Александр Михайловский, Юлия Маркова

Война за проливы. Операция прикрытия

Часть 29

17 мая 1908 года. 17:06. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

Адмирал Фишер дочитал донесение британского дипломатического агента в Софии и, отложив его в сторону, взялся за высокий стакан горячего «адмиральского»[1] чая.

– У вашего племянника, Берти, – отхлебнув обжигающего ароматного напитка, проворчал он, – хватка как у нильского крокодила. Бедняга Фердинанд оказался ему на один укус – и вот уже, как вы и предсказывали, русские войска стоят на турецкой границе в ста километрах от Константинополя.

– Господь с вами, Джеки, – усмехнулся король, отпив той же адской смеси. – Майкл очень милый и гуманный молодой человек и совсем не заслуживает сравнения с крокодилом. Бывшего князя Фердинанда выставили из Болгарии как проворовавшегося лакея из приличного дома. С глаз долой – из памяти вон. И никакой, обычной в таких случаях мелочной славянской мстительности с нарубанием нелюбимого монарха вместе с женой на порционные куски. Хотя не могу не признать, что в этом деле стремительность и решительность моего племянника просто поражают.

Адмирал в ответ пожал плечами.

– Меня, Берти, больше удивляет то, – произнес он, – что ваш племянник отчего-то не торопится воспользоваться своим политическим успехом и ввести свои войска на территорию Болгарии?

– Возможно, – сказал король, – он и его советники знают несколько больше, чем соизволили сообщить нам с тобой. Ведь Британия так и не перестала быть геополитическим противником России, и поэтому глупо рассчитывать на полную откровенность со стороны Майкла и его советников из будущего. Врать нам они не будут, но и всей правды тоже не скажут. И это меня тревожит.

– А почему, Берти, вы думаете, что нам не будут врать? – спросил адмирал. – О родственных чувствах вашего зятя и племянника попрошу не упоминать, мне хотелось бы услышать аргументы повесомее.

– Достоверно известно, – сказал король, – что пришельцев из мира будущего – около пяти тысяч человек. И это не только высокопоставленные господа, состоящие в окружении русского царя, но и экипажи кораблей, а также солдаты наземных подразделений, герои Фузана и Окинавы. При этом они не спрятаны в каком-то потайном месте, а, так сказать, внедрены в российское общество на всех его уровнях, перемешавшись с аборигенами. Сохранить полную тайну в таких условиях не получится, несмотря ни на какие меры секретности. Хотя бы в общих чертах, но информация просачивается, и ее возможно собрать. Из общего шумового фона трудно вычленить конкретные факты, но все, что удается выяснить нашим людям, в целом подтверждает информацию моего зятя и племянника. Правда, есть тут одно «но». Большинство простых людей, даже таких высокообразованных, как простолюдины из будущего, живет сегодняшним днем и совсем недавним прошлым. То есть большая часть информации, которую удается выяснить таким путем, касается непосредственно мира будущего, а точнее, того временного слоя, в котором существовали те люди. И если собрать и обобщить информацию, касающуюся Британии начала двадцать первого века, то возникают только два чувства: жалость и омерзение. И эта информация не противоречит тому, что адмирал Ларионов рассказывает моей дочери, а Майкл мне. Единственная разница – Тори трепетно берегут от самых мерзких подробностей, которые не подобает знать настоящей леди; мне же рассказывают все.

– Ну, если дела обстоят именно так, Берти, – спросил адмирал Фишер, – то в чем же тогда причина вашей тревоги?

– Причина в том, Джеки, – задумчиво произнес король, – что я не уверен, что нас добросовестно информируют о событиях, которые непременно произойдут или должны произойти в самом ближайшем будущем. Точнее, я уверен в прямо противоположном. У меня такое чувство, что, взяв под контроль Болгарию, Майкл ждет какого-то события, о котором основная масса пришельцев попросту не помнит, а специалистам из его окружения – например, господину Тамбовцеву, господину Бережному или моему зятю – о нем прекрасно известно.

– Не секрет, – ответил адмирал Фишер, – что турецкая империя в настоящий момент изрядно напоминает изношенный бурдюк, наполненный бродящим навозом. Султан Абдул-Гамид Второй (чтобы он поскорее издох) не только ограбил свою страну, но и привел ее в полное расстройство. В упадке не только промышленность, сельское хозяйство и торговля; этот старый придурок не платит жалование своим военным и полицейским чиновникам, отчего те тоже находятся в состоянии, близком к возмущению. Дела в Турции и так обстоят неважно, а тут еще и это.

– Вы думаете, мой племянник Майкл ждет, когда в Турции разразится революция, чтобы провернуть свое дельце с минимальными потерями? – быстро спросил король.

Адмирал покачал головой.

– Революция – нет, я бы это так не назвал, – сказал он, – просто переворот, во время которого под восторженные крики дикой толпы одни мерзавцы и убийцы сменят у власти других. И неважно, отрубят голову самому султану или только его визирю. В отличие от революций, перевороты крайне скоротечны, так что период замешательства в османском государстве будет коротким. Я даже не исключаю, что поводом для вмешательства в турецкие дела станет реставрация «законной» власти свергнутого султана. Ну а потом все пройдет, как это обычно бывает в таких случаях: спасенный султан благодарно отписывает своему спасителю пару провинций на границе…

– Это едва ли, Джеки, – покачал головой король, – для Майкла такая комбинация была бы слишком мелочной. Тут что-то другое. При несомненном интересе русских к Черноморским проливам конечный замысел моего племянника либо предусматривает полное разрушение Турции как государства, либо же переворот в Болгарии – это лишь отвлекающая операция, а главный удар последует в каком-нибудь другом месте. Не зря же люди моего племянника с таким усердием сколачивают так называемый Балканский Союз, пытаясь соединить несоединимое: Сербию, Черногорию, Болгарию и Грецию. Уж по крайней мере, греки, сербы и болгары терпеть друг друга не могут, ибо все эти три нации претендуют на одни и те же земли, сейчас входящие в состав Турции. Но если они объединятся, то ослабленные внутренними неустройствами турки будут биты и без непосредственного русского вмешательства. К тому же меня настораживает, что русские дипломаты тщательно обхаживают Софию, Афины и Белград, но при этом игнорируют Бухарест. Без Румынии антитурецкая коалиция получается неполной, ведь одними морскими перевозками на Варну при снабжении ведущих сражения войск не обойтись.

– А если война окажется крайне короткой – такой, что не успеет всполошиться ни одна европейская страна, а русские войска уже маршируют по улицам Константинополя? – высказал предположение адмирал Фишер.

– В таком случае, Джеки, – парировал король, – количественный или качественный перевес стран Балканского Союза над турецкой армией должен оказаться подавляющим. Даже десантный корпус господина Бережного, который, как говорят, вышколен безупречно, не способен настолько переломить ситуацию в пользу противников Турции, чтобы война закончилась ее поражением за несколько дней. Есть еще какое-то неизвестное, которое мы упускаем в своих расчетах. Скорее я бы предположил, что, пока союзники России в стиле прошлой войны на Балканах возятся с Турцией, мой племянник нанесет сокрушительный удар где-то в другом месте…

– При таком раскладе, – хмыкнул адмирал Фишер, – кандидатов в мальчики для битья всего двое: двуединая австро-венгерская монархия во главе с выжившим из ума старым императором Францем-Иосифом и Швеция… Других враждебных соседей на западном направлении у России нет. Я бы проголосовал за Швецию. Там у русских торчит самое мощное военно-морское соединение, которому шведский флот на один зуб, и там же дислоцируется корпус морской пехоты генерала Бережного – красивая и мощная игрушка, которая обошлась в немалые деньги, но тем не менее ни разу не бывала в деле… Кроме того, шведы изрядно замазаны в финских делах и были не раз ловлены на поддержке российских социалистов-революционеров – а такого ваш племянник обычно не прощает никому.

– Он много чего никому не прощает, – проворчал король, – в том числе и убийство своего брата. Линейные крейсера – убийцы торговли, это как раз по нашу душу. Моя дочь пишет, что, по словам ее мужа, в их конструкцию внесли достаточное количество новшеств из будущего, чтобы, при условии последовательных модернизаций, они продолжили оставаться в строю еще сорок или пятьдесят лет, то есть до естественного конца Британской Империи из другой истории. Ни одна ваша лоханка, Джеки, из-за естественного устаревания не продержится в линии и половины этого срока. Но разгром Великобритании не является для Майкла первоочередной необходимостью, поэтому вексель за убийство его брата выписан на очень длинный срок, и у нас еще есть возможность погасить его разными добрыми делами. А вот турки отмечены в поддержке единоверных им бандитов на Кавказе и в Центральной Азии, австрийцы поддерживают малороссийских и польских сепаратистов, а шведы, как вы уже сказали, поощряют силы, желающие отколоть Финляндию от России и снова присоединить ее к Швеции. Как видите, ни у одной из этих стран нет решающего преимущества, исходя из которого русская армия должна заняться ею в первую очередь…

– Швеция, – парировал адмирал Фишер, – накрепко связана с союзной России Германией, а что касается Австро-Венгрии – то это жилистый и неудобоваримый кусок мяса, в котором увязнут зубы и более опытного хищника, чем ваш племянник Майкл. В свое время от поглощения империи Габсбургов воздержался и старина Бисмарк – а уж этот волк от политики знал толк и вкус в аннексиях и контрибуциях. Если принять эти рассуждения за истину, то получается, что Турция и есть настоящая цель русской комбинации вокруг Болгарии… но это настолько очевидно, что не может быть правдой.

– Знаете что, Джеки, – хмыкнул король, – таким образом мы с вами можем гадать хоть до второго пришествия. Русские демонстрируют свой интерес к Черноморским Проливам, но мы ничего не знаем об их настоящих планах, составленных на основании неизвестной нам информации. Сейчас русский царь и его советники играют с нами в наперстки…

– Играют во что? – не понял адмирал Фишер.

– Это, – пояснил король, – такая старая азартная игра простонародья. С недавних пор стала чрезвычайно популярна в преступном мире Петербурга, так как хорошо подходит для обдуривания простаков. Суть игры заключается в том, что берутся три наперстка, под один из которых укладывают горошину, после чего ведущий начинает быстро-быстро их перемешивать. Как только процесс заканчивается, игроку (он же простак) предлагается сделать ставку и угадать, под каким наперстком расположена горошина. Даже если простак очень внимателен, это ему не поможет, потому что по ходу перемешивания ведущий жульничает, перекатывая горошину между наперстками. Ловкость рук позволяет ему делать это совершенно незаметно…

– А! – воскликнул адмирал Фишер, – я понял твою аналогию, Берти. Горошина – это действительный русский интерес, три предполагаемые страны-цели – это наперстки. Только вот в чем незадача. Ведь мы вовсе не собираемся делать ставку в этой игре, потому что мы с тобой не простаки и понимаем, что выигрыш, если он будет, окажется ничтожным, а вот потерять мы можем очень многое. Нет, лучшее, что простак может сделать в таких условиях – это вовсе отказаться от игры.

Произнеся эти слова, первый морской лорд сделал небольшой глоток почти остывшего напитка и задумался.

– Я ведь проверил те твои слова об информации из будущего, – сказал он через некоторое время, отодвинув опустевший стакан. – Наша империя действительно расползается по ниткам, как прелая тряпка, буквально на глазах. Канада, Новая Зеландия, Австралия и Индия с каждым днем удаляются от Метрополии, как будто их уносит морским течением. Пока этот процесс еще находится под контролем и почти незаметен… но время неумолимо. С каждым днем наша способность достигать своих целей уменьшается, а удерживать целостность наших территорий становится все труднее и дороже. Я, честно сказать, не знаю, что нужно для того, чтобы обратить этот процесс вспять, но в любом случае нам нужно перестать разбрасываться невосполнимыми ресурсами – и, в первую очередь, нашим политическим авторитетом. Мне ли не знать, как сильно подкосила нас Формоза… Авторитет Роял Нэви и британских кораблестроителей пал в грязь и повторение чего-то подобного добьет нас окончательно… например, гипотетическая стычка «Дредноута» с троицей русских прерывателей торговли или с единичным германским монстром, броня которого будет держать наши двенадцатидюймовые снаряды, а его четырнадцатидюймовая артиллерия сможет добиваться пробитий на всех эффективных дистанциях боя. Я уже не говорю о таком варианте событий, в котором точку в морском сражении поставят тяжелые ракетные снаряды с русских кораблей из будущего… Идти на схватку с Российской Империей в таких условиях будет безумием, тем более что мы даже не понимаем смысла задуманной игры, а противоположная сторона читает нас будто раскрытую книгу. Это как с болотом: чем больше ты в нем трепыхаешься, тем больше тебя затягивает… И неважно, что стоит на кону: Швеция, Австро-Венгрия или Турция. Выигрыш даже в случае успеха будет ничтожен, а издержки огромны…

– Знаешь, Джеки, – сказал король, также отодвигая от себя опустевший стакан, – я тоже много об этом думал и пришел к выводу, что пришло время прекратить бесплодные умствования и повторить тот трюк, который я провернул четыре года назад. Чтобы разобраться во всем детально, нам с тобой необходимо совершить небольшой рабочий визит к моему племяннику. Именно нам. С мистером Асквитом[2], как ты уже убедился, дела не сделаешь. К тому же есть вещи, которые нельзя доверять почте, даже дипломатической, и, кроме всего прочего, тебе пора лично познакомиться с моим зятем. А там, глядишь, и для нас забрезжит свет в конце тоннеля, поскольку ни Майкл, ни мой зять, ни господин Бережной не пылают ненавистью к Великобритании как к таковой. К кузенам[3] их отношение не в пример хуже. Ведь у нас – русских и англичан – и вправду нет причин конфликтовать, и мы действительно можем разделить мир на сферы влияния как две равновеликие империи. А если на эту встречу припрется еще один мой племянник, кайзер Вильгельм, вместе со своим верным клевретом адмиралом Тирпицем, то мы можем предложить им полакомиться французскими колониями, если уж русский царь пока не разрешает им взять Париж и целиком съесть жирного французского каплуна. Должен же и у германцев быть в этом деле хоть какой-нибудь интерес. Попутно посмотрим на реакцию Майкла. Быть может, нам хоть немного удастся расшатать русско-германский союз. Как говорили древние: «разделяй и властвуй».

– Я думаю, Берти, – сказал адмирал Фишер, вставая из-за стола, – это ты неплохо придумал, особенно с германским кайзером. Это дело ни в коем случае нельзя пускать на самотек, и твой второй племянник Вилли непременно должен оказаться на этой встрече. На троих мир значительно приятнее делить, чем на двоих – хотя бы тем, что всегда можно найти виновного в неблагоприятном развитии событий. Я, пожалуй, организую утечку из Адмиралтейства – и тогда кайзер с Тирпицем прискачут хоть во Владивосток, хоть на Мурман.

– Не надо так далеко, – сказал король, – думаю, моя встреча с племянником Майклом состоится в Ревеле, где-нибудь в первых числах июня. А историки потом назовут ее, к примеру, «Ревельская конференция», желательно с эпитетом «судьбоносная». И, кстати, чтобы не умалить моего королевского достоинства, мы с тобой пойдем на эту встречу на «Дредноуте». Как говорят русские – себя показать и людей посмотреть. Ты уж не обижайся, Джеки, но так уж вышло, что на большее твое детище оказалось неспособно.

20 мая 1908 года. Полдень. Болгария. София. Княжеский дворец на площади Князя Александра I.

С момента детронизации князя Фердинанда прошло пять дней. В Софии отшумели вызванные этим поводом народные гуляния и отгремели дипломатические ноты ближних и дальних, не очень дружественных держав. Франция, Великобритания, Италия и даже Греция с Испанией – все были возмущены и требовали объяснений в меру фантазии жесткости своих антироссийских и антиболгарских позиций. Но больше всего отставка князя Фердинанда встревожила совсем не турецкого султана в Стамбуле (для него этот факт почти ничего не изменил). И самого султана Абдул-Гамида Второго, и его Великого Визиря Мехмед Ферид-пашу больше заботили брожения и неустройства во Фракии, Македонии и Албании, продолжительное время потрясавшие престарелую османскую державу. Это было смертельно опасно, особенно при том, что турецкие полицейские чиновники и армейские офицеры уже несколько месяцев не получали жалования. К тому же оружие к болгарским партизанам-четникам исправно поступало и при князе Фердинанде, как и русские офицеры-добровольцы. В Стамбуле прекрасно понимали, что любой болгарский политический деятель, кем бы он ни был, лишится головы сразу после того, как обрежет поддержку македонским революционерам. Этот поток можно было сделать больше или меньше, но совсем перекрыть его не представлялось возможным.

Зато в наивысшее возбуждение пришел старый венский маразматик Франц-Иосиф, одновременно накатавший грозное послание в Софию с требованием вернуть на трон «любезного брата Фердинанда» и жалобную кляузу кайзеру в Берлин о том, как его обижает плохой русский царь. Этот император-старожил, самый старый и долго правящий из ныне здравствующих европейских монархов, был замечателен тем, что во время Крымской (восточной) войны предал еще прадедушку нынешнего русского царя императора Николая Первого, незадолго до этого спасшего Австрийскую империю от развала, грозившего ей из-за мятежа в Венгрии. В результате восстание свободолюбивых венгров было задавлено русскими штыками, а всего пять лет спустя «благодарный» за спасение Франц-Иосиф де-факто выступил на стороне турко-франко-англо-сардинской коалиции. И причиной этого предательства было желание присоединить к Австро-Венгрии еще и территорию Валахии, то есть нынешней Румынии. Более полувека он выживал, паразитируя на страхе Бисмарка и его германских последователей перед размерами Российской Империи, и теперь по привычке отписался по старому адресу в надежде, а вдруг опять подействует.

Не подействовало. В Берлине прекрасно понимали выгоды от союза с Россией, и поэтому от австрийского жалобщика отмахнулись как от назойливой мухи, а Санкт-Петербург разразился дипломатической нотой, требующей уважать свободный выбор болгарского народа. Министр иностранных дел Австро-Венгерской Империи Алоиз фон Эренталь по слогам читал короткую как удар плетью русскую дипломатическую ноту и не понимал смысла слов «свободный выбор». Как же это возможно – позволить каким-то там болгарам свободно выбирать себе государя? Или эти русские так нагло издеваются: с помощью своих ставленников провели военный переворот и посадили на трон мальчишку-марионетку, за спиной которого стоит верный царский клеврет, и теперь требуют уважать их право на добычу? Болгария не хочет видеть Фердинанда своим князем ни в каком виде, а переход власти к его сыну Борису закрывает все вопросы к легитимности этого процесса. При этом в Европе стало известно, что Великая княгиня Анастасия Николаевна, которая кричала, что болгарский трон следует отдать ее супругу Великому князю Николаю Николаевичу Младшему, помещена под наблюдение врачей в лечебницу закрытого типа с диагнозом «Вялотекущая шизофрения». Ну в самом деле, не может же нормальный человек, подобно пулемету «Максим», выговаривать по шестьсот слов в минуту…

Пока грохотали эти дипломатические баталии и контрбаталии, означенный «мальчишка-марионетка» Борис, а также его брат Кирилл и сестры Евдокия и Надежда проводили время в компании вышеупомянутого царского клеврета и его супруги и в то же время дочери английского короля Виктории Великобританской. Тетушка Тори, добрая душа, вдобавок к собственной двухлетней дочери Елизавете взяла опеку над несчастными сиротками, старшему из которых было четырнадцать лет, а самой младшей девять. Мать этих детей, Мария Луиза Бурбон-Пармская, умерла девять лет назад, а отца у них не было вовсе, поскольку князь Фердинанд этому высокому званию соответствовал мало. Чтобы считаться отцом, мужчине недостаточно просто оплодотворить женщину, бросив в нее свое семя, для этого необходимо воспринимать родившихся детей как неотъемлемую часть себя самого – а этого Фердинанд не умел. Точно так же, как он не умел воспринимать частью себя доставшееся ему в удел Болгарское княжество и его народ. Когда император Михаил говорит, обращаясь к русским людям «дети мои» – это ведь не просто фигура речи, пришедшая из глубины веков, а знак того, что монарх воспринимает свое владение как часть себя, а себя – как часть единого народа.

Этому-то русский адмирал на правах воспитателя и наставника и учит юного болгарского князя, а также его брата и сестер. Монарх должен находиться в резонансе со своим народом, как свои воспринимать его беды, стремления и надежды, и только в таком случае его существование может быть оправдано. И дети, особенно самовластный, но пока ограниченный в правах юный князь Борис, слушают его слова крайне внимательно. Еще бы – ведь адмирал Ларионов – пришелец из будущего, ему открыты многие тайны, победитель японского флота и сподвижник молодого русского императора. Да и те несколько дней, которые болгарские княжеские отпрыски прожили с адмиралом и супругой, кажутся им поездкой на курорт после долгого существования в темной и затхлой тюрьме. Но душой и любимицей детской компании стала двухлетняя Елизавета – дочь адмирала и британской принцессы. Правда, общаться им приходится на немецком языке, потому что адмирал и его супруга не знали болгарского языка, а дети русского. Некоторая схожесть между двумя языками при общении «напрямую» можгла стать источником комических ситуаций, ведь фраза «заперди прозорища» при переводе с болгарского обозначает «задерни занавески».

Но сегодня лирика отошла на задний план. Во дворец на площади князя Александра Первого на посольском «Руссо-Балт Дипломате» приехали премьер-министр Болгарского Княжества Александр Малинов и русский дипломатический агент Сементовский-Курилло. Вид у мужчин был деловой и немного встревоженный.

– Ваше княжеское высочество, – сказал премьер, обращаясь к насторожившемуся Борису, – пришло время исполнить задуманное. Народ ждет от вас объявления полной независимости Болгарии.

– От имени моего государя, – добавил Сементовский-Курилло, – официально заявляю, что Российская Империя безоговорочно поддержит провозглашение болгарской независимости и незамедлительно признает вас самовластным царем Болгарии, разумеется, с ограничениями, которые накладывает на вас возраст. Одновременно, в случае провозглашения независимости, я уполномочен предложить вам незамедлительно подписать с Российской Империей Договор о Дружбе, Союзе и Взаимной Помощи, который обеспечит безопасность вверенного вам Богом Болгарского царства и невмешательство третьих стран в его внутренние дела.

– Значит ли это, – звонко спросил юный князь, – что право вмешиваться во внутренние дела Болгарии ваш император оставляет исключительно за собой?

– Однажды, – ответил русский дипломатический агент, – тридцать лет назад Российская империя штыками своих солдат вмешалась в болгарские дела, после чего у болгарского народа появилось собственное государство со всеми его атрибутами…

– Мы, болгары, помним об этом, – сказал Александр Малинов, – и благодарны русскому царю и его народу за то, что они сделали для Болгарии.

– Когда в болгарские дела наконец вмешалась Европа, – добавил Сементовский-Курилло, – то территория Болгарии была урезана втрое, а сама она оказалась снова в вассальной зависимости от Османской империи. И по сей день после того вмешательства на землях Западной Болгарии льется кровь из-за того, что магометане убивают христиан, а так называемая «просвещенная Европа» смотрит на это сквозь пальцы, озабоченная исключительно сдерживанием Российской империи.

– И это мы тоже помним, – кивнул Александр Малинов, – ну что, государь, решайтесь…

– Я, в общем-то, не против, – ответил Борис и тут же спросил: – Но почему именно сейчас, сразу после того, как вы изгнали моего отца?

– Дело в том, – ответил Сементовский-Курилло, – что сегодня власти Великобритании объявили о предстоящем рабочем визите своего короля и первого лорда адмиралтейства адмирала Фишера в город Ревель, где произойдет его встреча с моим государем. Одновременно туда же засобирался и кайзер Вильгельм с адмиралом Тирпицем.

– Враги, – сказал Александр Малинов, – хотят устроить нам новый Берлинский конгресс, ограничивающий права болгарского народа, а русский царь не сможет их отстаивать, если вы, государь, не объявите о независимости Болгарии.

– Император Всероссийский, – сказал Сементовский-Курилло, – считает, что эта встреча была бы хорошим поводом подвергнуть ревизии статьи пресловутого Берлинского трактата, а то и для полной отмены этого дипломатического недоразумения, ставшего результатом выкручивания рук царю-освободителю Александру Второму. Но это возможно только в том случае, если вы, Борис, будете присутствовать там в качестве полностью самовластного болгарского царя, а не вассального князя Османской империи.

– Я должен присутствовать на встрече трех императоров? – удивился тот.

– А как же иначе? – пожал плечами адмирал Ларионов, – Разве можно решать судьбу Болгарии без самой Болгарии? Ты – первый урожденный болгарский государь; тебе, как говорится, и бросить первую горсть земли на могилу Берлинского трактата. Для начала Россия будет требовать полного уничтожения несправедливого Берлинского соглашения и возвращения к условиям Сан-Стефанского мирного договора.

– Но разве германский кайзер Вильгельм, – спросил Борис, наморщив лоб, – согласится с уничтожением того, что когда-то было создано гением великого Бисмарка?

– Великий Бисмарк, – ответил адмирал, – тоже допускал ошибки, за которые нынешней Германии еще платить и платить. По его инициативе был заключен антирусский австро-германский союз, втягивавший Германию во всеобщую бойню на проигравшей стороне. Кайзер Вильгельм уже согласился, что это была ошибка, и заменил австро-германский союз русско-германским. На этом фоне признание независимости Болгарии и ее права на Македонию и Фракию кажется кайзеру не столь уж выдающимся подвигом. Ведь Германия ныне не имеет никаких интересов в этой части Европы, а следовательно, ей незачем упираться по этому вопросу. Могу гарантировать, что государь-император Михаил Александрович будет чрезвычайно упорен в этом вопросе, а в таких случаях германский кайзер обычно пасует перед его натиском.

Борис глубоко вздохнул, зажмурился, как перед прыжком в холодную воду, и решительно произнес:

– Хорошо, господа, я согласен. Пусть будет посему. Давайте сюда вашу бумагу о провозглашении независимости, господин Малинов, я ее подпишу. И договор о дружбе с Россией тоже. Надеюсь, господин посол, оба экземпляра у вас с собой?

Пять минут спустя премьер-министр теперь уже Болгарского царства стоял и смотрел на непросохшую еще подпись своего князя на декларацию о провозглашении независимости и экземпляры договора с Россией, от имени императора Михаила подписанные адмиралом Ларионовым и русским посланником Сементовским-Курилло.

– Свершилось! – сказал он с чувством, – благодарю вас, государь. Болгария полностью свободна и даже формально независима от своего старого угнетателя. И вам тоже спасибо, господин адмирал, ведь мы, болгары, знаем, что лично вы и все пришельцы из будущего сделали много для того, чтобы этот день однажды наступил. Кстати, должен вам сказать, что Народное Собрание решило удовлетворить запрос вашего судебного ведомства на выдачу им генерал-майора Данаила Николаева для производства над ним справедливого суда и осуществления наказания.

– Этот деятель, – в ответ на непонимающий взгляд пояснил Борису адмирал Ларионов, – первоначально дал присягу русскому царю, и только потом перевелся в болгарскую армию. Поэтому его действия вразрез российским интересам в Болгарии может и должны трактоваться как измена присяге, со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Он-то об этом факте своей биографии, наверное, уже забыл, а у нас помнят все и даже немного больше. Не можешь держать слова – не клянись, а раз поклялся, так уж держись. От тех, кто предает только для того, чтобы выслужиться перед новым хозяином, в основном и происходит все мировое зло. Россия укрыла у себя семью этого деятеля, взрастила его, дала образование в гимназии на болгарском языке, а потом направила в военное училище, а от него вместо благодарности – лютая ненависть.

– О да, господин адмирал, так и есть, – ответил Александр Малинов, сам тоже человек со сходной судьбой и при этом не безгрешный, но находящийся сейчас на правильной стороне.

На этой оптимистической ноте встреча политических деятелей с новопровозглашенным царем Болгарии закончилась – и они вышли прочь, унося с собой подписанные экземпляры судьбоносных документов. Общение с прессой господин Малинов взял на себя. Ему, как профессиональному краснобаю-адвокату, для которого умение заливаться соловьем перед почтеннейшей публикой важнее знания законов, это было совсем не сложно. Никаких пресс-конференций (вроде той, которую отчебучил принц Георгий) он устраивать не собирался. Просто несколько особо доверенных получат черновики статей, которые им будет дозволено напечатать в этот исторический день.

26 мая 1908 года. Стамбул. Дворец султана Долмабахче.

Владыка Османской империи султан Абдул-Гамид Второй, встревоженный событиями, случившимися в формально вассальной ему Болгарии, вышел из полусонного забытья, навеянного дымом гашиша, и вызвал к себе Великого Визиря Мехмеда Ферида-пашу и министра иностранных дел Ахмеда Тевфика-пашу. При этом следует отметить, что оба эти государственных деятеля отнюдь не были османами. Великий визирь по происхождению был турко-албанцем, а министр иностранных дел – крымским татарином из рода Гиреев. Нация, поднявшая на своих плечах Оттоманскую Порту, к началу двадцатого века пришла в полный упадок, и ее остатки влачили жалкое существование среди потомков разноязыких народов и авантюристов всех мастей, сменивших веру на карьеру. Задыхаясь в миазмах собственного гниения, Больной Человек Европы медленно умирал, мучаясь сам и мучая подвластные ему народы.

Тем страшнее для султана звучали барабаны войны, доносящиеся из-за не столь далеких границ Болгарии, Сербии и Греции. Только что три этих страны при посредничестве из Петербурга подписали документы о заключении так называемого Балканского Союза и теперь радуются этому обстоятельству будто дети. И как дети они бьют в барабаны и стреляют в воздух, показывая этим свою лихость и готовность отомстить старому врагу. Сегодня, когда эти мелкие народы усилились, а их былые владыки ослабели, болгары, сербы, греки и даже албанцы не забыли пятьсот лет османского ига, убийств, насилия и грабежа, и теперь готовятся сторицей возместить османам все пережитое их предками.

На противоположном берегу Черного моря тоже неспокойно. Хозяин там куда серьезнее, чем его балканские младшие братья, и поэтому собирается на войну без лишней суеты и воинственных возгласов. Части постоянной готовности, которых в русской армии почти половина, получают новое оружие и снаряжение, регулярно проводят батальонные и полковые учения и готовятся, готовятся, готовятся… Правда, главные шайтаны – десантный корпус Бережного – пока остается в месте своего постоянного расквартирования на Балтике, но прошлые годы показали, как быстро он может перемещаться по железной дороге между театрами боевых действий, чтобы с марша сразу броситься в бой. Вот и сейчас не за горами пора летних маневров, когда дикие башибузуки в черных беретах попрыгают в вагоны, чтобы через некоторое время выгрузиться в Одессе, Херсоне или Николаеве – отправной точке будущего десанта в Проливы. А может, и не в Проливы; возможно, они выгрузятся в Варне и ударят по Османской Империи вместе с болгарской армией со стороны суши.

К тому же год назад вице-адмирала Скрыдлова, хорошего хозяйственника и храброго офицера, но посредственного флотоводца, на посту командующего Черноморским флотом сменил добрый знакомец пришельцев из будущего контр-адмирал Эбергард. С тех пор русские моряки-черноморцы позабыли про покой и сон. Учения сменялись тревогами, а тревоги учениями. С наступлением теплой погоды Черноморский флот все чаще стал выходить в море в полном составе, отрабатывая как общую сплаванность, так и учебные стрельбы по морским и береговым целям. В основном как раз по береговым. Агенты турецкой разведки, которых среди крымских татар было превеликое множество, докладывали, что русская эскадра отрабатывает всего один прием – атаку с ходу береговых батарей в горле Босфора и Дарданелл. Орудия главного и среднего калибров броненосцев и крейсеров садят по береговым мишеням фугасными снарядами образца 1906 года так, что вздымаются вверх обломки скал и летит во все стороны щепа от деревянных макетов. Дым, пыль и ужас, будто сам Азраил выбрался из ада полюбоваться на дело рук своих любимых детей. Команды кораблей оттачивают умение огнем и металлом подавлять всяческое сопротивление на береговой линии и тем самым обеспечивать высадку десанта.

После получения таких сведений внизу живота у османских министров делается дурно, ибо они представляют себе русскую морскую пехоту и злых до предела болгарских солдат, которые под прикрытием двенадцатидюймовых «чемоданов» режутся с турецкими аскерами на узких улочках Стамбула. А ведь все так и будет. Если армия еще что-то собой представляет и способна подавлять восстания христианского населения или под натиском европейских армий с арьергардными боями отступать вглубь страны, то флот не годится никуда. Турецкие боевые корабли – все как один современники прошлой русско-турецкой войны и без поддержки германских или британских союзников не представляют реальной боевой силы.

Заказ броненосцев и крейсеров на британских верфях стоит огромных денег, а переговоры о покупке выведенных год назад в резерв германских броненосцев серии «Бранденбург» сорвались в самом начале из-за союзнического вето Петербурга. Германский кайзер с потрохами продался русскому царю: видимо, в Петербурге ему пообещали полное содействие в строительстве железной дороги по линии Берлин-Стамбул-Багдад-Басра. Скорее всего, у германцев просто лопнуло терпение. В 1877 году Deutsche Bank приобрел железную дорогу Стамбул-Измит с правом продолжения линии до Анкары и впоследствии до Багдада, с тех пор прошло больше тридцати лет германо-турецких переговоров, а воз и ныне там. За это время американцы связали железными дорогами берега двух своих океанов, а русские протянули Великий Сибирский Путь от Урала до Тихого океана. А у немцев с Турцией – бесконечные переговоры, ибо даже у германских банкиров не хватает денег насытить взятками ненасытные глотки османских чиновников.

Да, времена для Османской Империи сейчас нелегкие, ведь даже истово ненавидящая русских Британия не готова прийти на выручку Стамбулу вооруженной силой. Да она вообще никак не готова прийти туркам на выручку, и то же можно сказать о Франции. Италия, напротив, внимательно присматривается к принадлежащей османам Ливии и задумывается, не пора ли откусить этот жирный кусок для себя, любимой. А то у соседней Франции уже есть Алжир и Тунис, у Испании – Марокко, у англичан – Египет, а вот Италия пока ничем не прибарахлилась. Самое же время, господа, пока русские будут рвать на куски Оттоманскую порту, схватить лежащий на отшибе кусок и утащить в свою нору…

– Мой господин, – кланяясь, сказал султану Ахмед Тевфик-паша, – в грядущей войне Великобритания готова оказать нам только моральную поддержку. На словах английские дипломаты будут осуждать агрессию Балканского альянса, а на самом деле единственной их заботой будут одни лишь вечные британские интересы. Британский король в ближайшее время собирается встретиться в Ревеле с русским царем и германским кайзером. Думаю, что там он займется излюбленным занятием всех мошенников – продажей того, что ему не принадлежит и никогда не принадлежало. Не стоит забывать, что любимая дочь короля замужем за русским адмиралом Ларионовым, который по странному совпадению является сейчас главой регентского совета, осуществляющего опеку над юным болгарским князем. Как говорят в таких случаях русские – ворон ворону глаз не выклюет. Помимо того, что адмирал Ларионов является главой пришельцев из другого мира и вторым по богатству человеком Российской империи, он еще и один из ближайших советников молодого русского царя, который слушает его чуть ли не как второго отца.

– В грядущей войне, о повелитель правоверных, – добавил Великий визирь Мехмед Ферид-паша, – наше положение будет даже хуже, чем тридцать лет назад. Наша страна разорена, торговля находится в упадке, дехкане бедствуют, а армейские офицеры и полицейские чиновники уже полгода не получали жалования, ибо в казне нет даже бумажных денег. Государство османов охвачено смутой и неустройствами, в Румелии и Фракии неверные восстали против власти султана. Если раньше греки, сербы и болгары по большей части грызлись меж собой, то теперь вся их ярость направлена против османских солдат и сборщиков налогов. В означенных областях наша армия удерживает только контроль над городами и путями сообщения, а глухие горные села и целые уезды находятся во власти повстанцев, которые получают поддержку оружием и опытными офицерами от Российской Империи. При этом наши враги сильны как никогда. Проклятое государство русских гяуров поднимается буквально на глазах, будто опара на хороших дрожжах, а единственным нашим союзником по факту является империя Габсбургов, утратившая поддержку Германии и оставшаяся в полном одиночестве. Если австрийцы ударят по сербам и болгарам с тыла, то их ждет сокрушающий разгром после удара со стороны русской армии. А если к русским присоединятся германцы, которым не впервые атаковать бывших друзей, разгром австрийской армии и государства превратится в избиение младенцев.

Выслушав все это, султан Абдул-Гамид Второй поднял глаза вверх, обратившись к Всевышнему с короткой молитвой. Да-да, это именно тот самый Абдул-Гамид Второй, который правил Османской Империей в те времена, когда она вела войну с Россией за контроль над Болгарией. Как обычно водится в таких случаях, в тот раз от войны выиграли те страны, которые в ней вовсе не участвовали: Австро-Венгрия, получившая Боснию и Герцоговину, а также Британия, обосновавшаяся на Кипре. Болгария, которая и была предметом спора, подпала под контроль все той же Австро-Венгрии.

И все бы хорошо, но тридцать лет назад Абдул-Гамид был тридцатишестилетним мужчиной с самом расцвете сил, не лишенным некоего лоска и шика, а сейчас перед министрами сидел дряхлый старик со сгорбленной спиной и трясущимися руками. Султана измучил не только его возраст. Все эти тридцать лет он, опасаясь заговора или военного переворота, которые должны были лишить его престола и жизни, провел взаперти в своем дворце Долмабахче, показываясь народу только раз в год, когда султан обязан торжественно шествовать в мечеть, а потом принимать своих сановников. Но в каждом приближенном мог скрываться предатель, за каждым кустом сидеть убийца, а умники из образованных неизменно строили прожекты, превращающие Османскую Империю в конституционную монархию или даже республику. Из-за этой параноидальной подозрительности султанский дворец оказался наводнен стражей, страна – полицией, а сам повелитель правоверных оказался на грани того состояния, в котором простых смертных увязывают в смирительную рубашку и начинают поливать холодной водой, потому что других методов борьбы с психическими заболеваниями медицина начала двадцатого века не знает.

– Неужели все обстоит так плохо, как вы тут сказали, безродные собаки? – обратился султан к своим министрам угрожающим тоном, едва закончив молиться. – Неужели народ османов настолько ослабел, что более не способен побеждать неверных? Неужели мы зря усиливали армию и давали нашим офицерам первоклассное военное образование? Неужели мы напрасно оборудовали оборонительные позиции на Чаталжинском рубеже по последнему слову европейской техники? Неужели наши батареи на Босфоре потеряли свою мощь и более не смогут отразить нападение русских броненосцев? Неужели мы тридцать лет зря вкладывали деньги в армию? Неужели мои аскеры не могут взять миллион или два болгар, сербов, армян или греков и пригрозить русскому царю и его прихвостням, что эти люди будут убиты, едва на наших границах прозвучит первый выстрел? Неужели наши друзья в Европе забыли о том, что как только русский царь захватит Черноморские проливы, то тут же наводнит Средиземное море своими кораблями? Молчите? Необходимо провести мобилизацию и подготовить армию к большой войне. Сообщите всем, что если все против нас, то я объявляю газават – священную войну против всех неверных! Всех без исключения. Никто из них не должен чувствовать себя в безопасности. А теперь идите прочь, вы оба, и возвращайтесь только с хорошими новостями!

Как только пятящиеся Великий визирь и министр иностранных дел, не смея возразить своему повелителю ни единым словом, покинули залу для приемов, немного остывший Абдул-Гамид подумал, что зря он на них так орал. Оба преданы ему как собаки, и так же, как собаки, в меру глупы и недальновидны. Но ничего не поделаешь: стоит взять какого-нибудь умника – и он непременно вляпается в заговор, поскольку любому умному человеку очевидно, что так дальше жить нельзя. Очевидно это и самому султану, но, в отличие от молодых умников, у него есть жизненный опыт и он понимает, что путь Османской Империи похож на железную дорогу, рельсы которой ведут прямо в джаханнам[4]. Можно ехать по ней быстрее или медленнее, тормозить или торопить события. Но нет возможности сойти с пути, сдвинуться вправо или влево, а неумолимые рельсы неизбежно приведут прямо в пылающую геенну. Реформаторы, которые называют себя младотурками, при этом глупы до невозможности, ведь любые попытки перестроить жизнь османов по европейскому образцу, ввести парламент, конституцию и прочие достижения прогресса только ускоряют движение по дороге в пекло. Чем больше суеты и всяческих модернизаций, тем быстрее катят по железным рельсам колеса. Именно поэтому он, султан, тихо и незаметно противился постройке железной дороги из Стамбула в Багдад и Басру и на тридцать лет поставил на прикол османский флот. Ведь все эти европейские машины, паровозы, пароходы и прочие – от нечистого, ибо про них, рычащих огнем и дымом, ничего не сказано в Коране, а если что и сказано, то не самое лицеприятное.

Прежде Абдул-Гамид надеялся, что худшее случится уже после его смерти, и изо всех сил тормозил бег неумолимого времени, но, видимо, на небесах решили, что пришло время конца света, и выпустили в мир тех, кто должен изменить его до неузнаваемости, и Османская Империя станет одной из жертв этих изменений. И русский император Михаил, сочетающий храбрость льва, хитрость лисы, прозорливость орла и терпение змеи – один из могильщиков всего того, что было дорого последнему турецкому султану. Но сначала выступят те, кто попытается спасти Османскую империю, а вместо того окончательно ее погубят. Что же – он старый человек и ему уже все равно. А кроме того, у него есть средство, которое позволит не чувствовать боль в то время, когда гяуры железными зубами будут рвать на части его страну, а потом и его самого.

Хлопнув в ладоши, султан вызвал из небытия слугу, который принес ему уже разожженный кальян, заряженный смесью из лучшего табака и гашиша. Лучшее средство от невроза. Если конец неизбежен, его ожидание можно хотя бы отчасти смягчить наркотическими грезами. Всего пара затяжек ароматным дымом, прошедшим через бензоевую воду – и жизнь вокруг снова светла и прекрасна, а сам он в этих грезах вновь молод и беззаботен…

30 мая 1908 года. Российская империя. окрестности Ораниенбаума, военный городок «Красная горка» пункта постоянной дислокации балтийского корпуса морской пехоты.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Уже три недели я нахожусь в Ораниенбауме и состою в почетной должности ученика воина. Воином я называю генерал-лейтенанта русской армии Вячеслава Николаевича Бережного, героя разгрома японской армии в Корее и десанта на Окинаву. Это были воистину героические дела, но иногда мне кажется, что этот подтянутый сухощавый русский генерал, чем-то похожий на Суворова в мгновенья его славы, есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Война с Японией была выиграна в основном на море в первые дни с момента начала конфликта, а разгром успевших высадиться на Корейском побережье японских армейских частей больше походил на торопливое избиение полицейскими пойманного с поличным на месте преступления мальчишки-карманника, чем на регулярное сухопутное сражение. Высадка на Окинаву, разумеется, могла бы считаться образцом десантной операции, но этому ощутимо мешало отсутствие сопротивления с японской стороны. Вооруженное копьями ополчение и устаревшая на тридцать лет артиллерия в береговой обороне – это не сопротивление, а только видимость, тем более что артиллеристы и ополченцы предпочли разбежаться, едва загрохотали большие пушки русских броненосцев. Таким образом, за генерал-лейтенантом Бережным можно признать только наличие организационных талантов, благодаря которым он из разрозненных подразделений в кратчайшие сроки сформировал бригаду, а потом развернул ее в корпус – и не более того.

Но тем не менее русский император в порыве откровенности сказал мне, что этому человеку совсем не трудно расчленить зловредную Австро-Венгрию на отдельные порционные куски – стало быть, у него есть основания делать такие заявления. При ближайшем рассмотрении Вячеслав Николаевич произвел на меня впечатление человека, отбрасывающего сразу несколько теней. Из разговоров некоторых офицеров, причастных к великим тайнам, я уже знаю, что наш мир – не единственный, что был облагодетельствован пришествием эскадры адмирала Ларионова. Были и другие – и в числе их тот мир, в котором сумрачный тевтонский гений поставил все человечество на грань тотального уничтожения. Возможно, эта уверенность императора Михаила в особых военных талантах своего зятя вызвана как раз тенью другого мира, где все было гораздо страшнее, чем у нас…

От таких мыслей у меня, простого сербского принца, кружится голова. Мне довелось встретиться с людьми, жившими более чем сто лет спустя от настоящего момента и получившими напутствие Высших Сил: «Поступай по совести». И я хожу среди них, пожимаю им руки при встрече, обедаю с ними в одной столовой, учусь у них военному делу самым настоящим образом, как прежде еще никогда и ни у кого не учился.

При этом самым главным шоком для меня оказался сам балтийский корпус морской пехоты, при котором я по решению императора Михаила должен состоять в преддверии грядущих событий на Балканах, чтобы успеть научиться всему, чему можно научиться за такое короткое время. Меня поразили, с одной стороны, невероятно свободные, почти либеральные, отношения между нижними чинами и господами офицерами, с другой стороны – фанатичная преданность этих нижних чинов государю-императору и своему командиру. И это несмотря на то, что многие из солдат-морпехов являются членами оппозиционной социал-демократической партии большевиков, так и не убравшей из своих программных документов требования о низвержении самодержавия. Более того, подобных солдат, неблагонадежных с политической точки зрения, специально направляют для прохождения службы в это элитное соединение русской армии. Парадокс… Да только вот вся нынешняя Россия, когда я сравниваю ее тем, что видел в прошлый свой приезд, кажется мне состоящей из одних парадоксов. Будто в одном и том же месте совместились даже не две, а целых три страны: Россия, что была прежде, Россия, которая будет потом, и та Россия, которой, стараниями пришельцев из будущего, теперь никогда уже не будет.

Но как бы это ни было удивительно, я чувствовал себя в этой парадоксальной ситуации даже лучше, чем обычно. Люди тут прямые, откровенные и не прячут свои мысли и чувства за политесами, как принято делать в свете. Белое тут называют белым, черное – черным, храбреца – храбрецом, а труса – трусом. Кстати, по поводу храбрости… Как сказал генерал Бережной при нашей первой встрече – храбрость дана на войне командующему для личного употребления. Генерал, который героически погиб, поднимая в штыковую контратаку батальон или полк[5], на самом деле допустил грубую ошибку. Выполняя работу младшего по званию, он оставил вверенные ему войска без грамотного руководства, чем, скорее всего, способствовал успеху противника. Главная задача офицера, от взводного командира и до генерала – перехитрить, передумать врага, суметь разгадать его замысел на своем участке ответственности и с минимальными затратами сил привести его к полной неудаче. Выдержка и точный расчет нужны командиру даже больше, чем храбрость.

И вот, сразу после встречи со своей будущей невестой я окунулся в изнурительные тренировки. Первые несколько дней были заполнены марш-бросками в полной выкладке и тактическими учениями, во время которых я исполнял обязанности помощника взводного командира – то есть был вынужден делать все то же, что и нижние чины. Потом, когда с меня сошло семь потов и я хотя бы краем попробовал «настоящей службы» (хотя и прежде никто не мог назвать меня неженкой), эти занятия стали перемежаться тактическими играми и ежедневными занятиями рукопашным боем. Против последнего я пробовал протестовать, говоря, что мне не нужны подобные премудрости, так как я и без того могу за себя постоять. Но генерал Бережной со скучающим лицом объяснил, что это делается не для того, чтобы сделать из меня великого бойца, а чтобы воспитать в моей буйной натуре выдержку и терпение, которых мне очень изрядно не хватает. А то, что я и так не неженка, метко стреляю и хорошо фехтую, идет мне только в плюс.

Кстати, сабли в морской пехоте не используют. По форме одежды господа офицеры ходят с кортиками, что для меня непривычно. Впрочем, в современной войне сложно вообразить ситуацию, когда пехотному офицеру могла бы пригодиться его сабля. Даже для самообороны длинной и неудобной шашкой затруднительно воспользоваться в стесненном положении: в окопе или в сражении в тесной городской застройке, с этой точки зрения, кортик не только легче по весу, но и практичней. Что касается нижних чинов, то им, если придется резаться с врагом глаза в глаза, по штату положены специальные штурмовые ножи и саперные лопатки, с которыми они управляются с невероятной ловкостью. Зато я превосходил многих и многих в стрельбе из длинноствольной винтовки, укороченного карабина, а также пистолета. Разумеется, офицеру это искусство сверхметкой стрельбы нужно также исключительно в целях личного употребления. Даже взводному командиру крайне неразумно заменять собой в цепи выбывшего стрелка, разве что за исключением случая, если его целью станет как минимум вражеский генерал.

Кстати, мои телохранительницы тоже находятся поблизости. Тут, в военном городке, есть особая женская казарма, где проживает немногочисленный персонал корпуса противоположного пола, и я несколько раз как бы случайно пересекался с этой парочкой то на стрельбище, где они совершенствовали свои навыки в стрельбе из автоматического пистолета и карабина, то в специальном зале для занятий рукопашным боем. Посмотрев на их тренировки, с уверенностью могу сказать, что если бы им и в самом деле пришлось защищать мое драгоценное тело от разнообразных злоумышленников, то они бы точно не подвели. В стрельбе хоть Анна, хоть Феодора уступают мне совсем немного, а в рукопашном бою превосходят на голову. Разумеется, я лучше их обеих владею саблей, но мне и в страшном сне не могла прийти идея предложить своим «сестренкам» пофехтовать. При этом, хоть экскорт-гвардия входит в состав ГУГБ, а не подчиняется армейскому командованию, я не заметил, чтобы местные офицеры относились к моим телохранительницам с пренебрежением, с каким прежде армейские, а особенно гвардейские офицеры относились к жандармам. И тем более не ощущалось того превосходства, с которым сильный пол смотрит на девиц.

Правда, последнее более-менее понятно. Сейчас, обмундированные в полевую форму, которая привычна им как вторая кожа, «сестренки» ничем не напоминают пугливых гимназисток, которыми они предстали во время нашей первой встречи. Смеясь, они сказали, что все офицеры эскорт-гвардии, независимо от пола, часть своего так называемого «базового обучения» проходят в специальном учебном центре при корпусе генерала Бережного. И не только они. И сейчас у моих телохранительниц выдался случай вне графика отточить подзабытые навыки, которые им наверняка пригодятся, когда они будут сопровождать меня на дорогах грядущей войны. Ведь я сам настаивал на долговременном контракте, а значит, теперь им придется следовать за мной повсюду, и если придется вытаскивать мою тушку из-под вражеского огня, перевязывать на ней раны. Вот так, принц Георгий, хотел долговременного контракта – получи и распишись. Впрочем, и в любом другом случае рядом со мной в любой опасной ситуации непременно должна была оказаться пара девушек, или, может быть, молодых людей, которым вменялось бы даже ценой своей жизни хранить мое тело от повреждений. На меня сделали ставку как на будущего короля Сербии, а следовательно, мои желания или нежелания не принимаются в расчет, ибо дело прежде всего.

