на автобус.

Она все рассчитала заранее. Если выезжать рано утром, к вечеру они с дочкой будут дома. Главное, не проболтаться и не встретить знакомых.

Уж какие силы ее вели и кто помогал, только автобус оказался почти пустым, хотя обычно забивался под завязку. Никого из знакомых встретить не довелось, и от конечной остановки автобуса до места, где жила шаманка, их неожиданно вызвался подвезти мужчина, который как раз собирался в те края. Всю дорогу он молчал, смотря прямо перед собой, а высадив пассажиров, не спросив с них оплату, развернулся и рванул в обратную сторону с такой скоростью, будто за ним гнались или же он кого-то догонял.

Это показалось особенно странным, когда на обратном пути их вез тот же самый мужчина, но теперь он даже ничего не стал объяснять, просто открыл двери, приглашая ехать.

Алдана не могла поверить своим глазам, когда узнала в шаманке ту самую женщину с посохом. Однако присмотревшись, расстроилась, сходство оказалось поверхностным, и при ближайшем рассмотрении вся похожесть стерлась без следа.

– Не переживай, – грубым, почти мужским голосом успокоила ее шаманка, – ты найдешь ее.

– Откуда вы знаете?

– Было бы странно, если бы твоя мама так рисковала и я ничем тебе не помогла.

– Так вы с ней заранее договорились? – Слезы подступили к горлу, сдавливая дыхание. – Она вам рассказала?

– Нет. – Шаманка закурила. Самую обычную сигарету, чем еще больше разочаровала ее. – Не рассказывала. Я вижу твои мысли. А в них уже твое будущее, ведь ты сама его знаешь. Только закрылась, потому как верить перестала. Представь, что вода в ручье не может течь из-за огромных валунов, упавших на его пути, так и с твоим даром, девочка. Я уберу валуны, а дальше ты сама.

Шаманка не обманула. Алдана увидела. Информация приходила постепенно, складываясь по кирпичику. Теперь она знала о могучих женщинах, которые владели давно забытыми другими знаниями, понимала их силу, боялась и трепетала перед их мощью.

Женщины обещали – придет день, и она примет ту силу, вернется к себе домой.

Произошедшее сегодня она видела в мельчайших подробностях и знала финал заранее. Но что-то вдруг пошло не так. Когда она уже приготовилась уйти со всеми, ей отказали и взяли другую.

Но ведь она чужая! Почему выбрали ее?

В тот момент, когда самозванка начала тонуть, Алдана даже обрадовалась. Сейчас ее не станет, и женщинам ничего не останется, как все же забрать с собой ее. А та, другая, пусть покоится на речном дне.

Она не смогла смотреть, как погибает человек, даже ради обретения смысла всей своей жизни. На берегу, кроме нее, были трое мужчин, но никто из них не шелохнулся, когда девушка вдруг ушла под воду. Они не видели ее в тот момент, находясь под воздействием морока. И лишь когда Алдана вытащила бедняжку на берег, двое бросились к ней, а третий так и остался стоять безучастно.

Он ждал.

Не понимая до конца чего именно, но ждал, и она обязательно поможет ему. Ее последнее испытание пройдено. Теперь она видит то, чего не видела раньше.

– Ступайте! – велела она. – Марк, забирай Веру и Михаила. Утром вы сможете перебраться на другой берег.

Она покидала этот мир со своей семьей. Настоящей семьей и ни о чем не сожалела. Здесь ее даже никто не вспомнит, будто ее никогда и не существовало.

Место, которое одни считали проклятым, а другие приходили к нему с надеждой на чудо, больше не потребует жертв.

Она видела. Вспоминала.

Окончательно воспоминания вернулись только теперь, когда для них не осталось никаких препятствий.

Тогда, в возрасте десяти лет, Алдана утонула. Она не выжила. Душа ребенка покинула тело вместе с разрывающей грудь болью, унеслась с речным течением, и тут же ее место заняла другая.

Сильная. Зрелая. Могущественная.

Никто не мог видеть тех метаморфоз. Мама просто радовалась спасению своей малышки и не замечала, что теперь рядом с ней растет и взрослеет совсем не ее дочка. Она изменилась. Будто треснула скорлупа яйца и на свет вышла очень похожая внешне, но совершенно иная внутри девочка.

Чужая. Отстраненная.

Алдана и сама не подозревала о произошедшем. Иногда она называла себя чужим именем, однако никогда не произносила его вслух. Просто понимала – делать этого нельзя.