Характер у меня прямой и вспыльчивый, к тому же я не простой прохожий, а наследный принц Сербии, поэтому за разъяснением сложившегося положения я обратился прямо к господину Бережному. Он был единственным находящимся поблизости пришельцем из будущего из числа тех, что имеют право принимать решения и отвечать на мои вопросы.

– Господин генерал-лейтенант, – сказал я, – объясните, пожалуйста, почему ради моей безопасности кто-то обязательно должен рисковать жизнью, да еще и на войне? Я взрослый человек и сам могу позаботиться о себе, без того чтобы подставлять под пули кого бы то ни было…

Тот посмотрел на меня с легким сожалением. Примерно как на юнца, которому вожжа попала под хвост.

– Господин подпоручик, – сказал он после некоторой паузы, – должен вам напомнить, что в армии приказы не обсуждаются, а выполняются, и с этим поделать ничего нельзя. Если вы хотите счастья своему народу и процветания своей стране, то, как истинный серб, будете делать все для этого необходимое. Ведь вы не просто офицер и мужчина, а человек, в котором сошлись все надежды вашей Родины. Кроме всего прочего, те, кто рискует жизнью ради сохранности вашего тела, добровольно выбрали эту стезю и принесли нашему императору офицерскую присягу. Не надо их жалеть. Держите под контролем свои эмоции, не рискуйте понапрасну – и тогда им, скорее всего, тоже не придется умирать. Это все, что я могу сказать вам как генерал-лейтенант, господин подпоручик. Но если вы хотите чисто человеческого разговора, то давайте без чинов. Я буду называть вас Георгий, а вы обращайтесь ко мне – Вячеслав Николаевич.

Эти слова, сказанные каким-то отеческим тоном, успокоили меня и настроили на примирительный лад.

– Да нет, Вячеслав Николаевич, – ответил я, – я все понял и постараюсь исправиться. Примерно то же мне уже объяснял господин Бесоев, который по заданию вашего императора сопровождал меня на пути из Софии в Санкт-Петербург. Он также говорил, что если я не сумею занять трон, то мою страну ждут большие беды. Но я не склонен доверять жандармам или, как их у вас теперь называют, гебистам. Они всегда себе на уме и никогда не говорят правду. Не может быть такого, что кроме меня никто не смог бы унаследовав трон и привести Сербию к процветанию.

– Я знаю Николая Бесоева, – сказал генерал Бережной, – это мой ученик. Быть может, один из лучших. И ты зря ему не поверил. Он, как и ты, один из честнейших людей, которых я знал. У вас, сербов, большая проблема с хорошими лидерами. Ты способен объединить вокруг себя народ, а твой младший брат Александр – нет.

Этот ответ буквально выбил меня из колеи. Картина мира, которую я успел построить в своей голове, разрушилась с легким хрустальным звоном.

– Подполковник Николай Бесоев – ваш ученик?! – воскликнул я. – Такой представительный молодой мужчина кавказской наружности, внешне похожий на аристократа, но с повадками опытного волка…

– Да, Георгий, – ответил мне генерал Бережной, – это он. Понимаешь, армейские офицеры, имеющие призвание к разведывательной и оперативной работе, довольно часто переходят на службу в ГУГБ, и Николай был одним из первых, кто пошел по этому пути. И не путай, пожалуйста, жандармов с гебистами: если первые защищают только власть, неважно, хорошая или плохая, то вторые оберегают страну от любых напастей, за исключением стихийных бедствий и вторжения вражеских армий. И они такие же офицеры, как и те, что служат императору в строю рот и батальонов, также приносили присягу и также готовы отдать жизнь за Россию и ее интересы. И твои телохранительницы тоже достойны того, чтобы ты уважал их за храбрость, и совсем не заслужили твоей жалости, потому что она унижает.

– Понимаете, Вячеслав Николаевич, – неожиданно для себя самого сказал я, – будь я не сербским наследным принцем, а простым армейским подпоручиком, то, не задумываясь, женился бы хоть на Анне, хоть на Феодоре, хоть, после перехода в магометанство, на обеих сразу. Но я принц, а потому начинаю уже жалеть о том, что попросил о долговременном контракте, с одной стороны, взяв на себя дополнительные обязательства, а с другой стороны, подвергнув небезразличных мне людей дополнительному риску. Я вообще не хочу, чтобы кто-нибудь рисковал ради меня своей жизнью, и сложившаяся ситуация приводит меня в определенное отчаяние… Ведь впереди у меня война, во время которой у тех, кто меня будет сопровождать, шансов погибнуть гораздо больше, чем во время простой поездки из Софии в Санкт-Петербург.

– Я уже дал тебе совет, Георгий, – пожал плечами генерал Бережной, – и могу только его повторить. Не рискуй понапрасну своей головой, и тогда твой эскорт тоже избавится от лишнего риска. Ну а насчет женитьбы хоть на любой из них, хоть на обеих сразу ты должен сказать им сам, ведь с твоей стороны это очень высокая оценка. Но, если перефразировать древнегреческую поговорку, то не все, что позволено быку, допустимо для Юпитера. Делай что должно, и пусть случится что суждено. Другого совета у меня для тебя нет.

5 июня 1908 года. за час до полудня, Ораниенбаум. Верхний парк, окрестности Китайского дворца[6].

Теплым солнечным полднем по парковым аллеям прогуливалась не менее теплая компания. Нет, собравшиеся для решения важных мировых вопросов были тверезые до неприличия, просто между собой эти люди держались не как случайные знакомые и не как начальник и подчиненные, а как друзья и единомышленники. В центре композиции – император Михаил Второй (в зависимости от политического настроя публики называемый то Великим, то Лютым) и его верные клевреты: тайный советник Александр Тамбовцев и единственная пока женщина-генерал Нина Викторовна Антонова. По правой стороне от этой компании идет адмирал Ларионов со своим воспитанником, четырнадцатилетним болгарским царем Борисом, а по левой – генерал Бережной вместе с двадцатиоднолетним сербским наследным королевичем Георгием. В этой компании не хватает только подполковника ГУГБ Мехмеда Османова. Но у него уважительная причина. Он инкогнито выехал в Оттоманскую империю с целью организовать ликвидацию некоторых одиозных в нашем мире личностей. Вот, например, Мехмед Талаат-паша – на данный момент мелкий почтовый чиновник в Салониках и в то же время в нашем мире один из виднейших деятелей младотурецкой революции и кровавый палач армянского народа. И он такой там не один.

Кстати, телохранительницы Георгия, которые заступают в сопровождение каждый раз, когда он покидает военный городок корпуса морской пехоты, держатся поодаль от основной группы, за пределами слышимости. И хоть королевич не откровенничает со своими «сестренками» по поводу разных великих тайн, но даже без этого, имея с ним постоянный контракт, девочки попадают в число секретоносителей высшей категории. А посему в эскорт-гвардии они теперь только числятся. Нина Викторовна Антонова самолично провела беседу с обеими подпоручицами и признала их годными для перехода на следующую служебную ступень. Еще не специальные исполнительные агенты, но и уже не простые телохранительницы. Еще бы – ведь девочки настоящие красавицы, спортсменки и комсомолки (то есть, простите, дворянки). Будущие фрейлины сербской королевы – это не только источники информации, приближенные к эпицентру сербской политики, но и потенциальные агенты влияния и пример для подражания образованным сербским девицам. Чтобы сербы смотрели на все исходящее из России как на самое лучшее. Вот и еще один инструмент мягкой силы, в дополнение к твердой силе русского оружия.

Компания остановилась на берегу Китайского пруда и стала делать вид, что внимательно рассматривает статую Пророк Иона. При этом генерал Бережной чуть заметно усмехнулся.

– Чему вы смеетесь, Вячеслав Николаевич? – с едва заметным раздражением спросил император Михаил.

– А дело в том, Михаил Александрович, – ответил Бережной, – что вы уже почти час нас водите кругами по этому парку, аки Моисей водил евреев по пустыне, и явно все никак не можете решить, где находится та самая Обетованная Земля, на которой нам будут поведаны Великие Откровения.

– И в самом деле, – смутился император, – я лишь хотел найти такое место, где нас даже случайно не смогут услышать посторонние уши. Даже моя охрана. Тут каждый куст может оказаться сотрудником Дворцовой полиции.

– Тогда, – сказала Нина Викторовна, – это место ничуть не хуже других. С одной стороны от нас пруд, с другой, до самого Китайского дворца, открытый газон. До ближайших кустов в обе стороны метров по двадцать пять. Если мы не будем кричать и размахивать руками, как экспрессивные испанцы, то все сказанное между нами останется тайной.

– Ну хорошо, Нина Викторовна, – согласился Михаил, – давайте поговорим здесь. А может, я и в самом деле перемудрил, и вся эта секретность призвана скрыть то, что уже завтра станет секретом Полишинеля. Одним словом, товарищи и некоторые господа, я собрал вас всех для того, чтобы согласовать наши позиции перед послезавтрашней встречей в верхах. Собственно кайзер с Тирпицем прибудут в Ревель уже завтра утром. Если король Эдуард Седьмой решил прибыть к нам на «Дредноуте», а у кайзера своя игрушка того же класса еще не на ходу, то яхта дядюшки Вилли «Гогенцоллерн» дошла только до Либавы, где он пересел в мягкий вагон литерного поезда…

– Так значит, – сказал адмирал Ларионов, – мой тесть решил провести переговоры, так сказать, с позиции силы? Он в белом на «Дредноуте», а остальные – бедные сиротки… Так! С дорогого тестюшки и его верного сподвижника необходимо срочно сбить спесь, а то недалеко и до беды!

– Виктор Сергеевич, – с интересом спросил Михаил, – вы что-то задумали?

– Да, – ответил адмирал Ларионов, – задумал. Атака учебными торпедами с «малюток» и бомбовый удар с пикирования. Только вот в чем незадача. «Утенок»[7] поднимает бомбу в пятьдесят килограмм, «ишачок»[8] – в сто, но для «Дредноута» это несерьезно и, кроме того, время для их дебюта еще не настало… Официально вся наша авиация сейчас состоит из этажерок на конном старте.

– А ты, Виктор Сергеевич, – быстро сказал генерал Бережной, – подними «сушку» с лучшим пилотом, и пусть он покажет мастер-класс по забиванию болванок в палубу «Дредноута».

– Атаковать «Дредноут» даже учебными бомбами запрещаю, – быстро сказал император Михаил. – Ну и что, что они не взрываются? Даже деревянный макет, грохнувшись о палубу рядом с группой людей, способен поубивать кучу народа, а остальных сделать калеками. Прибьете мне случайно дядю Берти, потом греха не оберешься. Я прямо сейчас отдам приказ подготовить какую-нибудь баржу, заполнить ее пустыми бочками или чем-то похожим, и оставить на видном месте на рейде. Пусть ваш кавказский воздушный снайпер Гуссейн Магомедов бомбит ее в свое удовольствие и без всякого риска для престижа Российской империи. Я сам перейду на «Дредноут» с «Алмаза», чтобы иметь возможность на месте комментировать дяде и адмиралу Фишеру ход предстоящего авиационно-морского представления. Ну очень хочется полюбоваться на их лица в момент, когда они поймут, что для нас их «Дредноут» – просто плавучая мишень… И труба у них после этого на переговорах станет пониже, и дым из нее пожиже. Но лишь бы ваши люди не подвели. Все надо сделать как под куполом цирка – в меру лихо и красиво. А в самом конце, побарабанив «Дредноуту» учебными торпедами в борта, «малютки» должны всплыть и раскланяться. Чтобы публика видела, что атаковали их не «Алроса» с «Северодвинском», а подводные миноносцы нашей собственной постройки.

Бережной с Ларионовым переглянулись.

– Будет вам шоу, ваше императорское величество, – с усмешкой сказал адмирал Ларионов, – и еще какое! Только не забудьте взять с собой на «Дредноут» вашего дядюшку Вилли и его друга Тирпица. А то как бы, достроив свои «Мольтке», они не возгордились сверх всякой меры. Пусть знают, что в случае чего у нас найдется управа и на монстров их Хохзеефлотте. Но только, пожалуйста, оставьте «Алмаз» в покое. Девятнадцать узлов максимального хода – сейчас это ни о чем. Да и вид у него допотопный. Для наибольшей солидности и уверенности, что гости от вас не убегут, возьмите «под седло» «Адмирала Ушакова» из состава моей эскадры. Кстати, кайзера Вильгельма и адмирала Тирпица тоже давно пора было прокатить на настоящем корабле из будущего.

– Да, – согласился император, – это отличная идея. Показать, что ваши корабли еще вполне на ходу и одновременно посадить, так сказать, двух зайцев в одну клетку. А то мне кажется, что дядя Берти хотел на этой встрече стравить нас с Вильгельмом. Пусть немного отведает своей же собственной стряпни.

– Так вы думаете, Михаил, – спросила Антонова, – что ваш дядюшка Берти прибежал к нам на запах вкусного, чтобы помочь нам, сирым, разделить шкуру неубитого турецкого медведя?

– Что-то вроде того, Нина Викторовна, – кивнул Михаил. – После событий в Софии в Лондоне почуяли наш интерес к Поливам и встрепенулись. Но поскольку спасать Османскую империю себе дороже, дядюшка Берти решил, что львиная доля турецкой шкуры за содействие должна отойти как раз к Британии. Как говорили у вас в будущем, «на халяву».

– Перетопчется! – усмехнулся Бережной. – Халява у нас только в мышеловке, к тому же сдобренная отборным ядом. Крысы потом на бегу дохнут.

– Так и я о том же, – поддержал своего зятя император. – Но дядюшку Берти мы травить не будем. Родня как-никак. Необходимо только показать ему, что тут не подают. При убиении Больного Человека Европы и разделке его туши мы обойдемся без британских услуг и одобрительных возгласов.

Принц Георгий неожиданно поднял руку, словно прилежный ученик на уроке.

– Михаил, – сказал он, – дозволено ли мне будет высказать свое мнение?

– Разумеется, Жорж, – ответил русский самодержец, – и давай без этих гимназических штучек. Я уже знаю, что ты достаточно зрелый молодой человек, и поэтому по делу можешь говорить свободно.

– А я, кузен, – неожиданно сказал юный царь Борис на немецком языке, – тоже могу свободно высказывать свое мнение? Я, конечно, еще плохо понимаю по-русски, но ведь я настоящий болгарский царь, а не просто наследный принц…

– Знаешь что, Борис, – так же по-немецки ответил русский император, – в моем окружении люди высказывают свое мнение не потому, что обладают положение суверенного монарха или наследника престола, а потому, что могут сказать что-то умное или полезное. Вон твой наставник Виктор Сергеевич обменял титул Протектора Кореи на графский Российской Империи титул, но графьев у нас как тараканов за печкой, а адмирал Ларионов один.

Потом, немного подумав, император Михаил смягчился и добавил:

– Когда речь зайдет о делах в Болгарии или вокруг нее, мы непременно спросим твоего мнения, ибо иначе нельзя. Но пока стой рядом, слушай, о чем мы говорим и мотай на ус. И учи русский язык самым настоящим образом, потому что если мы с этими господами хорошо сделаем свое дело, то русский станет главным языком международного общения. Понимаешь?

– Понимаю, кузен, – кивнул Борис, – и извиняюсь за несдержанность.

– Ну да ладно, замяли, – ответил император, – ты прощен. Жорж, ну что же, мы слушаем – что именно ты нам хотел сказать?

– Для начала, – произнес Георгий, – я хотел бы спросить. Вы, русские, собираетесь поглотить всю азиатскую Турцию без остатка, вместе с Ираком, Аравией и прочими глухими уголками, не так ли?

– Да уж нет, – ответил Михаил, – хватит с нас Проливов, Армении, Сирии и восточной части Палестины. Ну и черноморское побережье с греко-армянским населением тоже неплохо было бы забрать под себя. А остальное, например, внутренние районы Анатолии, нам не переварить.

– Ирак, – с серьезным видом сказал генерал Бережной, – ни в коем случае нельзя отдавать англичанам. Там столько сладкого разом, что у твоего дядюшки Берти слипнется попа. Хотя и мы тоже сами его не потянем. Исключено! Удержать бы в своих руках Сирию[9] с Палестиной…

– Ирак и западную часть Палестины, – ответил Михаил, – я планирую подарить дядюшке Вилли. В любом случае владеть он ими, как и Циндао с Формозой, сможет только до тех пор, пока Германия является частью Континентального альянса и имеет возможность провозить свои грузы через нашу территорию без пошлин и таможенного оформления.

– В таком случае, – сказал Георгий, – у тебя остается непристроенной такая территория как Аравия вместе с Йеменом. Думаю, что для тебя это далеко, неудобно и неинтересно, а вот у англичан на другом берегу Красного моря колонии в Египте и Судане…

– Ну вот, – вздохнул император, – я так и думал, что у нас обязательно что-то упадет со стола. Ну что поделать: на самом роскошном пиру тоже бывают объедки, которые потом подают на бедность разного рода прохожим. При этом надо будет сделать вид, что этот кусок англичанам мы отдаем с болью в сердце. Пусть все думают, что мы всю жизнь мечтали о Мекке и Медине, и вот теперь отрываем их от себя с кровью. Вы, Александр Васильевич, – обратился император к тайному советнику Тамбовцеву, – проследите за тем, чтобы были распущены соответствующие слухи. Пару статеек в газеты тоже тиснуть не вредно. Мол, это акт англо-российской дружбы. Пусть галльский каплун поймет, что ради вкусного кусочка за тридевять земель любезные соседи обрекли его для германской духовки, и немного покукарекает. С другой стороны, легко быть добрым, когда это тебе ничего не стоит, а на самом деле дядюшки Берти и его наследники намучаются еще с этими дикими бедуинами.

– Теперь, – сказала Нина Викторовна, – осталось только пристроить то, что осталось от Турции, то есть центральную Анатолию. Ровно на попе эти люди сидеть не будут точно, и, оказавшись без всякого источника дохода, начнут совершать набеги на соседние земли с целью разбоя и грабежа.

– Только англичанам, – сказал Бережной, – этот костлявый кусок турецкой территории отдавать не надо, потому что они сами этот разбой и возглавят. И греков тоже от тех мест тоже лучше держать подальше, а то греха не оберемся. Именно там в нашем прошлом Кемаль-паша, которого позже назовут Ататюрком, вдребезги разгромил греческих интервентов, и главной силой в его войске были как раз местные ополченцы, которые греков на дух не переносят.

– А что если центральную Анатолию мы тоже отдадим немцам? – сказала Нина Викторовна Антонова. – Пусть строят через нее железную дорогу и ищут в ее земле самые древние древности. Если не ошибаюсь, то где-то там расположены четыре поселения, которые в наше время считались первыми городами в истории человечества. Климат тогда был настолько благодатным, а местные земли настолько плодородными, что большие оседлые группы людей могли прокормить себя прямо с дикой природы без всякого земледелия или скотоводства.

– Да, – сказал император Михаил, – дядя Вилли такие вещи любит. Его хлебом не корми, дай покрасоваться перед публикой с какой-нибудь древностью в руках. А теперь серьезно. Все приготовления к операции следует завершить к концу июня, и к этому же времени необходимо приурочить мятеж младотурецких буржуазных националистов. При этом самые вменяемые в этой компании к означенной дате должны быть уже мертвы, чтобы к тому моменту как сербские, болгарские и греческие войска перейдут турецкую границу, там уже шла резня всех против всех. Тут, Александр Васильевич, опять не обойтись без вашей службы. Едва Ревельская конференция завершится и их величества разъедутся по домам, среди турецкого населения Фракии, Македонии и Албании нужно распустить слух, что британский король с благословения турецкого султана отдал эти земли неверным. Мол, сам султан на эту встречу поехать никак не мог и послал вместо себя английского короля. Вы, Борис, через свое военное министерство пошлете своим четникам сигнал, чтобы были наготове. Пусть они приготовятся быть передовым отрядом болгарской армии, которая, наконец, придет и освободит своих братьев из турецкого гнета.

– Да, кузен, – сказал Борис, – я непременно это сделаю. Полная независимость была мечтою моих подданных вот уже тридцать лет, а сегодня ты говоришь, что совсем скоро осуществится и вторая их заветная мечта. Болгария наконец-то будет не только свободной, но и полностью единой.

– Единая Болгария… – пробормотал Михаил, – кстати, хорошее название для правой верноподданической партии. Но об этом мы еще поговорим… У вас, Георгий, все то же самое, за исключением того, что большая часть вашей армии, собранная в кулак, должна находиться на северной границе в полной боевой готовности, а меньшая – вести демонстрационные действия в Албании и Черногории. Ваш дед Никола Черногорский немного обиделся на нас за то, что мы отправили его дочку Стану лечиться от словоохотливости, и теперь с его стороны могут быть всяческие сюрпризы. Нина Викторовна, наверное, это я поручу вам. Необходимо дать понять этому деятелю, что торг тут неуместен, а вместо двух королевств (Сербии и Черногории) по факту может образоваться одно. То ли Великая Сербия, то ли сразу Югославия. И еще нельзя спускать глаз с греков. Союзники из них весьма условные. Тут и гадать не надо, что в общей кутерьме они попытаются выхватить из-под носа болгарской армии Салоники, а потом еще начнут торговаться. В таком случае, Виктор Сергеевич, разрешаю применять самые жесткие санкции. Вплоть до летального исхода всем, кто окажется непосредственно причастен к нарушению союзнических обязательств. Пусть все знают, что шутить шутки с Императором Всероссийским смертельно опасно. Ну вот, в общих чертах, вроде и все. Еще одну встречу мы, быть может, проведем позже, по итогам конференции… Вопросы есть? Нет? Ну, тогда давайте направим свои стопы к Большому дворцу. А то наша любезная сестрица Ольга Александровна и кузина Виктория уже, наверное, заждались нас к обеду. А как говорится, негоже заставлять дам ждать.

7 июня 1908 года. 13:35, Балтийское море, Ревельская бухта[10], пять морских миль севернее Ревельской гавани, линейный крейсер флота Его Величества «Дредноут».

Двое суток потребовалось «Дредноуту» для того, чтобы на полном ходу[11] покрыть расстояние от устья Темзы до входа в Финский залив; и все это время адмирал Фишер гадал, чем их будет удивлять русский император и его правая рука на военно-морском поприще адмирал Ларионов. Гадал, и не мог прийти ни к какому определенному выводу, а ведь русские непременно должны его чем-то удивить. Русские дальние рейдеры к этому моменту ушли в дальний учебно-боевой поход, и никто не ведал, где они нынче находятся. Поговаривали, что призрачную русскую эскадру в камуфляжной раскраске видели на траверзе Нью-Йорка, Сан-Пауло или даже у мыса Доброй Надежды. Но они где-то там, а «Дредноут» здесь, в нескольких часах хода от столицы России.

И вот, как это обычно бывает с русскими, произошло как раз то, чего адмирал Фишер в своих гаданиях не мог и предположить. Три часа назад, когда «Дредноут на полной скорости в двадцать четыре узла проходил траверз мыса Тахкона[12], ему навстречу вышли три корабля под Андреевскими флагами: быстроходный крейсер из будущего «Адмирал Ушаков» и два местных легких крейсера-скаута предыдущего поколения – «Жемчуг» и «Изумруд». Предыдущее поколение – оно и есть предыдущее поколение. Еще четыре года назад это были превосходные бронепалубные крейсера второго класса, истребители вражеских миноносцев и ближние разведчики при эскадре; ныне же они безнадежно устарели. Их турбинные одноклассники имеют скорость в тридцать пять-сорок узлов, а сами они едва способны тягаться в ходе с тяжелыми линейными крейсерами флота Его Величества. Но сейчас легкие крейсера выступали лишь в качестве почетного эскорта, а вот «Адмирал Ушаков» нес на своей мачте не только Андреевский флаг, но и штандарты русского и германского императоров, совместно вышедших в море навстречу британскому гостю.

Дальше было еще интереснее. Обменявшись сигналами, корабли легли в дрейф, после чего с «Адмирала Ушакова» на воду спустили катер. Завывая мощным бензиновым мотором, он с шиком и ветерком на тридцатиузловой скорости, распахивая море на две белопенных волны, доставил на борт «Дредноута» двух блудных племянников[13] короля Эдуарда. Катер, конечно, был хорош (в британском флоте таких пока не имелось), но на ожидаемый адмиралом Фишером удивительный сюрприз он не тянул. Хотя то, что русский и германский императоры не стали ждать британских гостей на берегу, а вышли им навстречу на корабле из будущего, само по себе заставляло задуматься о причинах такого поступка. Впрочем, из-за встречи трех коронованных особ адмирала Фишера на какое-то время банально отодвинули в сторону, и он перешел в разряд наблюдателей. Когда король занимается большой политикой, пуская пыль в глаза, хвастаясь таким великолепным линейным крейсером и прощупывая оппонентов на «слабо», адмиралам лучше стоять в сторонке и не отсвечивать.

Впрочем, он недолго оставался в одиночестве. Адмирал Тирпиц и адмирал Ларионов подошли к нему с двух сторон на пересекающихся курсах, так что первому лорду британского адмиралтейства даже показалось, что сейчас его поставят в положение в два огня и расстреляют залпами главного калибра. Конечно же, это впечатление было обманчиво, намерения у «противника» были вполне мирные.

– Ну, здравствуй, сэр Джон, – первым поприветствовал Фишера адмирал Ларионов, – вот мы, однако, и свиделись.

При этих словах адмиралу Фишеру представилось выражение непонимания «What is it?» написанное на самодовольно-туповатом лице адмирала Ноэля в тот миг, когда русские броненосцы неожиданно сделали «кроссинг Т» и вцепились в его эскадру клыками своих орудий. А потом у него уже не было никакого «потом». Двенадцатидюймовый снаряд поставил точку в его жизни и карьере, а также определил момент, когда солнце Британской империи из зенита стало клониться к закату. И хоть все аплодисменты и проклятия за Формозу собрал на себя Наместник Алексеев, официально возглавлявший русскую эскадру Тихого океана, адмирал Фишер знал, кто был композитором, хореографом и дирижером того балета смерти. А потом его предшественник, Первый Лорд Адмиралтейства, отдавший дурацкий и преступный приказ «взять в залог Формозу» пускает себе пулю в висок прямо в служебном кабинете, потому что иначе его сделали бы крайним за все. И в этой смерти тоже виновен адмирал Ларионов, несмотря на то, что он лично не нажимал на курок револьвера. Виновен он и в смертях, случившихся в результате Великой Паники, когда Эскадра из Будущего проходила Каналом[14] к месту своего нового базирования. Многих британцев тогда обуял психоз, и они кончали с собой – только чтобы не видеть Конца Света. Других убил он, адмирал Фишер, когда играл на бирже, точно зная, что никакого Конца Света не будет. И тогда разоренные его игрой биржевые игроки стрелялись, бросались с мостов в Темзу или сигали на мостовую из окон высоких зданий. И в тех смертях тоже был виновен адмирал Ларионов. Виновен просто тем, что он был, что пришел в этот мир со своей эскадрой и стал гнуть его под себя.

А потом адмиралу Фишеру преставилась залитая кровью улица, ржущие кони и пронзительные крики умирающих. Тут только что взорвались бомбы, которые унесли жизнь русского императора Николая и еще полусотни русских, – и эти взрывы тоже разделили мир да «до» и «после». Английские агенты сами не кидали этих бомб, они только заплатили тем, кто мог это сделать, и указали на цель. Но еще до этого была ночная атака японских миноносцев на Порт-Артур и ультиматум адмирала Уриу «Варягу» выходить на бой одному против целой эскадры. И тут также не обошлось без английского золота. Чтобы Японская империя смогла на равных драться против русских, потребовалось очень много денег; сами японцы не смогли бы оплатить и десятой части тех счетов. И только после того, как в той злосчастной войне грянул первый выстрел, в их мире появился адмирал Ларионов со своими кораблями. Он не нападал, он лишь парировал удары, но делал это с такой сокрушительной силой, что закачались основы мира…

Вот один из кораблей его эскадры идет курсом параллельным курсу дредноута. Острый атлантический форштевень режет балтийскую волну, а в наклонных ящиках, установленных в носовой части, своего момента ждут восемь ракетных снарядов, каждый из которых способен утопить или тяжело повредить линкор или линейный крейсер. Восемь снарядов, восемь линкоров или линейных крейсеров флота Его Величества, погибших еще до соприкосновения с противником. А еще у адмирала Ларионова есть крейсер «Москва», на котором подобных снарядов еще пятнадцать. А он-то (адмирал Фишер), наивный, вообразил, что корабли из будущего небоеспособны, и решил наклепать столько бронированных коробок, чтобы континенталы просто не смогли их все утопить. Ни один бюджет, даже если все британцы утянут пояса, не выдержит строительство флота, состоящего из тридцати «Дредноутов».

– Сэр Джон, – донесся до адмирала Фишера откуда-то издалека зычный бас Тирпица, – вам плохо? Быть может, позвать доктора?

– Да нет, мой дорогой Альфред, – ответил встрепенувшийся Фишер, – я в порядке. А с чего вы взяли, что мне плохо?

– А вы, мой дорогой Джон, – ответил тот, – побледнели так, будто углядели перед собой саму фрау Смерть в белом саване и с косой наперевес.

– Да нет, Альфред, – как можно более небрежно ответил Фишер, – вам показалось. И, кстати, как вам кажется наш «Дредноут»?

– Хорошая мишень, – вместо Тирпица ответил адмирал Ларионов. – Вы, Джон, пытаясь решить несколько взаимоисключающих задач одним проектом, породили не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку. Во-первых – ваше создание слишком тонкокожее, чтобы боксировать против настоящих больших парней. Даже броненосцы прошлого поколения с сорокакалиберными двенадцатидюймовками будут дырявить вашу плавучую консервную банку практически на любой дистанции боя. Во-вторых – ваш «Дредноут» слишком тихоходен, чтобы гоняться за современными прерывателями торговли. Разница в семь узлов скорости означает, что «Измаил» либо уйдет от вас как от стоячего, либо будет, держась за пределами дальности ваших орудий, издали закидывать «Дредноут» десятидюймовыми «подарками» улучшенной аэродинамики. Кстати, какова у вас толщина бронепалубы?

– Два дюйма, – неожиданно для себя ответил Фишер, – но под ней есть еще одна, толщиной в дюйм…

– Для десятидюймового полубронебойного снаряда, втыкающегося в палубу под углом в шестьдесят градусов, это все равно что ничего, – ответил адмирал Ларионов. – А ведь там, под палубой, находятся артиллерийские погреба, которые при навесном огне не защищены своим подводным положением. Мы, кстати, проводили испытания, используя в качестве мишени списанный броненосец «Чесма». Чем больше дистанция боя, тем разрушительнее последствия применения наших новых полубронебоев. Всего один снаряд, добравшийся до погребов – и ваша лоханка идет на дно, а команда возносится на небеса, представляться по поводу прибытия Святому Петру.

– Такое крайне маловероятно, – вскинул голову адмирал Фишер, – рассеивание на больших дистанциях боя очень велико, и я сомневаюсь, что ваш отдельно взятый снаряд вообще сможет попасть просто в корабль, а не то что в пороховой или бомбовый погреб…

– В истории нашего мира, – жестко сказал адмирал Ларионов, – четыре линейных крейсера Его Величества в бою взорвались от прямых попаданий вражеских снарядов и затонули в считанные минуты со всеми командами. Четыре, Джон – из восьми (если мне не изменяет память), построенных в Великобритании кораблей этого типа. Из всех находящихся на борту матросов, офицеров и адмиралов спастись, как правило, удавалось только нескольким случайным личностям. Роковое попадание случалось на втором или третьем залпе после пристрелки, – а вы говорите, рассеивание… Вы торопились слепить хоть что-нибудь из того, что имелось под рукой, и в результате получили корабль, годный лишь для демонстрации флага или обстрела прибрежных папуасских селений. В бою против равного классом противника это не более чем большая братская могила для всей команды.

После такого коронного выступления на адмирала Фишера и так уже было страшно смотреть, но тут Тирпиц решил добавить свои пять копеек.

– После того как в строй вступят наши «Мольтке», – сказал он, – их четырнадцатидюймовые орудия смогут пробивать ваши «Дредноуты» с их пятнадцатисантиметовым поясом насквозь через оба борта в любом месте. Главное – попасть, а остальное снаряд сам доделает с гарантией. И в то же время для того, чтобы пробить главный пояс «Мольтке», вашему «Дредноуту» придется сблизиться с ним меньше чем на полторы мили, что нереально. Наши пушки задолго до этого превратят ваши посудины в такую штуку, через которую итальяшки отбрасывают свои спагетти.

Адмирал Фишер как раз искал фразу поязвительнее, чтобы ответить этим двум нахалам, но тут его окликнул король Эдуард.

– Джон, – крикнул британский монарх, – иди сюда. Мой кузен Майкл обещает нам показать интересное представление, и ты не должен этого пропустить.

– Да Джон, – с усмешкой сказал адмирал Ларионов, – иди. Это будет и вправду занимательное представление, тебе понравится. Переговоры с позиции силы тем и замечательны, что сила может быть применена любой из договаривающихся сторон. Не забывай, что ты имеешь дело с людьми, которые насквозь знают ваше гнилое англосаксонское нутро. Да, с вами можно договариваться, но только в том случае, если отказ от договора или его нарушение будут грозить вам немедленным уничтожением.

– Да, это так, – подтвердил Тирпиц и спросил: – а что это за представление, мой добрый друг Виктор?

– Увидишь, мой друг Альфред, увидишь… – загадочно ответил русский адмирал, – мы уже близко.

Из этого разговора Фишер сделал вывод, что русские держат своих германских партнеров в некотором неведении, по крайней мере, по поводу запланированной на сегодня программы. И еще русский адмирал – педантичный, желчный, гладко выбритый – показался ему похожим на немца. А импульсивный и порывистый Тирпиц, с окладистой рыжей с проседью бородищей, напротив, напомнил русского мужика. Вот и верь после этого первым впечатлениям. Действительно, какие же это переговоры с позиции силы, если силу способны применить обе стороны. Переговоры с позиции силы возможны только тогда, когда сила находится у англичан, а все остальные послушно следуют диктату этой силы.

Часом спустя настроение адмирала испортилось еще больше. Оказалось, что летательные аппараты с эскадры из будущего, которые, как предполагалось ранее, имели лишь разведывательное и транспортное назначение, на самом деле были созданы для боевого применения. Прямо на глазах адмирала Фишера и короля Эдуарда один из таких аппаратов последовательно сбросил несколько снаряженных мощной взрывчаткой бронебойных бомб на старую баржу, изображающую корабль-мишень, и разнес ее вдребезги, несмотря на то, что та для непотопляемости была заполнена пустыми бочками. Окажись мишенью «Дредноут» – и с ним было бы то же самое, ведь эти бомбы, вонзаясь в бронепалубу под прямым углом, пробивали ее насквозь и взрывались внутри. А у боевого корабля под палубой не пустые бочки, а погреба боезапаса, нефтяные и угольные ямы и нежные, как человеческие кишки, ходовые механизмы. Кстати, Тирпиц был поражен «представлением» ничуть не в меньшей степени, – а это означало, что прежде ему ничего подобного не показывали. Видимо, не считали нужным, а вот теперь сочли…

И когда затонувшая мишень осталась позади, а стремительный остроклювый аппарат удалился прочь, несчастный «Дредноут» подвергся учебной атаке нескольких подводных миноносцев. Побарабанив в борта самодвижущимися минами без боевых зарядов, эти подводные аппараты всплыли и продемонстрировали, что это были не известные миру подводные минные крейсеры из будущего, а местные корабли того размера, когда миноносец на специальной платформе возможно перевозить по железной дороге, доставляя в любой порт Империи, раскинувшейся между тремя океанами.

После этого в мозгах у адмирала Фишера что-то треснуло – и он проклял тот день, когда, заняв место первого Лорда, решился строить «Дредноут». Переговоры с позиции силы начались, только вот сила была не на его стороне. Первоначально он планировал пугать русских мощью своего детища, но, как оказалось, им на него наплевать. Еще раз адмирал Фишер оказался удивлен, когда подходе к Ревелю русские и германцы покинули борт «Дредноута». Дело в том, что для этого им даже не пришлось ложиться в дрейф и спускать катер. Просто прилетела эдакая каракатица с двумя винтами сверху и зависла над палубой ровно на то время, пока на ее борт поднимались люди, после чего улетела к кораблю из будущего. С одной стороны, это было пока все, а с другой, адмирала Фишера ожидал нелегкий разговор с королем…

7 июня 1908 года, 17:05. Ревельская гавань, адмиральский салон линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

– Ну-с, Джеки, – сказал король Эдуард, устраиваясь в кресле с большой кружкой адмиральского чая, – умыл тебя холодной водичкой мой племянничек Майкл?

– Ваш зять, Берти, – хмыкнул адмирал Фишер, – занялся этим еще раньше русского императора. В нем столько яда, что хватило бы перетравить всех крыс в лондонских доках. И как только ваша дочь живет с эдаким чудовищем?

– Вы не поверите, Джеки, – проворчал король, – но моя Тори влюблена в своего мужа как кошка. В письмах она всячески восхваляет своего супруга и еще пишет, что ей нравится быть русской адмиральшей, женой и матерью очаровательной малышки… А еще она хочет, чтобы наконец прекратилась эта дурацкая война кита со слоном, чтобы две наших империи могли сосуществовать с пользой друг для друга. Ведь признайтесь, Джеки: был у вас план, понастроив уйму дредноутов, взять реванш за Формозу и продиктовать русским условия соглашения?

– План такой был, – согласился с королем адмирал Фишер, – да только у русских, как у всяких порядочных шулеров, в рукаве оказались самые крупные козыри. Наш флот должен был оказаться на пике формы к тому моменту, когда у русских было бы всего две дивизии прерывателей торговли, а германские монстры «Мольтке» еще стояли бы у достроечной стенки. У меня были сведения, что после перехода с Тихого океана корабли из будущего в значительной степени утратили свою боеспособность из-за износа механизмов…

– О да, – кивнул король, – Майкл сказал, что боеспособность эскадры моего зятя обходится Российской империи недешево. Один крейсер «Адмирал Ушаков», сопровождавший нас до Ревельского рейда, требует столько же денег, сколько дивизия старых броненосцев. Но мой племянник все равно идет на эти расходы. И, как вы думаете, Джеки, почему?

– Наверное, – ответил адмирал Фишер, – потому что эти корабли являются носителями чрезвычайно разрушительного оружия, способного нейтрализовать любой неприятельский флот…

– И это тоже, – ответил король, – но главным тут является технологический вызов, заключающийся в необходимости осваивать или переразрабатывать технологии будущего. Благодаря этому вызову русская промышленность взрослеет не по дням, а по часам. Майкл говорит, что пройдет совсем немного времени – и деньги, затраченные на поддержание боеспособности кораблей эскадры адмирала Ларионова, прольются на Российскую империю золотым дождем. При этом часть секретов русские передали германцам, так сказать, в совместное пользование, отчего их «Мольтке» по уровню совершенства почти не уступят «Измаилам».

Адмирал Фишер скептически хмыкнул.

– И кому будут нужны германские «Мольтке» или русские «Измаилы» после того, как мы с континенталами уговоримся об условиях взаимного сосуществования? – спросил он. – А ведь именно к этому клонят ваш племянник и его советники из будущего…

– Вы забыли о кузенах, Джеки, – ответил король, – о наших американских кузенах, предки которых однажды взбунтовались против насквозь законного требования платить налоги. Нас Майкл и его советники воспринимают как угрозу непосредственную, а вот кузенов – как экзистенциальную. Однажды они скажут: «Вашингтон должен быть разрушен» – и он будет разрушен, как бы ни трепыхались по этому поводу господа из Конгресса. Та морская мощь, которую сейчас создает Континентальный Альянс, с легкостью может быть переброшена на американское направление. По крайне мере, русские дальние рейдеры безо всякого напряжения смогут действовать у побережья Бразилии или Чили. Вы представляете себе, Джеки, сколько всего интересного смогут совершить «Измаилы» на заднем американском дворе, в то время как германские тяжеловесы самим своим существованием будут удерживать нацию фермеров от опрометчивых поступков? Это я говорю к тому, что «Измаилы» и «Мольтке» просто так не пропадут, в отличие от твоих «Дредноутов», которые были слеплены второпях, на основании неверных посылок.

Адмирал Фишер подумал, что он тоже был бы не прочь поиграть в такую интересную игру, но, к сожалению его не пускают грехи предшественников, сумевших основательно изгадить англо-русские отношения. И к тому же, в самом деле, когда адмирал Ларионов в саркастически-насмешливом ключе высказывал свое мнение о его любимом детище, первому лорду британского адмиралтейства было очень и очень обидно. И только потом, остыв, он понял, что по-другому было никак, по-другому он бы не понял. «Дредноут» был его гордостью, его мечтой и смыслом жизни, и для того, чтобы до него дошло, что второпях реализованная мечта разродилась уродцем, требовались незаурядные усилия. А если вспомнить некоторые детали событий четырехлетней давности, то получается, что русские заранее просчитали его реакцию. Если «Дредноут», каким он задумывался первоначально, был призван обнулить и обесценить только линейные силы всех мировых держав, то «Измаилы» ударили по всем классам кораблей разом. И его «Дредноут» раскорячился между двумя классами, слишком тонкокожий для настоящего линкора и слишком тихоходный для крейсера. И артиллерия… Для постройки «Дредноута» и его предполагаемых систершипов использовались орудия и башни главного калибра, заготовленные для постройки серии броненосцев «Лорд Нельсон». Недостаточный угол возвышения орудий, отсутствие систем центральной наводки и, самое главное, низкое качество приборов управления огнем – все это, даже без всех хитростей, продемонстрированных русскими, делало «Дредноут» весьма спорным кораблем.

В таких условиях что должны были сделать русский император и его советники, чтобы разгромить и окончательно уничтожить Британию? Всего лишь дать до конца достроить серию «ублюдков», а потом убедить британский истеблишмент и, в частности, его, адмирала Фишера, в своей слабости… Дальше все могло быть весьма просто. Когда британские политики и адмиралы, обуянные неумеренной гордыней, начнут войну против континентального Альянса, весь Роял Нэви мог быть уничтожен одним ударом эскадры адмирала Ларионова. Могущество, созданное веками господства на море, разом отправляется на морское дно, а Британская империя оказывается в положении человека, лишенного кожи. Еще одна Формоза, только многократно большая – как по потерям, так и по политическому значению. А потом к берегам Британии начнут подходить транспорты, битком наполненные злыми германскими гренадерами. Есть сведения, что верфь «Вулкан» в Штеттине уже освоила копирование русских десантных кораблей из будущего. Один корабль в Русский Императорский Флот, один – в Кайзермарине, один – в Русский Императорский Флот, один – в Кайзермарине…

Вместо этого его, Фишера, натыкали мордой в собственные какашки, как щенка, нагадившего на хозяйский ковер, и дали возможности избежать самого страшного – позора поражения. Любить адмирала Ларионова за такое он не будет, но и ненавидеть особо тоже. Примерно как хирурга, заблаговременно вырезавшего аппендицит, но оставившего незабываемые впечатления от копания в собственных кишках и изрядно облегчившего кошелек. Впрочем, священник и могильщик обошлись бы еще дороже. И все же – чего ради был этот спектакль? Неужели только ради того, чтобы сделать приятное дочери британского короля? Но это невероятно. Ведь русский адмирал из будущего не похож на доброго самаритянина, делающего подарки прохожим, отнюдь. Его деловая и политическая хватка уже стала притчей во языцех. Недаром же русский император поручил ему воспитание молодого болгарского царя.

– Берти, – сказал адмирал Фишер, обращаясь к королю, – я никак не могу понять смысл сегодняшнего представления. Чего добивался ваш племянник и его верный клеврет? ведь было же видно, что весь спектакль – это исключительно их рук дело, а кайзер Вильгельм с Тирпицем разыгрывались этими интриганами втемную. Им было, конечно, приятно наше унижение, но, ставлю гинею против гнутого фартинга, они так и не поняли потайного смысла происходящего.

– Не ломайте голову, Джеки, – ответил король Эдуард, – это мой племянник таким манером заманивает нас в Континентальный Альянс. Ведь я вам уже говорил: их главная цель – наши кузены, будь они неладны, а для того державы нашего Восточного полушария должны действовать сообща…

– Я не понимаю, – хмыкнул Фишер, – чем вашему племяннику так насолила нация фермеров и ковбоев?

– Скорее уж пиратов и бандитов… – проворчал король. – Понимаете, Джеки, если взять какое-нибудь животное, пусть даже самое безобидное, вроде кролика, и поместить его в дикую природу, где у него не будет естественных врагов, то эти зверьки так размножатся, что станут представлять опасность всему живому. При этом смею заметить, что мы, англосаксы, далеко не безобидные кролики. В нашей истории была борьба бриттов, против римского владычества, завоевание Британии англами и саксами, нашествия норманнов и захват Британии Вильгельмом Завоевателем. Потом мы сто лет бились на континенте против французов, а кончилось все тем, что королеве Елизавете удалось отбиться от испанского нашествия. С той поры началось величие Британии на морях, которое и привело нас к сегодняшнему моменту… Но речь сейчас не об этом. Да, наши Острова несколько раз подвергались завоеванию, но это были нормальные завоевания. Побежденные, потеряв в имуществе и общественном статусе, продолжали жить рядом с победителями и через некоторое время сливались с ними в один народ. Кузены сделали все не так. Завоевывая свой большой остров, они под корень уничтожали местное население. Военные отряды специально охотились на индейцев для того, чтобы убивать женщин и детей…

Задумавшись, король сделал большой глоток остывшего напитка и посмотрел прямо в глаза адмиралу Фишеру.

– Так вот, Джеки, – сказал он, – русские такого поведения не понимают и не принимают. Занимая огромную территорию от Урала до Тихого океана, они оставили в неприкосновенности все проживавшие там народы. С их точки зрения, наши кузены – это опасные сумасшедшие, маньяки, одержимые жаждой убийства, и если они, набрав силу, отбросят свою доктрину Монро и беспрепятственно выйдут в мир, то североамериканская история наверняка повторится в гораздо большем масштабе. И кстати, если вы думаете, что так называемая «американская революция» случилась из-за пошлин на чай, то жестоко ошибаетесь. Главной причиной возмущения колонистов стал запрет нарушать договоры с индейскими племенами и занимать земли по ту сторону Аппалачей. Чем все это кончилось, мы все знаем. Но это еще не конец истории. Конец известен русским из будущего. Конец – в буквальном смысле этого слова. Две нации, вооруженные оружием, способным уничтожить все живое на планете, застыли друг напротив друга в готовности дать залп и обратить весь мир в труху. Как ты, наверное, уже понял, этими двумя нациями оказались русские и наши кузены. Там, сто лет тому вперед, кузены все-таки отбросили доктрину Монро и распространили свою жадность на весь мир, – и русским при этом не остается ничего иного, кроме отчаянной обороны, ибо в противном случае их ждет судьба североамериканских индейцев.

– А Британия? – спросил адмирал Фишер.

– А Британия, Джеки, – ответил король, – исполняет арию шакала Табаки при заокеанском Шер Хане, – впрочем, как и остальные европейские страны, некогда великие, но впавшие в ничтожество. При этом руководят Британией такие люди, которые сегодня не поднялись бы выше мелких клерков. Но главное не в этом. Мой зять и генерал Бережной, а также другие пришельцы из будущего убеждены, что если Соединенные Североамериканские Штаты каким-нибудь образом сгинут с лика этой планеты, то легче станет всему человечеству, а не только России. При этом они не испытывают ненависти к простому американскому народу, а только к финансистам с Уолл-стрит и вашингтонским политиканам.

– Где-то я уже слышал эти слова, – сказал адмирал Фишер, – только в приложении к британскому народу…

– Возможно, ты и прав, Джеки, – кивнул король, – иногда мне кажется, что русские вообще не способны испытывать ненависть в обычном европейском понимании. Едва победив вчерашнего врага, они стремятся сделать его своим другом. Иногда у них это получается, а иногда не очень. Взять, например, поляков. Они столько раз устраивали восстания, что любое нормальное европейское государство давно извело бы их под самый корень, а русские продолжают возиться с этими своими меньшими братьями как с малыми детьми.

– К черту поляков! – сказал как отрезал адмирал Фишер, – меня больше интересует наша Британия. Что мы получим, если присоединимся к Континентальному альянсу? Я понимаю, что это почти невозможно осуществить на практике, но все же поведайте, Берти, что обещал вам ваш племянник за то, что вы свершите невозможное?

– Он пока ничего не обещал, – пожал плечами король. – Между нами торчал этот болван Вилли, так что нормального разговора не получилось. Кстати, как раз этот кондовый пруссак истово ненавидит все британское, и этому немало поспособствовала его мать, а моя сестра, перекормившая мальчика в детстве овсяной кашей. Впрочем, как мне кажется, наша договоренность с Майклом в силе и завтра во время переговоров мы непременно получим от него предложение, которым не сумеем пренебречь. А может, это будет встреча тета-тет, до или после основных переговоров и без настырного Вилли, чтобы мы с Майклом могли обговорить все совершенно открыто и без спешки.

– Я думаю, – со слегка разочарованным видом произнес Фишер, – что если мы примем предложение вашего племянника Майкла, то люди, которые считают, что они и есть Британия, найдут способ отказаться уже от нас. Ваша мать приучила общество ненавидеть Российскую империю, и эта ненависть унесет нас в могилу. Мы живы только до тех пор, пока маневрируем, демонстрируя подготовку к схватке за мировое господство, и Всевышний свидетель, что эту схватку мы проиграем…

– Не думаю, что все так плохо, – вздохнул король, – но на этом этапе нам нужно хоть чего-нибудь добиться для того, чтобы бросить кость нашему общественному мнению. По счастью, в нашем обществе вполне достаточно казаться победителем и совсем не обязательно одерживать сами победы. Мы непременно должны предстать во всем блеске, без единого выстрела присоединив к Британии новую территорию, как когда-то в сходных условиях моя мать и Дизраэли присоединили Кипр. Думаю, что и Майкл тоже это понимает, и поэтому уже подготовил подарок своему доброму дядюшке. По крайней мере, мы будем на это надеяться.

– Кстати, Берти, – спросил адмирал Фишер, – переговоры пройдут у нас на «Дредноуте»?

– Ну нет, – ответил британский король, – Майкл уже совершил один визит на ваше детище и больше не ступит туда ни ногой. Это исключено. Насколько мне известно, переговоры пройдут в Ревельском замке, который иначе называется Каструм Данорум, или Датской Крепостью. Возможно, я получу возможность до переговоров встретиться с моим племянником и его советниками, а быть может, и нет, но в любом случае нам лучше не совершать резких движений, потому что последствия этого могут оказаться воистину печальными.

– Берти, – неожиданно спросил адмирал Фишер, – скажите, вы мне доверяете?

– Разумеется, доверяю, Джеки, – ответил король. – В ограниченных, разумеется, пределах. Жену бы я вам не доверил, а все остальное – сколько угодно и хоть сейчас.

– Тогда, – сказал адмирал, – у меня к вам есть одно предложение…

7 июня 1908 года, 20:25. Ревель, дворец губернатора Эстляндии, он же Ревельский замок, он же Каструм Данорум, императорские апартаменты.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил Второй;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова;

Командующий корпусом морской пехоты – генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;

Командующий Особой эскадрой – вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

– Итак, товарищи, – сказал император Михаил, – теперь, когда меньшие братья уложены спать, заседание Малого Тайного Совета при моей особе предлагаю считать открытым. Состав полный, за вычетом Александра Васильевича Тамбовцева, вернувшегося в Санкт-Петербург по служебным надобностям.

– Принято, товарищ Михаил, – ответила генерал Антонова, – и сразу хочу сказать об одном из меньших братьев. Королевич Георгий после нашей прошлой встречи имел довольно длинный разговор с Ольгой. Подробности этой частной беседы неизвестны, но молодые люди расстались довольные друг другом. Насколько мне известно, Ольга уже написала заявление для поступления в Корпус. Честно сказать, я затрудняюсь по поводу факультета, на какой ее можно было бы определить. Контртеррористический факультет превратит ее в человека-истребитель, а у эскортниц при этом слишком вольные нравы. Их учат вести себя раскованно в ситуациях, неподобающих для вашей племянницы.

– Я вас понял, Нина Викторовна, – кивнул Михаил, – и думаю, что Корпусу требуется третий факультет, который будет готовить агентов влияния в высших эшелонах. Назовем его факультетом прикладной политики. Часть программы можно взять у факультета эскорт-гвардии, а часть – у Смольного института и Бестужевских курсов. Девушки, закончившие этот факультет, должны иметь хорошую спортивную подготовку, владеть всеми способами постоять за себя (хоть голыми руками, хоть с помощью ножа и пистолета), и в то же время они должны быть всесторонне образованными и иметь манеры, подобающие представительницам высших классов. Вы меня понимаете?

– Да, – кивнула генерал Антонова, – понимаю. Но где мы будем брать слушательниц для этого факультета, ведь простые сиротки-дворянки не подойдут по происхождению?

– Во-первых, – сказал император, – то, что первой слушательницей этого факультета станет моя племянница, добавит ему престижа. Во-вторых – в связи с отменой Указа о вольности дворянской и одновременно с введением юридического равноправия мужчин и женщин перед многими девицами высших аристократических фамилий встанет вопрос выбора жизненного пути. Тут, как говорит товарищ Бесоев, будет рулить эмансипация. Какие-то из этих девиц по своим личным качествам подходят для факультета прикладной политики, какие-то нет, но, исходя из первого пункта программы, определенное количество абитуриенток набрать из этого контингента возможно. В третьих – не стоит исключать и дворянок-сироток или даже простолюдинок, если они имеют соответствующую фактуру и необходимые морально-психологические качества. Думаю, что впоследствии на базе этого факультета получится развернуть нечто вроде университета государственного управления, готовящего кадры для гражданской службы, но это пока лишь отдаленные перспективы; сейчас же нам нужны всесторонне развитые и патриотично настроенные девицы, которые, даже покинув территорию Российской Империи, продолжат представлять ее интересы.

– Я вас поняла, – кивнула Антонова, – и совершенно согласна, что организация такого факультета – дело архиважное и архинужное. Сейчас мы вынуждены создавать агентов влияния из того, что оказалось под рукой – например, из телохранительниц того же принца Георгия, с которыми он попросил заключить постоянный контракт, а потом включить их в число фрейлин своей будущей супруги.

– А еще, – добавил генерал Бережной, – Георгий сказал, что будь он простым сербским поручиком, женился бы хоть на одной, хоть на другой, хоть после перехода в магометанство на обеих сразу. Это я вам говорю не в порядке сплетни, а потому что выпускницы вашего факультета эскорт-гвардии – очень и очень привлекательные штучки.

Император Михаил хмыкнул, а потом сказал:

– А может, и женятся на этих девочках пара симпатичных молодых сербских поручиков, а потом пройдет двадцать лет – и окажется, что это талантливейшие югославские генералы. Это я говорю к тому, Нина Викторовна, что в будущем вам никоим образом не стоит упускать такую возможность. Я понимаю, что у вас нет доступа к этому вашему интернету, но все равно кое-какие источники информации имеются. Надеюсь, на этом матримониальная тема в нашем разговоре может считаться исчерпанной?

– Не совсем, товарищ Михаил, – сказал адмирал Ларионов, – должен сказать, что болгарский царь Борис заинтересовался вашей племянницей Татьяной. Пока этот интерес, можно сказать, чисто теоретический, вызванный подражанием старшему товарищу и коллеге по положению, и в то же время, если помимо Сербии к России брачными узами удастся привязать еще и Болгарию, ничего плохого в этом уж точно не будет.

Император Михаил удивленно хмыкнул и спросил:

– Вячеслав Николаевич, а что скажете вы, как непосредственный воспитатель моих племянниц?

– Вы знаете, Михаил, – ответил Бережной, – дочери вашего брата – большие патриотки и ни за что не хотят покидать Россию. Единственные исключения, которые они готовы сделать – это единокровные и единоверные нам Болгария и Сербия.

– Ну, – сказал Михаил, – значит, быть посему. Впрочем, по-настоящему к этому вопросу мы вернемся лет через семь, когда Борису исполнится двадцать один год, а Татьяна войдет в брачный возраст. А пока на этом все. Сейчас я хотел бы поговорить о том, что ожидает нас уже завтра утром. Если до этого во внешней политике мы двигались в основном курсом, параллельным нашей прошлой истории, то теперь нам предстоит окончательно погрузиться в неизвестные дебри… Для начала, Виктор Сергеевич, расскажите нам, пожалуйста, почто вы на пару с Тирпицем издевались над бедным адмиралом Фишером? Он еще до начала воздушного представления был сам не свой.

Не успел адмирал Ларионов ответить, как в дверь тихонько постучали, после чего на пороге нарисовался императорский адъютант в форме морского лейтенанта. Георгиевский крестик и нашивка за тяжелое ранение говорили о том, что в императорской свите этот молодой человек появился не просто так. Четыре года назад Иванов (тогда еще мичман) участвовал в Формозском сражении в составе команды крейсера «Баян». Потом врачи на плавгоспитале «Енисей» долго боролись за его жизнь, а по приходу эскадры на Балтику и, самое главное, после выздоровления, вместе с орденом и лейтенантскими погонами из рук государя героический офицер получил приглашение занять место одного из нескольких дежурных адъютантов. В противном случае молодому человеку светила отставка с мундиром и небольшой пенсией, ибо к строевой службе он был уже не годен.

– Слушаю вас, Сергей, – сказал император, повернувшись к визитеру; он понимал, что просто так адъютант беспокоить не будет.

– К вам его высокопревосходительство адмирал Британской империи Джон Фишер, – почему-то шепотом ответил адъютант. – Прикажете допустить?

Присутствующие ошарашенно переглянулись, а император Михаил утвердительно кивнул и сказал:

– Вот, на ловца и зверь бежит. Да как вовремя… Разумеется, допустите его, Сергей, и подежурьте в приемной еще немного – может, британского гостя потребуется проводить…

И вот вошел адмирал Фишер: в темном плаще и широкополой шляпе поверх мундира – ну чисто мистер Икс из-под купола цирка.

– Добрый вечер, ваше Императорское Величество, – сказал он, сняв шляпу, – и вам тоже добрый вечер, господа из будущего. Я прибыл сюда от имени и по поручению своего короля, чтобы провести со всеми вами предварительные переговоры. Дело в том, что король Эдуард не может покинуть «Дредноут» без того, чтобы об этом стало известно как о неподобающем поведении, и в то же время адмирал Фишер не так жестко связан рамками существующего этикета. Впрочем, вот мое верительное письмо…

С этими словами он подал императору Михаилу сложенный вчетверо лист бумаги, запечатанный королевским перстнем-печаткой. Император, убедившись в целостности печати, вскрыл послание и после прочтения сказал:

– Ну что же, мистер Фишер, все верно. А посему мы вас внимательно слушаем…

– Нет, – ответил адмирал Фишер, – это я вас слушаю. Мы с моим королем немного посовещались и решили, что, ко взаимному удовольствию обеих сторон, необходимо прекратить англо-российскую конфронтацию. Но, поскольку мяч находится на вашей стороне и именно вы разыгрываете на Балканах непонятную для нас комбинацию, мы решили предоставить вам инициативу рассказать о том, на каких условиях вы видите прекращение этого злосчастного конфликта. Сразу должен сказать, что с нашей стороны будет затруднительно, если вообще возможно, соблюсти условия этого соглашения, ибо все партии в Парламенте настроены на конфликт с Российской империей. И эта непримиримость является наследством давно покойной королевы Виктории. Чтобы это преодолеть, необходимо сместить большую часть Британкой элиты.

– Будет вам все в свое время, – сказал Михаил. – Совсем скоро произойдет такое событие, которое поколеблет основы мирового политического устройства…

– Вы имеете в виду предположительную турецкую революцию? – быстро спросил адмирал Фишер.

– События в Турции сами по себе не способны поколебать ничего, кроме самой Турции, – с загадочным видом ответил император, – я подразумеваю нечто большее – то, после чего мир вздрогнет, – и тогда вы, Джеки, не должны упустить свой шанс. Иначе чем на волне всеобщей смуты и брожения умов вас во власть не пустят. Но уж если вы туда прорветесь, то и действовать вам надлежит как новому Кромвелю – жестко и без компромиссов. Ставкой в этой борьбе будет судьба Британии, потому что если враг не сдается, его уничтожают, а загнанных лошадей пристреливают. Если вы ошибетесь, вам не помогут никакие «дредноуты», ибо и без всяких штучек из будущего они представляют собой лишь мишени для русских и германских кораблей.

– Признаю, – сказал Фишер, – желание поскорее заполучить качественное превосходство над флотами Континентального альянса сыграло со мной злую шутку, и конструкция вышла несколько несовершенной.

– Она и не могла получиться совершенной, – ответил адмирал Ларионов, – ведь в начале строительства вы еще не представляли себе тот круг задач, что предстоит решать вашим детищам. Попытавшись охватить необъятное, да еще и на первом корабле в эволюционной цепочке, вы неизбежно должны были породить какого-либо уродца. Скажу честно: там, в будущем, ваш прототип линейного корабля был более удачлив, но уже через семь лет после спуска на воду он ушел в третью линию, не представляя никакой боевой ценности. Недостатки у него были все те же, что я вам перечислил, за исключением тонкой брони, ибо тогда вы проектировали все же полноценный линкор.

– Сейчас, Виктор Сергеевич, – сказал император Михаил, – разговор пойдет не об этом… Адмирала Фишера и его короля больше волнует вознаграждение, которое Британия должна получить за нейтралитет во время событий на Балканах. Мы подумали – и предлагаем вам забрать себе Аравию. Она как раз лежит поблизости от британских владений Египта и Судана, и прекрасно округлит территории Британской империи. Но это случится только после того как вы, Джеки, сделаете попытку прорваться во власть.

– Я вас понял, ваше Величество, – ответил адмирал Фишер, закутываясь в плащ, – и непременно передам ваши слова моему королю. Думаю, для него всего этого будет достаточно. А сейчас, пожалуйста, позвольте откланяться, ибо я не хочу более мешать вашему разговору.

– Так, – сказал император, когда неожиданный гость удалился восвояси, – и кто мне скажет, что это было?

– Думаю, – сказала генерал Антонова, – что ваш британский дядюшка не хуже нас понимает слабость своей позиции. Вскормленная его матерью британская элита толкает Великобританию к войне с Российской Империей, но король Эдуард знает, что это путь к окончательной катастрофе. Поэтому он вертится как фокусник-престидижитатор на арене цирка, достает из шляпы кроликов, плюется огнем и жонглирует кинжалами. А еще он очень боится умирать, ведь его наследник принц Георг не понимает всей серьезности положения Великобритании и некритически относится к политическим мантрам, внушенным ему бабушкой. В результате, если королю придет блажь умереть, смена караула в Букингемском дворце обернется для нас неприятными особенностями. Отсутствие преемственности курса – одна из слабостей монархической системы, ибо дети часто действуют назло родителям. Что касается текущего момента, то вашего дядюшку Берти вполне удовлетворит предложенная ему доля с Турецкого вопроса в виде Аравии. Но в то же время его наверняка встревожит неопределенность вашего предсказания по поводу грядущих политических потрясений в Великобритании. Единственный плюс от вашего предупреждения – в том, что он и его сатрап адмирал Фишер будут пребывать в полной готовности к взятию неограниченной власти. А это внушительный плюс в перспективе подключения Британии к Континентальному Альянсу. Ведь мы не ставим своей задачей полное уничтожение геополитических противников России; мы лишь хотим, чтобы они вели себя в рамках приличия.

– Да, Нина Викторовна, вы совершенно правы, – сказал император Михаил, – сейчас наша цель – включить Британию в Континентальный Альянс, и, как мне кажется, дядюшка Берти это понял. Но теперь на этот шаг необходимо еще уговорить дядюшку Вилли. Он ужасно ревнив и подозрителен во всем, что касается старушки Британии. И вообще, как мне кажется, он во всем предпочитает прямолинейные силовые решения и не склонен, подобно вам, строить далеко идущих хитрых планов.

– Именно поэтому, – хмыкнул Бережной, – в нашем прошлом англичане обвели вашего дядюшку вокруг пальца как заезжие шулеры – лопоухого деревенского простака. Обещали остаться нейтральными, если он объявит войну России – и, как только дело было сделано, поступили ровно наоборот. Эти мы такие злые и недоверчивые, что ничего не оставляем на волю слепого случая, а кайзер Вильгельм – истиныий рыцарь и романтик, знаменитый своей непредсказуемостью. Сегодня он нам союзник, а завтра, когда поймет, что Россия усиливается сверх всякой меры, станет непримиримым врагом.

– Именно поэтому, Вячеслав Николаевич, – сказал император Михаил, – мы принимаем различные меры предосторожности, в том числе не торопимся скармливать Германии Францию и пытаемся приручить Великобританию. На троих соображать гораздо приятнее, чем на двоих, и, кроме того, дядюшка Вилли должен понимать, что у него есть противовес. Одним словом, переговоры со своим беспокойным родственничком я беру на себя, а сейчас поговорим о другом. Сказать честно, мне хотелось бы знать, что такое этот Тунгусский метеорит и с чем нам в итоге придется иметь дело…

– Нам тоже это интересно, – кивнул адмирал Ларионов, – поэтому мы негласно провели предварительное расследование, и по совокупности улик могу сказать, что это точно не испытание ядерного оружия и не терпящий крушение корабль инопланетной цивилизации…

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Михаил, – можно поподробнее?

– Можно и поподробнее, – кивнул адмирал Ларионов. – Предположению, что взрыв над Тунгусской тайгой имеет отношение к ядерному оружию, а также любым другим процессам, основанным на распаде тяжелых ядер, синтезе легких, а также гипотетической аннигиляции антивещества, ощутимо мешает отсутствие ионизирующего излучения в момент взрыва, а также радиоактивного заражения местности средне- и долгоживущими изотопами. Будь это нечто подобное нашей царь-бомбе, загаженными бы оказались сотни километров тайги, а свидетели[15], непосредственно попавшие в зону поражения, не общались бы с учеными двадцать лет спустя[16] после взрыва. Нет, взрыв Тунгусского метеорита носит чисто кинетическую природу, потому что его поражающими факторами были только ударная волна и световое излучение, ничего больше.

– Хороший метеорит! – хмыкнул Михаил, – на пятьдесят миллионов тонн в тротиловом эквиваленте…

– Собственно, – сказала генерал Антонова, – называть это явление метеоритом – не совсем правильно. Скорее, это нормальный небольшой астероид, около двухсот метров в диаметре и пяти миллиардов тонн массой. Хотя есть некоторые данные, что оценка массы и размера Тунгусского тела в наше время была изрядно занижена.

– Интересное заявление, уважаемая Нина Викторовна, – сказал император, – неужели у вас появились какие-то дополнительные сведения, каких не было у лучших ученых вашего времени?

Та пожала плечами и сказала:

– Ученые нашего времени не занимались всерьез проблемой происхождения Тунгусского метеорита. Для них это была чисто умозрительная задача. Сначала, исходя из свидетельств очевидцев и схемы радиального вывала леса вокруг эпицентра, они определили тротиловый эквивалент взрыва, потом, исходя из гипотезы столкновения на встречнопересекающихся курсах, установили скорость упавшего тела (пятьдесят километров в секунду), после чего «на кончике пера» вычислили его массу. Все вроде бы хорошо, но для нас это явление – не умозрительная задача, поэтому мы заблаговременно решили подойти к ней со всей тщательностью, которая применяется при расследовании противогосударственных преступлений. Кстати, отчет об этих исследованиях был направлен в вашу личную канцелярию, так что меня удивляет ваша неосведомленность в этом вопросе. Неужели девочки в канцелярии что-то напутали и не передали этот документ вам на ознакомление?

– Да, – сказал Михаил, – папку, озаглавленную «Отчет по отдельным вопросам, связанным с предполагаемым Тунгусским явлением», я получил пару месяцев назад и даже честно попытался ее прочитать, но ничегошеньки не понял в нагромождении математических формул, после чего забросил это занятие. Видимо, глубоко во мне еще сидит поручик синих кирасир, для которого все это учение – темный лес. Была мысль вызвать к себе господ Белопольского и Иванова[17], означенных на титульном листе в качестве авторов этого сочинения, но закрутился с текущими делами и по сей день не сподобился это сделать…

– И очень зря, что не сделали, – сказала Антонова, – впрочем, для того, чтобы сделать выводы, вам достаточно было поговорить по этому вопросу со мной или с Дедом. Уж Александр Васильевич смог бы прояснить ситуацию на пальцах и без единой формулы. Помните, как мы советовали вам не пророчествовать по этому поводу и никому не называть ни места, ни точного времени предполагаемого явления?

– Помню, – кивнул император, – и в основном придерживаюсь этого правила. Только совсем недавно с адмиралом Фишером и дядюшкой Берти немного напустил туману, но это только для того, чтобы они были готовы к любому развитию событий.

– А ведь вы знаете, Михаил Александрович, – сухо кивнула Антонова, – что развитие событий действительно может оказаться любым. Нет, Тунгусский метеорит на Землю упадет наверняка, вероятность этого выше девяноста пяти процентов, но точный момент этого падения и, соответственно, его место остаются для нас под вопросом…

– Так-так, уважаемая Нина Викторовна, – встрепенулся император, – а вот об этом, пожалуйста, расскажите подробнее… Я хочу знать, что значит «находится под вопросом» и как вам удалось это выяснить?

– Разумеется, – сказала Антонова, – существует немалый шанс, что и в этот раз все пойдет, так сказать, «как обычно», но это лишь одна треть из всех возможных исходов. С астрономической точки зрения, для этого требуется, чтобы все воздействия на тунгусское тело, гравитационные аномалии и столкновения с другими метеоритами в точности повторяли то, что было в нашей истории. Поручиться за это, как вы понимаете, не может никто. Единственный способ выяснить все с приемлемой точностью – это обнаружить данное тело астрономическими способами и вычислить его орбиту… Но сделать это чрезвычайно сложно, поскольку нынешняя наблюдательная астрономия еще не умеет «отлавливать» такие малоразмерные космические тела. Это же не комета, которая демаскирует себя газовым хвостом, и не микропланета с диаметром в десятки и сотни километров, а лишь космический булыжник с чрезвычайно низкой отражающей способностью. Кстати, пожелай вы вызвать к себе господ Белопольского и Иванова, это у вас все равно не получилось бы, потому что они оба, вместе с лучшим инструментом, который можно было отправить по железной дороге, сидят на Кавказе в местечке Абастуман, где каждое утро ведут охоту за интересующим нас объектом. Когда знаешь, что искать и в какой части неба это «что-то» может находиться, шансы на успех астрономических наблюдений существенно повышаются. До тех пор, пока не придут результаты работы этих двух уважаемых российских специалистов, мы все равно не сможем ничего сказать с достаточной точностью.

– Очень хорошо, Нина Викторовна, – закусив губу, сказал император, – а теперь расскажите все с самого начала – подробно, но популярно, без лишней математики.

– Если сначала, – сказала Антонова, – то, во-первых – перечитывая имеющиеся на эскадре книги и энциклопедические статьи, касающиеся Тунгусского явления, штурманы наших кораблей, начавшие работу над этим вопросом, обратили внимание на упоминания о том, что у Тунгусского явления имелись предвестники. За трое суток до взрыва в северном полушарии нашей планеты отмечались различные метеорологические явления – вроде серебристых облаков, солнечных гало и чрезвычайно ярких сумерек. Есть предположение, что это Земля вошла в облако из пылевых частиц, окружающее нашего Тунгусского гостя, а то, что это случилось за трое суток до основного события, говорит о том, что орбита этого тела в данном месте проходила по касательной к орбите Земли. Во-вторых – столкновение произошло ранним утром тридцатого июня, когда Земля, еще находящаяся в непосредственных окрестностях летнего солнцестояния, летит по орбите вперед рассветным терминатором, говорит о том, что столкновение было догоняющим. Это подтверждает и достаточно продолжительное время, в течение которого летящее в атмосфере тело наблюдалось в поселениях, расположенных вдоль трассы Великого Сибирского Пути. По некоторым оценкам, тысячу километров космическое тело пролетело за десять минут. По земным меркам – бешеная скорость, а по космическим – метеорит полз как черепаха. Конечно, надо учитывать торможение в атмосфере, но тем не менее это никаким образом на похоже на встречное столкновение. На скоростях от пятидесяти до семидесяти километров в секунду время пролета космического тела свелось бы к десятку секунд, а его взрыв произошел бы не на десяти километрах высоты, а гораздо выше. Это привело бы к двум последствиям: вспышка взрыва была бы видна не с трехсот-четырехсот, а с тысячи километров расстояния, а ударная волна, напротив, из-за разреженности воздуха на больших высотах оказалась бы чрезвычайно слабой. Радиальный вывал леса и прочие явления, характерные для низковысотных ядерных воздушных взрывов, говорят об обратном.

– Понятно, Нина Викторовна, – кивнул император, – так, значит, исходя из ваших слов, это не Тунгусский метеорит врезался в землю, а она догнала его на орбите и сбила, так сказать, совершив космическое дорожно-транспортное происшествие…

– Да, именно так, – ответила генерал Антонова, – этим обстоятельством объясняется как относительно небольшая скорость падения Тунгусского метеорита, так и предшествовавшие ему явления, не объяснимые никаким другим способом.

– Да я с вами и не спорю, – кивнул Михаил, – почти. Я тоже понимаю, что очень небольшое изменение начальных условий может вызвать значительные изменения в траектории. Но не получится ли так, что в результате таких изменений наш метеор просто пролетит мимо Земли или, напротив, ударит в какой-нибудь крупный город – например, Лондон, Париж, Берлин или Санкт-Петербург? Хотя это вряд ли. Ведь, как я понимаю, там, в вашем прошлом, он ударился об атмосферу под очень острым углом и долго тормозил в ее верхних слоях. Сто верст выше – и он пролетает мимо Земли, сто верст ниже – и взрыв происходит на гораздо более заселенной территории: где-нибудь в районе Владивостока, Хабаровска или Харбина. Ведь так?

– Это далеко не все вопросы, – неожиданно сказал адмирал Ларионов. – Есть предположение, что данное космическое тело еще двадцать седьмого июня почти пролетело мимо Земли на скорости, превышающей вторую космическую, но зацепилось за край атмосферы и перешло на чрезвычайно вытянутую орбиту, нижняя часть которой снова касалась атмосферы. Если это случилось над Северным Ледовитым океаном, то наблюдать это явление было банально некому. Одновременно тунгусский метеороид лишился всего запаса налипшей на его поверхность космической пыли, что вызвало те самые удивившие мир метеорологические явления, а уже на втором своем обороте космический бродяга зарылся в атмосферу глубже, чем это было полезно для его здоровья, и окончательно финишировал над сибирской тайгой. Гол!

– Да, Виктор Сергеевич, – покачал головой император, – умеете вы приободрить. Даже поручику синих кирасир понятно, что описанное вами явление – это та еще русская рулетка, именуемая «конус рассеивания». При таком сценарии вероятность, что все пройдет «как в прошлый раз» – не одна треть, а какие-нибудь жалкие три процента. Хорошо еще, если ваше космическое тело рванет где-нибудь над Новой Землей, на первом проходе зарывшись в атмосферу глубже, чем это разрешено, или же вовсе пролетит мимо. Так ведь оно и в самом деле может упасть в самом непредсказуемом месте и поубивать при этом кучу народу. И виноват в этом окажется государь-император всероссийский Михаил Второй, который не предупредил человечество о грядущем апокалипсисе…

– В любом случае, – сказал генерал Бережной, – прежде чем предупреждать, надо хотя бы знать, о чем. А у нас пока, кроме предположений, ровным счетом ничего нет. С военно-политическими вопросами, мы, если что, справимся и без Тунгусского дива, а прежде чем приступить к предотвращению последствий пятидесятимегатонного взрыва в людной местности, надо хотя бы обнаружить потенциального нарушителя спокойствия, провести его идентификацию и определить предполагаемый район падения. В конце концов, восемьдесят процентов земной поверхности занимают моря и океаны, а более шестидесяти процентов суши практически необитаемы, и, если взрыв произойдет над песками Сахары, джунглями Амазонки или просторами одного из четырех океанов, то пострадавших вряд ли будет больше, чем в нашей истории. А если при этом местность взрыва будет безлюдной, но пролет метеороида господа европейцы смогут наблюдать прямо из партера, то результат выйдет еще интересней. Но это уже как получится, ведь мы сами не способны повлиять на эти события, а посему – делай что должно и да случится что суждено.

– Ну вот это уже легче, – немного повеселел Михаил, – спасибо вам, Вячеслав Николаевич, вы меня действительно утешили. А вы, Нина Викторовна, осведомляйте меня обо всех известиях в данном вопросе, и без всяких там математических формул, простым русским языком. В конце концов, мы должны знать, к чему готовиться. Но все равно вести такие разговоры на ночь глядя не рекомендуется. А то приснится потом такое, что и вовсе не проснешься. Пожалуй, по рюмочке Шустовского нам не повредит. А потом – спать-с! Завтра будет тяжелый день.

8 июня 1908 года, 10:15. Ревель, дворец губернатора Эстляндии, он же Ревельский замок, он же Каструм Данорум.

Саммит трех императоров начался с небольшого курьеза. Гарнизонный оркестр, выстроенный на дворцовой площади, три раза сыграл один и тот же гимн. Дело в том, что мелодия гимна Германской империи «Славься ты в венце победном» была точной копией мелодии британского «Боже, храни короля», а русский «Боже, царя храни» отличался от своего британского предка лишь незначительными вариациями. Нехорошо, однако, получилось…

Поморщившись, Император Михаил попросил своего адъютанта записать данный вопрос в блокнот-ежедневник. Российской империи нужен новый гимн, который гарантированно отличал бы ее от других империй. И кайзеру Вильгельму присоветовать сделать то же самое. А то негоже самым мощным континентальным державам пользоваться обносками с чужого плеча.

Но вот гимны отыграли; императоры и их верные клевреты обменялись приветствиями и дружной компанией направились внутрь, где все уже было приготовлено для эпохальной встречи. Никаких делегаций, только сами монархи и их ближайшие помощники. Правда, некоторые вопросы у британского короля вызвало присутствие на встрече сербского королевича и болгарского царя, допущенного в общество взрослых мужчин благодаря своему монаршему статусу, но император Михаил сказал, что не будет обсуждать балканский вопрос без главных действующих лиц и своих ключевых союзников, без пяти минут родственников.

– В таком случае, – ответил британский король, – стоило бы позвать на эту встречу греческого короля Георга Первого и итальянского монарха Виктора Эммануила Третьего.

– О приглашении греческого короля, дядя Берти, – парировал Михаил, – вам нужно было позаботиться самостоятельно, ибо что разрешено, то не запрещено. Впрочем, королю Италии на нашей встрече ловить нечего. Я в курсе, что он облизывается на Албанию, Триполитанию и Киренаику, но это пустые мечты, по крайней мере, в отношении Албании. А то развелось тут любителей хватать куски с чужого стола и растаскивать их по своим норам, пока хозяева заняты серьезными делами…

При этом никого не удивило присутствие в зале заседаний госпожи Антоновой, генерала Бережного и адмирала Ларионова, а также отсутствие представителей турецкого султана, австро-венгерского императора и румынского короля. Турки и австрийцы были жертвенными баранами, предназначенными на заклание, а акции Румынии в последнее время крайне низко котировались на петербургской политической бирже. Стрелка барометра для этого политического недоразумения, зачатого в результате нечаянного австро-русского компромисса полвека назад, стояла между отметками «дождь» и «буря». Никто не любит вороватых цыган. Сербы и болгары, напротив, были «братушками», и при условии соблюдения ими общего политического курса с их мелкими недостатками были согласны мириться.

– Итак, господа монархи, братья по разуму и соратники по цеху, – на правах хозяина встречи начал император Михаил, – все мы люди занятые, у всех дома осталось хозяйство и семьи, поэтому не будем терять времени и приступим к делу хорошенько помолясь… Аминь.

– Аминь, Майкл, – ответил король Эдуард, – в первую очередь мы хотели бы услышать о твоих планах в отношении Турции. А то у нас возникли некоторые опасения за здоровье Больного Человека Европы.

– Говорите только за себя, Берти, – буркнул кайзер Вильгельм. – Эти турки настолько бестолковы, что с ними совершенно невозможно иметь дела. Разговоры о железной дороге из Константинополя в Басру через Багдад идут уже тридцать лет, а дело не двигается ни на шаг.

– Хорошо, Вильгельм, – с нажимом сказал британский король, – это у меня возникли опасения за здоровье дражайшей тетушки Турции.

– Напрасно вы так переживаете, дядюшка Берти, – ответил Михаил, – ваша турецкая тетка больна неизлечимой болезнью из смеси алчности и злобы. Она скончается от вызванной ею гангрены вне зависимости от ваших переживаний, ибо таково веление времени. Сейчас, когда с момента исторического Сан-Стефанского договора минуло тридцать лет, Россия ставит ребром вопрос возвращения к его условиям и, соответственно, отмене итогов Берлинского конгресса. Ведь за это время турецкие власти так и не удосужились выполнить главное условие того соглашения – обеспечить безопасность христианского населения Османской империи, а также равные права христиан и мусульман. Вместо этого сербскому, болгарскому, греческому и армянскому населению Оттоманской Порты непрерывно чинятся всяческие утеснения, из-за чего территорию турецкой державы сотрясают восстания и всяческие неустройства. И самым большим из этих неустройств является правительство его Величества султана, который в свое оправдание даже не может сослаться на грехи предшественников, ибо он сам непрерывно правит уже тридцать два года.

– Турция, – сказал король Эдуард, – никогда добровольно не согласится с ущемлением своих прав…

– Если она не согласится с этим добровольно, – парировал Михаил, – то будет принуждена к тому военной силой – и потеряет не только Фракию и Македонию, а вообще все. Сейчас, в двадцатом веке, не может быть терпимо такое положение, когда в колыбели древнего христианства вовсю властвует свирепый людоедский режим, жестоко угнетающий своих подданных…

– Майкл! – воскликнул король Эдуард, – ну зачем все это представление для публики? Мы же все прекрасно понимаем, что главным для тебя являются не какие-то мифические права христианского населения Османской империи, а усиление своего влияния на Балканах и контроль за Черноморскими проливами…

– Когда Британия, – ответил император Михаил, – захватывает какую-нибудь заморскую территорию или усиливает свое влияние в какой-нибудь части света, она зачастую не заморачивается моральными оправданиями. Дядя Берти, никогда не меряйте других своими мерками. Для нас, для русских, совершить какое-нибудь доброе дело ничуть не менее важно, чем получить от этого выгоду. И к тому же, если все страны в мире не стыдятся полученных ими политических выгод, то почему этого должны стыдиться мы? Россия достаточно брала на себя разных дурацких обязательств, в результате которых ее обманывали и прямо обворовывали. Дядя, ты приехал сюда говорить с позиции силы – так получай то блюдо, которое заказывал. Российская Империя в любом случае, невзирая на все сопротивление Британии, выполнит свои обязательства перед странами Балканского союза и христианскими народами, стонущими под магометанским игом. У нас хватит пороха и решимости в случае начала военного противостояния причинить Британии чудовищную боль и вынудить ее отступить не солоно хлебавши. Впрочем, если вам будет угодно, то мы отдадим вам часть своей добычи, ибо Христос заповедовал делиться с ближним. После разгрома Турецкой империи вся территория Аравии, включая и ту ее часть, которая ныне не является турецкими владениями, может отойти в собственность британской короны.

Наступила тишина. Взятка была предложена – и теперь английскому королю предстояло решить, брать ее или гордо отвергнуть. Правда, в таком варианте имелся большой риск вообще остаться ни с чем, ибо русским эта Аравия даром не сдалась, – в результате чего после британского отказа на нее наверняка раззявят рот немцы. Вон, кайзер Вильгельм, который до сих пор не наелся колоний, смотрит на короля Эдуарда, приоткрыв рот и затаив дыхание. А ну как откажется – и тогда Аравия его… А против союза двух континентальных империй Британия воевать не сможет. Точнее, сможет, только добром это для нее не кончится. Слишком уж несопоставимы ресурсы.

– Э-э-э, Майкл… – немного растерянно сказал король Эдуард, – а можно узнать, какую долю от вашей общей добычи получит присутствующий здесь наш брат Вильгельм, кайзер Германии?

– Германия, – ответил император Михаил, – получит территорию Ирака, в древности именовавшейся Месопотамией, центральную Анатолию и половину Палестины к югу от Иерусалима. Вполне нормальная добыча для страны, которая не принимает непосредственного участия в войне.

– О да, – сказал Вильгельм, – это действительно так. Когда Германия будет воевать французские или британские колонии, она тоже выделит России две пятых своей добычи. Это честное союзничество. И, самое главное, после вступления в Континентальный Альянс Сербии и Болгарии мы сможем наконец построить железную дорогу Берлин-Константинополь, Багдад, Басра и составить конкуренцию вашему Суэцкому каналу. Когда-то торговый путь вдоль Евфрата и дальше на север к портам Черного и Средиземного морей был весьма оживленным, да только караваны верблюдов и навьюченных ослов были не в силах конкурировать с тяжело груженными пароходами. Но железная дорога гораздо эффективнее вьючных караванов и сможет доставлять грузы из Персии и Индии непосредственно в центр Европы, без всяческих пошлин и препон. Я не говорю, что мы разорим вашу компанию Суэцкого канала (ибо это невозможно), но зато могу утверждать, что мы в состоянии составить ей достойную конкуренцию.

Выслушав слова кайзера, король Эдуард подумал, что его старший племянник явно что-то скрывает. Где-то за пределами турецких владений ему нарезан еще один жирный кусок, ценность которого не идет ни в какое сравнение с обрезками злосчастной турецкой империи.

Но вслух он произнес нечто совсем иное:

– Постой, Майкл… Так ты решил полностью и до основания уничтожить Османскую империю, не оставив султану Абдул-Гамиду и его потомкам даже маленького клочка земли?

– Больной Человек Европы, – ответил император Михаил, – страдая от неизлечимых болезней, мучается сам и, подобно переполненному гноем фурункулу, мучает всех своих соседей и подвластные ему народы. Зачем длить существование этого комка боли, когда можно прикончить его быстро и гуманно всего одним ударом, как завещал нам гений Александра Македонского. После того как опытный хирург острым скальпелем вскрывает зловредный нарыв, состояние больного обычно резко улучшается. Проблема только в том, что в случае с Османской империей больной и нарыв – это давно одно и то же.

– Мы эту Турцию совсем нэ болно зарэжэм, – добавил улыбнувшийся жутковатой улыбкой генерал Бережной. – Чик – и ее уже нет. При этом простые турки продолжат жить, и еще будут славить русского царя и доброго кайзера, потому что управлять страной хуже, чем управляют нынешние турецкие власти, могут только такие людоеды как Пол Пот или Бокасса, а до них ваша цивилизация еще не доросла.

– При этом, – сказал император Михаил, – все болгарское станет болгарским, все сербское – сербским, все греческое – греческим, а Россия возродит славу былой Византийской империи, древней колыбели христианства. И любой, кто встанет поперек этого процесса будет повержен, лишится обеих рук и ног и окажется вбит в землю по самую глотку. Я так сказал – значит, быть посему!

В этот момент присутствующим показалось, что за спиной русского царя явственно встала щетина отточенных штыков полуторамиллионной армии постоянной готовности, доведенной его усилиями до вполне приличного, по европейским меркам, состояния. Впрочем, сила этой армии была не столько в количестве штыков, сколько в насыщении подразделений пулеметами и минометами, батареях полковой артиллерии и тяжелых отдельных гаубичных дивизионах дивизионного и корпусного звена. При этом гаубицы калибром в пять и шесть дюймов в первом стратегическом эшелоне тянули не лошади-тяжеловозы, а первые в мире гусеничные тягачи с бензиновыми двигателями Луцкого, от которых до нормальных танков оставалось всего несколько шагов. Вообще, собственно в Европе тогда еще никто не знал, какое состояние вооруженных сил является приличным, а какое не очень, ибо последние сражения, в которых участвовали европейские армии, отгремели лет сорок назад. Одни лишь англичане не так давно прошли через англо-бурскую войну, но там противник был несерьезный (полупартизанское ополчение бурских республик), и то армия Владычицы Морей хоть и одержала победу, но выползла из той драки на четвереньках.

– И, кстати, о Палестине… – неожиданно для всех в полном молчании сказал адмирал Фишер, – овладев этой территорией, русские и германские власти собираются разрешить иудеям возвращаться на их исходное место жительства?

Кайзер Вильгельм поморщился, будто откусил кислого, а адмирал Тирпиц фыркнул. Еще чего! В германской Палестине дозволят жить только местным жителям (желательно христианского вероисповедания) и подданным Второго Рейха. Возможно, среди них будут иудеи, но никаких привилегий при поселении представители этой нации не получат и даже, напротив, их основание поселиться на этой заморской территории Германии будут проверяться полицией с особым тщанием. Но в большей части британский адмирал и его король ждали ответа все же от русского царя, который и был главной причиной сегодняшней встречи. Это ему не давало покоя предчувствие грядущих всеобщих перемен, толкающее его на разные превентивные действия, в то время как остальные его коллеги – короли и императоры – еще пребывали в благодушно-расслабленном состоянии.

– Идея вернуть иудеев в Палестину, – немного скучающим тоном ответил император Михаил, – кажется мне в корне ошибочной и даже слегка идиотской. Во-первых – на каком основании проводить такое переселение? С той поры, как римляне разгромили и полностью уничтожили Иудейское царство, прошло две тысячи лет. Ведь ровно по тем же мотивам можно потребовать вернуть славянам германские земли восточнее Эльбы и Австрию, кельтам-валлийцам всю территорию Великобритании, а американским индейцам всю Северную Америку без исключения. Так что тут стоит только начать – и мир захлебнется в крови. Во-вторых – на настоящий момент Палестина довольно плотно заселена и свободных земель в ней нет. Переселение Иудеев в Палестину означает кровопролитие, которое неизбежно возникнет из-за прав на земли. Арабы будут убивать иудеев, иудеи – арабов, и вся эта головная боль падет на русские и германские власти, которые должны будут как-то урегулировать этот хаос. Мы не для того собираемся вырезать турецкий нарыв, чтобы тут же обзавестись еще худшим иудейским. В-третьих – а чего хорошего господа иудеи сделали для Российского государства, русского народа и Нас лично как Императора Всероссийского, чтобы Мы отблагодарили их эдаким экстраординарным способом? О распятии Христа вспоминать не будем, ибо было это давно, наказание за это воспоследовало от самого Господа, и не нам, сирым, добавлять или убавлять в отвешенной Им каре. Да и нынешние поколения уже не отвечают за деяния своих далеких предков, а только за свои собственные. А деяния эти далеки от тех, за которые можно испытывать благодарность, и причиной их является то, что иудеи только себя считают настоящими людьми, богоизбранным народом, остальных же числят грязью под своими ногами… А этот путь ведет не в Землю Обетованную, а прямо в ад…

– Именно поэтому ты, Майкл, – буркнул король Эдуард, – всеми силами норовишь выслать так нелюбезных тебе иудеев из пределов своей державы?

– И снова ты ничего не понял, дядя Берти, – вздохнул Михаил, – новые российские законы карают не за национальность и вероисповедание, а исключительно за совершенные деяния, причем всех одинаково: и иудеев, и магометан, и православных, и даже подданных твоего величества, которые нет-нет да занимаются в нашей державе разными противозаконными делами. И депортируют из них только тех, кто сами, находясь в здравом уме и ясной памяти, написали прошение на Высочайшее (то есть Наше) имя с просьбой заменить им каторжный срок на пожизненную депортацию. Вешать я эту публику не хочу, много чести, а избавляться от нее надо, причем с чадами и домочадцами, – вот и копится сейчас эта плесень в окрестностях Вены, надеясь на возвращение в Россию на штыках победоносной австрийской армии. К тем же иудеям, которые ведут законопослушный образ жизни, Мое Величество никаких претензий не имеет, пусть только исправно платят налоги…

– Мой племянник Михаэль прав, – буркнул кайзер Вильгельм. – У этой публики есть только два пути. Или они станут верноподданными, соблюдающими все законы государства, в котором им довелось жить, или пусть проваливают куда подальше: в Австрию, Францию, Североамериканские Соединенные Штаты, на Луну, Марс, или прямо в ад, но только не в Святую Землю, которая должна быть предназначена лишь для добрых христиан.

– Ладно, Майкл, – поднял руку британский король, – я уже понял, что вы, континенталы, хорошо между собой сговорились. У молодых людей и спрашивать не надо, они оба смотрят вам в рот, будто вы пророк Моисей, который принес евреям Скрижали Завета. Я только хочу знать, Майкл, на что ты готов, если Британия не одобрит твоих действий в отношении Османской империи и попробует оказать сопротивление. И вообще… Ты не забывай, что это вы с Вильгельмом полностью самовластные государи. В России вовсе нет парламента, а в Германии рейхстаг носит чисто декоративную роль. У нас в Британии все совсем по-другому, и Парламент вполне может наложить свое вето на мое согласие с принятыми здесь решениями. Кое-кого я убедить смогу, но далеко не всех…

– Если Британия не одобрит наши действия, – ответил император Михаил, – но это неодобрение ограничится только дипломатическими демаршами – тогда плакала ваша Аравия, и на этом все. На пустые словеса, которыми обычно сотрясают воздух дипломаты нам наплевать и забыть. Но если ваш флот или армия и предпримут какие-то реальные шаги противодействия нашей операции, тогда сначала плакал ваш флот, а потом и сама Британия. Как это будет, мы вам продемонстрировали вчера. Хотя, скорее всего, к тому моменту, когда на фронтах начнутся активные действия, вашим депутатам уже будет далеко не до нашей войны за Черноморские проливы. Но если что-то пойдет не так, то у нас с коллегой Вильгельмом все уже готово для того, чтобы устроить Европе маленький рукотворный апокалипсис в локально сжатые сроки.

– О да, – подкручивая ус, сказал германский император, – у нас уже готово почти все. И армия, и флот, и кое-что еще… «Мольтке», правда, пока не готов, но, если что, начать мы сможем и без него. Сейчас не времена Наполеона; он, бедняга, только думал, что контролирует Европу, зато у нас с Микаэлем продумана буквально каждая мелочь. Вы с несчастными лягушатниками планировали стравить нас между собой, но этому не бывать. Россия и Германия, когда они вместе, способны победить любого врага. Да-да! Если бы русский император не был бы настолько миролюбив, то мы бы с ним уже давно устроили Европе настоящий новый порядок. Если вы хотите это увидеть, то можете попробовать помешать нашей операции – и тогда будет вам счастье…

После этих слов воинственно настроенного германского кайзера, в глазах которого большими буквами горело слово «Франция», король Эдуард и адмирал Фишер вопросительно переглянулись. Вино было налито – и теперь его следовало либо выпить, либо отставить бокал в сторону, сославшись на запрет врача, то есть на Парламент.

Адмирал Фишер чуть заметно кивнул, и тогда король Эдуард прокашлялся.

– Если итоговый документ этой встречи, – сказал он, – будет включать в себя только признание факта несоблюдения турецкой стороной своих обязательств, принятых ею на себя на Берлинском конгрессе, то я, пожалуй, его подпишу, ибо это заявление не обязывает меня ни к чему конкретному. А остальное пусть останется между нами, ибо публике такие вещи знать преждевременно.

– Нет, дядя Берти, – покачал головой Михаил, – чтобы заработать на Аравию, тебе потребуется также признать фиктивность и юридическую ничтожность Берлинского трактата, ибо турецкая сторона, ставя свою подпись под этим документом, не собиралась его выполнять. И это же понимали все прочие участники того сборища, кроме России, которой просто вывернули руки. Но это мы оставим за скобками, зато на этот раз ты можешь заявить, что мы с кайзером Вильгельмом крутили тебе руки изо всех сил…

– О да, Майкл, – кивнул король Эдуард, – это тебе удалось на славу. Давай сюда свою бумагу, и я ее подпишу.

– Спасибо, дядя Берти, – сказал император Михаил, когда британский король передал его адъютанту подписанные бумаги, – а теперь тебя ждут на плавучем госпитале «Смоленск». Специально к твоему визиту он перешел в Ревель, чтобы не создавать у публики ощущения излишней суеты. И твоему верному адмиралу тоже не мешало бы проверить свое здоровье у врачей из будущего, чтобы еще долго его глаз был остер и рука тверда. Чем дольше вы оба продержитесь на плаву, тем легче этому миру удастся перенести грядущую трансформацию.

9 июня 1908 года. Заголовки ряда европейских газет:

Германская «Берлинер тагенблат»: «Положение христиан в Османской империи невыносимо. Наш любимый кайзер Вильгельм сказал свое веское слово в пользу свободы.».

Французская «Эко де Пари»: «На Балканах гремят барабаны войны. Русские и германцы требуют отмены условий Берлинского трактата».

Британская «Таймс»: «Потворство русской агрессии. Король Эдуард сошел с ума.»

Российская «Русские ведомости»: «Позорная страница Берлинского конгресса перевернута, Россия и Германия вместе принесут освобождение христианским народам, стонущим под игом магометан.»

Болгарская «Державен Вестник»: «Царь Борис был принят как равный на встрече императоров. Россия и Германия потребовали присоединения Македонии к территории Болгарии.»

Сербская «Политика»: «Русский император сказал королевичу Георгию, что все сербское должно быть сербским. Косово и Босния ждут своего освобождения.».

Часть 30

9 июня 1908 года. 11:06. Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Император австрийский, король венгерский и прочая, прочая, прочая Франц-Иосиф Первый (78 лет).

Император стоял у высокого окна и смотрел на Шёнбруннский парк, прихотливое создание садовников и архитекторов. Только что прошел легкий утренний дождь, и сейчас лучи выглянувшего солнца преломлялись в каплях воды словно в бесчисленном количестве крошечных бриллиантов. Но его апостолическому величеству (имелся у австро-венгерских императоров и такой титул) было не до красот природы. Политический небосклон над Австро-Венгерской Империей затягивало черными тучами, и где-то вдалеке уже грохотал гром. Гром новой войны. Все свои предыдущие войны за последние сто лет держава Габсбургов проиграла, впрочем, удивительным образом не переставая при этом расширяться. Многолетняя серия войн с революционной Францией, а потом и с Империей Наполеона Первого, была выиграна русскими и отчасти англичанами; австрийские войска в этом первом общеевропейском конфликте выступали только в качестве мальчиков для битья. Потом случилось восстание в Венгрии, и, если бы не помощь рыцарственного императора Николая Первого, то империя Габсбургов разлетелась бы как гнилая тыква под ударом лошадиного копыта. Далее была проиграна война за объединение Италии, в которой на стороне сардинского королевства выступила Вторая Империя Наполеона Третьего, а также война против Пруссии за господство на немецких землях.

Но, несмотря на это, после каждого поражения влияние австро-венгерской державы только увеличивалось. Она интриговала, ссорила между собой вчерашних союзников и получала гешефты с войн, в которых сама не принимала никакого участия. Проиграв войну с Пруссией, Австро-Венгрия сумела оседлать политику победительницы и направить ее в нужном для себя направлении. Бисмарк думал, что приобретает для Германии противовес, который можно противопоставить российской огромности, а получил австрийский хвост, который с удовольствием принялся вертеть германской собакой. Впрочем, это было не навечно. Сначала ушел в отставку и умер Бисмарк, а потом рухнула и сама основа австрийской удачи – союз с Германией. Кайзер Вильгельм, тяготившийся наследством гения германской политики, нашел себе нового друга, которым оказался молодой русский император Михаил. И германская политика, как нитка за иголкой, потянулась вслед за предпочтениями своего любимого кайзера. Грохот залпов Формозского сражения возвестил, что формальный русско-германский Континентальный Альянс скреплен кровью, пролитой в бою против общего врага, и что Германия не сможет придерживаться двух антагонистичных по своей сути соглашений.

И Берлин сделал свой выбор. Что могла дать Германии Австро-Венгрия? Только возможность воевать с Россией (и не факт, что успешно). Что могла дать Германии Россия? Как минимум возможность наложить лапу на половину мира. Союз с Германией, заключенный на пять лет в 1879 году, впоследствии подлежал автоматической пролонгации по обоюдному согласию каждые три года. В январе 1905 года Германская империя не изъявила желания в очередной раз пролонгировать договор, ибо он противоречил ее обязательствам в Континентальном Альянсе, и император Франц-Иосиф почувствовал себя так, будто с него, приготовляя для порки розгами, уже спустили панталоны. Три года он провел в такой неуютной позе, когда каждый чих на той стороне русской границы мог означать начало военных действий. Российская Империя усиливалась и вооружалась не по дням, а по часам. Грохотали на артиллерийских полигонах пушечные залпы, войска на учениях отрабатывали переброску на большие расстояния по железной дороге и новые приемы обороны и наступления. Одни генералы растворялись в небытие отставок и перевода на незначащие административные должности, а на их место выдвигались вчерашние полковники-подполковники. Велика Россия, и талантливых офицеров в ней много. И вот тот час, которого так долго со страхом ожидал император Франц-Иосиф, наконец, настал.