Живущая внутри нее ждала прощения. Она была виновна, но давно искупила свою вину. Обрывки ее памяти просыпались в разных женщинах, попавших в спрятанную от посторонних глаз деревню, но ни одна из них не была той самой, кто смогла бы принять в себя силу. Пока не появилась Алдана.

Вера тоже оказалась в чем-то особенной, одной из немногих, кто не стал ничего требовать, когда она приходила сюда впервые. Теперь у нее оставалось право просить что угодно, она же всем сердцем возжелала вернуть жизнь человеку, предавшего ее когда-то.

Алдана, или та, кто находилась внутри нее, вспомнила, как когда-то давно точно так же прощалась со своим любимым, и теперь не смогла остаться безучастной.

Она помогла, поделилась силой, отдав небольшую частичку собственной души. Не насовсем, только чтобы успеть совершить задуманное. Даже понимая, что подставляет себя под удар, она рисковала и заранее ни о чем не сожалела.

Но когда настало время возвращать подаренное, та женщина вдруг отказалась. Ощутив могущество, решила оставить силу себе, не понимая, какой груз взвалила на собственные плечи. Пошла на обман, уверив, что потратила полученное. Она не понимала, что просто растворится в небытие, едва перешагнет границу, за которой человек не может существовать.

Не понимала, но надеялась на покой.

То ощущение безграничной свободы и умиротворения, которые она испытала, сделав всего несколько шагов по водной глади, с лихвой перекрывали все сомнения.

Она стала частью общины. Пусть ненадолго, на короткий, неуловимый миг. Но даже мига оказалось достаточно, чтобы той, кому чуждо человеческое, хватило осознать: месть и ненависть еще никому не приносили счастья. Побывав в сознании Веры, разделив с ней ее горе, матушка смогла простить многовековую обиду, заполнить клокочущую пустоту, возникшую много веков назад, той самоотверженностью и отвагой, что живет в сердце любящей женщины.

Мысли Веры она знала, как свои собственные. А Вера убедилась, что не существует ничего дороже того, что у нее уже есть. И желать большего просто невозможно.

Обернувшись напоследок, Алдана улыбнулась. Она ведь говорила Воронову, что будет ходить по воде, но никто не удивится. Просто фокус.

Это были последние капли ее человеческой сущности, и они упали в рубиновую реку, которая засыпала теперь уже навсегда, уходя под землю.

* * *

Жора все вспомнил, стоило той женщине с темными волосам положить теплую ладошку ему на лоб.

Тот, другой, его звали Георгий Константинович, и он когда-то работал милиционером. Приезжал сюда, на поступивший вызов о смерти доктора в санатории. Жора помнил его, или все же свой, страх, когда он увидел мертвого человека впервые. Эксперты заключили, смерть доктора наступила в результате утопления, но Георгий видел, не было там никакой возможности утонуть.

Конечно же, он не верил в мистику и колдовство, рвался расследовать случившееся, но его мягко осадили, намекнув, что таких молодых да ранних в их отделении повидали немало. Он не стал спорить и рассказывать, что повидал сам, когда приезжал в санаторий, тоже не стал. Мало ли что ему примерещилось. Да и, с другой стороны, чего необычного в слепой птичке? Ворон тогда вел его от самого старого русла, каркал и перескакивал по земле, постоянно оборачиваясь, проверял, идет ли за ним человек. Взлетел только один раз, когда Георгий обходил здание по периметру. Ворон вспорхнул на пожарную лестницу и глазел сверху. Если вообще хоть что-то видел своими бельмами.

Дело закрыли, а Георгий никак не мог смириться с такой несправедливостью. Что-то не позволяло ему забыть, зудело и разъедало изнутри. Еще и ворон начал сниться почти каждую ночь…

Спустя тринадцать лет он снова оказался на том месте. Санаторий уже закрыли, сгорел мост через русло. Лучше бы сгорел и сам Георгий, так он тогда думал, когда его привели туда, где, провалившись по пояс в болото, умер его единственный сын.

Сын смотрел на него широко распахнутыми глазами, из раскрытого рта вытекала вода. Позже его догадка подтвердилась, вода оказалась речной и не совпадала по составу с той болотной, где нашли Женьку.

Связать два дела не смог бы разве что слепой ворон, который снова объявился. Сидел на ветке, надрывно каркая, пока из трясины извлекали тело. Георгий тогда не сдержался, начал палить в птицу. Попал в ногу одного из сотрудников.

Его не стали судить, учтя сложившееся положение, просто уволили из органов без права на восстановление.