Итоговая декларация Ревельской конференции трех императоров прозвучала даже не как выстрел стартового пистолета, а как грохот орудийного залпа, выпущенного в упор по вражеской твердыне. Всем своим существом, каждой косточкой ноющего от старости организма император Франц-Иосиф ощущал только одно – лед тронулся и теперь ничто не будет таким, каким было еще вчера. Берлинский конгресс, решения которого были аннулированы конференцией трех императоров, помимо всего, прочего признавал право Австро-Венгрии включить в свой состав Боснию и Герцоговину. Никаких юридических оснований для этого не имелось, военных побед над турками австрийские войска не одерживали; но чего только не сделаешь ради того, чтобы уязвить Россию и ее потенциальную союзницу Сербию. Потенциальную – это потому, что правила тогда в Сербии династия Обреновичей, представителей которой Австро-Венгрия держала на коротком проводке. Но добытыми таким образом правами Франц-Иосиф воспользоваться не спешил, так что Босния с Герцоговиной продолжали числиться турецкими территориями, находящимися под австрийской оккупацией. В нашей истории Франц-Иосиф включил Боснию и Герцоговину в состав своей державы только после младотурецкой революции, приведшей к свержению турецкого султана Абдул-Гамида и согласия русской дипломатии, которой обещали австрийское содействие в деле разрешения свободного прохода русских военных кораблей через Черноморские проливы. Что там было сделано австрийцами в плане «содействия», история умалчивает; разрешения на проход военных кораблей в Петербурге так и не дождались, а Босния и Герцоговина остались в составе Австро-Венгрии. Правда, ненадолго – всего на десять лет, до окончания Первой Мировой Войны.

И вот теперь, после денонсации Берлинского трактата тремя императорами, право Габсбургов на Боснию и Герцоговину становится не просто спорным, но и ничтожным, и в любой момент из Петербурга может последовать окрик, требующий вернуть эти земли даже не туркам, а сербам. Если газетчики ничего не переврали, то русский император высказался по этому поводу угрожающе грубо, в стиле гвардейской казармы. Мол, кто против этого решения, тому он выдернет руки и ноги, но в любом случае своего добьется. От возможности такого унижения у австро-венгерского императора заходилось сердце. Франц-Иосиф только недавно смог смириться с тем, что в Сербии армейские офицеры на куски изрубили последнего короля из проавстрийской династии Обреновичей, заменив его на русофильствующего Карагеоргиевича, а из Болгарии с невероятной легкостью сумели выставить его ставленника князя Фердинанда, – и вот новый удар страшной силы…

Тут надо сказать, что император Франц-Иосиф называл себя последним монархом старой школы, не верил ни в какие новшества, наотрез отказался проводить в Шёнбруннский дворец телефон и с большим трудом согласился на электричество. В рассказы о пришельцах из мира будущего он также не верил, считал их шельмовством и шарлатанством, и переубедить его в этом не мог никто. С его точки зрения, в России победила группа заговорщиков, готовивших свержение слабовольного Николая и замену его на более энергичного и агрессивного Михаила.

История этой огромной северной страны полна подобными примерами. Воцарение Елисавет Петровны, Екатерины Великой, апоплексический удар табакеркой Павла Первого, загадочная смерть императора Александра и смятение на Сенатской площади, яд, поднесенный Николаю Первому лейб-медиком Мандтом, теракт народовольцев, уничтоживший Александра Второго, и более чем загадочная смерть Александра Третьего, который, по слухам, был отравлен медленным ядом под видом лечения болезни почек. Николай Второй, разорванный бомбой социалистов-революционеров, только продлил эту цепочку страшных смертей и загадочных происшествий, а император Михаил пришел к власти в результате заговора загадочных сил. «Бросайте дурачиться – ступайте царствовать[18]», – сказали ему заговорщики, и он, на горе Австро-Венгерской империи, пошел.

И теперь пришло время решить, как поведет себя оставшаяся в одиночестве держава Габсбургов, когда не нее накатывается девятый вал русско-германской мощи. Ведь нет никакого сомнения, что в Балканском вопросе Берлин будет действовать в полном согласии с Санкт-Петербургом. В былые времена Франц-Иосиф сам бы принял решение и лишь продиктовал бы свою волю министрам. Но сейчас, когда земля у императора буквально уходила из-под ног, он собрал на совещание: своего наследника эрцгерцога Франца Фердинанда (весьма амбициозного молодого человека сорока пяти лет от роду), министра иностранных дел Алоиза фон Эренталя и Начальника Генштаба австро-венгерской армии Франца Конрада фон Хётцендорфа.

При этом Алоиз фон Эренталь был замечателен тем, что был австрийским послом в Петербурге с 1899 по 1906-й годы, то есть собственными очами наблюдал русскую политическую кухню в тот момент, когда злосчастного императора Николая Второго сменял его более удачливый брат Михаил. Генерал-полковник Франц Конрад граф фон Хётцендорф[19] мало того что был человеком наследника и одним из крупнейших австрийских генералов, в придачу к тому он являлся сторонником превентивной войны против Сербии и Черногории (Болгария в этот список добавилась совсем недавно). Этот генерал ястребиной породы считал, что если Австро-Венгрии суждено погибнуть, то сделать она это должна красиво, залив кровью половину Европы и не посрамив славы предков. В этом ключе он постоянно вмешивался в компетенцию министров иностранных дел, из-за чего императору Францу-Иосифу приходилось его постоянно одергивать, ибо тот все же рассчитывал умереть раньше, чем держава Габсбургов претерпит героическую гибель. Впрочем, несмотря на свои наклонности воинственного бабуина, генерал-полковник Франц Конрад граф фон Хётцендорф был все же отменным командующим и, несмотря на крайне скудное финансирование, умудрялся поддерживать австро-венгерскую армию во вполне сносном состоянии.

– Итак, господа, – проскрипел старческим голосом австрийский император, – положение нашей империи сейчас не из легких. Последние новости известны всем, так что прошу высказываться, желательно подробно, чтобы мы могли принять решение, но только по существу вопроса… Вот вы, герр фон Эренталь…

– Ваше Апостолическое Величество… – слегка прокашлявшись, сказал австро-венгерский министр иностранных дел, – наше политическое положение не просто нелегкое. Оно буквально безвыходное. Германия перестала быть нашим союзником три года назад, Британия думает только о своих интересах и больше ни о чем, соглашение с Францией – не больше чем фикция, ибо в Париже боятся даже малейшего чиха из Берлина, а единственный наш реальный союзник, Турция, сам нуждается в помощи и поддержке. Войска стран так называемого Балканского союза разгромят турок даже без поддержки головорезов из морского гренадерского корпуса генерала Бережного. А это страшные люди, можете мне поверить. Четыре года назад во время переворота в Санкт-Петербурге я наблюдал их действия собственными глазами – и могу сказать, что они безжалостны и абсолютно несентиментальны. И император Михаил – тоже один из них. Когда он устраивал свои конференции для газетчиков и дипломатов, выступая по разным вопросам российской и мировой действительности, я пробовал заглянуть ему в глаза, но видел в них только Бездну. Если начнется нечто вроде войны, то он прикажет своим солдатам сначала метко стрелять, и только потом смотреть в кого…

– Наши солдаты тоже умеют метко стрелять, – проворчал генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф, – и вообще, если война неизбежна, то лучше всего будет напасть самим – в тот момент, когда наши враги не ожидают от нас ничего подобного.

– Вы предполагаете напасть на всех наших соседей сразу, разве что за исключением Швейцарии? – с ядом в голосе спросил Алоиз фон Эренталь. – В тот момент, когда нас атакуют такие тяжеловесы как Россия и Германия, даже политические аутсайдеры захотят оторвать от нас по куску. Румынии захочется забрать себе Трансильванию, а Италия придет за Триестом. Нас будут рвать на куски прямо живьем, а мы ничего не сможем сделать, поскольку невозможно отбиваться на все четыре стороны сразу.

– А что вы предлагаете? – шипя от злобы, ответил начальник Австрийского генерального штаба, – сдаться? Да будет вам известно, что вот уже неделя, как русская армия постоянной готовности начала свое выдвижение в летние полевые лагеря, и, как вы можете догадаться, эти лагеря дугой расположены у нашей границы – дугой от Привисленских губерний до пограничных с нами областей Малороссии. Германская армия, правда, такой активности пока не обнаруживает, но территория Германии меньше, дороги, пересекающие ее, лучше, и немецкие гренадеры совсем внезапно могут объявиться в окрестностях Вены… И случится это, скорее всего, как раз в тот момент, когда мы изо всех сил будем отбивать русское нашествие в Карпатах и одновременно попытаемся уничтожить Сербию, Черногорию и Болгарию, эти славянские источники возмущения…

– Мой дорогой Франц, – неожиданно сказал наследник престола, – описанная вами картина нереалистична. У вас просто не хватит сил заткнуть все направления сразу, а если вы попробуете вытянуть нашу армию в нитку вдоль границ, то тогда ваши войска сумеют разгромить не только русские и германцы, но и румыны с итальянцами.

– Вы забыли упомянуть о сербах, черногорцах и болгарах, ваше императорское высочество… – заметил Франц Конрад фон Хётцендорф, – неужто вы считаете, что они продержатся хоть несколько дней?

– Не надейтесь на то, что означенные вами славянские армии разбегутся при первых выстрелах, – ответил эрцгерцог, – для них это война за существование, так что драться они будут яростно, до последнего бойца. К тому их боевой энтузиазм будет подкреплять мысль, что им на помощь уже прорубаются хорошо вооруженные и подготовленные русские войска. Вас не приглашали в прошлом году на русские летние большие маневры на южном Урале и в соседних степях, а я удостоился такой чести. По крайней мере, тогда все выглядело довольно угрожающе…

– Но все равно, – упрямствовал начальник Австрийского генерального штаба, – не можем же мы ничего не предпринимать, пока на нас готовится нападение. Я понимаю, что наша армия не столь велика, как у противостоящей нам коалиции, и ее вооружение оставляет желать лучшего, но мы не имеем никакого права сдаваться врагу без боя.

– А вас никто и не просит сдаваться, – ответил наследник австрийского престола, – в настоящий момент вы должны подготовить планы мероприятий по мобилизации и обороны перевалов в Карпатах и Татрах. Удержать всю Галицию не стоит и пытаться, главное – предотвратить прорыв русских армий на венгерскую равнину. Если войско царя Михаила увязнет в кровавых боях, тогда, быть может, и кайзер Вильгельм воздержится от враждебных действий. Кроме того, надо учитывать, что русские войска будут разделены и нацелены не только на нас, но и на Турцию, а значит, вам будет вдвое легче. Все прочее, мой дорогой Франц, по обстоятельствам. А то кто его знает, может, и вовсе обойдется без войны и, денонсируя Берлинский трактат, императоры имели в виду только его Величество султана турецкого, который в последнее время ведет себя самым непотребным образом. А потому, прежде чем загремят пушки, должны как следует поработать дипломаты. Не так ли, мой дорогой дядюшка?

– Воистину так, мой дорогой Франц Фердинанд, – прослезился старый император, – ты так хорошо все продумал. Если кому и суждено спасти нашу империю, так это только тебе. Поэтому сделаем все так, как ты сказал. Военное ведомство пусть готовится к войне, а дипломаты пусть ищут способ от этой войны отвертеться. Вы меня поняли, господа?

9 июня 1908 года. Ораниенбаум. Большой (Меньшиковский) дворец.

Отрывок из дневника Великой княжны Ольги Николаевны.

Сегодня утром в Ораниенбаум прибыла госпожа Антонова. Когда я увидела ее из окна, идущей по дорожке в сопровождении Вячеслава Николаевича, то сердце мое отчего-то екнуло – наверное, это было предчувствие скорых перемен в моей жизни… Как оказалось впоследствии, наитие не подвело меня. Было у меня чувство, что что-то должно произойти. Мой дядя Михаил, не в пример Папа, человек решительный, даже слишком, с необычайной легкостью разорвал дурацкий Берлинский трактат, позоривший Россию тридцать последних лет, и выпустил тем самым на волю силы, которые будут кромсать карту Европы, уничтожая одни государства и усиливая другие. Там, где папа пытался управиться столовым ножом, нынешний государь наотмашь махнул шашкой и разрубил гордиев политический узел, некогда завязанный Бисмарком. Представляю, как забегали все в Вене, Стамбуле и некоторых других местах. А также у нас, потому что еще предостаточно людей, которым сладко было бы видеть падение и унижение России.

Вот и госпожа Антонова, которая наверняка прибыла по какому-то важному делу, сразу же уединилась с тетушкой и долго разговаривала с ней о чем-то. За это время мои смутные догадки превратились в уверенность, что речь у них шла именно обо мне.

Наконец они закончили свой разговор. Меня позвали вниз. Конечно же, теперь им необходимо было поговорить со мной… Но о чем? По правде говоря, я была заинтригована и немного волновалась. Я думала: неужели будет обсуждение моего грядущего замужества? Надеюсь, ничего не изменилось?

Мысли о пригожем и обходительном сербском королевиче стали привычны для меня за это время. Кажется, я даже была влюблена… Но, впрочем, разве грешно быть влюбленной в своего же будущего жениха, вполне достойного и обаятельного молодого человека? Думаю, что нет. Наоборот, это большая удача, что мы с Георгием понравились друг другу… Едва ли что-то могло помешать нашим планам. Так что с некоторых пор добродушные поддразнивания сестричек перестали на меня действовать.

Внизу меня ждала неожиданность: госпожа Антонова, оделив меня внимательным взглядом, сказала, что хочет поговорить со мной с глазу на глаз, то есть без тетушки Ольги. Я растерялась и только молча взглянула на тетушку, которая с ободряющей улыбкой мне кивнула. Собственно, мне нечего было опасаться. Просто госпожа Антонова была для меня пока еще чужой; мне казалось, что от этой сухой и подтянутой женщины веет холодом, как от Снежной Королевы. Но и всего лишь. Я-то уже достаточно взрослая, чтобы без трепета разговаривать с людьми, пусть даже они не являются для меня лично близкими (как, например, Вячеслав Николаевич). Он не заменил нам Папа, да и не мог этого сделать, зато он стал нашим Защитником и Учителем. В его присутствии мы чувствуем себя в полной безопасности. А госпожа Антонова, по крайней мере, очень важный человек для нашей семьи… Она тоже наш защитник, только видим мы ее редко, а тот холод, который она носит в себе, предназначен не для нас, а для тех нехороших людей, которые еще встречаются в нашем Богоспасаемом Отечестве.

Итак, я вошла вслед за госпожой Антоновой в библиотеку и дверь за нами тихо затворилась. Мы сели. Здесь царила торжественная и веская тишина, располагая к серьезности и внимательности.

– Ну что, Ольга… – начала госпожа Антонова. – Не буду задавать тебе лишних вопросов, я и так вижу, что ты не передумала насчет своего будущего замужества…

Она улыбнулась одними губами; я же от улыбки воздержалась. Чуть вздернув подбородок, я с достоинством, без лишних слов, произнесла:

– Я слушаю вас, Нина Викторовна…

– Итак… – продолжила моя собеседница, – первым делом хочу прояснить для тебя некоторые вещи. Обычно юные девушки, грезя о счастливой семейной жизни, видят свое будущее лишь с одной стороны, многое упуская из виду. Да им, собственно, и не нужно особо размышлять, ведь это ОБЫЧНЫЕ девушки и круг их будущих семейных обязанностей тоже ОБЫЧНЫЙ. Хозяйство, дети и маленькая толика общественной жизни, зависящей от статуса их будущего супруга.

На этом месте госпожа Антонова сделала паузу и многозначительно посмотрела мне в глаза.

– Ты же, Ольга, не просто невеста, – сказала она, – ты – будущая королева Сербии, а это накладывает на тебя определенную ответственность. Ты будешь представлять в этой стране Россию. Можно даже сказать, что именно по тебе будут судить о России. Ты будешь важнее любого дипломата, потому что посла из Белграда мы при случае отозвать сможем, а королеву – нет. Кроме того, ты должна понимать, что времена меняются, и тебе сейчас недостаточно быть образованной и благочестивой барышней. Быть сербской королевой – это весьма нелегкий участок работы. Чтобы успешно справляться со своими обязанностями, тебе необходимо овладеть многими навыками и знаниями – из тех, которые ты не получишь от обычных учителей. Понимаешь, Ольга? Есть вещи, которым не учат ни в нашей школе, ни в гимназии, ни в Смольном Институте, ни даже на Бестужевских курсах. Знания! В первую очередь тебе нужны они. Знания, которые изменят твое восприятие мира и сделают ближе к нам, людям из мира будущего. Поверь, что твой жених тоже будет проходить подобное обучение, но только немного в другом ключе, и после этого получит определенные навыки… Через пять лет вы откроете друг в друге много интересного – и поймете, что все это сближает вас, делает ваш союз не просто «подходящим» и «счастливым», но поистине крепким и гармоничным. Усилив и дополнив друг друга, вы станете источником силы, который возвысит и укрепит бедную Сербию, которая до этого знала только страдания.

Она замолчала, словно бы мысленно готовясь произнести следующую часть своего монолога. Но уже то, что я услышала, заставило мое сердце биться сильнее. Я еще не могла знать, к чему клонит госпожа Антонова, но меня уже влекло все это… словно какой-то свежий ветер готов был подхватить меня и бросить навстречу новому, лучшему…

– Словом, Ольга… – голос Нины Викторовны слегка изменил свою тональность. – Чтобы получить эти необходимые знания, ты должна поступить в Кадетский корпус ГУГБ на факультет управления. Точнее, самого такого факультета еще нет, но именно тебе предстоит стать его первой ученицей. Поверь, твой диплом и прилагающиеся к нему знания будут котироваться поболее, чем диплом бакалавра философии, который имеет твоя МамА Алиса Гессенская…

Вот такой разговор состоялся у меня с госпожой Антоновой. Сказав все что нужно, она не стала спрашивать, что я об этом думаю, или предлагать мне поразмыслить. То есть подразумевалось, что я непременно соглашусь со всем предложенным. Да, собственно, это даже предложением трудно назвать… Она говорила, что мне НУЖНО, мне НЕОБХОДИМО, я ДОЛЖНА. А стало быть, отказ или какие-то сомнения с моей стороны даже не допускались… Мою судьбу наверняка обсудили с Государем Михаилом, с тетушкой Ольгой, быть может, даже с Вячеславом Николаевичем, у которого мой жених проходит сейчас стажировку, а меня только сейчас ставят в известность. Ну что ж – я и не испытывала сомнений. Ведь я Романова, а значит, служу России с момента своего рождения и до самой смерти, без права отставки с пенсией и мундиром. Тем более что грибоедовский Митрофанушка с его коронным «не хочу учиться, а хочу жениться» – герой совсем не моего романа.

– Я готова, – просто сказала я и тут же спросила: – Когда мы начнем?

10 июня 1908 года. 13:25. Болгария, Кюстендильская околия, село Жабокрыт, граница с Македонией.

Несколько человек, собравшихся в обычном крестьянском доме, представляли собой верхушку правого крыла Внутренней Македоно-Одринской Революционной Организации. Это были: второй человек в организации воевода Тане Николов, известные борцы за свободу западных болгар братья Христо и Милан Матов, теоретик революционного дела, писатель и журналист Христо Татарчев; возглавлял же собравшихся поручик болгарской армии Борис Сафаров, некоронованный король «правых» македонских революционеров, недавно чудом избегнувший смерти. Правда, это чудо называлось «эскорт-группа российского ГУГБ», а несостоявшимся убийцей вождя македонского освободительного движения должен был стать один из его соратников из числа «левых» революционеров, некто Теодор Паница. «Левые» – это сторонники сохранения Македонии в составе Турции, категорически отрицающие сотрудничество как с болгарскими, так и с российскими властями. Впрочем, тот же Борис Сафаров к политическим разногласиям в тогда еще единой организации до покушения относился довольно равнодушно и, несмотря на все предупреждения, не верил, что «соратники по борьбе за свободу» способны опуститься до такой низости как политическое убийство.

Чтобы в это поверить, понадобилась пуля из Браунинга образца 1900 года в плечо (убийцу толкнули под руку) и последовавший за этим экспресс-допрос, снятый агентами ГУГБ с покушавшегося в присутствии жертвы. Укол в вену двух «кубиков» раствора вещества, являющегося продуктом переработки листьев одного южноафриканского кустарника, развязывал языки и не таким упрямцам. В рассказе, выплеснувшемся из убийцы, была фамилия заказчика, известного лидера «левых» Яне Санданского, обвинившего Бориса Сафарова в неудаче Ильдинского восстания 1903 года, а также способ, которым одного товарища по борьбе заставили убивать другого того же товарища. Ничего не ново под луной, это был все тот же старый добрый шантаж. Незадолго до покушения Теодору Панице пришла в голову блажь жениться, а сие действие было строжайшим образом запрещено борцам за свободу Македонии. И господин Санданский не придумал ничего лучшего, чем замотивировать убийство вождя противостоящей фракции как акт искупления сего греха.

Выяснив все что нужно, агенты ГУГБ дополнительно вкатали несостоявшегося убийце лошадиную дозу того же препарата, что превратило его в мешок протоплазмы, после чего погрузили в закрытую пролетку и вывезли за город, где отпустили нечленораздельно мычащее животное на все четыре стороны. Когда Теодор Паница более-менее пришел в себя, то обнаружил, что из его жизни начисто пропали несколько последних дней. Полная амнезия-с! И то хорошо, что всего несколько дней, а то ведь поначалу даже имени своего вспомнить не мог. А Яне Санданский несколько месяцев спустя вдруг скоропостижно скончался от отравления быстро летящим свинцом, но на Бориса Сафарова или русских агентов никто ничего не подумал, потому что исполнили предателя дашнакские боевики из группы Гарегина Нжде. Такие вот гримасы общей антитурецкой борьбы…

С главным управлением государственной безопасности при особе императора Всероссийского Михаила Второго Борис Сафаров сотрудничал еще с достославного 1905 года, когда данная спецслужба, в общих чертах прибравшись на своей территории, стала разбрасывать щупальца по всему миру, протянув их и к южноафриканским бурам, и к ирландским фениям, и к македонским борцам за свободу от Турции. Но мотивы у этих контактов были разными. Если буры и ирландцы рассматривались в качестве инструмента по сдерживанию активности Британской империи, то к македонским болгарам и их борьбе за свободу отношение у руководства ГУГБ было более личным. Очень многие руководители чет и даже рядовые бойцы прошли подготовку в России в учебных центрах ГУГБ и корпуса морской пехоты, а на территорию Македонии для «обмена опытом» стали прибывать русские офицеры-добровольцы.

Ну и, разумеется, поставки оружия. Возможности Российской империи в этом смысле были почти не ограничены. Шестидюймовые гаубицы или даже трехдюймовые пушки были повстанцам пока без надобности, а вот остальное (включая пулеметы под германский патрон винтовки маузера и восьмидесятимиллиметровые минометы чисто российской выделки) в Македонию поступало исправно. Также поступил совет не разбрасываться этим хозяйством направо и налево, а создавать освобожденные зоны, куда не посмеет ступить нога турецкого оккупанта или греческого македономаха. А в основном следовало ждать с прикладом у ноги, потому что судьба Македонии должна была решиться в ближайшее время.

Переворот в Софии болгарские революционеры восприняли как предвестник этого решения, ибо проавстрийски настроенный князь Фердинанд относился к их борьбе без особого энтузиазма. И почти сразу после этого случились такие титанические сдвиги в болгарской и мировой политике как провозглашение полной независимости Болгарии и Ревельская конференция трех императоров, завершившаяся признанием ничтожности Берлинского трактата и требованием вернуть Македонию в состав Болгарии. Да Бисмарк в гробу трижды перевернулся от такого известия, – впрочем, не в первый и не в последний раз. В таких условиях Борис Сафаров решил собрать людей, верных делу борьбы за свободу македонского народа, чтобы обговорить все нюансы предстоящей борьбы, – и тут, прямо на их голову, из Софии прибыли два человека. Одного они знали как русского офицера Николу по прозвищу Бес, а второй оказался генерал-майором болгарской армии Стефаном Тошевым, недавно назначенным командиром «столичной» софийской пехотной дивизии.

В присутствии самого настоящего генерала революционеры подтянулись и притихли. Ведь самый старший из них был всего лишь поручиком, а остальные и вовсе ходили максимум в унтер-офицерских чинах, как Тане Николов, более известный как «воевода Тане». И тут – целый генерал, к тому же прославивший свое имя в сербо-болгарской войне 1885 года. Конечно, это была не совсем та война, которой можно было бы гордиться, но все равно… Кстати, когда прошел шок от генеральского присутствия, революционеры перевели взгляд на своего старого знакомого Беса – и буквально не узнали его. Прежде он появлялся перед ними в маскировочном мундире без знаков различия, когда лишь по манерам и умению держаться можно было установить, что этот человек, несмотря на свою молодость, является офицером в немалых чинах. А теперь он был в полном мундире русского офицера при погонах подполковника, орденах, золотой сабле «За храбрость» и флигель-адъютантскими аксельбантами. И только теперь кое-кому из присутствующих становилось понятно, почему этот человек с такой легкостью мог решать все их проблемы. Ай да Бес, ай да сукин сын!

– Положение серьезное, – сказал генерал Тошев, оглядевший собравшихся, – я тут не один. Вслед за мной на Кюстендил[20] марширует вся Софийская дивизия, которая в Македонской операции будет действовать совместно с 7-й Рильской дивизией, развертывающейся под Дупницей. Соизвольте передать своим людям сигнал «без пяти двенадцать» и самим находиться в полной готовности. Ваши четы, господа, мы воспринимаем как передовые разведывательные отряды Болгарской армии, поэтому все командиры чет, прошедшие обучение в русских военных школах, получат офицерские чины…

Услышав эти слова, македонские революционеры переглянулись, после чего Борис Сафаров спросил:

– Неужели уже так скоро, господин генерал?

– Скоро, скоро, – ответил генерал Тошев, – и даже скорее, чем вы думаете. Приказ перейти границу может поступить в любую минуту. Впрочем, более подробно задачу вам поставит господин Бесоев, которого вы, хе-хе, довольно неплохо знаете…

– Мы неплохо знали некоего господина по прозвищу Бес, – с достоинством сказал Тане Николов, – с которым мы вместе съели немало соли и вместе ходили опасными македонскими тропами; а вот подполковник Бесоев, герой множества неизвестных нам дел и флигель-адъютант русского императора, для нас является полным незнакомцем. Но нас не удивляет, что столь достойный человек оказался так высоко оценен русскими властями, поэтому мы согласны выслушать его советы.

– Друг мой Тане, – ответил Бесоев, – когда змея меняет шкуру, она все равно остается змеей. Я еще не единожды сменю это парадный мундир на полевой камуфляж и обратно. Ибо этот мундир, ордена, сабля с позолоченной рукоятью и флигель-адъютантские аксельбанты – тоже оружие, да только оно призвано воздействовать не на чужих, а на своих. Чтобы не бронзовели, не наливались спесью, не предавались лени и безделью, а действовали так, будто им уже подпаливают пятки.

– Вы еще о нем многого не знаете, – сказал усмехнувшийся генерал Тошев, – хотя сейчас это не имеет значения.

– Да, действительно, – сухо кивнул Николай Бесоев, – мое прошлое не имеет к нынешним делам почти никакого отношения. А сейчас давайте вернемся к нашим баранам. В общем, начну немного издалека. Все вы знаете, что своим положением в Османской империи недовольны не только болгары, сербы, греки и прочие христиане, но и практически все остальные ее обитатели. Абсолютно довольный всем человек – это султан Абдул-Гамид, который грабит всех в свою пользу. В ситуации, когда офицеры и чиновники по полгода не получают жалования, недовольство этих людей текущим положением вещей становятся вполне естественным. Одним словом, Османская империя беременна революцией. Но только образованная прослойка османского общества видит в этой революции исключительно буржуазно-националистический компонент. Они хотят получить возможность грабить нетурецкое население империи, не оглядываясь на мнение султана и его советников. Примерно так, как это делается в колониях Англии, Франции и других вполне европейских и цивилизованных стран. Друзей у нас среди этой публики нет. Их другом был господин Санданский, и их друзьями являются его последователи. Как только эти люди поднимут мятеж против султана, они обратятся ко всему немусульманскому населению Османской империи с предложением мира, дружбы и всяческих благ. Но это ложь. Едва они немного укрепят свою власть, как начнут одну жестокую резню за другой. Поэтому мы не должны давать им укрепиться, а постараться снести турецкое иго в момент его наибольшей слабости, когда Османская империя окажется разделенной внутри себя. Приказ перейти границу и начать боевые действия поступит тогда, когда размещенная в Македонии армейская группировка выйдет из повиновения властей в Константинополе, но сама еще не установит никакого порядка. Бить врага надобно в момент наибольшего хаоса.

– А с чего вы взяли, – спросил Христо Татарчев, – что попытка турецкой революции случится в ближайшее время? Такие настроения среди турецких образованных людей господствует довольно давно, и до открытых выступлений дело еще ни разу не доходило.

– На этот раз дойдет, и очень скоро, – ответил Николай Бесоев, – эти безмозглые бабуины полны уверенности, что только они способны спасти от краха Оттоманскую империю… Но на самом деле они всего лишь ее могильщики. Наше дело – помочь им в этом благородном занятии, и для этого необходимо действовать точно в соответствии с приказом, который поступит ровно в тот момент, когда турки начнут сходить с ума и убивать друг друга. Надеюсь, вы поняли мои слова? Ждите, и в самом ближайшем будущем вы услышите так давно ожидаемый вами приказ.

12 июня 1908 года. Ораниенбаум. Большой (Меньшиковский) дворец.

Отрывок из дневника Великой княжны Ольги Николаевны.

Кажется, за эти три дня я изменилась. Я все время думала над перспективой, которую мне описала госпожа Антонова, над той миссией, что предстояла мне в будущем в качестве королевы Сербии. Я понимала, что детство закончилось, ушло безвозвратно, и отныне мне следует рассуждать и поступать по-взрослому. Сестрицы почувствовали происходящие во мне перемены. Им казалось, что я важничаю, и иной раз они старались поддеть меня. Но я оставалась невозмутимой и на их шутки только задумчиво улыбалась. По большей части мой разум был занят тем, что пытался вообразить, как это все будет: кадетский корпус, учеба… Кадетский корпус! Это словосочетание меня немного коробило. Ведь я все-таки барышня… Это что же – я буду барышня-кадет? Или барышня-кадетка? Как-то нелепо звучит… Впрочем, допускаю, что это во мне говорят мои предрассудки, ведь самим эти люди из будущего, как я понимаю, смотрят на подобные вещи гораздо проще. Да что там проще – они вообще не делают разграничения между женской и мужской прерогативой. И это, если подумать, просто замечательно. Это как-то вдохновляет, ведь при подобном подходе множество женщин смогли бы реализовать себя в гораздо большей мере, чем это было на протяжении веков… Да, пришло время ломать традиции; только пусть это будет мягко и постепенно – так, чтобы не вызывало протеста у приверженцев патриархата…

А что если в этом «кадетском корпусе» девушек будут всерьез обучать военному делу? Ведь там, насколько я поняла, будут разные «факультеты». Есть ведь такие девицы, которые готовы радостно осваивать сугубо мужское ремесло (вон, взять хотя бы ту же Дурову)… Дав волю своему воображению, я представила себе женщин, которые умеют владеть оружием, обладают силой и ловкостью тренированных мужчин. Мне пришло в голову, что, возможно, госпожа Антонова – одна из таких. Ведь детали ее образа выделяли ее из привычных мне представительниц женского пола: жесткое выражение лица, стальной блеск глаз, осанка опытного военного, манера разговаривать четкими и короткими фразами… Далее моя фантазия нарисовала мне молодых девушек, которые специально будут выбирать себе эту стезю. Наверное, они будут такие же суровые и хладнокровные, а еще они будут обладать до безобразия развитыми мышцами… Ну что ж, если это их выбор – почему бы и нет? Но я бы не хотела стать такой. Я бы хотела остаться нежной и женственной…

Так я рассуждала накануне. А сегодня… сегодня все мои фантазии вместе с умозаключениями были разбиты в пух и прах. И вот как это произошло.

Утром снова приехала госпожа Антонова, причем не одна. С ней были две девицы. Я увидела их в окно, и, по правде говоря, была сильно заинтригована. Что-то было в этих девицах необычное… Но что именно – мне определить не удалось, так что я поспешила вниз, чтобы разгадать эту загадку.

Но когда мы, все четверо, оказались лицом к лицу, и девушки, будучи представлены по именам, поприветствовали меня со всем положенным пиететом (ровно в меру), мне не пришлось долго ломать себе голову, так как госпожа Антонова теперь представила их более подробно.

– Ольга, это телохранительницы вашего жениха, – сказала она, сделав вид, что совершенно не обратила внимания на мое изумление от этих слов, – подпоручики эскорт-гвардии Анна Хвостикова и Феодора Контакузина.

Девицы?! Телохранительницы? Выпускницы того самого кадетского корпуса, где из юных дворянок-сироток делают эдаких стальных пантер? Подпоручики эскорт-гвардии с личной благодарностью моего дяди Михаила, занесенной в персональный формуляр? А ведь такая благодарность, касающаяся дел, не подлежащих огласке, может стоить иного ордена. На вид такие молоденькие и хрупкие, с глазками, уставленными в пол… Да и вообще…

Я просто потеряла дар речи. И только молча смотрела на Анну и Феодору, стараясь лишь, чтобы выражение моего лица не было слишком глупым. Я даже сподобилась слегка кивнуть: мол, понятно. Хотя ничего мне не было понятно! Они были очень миловидны, эти две «телохранительницы». Стройные и грациозные, они держались с достоинством, но без всякого подобострастия. И теперь они казались мне еще более необычными, хотя на первый взгляд ничего такого особенного в их облике не было. В голове моей вертелось множество вопросов, но ни один из них я не могла задать госпоже Антоновой в данной ситуации.

Она же невозмутимо продолжала:

– Я решила, что вам следует познакомиться, кроме того, нужно кое-что прояснить для вас, Ольга. В будущем этим девушкам предстоит стать вашими первыми фрейлинами. Они хоть и нетитулованные дворянки, но хорошо образованы, имеют чувство такта, а кроме того, лично преданны вам и вашему жениху. Кого попало королевич Георгий не назовет своими «сестренками» и «побратимками». Они готовы были отдать за него свою жизнь и он это оценил. Такие фрейлины не предадут, не будут сплетничать, а вместо того могут стать близкими соратницами и уже вашими телохранительницами. Кроме того, наряду с вами им суждено стать лицом России в Сербии, а потому им предстоит стать вашими соученицами на факультете управления. Возможно, к их числу добавятся еще девушки, а может, и нет, но вместе вы должны стать одной целой командой.

В ответ я важно кивала, но в это время меня все сильней накрывало ужасное, новое для меня чувство… и я прикладывала массу усилий для того, чтобы оно никоим образом не отразилось на моем лице. И это была ревность. Мой жених, мой Георгий практически постоянно находится в обществе этих красавиц? Такой поворот стал для меня неприятной неожиданностью, и все остальное как-то отошло на второй план. И я уже не задавалась вопросом, каким образом эти девицы попали в кадетский корпус ГУГБ и стали телохранительницами и почему я не наблюдаю у них громады мышц и соответствующих манер. Нет – меня испепеляла ревность; ее «стрелы огненные» больно пронзали мое сердце, и я героически пыталась совладать с собой.

Наконец мне это вроде бы удалось. Пришлось вспомнить и примерить на себя ту мучительную, давно известную мне данность, что у взрослых мужчин всегда бывают «отношения» – ну, не те, которые всерьез, а так… для удовольствия. Взрослые говорят об этом шепотом и называют это «спать», а иногда по-старинному «махаться», но я достаточно хорошо знаю, что это означает на самом деле…

Выходит, мой жених не исключение, подумала я с тоской. Ведь невозможно же постоянно находиться рядом с такими красивыми девицами и оставаться равнодушным к их чарам! Все эти манерные актриски, балеринки и прочие представительницы полусвета, за которыми так любят увиваться молодые повесы, не стоят и одного ноготка эти спокойных и грациозных девиц… Но все же это был ошеломляющий удар по моему сознанию.

И сейчас, когда я пишу эти строки, я испытываю невообразимый стыд за то, что произошло дальше. Кто дергал меня за язык? Почему на какое-то мгновение я перестала контролировать себя? Я повела себя точно простолюдинка, точно ревнивая жена какого-нибудь сапожника… Я, натянуто улыбаясь, спросила у этих «телохранительниц»:

– Так, значит, девочки, вы спите с моим женихом?

Наступила тишина, во время которой какая-то птичка из кустов вдруг залилась замысловатой трелью. Кажется, растерялись все. Госпожа Антонова, обычно такая невозмутимая, нервно кашлянула, а девицы переглянулись между собой, будто обменялись записками. И потом одна из них, Анна, посмотрела мне в глаза прямым и честным взглядом.

– Да, Ваше Императорское Высочество, – сказала она, – мы спим, точнее, спали, с королевичем Георгием в одной постели. Но совсем не в том смысле, в каком вы, возможно, подумали. Наша работа отнюдь не подразумевает подобных обязанностей… Если бы в спальню проник злоумышленник, то ему бы пришлось добираться до своей жертвы через одну из нас. А вторая в это время проснулась бы и застрелила негодяя. А ваш жених – весьма благовоспитанный молодой человек, и, к его чести, не страдает неумеренным женолюбием и невоздержанностью в плане плотских удовольствий. Кроме того, он сразу нарек нас своими сестренками, а слово «сестра» для него свято. Думаю, что вы найдете в его лице идеального мужа, который весь свой мужской пыл будет оставлять только вам, вместо того чтобы разбрасывать его по сторонам.

И, странное дело – я поверила. Может быть, в правдивости этих слов меня убедило то, как она смотрела на меня. И вот тут-то на меня и накатил стыд… Я не знала, куда девать глаза. Не знала, что говорить…

Но девицы очень умело сгладили неловкость положения. Они сделали вид, что ничего особенного не произошло, и как-то плавно перевели разговор в безобидное русло… Они сказали, что совсем скоро они вместе с Георгием убывают на войну, но обещали доставить моего жениха обратно в целости и сохранности…

И при этом Анна и Феодора они были так милы и дружелюбны, так искренни и очаровательны, что я постаралась забыть о своей глупой выходке. Я лишь мысленно пообещала себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не поведу себя подобным образом… все, я уже не ребенок. Кроме того, моя несдержанность все же помогла мне обрести душевный покой. Мой жених не изменяет мне! Как это замечательно… А ведь если бы не мой бестактный вопрос, я бы так и мучилась ревностью и обидой – и совершенно напрасно.

А когда они уехали, ко мне подошла Татьяна… Мы с ней особенно дружны, и Вячеслав Николаевич даже называет нас «старшей парой» – в противовес двум младшим сестрам Марии и Анастасии. Мы даже живем в одной комнате, и так было столько сколько я себя помню.

– Можно сказать тебе секрет? – шепнула Татьяна мне на ухо.

– Конечно! – сказала я.

Уже давно сестренка не доверяла мне своих милых секретиков… Помнится, последний был о том, что она заочно влюбилась в капитана Блада. Эту книжку (весьма затертую, да еще и отпечатанную в так называемой «новой орфографии», из-за чего она кажется полной забавнейших орфографических ошибок) принес в наш дом Вячеслав Николаевич. Как он сказал, «ради воспитания юношества». Я отнеслась к этому пиратско-рыцарскому роману с интересом и не более того, а вот на Татьяну трагическая фигура главного героя произвела глубочайшее впечатление. «Я люблю того, кого не существует! – горестно сказала она тогда, – наверное, это самая несчастная любовь на свете!»

Но на этот раз оказалось, что объект ее интереса вполне реален. Поначалу сестричка принялась меня интриговать.

– Мне один молодой человек понравился… – сообщила она. – Он такой… такой… красивый… и у него приятный голос… и он весьма начитан, хотя по-русски говорит еще довольно плохо… Угадай, кто это?

– Ну, я не знаю… – пожала я плечами.

– Я дам одну подсказку… – сестричка хитро прищурилась. – Он был у нас тут совсем недавно, вместе с дядей Михаилом и адмиралом Ларионовым…

– Неужели Борис, царь Болгарский? – воскликнула я.

– Ш-ш-ш… – Татьяна приложила палец к губам и огляделась по сторонам. – Никому не говори. Он мне очень, очень понравился! Ну вот прям ОЧЕНЬ! – Тут она потерла нос и тихо пробормотала: – Нельзя ли мне тоже… ну, это… замуж? И будем мы с тобой, две сестры – одна в Сербии другая в Болгарии – ездить друг другу в гости. Тогда наши мужья точно не подерутся…

– Тогда, – с серьезным видом сказала я, – тебе через пару лет придется поступить в то же заведение, что и мне, и это отнюдь не Институт благородных девиц. Королева, или там царица – это очень ответственная работа, которая потребует от тебя специальной подготовки. Впрочем, ты только шепни о своем желании на ушко тетушке – и сама все узнаешь. Но только сделай это так, чтобы не слышали младшие, а то они тебя задразнят. Ведь подходящих принцев только двое, и мы их уже расхватали.

13 июня 1908 года. 13:25. Македония (Западная Румелия), город Монастир (ныне Битола).

Говорят, что политика часто укладывает в одну постель самых разных людей. Но иногда бывает и наоборот… Вот и сейчас в комнате третьеразрядной гостиницы собрались офицеры турецкой армии, как говорится, среднего звена: один подполковник (бин-баши), три майора (кал-агаси), капитан (юз-баши) и один гражданский чиновник по телеграфному ведомству, смотревшийся среди блестящих военных как ручная крыса на выставке породистых котов. Подполковником был Нуреддин-бей, сын командующего 3-й армией Ибрагим-паши, майорами: прославленный в боях с повстанцами Энвер-бей, известный деятель младотурецкой партии Ахмед Ниязи-бей и инспектор Румелийской железной дороги Ахмед Джемаль-бей; а звание капитана носил Кемаль-бей (позже ставший известным как Ататюрк). Всех собравшихся объединяло то, что, будучи членами партии «Единение и прогресс» они считали, что лучше всякого султана способны сделать Османскую империю снова великой, скопировав в качестве образца смесь Германии и Британии. Турецкий султан с этими настроениями своих офицеров боролся, но как-то несерьезно. Там, где его предшественники рассылали шелковые шнурки[21], рубили головы и сажали на кол, он лишь высылал проказников подальше от Стамбула: в Сирию, Месопотамию или Македонию, назначая их командовать воинскими частями.

Но главным действующим лицом в этом собрании, как ни удивительно, был чиновник телеграфного ведомства Мехмед Талаат-бей из Салоник, впрочем, состоявший все в той же организации неполживых свободолюбцев. В руке у него был зажат скомканный бланк телеграммы, отправленной из Стамбула от имени сераскира (главнокомандующего османской армией) Мехмеда Реза-паши и предназначенной командующему третьей османской армии Ибрагиму-паше. В этой телеграмме первым пунктом черными арабскими буквами по желтоватой бумаге казенного бланка было написано, что в связи с опасностью военного нападения на Османскую империю стран Балканского союза и России среди подданных его величества султана Абдул-Гамида Второго объявляется всеобщая мобилизация. Второй пункт гласил, что с начала боевых действий на всей территории Османской империи объявляется газават – священная война против всех неверных. При этом турецкая армия и правоверные подданные его величества султана не должны делать различия между неверными и убивать всех, до кого смогут дотянуться. В этой войне у Оттоманской Порты не будет союзников, а только враги. В-третьих – всех политически неблагонадежных офицеров, членов партии «Единение и прогресс», предписывается отстранить от командования, взять под арест и отправить под конвоем в Стамбул.

Помимо телеграммы, при Мехмед Талаат-бее имелся экземпляр лондонской «Таймс» за девятое июня, которым ему удалось разжиться у британского консула в Салониках, а в газете имелась язвительная статейка «Потворство русской агрессии. Король Эдуард сошел с ума», принадлежащая перу некоего Савролы[22], прожженного журналиста и начинающего политикана. В этой статье автор простым и понятным английским языком описывал международную политическую ситуацию после Ревельской конференции – так, как она виделась из Вестминстерского дворца[23]. И ничего хорошего для Османской империи из этого видения не проистекало. Континентальный альянс был так силен, что связываться с ним желающих не нашлось, тем более что его противники оказались не только слабы, но и разобщены. Британия, Франция и Австро-Венгрия были каждый сам за себя. И если Вена опасалась набега диких русских казаков, то Париж всерьез переживал по поводу возможности незваного визита германских гренадеров, готовых в любой момент позадирать подолы распутным парижанкам. Посмотрите туда, чертовы лентяи – Елисейские поля и бабы; посмотрите сюда – Эйфелева башня и опять бабы. Но самое неприятное заключалось в самой Великобритании. Когда премьер Генри Асквит и глава Форин-офиса сэр Эдуард Грэй собрались было дезавуировать подпись короля под итоговым заявлением конференции, весьма влиятельные и уважаемые люди (клика адмирала Фишера) встретили их в кулуарах Парламента и попросили этого не делать, поскольку такой шаг был чреват неприятностями для британской политической репутации и не только… Что «не только», вслух не сообщалось, но, видимо, было обстоятельство, которое заставило британских политиков передумать.

«Королю дали взятку! – патетически восклицал автор статьи, – это очевидно. Кроме того, его дочь Виктория замужем за русским адмиралом Ларионовым, этим цепным псом императора Михаила, и как раз это человек фактически назначен правителем Болгарии, в связи с малолетством законного царя Бориса. Конфликт интересов налицо. Британия в опасности!»

Безусловно, лидером среди собравшихся был Энвер-паша. Его часть, хорошо обученная и дисциплинированная, была хорошо известна как сербским и болгарским четникам, так македономахам. Не перечесть, сколько бессильных проклятий обрушивалось на голову этого человека. Правда, с недавних пор и он ощутил, что в некоторые места лучше не лезть, – вот и сейчас звериное чутье на опасность говорило ему, что в данной ситуации тоже скрывается ловушка.

– Старый бабуин, – сказал он про султана Абдул-Гамида, – доигрался в свой зулюм[24] до того, что даже у британцев лопнуло терпение, а Германия махнула на нас рукой из-за постоянных задержек с разрешением на постройку железной дороги[25] из Константинополя в Басру через Багдад. Из нас, скорее всего, хотят сделать главных виновников надвигающегося поражения. Тридцать лет назад Османская империя проиграла войну одной России; сегодня ей не справиться даже с союзом из Сербии, Черногории, Болгарии и Греции. Призыв к газавату – это шаг отчаяния и желание замазать кровью неверных собственные грехи. Тем более что в итоге в живых не останется вообще никого, ибо победители будут безжалостны и уничтожат правоверное население Фракии и Румелии таким же жестоким образом. А виновны в этом будем как раз мы, поскольку не смогли этого предотвратить.

– Час выступления настал, – сказал горячий и порывистый Ахмед Ниязи-бей, – пока нас и в самом деле не арестовали, нужно выйти из повиновения Ибрагим-паши, объявить о восстановлении конституции 1876 года и обратиться с воззванием к главам иностранных держав с тем, что режим султана Абдул-Гамида низложен.

– Еще, – сказал Энвер-бей, – необходимо обратиться к населению из местных неверных, обещая им свободу, равенство и братство. А вешать мы их будем потом, ведь сейчас главное – отвертеться от того, что нам приготовил русский царь Михаил, являющийся сыном и достойным учеником самого Иблиса.

– Боюсь, уважаемый Энвер-бей, – ответил Ахмед Ниязи-бей, – что такое воззвание окажется в высшей степени бесполезным. Вожди автономистского крыла местных болгарских повстанцев в последнее время либо были убиты, либо бежали в Европу. Сейчас в местных горах в полной силе только сторонники присоединения Западной Румелии к территории Болгарии, а у них вы своим воззванием не вызовете ничего, кроме ярости и насмешек. Зачем им нужны крошки из наших рук, когда русский царь наверняка обещал им все и сразу.

– Кроме болгар, – сказал Энвер-бей, – в Румелии проживают греки, сербы и албанцы. И ничего не значит тот факт, что албанцы – такие же правоверные, как и мы с вами. Османская армия уже не раз подавляла их восстания, ибо они также жаждут независимости от Стамбула. Да и не мудрено. Этот вислоухий ишак султан Абдул-Гамид превращает в протухшее ослиное дерьмо все, к чему прикасаются его лапы. Воззвание к местным жителям необходимо составить так, чтобы каждый решил, что оно как раз про него. Нужно пообещать снижение налогов, уменьшение цензуры, облегчение торговли, а также увеличение национальных и религиозных свобод. Сейчас мы можем обещать все что угодно, но как только наша власть укрепится, мы все свое возьмем с неверных сторицей. И, самое главное, уважаемый Нуретдин-бей, не беспокойтесь по поводу вашего отца. Мы не собираемся причинять ему зло. Заслуженные военачальники на нашей стороне тоже нужны. А вы уж постарайтесь уговорить его так, чтобы многоуважаемый Ибрагим-паша был среди нас не почетным пленником, а дорогим гостем.

– Болгары, – вздохнул инспектор Румелийской железной дороги Ахмед Джемаль-бей, – составляют среди местных неверных большинство, и если они вновь обернутся против нас[26], мы будем обречены на нелегкие сражения. К тому же, если и в самом деле на территорию Западной Румелии войдет болгарская армия, то болгарские четники сразу побросают свои фракционные разногласия и побегут пинать нас в зад, чтобы мы поскорее убрались на другую сторону Босфора. По-другому никак, настолько замудрила всем головы русская пропаганда.

После этих слов в помещении наступила гробовая тишина. Присутствующая публика только теперь поняла, что ни в случае успеха, ни тем более в случае неудачи назад уже не отступить. С одной стороны – султанский режим, осознавший близость своей окончательной кончины, а с другой – неукротимый русский царь, жаждущий смыть турецкой кровью давнее унижение России, павшее еще на его прадеда, а также сербы, болгары и греки, полные мстительных эмоций за столетия оттоманского ига. Тот, кто попал в эти жернова, шансов выйти живым почти не имеет.

– Ладно, – махнул рукой Энвер-бей, – в любом случае надо начинать восстание – другого выхода у нас нет. Каждый из нас знает, что ему делать, и думаю, что никто не подведет. А вы, – обратился он к Мехмед Талаат-бею, – оказали нам величайшую услугу, и мы этого не забудем. А сейчас ступайте и отправляйтесь обратно к себе в Салоники, чтобы по возможности точно осведомлять нас обо всех важных правительственных телеграммах. Как только наша повстанческая армия захватит Салоники, вы будете назначены губернатором этого города.

– Ваша мудрость, уважаемый Энвер-Бей, – сказал Мехмед Талаат-бей, – может соперничать только с вашей прозорливостью. Я выполню ваше поручение со всем возможным тщанием.

С этими словами почтовый чиновник развернулся и вышел прочь из комнаты. Правда, почти сразу по окнами комнаты раздался топот копыт и грохот колес по брусчатке, похожий на тот, что создает бешено несущийся по узкой улице экипаж. Такое бывает, если кони чего-нибудь испугаются и понесут. Потом в этот шум вплелся звук, похожий на то, будто пара силачей раздирают по шву толстую ткань, и тут же раздались крики прохожих: «Убили, убили, совсем убили!!!». Не сговариваясь, турецкие офицеры бросились на улицу и обнаружили своего недавнего знакомца лежащим на земле в луже крови, раскинувшим руки и ноги. Несмотря на легкий ветерок, отчаянно воняло сгоревшим порохом, а Мехмед Талаат-бей выглядел так, будто в него из револьверов стрелял сразу взвод солдат. При этом на стене дома, возле которой произошло происшествие, отлетело не менее квадратного метра штукатурки…

Да, жизнь – быстротечная штука: только что они разговаривали с этим человеком, строили планы, и вот он уже лежит на земле, мертвый как бревно… И убили его, несомненно, русские боевики или те, кого русские снабдили для этого всем необходимым: от оружия и повозки до указания точного места и времени покушения.

14 июня 1908 года. 21:05. Австро-Венгерская империя, провинция Нижняя Австрия, замок Артштеттен.

Эрцгерцог и наследник австрийского престола Франц Фердинанд, а также его морганатическая супруга графиня София Хотек фон Хотков, герцогиня фон Гогенберг.

Над Европой догорал летний закат. Багровое солнце садилось в облака, заливая землю светом цвета расплавленного золота. Эрцгерцогская чета молча наблюдала это великолепие, стоя у раскрытого настежь окна. Для кого-то закат – это просто закат, а для кого-то – символ конца известного им мира.

– Мне страшно, душа моя… – Герцогиня положила руки на плечи сидящему супругу, – в воздухе как будто пахнет грозой и витает ощущение какой-то великой катастрофы. Вот сейчас полыхнет молния прямо с ясного неба – и мы с тобой обратимся в прах, и вместе с нами рухнет все то, что мы знали и любили. Быть может, я напрасно тревожусь, но это чувство не отпускает меня ни днем, ни ночью…

– Твоя тревога не напрасна, моя радость, – отвечает своей жене наследник австрийского престола, – время сейчас такое, когда лучше и не жить культурному европейцу. Мы на пороге неизбежной Великой Войны за передел Европы, и главным мотором этой неизбежности является русский царь. Он молод, в меру целеустремлен, в меру жесток и беспощаден, но главной его особенностью является восприятие России как абсолютной ценности, ради интересов которой можно отправить в пекло весь остальной мир. Сейчас интересы России толкают этого нового Тамерлана в сторону нашей Австро-Венгерской Империи.

– И что, – испуганно произнесла герцогиня София, – с этим ничего нельзя сделать?

Эрцгерцог поморщился.

– Мой чрезвычайно долгоживущий дядя, – сказал он с кривой усмешкой, – за последние шестьдесят лет своей жизни успел сделать очень много гадостей нескольким поколениям русских царей, начиная с прадеда нынешнего императора. Такое не забывается. Кроме того, Австро-Венгерская империя находится в хронической ссоре с младшими братьями русских: сербами и болгарами…

– С Болгарией, – возразила герцогиня София, – до недавнего момента были вполне хорошие отношения, да и с Сербией мы почти дружили – до тех пор, пока эти злые сербы не порубили на куски своего короля вместе с королевой… А твой дядя даже не объявил им войну, чтобы отомстить за жизнь августейшей особы…

– И правильно сделал, – проворчал Франц Фердинанд, – потому что в таком случае мы имели бы общеевропейскую бойню на пять лет раньше. Союз России и Франции против Германии и Австро-Венгрии. Да в Париже только этого и ждали. Думаю, что убийство несчастного Александра Обреновича и его жены королевы Драги – дело рук небезызвестного французского Второго Бюро[27]. Военная мощь Германии растет не по дням, а по часам, и французы, видимо, подсчитали, что совсем скоро они не смогут справиться с ней даже при помощи злого русского медведя. Так что чем раньше случилась бы эта война, тем лучше было бы для них.

– Да, это так, душа моя, – сказала герцогиня София, – но ведь теперь этот гадкий Вильгельм предал нас, переметнувшись на сторону русских.

– Этот гадкий Вильгельм, моя дорогая, – назидательно произнес эрцгерцог Франц Фердинанд, – является кайзером Германии, и в первую очередь должен думать именно о ее интересах. Император Николай казался ему вялым слабовольным правителем, подверженным интригам и влиянию своего окружения, при котором Россия будет плохим союзником и легким противником. Император Михаил, несмотря на свою молодость и прошлую репутацию беззаботного мальчишки, сделан из другого теста. Да и в окружении у него не великие дядья, беззаботные прожигатели жизни, а суровые пришельцы из будущего, твердо знающие, как надо и как не надо управлять государством. Союзником империя царя Михаила является хорошим, а вот противником таким, от которого лучше держаться подальше. Поэтому и выбор кайзера Вильгельма был очевиден – союз с Россией, необходимый для того, чтобы накрутить хвост еще одному своему исконному врагу, Великобритании. Вчерашняя любовь забыта, и теперь он всей душой отдался новой страсти. Ничего личного, как говорят в таких случаях те же англичане, только государственные интересы.

– И что же теперь будет? – спросила герцогиня София, прижимаясь к мужу. – Мне страшно даже подумать о том, что теперь ждет нас и наших детей…

– Я предполагаю, – пожав плечами, ответил Франц Фердинанд, – что, разгромив Австро-Венгрию, император Михаил планирует сохранить независимость только двух составляющих части нашей империи. Это королевства Богемии (Чехии) и Венгрии. Ты какую корону предпочтешь: Богемскую или Венгерскую? Лично мне нравится Богемия. Хорошо развитая страна с тихим и послушным народом, управлять которым не составит больших проблем. А мадьяры пусть остаются со своим гонором, тем более что Михаил, скорее всего, после победы как следует урежет их территорию. А то они возомнили себя Бог знает кем…

– Да что ты говоришь, дорогой?! – всплеснула руками герцогиня.

– А что я такого говорю? – удивился эрцгерцог. – Я ничуть не сомневаюсь в возможности Континентального альянса нанести нам сокрушительное поражение. Силы сторон несоизмеримы, тем более что на помощь к русским и немцам набегут итальянцы и румыны в надежде урвать и себе по сладкому кусочку. А после этого… Мой дядя стар и не имеет прямых наследников, а император Михаил уже несколько раз провозглашал вслух, что все германское должно быть германским, все сербское должно быть сербским, болгарское – болгарским, и так далее. Себе он при этом возьмет Галицию, Словакию и, возможно, часть Трансильвании, чтобы держать под контролем карпатские перевалы. Остальная Трансильвания отойдет румынам, Хорватия и Босния – сербам, Трентино и Триест – итальянцам, а все территории, населенные немцами – Германской Империи. Вот и получается, что не поделенными останутся только Венгрия и Богемия, за счет которых русский царь и проявит «благородство», сохранив хотя бы часть владений за законными наследниками.

Немного помолчав, Франц Фердинанд продолжил:

– Ты ведь знаешь, моя дорогая, что я не слишком люблю славян, особенно сербов и русских. Богемцы – такие как ты – уже впитали цвет и вкус европейской культуры и перестали быть настоящими славянами, а вот сербы, несмотря на европейские костюмы, в душе все еще остаются дикарями. О русских можно сказать то же самое, но если сербы – это смешные дикари, то русские в своей дикости просто страшны. Они уверены, что Бог в этом мире устроил все только в их интересах и что на них возложена великая миссия спасти мир от неизбежной катастрофы. Знаешь, когда я прочитал некоторые речи императора Михаила, мне стало интересно это мессианство – и я написал ему письмо… Что самое любопытное – он мне ответил. Какие там мысли его, а какие его ближайших советников – понять трудно, но то, что он пишет, решительно интересно. Кстати, он в пух и прах разгромил мою программу Соединенных Штатов Великой Австрии[28]. Мол, такая сферическая конструкция может быть устойчива только в полном вакууме и при отсутствии земного притяжения. По его мнению, каждая из национальных частей империи начнет испытывать тяготение соседних этнически близких государств, и эти силы еще при моей жизни разорвут единое государство на части. И только Венгрии и Богемии не к кому тяготеть, поскольку их нации представляют собой вполне самостоятельные и самодостаточные явления. Теоретически мы с тобой можем получить обе этих короны – с расчетом на то, что один из наших мальчиков унаследует Богемию, а другой Венгрию…

– Мой милый, – воскликнула герцогиня София, – ты забыл, что наш брак морганатический, а следовательно, я не смогу восседать рядом с тобой на троне как королева, а наши мальчики не смогут наследовать престолы?

– Да, – согласился эрцгерцог, – в старом мире такое было невозможно. Но зато в новом мире царя Михаила подобное будет в порядке вещей. В отличие от своего покойного брата, он одобряет наш брак и пишет, что это единственный путь избежать вырождения в правящих семьях. По его мнению, правило равнородности должно быть существенно смягчено, а не то не пройдет и ста лет – и принцы крови начнут жениться на международных авантюристках, торговках с рынка или даже театральных актрисках. Но это то, чего он хочет избежать. Но ты у нас не первое, не второе и не третье, а графиня старого рода, и потому вполне можешь быть полноправной супругой самовластного государя, а наши с тобой дети – полноценными наследниками. Дядя, конечно, будет против, но после того как Австро-Венгрия потерпит сокрушительное поражение, его мнение уже не будет иметь никакого значения. Теперь для нас главное – суметь пережить будущую войну, чтобы потом иметь возможность воспользоваться ее результатами. Да, я не люблю русских, но это еще не значит, что я не смогу иметь с ними дела. Еще как смогу – ведь я не дядя и не позволю, чтобы мои мелочные предубеждения влияли на качество принятых мною государственных решений.

– Душа моя, – София склонила голову перед супругом, – я сделаю все как ты пожелаешь. Но неужели ты уверен, что все будет точно так, как ты об этом сейчас сказал?

– Так или почти так, – кивнул эрцгерцог Франц Фердинанд, – о чем-то Михаил мне написал, а о другом я догадался сам. Твой муж, знаешь ли, никогда не был дураком и всегда прекрасно отличал стекло от бриллиантов. Грядет нечто, что изменит наш мир до неузнаваемости, и главным орудием этого изменения будет как раз русский император. На нас надвигается гроза – и только те, кого не убьет молнией и не придавит упавшим деревом, смогут наслаждаться послегрозовой свежестью и радостным пением птиц. За себя я не боюсь, я мужчина и способен постоять за себя, но вот ты и дети… Вот что. Уже завтра вы соберете вещи и без особой суеты, но быстро отправитесь в Швейцарию, дышать горным воздухом и пить воды. Я буду чувствовать себя спокойней, если буду знать, что самые дорогие для меня люди находятся поближе к природе и подальше от войны.

– Я сделаю все, как ты пожелаешь, мой дорогой Франц, – сказала герцогиня София, – но и ты береги себя и не рискуй понапрасну своей жизнью. Ведь ты, в целости и сохранности, нужен нам, твоей жене и детям…

Пока они так разговаривали, солнце окончательно закатилось, и только багровое зарево вечерней зари у горизонта говорило о том, что только что закончился очередной день, один из последних дней Старого Мира…

15 июня 1908 года. Российская империя. окрестности Ораниенбаума, военный городок «Красная горка» пункта постоянной дислокации балтийского корпуса морской пехоты.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Мы идем на войну. Официально объявили о перемещении корпуса в летние лагеря, но даже лягушки в соседнем болоте понимают, что этими лагерями окажутся Будапешт или Вена. Предстоит распарывание на составные части Австро-Венгерского лоскутного одеяла, и без корпуса морской пехоты генерала Бережного при этом никак не обойтись. О эти лихие парни, которые в походе могут преспокойно спать, подложив сумку с бомбами под голову вместо подушки… О эти головорезы, способные премного удивить мадьярских и австрийских солдат… а еще больше врагов может удивить их вооружение. Совсем небольшая часть новинок уже показали миру, а остальное пока остается неизвестным никому, кроме тех, кто непосредственно будет применять это в деле. Новейшие пулеметы, по весу лишь в два раза тяжелее обыкновенной винтовки, а также ручная помесь между пистолетом и пулеметом, обрушивающая на врага с короткой дистанции целый ливень пуль. Как пояснил генерал Бережной, такой тип оружия хорош при штурмовых и противоштурмовых действиях, поэтому ими вооружаются особые десантно-гренадерские взводы. Ручные бомбы (гранаты) и переносимые на руках минометы уже применялись болгарскими четниками в Македонии в боях против турецких солдат и греческих македономахов и зарекомендовали себя, как говорят, весьма неплохо. Ну а то, что хорошо получается у партизанских формирований, регулярная армия вообще должна делать на отлично.

В Сербии, как пишут газеты, тоже готовятся к предстоящей войне. Там объявлена всеобщая мобилизация, и мужчины с радостью встают под знамена моего отца. Как бы я хотел быть там, и в рядах своего полка, вступать на оккупированную пока турками землю Косовского края! Объявлена мобилизация и в Греции, Болгарии и Черногории. Только в Греции народ бежит от армии как от огня, а в братской нам Черногории мобилизация вышла стихийной. Мой дед (по матери) Никола Первый Черногорский не знает, что ему и делать, когда к нему явился весь его народ и требует вести его на врага. Вячеслав Николаевич говорит, что так, пожалуй, война начнется сама собой, а не по общему сигналу, ведь очень скоро черногорцам надоест ждать – и их армия сама вторгнется во вражеские пределы. Ну что же – чему быть, того не миновать… Черногорцы всегда были такими буйными и неукротимыми, и я это знаю, быть может, лучше других. Если прямотой характера я пошел в своего отца Петра Карагеоргиевича, то буйный темперамент достался мне от матери, дочери князя Николы Черногорского.

В Болгарии мобилизация, как и в Сербии, идет спокойно и по плану. Из всех стран Балканского Союза она выставляет самое большое войско и берет на себя основные тяготы войны, поскольку именно против нее стоят три турецких армии из четырех. Вячеслав Николаевич говорит, что у некоторых может возникнуть желание обмануть братьев-болгар, и в то время как они ведут тяжелые бои с главными вражескими группировками, продвинуться на незапланированные рубежи, после чего заявить: что с бою взято, то свято. Греки очень не хотят отдавать болгарам Салоники, а некоторые наши сербские политики – вообще всю Македонию. Зачем она им – при том, что большая часть населения хочет именно в Болгарию, – мне решительно непонятно. Правда, наших политиканов способен удержать в узде господин Диметриевич, который, сталкиваясь с действительно серьезными людьми, сам становится серьезен до невозможности, а вот со стороны греков юному царю Борису следует ждать разных пакостей.

– Не надо бояться за Бориса, – в ответ на мое беспокойство сказал господин Бережной, – рядом с ним адмирал Ларионов, а с ним греки не забалуют. Государь-император уже дал ему разрешение отрывать нарушителям конвенции руки, ноги и головы. Так что Салоники кое для кого могут быть чреваты летальным исходом.

– И что, – спросил я, – из-за Салоник ваш император готов начать войну с Грецией?

– Ну как войну, – пожал плечами мой собеседник, – пара внезапно скончавшихся греческих генералов – это еще не война. А если в провокации окажется виновен сам греческий король, то его, как минимум, заставят извиниться и попрощаться со Смирной, а как максимум, он будет отловлен спецгруппой известного тебе Николая Бесоева и представлен пред светлые очи царя царей для высказывания родственного порицания. А порицать государь-император Михаил Александрович умеет. Впрочем, у нас с тобой в это время будут другие заботы: сражение в Галиции и штурм Карпатских перевалов. Занятие, скажу тебе, не для слабонервных.

– Вячеслав Николаевич, – неожиданно спросил я, – а каковы они – войны в будущем?

– В условиях, когда весь мир может быть сметен в мусорное ведро всего одним ударом, причем с любой из сторон, – назидательно сказал мой собеседник, – войны становятся похожими на то, что сейчас творится в Македонии. Вялотекущие конфликты, надоевшие всем как застарелая мозоль. В крайнем случае можно допустить образование никем не признанного македонского государства, тяготеющего, например, к Болгарии или к Сербии. А еще лучше – двух или трех. Чтобы и не вашим, и не нашим.

– Наверное, как раз по этой причине ваши люди чувствуют себя в Македонии как рыба в воде? – сказал я. – Вон, Николай Бесоев ходит туда как к себе домой и по приказу вашего царя делает больно то туркам, то греческим македономахам.

– И это тоже, – кивнул Бережной, – только у этого метода довольно ограниченный срок годности. Если применять его без оглядки на реальность, то можно обнаружить, что люди забыли, за что они дерутся и ради кого. Сейчас мы пытаемся воспользоваться политическим наследием еще одного уроженца тех мест, Александра Филипповича Македонского, который заповедовал рубить такие хитрые узлы отточенной сталью.

– И что будет потом, – спросил я, – когда все узлы будут разрублены? Ведь тогда, как я понимаю, на Балканах начнет закручиваться новая интрига, которую затеют те, кого ваш император обделил при дележке добычи или вовсе не дал сладкого.

– А ты сам что думаешь? – спросил Бережной. – Ты ведь будущий сербский король – а значит, голова дана тебе не только для того, чтобы по будням носить на ней фуражку, а по праздникам корону.

– Я думаю, – напуская на себя важный вид, сказал я, – что Сербия, Болгария и Черногория непременно должны вступить в Континентальный альянс, потому что интриговать против этого государства может только безумец…

Сказав это, я вдруг поймал себя на мысли, что мне легко говорить с господином Бережным. Он такой же, как я, и между своими никогда не допускает лукавства или двойных смыслов.

– Две поправки, Георгий, – сказал он, – во-первых, Континентальный Альянс – это союз государств, не затрагивающий их внутреннего устройства. Таможенный и Пограничный союзы, обеспечивающие свободу движения людей и товаров, являются свободным дополнением к соглашению о Континентальном Альянсе. Во-вторых – кроме названных тобой стран, в Континентальный Альянс следует включить Румынию, Венгрию и Богемию. Это сделает его территорию замкнутой и самодостаточной. Но, впрочем, об этом говорить пока рано. Сначала требуется урегулировать Австрийский Вопрос.

И мы продолжили готовиться к «урегулированию», ибо погрузить в эшелоны все необходимое в бою имущество оказалось не самым простым делом. Помогая господину Бережному в качестве адъютанта, я вдруг понял, что война – это не столько героические атаки под ураганным огнем врага, сколько тщательная подготовка и точный расчет. Если голова нужна вам только для того, чтобы носить на ней корону, то, будьте добры, выкиньте ее в кусты. Корону прекрасно можно напялить и на шляпную болванку, и сидеть на ней она будет даже лучше, чем на голове.

И кстати, обе мои телохранительницы снова со мной. Теперь они не в образе невинных гимназисток, а в офицерской форме со всеми положенными регалиями. И в таком облачении они тоже чудо как хороши. И, кстати, Фео, чуть покраснев, призналась мне, что госпожа Антонова представила их обеих моей невесте Ольге Николаевне и получила с ее стороны высочайшее одобрение. А я теперь должен подумать, с каким видом я буду представлять своих «сестренок» моим родным. В первую очередь – сестре Елене, красавице и умнице, а уж потом отцу. Хотелось бы, чтобы все прошло наилучшим образом, хотя впереди у нас еще очень длинный путь до Белграда.

16 июня 1908 года. Российская империя. Тифлисская губерния, Ахалцихский уезд, поселок Аббастумани, горная обсерватория Санкт-Петербургского университета.

Временный директор обсерватории профессор Аристарх Аполлонович Белопольский.

Вызов в ужасную Новую Голландию, случившийся в начале марта, на первых порах до глубины души потряс милейшего Аристарха Аполлоновича, который, помимо того что являлся ученой звездой мировой величины, еще и обладал всеми достоинствами и недостатками, свойственными русскому интеллигенту. А это существа нервные, пугливые как мимозы, и крайне не любящие власть – она представляется им эдаким ледяным сквозняком, стремящимся разрушить их уютный мирок. Позвольте, господа, ведь я же ничего не сделал, разговоры-с с коллегами не в счет, потому что их к делу не подошьешь… Да и не было в них ничего предосудительного-с – так, интеллигентское брюзжание по поводу недостаточного финансирования чистой науки на фоне огромных военных расходов и еще больших затрат на заигрывание с темной массой фабрично-заводских рабочих и крестьян-лапотников…

Но в Новой Голландии профессора Белопольского со всей возможной вежливостью направили не к подполковнику Тугарину, что занимался возбудителями противогосударственных настроений (Как же, наслышаны-с!), а прямо к товарищу (заместителю) самого начальника этой ужасной Тайной Канцелярии, к единственной в России женщине-генералу госпоже Антоновой. О ней Аристарх Аполлонович тоже был премного наслышан. Эта особа, не имея никакого ученого звания, время от времени читала в Санкт-Петербургском университете лекции по политологии и прикладной геополитике, со свободным посещением. В дни, когда это случалось, в аудитории яблоку упасть было негде, а студенты, разбившиеся на яростных сторонников преподанных теорий и не менее яростных противников, потом целыми днями только об этом и говорили. Примерно то же, только более простыми словами, госпожа Антонова излагала в Санкт-Петербургском собрании фабрично-заводских рабочих, и те слушали ее с таким же вниманием, что и господа студиозусы. Сам профессор Белопольский от политических и общественных наук стремился держаться подальше, а потому означенных лекций не посещал даже из любопытства и просил в его присутствии не заводить разговоров на эти темы. Астрономия же, господа, значительно интересней.

И вот он в кабинете госпожи генерала. Означенная особа оказалась моложавой дамой неопределенного возраста; от нее веяло холодом, и вся она напоминала глыбу льда – даже взгляд ее, казалось, способен заморозить. Кабинет же оказался обставленным с простотой, граничащей с минимализмом. Основу дизайна составляли: крытый зеленым сукном длинный Т-образный стол с двумя телефонами и письменным прибором на начальственном конце, массивные мягкие стулья и несгораемый шкаф. И только большой глобус в углу, да шкафы с книгами, подобно солдатам выстроившиеся вдоль стен, выбивались из общего впечатления – будто тут обитает не царский держиморда и душитель свободы, нацеленный на то, чтобы держать и не пущать, а какой-нибудь крупный ученый: географ, геолог, и в то же время экономист.

Впрочем, с самого начала разговор пошел совсем не в том русле, как ожидал уважаемый Аристарх Аполлонович. Попросив его присесть и предложив хорошего цейлонского чаю, который принесла девушка в мундире солдата ГУГБ, хозяйка кабинета попросила профессора подписаться под распиской о неразглашении сведений, составляющих государственную и коммерческую тайну. И тут господин Белопольский вспомнил, что Новая Голландия – это не только оплот душителей свободы, но и Шкатулка Пандоры, где хранятся некие секретные знания пришельцев из Будущего. Но он слышал и о том, что иногда крышка шкатулки, обычно наглухо задраенная, приоткрывается – и тогда какой-нибудь счастливец оказывается оделенным очередным перлом мудрости, разработки которого хватит до конца его жизни. Не задумываясь ни на секунду, профессор поставил свою подпись под убористым текстом на желтоватом канцелярском бланке под двуглавым орлом, недвусмысленно просветившим его по поводу кар, готовых обрушиться на голову ослушника и святотатца.

Как только бланк расписки о неразглашении был подписан, госпожа Антонова присела на стул прямо напротив профессора: знак того, что разговор будет строиться не с позиции «я начальник – ты дурак», как принято у чиновников, а так, как это положено между двумя образованными и уважаемыми людьми, в форме обмена мнениями. Нельзя сказать, что господин Белопольский полностью поддался на этот фокус, но оказанный прием немало польстил его самолюбию.

– Итак, Аристарх Аполлонович, – сказала госпожа Антонова приятным низким голосом, – позвольте сказать небольшое вступительное слово. Я понимаю, что поиск астероидов не входит в круг ваших профессиональных обязанностей, но вы – один из лучших российских специалистов, которых нам посоветовал Дмитрий Иванович Менделеев.

– Собственно, в прошлом я отчасти немного занимался кометами, – сказал профессор, отхлебывая чай, – в основном в части их химического состава и формы хвостов… Но я решительно не понимаю, зачем вашему госбезопасному ведомству неожиданно понадобились астероиды?

Лицо госпожи Антоновой стало твердым, будто высеченным из камня.

– Нам нужно обнаружить один конкретный астероид, – сказала она, подталкивая к профессору Белопольскому стопку бумаг, – тот самый, который в нашем личном прошлом упал на Землю тридцатого июня сего года и вызвал взрыв, по силе равный взрыву пятидесяти миллионов тонн тротила. По счастью, в нашем прошлом это падение случилось в совершенно необитаемой тунгусской тайге, так что весь ущерб ограничился двумя тысячами квадратных верст лесоповала. Но недавно у нас возникли некоторые подозрения, что за четыре года с момента нашего, гм, прибытия, с этим астероидом могли произойти некоторые случайные пертурбации и что теперь он может упасть совсем не в том месте, где прежде, и поубивать при этом кучу народу…

– Или вовсе пролететь мимо, уважаемая Нина Викторовна, – возразил профессор, отодвинув в сторону чашку с остывающим чаем и бегло просматривая переданные ему материалы. – Ведь в космических масштабах планета Земля – это крайне трудная и маленькая мишень…

– Если этот астероид пролетит мимо, – ответила госпожа Антонова, – то мы возблагодарим Господа за его величайшую милость и примемся заниматься другими, не менее важными делами. А пока еще ничего не предрешено, мы должны узнать о нашем космическом засранце все что возможно, ведь Земля может поймать его не только своим силуэтом, но и полем гравитации, которое во много раз больше…

– Если вы хотите сказать, что Земля притянет к себе пролетающее мимо небесное тело, вплоть до его падения, то можете не беспокоиться, – хмыкнул профессор. – По законам небесной механики, любое тело, начавшее падать на Землю с бесконечно большой высоты, к концу своего падения разовьет ту самую вторую космическую скорость, что необходима для отрыва от земного поля тяготения, так что остановить объект, пролетающий мимо Земли, сможет лишь непосредственный контакт с ее поверхностью.

– Или атмосфера… – добавила госпожа Антонова, – в тот раз астероид почти пролетел мимо Земли, но, держа курс на северо-запад, зацепился за атмосферу примерно над Читой и рухнул в сибирской тайге, пролетев около тысячи верст. Стоит ему немного отклониться «вниз» – и тогда, в зависимости от степени этого отклонения, под ударом окажутся Забайкалье, Манчжурия, Корея или территория дружественной нам сейчас Японской Империи.

– Да, – согласился профессор Белопольский, – о том, что отклонение может быть совсем небольшим, в пределах естественных колебаний траектории, я и не подумал. Пожалуй, безопасными направлениями отклонений можно признать только вверх и вправо, а влево и вниз по направлению полета ведут нас к определенным неприятностям.

– Отклонение влево, – парировала госпожа Антонова, – уведет падающий объект в сторону пустыни Гоби, Тибета, Тянь-Шаня и других малонаселенных местностей, в которых у российского государства пока нет никаких интересов. Но мы это должны знать точно. Особенно настораживает то, что в нашем прошлом никто из ваших коллег не смог увидеть этот объект в телескоп. Возможно, поверхность этого небесного странника покрыта чем-то вроде угольной пыли, и поэтому диск этого его плохо заметен на фоне такого же черного небосклона…

– Господь с вами, уважаемая Нина Викторовна, откуда же в космосе угольная пыль? – отмахнулся профессор и тут же осекся, потому что генеральша из будущего посмотрела на него с легким снисхождением, как на мужика-лапотника, ляпнувшего в приличном обществе какую-нибудь простонародную глупость.

– Углерод, дорогой Аристарх Аполлонович, – сказала она, – является одним из основных побочных продуктов жизнедеятельности звезд, а потому во Вселенной дефицитом уж точно не является. Впрочем, просвещать вас здесь и сейчас в этом направлении не входит в мои непосредственные обязанности. Сейчас я хочу получить от вас ответ: беретесь ли вы за поставленную задачу? Если беретесь, то вам обеспечат доступ ко всей имеющейся у нас информации (в том числе и научной), практически неограниченное финансирование и содействие всех государственных органов, включая военное ведомство. Если же не беретесь, то тогда вы вернетесь к своим повседневным заботам, не забывая, впрочем, о данной вами расписке, а мы начнем работу со следующим кандидатом.

Немного подумав, господин Белопольский согласился. Все же он бы настоящим ученым – и его привлек пункт о неограниченном доступе к научной информации. Чуть позже (также по рекомендации академика Менделеева) в группе исследования «Тунгусского феномена» появился второй астроном, профессор Александр Александрович Иванов, а с Особой эскадры адмирала Ларионова в помощь русским астрономам двадцатого века был откомандирован старший лейтенант Владлен Семенов. У этого молодого человека было два – нет, целых три – плюса. Во-первых – он служил вторым штурманом на крейсере второго ранга «Сметливый» (почти непрерывно стоявшем у стенки), а следовательно, был хорошо образован и посвящен в основы астрономии более других простых смертных. Во-вторых – старший лейтенант ловко управлялся с портативным вычислительным прибором, избавившим ученых мужей от большей части математической рутины. В-третьих – он был человеком «оттуда», обладая образом мышления и багажом знания человека двадцать первого века.

Но, несмотря на столь серьезную поддержку, при помощи одних вычислений ничего определенного сказать было нельзя. Уж больно скудны были исходные данные, а состояние атмосферы над Северной Пальмирой[29], по большей части загаженной низкой облачностью и смогом, не позволяло даже надеяться на визуальное обнаружение потенциально опасного небесного тела. И тогда именно профессор Белопольский вспомнил о местечке Абастуман, где шестнадцать лет назад профессор фон Глазенапп уже проводил успешные астрономические наблюдения, требующие максимального спокойствия и прозрачности атмосферы.

А дальше все завертелось немыслимым калейдоскопом. Сам Сергей Павлович (фон Глазенапп) в полевую экспедицию ехать отказался (пчеловодство пересилило астрономию), но дал несколько советов. Земли в окрестностях селения Абастуман принадлежали военному ведомству и Дому Романовых (именно в этом местечке в своем имении в результате ДТП скончался больной чахоткой второй сын императора Александра Третьего Великий князь Георгий Александрович), поэтому никаких препятствий к размещению ученых не предвиделось. Уже перед самым отъездом в команду (как на военно-морском языке назвал ученое сборище старший лейтенант Семенов) добавился хмурый как грозовая туча штабс-капитан ГУГБ Сергей фон Шульц, а также подчиненная ему рота охраны и тылового обеспечения. После того как все оказались в сборе, все необходимое, включая профессоров и их астрономические инструменты, погрузили в вагоны литерного поезда – и он бодро побежал на юг в направлении солнечного Кавказа. Да уж, вторая половина апреля в горах Кавказа – это даже еще не весна. Ну, быть может, самое ее начало. На солнечных склонах снег уже сходит, а в глубине ущелий еще лежат сугробы.

Впрочем, на станции Боржом путь еще далеко не закончился. Теперь надо было перевалить все имущество на гужевые повозки и еще семьдесят верст двигаться дальше по петляющей вместе с рекой Курой горной дороге. Изрядно обветшавшая за последние годы обсерватория, или, точнее, наблюдательная башня профессора Глазенаппа, находилась на горном склоне над бывшей усадьбой Великого князя Георгия Александровича. Впрочем, сама усадьба покойного цесаревича содержалась так, будто ее хозяин отлучился на короткое время и вот-вот вернется. По крайней мере, управляющий, прочитав переданное фон Шульцем сопроводительное письмо с полномочиями, без единого стона отдал под размещение приезжих гостевой дом. Дальнейшие несколько дней ушли на то, чтобы распаковать привезенное с собой имущество, отремонтировать наблюдательную башню и поворотный купол, а затем собрать и отъюстировать привезенный из Санкт-Петербурга двенадцатидюймовый телескоп-рефлектор. Вообще на начало двадцатого века – это вполне профессиональный инструмент (диаметр зеркала первого постоянного телескопа, установленного в Абастумани в 1932 году, был всего на 25 миллиметров больше). Остальное доделает местная атмосфера, полная прозрачности и спокойствия.

Наблюдения начались с ночи четвертого на пятого мая и велись каждую погожую ночь. Но до сего дня никаких объектов, угрожающих столкновению с Землей, обнаружить не удалось. Попутно господа астрономы многократно перечитывали имевшиеся в их распоряжении описания Тунгусского дива и спорили, спорили, спорили – в основном между собой и с господином старшим лейтенантом, который был человеком образованным и вполне годился для оттачивания непротиворечивых версий.

– Типичный железо-никелевый метеорит должен был не взорваться в воздухе, а просвистеть через атмосферу как пуля и врезаться в поверхность, потеряв по пути не больше двадцати процентов массы, – говорил господин Иванов. – Пример такого удара – метеорный кратер в Аризоне…

– Ну, кометой этот объект тоже быть не может, – отвечал профессор Белопольский, – Кометный хвост – весьма заметный атрибут, и в то же время, несмотря на большое количество наблюдателей – как профессионалов так и любителей – никто из них не заявлял, что видел комету. Даже самый слабенький «хвост» при таком приближении развернулся бы на половину ночного неба[30].

При этом старший лейтенант подзуживал обоих титулованных спорщиков, подбрасывая им «вводные».

– Во-первых – говорил он, – судя по форме кратера, Аризонский метеорит ударился о Землю почти под прямым углом, преодолев атмосферу за считанные секунды. Раз-два-три – и гол. Тунгусский объект, напротив, вошел в атмосферу под очень острым углом, из-за чего наблюдался в течение нескольких минут, и столько же времени подвергался нагреву из-за трения о воздух, а также аэродинамическим нагрузкам. Во-вторых – это действительно могло быть ядро старой кометы, уже потерявшей все высоколетучие компоненты и по преимуществу состоящее из водяного льда и вмерзших в него космической пыли и обломочного материала. Такая конструкция из-за толстой каменно-пылевой корки некоторое время будет способна неплохо сопротивляться нагреву, а потом одномоментно растает и распадется на отдельные фрагменты-капли, причем вся кинетическая энергия одномоментно перейдет в тепло из-за резкого увеличения лобового сопротивления. Вот вам взрыв в два этапа. И никаких следов на земле, потому что от объекта, собственно, ничего и не осталось, а то, что осталось, вознеслось верст на семьдесят вверх и рассеялось в верхних слоях атмосферы…

– Пожалуй, юноша, – после некоторого размышления сказал тогда профессор Белопольский, – вашу версию можно принять как рабочую гипотезу, объясняющую большинство фактов. Дело за малым. Осталось только найти искомый комето-астероид и рассчитать точное время и место его падения на землю.

Но комето-астероид находиться не желал, как астрономы ни старались, осматривая участки неба, где он должен был находиться, исходя из «догоняющей» гипотезы. А восьмого июля по беспроволочному телеграфу исследователям пришла радиограмма из Ревеля с еще одним возможным сценарием Тунгусского дива, исходящим из предположения адмирала Ларионова.

– Это решительно невозможно! – воскликнул профессор Белопольский, прочитав расшифрованный текст. – Попасть с такой точностью в край атмосферы на пересекающихся орбитах – нет, этого не может быть!

– Напротив, Аристарх Аполлонович, – возразил профессор Иванов, – природа тем и отличается, что регулярно совершает то, что считается невозможным. По крайней мере, эта версия объясняет все наблюдаемые факты… А свои претензии вы можете предъявить Творцу, который кидает в Землю камнями.

– Александр Александрович прав, – поддержал профессора старший лейтенант Семенов, – у нас, военных моряков, такие попадания единичным снарядом в самое уязвимое место вражеского корабля называются «лаки шот». По теории вероятности, они невозможны, однако встречаются довольно часто. Да и что нам стоит поискать в том направлении, тем более что часы поиска, оптимальные для двух гипотез, между собой не совпадают.

То ли рука у старшего лейтенанта была легкая, то ли расстояние до приближающегося космического тела было уже невелико, только на следующую ночь профессор Белопольский почти сразу нашел искомый объект – как раз на том участке неба, где его появление и предсказывала гипотеза адмирала Ларионова. Тусклая точка, почти на пределе видимости, заметная только благодаря необычайным свойствам местной атмосферы. Еще три дня ушло на перепроверку данных и вычисление элементов орбиты, а затем беспроволочный телеграф отстучал следующее сообщение:

«Искомый объект обнаружен. Первое прохождение через верхние слои атмосферы – два часа пополудни по Пулковскому времени двадцать шестого июня. Место прохождения: район воздушного пространства с юга на север над северной частью острова Гренландия. Курс – норд-ост. Высота над поверхностью при максимальном погружении в атмосферу – девяносто пять верст. Начальная скорость при входе в атмосферу – двадцать одна верста в секунду. Точное вычисление аэробаллистической траектории и конечной скорости невозможно, поэтому после прохождения объекта через атмосферу для вычисления элементов новой орбиты потребуются дальнейшие наблюдения. Белопольский. Иванов. Семенов.»

16 июня 1908 года. Вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.

Император Михаил читал расшифрованную радиограмму астрономов и хмурился. Нет, если подходить к делу формально, то поставленная задача была выполнена. Но вместо того чтобы внести в вопрос тунгусского метеорита окончательную ясность, результаты астрономических наблюдений по второму кругу поставили все те же вопросы. Истинным оказалось самое невероятное предположение: чудовищный метеороид должен упасть на Землю, один раз отскочив от ее атмосферы, и при этом его траектория в допустимых пределах пока повторяет прошлый вариант истории. Значит ли это, что пришелец из космоса опять упадет в Тунгусской тайге? Или… возможны варианты?

– Ну, что скажете, Нина Викторовна? – спросил хозяин Земли Русской, – чего нам ждать на этот раз? Удара по Санкт-Петербургу или же по Лондону? На кого господь разгневался больше: на нас или на англичан?

– Вы же знаете, Михаил Александрович, – сказала Антонова, – что просчитать полет в атмосфере на космической скорости беспорядочно вращающегося тела неправильной формы практически невозможно. Но в первом приближении мы эти данные проверили. При траектории, которую на основании своих наблюдений вычислили господа Белопольский и Иванов, данное космическое тело неизбежно потеряет значительную часть своей скорости – она станет немного ниже второй космической…

– «Немного» – это не то слово, – хмыкнул император. – Даже поручик синих кирасир в моем лице понимает, что пара жалких процентов в ту или иную сторону вызовут существенные отклонения в месте падения, и единственное, что понятно – это то, что оно состоится где-то в северном полушарии, ибо именно тут находится точка орбиты с минимальной высотой, именуемой, кажется, перигеем. Ваш этот, как его… забыл фамилию… популяризатор писал, что спутник, опустившийся ниже ста шестидесяти верст, неизбежно упадет на землю в течение пары витков, но нижняя точка орбиты вашего «тунгуса» уже на первом витке находится на девяносто пяти верстах – то есть при повторном проходе через атмосферу его скорость упадет ниже орбитальной. На второй виток ему не вырваться никак…

– Когда случится первое прохождение, – сказала генерал Антонова, – наши астрономы сумеют рассчитать элементы эллиптической орбиты метеороида, период обращения и, следственно, время его входа в атмосферу. Так или иначе, у нас будет где-то еще двое-трое суток для того, чтобы поднять шум, если наш «тунгус» упадет в людной местности, или приготовиться снимать с этого дела политические пенки и прочую сметану в том случае, если его удар не будет угрожать жизням большого количества людей…

– Это тоже верно, – согласился немного успокоившийся Михаил, – так, значит, вы считаете, что паниковать преждевременно?

– Да, – кивнула генерал Антонова, – именно так. Кроме того, высотный воздушный взрыв – он только выглядит страшно. Во время нашего «Тунгусского дива» даже массовых лесных пожаров не случилось, и хоть свидетели отмечали, что с неба «пыхало жаром», его оказалось недостаточно, чтобы поджечь тайгу, а то товарищ Кулик двадцать лет спустя увидел бы на месте катастрофы не лесоповал, а пепелище. Гораздо хуже было бы, если бы каменный астероид той же массы все же долетел до поверхности. Разрушений от вызванного этим столкновением землетрясения было бы на порядок больше, да и тайга бы сразу заполыхала. А так весь жар от взрыва рассеялся в атмосфере. Мы просчитали, что если взрыв произойдет над крупным городом (неважно каким – Москвой, Петербургом, Варшавой, Берлином, Веной, Парижем или Лондоном), то разрушения, конечно, будут страшными, а вот человеческие жертвы – не очень. Разумеется, в том случае, если удар не застанет жителей врасплох. Даже в эпицентре укрытиями могут стать подвалы капитальных каменных зданий, или даже наспех вырытые блиндажи, перекрытые двумя-тремя накатами бревен. По крайней мере, даже при минимальной подготовке потери в людях существенно снизятся.

– Да уж, – сказал Михаил, – это, конечно, полегче, хотя тоже невеселый вариант. Если эдакая напасть свалится на нашу территорию с более-менее многочисленным населением, то это как бы получится, что сам Господь выступил против предложенных вами общественных преобразований. И то же самое можно сказать о германцах. А вот если кара божья падет на наших врагов – вот тогда получится, что Он нас во всем одобряет. В связи с вышесказанным, как вы думаете, не стоит ли вызвать к нам сюда сейчас германского посла и прямым текстом предупредить его о грядущем катаклизме? А заодно поставить в известность моего тестя, а также власти союзных нам Болгарии, Черногории и Сербии?

– Знаете, Михаил, – чуть заметно поморщилась Антонова, – союз с Германской империей для многих из нас, и для меня в том числе, является неким необходимым и неизбежным злом. Что бы там ни говорил Виктор Сергеевич (Ларионов), я всегда жду от Германии эдакого обобщенного двадцать второго июня, вероломного удара в спину с нарушением всех возможных соглашений. Кайзер Вильгельм, конечно, для таких методов слишком благороден, но он не вечен и уязвим перед предательством элит. А эти элиты в Германии, как, собственно, и в нашем прошлом, в высшей степени обижены тем фактом, что России досталась одна пятая часть суши, а Германии – жалкий клочок в центре Европы, который даже и не разглядеть рядом с русскими богатствами. Немцы нам, русским, нужны, с ними мы можем рядом жить, вместе трудиться и плечом к плечу воевать, а также создавать смешанные семьи, а вот германское государство нам ни к чему. Двоим медведям слишком тесно в одной берлоге. Как мне кажется, мы должны исполнять свой союзнический долг и не более того, и в любой момент следует быть готовыми к тому, что нас попытаются банально надуть. Так что решайте сами своей монаршей волей, ставить Германию в известность о грядущем катаклизме сейчас или подождать до поступления окончательных данных.

– Возможно, вы и правы, уважаемая Нина Викторовна, – хмыкнул Михаил, – я и сам много раз чувствовал нечто подобное. Но чувства к делу не пришьешь, поэтому мы будем исполнять свои союзнические обязательства; правда, как говорится, от сих до сих. А тот, кто вдруг решится нас надуть, потом об этом жестоко пожалеет. Впрочем, я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы старая германская элита, среди которой водятся такие настроения, как можно скорее состарилась и умерла, а у новой элиты, выросшей уже при Континентальном альянсе, чтобы и мысли не возникло о его разрушении.

– Так будет лучше всего, – сказала Антонова, – пусть германская элита становится нашей элитой, приезжает, поступает на службу, зарабатывает регалии, а потом и оседает в России навсегда. Сибирь и Дальний Восток уже сейчас глотают малоземельных германских крестьян как древний Молох, а их дети и внуки станут уже русскими.

– Кстати, – кивнул своим мыслям император, – как я понимаю, там, на Кавказе, наблюдать пролет «тунгуса» через атмосферу будет физически невозможно. Команда Белопольского сможет начать наблюдение только после того, как наш небесный странник, следуя по своей орбите, удалится на некоторое расстояние от места прохождения через атмосферу…

– Наилучшие условия наблюдения пролета «тунгуса», – сказала Антонова, – будут в нашей передовой базе Северного флота Порт-Баренц, расположенной на Груманте в глубине Адвент-фиорда. И наблюдать за пролетом должны как раз не астрономы, а штурманы кораблей и артиллерийские офицеры. Точка входа в атмосферу, курс, высота цели, а также точка выхода. Было бы не вредно, пока есть время, перевести в тот район «Москву». Чем черт не шутит – быть может, если вывести ее прямо к кромке льдов, то пролетающего «тунгуса» возьмут на сопровождение ее радары ПВО. Данные, полученные в Порт-Баренце, позволят нам проверить и уточнить наблюдения, которые будут сделаны в Абастумане. И даже больше – предварительная информация поступит сюда почти сразу как случится прохождение, когда штурманы военных кораблей сверят между собой полученные данные. Несколько часов выигрыша во времени, возможно, окажутся решающими.

– Да уж, – сказал император Михаил, – Грумант оказался воистину ценным приобретением. А то бы и ходили, как Ники, вокруг да около. А там одни сельдь с треской чего только стоят. Теперь любой мужичонка из глубинки, если он не пьяница и не лентяй, раз в неделю способен порадовать себя и свою семью соленой или мороженой рыбой. Тоже получается еще один хлеб, как и картошка. Если у страны есть рыба, то голодать она не будет. А норвежцы перебьются – у них свое море под боком, где той же рыбы вполне достаточно. Впрочем, это не тема для сегодняшнего разговора. Давайте-ка закругляться, уважаемая Нина Викторовна, ибо впереди дел столько, что все их разом и не переделать.

18 июня 1908 года. 19:55. Македония (Западная Румелия).

Революции, даже в Турции, никогда не делаются с бухты-барахты. Принять решение начать революцию и приступить к процессу захвата власти – в действительности разные вещи. Тем более что среди турецких офицеров у революционеров нашлись не только сторонники, но и противники.

– Никак нельзя нарушать единство турецкого народа в этот роковой момент, когда на Османскую империю ополчаются все соседние страны! – говорили они. – Сплотимся вокруг султана Абдул-Гамида Второго, как тридцать лет назад вокруг него сплотились наши отцы; и только когда все закончится, потребуем от него восстановления действия конституции 1876 года.

– Вы полные идиоты, – отвечали оппонентам сторонники немедленной революции Энвер-бей и прочие младотурки, – когда все закончится, то не останется никого, кто мог бы предъявлять хоть какие-то требования. И самой Османской империи тоже не останется, ибо Белый Царь, затеявший эту войну, жесток и немилосерден. Никто из его врагов не смог похвастаться долгой и счастливой жизнью. Все они умерли в ужасных мучениях. Этот достойный сын иблиса и предводитель неверных, названный именем самого воинственного из ангелов, намерен не оставить от нашего государства и камня на камне. Единственный способ избежать этого ужаса – взять власть и объявить о выполнении новым правительством всех условий Берлинского трактата, даровании неверным равных прав с мусульманами и восстановлении всех гражданских свобод. Тогда страны, зависимые больше от Европы, чем от России, воздержатся на нас нападать, а ярость славян, рвущихся отомстить нам за века так называемого ига, значительно снизится. С Сербией, Болгарией и Черногорией, если их не поддержат другие, наша армия справится. Не может не справиться. А после того как все это закончится, нам сначала потребуется укрепить османское государство, изрядно обветшавшее при бездельнике Абдул-Гамиде, и лишь потом предъявить неверным счет за все наши неприятности. А пока, как говорят франки: свобода, равенство, братство. Вот именно что только пока.

– Вы полные безумцы, – отвечали младотуркам самые вменяемые из оппонентов, – пока вы будете решать вопрос о власти, сербы и болгары возьмут вас голыми руками. Зачем им крошки свободы с нашего стола и обещания счастливой жизни, если война принесет им все и сразу? Единственная возможность сделать поражение от неверных не столь унизительным заключается в том, что наши победители передерутся между собой за отвоеванные у нас земли.

Так бы и длились эти споры до бесконечности без всякой революции, ибо никакая горстка вождей саму революцию не делает. Им нужны сподвижники, проникшиеся идеей и готовые идти до конца, а также массы «пехоты», истово ненавидящие прежний режим и ждущие только «мудрых» указаний прославленных вождей. А у режима, соответственно, на тот момент не должно быть ни того ни другого. Со вторым пунктом султан Абдул-Гамид, разложивший государственную машину и отворотивший от себя общественное мнение, справился самостоятельно, но и у революционеров-младотурок для осуществления переворота силенок до поры тоже было маловато.

Но тут идейному вдохновителю этого буржуазно-националистического движения, поэту-просветителю, светочу идей секуляризма, вечному врагу ислама и самого Аллаха, а по совместительству врачу Абдулле Джевдету, вздумалось покинуть тихую уютную Швейцарию и на одном их последних Восточных Экспрессов (несмотря на явную угрозу войны, поезда ходили до последнего момента) и прибыть в Стамбул, чтзбы личным участием поддержать находящуюся под ударом Родину. Там он был почти немедленно схвачен тайной полицией и сутки спустя удушен в тюрьме шелковым шнурком. Эта смерть, такая вполне либерально-дурацкая, и в то же время тоталитарно-жестокая и бессмысленная, всколыхнула просвещенное турецкое офицерство. И ведь, в самом деле, для власти султана этот человек был опасен примерно так же, как назойливо жужжащая муха – не более того.

Не прошло и двух дней с момента этой смерти, и в Ресене восстал батальон Ахмед Ниязи-бея, к которому почти сразу стали присоединяться другие турецкие воинские части. Не обошлось тут и без Энвер-бея и его прославленных молодцов. И в то же время треть личного состава Третьей армии осталась верной властям в Константинополе. Начались переговоры повстанцев с «верными», чтобы они тоже повернули штыки за свободу и демократию, а Ахмед Ниязи-бей, заделавшийся у заговорщиков кем-то вроде министра иностранных дел и одновременно министра пропаганды, принялся направо и налево фонтанировать воззваниями, предназначенными как главам иностранных держав, так и немусульманскому населению Османской империи. В то время как за Босфором и Дарданеллами все было пока спокойно, европейская часть Оттоманской Порты стала напоминать побулькивающий на огне горшок с кипящими нечистотами. Но кроме немногочисленного греческого населения Македонии, из иноверцев на эти воззвания демонстрациями поддержки не откликнулся больше никто. Из всех христиан только грекам совершенно не понравилась та мысль, что они неожиданно для себя могут оказаться в Болгарии, как это и должно было случиться по Сан-Стефанскому миру. Поэтому они в своем большинстве поддержали младотурецкую революцию, а часть отрядов македономахов присоединилась к турецкой армии в ее борьбе против сербских и болгарских четников.