Георгий запил. Сильно. Жена не выдержала, ушла. Он помнил ее слова, она пыталась помочь, а он орал и размахивал кулаками.

– Надо жить, понимаешь, ты? Как бы ни было сложно, смысл всегда найдется.

Не находился смысл, как она не могла понять? Вся его жизнь сосредоточилась в сыне и исчезла в тот день, когда гроб опустили в могилу.

Потом был инсульт.

Георгий умер. Но родился Жора…

Жора видел тени. Жора даже пытался разговаривать с ними. И среди прочих выделял одну серую. Серый помогал, Серый мстил. Жора не знал, зачем тот к нему прицепился, но знал Георгий.

В каком-то исступлении, на грани помешательства, Георгий кричал, что отдаст все, только бы Женька вернулся. И тогда появился Серый…

Жора видел его часто. И там, на крыше, тоже был он. Серый толкнул человека. А Жора помог. Человек ни в чем не виноват, так сказал ворон.

Георгий ворона не любил, а Жора подружился.

– Я могу исполнить твое желание. – Женщина убрала ладошку со лба Жоры и положила туда, где билось сердце. – Только одно. И ты знаешь, о чем я говорю.

– Хочу умереть, – сказал Георгий.

– Хочу жить, – упрямо заявил Жора.

Вспышка. Короткая боль, которая, однако, свалила на колени… Жору.

Он потряс головой. Кто-то говорил или ему показалось? Внутри черепа будто рассеивался густой, вязкий туман.

Много лет прожив ведомым не понятно кем, он теперь мог существовать. Жить.

Жора еще помнил, как в определенный день должен был привести сюда психа, которого прятал в сарае, ведь Серый обещал тому, другому, воскрешение сына в обмен на жертву.

Серый обманывал, манипулировал. У него была власть, потому как тот, другой, сам позвал его, поднял из самых глубин преисподней.

Жоре Серый нашептывал совершенно иное, будто он получит свободу, станет настоящим. Тот, другой, не догадывался об их уговоре, поэтому Жора должен был успеть первым. Ведь никого нельзя вернуть с того света. Зря тот, другой, верил Серому.

И только ворон знал правду. Ворон не был врагом. Ворон мог только наблюдать, хотя и казался совершенно слепым. Иногда Серый прикидывался вороном, велел Жоре совершать странные поступки. Как, например, утопленная машина. Зато за труды его ждало вознаграждение.

Жора ждал почти тринадцать лет, когда откроется некая граница, из-за которой выйдут… Кто именно выйдет, он забыл. К тому же псих сбежал в тот самый день, когда все должно было свершиться.

Психу помог все тот же ворон. Он напал на Жору, лупил крыльями по лицу, оглушал клекотом, царапал когтями кожу.

Выходило, все случившееся с ним до сих пор – напрасно? Жора так и решил, когда ворон снова вернулся и позвал за собой. Ворон вел его к реке, и Жора вдруг подумал, что утопиться будет лучшим решением. Он устал жить на две личности и хотел покоя.

Людей он заметил еще издали. Они не видели его. Он умел приближаться бесшумно, несмотря на свои габариты.

Была ли та дубина с ним все время или же он подобрал ее уже здесь, не важно. Важно то, что Жора должен был опустить дубину на голову тому, кто шел на другого с ножом. Он не успел совсем немного, и хруст вошедшего в плоть лезвия соединился с хрустом то ли дубины, то ли черепа…

Жора вздрогнул, будто очнулся ото сна. Осмотрелся по сторонам, не понимая, где находится, какие события привели его сюда. Зато вспомнил, что его заждались на работе. Да и Лена, наверняка, волнуется.

Сквозь туман, ставший уже почти прозрачным, он увидел новый смысл и новую жизнь. Пусть была она совершенно простой, даже заурядной, зато его собственной, которую не придется делить с кем-то другим.

– Ты уверена, что сделала правильно?

Жора не видел, кто говорил, только слышал.

– Конечно. Он никогда не был жестоким. Просто хотел существовать.

– Я не о том, ты же понимаешь.

– Да, он по-прежнему будет общаться с изнанкой мира. Такой у него дар.

– Дар ли?

– Это уже не нам решать.

Эпилог

Съемочная группа собиралась в спешке. Как только стало известно, что вода ушла и путь снова открыт, все сорвались с насиженных мест. Но когда начали собирать оборудование, обнаружилось, что все оно вышло из строя. Хотя отснятого материала было немного и на полноценную программу его все равно не хватило бы.