В ответ на этот хаос у разделившихся внутри себя турок четники-болгары существенно активизировали свои действия, атаковав мелкие османские гарнизоны и во многих местах разрушив железную дорогу, соединяющую Скопье и Салоники. В результате этого Третья турецкая армия, вне зависимости от политических пристрастий ее командиров, стала напоминать дождевого червя, разрубленного заступом на несколько независимых друг от друга частей. У болгарских партизан из «правого» крыла ВМОРО[31] неожиданно в большом количестве нашлись снайперские винтовки (и люди, умеющие ими пользоваться), переносные пулеметы, а также минометы. Три года работы русских инструкторов и поставщиков вооружения не прошли даром. В результате турецкие части, вступившие в бои с неожиданно обнаглевшими четами, стали нести неоправданно большие потери, а гораздо хуже вооруженные и дисциплинированные отряды македономахов и вовсе погибали до последнего человека. И в то же время по четам правого крыла ВМОРО (а других крыльев у нее на тот момент и не осталось) был распространен приказ Бориса Сафарова не чинить никаких утеснений мирному населению сербского, греческого, румынского или даже мусульманского происхождения. (Впрочем, точно такой указ издаст и царь Борис Третий, проходящий школу управления у адмирала Ларионова; но это случится уже позже, когда границу Македонии и Фракии перейдут дивизии регулярной болгарской армии, победоносно начавшей свою Македонскую кампанию.)

Случилось это рано утром восемнадцатого июня, когда хаос в Османской империи достиг своего максимума. Но еще раньше на север Албании вторглась черногорская армия и одновременно она же вошла на территорию Новопазарского Санджака, турецкой территории, последние тридцать лет оккупированной Австро-Венгрией. На Боснию и Герцоговину у австрийцев хотя бы имелась филькина грамота в виде решения Берлинского конгресса, а вот Санджак они контролировали, как это говорится, «по нахалке». При этом черногорские войска старались избегать столкновения с австрийскими частями, а те только слали запросы в Вену с вопросом «что делать?». Некоторое время между дипломатами и военными шла борьба мнений, в которой победил эрцгерцог Франц-Фердинанд, прямо объяснивший своему дяде, что из-за этой черногорской провокации явно торчат уши царя Михаила, который только и ждет, чтобы австрийская армия начала войну с кем-то из его союзников. В результате император Франц-Иосиф принял решение войска выводить – и утром все того же восемнадцатого числа на север потянулись длиннющие обозы. Австрийцы потащили с собой все, что можно было увезти гужевым транспортом; впрочем, им в этом никто и не препятствовал.

Что же касается болгарской армии, то ее главной целью было отрезать третью турецкую армию в Македонии от второй, защищающей подступы к Стамбулу, а также занять ключевые пункты, которыми являлись Салоники и Скопье. При этом сербы, целью которых на первом этапе была Косово и Митохия, должны были присоединиться к болгарскому наступлению на сутки позже. Первые же бои показали туркам, что болгарская армия значительно опаснее болгарских же четников. Да, на ее вооружении почти не было специальных горных пушек, но их с успехом заменяли минометы. А если бой шел на относительно ровных участках местности, то в дело тут же вступали поставленные Россией трехдюймовки, шквалом шрапнели выкашивающие ряды турецкой пехоты. Штыковые атаки болгарской армии случались нечасто, но уж если это происходило, то турецкое подразделение истреблялось до последнего человека, пощады не было никому. К тому же нередко в самые горячие минуты боя откуда-то с тыла турецкие позиции атаковали болгарские четники, что в большинстве случаев приводило к беспорядочному отступлению или даже бегству османских солдат.

Если в Македонии наступление болгарской армии развивалось довольно быстро, имея перед собой решительные цели, то во Фракии болгарские части продвигались вперед медленно, осторожно, наощупь обходя фланги Андрианопольской группировки турецкой армии. Константинополь, если его доведется брать болгарской армии, царь Борис оставил себе на сладкое – на тот момент, когда болгарская армия полностью съест и первое, и второе блюда нынешнего банкета. После разгрома третьей турецкой армии и полного освобождения всей территории Македонии болгарское командование рассчитывало сосредоточить в восточной Фракии группировку, по силе многократно превосходящую противостоящие ей турецкие войска. А там, глядишь, и русские братушки подтянутся.

«За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь, – сказал адмирал Ларионов генералу Вазову. – Тем более что Фракия – это такой жирный заяц, который и сам никуда не убежит, и у соседей руки коротки за него схватиться.»

А у «соседей», обожающих таскать куски с чужого стола, дела шли не очень. В Греции война была крайне непопулярна, тем более что значительная часть ее населения поддержала в развертывающейся войне не сербов, черногорцев и болгар, а как раз-таки турок, точнее, младотурок. Греческие власти, конечно же, хотели заполучить в свое распоряжение Смирну и средиземноморское побережье Анатолии – так же, как они хотели взять себе Салоники, Албанию, да и всю Македонию разом, но воевать за это у Греции пороха не хватало. Однако в ближайшее время ситуация должна была измениться. Почувствовав угрозу поражения турецкой армии, к греческой границе потянулись колонны беженцев, спасающихся от победоносно наступающей болгарской армии. Все эти люди неплохо себя чувствовали и при турецкой власти. Торговали, давали взятки, доносили на неблагонадежных соседей и до самого конца надеялись, что после разгрома Турции Македония отойдет именно к Греции – на основании того, что она была неотъемлемой (хоть и варварской) частью Древней Эллады. Но высшие силы решили все иначе, отдав эти земли Болгарии, и потому сейчас эти люди бежали прочь с земли своих предков. И при этом никто их не гнал, кроме их же рухнувших надежд и неумеренного гонора. И когда они дойдут до границы, греческим властям придется делать непростой выход. С кем им быть в этот роковой час: с русскими, болгарами, сербами и черногорцами, а может, присоединиться к туркам? или же, подобно страусу, поглубже засунуть голову в песок?

Но младотуркам было уже не до греков и их надежд. Они отчаянно сражались за собственные рухнувшие надежды, и эта борьба была безнадежна и бессмысленна. Ни одно европейское государство так и не ответило на воззвания Ахмед Ниязи-бея. Во-первых – противоречить императору Михаилу дураков нет, а во-вторых – тот представлял собой даже не турецкое государство, а всего лишь группу офицеров-заговорщиков. Организовывать же марш преданных им войск на Стамбул для того, чтобы взять власть, так сказать, в общегосударственном масштабе, во время войны с Балканским союзом у младотурок возможности не имелось. Пораженная хаосом изнутри и теснимая на всех направлениях извне третья турецкая армия фактически уже потерпела поражение, хотя ее агония могла продолжаться еще долго.

22 июня 1908 года. Российская империя, Привисленские губернии, Келецкая губерния, уездный городок Олькуш. Летний полевой лагерь балтийского корпуса морской пехоты.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Уже три дня как мы на месте. Этот Олькуш – такая глухая дыра на границе с Австрией, сонная и пыльная по летней поре, – кажется, что, приехав сюда, попадаешь прямо в девятнадцатый век. Пыльные немощеные улицы, местами изрядно обветшавшие дома и обыватели, которые стремятся показать себя важными господами, но на самом деле являются обыкновеннейшими провинциалами. Да и населения в этом Олькуше тысяч пять, не более. О будущем этого городка говорит только новенькая, меньше года назад отстроенная железнодорожная станция с двумя платформами и четырьмя путями; развалины же некогда принадлежавшего польским королям Олькушского замка свидетельствуют о его прошлом. Основным же смыслом существования Олькуша в наши дни считается рудник цинковых руд.

Глубоко вздохнув, господин Бережной сказал, что именно в Олькуше тянул лямку офицера-пограничника один из его любимых литературных героев. И что тут все как в той книге, так что окажется, будто он уже один раз бывал тут лично.

Но главной достопримечательностью Олькуша (а также, как я понимаю, источником средств к пропитанию некоторых его жителей) является государственная граница Российской империи с Австро-Венгрией, проходящая километрах в десяти южнее железнодорожной станции. По ту сторону границы, еще в пяти километрах южнее по территории Австро-Венгрии, проходит параллельная железнодорожная ветка, а на ней находится узловая станция и одноименный городок Тшебиня. Всего через Татры и Карпаты вглубь Австро-Венгрии ведут шесть проходимых перевалов, и тот, что расположен за городом Тшебиня, самый западный из них. Но главное заключается в том, что проходящие через него шоссейная и железная дороги ведут напрямую к городу Прессбургу, который господин Бережной упорно называет Братиславой. А оттуда до австрийской столицы – всего пятьдесят пять километров. Как говорят шахматисты, прорыв корпуса генерала Бережного в этом направлении обозначает «шах и мат» зловредному Двуединому Уродцу Европы. Австрийские и венгерские войска[32], разумеется, всеми силами будут препятствовать нашему прорыву, но не думаю, что у них хоть что-нибудь получится. Корпус морской пехоты генерала Бережного – тяжкий млат, а Австро-Венгрия – это даже не стекло, а склеенная из осколков фаянсовая ночная ваза.

Сразу после прибытия генерал Бережной нанес визит в дислоцированный в Олькуше штаб четвертого пограничного отдела[33] и навел там преизрядного шороху. Еще бы – генерал-лейтенант, зять царя и прославленный герой сражений с японцами (слава которых, по моему мнению, изрядно преувеличена). Но, как я уже говорил, лежит на господине Бережном какая-то тень, – или, скорее, отсвет славы иного мира, – и его приказания, даже отданные тихим негромким голосом, исполняются тотчас и без всяких оговорок. Вот и в этот раз подполковник пограничной стражи Теплов, едва прочтя поданную генералом Бережным бумагу с полномочиями, чуть не грохнулся в обморок. Да и было ему с чего паниковать. С момента предъявления этой бумаги четвертый пограничный отдел так же переходил в полное и безоговорочное подчинение генерала Бережного, – и неглупому, в общем-то, человеку сразу стало понятно, что привычная, полная рутины, служба заканчивается, а впереди его ждут тяжкие хлопоты угрожаемого периода, а следом – ВОЙНА. По другому поводу пограничную стражу переподчинять армейскому начальству не будут.

Прежде пограничная стража в основном боролась с караванами контрабандистов, стремящихся провезти дорогой товар в обход уплаты российских таможенных пошлин, и полностью игнорировала людей, не имевших при себе ничего ценного. Но в условиях надвигающейся войны это было неправильно, тем более что австрийские начальники на той стороне уже прослышали о прибытии в летние лагеря корпуса морской пехоты, так что требовалось резко урезать их доступ к информации. А в том, что вместе с контрабандистами с той стороны пойдут шпионы, не было сомнений ни у меня, ни у генерала Бережного. Человеком, которому вменялось решить этот вопрос, оказался генерал-майор Гордеев, командир отдельной егерской бригады, на время боевых действий подчиненной корпусу Бережного. Насколько я понял при первом же взгляде на этого человека – как он двигается, смотрит и говорит, – он одной крови с генералом Бережным и подполковником Бесоевым. Его егеря во взаимодействии с русскими пограничниками должны были перекрыть границу на замок, а по получении команды «Шторм» сделаться передовым отрядом корпуса, выискивающим для него наиболее выгодное направление прорыва.

Егеря – это такие люди, которые, одетые в специальные маскировочные костюмы, в лесу или в горах умеют вести себя так, будто их там нет. Заметить егеря, когда он не хочет показываться на глаза, можно только непосредственно наступив на него ногой или задев рукой. Эти воины-невидимки и стали той сетью, в которой запутывалась вся пересекающая границу рыба, от мелких плотвичек до огромных сомов. Это я говорю потому, что прежде разную мелочь вроде типа крестьян, потерявших лошадь, корову, козу или собаку, взашей гнали обратно, лишь изменяя после этого расположение постов и секретов; теперь же их свозили в специально приготовленное место, где с ними принимались работать сотрудники ГУГБ. Отпускать кого-либо обратно в Двуединую монархию строжайшим образом запрещалось.

Кроме того, на основании оперативной разработки местных пограничников и Олькушского уездного управления ГУГБ подверглись аресту все местные жители, подозреваемые в содействии контрабандистам и австрийским шпионам. Причем арестовывали их вместе с семьями, а достаточно зажиточных – вместе с работниками. Если подтвердится виновность главного фигуранта, то он получит десять лет каторги без права переписки, а его родные – высылку на вечное поселение в такие отдаленные места, куда еще не ступала нога честного серба. А если в семье есть малолетние несмышленые дети, то их изымут и передадут в специальное заведение, которое вырастит из них верных янычар царя Михаила… И стон пошел по всем окрестным местам, но в ГУГБ офицеры сделаны из железа, да и егерей невозможно разжалобить песней об «оставшихся дома голодных детишках».

И вот сегодня стало понятно, к чему была такая тщательная секретность. Еще со вчерашнего вечера на станцию Олькуш стали прибывать особые литерные эшелоны – они перевозили то, о чем австрийскому командованию знать не следовало. На восьмиосных платформах двойной мощности (обычно предназначенных для перевозки стволов морских артиллерийских орудий главного калибра) покоились боевые машины из будущего, в глубокой тайне доставленные из Порт-Артура. Когда я увидел, что таилось под просторными брезентовыми чехлами и тюками соломы, меняющими форму груза, то у меня буквально пропал дар речи. Самоходные сухопутные мониторы с пушками корабельного калибра тяжко попирали землю весом своей непробиваемой брони. Но, как выяснилось, они довольно проворны на своих гусеницах и способны пройти там же, где проходит обычная пехота. Таких машин прибыло всего десять штук, но перед такой тяжкой мощью не устоит никакая оборона. Их младшие братья были полегче, с броней, защищающей только от пуль и снарядных осколков, но при этом их прибыло целых сорок штук; а также оказалось, что они неплохо плавают и перевозят, помимо своей команды, еще семь бойцов в полной экипировке. Совсем уже огромные машины, прибывшие в количестве восемнадцати штук, напоминающие стальной дом, вооруженный длинноствольной шестидюймовой пушкой, оказались самоходными гаубицами, способными забросить свои снаряды почти на тридцать километров. Были там еще машины непонятного для меня назначения: одни – с длинными трубами на колесных машинах, а другие – на широких гусеницах, с установленным поверх корпуса подобием пчелиных сот. Уж эти агрегаты точно не вызывали у меня никаких ассоциаций. Когда я попробовал расспросить о них генерала Бережного, он махнул рукой и сказал, что действие этих машин лучше один раз увидеть своими глазами, чем услышать об этом сто рассказов. Впечатлений будет много, а еще больше их будет у тех, кто попадет под удар этих машин, но поделиться ими они смогут только со Святым Петром. Наверное, это какие-нибудь лучи смерти или что-то вроде иерихонских труб… Еще я узнал, что при разгроме Японской империи все это богатство осталось практически невостребованным, так как война шла преимущественно на море; и вот теперь ярость этого оружия предстоит испытать на себе зазнавшимся в своей гордыне австриякам.

Теперь я понимаю, что именно здесь, под Олькушем, австрияки получат смертельный удар, от которого уже никогда не смогут оправиться. Косвенно это соображение подтверждает то, что по соседству с нами (только не на границе, а чуть вглубь русской территории) лагерями встали несколько кавалерийских корпусов под общим командованием генерала Брусилова. Совсем недавно (наверное, по наущению пришельцев из будущего) в русской армии стали изымать кавалерийские дивизии из состава армейских корпусов, собирая конницу в особые ударные кулаки. По новой тактике пехота должна пробить во фронте дыру, в которую устремится более подвижная кавалерия, довершающая разгром врага. И еще один немаловажный фактор…

– Понимаешь, Георгий, – сказал мой наставник, – здесь, по эту сторону гор, живут такие люди, галичане-лодомеритяне, которые и сами не знают, кто они такие. Частью они поляки, частью украинцы-галичане. Поляки переживают крах своей империи Ржечи Посполитой, которую они промотали, воеводствуя в своих огородах, а у галичан не все в порядке с верой. Они не честные православные (подобно нам с тобой), и не католики (как поляки, чехи или словаки), а мутанты-униаты – люди, продавшие свое духовное первородство за миску чечевичной похлебки. Такой народ будет недоволен любой страной, в которой ему доведется жить, и любой властью, но при этом никогда не сможет создать ничего своего, а сможет только разрушать. Поэтому мы не рассчитываем здесь ни на какую поддержку, а сопротивление нам эти люди могут оказывать, только нагадив из-за угла. Но зато в горах и за ними живут словаки, которые значительно прямее и честнее местных обитателей. В настоящий момент правящие ими венгры воспринимаются этими людьми как жестокие угнетатели, а мы, русские – как освободители.

– Но почему венгры стали угнетателями? – спросил я. – Ведь еще шестьдесят лет назад они сами страдали под жестоким гнетом Габсбургов и даже устраивали восстания, чтобы выйти из состава австрийской державы. И что с ними случилось потом, что он их тирании в Австро-Венгрии стонут все народы, кроме немцев?

– Запомни, Георгий, – ответил мне генерал Бережной, – очень многие бедные и обиженные, заполучив в свои руки власть, сами становятся жестокими угнетателями, куда там прежним хозяевам. Такое случилось и с венграми. Еще при прошлом австрийском императоре власть в Австрии принадлежала только немцам, – и венгры, которых было больше, возмутились этим фактом и подняли восстание. Несмотря на то, что русский император Николай подавил это восстание и восстановил власть Габсбургов, император Франц-Иосиф понял, что если все оставить как есть, то такие восстания будут случаться непрерывно. Тогда он решил разделить власть между немцами и венграми, и это решение продлило существование Австрийской империи практически на полвека. Кстати, ты знаешь, в чем сходство и в чем ключевое различие между Австрийской и Российской империями?

– Наверное, в том, что русские – православные, а австрийцы – католики, – сказал я. – А сходство в том, что Россия и Австро-Венгрия – очень большие государства, за это называемые империями.

– Нет, – ответил господин Бережной, – сходство вот какое: и Россия, и Австро-Венгрия – многонациональные государства. При этом составляющие их нации друг другу даже не родственники. А различие заключается в том, что в России есть устойчивое ядро – русский народ, вокруг которого собираются остальные народы; в Австро-Венгрии же такого ядра нет, и каждый сам за себя и против всех остальных. Благодаря этому фактору лоскутное одеяло Европы в нашем мире разлетелось на составляющие его клочья; и здесь, в этом мире, мы лишь хотим сделать этот процесс быстрым и безболезненным. Если ты хочешь, чтобы созданное тобой государство существовало долгой счастливой жизнью, тебе следует позаботиться о том, чтобы количество сербов в нем как минимум вдвое превышало численность всех остальных вместе взятых народов.

Я вспомнил, что примерно о том же мне толковал и Николай Бесоев. Или я сумею создать из разнородных компонентов единый югославский народ, или через некоторое время все рухнет в тартарары, потому что люди не захотят жить в чужом для них государстве.

– Сербское ядро, – сказал господин Бережной, – должно стать первым этапом создания единого народа, но избегай включать в состав своих сограждан совсем уж чужеродные элементы…

– Наверное, вы, Вячеслав Николаевич, имеете в виду босняков-мусульман? – спросил я.

– И их тоже, – ответил мой собеседник, – но еще в большей степени это касается албанцев. Сейчас они кажутся тебе дружественно настроенными, но подумай о том, что может случиться за сто ближайших лет. Албанцы, как и прочие мусульмане, унаследовали от седой древности обычай брать в жены вдов своих погибших братьев и боевых побратимов, а также усыновлять их детей. Благодаря подобным порядкам у таких народов не бывает сирот, а женщины продолжают рожать и воспитывать детей, несмотря на гибель мужчин на войне. Поэтому в случае каких-нибудь потрясений и потерь, на которые так богат двадцатый век, численность албанцев и босняков будет восстанавливаться гораздо быстрее, чем численность сербов, черногорцев и хорватов. Имей это в виду, а также помни, что мусульмане и хорваты – в том виде, в каком они существуют сейчас – никогда не будут считать Великую Сербию своей родиной матерью, вместо того она будет им мачехой. Рано или поздно такая реакция неизбежна, и тебе следует хорошенько подумать над тем, что надо сделать, дабы предотвратить этот исход.

Слушая эти слова, я вспомнил, что получил сообщение о том, что наша сербская армия уже два дня продвигается по Косово и Метохии, оттесняя турок к югу, и что в этой стране, исторической сердцевинной части Сербии, сейчас живет довольно много албанцев, поселившихся там при турецкой власти. В сербов их не превратить, но они должны почувствовать себя своими среди нас. СВОИМИ, а не просто равноправными. Возможно, это будет одна из важнейших моих королевских забот…

25 июня 1908 года. Македония, окрестности города Куманово.

Первая болгарская армия подошла к Куманово с востока, в яростном грохоте пушечной канонады. На горной дороге, прихотливо виляющей вместе с горным ущельем, ей пришлось непрерывно преодолевать ожесточенное сопротивление турецких заслонов. Каждый изгиб дороги, за которым позиции османских солдат оказывались недоступны для полевых трехдюймовок[34], каждая удобная складка местности использовались для того, чтобы разместить там роту или батальон аскеров, намеревавшихся по максимуму выпить болгарской крови и отойти на следующий подходящий рубеж. Но вот неожиданно[35] раздаются частые хлопки минометных выстрелов – и мины, пронзительно свистя, отвесно рушатся прямо на турецкие позиции, в окопы и за насыпи-куртины, за которыми аскеры рассчитывали укрываться от ружейного и шрапнельного огня.

Этих восьмисантиметровых минометов много, они просты и легки в переноске, и под прикрытием их шквального обстрела болгарские солдаты сближаются с заслоном, чтобы ревущей живой волной броситься в штыки. Турецкая артиллерия ничего не может поделать. Минометов у болгар много, и они буквально засыпают позиции турецких топчу (пушкарей) градом каплевидных оперенных подарков. Когда живая волна доходит до позиции врага, в живых не остается ни одного аскера. Если сначала наступление за огневым валом у них не особо получалось, то после нескольких боев минометчики набили руку так, что все мины теперь достаются исключительно врагу, и ничего не падает на головы своей атакующей пехоте.

Последняя попытка задержать болгарское наступление состоялась на господствующих высотах перед рекой Пчиней, которые перекрывали выход из ущелья. Старая дорога, узкая и пыльная, с крутыми поворотами, огибала эти три невысокие горушки с северной стороны, а новая… новую, южнее высот, еще не построили. Оборону в наскоро построенном укрепрайоне (ковырять каменистую почву заступами – еще то удовольствие), разместившемся на месте болгарского села Облавце, занял полк низама (регулярной армии) усиленный пулеметной командой (4 картечницы времен войны за освобождение Болгарии). По крайней мере, у каждого аскера этого полка наличествовала штатная винтовка маузера образца 1890 года, а также запас патронов. А то в некоторые подразделениях редифа (ополчения из запасных) до трети солдат вообще не имели огнестрельного оружия, а находящиеся на вооружении стволы в большинстве своем представляли собой оружие времен прошлой русско-турецкой войны.

Первая (пробная) атака болгарских солдат захлебнулась под громовой стрекот картечниц и ружейные залпы аскеров, засевших в своем укрепрайоне. Впрочем, открывшие огонь картечницы сразу выдали себя облаками плотного белого дыма, ибо их патроны были снаряжены черным порохом. Но из-за обширного открытого пространства перед турецкими позициями для минометов с предельной дальностью в два с половиной километра безопасная дистанция стрельбы со стороны обратных скатов высот оказалась великовата. Поэтому болгарскому генералу Стефану Тошеву, как раз перед войной назначенному командовать первой армией, пришлось останавливать движение подразделения, сгонять всех на обочину и вытаскивать из самого конца колонны приданный его армии отдельный тяжелый артдивизион: двенадцать новеньких русских пятидюймовых гаубиц образца 1907 года. Собственно, болгарской эта воинская единица была лишь частично. Ездовые, заряжающие, подносчики снарядов были болгарами, а офицеры, командиры орудий и наводчики являлись подданными его Императорского Величества Михаила Александровича. Впрочем, у каждого русского специалиста имелся болгарский дублер, обучающийся работе с новой техникой по принципу «делай как я».

Но это все лирика. Дивизион бодро проследовал мимо сошедших на обочину пехотных полков, на S-образном повороте дороги развернулся в линию поперек основного направления стрельбы. Ловкие как черти ездовые отцепили лошадей от передков, а передки от орудий. Заряжающие раздвинули станины и уперли в землю сошники (прощайте, однобрусные лафеты), а наводчики закрутили маховики наводки, из походного положения поднимая стволы до минимальной боевой отметки «прицел двести». Заряжающие уже раскрыли передки и тащат к орудиям ящики, в каждом из которых упакованы по два осколочно-фугасных снаряда вместе с зарядами раздельного заряжания, телефонисты тянут провод от НП к огневым, а командир дивизиона подполковник Иван Раков на наблюдательном пункте уже колдует над новейшим механическим ПУАО[36]…

Пристрелочный выстрел одним орудием – и столб пыли, вздыбленной земли и густого дыма встает с недолетом и чуть левее цели. Поправка. Второй снаряд ложится почти так, как надо, а третий идет точно в цель – и дивизион переходит на беглый огонь. У гаубиц с раздельным заряжанием он не очень-то быстрый, два выстрела в минуту, но построенным на скорую руку турецким укреплениям хватает и того. Грохочут выстрелы, отскакивают от орудий дымящиеся и звенящие гильзы, а там, где окопались аскеры, летят во все стороны обломки укреплений и фрагменты тел и вздымаются в небо черные дымные клубы. Это первое явление на поле боя скорострельных гаубиц с раздвижными лафетами и первый случай массированной артиллерийской подготовки.

Генерал Тошев, стоя на пригорке, в волнении кусает растрепанный ус и приговаривает: «так тебе, курва, так, так, так!». Самых современных скорострельных трехдюймовок и четырехфунтовых пушек времен войны за Освобождение в первой болгарской армии по два полка на каждую дивизию, – но даже если собрать их все на одном месте, им ничего бы не удалось сделать с этой османской позицией. Поражать цели на гребне и на обратном скате высот не позволяет настильная траектория ведения пушечного огня. А вот гаубицы братушек смогли достать зловредные турецкие картечницы – да так, что любо-дорого посмотреть!

Под прикрытием этого обстрела воодушевленные его мощью болгарские пехотинцы сближаются с вражескими позициями до минимально безопасного рубежа. И вот, когда падает последний снаряд, раздаются команды: «Вперед!», «На нож!» (В штыки) – и ревущая от ярости масса солдат первой Софийской дивизии поднимается в атаку живым человеческим прибоем. Они не бегут, они летят вперед – и никому из врагов не будет от них пощады. Навстречу раздаются нестройные выстрелы, жалкие на фоне ревущей живой волны. Турецкие картечницы частью разбиты прямыми попаданиями, а частью перевернуты и приведены в негодность, поэтому, не встречая серьезного сопротивления, болгарские солдаты со штыками наперевес врываются на позиции турецкого полка – и начинается резня. Желающие увидеть своими глазами как это было, могут полюбоваться на картину болгарского художника Ярослава Вешина: «На нож». Турецких аскеров, которые подняли руки, тоже не миновала общая участь, ибо мстители не знали пощады, и к закату двадцать четвертого июня (а казалось, что вот только был полдень) болгарские войска захватывают вражеские позиции и поднимают над ними свой флаг. Победа? Да нет, только ее пролог. До окраин Куманово остаются еще четырнадцать километров и два рубежа турецкой обороны по руслам рек Пчиня, Липовка и Табанка, протекающих по окраинам самого Куманово.

После того как болгарская армия сломала сопротивление последнего заслона и вышла на равнину у Куманово, туркам стало еще кислее, ведь на попытки остановить болгарский натиск Энвер-бей (а именно он командует у Куманово) потратил не менее одной полнокровной дивизии из шести имевшихся в наличии. У турецкой группировки пока сохраняется преимущество в численности – шестьдесят пять тысяч аскеров против шестидесяти тысяч болгарских солдат в составе первой болгарской армии. Но не все на войне решается арифметическим подсчетами численности противостоящих армий. На самом деле положение турок выглядит безнадежным. Боевой дух турецких частей низок, значительную их часть составляют резервисты редифа и иррегулярные формирования, большинство солдат вооружены устаревшими винтовками с патронами под дымный порох, а у некоторых нет и того. Зато солдаты болгарской армии чувствуют себя на этой земле мстителями-освободителями, и от этого у них буквально вырастают крылья. Они лучше вооружены, не испытывают дефицита в снарядах и патронах, а их командиры используют самую эффективную в данный момент тактику.

И в то же время Энвер-бей не может просто уклониться от сражения и отойти на юг. Тут, в Куманово, предназначенном стать базой для отражения сербского наступления с севера (на приход с западного направления болгарской армии вообще никто не рассчитывал), сложены запасы для всей третьей (западной) турецкой армии. Больше половины входящих в ее состав османских дивизий сейчас ведут бои на севере с армиями Сербии и Черногории. Вывезти это имущество при отступлении невозможно – во всей армии не найдется столько обозов. И к тому же утрата района Куманово[37] будет означать, что несколько дивизий, ведущих боевые действия в Косово и Северной Албании, окажутся отрезанными от снабжения. А там сейчас черногорцы и сербы штурмуют древний Скутари (Шкодер), который защищает еще один сторонник младотурок, доблестный Эссад-Паша Топтани, албанец по национальности. Но вожди младотурецкой революции и, в частности, Энвер-бей, не знают, что на самом деле Эссад-Паша Топтани, как истинный албанец, люто ненавидит турок. Его самой затаенной мечтой является независимая Албания, желательно под его правлением… но, если что, он согласен и на должность премьер-министра.

Ночь прошла спокойно, а утром, на рассвете, Энвер-бей приказал всей имеющейся в его распоряжении артиллерии открыть огонь по высотам, занятым софийской дивизией, и одновременно бросил в атаку большие массы своих ополченцев из редифа, в обход высот с севера и юга. Но вышло не вполне удачно. Узкие долины ручьев, вдоль которых велась атака, заранее были пристреляны минометами, а там, где османской пехоте предстояло вылезать из оврага на ровное место и разворачиваться для атаки, болгары врыли в землю старенькие, но все еще надежные четырехфунтовки, заряженные шрапнелями, с взрывателями, установленными на картечь[38]. Против плотных масс пехоты, частично вооруженной разным дрекольем, это то что надо.

В то, что Энвер-бей, родившийся с шилом в попе, будет сидеть на этой попе ровно, не верили ни генерал Тошев, ни его русские советники. И в то же время вариантов для проявления хитрости у супостата было не много. Выбор подразумевался такой: либо ночной лобовой штурм, либо обходной маневр. Ночному штурму ощутимо мешало новолуние: в непроглядном мраке аскерам следовало бы идти в бой с фонарями, что, в общем-то, глупо… Так что турецкая атака должна была начаться в час между вторыми и третьими петухами, когда солнце еще не взошло, но уже отчетливо видно дорогу. Начинать атаку позже просто бессмысленно. Как только солнечный диск поднимется над вершинами гор, его лучи будут светить прямо в глаза турецким аскерам, в то время как болгарские стрелки смогут действовать с комфортом, как на стрельбище.

И вот когда турецкая пехота, охватывая фланги главной болгарской позиции, продвинулась вперед на пару километров, где-то вдали раздались приглушенные хлопки, а на головы аскеров стали со свистом падать мины. А ведь русло горного ручья или речки – отнюдь не проезжая дорога. Да, вдоль него, как правило, есть тропа, часто не одна; если не люди, так звери протаптывают себе пути, чтобы бегать туда-сюда по своим делам, – но эти тропы узки, местами проходят по крутым склонам, и в то же время полны препятствий вроде валунов, колючих кустов или даже упавших деревьев. Так что и без минометного обстрела аскеры, толпой пробирающиеся этим нехоженым путем, то и дело спотыкались, издавая звуки турецкой обсценной лексики, в которых имя Энвер-бея склонялось самым неуважительным образом. А уж когда на головы турок с неба стали падать мины, веселье приобрело особенный накал…

Тут надо сказать, что эти ополченцы были местными турками, происходящими из Монастира, Ресена, Куманово, Салоников и прочих иных мест Македонии, и то, что местные македонские болгары называли освобождением, для них выглядело иначе. Из привилегированного слоя населения они превратятся в граждан второго сорта, а то и в изгоев, которым больше не будет места на этой земле, – и эта мысль гнала их вперед, в атаку под минометным огнем, не хуже гортанных окриков чавушей (унтер-офицеров). Еще один рывок – и, падающие с ног, задыхающиеся аскеры оказываются на открытом месте, откуда они с относительной легкостью смогут атаковать позиции зловредных болгарских солдат. Но что это? Из-за малоприметных бугорков метрах в трехстах от того места, где они должны накопиться для атаки, прямо им в лицо летят клубы белого порохового дыма и грохочут артиллерийские выстрелы. Бах-бах-бах!!! И пронзительный свист картечи, в клочья рвущей тела людей в синих турецких мундирах. И так – несколько раз, пока уцелевшие не развернулись и не бросились неудержимо отступать в обратном направлении, напутствуемые довольно редким минометным огнем. На правом фланге болгарской позиции это случилось чуть раньше, на левом – чуть позже, но итог этой атаки турецкой армии был однозначен: залитая кровью земля и несколько тысяч мертвых и умирающих людей в синих мундирах, которые еще совсем недавно были живы и строили планы на дальнейшую жизнь. Некоторое время спустя на это место наведаются местные жители и, перерезая глотки, избавят от мучений тех аскеров, которые сами не успели испустить дух.

Но этот бой был только прелюдией, лишившей группировку Энвер-бея численного превосходства и надломившей дух турецких аскеров. А генерал Тошев уже выводит на исходные позиции для атаки 6-ю Бдинскую пехотную дивизию, солдаты которой так и рвутся доказать, что они ничуть не хуже элитных софийцев способны колоть турок в штыковой схватке. Построение – простое как орех. Софийцы на левом фланге, бдинцы на правом, полевая артиллерия открывает огонь гранатами и шрапнелями по турецким позициям, благо местность впереди ровная, и полевые пушки смогут действовать с полной эффективностью. Гаубицы подполковника Ракова, только что закончившие подавление турецкой артиллерии, пока молчат. Установленные на позициях за высотами, занятыми Софийской дивизией, они ждут случая, когда в пределах их досягаемости (9,5 км) появится что-нибудь особенно «вкусное». И это «вкусное», конечно же, появилось. Группа всадников начальственного вида остановилась на окраине селения Младо Нагоричане, чтобы смотреть в подзорные трубы в сторону болгарских позиций и рассылать конных нарочных к беспорядочно отступающим турецким подразделениям. На таком расстоянии от передовых вражеских частей турецкие офицеры не опасались огня болгарских трехдюймовок, которым для накрытия не хватало полутора километров дальности. Подполковник Раков лично рассмотрел это безобразие через стереодальномер, произвел вычисления на ПУАО, скомандовал телефонисту данные для стрельбы с поправками для каждой батареи и добавил: «… взрыватель осколочный[39]; и скажи, братец, Марку Анатольевичу[40], чтобы дал одну очередь[41] всем дивизионом – так сказать, для гарантии»…

Прошло чуть меньше минуты – и там, где располагались огневые позиции гаубиц, прогрохотало гулко и яростно, и после этого подполковник снова приник к стереодальномеру. Маленькие фигурки конных в синей форме, красных фесках и с золочеными эполетами на плечах продолжали суетиться и размахивать руками, не подозревая о предстоящей участи. А потом с небес точно на эту группу стали падать произведенные на русских заводах фугасные снаряды, начиненные секретной смесью из тротила, гексогена и алюминиевого порошка. Яркие вспышки взрывов, летящие во все стороны камни и вздымающиеся в небо клубы черного дыма не давали подполковнику рассмотреть детали происходящего. Но вот прогремел последний, двенадцатый разрыв, легкий ветерок сдул в сторону пыль и гарь – и стало видно, что там, где только что располагалось большое османское начальство, нет ничего, кроме разбросанных неподвижных тел и бьющихся в агонии лошадей…

Так прекратил свое существование Энвер-бей – несостоявшийся турецкий диктатор при бессильном султане, так и не ставший палачом армянского народа; а вместе с ним полегли и некоторые другие «герои» несостоявшейся истории, по которым в другом прошлом горькими слезами плакала пеньковая веревка. Эта же очередь поставила точку и на существовании всей Кумановской группировки османской армии…

Когда после завершения артподготовки болгарские дивизии поднялись в атаку, турки, уже осведомленные о гибели командующего, вылезли из окопов и побежали прочь от ощетинившийся штыками живой волны. Глядя на это, генерал Стефан Тошев пожалел, что в его распоряжении нет завалящего конного полка (этот род войск был не особо распространен в Болгарии, а единственная на всю армию кавалерийская дивизия действовала на Фракийском направлении). Впрочем, беглецы еще не знали, что весь их ужас только начинается. Распавшись на мелкие группы, они теперь могли стать добычей любой болгарской или сербской четы, да и албанцы к туркам-единоверцам, зашедшим в их село на предмет пограбить, относились весьма неодобрительно.

Но, как бы там ни было, уже к трем часам дня Куманово было полностью очищено от остатков неприятеля, а победившая армия принялась считать трофеи, и также своих раненых и убитых. До Скопье оставался один дневной переход, после чего задача, поставленная перед первой армией, могла считаться выполненной. Она не только разгромила сильную османскую группировку и обратила в бегство ее остатки, но и лишила турецкие войска всех запасов, а также предотвратила проникновение вглубь Македонии «союзных» сербских войск. Ведь если бы Куманово и другие части Македонии, разгромив турок, взяли сербы, то они вряд ли захотели бы передавать завоеванные земли законным болгарским владельцам. В нашей истории в Первой Балканской войне основной удар болгарских войск оказался нацелен на Константинополь, а на Македонском направлении действовала всего одна пехотная дивизия, которая просто не могла успеть везде и всюду. Царь Фердинанд, составивший такой план боевых действий, фактически собственными руками отдал Македонию сербам, а Салоники грекам, из-за чего впоследствии случилась Вторая Балканская война, а в Первой и Второй Мировых Войнах Болгария занимала отчетливо прогерманскую позицию.

Часть 31

25 июня 1908 года. 17:12. Гренландское море у летней границы паковых льдов, точка с координатами: 78 градусов северной широты 12 градусов западной долготы, ракетный крейсер «Москва».

Контр-адмиральское звание командир «Москвы» Василий Васильевич Остапенко получил еще по итогам японской кампании. Ничего особо героического крейсер «Москва» не совершил, но «способствовал» и «обеспечил», а посему звание, которое в старом мире могли присвоить только при выходе в отставку, в начале двадцатого века настигло заслуженного офицера с неизбежностью ньютоновского закона тяготения.

Звезд контр-адмирал Остапенко с неба не хватал и особого флотоводческого таланта не имел, но «хозяйство» у него всегда содержалось в порядке, а офицеры русского императорского флота, прошедшие на «Москве» стажировку, становятся перспективными кадрами для быстрого карьерного роста. К тому же, из-за того что «Кузнецов»[42] в данный момент стоял в Гельсингфорсе на приколе, «Москва» представляла флагман Особой Эскадры, который, наряду с «Адмиралом Ушаковым», десантными кораблями и обеими подводными лодками содержался при полных командах.

Восемь дней назад контр-адмирал Остапенко неожиданно получил приказ совершить переход из Кронштадта в точку с указанными координатами в Гренландском море, где следовало вскрыть особый пакет, доставленный на борт «Москвы» фельдкурьером из личной канцелярии Е.И.В. Михаила Александровича.

В точку с указанными координатами «Москва» пришла с ефрейторским зазором почти в сутки. Вот он, берег Гренландии – блестит полоской ледяных сколов на горизонте; вот они, плавучие льды на расстоянии прямой видимости, вот они, айсберги, отколовшиеся от того самого берега, вот они, чайки, вопящие будто базарные торговки… А вот и прочие красоты Северных Арктических морей, когда небо безоблачно, солнце ярко, вода синя. Но долго любоваться красотами северной природы контр-адмирал не стал, а первым делом, едва корабль лег в дрейф и остановил газотурбинные двигатели, спустился в секретный отдел и под роспись получил у особиста пакет с инструкциями, который тут же и вскрыл, предварительно убедившись в целостности печатей.

Не сказать, что содержимое Василия Васильевича сильно удивило. О падении Тунгусского метеорита он как-то подзабыл. По большому счету, такое событие – не тот случай, когда считаешь дни как до встречи с любимой девушкой. А вот руководство об этом помнило и просветило императора Михаила, а тот, получается, решил ничего не пускать на самотек. И потенциального нарушителя спокойствия местные астрономы, значит, обнаружили, и траекторию просчитали, перевернув представление о сценарии события с ног на голову… Ай да государь император Михаил Александрович, ай да молодец! Всегда бы так в нашей российской истории: чтоб власть действовала загодя и с точным расчетом, а не в пожарном режиме: держи вора, вокзал отходит…

Дочитав бумагу с присланной из Зимнего Дворца инструкцией до конца, контр-адмирал сунул ее во внутренний карман кителя. Пригодится еще; в любом случае, в операции, кроме него, будут также задействованы как штурманы БЧ-1, так и расчет зенитного ракетного комплекса «Форт»[43]. Штурманам предстоит проводить визуальные наблюдения пролета незваного космогостя, а операторы обзорной РЛС попытаются обнаружить и захватить[44] астероид своим радаром. На них-то и вся основная надежда – визуально плазменный след смогут наблюдать и местные специалисты с кораблей, стоящих на якоре в базе Порт-Баренц, но вот снять точные элементы траектории, причем уже после выхода объекта за пределы атмосферы, способен только обзорный радар комплекса «Форт». Это только стреляет морской аналог С-300 на двести километров по дальности и двадцать семь по высоте, а видит-то он гораздо дальше.

Через четверть часа в каюте у командира собрались самые важные на данный момент лица корабля. Командир штурманской БЧ-1 капитан первого ранга Виталий Птицын, худой мужчина с сединой на висках, почти достигший предельного возраста службы, и командир комплекса «Форт» капитан второго ранга Сергей Савельев. Взгляд у него был несколько усталый. Да, тяжела жизнь ракетчика-зенитчика в мире, где еще не придумали то, что он должен сбивать…

– Итак, товарищи, – сказал командир «Москвы», – выяснилась причина, отчего нас с такой спешностью гнали в этот квадрат Гренландского моря. Вот…

С этими словами контр-адмирал достал из внутреннего кармана присланную из Зимнего Дворца инструкцию и передал ее офицерам. Каперанг Птицын надел извлеченные из футляра очки и вместе с кавторангом Савельевым, почти соприкасаясь с ним головой, склонился над развернутым листком.

– Так, – через некоторое время сказал главный штурман «Москвы», – теперь понятно, к чему весь этот балет на льду. Чтобы понять, что каменная болванка неправильной формы при пролете через атмосферу будет вести себя как пьяная корова на льду, необязательно задавать вопросы артиллеристам, сойдет и любая гадалка. Точность прогноза будет примерно одинаковой.

– А ты что скажешь, Сергей? – спросил Остапенко у кавторанга Савельева.

– Я не уверен, – ответил тот, – что эту штуку можно взять радаром на сопровождение во время пролета через атмосферу, потому что плазменный кокон вокруг объекта, летящего в атмосфере со второй космической скоростью, никто не отменял. Правда, есть подозрение, что сама плазма отражает излучение ничуть не хуже, но тогда вместо точечного объекта мы увидим размытый хвост вроде кометного и элементы цели будут читаться неустойчиво… если их вообще удастся получить.

– Хорош точечный объект в километровых габаритах… – хмыкнул контр-адмирал Остапенко. – Но, Сергей, самое главное в этом деле – проследить траекторию астероида уже после того, как тот выйдет за пределы атмосферы. А там никакой плазмы уже быть не должно.

– Если хватит запаса по высоте и дальности, – кивнул кавторанг Савельев, – то отследим. Никуда он от нас не денется.

– А что если и в самом деле, – вздохнул главный штурман, – это терпящий бедствие комический корабль? При межзвездных переселениях они и должны быть огромными, чтобы перевозить по нескольку десятков тысяч людей сразу.

Кавторанг Савельев пожал плечами.

– Виталий Андреевич, – сказал он, – могу предложить встречную версию. Этот корабль давно потерпел свое бедствие и сейчас представляет собой мертвый корпус, заполненный космической пылью и высохшими мумиями своих создателей. При этом должен заметить, что когда там, в нашем будущем, на поверхность Земли падали наши земные аппараты, то они никогда не сгорали в атмосфере до конца, обязательно что-нибудь долетало до земли; а Тунгусский метеорит там, в нашем прошлом, испарился полностью и без остатка. Потому в выдохшееся ядро кометы, состоящее исключительно из обломочного материала и водяного льда, мне верится гораздо больше, чем в инопланетный космический корабль.

– Вообще-то, – сказал контр-адмирал Остапенко, – для нас нет никакой разницы, что это за штука и откуда она взялась. Нам важно определить ее траекторию и выяснить, куда на этот раз обрушится гнев Божий, и, в зависимости от этого, либо готовиться разворачивать спасательные работы, либо тихо злорадствовать. А может, и то и другое сразу. Так что за работу, товарищи. Надо как следует подготовиться к предстоящему событию, ибо не хотелось бы, чтобы что-нибудь пошло не так.

26 июня 1908 года. 14:06. Гренландское море у летней границы паковых льдов, точка с координатами: 78 градусов северной широты 12 градусов западной долготы, ракетный крейсер «Москва», правое крыло командирского мостика.

Настал тот самый день и час, в который, согласно сведениям, полученным астрономами, незваный гость должен пролететь над Гренландией. Небо было ясное, солнце, как и положено, находилось на юге со склонением к западу; погода стояла тихая, правда, на море играла небольшая зыбь, но раскачать корпус крейсера в одиннадцать тысяч тонн водоизмещения – задача не из простых. Одним словом, условия для наблюдения просто идеальные…

Командир крейсера контр-адмирал Василий Остапенко посмотрел на часы и хмыкнул. По уточненным в последние сутки данным, Событие состоится в восемь минут третьего по Пулковскому времени. Пора…

– Время, товарищи, – сказал он, собравшимся вокруг него офицерам «Москвы», – сейчас все и начнется…

Все присутствующие, не исключая и самого командира, взялись за бинокли, а каперанг Птицын прильнул к бинокулярной трубе[45]. При этом двое молодых офицеров из штурманской службы снимали на телефоны показания шкал вертикальной и горизонтальной наводки, а еще несколько человек нацелили подобные девайсы прямо в небо. Причем среди этих устройств несколько штук были довольно выдающихся характеристик и такой же выдающейся дороговизны – как, например, у замвоспита Лемешева, жена которого была, гм, бизнесменшей и могла побаловать благоверного эксклюзивными подарками. Впрочем, попав в прошлое, Константин Иванович вспоминал свою старую жизнь как кошмарный сон, хотя подарков бывшей благоверной выбрасывать не торопился. Поэтому – улыбнитесь, господин астероид, Вас снимают дорогущим (на 2012 год) устройством! При этом кавторанг Савельев находился в низах, на боевом посту обзорной РЛС, за спиной оператора, так что не мог наблюдать картины во все ее красоте, а прочая команда, за исключением находящихся на вахте, повылезла на палубу, в полном молчании ожидая предстоящего события.

– Цель! – подняв руку, крикнул старший артиллерийский офицер, он же командир БЧ-2.

И тут все присутствующие увидели на западе, с небольшим отклонением к югу, над самым горизонтом (высота над видимым берегом Гренландии около 10 градусов) довольно жирную, но неяркую точку. Видимый диаметр пролетающего объекта в начале пролета был примерно с одну двадцатую диаметра солнечного диска; постепенно разгораясь и забирая все выше и выше по небосводу, эта точка двигалась в северном направлении, оставляя за собой быстро тающий светящийся след. И в этот момент до офицеров донесся избыток чувств, высказанный кем-то из команды при помощи русской обсценной лексики… На него тут же зашикали, тем более что, поднимаясь по небосклону и смещаясь к северу, точка разгоралась все ярче и ярче, а след за ней стал распускаться во что-то подобное павлиньему хвосту комет. Вот объект прошел уже около половины предполагаемого пути и набрал такую яркость, что стал похож на искру электросварки.

– Есть контакт! – сказал командиру «Москвы» голосом кавторанга Савельева скрытый наушник корабельного переговорного устройства, – цель захвачена, ведем сопровождение…

«Ну все, – подумал контр-адмирал Остапенко, – если «Форт» взял цель, то дело можно считать сделанным, все прочее – просто приятное дополнение…»

Тем временем, по мере того как объект, поднимаясь все выше от горизонта, смещался к северу, несмотря на увеличение видимого размера, яркость его постепенно ослабевала, а тянущийся позади хвост распускался в некое подобие самолетного инверсионного следа. Вот свечение стало совсем бледным, почти неотличимым от бледно-голубого арктического неба, мигнуло и пропало. И только обзорный радар, которому плевать на все эти спецэффекты, продолжал выдавать данные, но ровно до тех пор, пока объект находился в радиусе его действия. На момент разрыва контакта горизонтальная дальность составляла двести сорок два километра, высота двести пятьдесят. Дело было сделано…

26 июня 1908 года, 15:45. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.

Император Михаил Второй, сидя за рабочим столом, читал радиограмму, только что полученную с крейсера «Москва»:

«…нашим штурманам[46], использовавшим данные обзорного радара комплекса «Форт», удалость рассчитать предполагаемую траекторию падения так называемого Тунгусского метеорита.

Время падения: тридцатое июня восемь часов тридцать минут утра по Пулковскому времени, почти на шесть часов позже, чем в нашем мире. Большая ось эллипса рассеивания, по предварительным расчетам, протягивается от южной оконечности острова Сардиния до южной оконечности Исландии. Боковое отклонение от этой линии может достигать порядка пятидесяти километров. В зоне возможного падения находятся такие крупные города и важные промышленные центры как Марсель, Лион, Дижон, Орлеан, Париж, Руан, Лондон, Бирмингем, Шеффилд, Манчестер и Глазго…

Пакет исходных данных и расчетные элементы орбиты астероида переданы на частоте станции “Абастуман”. Контр-адмирал Остапенко.»

– Ну вот и дождались… – сказал император, дочитав послание контр-адмирала. – Слава Тебе Господи, конечно, что удар придется не по Москве, Петербургу или Киеву, а также не по кому-нибудь из наших союзников! Но все равно Нам от всего этого как-то не по себе. Ведь во Франции и Британии могут погибнуть миллионы людей, которые к этой мерзкой политике не имеют отношения ни сном, ни духом, и вообще ни в чем не виновны.

– Это в нашей богоспасаемой России, – усмехнулась Антонова, – народ пока не имеет никакого отношения к политике. По крайней мере, ровно до тех пор, пока не впутывается в деятельность одной из политических партий. Вы возьмите общую численность партийцев всех сортов и количество взрослых и дееспособных подданных вашего величества обоего пола. Да там политически активных и полпроцента не наберется. Зато в демократической Европе каждый гражданин обязан принимать участие в выборах, а следовательно, европейцы, пусть и опосредованно, становятся ответственными за политический курс своих правительств.

– Вот именно что опосредованно, уважаемая Нина Викторовна, – вздохнул император, – сами же рассказывали о присущем западной демократии свободном выборе между двумя абсолютно одинаковыми вариантами одного и того же зла. Я понимаю, что не могу ничего изменить, просто высказываю свое монаршее сожаление о напрасно погибших людях.

– Постойте, Михаил, – возразила генерал Антонова, – мне кажется, что ваши сожаления несколько преждевременны, ведь пока еще никто не погиб, и у нас есть возможность предупредить правительства Франции и Великобритании о грозящей опасности. Ширина полосы, над которой может произойти взрыв, составляет всего по пятьдесят километров в ту или другую сторону от осевой линии. И во Франции, и в Великобритании имеется развитая сеть железных дорог. Достаточно вывести людей из опасной зоны еще километров на сто в стороны – и больших жертв можно избежать.

– Нина Викторовна, – воскликнул император, – если вы не знаете современных парижан и вообще французов, то я вас просвещу. Если прямо сейчас объявить им о наступлении конца света, то они, напротив, выбегут на улицы – полюбоваться апокалипсисом. С англичанами картина прямо противоположная. Они не поверят вашему предупреждению, пока не станет совершенно поздно и смерть не нависнет у них прямо над головой. А в любом случае виновным во всем окажется император всероссийский и весь русский народ. Европейские нации в любом случае найдут способ выплеснуть свою желчную ненависть к России.

Генерал Антонова пожала плечами.

– Мы, русские, всегда будем виноваты – только потому что мы существуем, – сказала она. – А англичане и французы… кто ж виноват, если они ведут себя как враги сами себе. К тому же, насколько я понимаю, в Британии у вас родственники: дядюшка Берти, тетушка Александра, любимые племянники, но вот ваши переживания по поводу красот Парижа мне абсолютно не понятны. До известного года эти месье, вне зависимости от партийной принадлежности, просто спали и видели, как бы втянуть Россию в кровавую бойню с Германией, итогом которой стало бы возвращение в состав Франции отторгнутых тридцать лет назад Эльзаса и Лотарингии. При этом по итогам той войны Россия должна была оказаться перед Францией по уши в неоплатных долгах, в результате чего ей пришлось бы делать французам одну политическую любезность за другой. И чем дольше продолжалась бы эта «дружба», тем более неоплатным становился бы долг России. И те самые простые французы, по поводу которых вы так переживаете, всецело одобряли такое положение вещей, ибо и им с барского стола перепадал бы кусочек осетрины. И вообще, политическая конструкция, которую демонстрирует Французская республика – предельно продажная, и нечего ее жалеть. Мы ведь и Вильгельма в его французских поползновениях сдерживаем только потому, что, получив желаемое, он сразу утратит интерес к союзу с Россией.

– Да уж, – задумчиво сказал император, – французов и в самом деле жалеть, наверное, нечего. Просто вместе с ними погибнут Собор парижской Богоматери, Эйфелева Башня, Лувр со всеми его картинами, а также кабачки Монмартра и кабаре «Мулен Руж», где полуголые девки так красиво задирают длинные ноги к потолку. Сокровища культуры, так сказать. Зато представляю, сколько восторженного визга будет в чопорной Германии. Еще бы – Господь поразил огнем очередной Содом и Гоморру, уничтожив обитель греха и разврата. Тьфу ты, противно даже…

– Да, – ответила генерал Антонова, – немцы, они такие. Но, если верить расчетам штурманов с «Москвы», так получилось, что небесная кара Германию миновала, поэтому немцы имеют возможность злорадствовать и торжествовать. Вот такие вот у нас дурные союзники, и других взять негде.

– Немцы – союзники не хуже прочих, – отпарировал император, – только слабины перед ними показывать категорически не рекомендуется, а то можно перейти в младшие партнеры или вообще стать добычей. Но речь сейчас не о них, точнее, не только о них. Чтобы уравновесить германскую спесь, в Континентальном Альянсе нужен третий равноправный партнер. Я имею в виду возможность заманить в нашу теплую кампанию Британскую империю, пока мой дядя Берти еще жив и способен оказывать вменяемое влияние на невменяемых политиков. У них с адмиралом Фишером готов грандиозный план, как развернуть британский линкор на новый курс; но если этот метеорит грохнется на Лондон, то эта операция пойдет псу под хвост. Как ни оправдывайся, все равно не отмоешься от подозрений, что это вы, пришельцы из будущего, навели этот астероид на столицу Британии.

– Да, уж, – вздохнула генерал Антонова, – нашу Российскую Федерацию, там, в будущем обвиняли во многом, но в таком – еще ни разу.

– Понимаете, Нина Викторовна, – отчего-то тихим голосом сказал император, – черт с ним, с Парижем, пусть он горит синим пламенем, но вот Британию от беды уберечь необходимо. Не только потому, что у меня там родственники, и даже не только потому, что всех собак повесят на вас и на меня. Чрезвычайное ослабление Владычицы Морей и переход ее в третьеразрядные державы невыгодно Нам потому, что, во-первых – свято место пусто не бывает, и там, откуда ушли англичане, подобно плесени размножатся североамериканцы; а во-вторых – до крайности обнаглеет дядя Вилли. Поэтому я хочу спросить: нет ли у вас средства, чтобы остановить этот астероид, если он, не дай-то Бог, сумеет миновать территорию Франции и будет угрожать Великобритании?

– Остановить – то есть уничтожить? – со скепсисом спросила Антонова.

– Именно, – согласился император, – есть же у вас на кораблях эти, как их, зенитные ракеты…

– Ну, как вам сказать, Михаил Александрович… – ответила генерал Антонова, – зенитные ракеты на кораблях есть, но уничтожить ими астероид, даже если он всего лишь ледяное кометное ядро, невозможно. Дело в том, что астероид раз в десять быстрее любой ракеты, а его масса настолько превосходит обычные цели таких ракет, что это будет все равно что стая комаров, пытающаяся остановить разогнавшийся паровоз. Обычно для того чтобы уничтожить самолет, ракета взрывается от него на некотором расстоянии, подобно шрапнельному снаряду выбрасывая в сторону цели рой металлических шариков, пучок стержней или других готовых поражающих элементов. Не думаю, что такая атака, насколько бы массовой она ни была, даже если ее удастся организовать за три оставшихся дня, хоть как-то повлияет на дальнейший полет объекта, не говоря уже о его уничтожении. Тут нужен по-настоящему тяжелый молоток – крупнокалиберный снаряд бронебойного типа, способный проникнуть в самую сердцевину астероида и разорвать его на части…

– Помнится, – сказал император, – как раз на «Москве» установлены ракетные снаряды подобного типа, – один из них утопил японский броненосный крейсер «Асама» с такой легкостью, будто это был обычный рыбацкий баркас.

– Честно говоря, – задумчиво произнесла генерал Антонова, пожав плечами, – я не уверена, что противокорабельной ракетой можно выстрелить по астероиду. Обычно они предназначены для поражения того, что находится на поверхности воды, а не летает в воздухе… Одним словом, вопрос следует задавать специалистам.

– Вот и задайте его специалистам, – кивнул император. – Но прежде всего необходимо передать команде «Москвы» мою благодарность за уже проделанную работу, а также приказание немедленно взять курс на Ла-Манш. При экономической скорости в шестнадцать узлов она должна оказаться в необходимом нам месте с запасом в сутки. Если кто и сможет выполнить невыполнимое, то это только ваши люди.

– Наши, Михаил Александрович, наши, – ответила Антонова, – мы уже давно не отделяем свои нужды и заботы от забот и нужд Российской Империи, и будем ее солдатами, что бы ни случилось.

– Я благодарен вам за вашу преданность, – кивнул император, – но теперь ступайте, Нина Викторовна, я хочу, чтобы этим вопросом занялись безотлагательно.

26 июня 1908 года. 16:21. Гренландское море у летней границы паковых льдов, точка с координатами: 78 градусов северной широты 12 градусов западной долготы, ракетный крейсер «Москва», командирский салон.

Два часа спустя после пролета астероида офицеры крейсера, возбужденные и полные впечатлений, собрались в командирском салоне. Первичная информация, полученная в ходе наблюдений, была обработана и передана в Санкт-Петербург, и оттуда уже пришла радиограммы с новыми указаниями…

– Во-первых, товарищи, – сказал контр-адмирал Остапенко, – его императорское величество Михаил Второй благодарит команду крейсера «Москва» за успешно выполненное задание и высказывает свое монаршее одобрение. Оценка: «Сделано хорошо». Во-вторых – не буду скрывать, что в общих чертах, плюс-минус лапоть, нашим штурманам, использовавшим данные обзорного радара ПВО, удалость рассчитать предполагаемую траекторию падения так называемого Тунгусского метеорита. В общем, к черту, какой он теперь Тунгусский… если особо не повезет Британии, то его назовут Лондонским, а если не повезет Франции, то Парижским. Упадет он, как и в нашем мире, тридцатого числа, только на шесть часов позже. Большая ось эллипса рассеивания, по предварительным расчетам, протягивается от южной оконечности острова Сардиния до южной же оконечности Исландии, и Лондон лежит как раз в центре этой полосы. Впрочем, уже сегодняшней ночью российские астрономы приступят к наблюдениям за этим объектом, и по мере их работы время падения метеорита и эллипс рассеивания будут непрерывно уточняться. В-третьих – мы имеем приказ совершить переход в район Ла-Манша, откуда с кратчайшего безопасного расстояния можно будет наблюдать последний акт драмы. В-четвертых – государь-император настоятельно просит попытаться уничтожить астероид, когда он будет на подлете к Британским островам. Предлагается изыскать способ применить для уничтожения объекта ракету комплекса «Вулкан». На этом у меня все, можно переходить к обмену мнениями.

– Интересно, а почему это императора заботит только безопасность Британии, и при этом он совершенно не беспокоится о Франции? – сказал замвоспит Лемешев. – Это только родственные связи с британской королевской семьей: дядя, тетя, двоюродные братья и сестры, или тут оказал влияние сердечный друг детства мистер Джонсон, российский британскоподанный?

– Ну экий ты человек, Константин Иванович, – ответил замвоспиту главный штурман Птицын, – для того чтобы, неважно чем, неважно как, попытаться прикрыть от удара Францию, нам необходимо через трое суток оказаться в районе Марселя. Но это невозможно. Даже на предельных ходах (для чего у нас банально не хватит топлива, не говоря уже о ресурсе турбин) мы окажемся там через четверо суток и шесть часов, когда, астероид уже давно пролетит и грохнется в назначенном ему районе. Зато в Ла-Манше мы опять будем с ефрейторским зазором в сутки и, если это вообще возможно, сможем выполнить задание командования.

– Есть еще одно соображение, – сказал контр-адмирал Остапенко, – Великобритания была приглашена для участия в Ревельской конференции явно неспроста, и то, что британский король согласился почти со всеми требованиями российской стороны, значит очень многое. Не исключено, что император Михаил видит Великобританию как потенциального союзника. Мы знаем, как немцы могут относиться к подписанным договорам, и император Михаил осведомлен об этом не хуже.

– Да, так и есть, – согласился замвоспит Лемешев, – но, поверьте моему политическому чутью, мир никогда уже не будет прежним. Царь Михаил не упустит возможности переиграть все в свою пользу; вот и война на Балканах началась уж как-то слишком своевременно, будто ее специально подгадали под этот метеорит. А теперь еще приказ его уничтожить. Представляю панику, которая поднимется у французов и англичан, как только им станет известно о падении метеорита, и то, насколько будет благодарна Британия за его уничтожение.

– Может, и Балканскую войну и в самом деле подгадали под этот метеорит, – с хмурым видом произнес контр-адмирал Остапенко, – и я лично ничего не имею против. Но суть, честно говоря, не в этом, а в том, что делает это государь-император Михаил Александрович не для себя, а для всех нас, русских людей. Я, например, не хочу, чтобы тут повторилась наша история со всеми ее безобразиями, и думаю, что этого не хочет никто. Я совершенно не желаю смерти англичанам, но, так же как и при Формозе, не мы начали эту войну. С другой сторону, Тунгусский, или какой там еще, метеорит – это просто явление природы, и какие к нам могут быть претензии, если он вдруг упадет там, где может сделать больно бывшей Владычице Морей… Организовать такое событие самостоятельно нам не по силам, но не использовать его было бы глупостью. Так что пусть каждый занимается своим делом: император Михаил своим, а мы своим. Вместе у нас довольно неплохо получается прогибать этот мир под себя.

– Но для этого мирового прогиба, – сказал старший офицер крейсера каперанг Мурашов, – необходимо добиться разрушения Тунгусского дива на безопасной высоте. Ведь если что-то пойдет не так, во всех издержках процесса обвинят именно нас, русских. Валерий Андреевич, как ты думаешь, возможно ли твоим «Вулканом» попасть в пролетающий астероид и, самое главное, полностью его уничтожить?

– Еще никто не пытался стрелять противокорабельными крылатыми ракетами по астероидам… – задумчиво ответил командир ракетно-артиллерийской части каперанг Неверов. – Но всегда что-то происходит в первый раз. Теоретически, хоть программа этого и не предусматривает, «Вулкан» способен подниматься на высоты до семнадцати километров и развивать скорость почти в три маха. Астероид гораздо быстрее, поэтому ракета должна быть выведена строго на встречный курс на той же высоте. Попасть в километровую бандуру самонаводящейся ракетой, несмотря на скорость астероида, будет не особо сложной задачей, поскольку падающие с небес скалы не умеют маневрировать и ставить помехи. Тут важно другое. Обычная комбинированная фугасно-кумулятивная боевая часть даже при успешном наведении ракеты на цель только слегка ковырнет поверхность астероида, точно детским совочком. Тут нужен по-настоящему тяжелый калибр. Я имею в виду применение ракеты «Вулкан» со специальной, то есть ядерной, боевой частью…

В командирском салоне наступила тишина. Применение спецбоеприпасов в мире начала двадцатого века считалось делом настолько «неспортивным», что о них не принято было даже вспоминать. И вот слово было сказано – теперь на него следовало отвечать…

– Валерий Андреевич, – с нажимом произнес контр-адмирал Остапенко, – вы уверены в успехе данной операции? В смысле, в попадании в цель ракеты с ядерной головкой и последующем разрушении тунгусского астероида?

– В попадании я пока не очень уверен, – ответил каперанг Неверов, – тут надо полностью перепрограммировать инерциальную систему наведения одной из ракет. Это у меня было чисто теоретическое предположение. В том, что попавшая в цель ракета со специальной боевой частью развалит астероид на мелкие кусочки, я убежден на все сто процентов, ведь, по данным Виталия Андреевича (главного штурмана), средняя плотность астероида составляет меньше двух тонн на кубометр, а это значит, что основной составляющий его материал – обычный водяной лед. В данном случае можно было бы попробовать применить ракету с кумулятивно-фугасной боевой частью, но, поскольку второго шанса сделать выстрел у нас не будет, я бы предпочел не рисковать…

– Понятно, – кивнул контр-адмирал Остапенко, – что ж, я доложу обо всем императору, ибо разрешение на применение спецзарядов – исключительно его прерогатива.

27 июня 1908 года. 10:06. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки);

Глава Секретной Службы Его Величества (Ми-5) – суперинтендант Уильям Мелвилл.

Прочитав послание Императора Всероссийского своему дяде, королю Великобритании, адмирал Фишер выругался незлым словом старого морского волка. Как-никак с тринадцати лет на службе, на данный момент уже больше полувека.

– Вот, Ваше Величество, – сказал он, закончив отводить душу, – это и есть главный козырь вашего племянника Майкла. Именно этого события он ждал, для того чтобы выложить на стол карты и потребовать ответить ему равноценным козырем или сдаться…

– Моя служба не подтверждает сделанные вами выводы, мистер Фишер… – тихо прошелестел голос Уильяма Мелвилла. – Такое событие, как падение на Лондон огромного метеорита, по числу жертв и значению для цивилизации превышающее гибель Помпей, должно было остаться в памяти миллионов людей, и наша разведка непременно получила бы предупреждающую информацию из разговоров пришельцев низшего ранга. Об этом событии писали бы книги, снимали синема, делали театральные постановки. Такие вещи не забываются, и даже, более того, наши противники в своих разговорах должны были делать на нем акцент. «Вот погодите, – говорили бы они, – скоро на Лондон упадет метеорит – и злобная Британия превратится в ничто.» Но так как этого нет и не было, то мы вынуждены признать, что угроза падения чудовищного метеорита – это исключительно новация нашего мира, живущего по своим законам.

– Как только я получил эту телеграмму вчера вечером, – добавил король Эдуард, – я тут же связался с Кембриджем и передал туда все исходные данные для поиска этого метеора. Сегодня утром из Кембриджской обсерватории пришло подтверждение информации, переданной мне Майклом – этот метеор действительно летит в нашем направлении и размер его гигантский – разумеется, по нашим, земным масштабам. Если он свалится на центр Лондона, то, как считают в Кембридже, город окажется полностью уничтоженным[47], а количество жертв – огромным. За те трое суток, которые остались до катастрофы, мы не успеем эвакуировать и десятой части из почти семи миллионов лондонцев.

– Тогда, – сказал адмирал Фишер, – нам осталось только молиться. Флот Его Величества не в силах отразить нападение из космоса, и все, что мы можем сделать, это приказать кораблям выйти в море, а гражданским – спасаться по возможности.

– Как бы это вам сказать, Джон, – хмыкнул король, – если вы думаете, что катастрофа неизбежна, то несколько ошибаетесь. Вы же сами читали сообщение, что к нам на помощь движется русский корабль из будущего, который имеет на борту оружие, способное одним выстрелом уничтожить даже этот чудовищный метеорит.

– Мне сложно представить себе такое оружие, – покачал головой адмирал Фишер, – ведь его разрушительные возможности должны быть сопоставимы с возможностями самого метеорита. И тем более мне сложно представить, что страна, обладающая такой чудовищной мощью, не попытается диктовать свою волю остальным государства, и в первую очередь нам, признанным фаворитам в скачке за мировым господством.

– Да далось вам это мировое господство, Джон… – вздохнул король. – Все эти скачки за призраком этого господства больше напоминают вкатывание на гору неподъемного Сизифова камня. Эскадра моего зятя действительно оснащена оружием, мощь которого позволяет сметать с лица земли города и даже небольшие страны, но применять они его будут только против силы, что будет угрожать самому существованию Российской Империи, или против слепых сил природы, угрожающих гибелью большого количества людей.

– Да, Ваше Величество, – медленно произнес адмирал Фишер, – вы меня озадачили. Иметь такую силу и не размахивать ей направо и налево способны только святые, а ваши зять и племянник совершенно не похожи на ангелов с крыльями. Лесные волки по сравнению с ними – настоящие праведники и к тому же вегетарианцы.

– Вам этого не понять, Джон, – развел руками король, – но вот такая у меня родня. Если вы заметили, то при Формозе мой зять и его люди скромно простояли в сторонке, уступив всю славу адмиралу Алексееву и местным русским морякам. Тори писала, что вроде бы Тот, Кто послал их сюда, взял с них клятву кротости и благочестия…

– Ваше Величество! – застонал адмирал Фишер, – если ваш зять – образец кротости и благочестия, то тогда я сам святой Дунстан, архиепископ Кентерберийский, весь в белом и с крылышками. Мне ли не знать, что сражение при Формозе было поставлено как хороший балет, и даже адмирал Ноэль, не ведая того, послушно танцевал свою партию главного простака. И хореографом-постановщиком того действа был как раз ваш будущий зять.

– Вы немного неправы, ваше Величество, – опять тихим и бесцветным голосом сказал Уильям Мелвилл, – наша служба установила, что тот, кто послал сюда адмирала Ларионова и его людей, повелел им поступать в соответствии со своей совестью. Думаю, что так они и делают.

– Совесть, – сказал адмирал Фишер, – это понятие эластичное…

– Для русских совсем нет, – вздохнул Уильям Мелвилл, – для них это обязательный нравственный закон, который невозможно обойти.

– Так значит, – спросил король, – это их совесть требует спасти Лондон от разрушения?

– В том числе она, – ответил начальник королевской секретной службы, – а также для такого решения у них есть множество рациональных причин, среди которых – опасения, что ваш племянник кайзер Вильгельм, загордившись без меры, может выйти из повиновения, а Великобритания, включенная в состав Континентального Альянса, будет ему серьезным противовесом. Такой вариант развития событий мы тоже не исключаем…

– Очень хорошо, Ваше Величество, – кивнул адмирал Фишер, – теперь, отрешившись от прочих забот, хотелось бы знать, что именно благородные русские потребуют от нас за свою помощь. Ведь вы, в отличие от простых смертных, должны знать гораздо больше, чем написано в этой телеграмме.

– За свою помощь, – ответил король, – они требуют, чтобы мы как можно скорее, а еще лучше немедленно, совершили то, что уже запланировали для нашей Британии. Момент для этого вполне подходящий. Сегодня в полдень Кембриджская обсерватория издаст по этому вопросу особый бюллетень – и тогда паника четырехлетней давности покажется нам всем легким развлечением. Вы и ваши друзья готовы к решительным действиям или этот просто замечательный момент будет нами бездарно упущен?

– После намеков, – сказал адмирал Фишер, саркастически усмехнувшись, – которые делал нам ваш племянник на Ревельской встрече, только последний дурак не изготовился бы к подступающему кризису. Только мы не ожидали, что это будет так… брутально. Если вы разрешите мне воспользоваться вашим телефоном, то я прикажу немедленно начинать операцию на бирже.

– Будьте так любезны, Джон, промедление смерти подобно… – сказал король, и, когда адмирал Фишер вышел, добавил: – А вы, Уильям, закройте же, наконец, рот и перестаньте удивляться. Система управления Великобританией за последние пару столетий несколько обветшала, и мы с адмиралом Фишером хотим ее немного подправить, ведь в противном случае она загонит нашу страну в такое положение, из которого уже не будет никаких выходов – ни хороших, ни даже плохих.

– О да, Ваше Величество, – склонил перед королем голову глава британской разведки, – я вас понимаю. Мне ли не знать, в каком положении оказалась Великобритания в мире пришельцев через сто лет от текущего момента. Не допустить повторения подобного – это долг каждого честного британца. И ради этой цели такие люди как я готовы трудиться и день и ночь…

– Ну вот и хорошо, Уильям, – вздохнул король, – я рад, что вы меня поняли. Честно говоря, мне гораздо больше нравится та государственная система, которую мой племянник Майкл устроил у себя в России. Милостивый и просвещенный монарх должен разумно править страной в интересах своего народа. Всего народа, а не только высших классов. А эти высшие классы должны служить своей стране истово и яростно, а не только почивать на лаврах, добытых их славными предками, иначе они не имеют права сохранять свое положение и должны быть низведены до обыкновенных обывателей. И наоборот. Только те люди, которые бьются с врагом не жалея живота, без устали корпят над делами в конторах или еще каким-то путем повышают благосостояние и мощь Державы, достойны составлять собой эти самые высшие классы, пусть даже по рождению они происходят с самого дна: из района лондонских доков и трущоб Сохо…

– Я рад служить Вашему Королевскому Величеству! – вытянулся в струнку Уильям Мелвилл, – и даже если меня не возведут в Британской империи в рыцарское достоинство, я все равно останусь вашим самым преданным слугой.

– Полно, Уильям, – сказал король, – по подвигу будет и награда. Вы только не перестарайтесь, как четыре года назад, а то излишнее усердие тоже бывает вредно. Ну вы меня поняли…

Уильям Мелвилл хотел что-то ответить королю, но в этот момент в Белую гостиную вернулся адмирал Фишер. И вид у него был такой, как будто он вошел в боевую рубку флагманского линкора во время жестокого линейного сражения.

– Еще никто ничего не подозревает, – сказал адмирал, – но операция уже начата. Уже сегодня вечером к закрытию биржи полетят в тартарары, а завтра утром случится невиданный крах. Как-никак наступает конец света. И в то же время многие преданные вашему величеству люди готовы в случае необходимости поднять по тревоге подчиненные им воинские части и силой оружия обеспечить порядок в объятом хаосом городе. А там всего полшага до…

– Мы вас поняли, Джон, – быстро сказал король, – но, ради Бога, не надо подробностей. Я просто не хочу их знать. Думаю, что в ближайшие три дня плохих новостей и так будет более чем достаточно, в результате чего господа из Парламента дадут нам необходимый повод для того, чтобы мы смогли навсегда отлучить их от вмешательства в политику. А сейчас джентльмены, вы все идете к себе на службу и начинаете заниматься делами, которых у вас теперь будет предостаточно.

27 ноября 1908 года. Вечер. Германская империя, Потсдам, Дворец Цецилиенгоф, рабочий кабинет кайзера Германской империи.

Кайзер Вильгельм II и адмирал Альфред фон Тирпиц.

– Мой добрый Альфред, – с порога вскричал Вильгельм, едва увидев своего адмирала, – скажи мне, пожалуйста, ты что-нибудь понимаешь?

– А что я должен понимать, ваше королевское величество? – спросил озадаченный Тирпиц.

– Ну как же! – воскликнул кайзер. – Господь решил покарать эти зловредную Великобританию, направив на нее огромный астероид, а мой русский племянник Михель сообщает, что он приказал своему кораблю из будущего спасти Лондон, этот источник мировой проказы, от Господнего возмездия! Я знаю, что ты свел дружбу с адмиралом Ларионовым, одним из ближайших помощников русского царя и по совместительству самым главным пришельцем из будущего. Так может, тебе, мой добрый Альфред, хоть что-то известно о том, зачем им всем потребовалось спасать от заслуженного возмездия эту склочную Британию?

«Эге, да наш кайзер ревнует… – подумал ошарашенный Тирпиц, – ревнует как избалованный капризный ребенок, когда родители, прежде такие заботливые, начинают уделять свое внимание кому-то другому.»

Но вслух добрый адмирал, конечно же, сказал совсем иное.

– Ваше королевское величество, – задумчиво произнес он, огладив окладистую рыжую бороду, – я действительно дружен с адмиралом Ларионовым, и должен признать, что он бывает со мной гораздо откровеннее, чем император Михель с вашим королевским величеством. И в то же время я уверен, что это, с позволения сказать, «разрешенная» откровенность, то есть мне говорят не более того, на что дал дозволение русский император…

Сказав это, Тирпиц сделал паузу, собираясь с мыслями, но кайзер в нетерпении воскликнул, патетически взмахнув руками:

– Говори же скорее, мой добрый Альфред, не томи своего монарха ожиданием!

– Я думаю, ваше королевское величество, что в данном случае русские действуют исходя из принципа, прямо противоположного главному принципу британской политики. Если британцы говорят: «У нас нет постоянных друзей, а есть только постоянные интересы», то русские исходят из того, что у них нет постоянных врагов, а есть постоянная цель. Вчерашний враг завтра может стать новым союзником. Наглядным примером тому могут служить русско-японские отношения. Разгромленная Япония стала верным русским сателлитом, японские морские офицеры поступают на русскую службу, принося присягу русской императрице, дочери микадо, японские товары по русским железным дорогам доставляются на европейские рынки, а европейские товары, соответственно, в Японию…

– Так ты, мой добрый Альфред, считаешь, что русский император решил сделать из Британии нового союзника? – со скепсисом произнес кайзер Вильгельм. – И как это соотносится с договором о создании Континентального Альянса Германской и Российской Империй?

– Если вы помните, – парировал Тирпиц, – Континентальный Альянс является союзом, открытым для любой страны, желающей в него вступить. Есть, конечно, некоторые граничные условия, но они легко поддаются урегулированию, было бы желание британского правительства. Но главное…

Тут адмирал понизил голос и картинно осмотрелся по сторонам, как бы давая знать, что собирается поведать кайзеру некую страшную тайну – из числа тех, которыми с ним поделился адмирал Ларионов. И Вильгельм, сам любитель красивых театральных жестов, воспринял этот сигнал со всей серьезностью и потянулся поближе к своему адмиралу.

– О мой добрый Альфред, – сказал германский монарх, – я тебя внимательно слушаю…

– Значит, так, ваше королевское величество… – полушепотом сказал Тирпиц, – чтобы вы все поняли, сначала надо сказать, что у нас на евроазиатском континенте имеется несколько имперских наций, способных на то, чтобы вершить историю. И это: русские, немцы, французы, британцы, китайцы и японцы…

– Постой… – так же тихо возразил Вильгельм, – кажется, ты забыл Австро-Венгрию, Турцию и Испанию.

– Австро-Венгрия – это вообще не нация, – парировал Тирпиц, – это бесформенное собрание народов и племен под хрупкой властью Габсбургов. Испания, оплодотворившая собой Латинскую Америку, пережила свой имперский потенциал, а Турция пришла в почти такое же состояние, потому что ее нация ослабла и очень устала. Молодыми и быстро растущими нациями являются русские, немцы и японцы. В нас троих столько энергии, что в упоении ею мы даже можем, пытаясь подняться на недоступную нам высоту, попробовать пробить головой потолок – вместо того, чтобы поискать лестницу на следующий этаж. За нами будущее, и именно поэтому император Михаил соединил нас в Континентальный Альянс, чтобы мы действовали не друг против друга, а вместе…

– Все это прекрасно! – воскликнул кайзер. – В том числе и то, что для создания этого самого Континентального Альянса русским пришлось самым недвусмысленным способом разгромить Японию. Славные были денечки. Но при этом я решительно не понимаю – при чем тут Великобритания?

– Британцы, – сказал Тирпиц, – это нация, в настоящий момент находящаяся на вершине своей мощи. Огромная империя, над которой никогда не заходит солнце, была создана с ужасающими издержками, и в ближайшем времени у нее не будет хватать людей и кораблей не только на расширение, но даже на то, чтобы охранять свои протяженные морские пути и отдаленные колонии. Дальнейшее ее движение – вниз, вниз и только вниз, по тому пути, который уже прошли французы…

– Я тебя понял, мой добрый Альфред, – сказал кайзер, – о французах поговорим потом. А сейчас объясни, каким образом Великобритания, сама находящаяся на пути к упадку, способна усилить своим присутствием наш Континентальный Альянс?

– Дело в том, – сказал Тирпиц, – что Великобритания – это только часть англосаксонской нации, причем далеко не самая опасная. Самая опасная часть обитает меж двух океанов и зовется североамериканцами. У них такие же хищные инстинкты, как и у британцев, только без сдерживающий древней культуры. У них кровавая история успеха – ведь вся их страна силой было отнята у населяющих ее жителей, которых убили или изгнали в пустыню. Мы, немцы, захватив земли к востоку от Эльбы, не перебили населяющих их славян, а поглотили, переработав их в германцев. Американские англосаксы поступили ровным счетом наоборот. Помимо этого, в их распоряжении огромная территория, находящаяся в довольно благоприятном климате. Пахотных земель, запасов нефти, леса, угля и руд в Америке даже больше, чем в Российской Империи, и, самое главное, до этих запасов легче добраться. Кроме того, в Америке у англосаксов совершенно нет никаких врагов. Англичане нынче озабочены только сохранением Канады, а мексиканцев и вовсе не стоит принимать в расчет. При этом американский зверь уже достаточно вырос и континент-колыбель стал ему мал. Свою экспансию во внешний мир американцы начали с бессильной Испании, отобрав у нее не только Кубу, которая у них под боком, но и Филиппины, фактически находящиеся на противоположной стороне земного шара. Поскольку подобное лечится подобным, то для противодействия североамериканцам в Континентальный альянс и понадобится включить Великобританию, собрав все империи континента в единый кулак. Я думаю, что именно этим русский император сейчас и занимается. Более того, для решения этой задачи нам потребуются любые союзники, какие только возможно, и англичане – далеко не худший вариант.

– Ну хорошо! – во весь голос воскликнул кайзер, позабывший про всяческую конспирацию, – допустим, императору Михелю удалось загнать всех бульдогов в одну будку и создать Союз России, Германии, Японии и Великобритании. Но куда же тогда девать Францию, Италию и прочую европейскую мелочь?

– Франция и другие, – просто сказал Тирпиц, – или будут вести себя вменяемо – и тогда удостоятся чести стать младшими партнерами, или будут расчленены, став в этом случае едой. Что касается Франции, то я просто не верю в ее адекватное поведение. Пик французской мощи пришелся на времена Наполеона, и было это всего лишь сто лет назад. Пытаясь пробить потолок возможного, лягушатники тогда прыгнули с такой силой, что размозжили себе голову. Не смотрите на количество колоний, ваше королевское величество, смотрите на увеличение численности населения, а также пророст промышленного производства. По этим параметрам Германия, а с недавних пор и Россия, обходят Францию как два призовых рысака – дохлую клячу, место которой на живодерне.

– Так, значит, мой добрый Альфред, ты думаешь, что мой друг Михель все-таки согласится покончить со склочной французской старушкой? – с надеждой спросил кайзер.

– Я думаю, что да, – кивнул Тирпиц, – во-первых – ваш племянник не из тех людей, которые могут просить предательство, во-вторых – в последнее время французская разведка и дипломатия весьма активно противодействовали планам русских на Балканах, и этот факт тоже нельзя сбрасывать со счетов. Полагаю, скоро вопрос с французской старушкой решится окончательно. Надо только дождаться момента, когда начинать повторение франко-прусской войны днем раньше будет преждевременно, а на следующий день станет уже поздно. И присоединение Великобритании к Континентальному Альянсу – одно из основных условий. Кроме того, этот метеор может грохнуться не на Лондон, а на Париж, и совсем не стоит посылать наших гренадер под его удар.

Немного помолчав, он добавил:

– Некоторое время назад наша военно-морская разведка получила сведения, что у британского короля Эдуарда и у его верного клеврета, моего коллеги адмирала Фишера, созрела идея присоединиться к Континентальному Альянсу, откупившись от нас, немцев, французскими колониями…

– Это было бы решительно интересно, – хмыкнул кайзер, – да только вот британский король имеет слишком мало реальной власти, а политики, что эту власть имеют, настроены резко антигермански и антирусски, в стиле почившей в бозе королевы Виктории.

– Насколько я понимаю, – с многозначительным видом заявил адмирал Тирпиц, – британский дядя и его русский племянник составили заговор по отстранению от власти этих самых политических кругов. И в этом заговоре личный друг короля Эдуарда адмирал Фишер и мой друг, зять британского короля и одновременно глава пришельцев из будущего, адмирал Ларионов, играют немаловажные роли. И гигантский метеорит, падающий на Лондон, и чудесное спасение от него с помощью русского корабля из будущего должны быть составными частями этого плана. Но последнее – это уже мои домыслы; таких подробностей, конечно же, герр Ларионов со мной не обсуждал. И вообще, размышляя на эту тему, я прихожу к выводу, что уже тогда, когда мы встречались в Ревеле, у него и в мыслях не было чего-то подобного. Ожидалось какое-то событие, но его влияние на общеевропейский политИк было бы косвенным – примерно как взрыв вулкана Кракатау: очень мощно, но в то же время так далеко, что это почти неправда. То, что случилось сейчас, выскочило как чертик из табакерки буквально за последние несколько дней, быть может, даже сутки-двое назад. Возможно, к этому имеет какое-то отношение русский крейсер «Москва», который сначала направился в район Гренландского моря к кромке паковых льдов, а потом вдруг заторопился обратно. Возможно, он и есть носитель того ужасного оружия, которое уничтожит падающий астероид?

– Возможно, мой добрый Альфред, – согласился кайзер, – в последнее время русский царь совсем не отличается тугодумием и с легкостью оборачивает себе на пользу любую сложившуюся ситуацию. Меня эта его способность начинает несколько настораживать, и, размышляя над будущим разделом Австро-Венгрии, я все пытаюсь понять – а не таится ли за этой нехитрой операцией какой-нибудь подвох?

– Не думаю, – сказал Тирпиц, – чтобы присоединение к Германии земель с немецким же населением могло бы хоть в какой-нибудь степени ослабить наш Второй Рейх. Меня больше тревожит наш неумеренный аппетит к колониям в жарких странах…

– Не понимаю, – в тон своему адмиралу ответил кайзер, – чем колонии в жарких странах могли бы навредить Германской империи?

– Хотя бы тем, ваше королевское величество, – сказал Тирпиц, – что все меньше немцев соглашаются ехать жить в наши африканские или азиатские владения. Вместо того в поисках лучшей доли они отправляются в Российскую Империю или Североамериканские Соединенные Штаты. В Россию ваши подданные в последнее время едут даже охотнее, чем в САСШ. И даже чиновники нашей колониальной службы, выйдя в отставку, торопятся поскорее, на первом же пароходе, вернуться в Фатерлянд вместе с чадами и домочадцами. Дополнительные колонии вряд ли улучшат ситуацию, и нам надо будет либо германизировать местное население (подобно тому, как это делает ваш племянник на нерусских окраинах своей державы), либо нашими колониями банально некому будет управлять. Возможно, это и к счастью – поскольку грядущий упадок Британской империи связан как раз с тем, что легкие на подъем англичане без особых колебаний покидали территорию своей Метрополии и люди, составлявшие самый активный и деятельный слой англосаксонской нации, перестали быть британцами, превратившись в канадцев, североамериканцев, южноафриканцев, австралийцев и новозеландцев… И связи между частями этого некогда единого народа с каждым днем становятся все слабее и слабее. Пройдет еще лет сто – и настоящих англичан просто не останется, как когда-то в Древнем Риме не осталось настоящих римлян.

– Да уж, – хмыкнул кайзер, – «афродойч» или «тюркодойч» – звучит несколько пугающе. Но мы не должны останавливаться перед трудностями. Колонии – это не только источники доступного сырья, которого так не хватает нашей промышленности, но и дешевая рабочая сила, которую можно использовать на неквалифицированных работах. До каких пор владеть колониями будет позволено только тем странам, которые еще несколько столетий назад вступили в клуб колониальных держав? Это же несправедливо! Ведь, помимо Франции, которая, несмотря на все свои недостатки, очень крупная страна, существуют такие страны-карлики как Голландия и Португалия – ничего не значащие в европейском концерте, но при этом владеющие обширными колониями. Германия ничуть не хуже, а даже лучше их, и поэтому стремление к обретению колоний будет одной из главных целей моего царствования.

– Если вы так думаете, – сказал Тирпиц, – то мой вам совет – немедленно приводите в полную готовность германскую армию и отдавайте солдатам приказ ждать с прикладом у ноги. Не исключено, что Францию нам придется брать почти одновременно с Австрией, как только разрешится ситуация с этим астероидом. Русские явно показывают, что их планы ни в чем не изменились, также и нам следует действовать исходя из того же принципа. В момент, когда рассеется дым и осядет пыль, мы должны быть готовы к любому варианту действий.

– О да, мой добрый Альфред! – патетически воскликнул кайзер Вильгельм, – по последнему вопросу ты точно прав, и поэтому я именно так и поступлю. Я чувствую, что мир вскорости изменится до неузнаваемости, и Германия, под моим мудрым руководством, одной из первых получит от этого выгоду. Как поется в песне: «Дойчлянд, Дойчлянд, Дойчлянд Юбер Аллес[48]!»

28 июня 1908 года, полдень, Париж, Авеню дю Колонель Боннэ, дом 11-бис,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус,

Зинаида Гиппиус, литератор, философ и добровольная изгнанница.

С некоторых пор я потеряла покой. Странно – ведь подобное состояние было мне совсем не свойственно. Но, пожалуй, еще никогда в жизни я не испытывала подобного: это было предчувствие неминуемой катастрофы – настоящей, нерукотворной и очень близкой… Чувство это довлело надо мной все эти последние дни, и ничего нельзя было с этим поделать, как я ни старалась. Сумасшествие? Психоз? Или, быть может, интуиция? Да, многие не желали во все это верить. Не желала верить и я… Но ход событий стихийного плана не зависит от нашего желания или нежелания; и приписываемая мне ведьмовская сущность толкала меня к осознанию правды. ЭТО случится. Непременно. Я это просто знаю.

Наш старый мир исчезает, истаивает, покрывается дырами и съеживается как шагреневая кожа, а из-под него проглядывает что-то незнакомое, страшное. До недавней поры эти изменения были подспудными, почти незаметными, но в ближайшем будущем все должно было закончиться какой-нибудь грандиозной катастрофой, после которой торжествующие победители воткнут свой флаг в руины погибшей цивилизации. Дмитрий (Мережковский) был не прав. Двадцатый век будет не веком Хама, а веком Варвара. До зубов вооруженного Варвара, привыкшего брать понравившееся с помощью отточенной стали. Таков император Михаил и таковы его помощники, пришедшие к нам из далекого мира будущего. Война, неожиданно вспыхнувшая на Балканах – это только взблеск первой молнии грядущей грозы.

Дни шли за днями, и все вокруг было пропитано ожиданием грядущей беды… Беда подкрадывалась к нам, таясь в утреннем тумане, в алых отблесках заката, в шепоте ночного ветра. Она все время напоминала о себе какими-то неуловимыми деталями, которые пугали гораздо больше, чем истерические призывы откровенных паникеров. Я никогда не состояла в числе тех нервных мистически настроенных дамочек, которые любят пугать сами себя, – наоборот, ко всему, что бы ни происходило в моей жизни, мне удавалось относиться со здравомыслием. Но теперь это почему-то не срабатывало.

Однако говорить с кем-либо «об этом» я отказывалась. Даже с мужем. Мы лишь изредка обменивались шуточками по поводу конца света. Шутки наши носили в себе отпечаток мрачноватого фатализма. Но фаталистами мы при этом не были… Очевидно, мы оба таким образом пытались просто обмануть себя, высмеять свои дурные предчувствия. Хотя это не помогало.

Но однажды все то, о чем вначале просто ходили шепотки и домыслы, стало реальностью, сомневаться в которой уже не приходилось. Вчерашние вечерние газеты вышли с аршинными заголовками: «Прямо на нас летит гигантский метеорит!», «Париж будет уничтожен!», «Мы все умрем?».

Если французские астрономы все рассчитали правильно, то космический пришелец сотрет с лица Земли Париж, и вместе с ним, возможно, и еще несколько городов. Огненное уничтожение грозит всем нам, страшная смерть ждет всех тех, кто окажется под прицелом небесного тела. Правда, при этом по ту сторону Ламанша британцы уверены, что уничтожение грозит их вечно туманному Лондону, но каждый настоящий француз скажет, что на самом деле это не так. Париж и только Париж достоин бессмертной славы в веках, как город, уничтоженный падением гигантского метеорита. Чем были Помпеи во времена Древнего Рима – провинция, глушь, захолустье, деревня, в которой даже мухи дохли от скуки; но вот случилось извержение Везувия – и этот город сохраняется в памяти человечества уже две тысячи лет.

После того как я прочла эти газеты, внутри меня поселился какой-то холод… Нет, это не был страх. Это было нечто странное, иррациональное. Словно я что-то упустила – и теперь, перед лицом близящейся катастрофы, я должна вспомнить, понять – что именно. Но понять я не могла. Как не могла и сообразить, что нам теперь делать…

Мы с мужем стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу, и молча обводили взглядом стены нашей квартиры, ставшие такими родными за несколько лет… Мы молчали. Мы были растерянны. А в это время снизу доносились крики и вопли. Там, на улице, творился праздник непослушания. Правительство, президент Арман Фальер и депутаты Национального Собрания еще ночью эвакуировались в безопасное место, а вместе с ними город покинул даже призрак порядка, уступив место анархии. Революция без революции, карнавал неожиданной свободы, перемешанный с ужасом ожидания всеобщего уничтожения. Стрельбы пока не было, но это только пока. Пройдет еще немного времени, толпа разгромит оружейный лавки – и вот тогда начнется настоящий ужас.

– Уедем… – прошептала я, наконец, чтобы разбить это тяжкое молчание под какофонию уличного безумства.

Муж молчал. С ним тоже что-то происходило – что-то непонятное мне. И это было странно – ведь я хорошо знала своего супруга и вполне могла предугадать его реакции. Для меня он был как открытая книга.

– Не молчи… – сказала я, не глядя на него и сжав его руку.

Но он продолжал безмолвствовать. И от этого все напряжение, что копилось во мне эти дни, вдруг достигло своей критической черты.

– Не молчи! – громко сказала я и тряхнула его за плечи. – Скажи – что нам делать? Ты слышишь? – Я кивнула на окно. – Ты видишь, что происходит?!

В этот момент я взглянула в его лицо – он был бледен, но глаза его горели какой-то мрачной решимостью.

Он обхватил меня рукой; я ощутила, как его бьет нервная дрожь.

– Не надо… – очень тихо прошелестели его слова. – Зиночка, не надо…

– Что не надо? – воскликнула я; его поведение меня озадачивало.

– Не надо бояться… Не надо переживать… Не надо никуда бежать… – сказал он и поцеловал меня в макушку.

– Ты хочешь сказать, что в то время как все покидают город, нам следует остаться здесь? – изумилась я.

– Да, дорогая… – ответил он и только тут в голос его приобрел ощутимую твердость. – Мы останемся. Мы никуда не пойдем…

– То есть… – Я чуть отстранилась от него, пытаясь лучше разглядеть выражение его лица; она было спокойно-уверенным, как у человека, который принял окончательное решение. – Ты хочешь сказать, что мы останемся здесь, в нашей квартире, и, спокойно попивая кофе, будем ждать, когда по нам врежет метеорит?

– Именно так, дорогая… – кивнул он.

– Так… Постой… – Мой взгляд заметался по комнате в надежде найти хоть какой-то выход из этого абсурда. – Давай я заварю чай, мы сядем и ты мне объяснишь, почему ты решил поступить именно так…

– Давай… – согласился он, выдохнув даже с каким-то облегчением.

Через несколько минут мы пили чай… Белая скатерть, сушки, клубничное варенье. Правда, предварительно мы предусмотрительно забаррикадировали обе двери: и парадную, и черный ход…

Странное это было чаепитие. Со стороны мы, должно быть, могли сойти за сумасшедших: кругом творился настоящий апокалипсис, а мы чинно сидели за столом, словно нас ничуть не касается все то, что происходит и, самое, главное, должно произойти… Поднимался от чашек ароматный пар, колыхались ажурные занавески на окне, бодро тикали ходики; все было как всегда, но при этом все уже бесповоротно изменилось; мы вступили в новую реальность, а наш привычный мир рушился на глазах…

– Ты знаешь, дорогая… – начал мой супруг, отхлебнув из чашки, – когда стало известно, что метеорит мчится на Париж, я сразу понял, что не стану пытаться сбежать. Это решение будто бы пришло откуда-то извне. И уже после я стал размышлять, почему так.

Он снова отхлебнул из чашки и, немного помолчав, продолжил:

– Удивительно, но я не нашел ответа. Так решил мой разум. Но вот к чему я пришел, размышляя: я не хотел бы быть сейчас там… – Он кивнул в сторону окна. – Там, среди обезумевшей от страха толпы, в панике спасающейся от апокалипсиса. Едва ли они смогут уйти от Парижа далеко. Поэтому бегство их не спасет. К тому же, знаешь, дорогая… Шанс получить от какого-нибудь бандита нож под ребра в этой толпе гораздо больше шанса погибнуть от метеорита, оставаясь в своей квартире… Да-да, именно так! – Он поднял вверх палец, видя, что я хочу возразить. – Ты ведь помнишь, в газетах писали: «Небесное тело упадет в районе Парижа». И в то же время англичане совершенно точно уверены, что этот чудовищный метеорит летит прямо на Лондон. Следовательно, никто не может предугадать, где именно это небесное тело соприкоснется с землей. Точность современной астрономической науки еще весьма далека от совершенства. Так вот… в силу приведенных доводов я считаю, что нам следует остаться дома. Шанс на смерть примерно такой же, как и при игре в русскую рулетку: на один патрон – шесть пустых камор, в то время как там, в толпе, вероятность быть ограбленными и убитыми приближается к ста процентам. Если же нам все же суждено погибнуть, так что ж… – Он понизил голос почти до шепота. – Ведь когда-нибудь мы все равно бы умерли. Но умереть, имея возможность перед концом увидеть чудовищную катастрофу в совершенно вагнеровском стиле, гораздо интересней, чем в своей постели, пребывая в немощи и слабеющем разуме…

Я не узнавала своего Дмитрия. Он больше не был для меня открытой книгой… Он рассуждал так, как прежде было ему несвойственно. А впрочем… что если я просто знала его недостаточно хорошо и обольщалась, думая, что он для меня полностью предсказуем? А может быть, гнет этих последних дней оказал на него такое влияние… так же как и на меня. И отчего-то именно в этот момент во мне обострилось то чувство – словно я упустила что-то…

Немного помолчав, он продолжил говорить:

– Кто знает, возможно, падение этого метеорита и вызовет всеобщий апокалипсис… Ведь ученые не говорят точно, что должно случиться после его столкновения с Землей. Что если это и будет Конец Света? О, дорогая… Конец Света, после которого человечеству предстоит возродиться из пепла и обрести новое самосознание… Я предрекал это…

Говоря это, он выглядел отрешенным и задумчивым, и даже почти счастливым.

Я не вполне разделяла взгляды своего супруга, и мы часто спорили на подобные темы. И сейчас во мне поднималась какая-то совершенно противоположная идея, которая, правда, еще не сформировалась целиком в моей голове. Мой муж ошибался. И я решила, что непременно докажу это ему… когда настанет подходящий момент.

Если что и возродится после такого катаклизма, то это будут люди, подобные императору Михаилу и его помощникам из будущего: суровые, безжалостные и совершенно несентиментальные. Но я не стала сразу высказывать свои возражения.

Он говорил, а я лишь кивала ему, глядя в свою чашку. Мое сознание уже не воспринимало звуки творящегося за окном сумасшествия. Правильно говорят англичане: мой дом – моя крепость. Здесь, в этих стенах, мне гораздо спокойнее, чем было бы там, среди беженцев, что пытаются уйти от неотвратимости, охваченные паникой и животным ужасом. Мы же никуда не пойдем… Мы будем наблюдать катастрофу из своего окна. По крайней мере, я надеюсь на это – что прежде чем погибнуть, нам удастся получить самое яркое в жизни впечатление…

– Дорогая… – Наконец обратился ко мне супруг, – что ты скажешь? Ты какая-то молчаливая. – Он внимательно вглядывался в мое лицо. – Ты все же считаешь, что нам лучше уйти? Скажи!

– Нет, что ты… – ответила я. – Ты прав – нам нужно остаться дома. Там, – махнула я рукой в сторону окна, – для нас больше нет места. Так нам надо будет прожить еще два дня, после чего мы либо выживем, либо умрем. Все когда-нибудь умирают, да только сделать это можно по-разному. Знаешь, раньше я не понимала, как это военные моряки могут идти навстречу смерти, переодевшись в чистое и надев все ордена, а теперь поняла. Главное в этом деле – привести свою душу к покою и осознать свою внутреннюю моральную правоту.

Кажется, он ждал, что я продолжу – он с ожиданием смотрел на меня в течение минуты. Но я сказала все, что могла сказать. Наконец, убедившись, что я не собираюсь продолжать, он с облегчением вздохнул и произнес:

– Никогда еще я так не был готов умереть, как сейчас… Ты знаешь, во мне нет страха, вовсе… Наверное, это потому, что происходит то, что и должно… А тебе? Тебе страшно?

– Да, – кивнула я.