Машину с телом Сергея Кесаря искали еще несколько дней, но не обнаружили никаких следов. Пропал и один из сотрудников канала – Борис Кудинов. Его вещи нашли собранными, он будто готовился заранее уйти. В сумке Кудинова помимо личных вещей лежали пистолет и окровавленный нож. Открыли уголовное дело, но за неимением улик и главного подозреваемого, его ведение вскоре приостановили.

Амалия, не выдержав свалившегося на нее груза, рассказала Марку о Боре. Но ему уже была известна вся история, и он уверил, что прощает ее мужа. Амалия не подала вида, что удивлена. Больше он никогда о ней не слышал.

Через месяц в прессе разгорелся скандал. Все до единого участники шоу начали давать разоблачительные интервью, рассказывая о заранее написанных сценариях и собранной информации по тем «загадочным» происшествиям, которые они якобы раскрывали с помощью паранормальных способностей.

Ждали взрыва, но подожженный фитиль так и не достиг цели. Интернет-порталы еще какое-то время помусолили тему и забыли, переключившись на новые инфоповоды.

Удивительно, но если первая волна, прокатившаяся однажды, просадила рейтинги, то теперь они, наоборот, медленно, но уверенно поползли вверх. В срочном порядке был объявлен кастинг из-за массового увольнения прежних актеров. Канал встрял в огромное количество судебных дел, но держался наплаву как бравый военный крейсер. Руководство попробовало вернуть Воронова, чей контракт подошел к концу и не подразумевал автоматической пролонгации. Ему поступали звонки с очень заманчивыми предложениями, даже прислали концепт авторского шоу, но ответа так и не получили.

Марк вернулся домой один. Вера попросила время на обдумывание, и он не решился с ней спорить. Потом сидел и ругал себя за то, что просто не схватил ее в охапку и не забрал с собой.

Но ей и в самом деле нужно было время.

Михаил пошел на поправку, он уже начал разговаривать и больше не замыкался в себе. Официально он еще числился пациентом больницы, но приходил в нее амбулаторно, не оставаясь в палате надолго. То, что для других казалось чудом, врачи называли обычным явлением, объясняя все не изученными до конца механизмами человеческой психики.

Бугай, который спас Марка, оказался мировым дядькой, хотя и не без причуд, и в скором времени готовился стать отчимом Веры и ее брата.

Брат, кстати, так и не смог объяснить, как оказался ночью на берегу реки. Последнее, что он помнил, как мама забирала его из больницы домой.

Пленники обрели свободу, и, хотя очень многое для них оставалось необъяснимым, никто не стремился копаться в произошедших событиях.

Через два месяца в дверь Марка позвонили. Он открыл и едва не потерял дар речи. На пороге стояла Вера, опираясь на длинную ручку чемодана.

Пока Воронов пытался вновь обрести дар речи, к ней вышел кот, приветственно мяукнул и принялся тереться об ноги.

– Ты настоящая? – наконец спросил пришедший в себя Марк.

– Шутишь? Я тащилась сюда черт знает сколько километров, а ты все еще держишь меня на пороге?

Через час они сидели за столом, пили вино и разговаривали на отвлеченные темы. Первым не выдержал Марк:

– Вер, ты ведь серьезно говорила тогда в лодке? Я тебе правда нужен?

– А много ли женщин ради тебя становились ведьмами?

– Так ненадолго же. – Он пытался сохранять серьезный вид, но получалось из рук вон плохо.

– Воронов, ты невыносим. Но если тебе так будет легче, я предлагаю попробовать начать все сначала.

Начать они решили с поцелуя.

Белоглазый ворон, наблюдавший за ними все это время, расправил крылья и взлетел. Никто не видел, когда его окутало серебристое сияние, меняя форму, но оставляя сущность. И как по лунной дорожке, взявшись за руки, уходили вдаль два темных силуэта.

Теперь и они могли начать сначала.

Примечания

1

Магнитофон (сленг).

2

Анатолий Михайлович Кашпировский – психотерапевт, гипнотерапевт, целитель. Стал известен в СССР после того, как начал вести сеансы оздоровительного гипноза по Центральному телевидению. Убедительных доказательств или опровержения его способностей нет по сей день.

Content

Александр Белов
Пленники рубиновой реки

Далекое прошлое

Тринадцать лет назад

Тринадцать лет назад

Тринадцать лет назад

Тринадцать лет назад

Тринадцать лет назад

Двадцать шесть лет назад

Далекое прошлое

Эпилог

Примечания