Он, очевидно, хотел сказать что-то ободряющее, но не успел. Мне захотелось все же высказать ему все то, что беспокоило меня. Выговориться, снять напряжение…

– Ты знаешь, отчего мне страшно? Нет, не оттого, что смерть так близка. Не оттого, что там, под нашими окнами, безумствуют люди, сбросившие маски и превратившиеся в диких зверей. И вероятный Апокалипсис, о котором ты говоришь, тоже не пугает меня… потому что на самом деле я не верю, что это он. Это совсем, совсем другое!

Муж смотрел на меня внимательно, с удивлением.

– Продолжай, – кивнул он и налил себе еще чаю.

И я продолжила:

– Не будет никакого Апокалипсиса. Точнее, он будет не для всех… В России и без всякого апокалипсиса жизнь становится лучше… Не перебивай. Я не поверю, если ты станешь утверждать, что у тебя в голове ни разу не промелькнула мысль: «а вдруг все рассказы о происходящем в России – правда?». Так вот… Я все больше прихожу к тому, что мы с тобой, вероятно, где-то заблуждались, а те, кого мы с таким пылом проклинали, оказались во всем правы. Да они не могли быть неправы, ибо пришельцам из будущего были наперед раскрыты все законы общественного развития и ведомы все удачные и неудачные образцы… Мне страшно потому, что, быть может, мы совершили ошибку и принимали за истину всего лишь ее отражение в колеблющейся поверхности воды.

Немного помолчав, я добавила:

– А что касается этого огромного метеорита… Там, откуда явились пришельцы, в их мире, он тоже, должно быть, упал. Но не на Париж и не на Лондон, и не на какое другое место Европы… Иначе бы мы об этом знали. Пришельцев тысячи, и большинство из них из простонародья, пусть даже очень хорошо образованного, а эти люди не смогли бы сохранить такое в тайне. По обществу пошли бы разговоры, а раз их нет, то не было и ничего подобного сегодняшнему ужасу. Могу предположить, что этот метеорит рухнул где-то в безлюдной местности, в тайге, пустыне, необитаемых горах, полярных льдах или посреди океана. И никому не причинил вреда, и не вызвал Апокалипсис… В отличие от того, что может произойти сейчас – по крайней мере, путь у метеорита уже другой, он нацелен на Париж, или на Лондон, что совершенно неважно! Ты понимаешь, что это значит? Старому миру конец, и гигантский метеорит должен поставить в его деле окончательную точку.

Голос мой крепчал, а супруг смотрел на меня с удивлением; кажется, он боялся пропустить хоть слово.

– Это значит, что и вправду за спинами пришельцев из будущего стоит некая Высшая Сила, которая наделяет их чувством непререкаемой правоты; да что там, эта Сила на стороне России – той покинутой нами и проклятой многими нашими же соотечественниками России… И Сила эта – можем смело назвать ее Богом – совершенно очевидно помогает России обрести беспрецедентное влияние в мире. А в ней самой происходят куда более удивительные вещи… Ведь Конец Света всегда связан с рождением нового, чудесного мира, который будет устроен гораздо разумнее, чем тот, который ушел в небытие – тут твоя концепция верна. Мне кажется, с каждым днем Божье благословение все больше простирается над нашей Родиной… Как бы я хотела вернуться в Санкт-Петербург и снова пройти по знакомым улицам и сравнить то, что было, с тем что будет!

– Зина! – как-то истерически вдруг воскликнул мой супруг. – Прекрати, прошу тебя! Я не могу это слышать! Неужели это говоришь ТЫ?! Император Михаил, живое воплощение Антихриста, способен только на то, чтобы превратить Россию в одну большую казарму или военный лагерь. Ты уже, наверное, слышала, что этот современный царь Ирод собирается отменить указ императора Петра Третьего о дворянской вольности и заставить каждого представителя благородного сословия служить ему до седых волос… А подготовка правил новой орфографии, сделанная в угоду малограмотному простонародью, которому хочется писать слова так, как они слышатся, не заучивая множество сложных правил? Повсюду в России диктатура и произвол!

– Хорошо, – закивала я. – Я не стану продолжать. Собственно, главное, что меня беспокоило, я уже сказала…

Дальше мы сидели молча. Но при этом я испытывала несказанное облегчение. На улицах все еще творился ад, а где-то вдали в небо поднимался дым пожарищ…

28 июня 1908 года, поздний вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.

На взгляд генерала Антоновой, император выглядел усталым и немного издерганным – примерно как повариха, у которой на нескольких плитах одновременно кипят пятьдесят кастрюль с разными кушаньями. Да и ей самой тоже нечем было его порадовать. Приближающийся к Земле астероид, оттеснивший все иные дела, подкидывал им одну малоприятную новость за другой.

– Итак, – сказала генерал Антонова, положив на стол императору стопку бумаг, – абонент «Абастуман» только что передал шифровку, что астероид прошел перигей и возвращается к Земле. Нашим астрономам удалось немного уточнить его траекторию, сузив зону вероятного падения почти в два раза, однако ничего утешительного в этом нет. Теперь полоса падения простирается от Тулона до северной Шотландии, накрывая собой столицы Франции и Великобритании. Фактически ничего не изменилось, а риск инцидента с крупными человеческими жертвами даже увеличился. Большая часть полосы падения накрывает густонаселенную территорию двух развитых европейских стран. Если при воздушном взрыве астероида над любой из столиц или любым другим крупным промышленным центром количество жертв будет исчисляться миллионами, то в случае катастрофа случится над сельской местностью и небольшими городками, число погибших составит сотни тысяч…

– Да уж, Нина Викторовна, жутковатая картина, – поежился император, – впрочем, вы и сами, наверное, не замечаете всей кошмарности описанной вами картины. Вы говорите о возможных миллионах погибших французов и англичан, а на вашем лице не дергается ни одна жилка…

– Господин Хайрем Максим, – ответила генерал Антонова, – изобрел пулемет, который, если бы мы не предприняли решительных мер, уже в самом недалеком будущем косил бы фланкирующим огнем миллионы русских, французов, англичан, немцев и австрийцев. Потери мировой войны, поверьте мне, вполне сопоставимы с возможными жертвами астероида. А ведь господин Максим, как он говорит, изобретал свою машинку только для того, чтобы ужасным оружием остановить дальнейшее распространение войн…

– Так значит, Нина Викторовна, – вздохнул император, – мы тут из кожи вон лезем, чтобы по возможности сократить, а еще лучше отменить массовое смертоубийство, а нам тут компенсацию подкидывают…

– Если это и компенсация, – ответила та, – то начислена она исключительно по заслугам. Хоть инициатором Первой Мировой Войны была Австро-Венгрия, которую мы в ближайшее время во избежание негативных нюансов собрались полностью утилизировать, то поджигателями и выгодополучателями всеобщей бойни являлись как раз Великобритания с Францией. Первая хотела стравить между собой двух своих главных конкурентов на континенте, а вторая надеялась чужими руками отвоевать у Германии Эльзас и Лотарингию. В деле Гаврилы Принципа и в наше время было далеко не все ясно, но там явно не обошлось без британской и французской разведки. И уж вовсе выходит за рамки добра и зла то, что в последние дни перед войной британский посол в Берлине убеждал канцлера Второго Рейха фон Бетмен-Гольвега, что в случае начала русско-германской войны Великобритания (союзник России) обязательно сохранит свой нейтралитет и не будет вмешиваться в войну на Востоке…

– Согласен с вами в оценке моральных качеств британских политиканов, уважаемая Нина Викторовна, – кивнул император, – но вынужден напомнить, что Великобритания нужна нам в составе Континентального Альянса, и желательно без серьезных потерь. Поэтому меня интересует, что сообщают с крейсера «Москва», будет ли он на месте к расчетному времени и готова ли его команда отразить удар астероида по Лондону.

– Крейсер «Москва», – сказала Антонова, – будет на позиции заблаговременно, примерно за восемнадцать часов до пролета астероида, но на этом приятные новости заканчиваются. В первую очередь надо сказать, что ракеты «Вулкан» даже чисто теоретически способны прикрыть территорию Великобритании только до Бирмингема…

– Погодите, Нина Викторовна, – император даже привстал со своего кресла, – как так только до Бирмингема?

– Как гласят расчеты, сделанные штурманами крейсера «Москва», угол входа астероида в атмосферу будет таков, что на один километр потерянной высоты он будет пролетать тридцать два километра по дальности. Это очень острый угол и почти планирующий полет, да только вот максимальная досягаемость комплекса «Вулкан» по высоте ограничена семнадцатью километрами. А на отметке в девять километров, то есть при входе в тропосферу, астероид должен потерять устойчивость, распасться на отдельные фрагменты и взорваться…

С этими словами генерал Антонова развернула перед императором большой лист-гармошку.

– Вот тут, – продолжала она свои объяснения, – высотный профиль пролета астероида, с обозначением населенных пунктов, находящихся поблизости от трассы полета. Нижняя красная зона показывает траектории, которые приводят астероид к взрыву еще до Ламанша. Сделать тут ничего невозможно, остается только пожалеть несчастных французов, попавших под прямой удар господнего возмездия. Зеленая зона – это траектория, естественным путем ведущая прямо к взрыву над Ламаншем. Делать тут ничего не надо, ибо все само устраивается наилучшим образом. Желтая зона означает, что в точке перехвата астероид будет иметь высоту больше девяти и меньше семнадцати километров, причем вероятность попадания в астероид далеко не сто процентов. Ниже двенадцати километров вероятность успешного попадания в астероид равна тридцати-сорока процентам, а для больших высот она постепенно падает до пятнадцати. Те же траектории, что на рубеже перехвата проходят выше семнадцати километров, представляет собой верхнюю красную зону, недоступную для ракет «Вулкан». Это ведь все-таки не зенитные ракеты, а лишь импровизация от безысходности.

– Бирмингем, Ливерпуль, Манчестер, Глазго… – вслух прочитал император, – это, конечно, не разрушение Лондона, но тем не менее уничтожение любого из этих городов станет тяжелым ударом по Британской империи. Так вы говорите, защитить их от астероида практически невозможно?

– Да, невозможно, – подтвердила генерал Антонова, – наши специалисты уже много раз просчитывали сценарии событий – и раз от разу получали ответ, что надежность импровизированных средств противоастероидной обороны крайне низкая, а ее возможности весьма ограничены.

– Понятно, – согласился император, – очень хорошо, что, предупреждая дядю Берти об астероидной атаке, я попросил его не распространяться о возможной помощи. А то получилось бы скверно…

– Там, у нас дома, – ответила Антонова, – разрабатывался проект сверхтяжелой зенитной ракеты, способной сбивать спутники и при необходимости, возможно, астероиды, ибо боеголовка, эквивалентная пяти-восьми мегатоннам тротила, групповой пуск и специализированные зенитные средства наведения и сопровождения, а также дальность до полутора тысяч километров позволили бы добиться гарантированного успеха. А сейчас нами запланирована чистейшей воды импровизация и попытка справиться с задачей тем, что имеется под рукой.

– Да я все понимаю, – успокаивающим тоном сказал император, – так что вы не переживайте. Наверное, напрасно я попытался усложнить задачу, но уж очень хотелось спасти хоть немного ни в чем не повинных душ. Наверное, надо немедленно сообщить эту информацию моему дяде Берти…

– Самое главное, – сказала генерал Антонова, – необходимо добиться эвакуации вашего дяди куда-нибудь в безопасное место, как, впрочем, и нашего новоявленного Кромвеля…

– Вы знаете, Нина Викторовна, – сказал император, – Ни дядя Берти, ни его верный клеврет адмирал Фишер из Лондона не двинутся ни на шаг. Иначе им было бы невместно. Как они в случае успеха смогут повести за собой нацию, если сами бежали от опасности куда глаза глядят?

– В таком случае, – хмыкнула Антонова, – в момент катастрофы они оба должны находиться в каком-нибудь глубоком и очень надежном бункере, чтобы, пережив взрыв, если он случится, они смогли бы возглавить спасательные работы. Ведь, насколько я понимаю, британский парламент и правительство его Величества уже сдристнули в уэльский Кардифф, и в этот роковой час столица, как и вся страна, фактически осталась без управления.

– Думаю, – сказал император, – что дядя Берти и адмирал Фишер добивались именно такого расклада – когда запаниковавшие политиканы отдадут им страну со всеми потрохами. Но только астероид в их расчетах получается лишним. Я им обоим сильно сочувствую, но это их и только их работа. А мы можем лишь смотреть со стороны и отдавать честь – как героям, которые, возможно, идут прямо на смерть.

29 июня 1908 года. 08:15. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

В последние дни жить в Лондоне стало не так легко и приятно, как прежде. Нет, конечно, обитатели дна и всякие мастеровые и прежде не могли похвастаться сытой и счастливой жизнью, но вот хозяева жизни – как аристократы, так и нетитулованные джентльмены – еще никогда не были так близко к краю ревущей бездны. И падающий на Землю астероид представлял лишь косвенную причину создавшегося положения. По последним расчетам, вероятность того, что он грохнется именно на Лондон, составляла не больше шести процентов. Нормальная русская рулетка с вполне приличными шансами на выживание… Но толпе и ее избранникам (депутатам палаты общин) этого не объяснишь, всем им кажется, что этот астероид нацелен прямо в них, что он прилетел из Бог весть каких далей только для того, чтобы упасть на столицу Великобритании и раздробить ее вдребезги. Так всегда бывает у необстрелянных людей. Стоит начаться перестрелке – и им кажется, что все пули летят прямо в них. Впервые за много сотен лет для Британии возникла угроза, от которой ее уже не защищал пролив Ламанш, он же Канал.

Паника на лондонской бирже оказалась только началом подступающего хаоса. Многие влиятельные и состоятельные господа, владельцы заводов, газет, пароходов (точнее, миноритарных пакетов акций в различных предприятиях) по своей внутренней сути ничем не отличались от представителей этой самой толпы. Именно поэтому после выхода известного бюллетеня Кембриджской обсерватории под названием «Сведения об астероиде, летящем в сторону Земли» (который перепечатали все газеты: от солидной «Таймс» до самых желтых листков) этим людям сразу захотелось продать принадлежащие им бумаги, чтобы вслед за тем, обратив средства в звонкую монету, покинуть туманный Альбион и укрыться где-нибудь подальше – там, куда не достанет чудовищный взрыв. К их услугам были Канада, Североамериканские соединенные Штаты, а также Куба, где всегда рады любым иностранцам, лишь бы у них были деньги. И пока по железным дорогам ходили поезда, а от пристаней согласно расписанию отчаливали пароходы, у некоторых из этих людей даже получалось исполнить это свое желание. Однако со вчерашнего вечера все встало с такой надежностью, будто страну разом накрыла общенациональная забастовка.

Торопливый, больше похожий на бегство, отъезд депутатов парламента и правительственных министров, стремящихся скорее убраться из полосы поражения, наложил на Лондон клеймо города, обреченного на уничтожение. Вслед за представителями власти город покинули иностранные дипломаты – в первую очередь, русские и германские – организованно эвакуировавшись на зафрахтованном пароходике. Потом как-то незаметно с улиц британской столицы исчезли внушающие почтение «бобби» – и, сначала робко, а потом все активнее, в городе начались погромы, грабежи, изнасилования и все прочее непотребство, что творит вырвавшаяся на волю толпа. Дошло до того, что адмиралу Фишеру, направившемуся в Букингемский дворец, пришлось брать с собой вооруженный эскорт из морских пехотинцев из команды броненосного крейсера «Кинг Альфред». Эти суровые парни, обладающие пониженной стеснительностью и повышенной суровостью, были готовы без промедления применить свое оружие по любому, кто попытался бы преградить путь их любимому адмиралу. Командовал эскортом молодой лейтенант Джон Тови. Путь чуть более километра (от Вестминстерского моста, где причалил миноносец, до Букингемского дворца) не был отягощен какими-либо происшествиями.

Впрочем, особых бесчинствующих толп в районе, где расположены здание Парламента и королевский дворец, не наблюдалось. Шотландские гвардейцы в высоких медвежьих шапках оставались на постах, да и погромщики не выражали никакого социального протеста, а лишь стремились улучшить свое материальное положение. То ли дело находящаяся по другую сторону от дворца улица Пикадилли, полная модных магазинов и других шикарных заведений… Вот там честному джентльмену лучше не появляться, даже если у него в кармане заряженный «бульдог[49]». Накинутся толпой и растерзают, и не помогут несчастному жалкие шесть пуль в цилиндрическом барабане…

Собственно, адмирал прибыл в королевский дворец как раз потому, что власть была брошена и валялась на земле. Дело было за малым – нагнуться и поднять.

У парадного входа во дворец имел место не только караул в полной парадной форме цвета вареного рака, но и взвод гвардейцев в полевом обмундировании цвета хаки, а при них – два собранных и готовых к бою пулемета «Максим» на раздвижных треногах. Всего одна очередь поверх голов в предутренний час с легкостью убедила мародеров пойти поискать себе добычу где-нибудь в другом месте.

– Добрые вы, – сказал адмирал Фишер, пожимая руку командиру королевского шотландского полка генерал-лейтенанту Джорджу Хэй Монкриффу, – я бы приказал стрелять на поражение. Невинных в толпе нет; невинные или сидят дома или правдами и неправдами стараются выбраться из города.

– Таков был приказ короля, – сухо ответил старый шотландец, – а мы привыкли исполнять королевские приказы, а не обсуждать их всуе. А вы, Джон, идите, Его Величество вас давно ждет.

Его Величество действительно ждал, в нетерпении прохаживаясь по гостиной. С тех пор как он регулярно стал посещать русских врачей из будущего, он стал значительно подвижнее и жизнерадостнее. У всех, кто его знал, уже была уверенность, что король благополучно переживет 1910 год и эдвардианская эпоха продлится, по крайней мере, еще какое-то время. Поговаривали даже, что у короля завелась новая любовница… но это было бы уже слишком – в его-то шестьдесят семь лет.

– Джон, – сказал он вошедшему адмиралу, – я получил новое послание от своего племянника Майкла, и оно меня не радует. Защита у нас с тобой будет так себе. Вероятность того, что удар астероида по Лондону удастся отразить, составляет не более сорока процентов. Но это не единственная неприятная новость. Если этот булыжник задумает пролететь над нашими головами и упасть за Лондоном, то с увеличением расстояния степень защиты будет только ухудшаться, а предотвратить удар по Бирмингему, Манчестеру или Глазго, как оказалось, и вовсе невозможно. А все дело в том, что в таком случае астероид над Каналом будет находиться на такой высоте, куда оружие из будущего просто не добивает. Русский крейсер встанет у нашего берега носом к врагу и будет стрелять по астероиду на встречных курсах в упор – таким оружием, что один его выстрел способен уничтожить целую эскадру. Проблема в том, что астероид не понимает близких накрытий, ему необходимо прямое попадание. Одно-единственное прямое попадание! Как там говорят у русских: «Или грудь в крестах, или голова в кустах». И еще один вопрос. Даже в случае успеха не исключены жертвы среди жителей побережья, и чем ближе к берегу произойдет подрыв, тем больше будет убитых и раненых, поэтому было бы неплохо озаботиться эвакуацией возможной зоны поражения. Впрочем, к этой теме мы еще вернемся.

– В любом случае, – сказал адмирал Фишер, – отразят русские удар астероида или он все равно свалится на Британию, сложившееся внутри страны положение нетерпимо. Страна без власти – это как человек без сознания: любой может подойти и совершить какое-нибудь непотребство, воспользовавшись беспомощным состоянием.

– Действительно, Джеки, – хмыкнул король, – ну а теперь поговорим о приятном. Вон там, на столе, мой указ о приостановке полномочий нынешнего состава Палаты Общин, как бросившего страну на произвол судьбы и укатившего черт знает куда и соответственно, отставке правительства. Я же сижу в своем дворце и буду сидеть и дальше, несмотря на то, что страшно до жути и хочется бежать куда глаза глядят. И вместе со мной остаются славные шотландцы, твои моряки и много других, мелких и незаметных людей, продолжающих тянуть свою лямку. Так почему тогда господа депутаты дезертировали со своих постов, в то время как ты и я остаемся на месте? Так что, если все пройдет благополучно, я распущу эту говорильню и назначу следующие выборы на тот момент, когда мы с тобой вернем Великобританию в чувство. А пока, Джеки, временный премьер-министр – это ты. Об этом мой второй указ, ибо страна не должна оставаться без управления. И выбор этот я делаю совершенно осознанно, поскольку именно ты – тот человек, который не бросил свой пост в тот момент, когда от безысходного ужаса хочется лезть на стену. И полномочия поэтому у тебя будут воистину диктаторские…

– Ну что же, Берти, – ответил адмирал Фишер, – я готов верой и правдой послужить тебе и Британии. Я хоть и не шотландец, но тоже не побегу с поля боя, и клянусь, что буду верным слугой тебе и нашей стране Британии. Я служил ей на палубах кораблей королевского флота, служил в качестве первого морского лорда, а теперь послужу и как премьер-министр.

– В первую очередь, – сказал король, – в Лондоне необходимо остановить панику, навести в городе элементарный порядок и организовать эвакуацию. Хотя бы женщин с детьми. Бурная деятельность – это, скажу тебе, лучшее средство от паники. Ты должен быть суров и непреступен, но при этом гуманен и милосерден. Следующие выборы должна выиграть твоя партия, даже несмотря на то, что у тебя ее еще нет. Нужно красивое, звучное название, которое привлечет к себе внимание людей, даже если они не знакомы с твоими деловыми качествами, и бросить клич… Майкл прислал мне несколько подсказок, и думаю, что наилучшим вариантом будет «Единая Британия». Это будет партия людей, которые не делят себя на либералов и консерваторов, а вместо того стремятся приносить пользу своей стране. Король, по обычаю, должен держаться в стороне от политики, но поскольку твоя партия будет олицетворять единство страны, то я вступлю в нее одним из первых. А сейчас, Джон, иди и начинай заниматься делами, ибо мы и так непозволительно долго тянули с этим делом.

Такой вот у короля и его верного клеврета получился короткий разговор. Да и что там было говорить – требовалось действовать, и немедленно. Не то чтобы Фишер был большим сторонником дружбы с Россией и другими странами Континентального Альянса, но он хотел, чтобы политика его страны вершилась в соответствии с прагматичными побуждениями и реальными государственными целями, а не исходя из давно отживших свое идеологических догм. Помимо всего прочего, сейчас адмиралу требовалось определиться с кандидатурой человека, который от имени британского королевского флота будет присутствовать на русском крейсере, когда тот выйдет на бой с астероидом. Человек это должен быть молодой, с гибким умом и острым глазом… Выходя из Букингемского дворца, адмирал Фишер вдруг остановил свой взгляд на лейтенанте Джоне Тови[50]. А что – кандидатура ничуть не хуже, а может, и лучше других, ибо этот молодой человек отвечает даже самым строгим требованиям. Увидеть ему на корабле пришельцев из будущего предстоит многое, а рассказать о еще большем…

29 июня 1908 года. 11:25. Великобритания, Лондон, окрестности дворца Мальборо-хаус.

Этим утром принц Уэльский Георг, как ни в чем не бывало, с утра плотно позавтракал и выкурил в курительной комнате папиросу. Потом он попрощался с женой, поцеловал детишек, подумав, что младшенького, Джона, надо бы наконец свозить в Санкт-Петербург, показать врачам из будущего. Трехлетний малютка страдал эпилепсией, и британская медицина тут была бессильна. Покончив с семейными делами, принц спустился вниз, где у парадного крыльца его уже ждал открытый экипаж и эскорт из конных гвардейцев, казармы которых располагались неподалеку. Ехать ему было всего ничего – до Букингемского дворца, куда его призывал царственный отец. Расстояние составляло чуть больше шестисот метров, но принцы – это такие люди, которые даже в сортир предпочли бы ехать на коляске или верхом. К тому же в отдалении, на Пикадилли и дальше, постреливали. Там морская пехота и отдельные армейские и гвардейские части пытались пулей и штыком вытеснить погромщиков из благополучного центра на их гнилые окраины.

Выстрел из винтовки прозвучал неожиданно, когда наследник британского престола уже почти сел в коляску. Неловко взмахнув руками, он повернулся вокруг своей оси и рухнул наземь с подножки экипажа… Ранение было смертельным. Тупоконечная пуля старого образца, выпущенная с дистанции сто ярдов, ударила под горло чуть выше ордена Бани и вышла со спины над лопатками, попутно перебив трахею и позвоночный столб. С такими ранами не только не живут, с ними даже не мучаются. Люди, кинувшиеся на помощь наследнику престола, увидели только кровь, заливающую черный морской мундир, и услышали последние хрипы затихающего дыхания. Минута – и все было кончено. Принц Георг скончался на месте еще до прибытия врача и священника. Любящая супруга, со всех ног кинувшейся к месту происшествия, тоже не застала принца живым.

Тем временем конные гвардейцы вскачь бросились за убегающим убийцей, одетым, как бы это ни было удивительно, в полевую форму британского солдата. Даже среди деревьев, обрамляющих недавно проложенную улицу Мэлл, на ровной местности, пешему совершенно невозможно удрать от всадников – и преступник, укрывшись за стволом толстого дерева, стал отстреливаться. Он убил одного гвардейца, ранил еще четверых, а последнюю пулю, уперев приклад в землю, выпустил себе под подбородок. И на все это, от первого и до последнего выстрела, у него ушло меньше минуты. Прежде такого произойти никак не могло, но сейчас, когда вооруженные солдаты на улицах стали самым обычным явлением, а законопослушные джентльмены попрятались по домам, обратить внимание на вооруженного праздношатающегося солдата и помешать ему оказалось некому.

Спешившись, всадники обыскали труп, стараясь не смотреть на страшно развороченную голову покушавшегося. В его карманах они обнаружили документы на имя рядового Бриана Коллинса из 18-го территориального батальона лондонского ирландского полка. Если верить найденным бумагам, то убийца принца Уэльского вместе со своим батальоном был участником не так давно минувшей англо-бурской войны, на которой он премного отличился особо меткой стрельбой. Помимо документов, при покойнике имелась предсмертная записка, гласящая: «Ирландия будет свободной!», а также некоторое количество денег, проходящих по категории «карманная мелочь». Кроме того, на месте засады была обнаружена самодельная маскировочная накидка-лохматка, которая позволила стрелку, прикинувшемуся поросшим травой холмиком, оставаться незамеченным до самого момента выстрела. В воздухе отчетливо запахло русским следом…

Прошло совсем немного времени, а на место происшествия уже прибыли новые действующие лица. Первым примчался комиссар (руководитель) Скотланд-Ярда Эдвард Генри вместе с внушительной командой сыщиков из убойного отдела. Они там, в Скотланд-Ярде, все последние сутки держали круговую оборону, не имея ни малейшего представления о происходящем. Худшее для служивого народа начинается тогда, когда в критической ситуации он обращается наверх за руководящими указаниями, а руководителя уже и след простыл. Само по себе, без руководства, в государстве ничего не работает. И вот с момента назначения адмирала Фишера временным премьером эта машина вновь завертела свои колесики. Были, конечно, дезертиры и среди работающих на улице констеблей, и среди сыщиков, но в общем и целом полицейская машина Лондона сохранила работоспособность. Выяснив, что убийца, по все видимости, является ирландцем, Эдвард Генри послал за специалистами из Специального Ирландского Отделения. Фении – особенно те, которые стреляют и кидают бомбы – это как раз по их части.

Чуть позже следственной бригады из Скотланд-Ярда в сопровождении конвоя морских пехотинцев на месте происшествия как чертик из табакерки возник адмирал Фишер, благо офис премьер-министра, занимаемый им в качестве временного главы правительства, располагался неподалеку. И вслед за адмиралом там же появился король Эдуард, которому покойный, пока был жив, приходился единственным выжившим[51] сыном. Одного взгляда на команду деловитых следователей, труп сына и безутешно рыдающую вдову оказалось достаточно для того, чтобы понять, что над разлитым молоком плакать уже поздно.

– Ну, вот этого я и боялся, Джон… – тихо сказал он адмиралу Фишеру, отозвав того в сторонку.

– Чего именно, Берти? – не понял несколько замотанный дневными делами адмирал.

– Думаю, – сказал король, – что смерть моего сына оказалась расплатой за то, что произошло в Петербурге четыре года назад. Но это лишь часть правды. До той поры, пока отношения между нашими империями не стали налаживаться, в России на базе корпуса морской пехоты господина Бережного функционировала самая настоящая фабрика по подготовке боевиков ирландских фениев и бурских реваншистов. Каждый, кто выказывал желание пострелять в британских солдат, получал там самый радушный прием, а также необходимые для этого занятия специальные знания. Точно так же, как наши деятели-политиканы десятилетиями прикармливали польских, кавказских, еврейских и прочих врагов русского режима.

– И вы, Берти, так спокойно об это говорите? – удивился адмирал Фишер.

– Дело в том, Джон, – сказал король, – что это еще не вся правда, далеко не вся… Если бы дело ограничивалось только счетами за убитого русского царя, то несчастного Георга никто бы и не тронул. Не такой человек мой племянник, чтобы отправлять на смерть невиновных…

– А возможно, Берти, это была инициатива самих фениев? – предположил адмирал Фишер.

– Возможно, – согласился король, – но я думаю немного иначе. Тори писала мне, что там, в другом мире, когда в России произошла революция, мой сын Георг, уже будучи королем, отказался принять на британской земле свергнутого русского царя, его семью и самого Михаила, заявив, что английский народ не потерпит присутствия свергнутого тирана. И это при том, что «свергнутый тиран» приходился ему двоюродным братом и союзником по антигерманской коалиции. Впоследствии их, я имею в виду Романовых, почти всех убили. Как это бывает, Джон, ты можешь узнать, перечитав историю Великой Французской Революции, только в двадцатом веке вместо гильотин дело решали револьверы. Я когда узнал о той истории, то ругался как последний грузчик из доков. Я и не знал, что мой сын вырос таким кретином. Окажись я на месте Майкла – быть может, поступил бы точно так же. Было бы невыносимо сидеть и ждать, когда на трон взойдет человек, который при первой же возможности сдаст тебя на смерть политическим флибустьерам вместе со всей семьей. Если бы Георг взошел на трон, он уничтожил бы все, что мы сейчас с тобою делаем. Вернувшись к политике моей матери, возможно, в союзе с Североамериканскими Соединенными Штатами, он бы снова начал дурацкую войну кита со слоном. Помнишь, как я говорил тебе, что боюсь умирать? Так вот, причина была как раз в моем сыне. В прошлый раз у него прекрасно получилось при всеобщем одобрении втравить нашу Британию в мировую войну. Я и сам начинал задумываться над тем, как бы вынудить его отказаться наследовать престол, отрекшись в пользу одного из своих сыновей, но, как видишь, пуля ирландца оказалась быстрее. Как отец я скорблю всей душой, а как король вздыхаю с облегчением. Хотел этот ирландец того или нет, но этот выстрел решил большую государственную проблему…

Немного помолчав, король продолжил:

– Значит так, Джон. Это дело надо замять как можно надежней. Крути этому Эдварду Генри руки-ноги, но следствие должно выдать чисто ирландскую версию. Тем более что это солдат нашей армии и коренной житель Лондона, хотя и ирландец. Русские в любом случае должны оставаться в стороне, независимо от того, замешаны они в этом покушении или нет. По крайне мере, в газетах (а ведь после метеорита у нас снова будут газеты) ничего подобного быть не должно. А теперь, Джон, пойдем утешать безутешную вдову, которой уже никогда не быть королевой, разве что королевой-матерью…

– Так вы что, Берти, – с интересом спросил Фишер, – намереваетесь завещать британский престол своему внуку?

– Не только намереваюсь, – ответил король, – но и сделаю это. А сейчас, поскольку женщинам и подросткам не нужно держать марку так строго, как нам, взрослым мужчинам, вы возьмете семью моего сына под свою опеку и вывезете в безопасное место на миноносце. Понимаете? Удастся русским отразить метеорит или нет, но моих внуков, особенно старших, а также их мать, принцессу Текскую, к этому моменту из зоны поражения необходимо убрать.

– Знаете что, Берти, – сказал адмирал Фишер, пожимая плечами, – я вам совершенно не завидую, и в то же время искренне вами восхищаюсь. И я согласен с тем, что мальчикам и их матери совершенно не нужно подвергать себя неоправданному риску. Неизвестно, как еще дело обернется с этим астероидом, но Великобритании на замену королю требуется иметь наготове неоспоримо законного наследника престола…

– У этого наследника престола должен быть подходящий воспитатель, – вздохнул король, – а иначе мы вернемся к тому, от чего ушли. Поверь, у нас в Британии найдется очень большое количество людей, желающих внушить юному и недееспособному королю СВОИ идеи. А это неправильно. Нет уж, потчевать наследника престола следует исключительно ПРАВИЛЬНЫМИ идеями. Понимаете, Джон, я уже не молод и вряд ли дотяну до совершеннолетия хотя бы старшего из внуков. А вот у вас – у вас шанс есть. В противном случае их пришлось бы отдать под опеку Тори, а фактически ее мужу. С одной стороны, это лучшее воспитание и образование, какое можно получить под этими небесами, а с другой стороны, британского короля воспитывать лучше все-таки в Британии.

– Да ладно вам, Берти, – пожал плечами адмирал Фишер, – вы еще, наверное, меня переживете. А вот с вашим зятем идея дельная, но только мальчиков надо отправить в Россию не на воспитание, а с краткосрочным визитом. В конце концов, юный болгарский царь не только ваш дальний родственник, но и ровесник обоих старших принцев. Я бы не хотел, чтобы они находились в Британии в то время, пока мы будем наводить тут окончательный порядок, – последовал быстрый кивок в ту сторону, где вокруг трупа злосчастного убийцы столпились агенты Скотланд-Ярда. – А то вдруг кто-нибудь захочет повторить выходку этого обормота…

– Вы совершенно правы, – хмыкнул король, – но только все это будет иметь хоть какое-то значение только в том случае, если нам обоим удастся пережить завтрашний день. А сейчас все-таки давайте наконец пойдем и утешим несчастную вдову. Ведь она с моим сыном жила такой идиллической семейной жизнь, что мне даже было немного завидно.

– Да нет уж, Берти, – хмыкнул Фишер, – пойдем мы туда вместе, а утешать будете вы лично. Это все-таки ваш сын и ваша невестка. А я, делая скорбный вид, постою в сторонке, олицетворяя опечаленные таким безобразием широкие народные массы нашей Британии.

В ответ король только молча кивнул, и они направились туда, где над телом мужа рыдала вдова-принцесса, а дети скорбно стояли в сторонке. При этом у адмирала Фишера мелькнула мысль, что четыре года назад почти такой же труп (Николай Второй и принц Георг были похожи как братья-близнецы) неутешная вдова даже не смогла оплакать, потому что трупа как такового, собственно, и не было. Все разорвало на части. И кто его знает – возможно, уже завтра гигантский метеорит сравняет Лондон с землей, и тело принца Георга исчезнет так же, как исчезло тело его двоюродного брата…

– Крепись, Мария, – сказал король своей невестке, остановившись напротив и тяжело опираясь на трость, – все мы ходим под Богом, а члены королевской семьи в особенности. Твой муж пал от руки безумца, одержимого ложными идеями, но у тебя остались дети, и твой долг – жить ради них. Ты должна быть стойкой и мужественно перенести эту утрату.

Скорбно помолчав для приличия, король продолжил:

– Ради вашей безопасности, безопасности моих внуков, старший из которых является наследником престола, а младшие стоят за ним в очереди, я приказываю тебе, Мария, взять с собой минимум вещей и отплыть на военном корабле, ну, например, в Розайт[52]…

– Ваше Величество, – спросила сбитая с толку женщина, глядя на труп мужа у своих ног, – а как же Георг?

– Мы поставим гроб с его телом в собор Святого Петра, – сказал король, – и поручим заботу о нем самому Господу. Если завтрашний день пройдет нормально, то вы вернетесь и мы завершим обряд похорон по королевскому чину. Если же метеорит все-таки упадет на Лондон, то мой сын и твой муж так или иначе упокоится в славной компании своих предков. Но самое главное – даже если мы все погибнем, твои дети должны жить, чтобы воспринять власть и породить новое поколение Саксен-Кобург-Готских. А теперь идите и собирайтесь в дорогу, ибо время дорого, метеорит ждать не будет.

Затравлено осмотревшись по сторонам, Виктория Мария Текская кивнула и как бы нехотя побрела во дворец – собирать вещи для короткого путешествия. Но особенно важно для нее было проследить за сборами трехлетнего Александра Джона, ибо младший из принцев был не только мал, но и весьма болезнен.

29 июня 1908 года. Полдень. Македония.

После того как первая болгарская армия разгромила под Куманово три корпуса турецкой армии, ситуация в Македонии развивалась следующим образом. Закончив боевые действия на севере, и заняв Скопье, генерал Тошев отрезал турецкую группировку в Косово и северной Албании, предоставив право на ее съедение сербам и черногорцам. После этого, установив линию разграничения с союзниками, командующий первой армией расположил в гарнизонах набранную из резервистов десятую пехотную дивизию для наведения порядка, а основными силами кадровых первой и шестой дивизий повернул на юг, преследуя разрозненные и беспорядочно отступающие турецкие подразделения. Шестая дивизия двигалась на Гевгелию, а первая на Монастир (Битолу) и древнюю Охриду. При этом никакой организованной силы, способной противостоять наступающим болгарским частям, у турок уже не имелось. Зато местное болгарское население с радостью встречало освободителей, а спускающиеся с гор или выходящие из подполья четы, сразу же заявляли: «мы тут власть».

Тем временем вторая армия под командованием генерала Тодорова, продвигавшаяся на юг по долине реки Стримон, последовательно бивала турецкие заслоны. Двадцать пятого, в день битвы у Куманово, был освобожден Петрич; двадцать седьмого болгарские войска, следуя за руслом Стримона, обошли хребет Беласица и вышли на болотистую равнину между горными массивами Керкини и Мавровуни, по которой проходила ветка железной дороги, связывавшей Фракию и Македонию. С этого момента сухопутное сообщение между Македонией и основной территорией Османской империи могло считаться прерванным. Узкая немощеная дорога, петляющая вдоль берега Эгейского моря, была не в счет. Там, на равнине, вторая армия разделилась, тринадцатая дивизия, сформированная из резервистов, повернула на западную Фракию, имея своей задачей занять города Кавала и Драма, а двенадцатая и седьмая дивизии повернули на Салоники. Им предстояло пройти сто километров по извилистым горным дорогам, а также преодолеть ожесточенное сопротивление турецкого заслона на перевале, проходящем через хребет Керкини. К утру двадцать девятого июня болгарские войска сломили сопротивление турок на этой позиции и две дивизии болгарской армии форсированным маршем устремились на Салоники.

Одновременно с этими событиями, после разгрома турок под Куманово и сухопутной изоляции Македонии, «ожили» греческая армия и флот. Основной задачей греческих моряков было установление контроля за восточной частью Эгейского моря, блокада Дарданелл и разрыв морских коммуникаций, связывающих Салоники и Стамбул. Морская битва при Лемносе случилась двадцать восьмого числа. Три старых броненосца береговой обороны и несколько эсминцев – с греческой стороны; два устаревших броненосных крейсера, два новейших бронепалубника второго класса, также при поддержке эсминцев – со стороны турок. Итог – ничья с преимуществом в турецкую сторону, потому что по итогам боя их бронепалубный крейсер «Хамидие» сохранил боеспособность, а все корабли греческого флота, в том числе его «ударная» составляющая – эскадра броненосцев береговой обороны – получили повреждения, подразумевающие их длительный и вдумчивый ремонт. Вдумчивый – в том смысле, что стоит ли вообще этот хлам чинить? Тихоходные, полуказематные[53] творения верфи в Нанте банально не успевали маневрировать вслед за юркими турецкими бронепалубниками. «Хамидие» и «Меджидие» стараясь держаться на кормовых углах от греческих броненосцев, подальше от их сильного носового залпа, закидывали корабли противника снарядами из своих вполне современных длинноствольных орудий калибра в сто пятьдесят два и сто двадцать миллиметров, и закономерно преуспели. Два турецких старичка «Мессудие» и «Ассари Тевфик», ветераны войны с Россией тридцатилетней давности, которым греческие корабли годились в «сыновья», тоже поучаствовали в бою, но отделались умеренными повреждениями, потому что грекам банально было не до них.

На суше греческая армия бодро начала наступление восточнее горы Олимп вдоль побережья Эгейского моря в направлении Салоников. Предварительный план войны ничего такого не подразумевал, на самом деле греки должны были наступать западнее Олимпа в направлении Эпира. Такие изменения возникли под влиянием на греческую тактику и стратегию премьер-министра Георгиоса Феотокиса. Как и предвиделось в самом начале, греки решили стащить чужой кусок, лежащий с края стола, и двумя руками затолкать его себе в рот в надежде, что оттуда его уже никто не вырвет. Сопротивление греческим войскам оказывать было практически некому, поскольку все турецкие части находились на болгарском фронте, – поэтому восьмидесятитысячная армия под командованием наследного принца Константина бодро продвигалась вперед. Еще поговаривали о взятках, которые от некоторых греческих бизнесменов якобы получил командующий турецкими силами в Салониках Хасан Тахсин-паша, но это дело для Османской империи обычное. Без взятки там нельзя совершить ни одного даже насквозь законного дела, а уж за взятку… Одним словом, ожидалось, что греческие и болгарские войска подойдут к Салоникам почти одновременно.

В самих Салониках сложилась, мягко выражаясь, нервозная обстановка. Портовый город, крупный торговый центр, был переполнен иностранными подданными, различными торговыми представительствами и иностранными консульствами. Кроме того, почти равное количество греческого, болгарского и турецкого населения вызывало в этих группах резко противоречивые чувства относительно приближающихся войск. Христианское население – как местные, так и иностранцы – опасались, что турки перед сдачей города устроят резню, как и завещал им султан Абдул-Гамид. При этом греки и иностранцы не хотели, чтобы город брала болгарская армия, болгары – чтобы греческая, а турки желали, чтобы и те и другие куда-нибудь сгинули и снова наступили благословенные времена османского могущества, ибо победитель потребует их выселения на территории, оставшиеся под османской властью. Поговаривали, что к городу вот-вот подойдет международная (считай английская) эскадра и установит над ним свой протекторат, что послы Великобритании и Франции уже сделали в Санкт-Петербурге самые решительные демарши, что весь мир только и думает о том, чтобы спасти город Салоники от болгарской (читай русской) оккупации. Но это все было так, слухи, основанные только на извращенно предвзятом мнении частных лиц, лишенных доступа ко всему многообразию политической информации, а потому мыслящих по инерции несколько устаревшими шаблонами.

Таким образом, в общем и целом, стратегическая обстановка складывалась для Болгарии благоприятно. Почти вся территория Македонии была уже освобождена, и в самом ближайшем времени в первой и второй армиях должны высвободиться как минимум четыре дивизии из шести. После этого образовавшиеся резервы можно будет бросить на фракийское направление, где нынче идут бои местного значения. И там они будут не лишними. Лозенградско-андрианопольская группировка османской армии пока только наполовину окружена и стойко держится на своих позициях. К сожалению, младотурецкий переворот во Фракии как-то не задался, и поэтому части расквартированной там второй турецкой армии сохраняют преданность султану Абдул-Гамиду и подчинение его сераскиру Мехмеду Реза-паше. С азиатской части Турции во Фракию непрерывно идут подкрепления, разумеется, с учетом того, что одновременно османскому командованию необходимо усилить и четвертую армию, прикрывающую закавказское направление, где Россия в любой момент способна открыть второй фронт. А тут, как говорится, за двумя зайцами погонишься – каблуком в лоб и схлопочешь.

Но не все текущие вопросы касались Османской империи. По канувшему в лету Берлинскому трактату часть Болгарских земель отхватила себе Румыния, и всяческие намеки болгарской и русской дипломатии о том, что Южную Добруджу необходимо передать законным владельцам, румынскими властями просто не воспринимались. Но все когда-нибудь кончается, в том числе и терпение хозяина Зимнего Дворца. По странному совпадению, оно истекло как раз в канун падения на Землю гигантского метеорита. Императорское послание, доставленное в королевский дворец в Бухаресте, давало королю Румынии семьдесят два часа на принятие окончательного решения, после которого исправить что-то будет уже невозможно.

29 июня 1908 года. Вечер. Румыния, Бухарест, Королевский дворец.

Получив грозное послание русского императора Михаила, румынский король Кароль Гогенцоллерн-Зигмаринен под номером «один», которому недавно стукнуло шестьдесят девять лет, не на шутку струхнул. Была уже у русского царя определенная репутация, не допускающая двояких толкований. Его брат, отец и тем более дед вели себя гораздо цивилизованней. А Добруджа, (пока что речь шла только о южной части этой провинции), по правде говоря, досталась Румынии за красивые глаза – то есть за то, что король у нее немец и во всех своих политических телодвижениях ориентируется не на близкую Россию, а на далекую Германскую империю. С другой стороны, если без боя отдать хотя бы маленький кусочек румынской территории, в стране поднимется движение протеста. Консерваторы и либералы мигом объединятся и скинут короля, который вздумал разбрасываться провинциями. Это воюет румынская армия не очень хорошо, а вот военные перевороты выходят у нее просто загляденье. А королю на старости лет что-то не особо хотелось в изгнание. Он правил Румынией уже сорок два года, и эта работа ему нравилась. И вообще, дали бы старику спокойно умереть, не мучили бы различными проблемами. Ведь еще год-два – и все, в склеп на вечный отдых…

Поэтому, не будучи уверенным в правильности решения, которое он мог бы принять с перепугу, не оценив всех его последствий, Кароль Первый позвал на совет наследника престола. Ну а поскольку единственная дочь короля умерла в младенчестве, то наследником в румынском королевстве числился его племянник по имени Фердинанд – естественно, тоже Гогенцоллерн-Зигмаринен. Но племянник представлял собой не Бог весть какое сокровище – так, безвольная тряпка и пустое место. Единственным настоящим увлечением в жизни наследника румынского престола была ботаника. Зато всеми необходимыми монарху качествами, причем в избыточном количестве, обладала его жена Мария Эдинбургская и Саксен-Кобург-Готская, дочь Альфреда Эдинбургского, младшего брата нынешнего британского короля и Великой княжны Марии Александровны, дочери русского царя Александра Второго и сестры Александра Третьего. У самого Кароля тоже была жена-королева, но ее интересы лежали больше в литературно-художественном, чем в политическом направлении, поэтому разговор проходил в ее отсутствие. Зачем зазря волновать пожилую женщину, которой в декабре исполнится шестьдесят пять… Пусть пишет свои дамские романы на немецком языке.

– Итак, племянничек… – проскрипел навстречу наследнику и его половине Кароль Первый, – должен сообщить тебе пренеприятнейшее известие. Ее, – кивок в сторону принцессы Марии, – русский кузен Михай намерен отнять у нас Добруджу. И добро бы для того чтобы присоединить ее к своей Империи, – но нет, он хочет отдать отнятую у нас провинцию этим никчемным болгарам. И в этом его молчаливо поддерживают как наши германские родичи, так и британский король. Хотя Эдуарду Седьмому сейчас немного не до политики, потому что на Британию падает огромный метеорит. Правда, при этом он падает еще и на Францию, но думаю, хе-хе, что англичане с французами сами решат, на кого он упадет сначала, а на кого потом. В любом случае, в связи с такой коллизией, мы остались против русского медведя один на один. При этом у нас до сих пор сохраняется возможность попросить помощи у императора Франца-Иосифа, но не думаю, что это допустимый вариант. Ну что скажешь, наследничек? Русский царь требует ответить в течение семидесяти двух часов, после чего события начнут развиваться как бы сами по себе…

Фердинанд, не ожидавший такой встречи, стал растерянно оглядываться по сторонам, пока не остановил свой взгляд на собственной супруге.

– Э, дорогая… – сказал он, – русский царь все-таки твой родственник. Ты же мне рассказывала, как в детстве вы мило играли с его братьями и сестрой во время визитов семьи твоего русского дяди в Великобританию…

Мария Эдинбургская пожала плечами.

– В те годы, – сказала она, – Майкл был еще слишком маленьким, чтобы играть в нашей компании, как и сестрица Ольга. А теперь, когда Ники и Джорджи умерли, а Ксения погрязла в семейной рутине, оказалось, что в семье Романовых верховодят как раз бывшие малыши. А Ольга?! Это ж надо было догадаться – выскочить замуж за пришельца из будущего…

– Другая твоя «сестрица», – хмыкнул румынский король, – британская принцесса Виктория, – тоже вышла замуж за пришельца из будущего и, говорят, премного с ним счастлива. Мода у вас, что ли, такая пошла?

– Ну как вам сказать, дядя… – вскинула голову жена наследника престола, – у меня, например, уже есть муж, и я его ни на кого не променяю, но при этом не осужу ни Ольгу, ни Тори. Если они счастливы, то, значит, все сделали правильно.

– А что делать нам, румынам? – проскрипел Кароль Первый, – подчиниться наглому диктату или попробовать оказать сопротивление?

– Насколько я знаю, – ответила Мария Эдинбургская, – вместо Добруджи вам обещана Трансильвания, за исключением районов компактного проживания секеев, которым предстоит стать эксклавами Венгрии. Неужто вы считаете, что это неравноценная замена?

– Брать придется чужое, а отдавать-то свое… – вздохнул румынский король. – Стоит заикнуться об уступке Добруджи, как армия тут же устроит нам переворот. На это талантов у румынских генералов еще хватает…

– А еще, – в запале сказала супруга принца Фердинанда, – ваши генералы способны отдать приказ о расстреле из пулеметов безоружных крестьян. Ваших же собственных румынских крестьян! Тридцать лет назад русские отвоевали для вас Добруджу у турок, сегодня они собираются отвоевать Трансильванию у Австро-Венгрии. Даже образовалась Румыния потому, что соседние державы просто не смогли договориться, кому владеть этой землей.

– Но все равно, – сказал Кароль Первый, – если я пойду на поводу у вашего двоюродного брата, меня сразу же свергнут. И не надейся, что твоему мужу разрешат наследовать власть после моего отречения. Как бы не так. Эти тугодумные выберут себе очередного болвана, который будет делать все так, как им захочется.

Сделав небольшую паузу, король добавил:

– Я, пожалуй, прикажу начать всеобщую мобилизацию и передам руководство страной генералам. Если русский царь имеет серьезные намерения, то он без труда разгромит румынскую армию, и я с чистой совестью смогу одной рукой подписать приказ о капитуляции, а другой – смертный приговор сторонникам войны. А иначе общество меня не поймет. Передача земель без войны – это нонсенс!

– В таком случае, дядя, – сказала супруга наследника, – приготовься править изрядно урезанной страной, поскольку мой кузен вряд ли откажется от своих намерений. За те четыре года, пока он является императором, Россия ни разу не отступала от своих позиций более чем на полшага, да и то только для того, чтобы сделать вперед сразу два шага. Не исключено, что с тобой за подобную хитрость поступят так же, как с бывшим князем Болгарским. Подпишешь отречение в пользу законных наследников – и катись на все четыре стороны. Ведь так, любимый?

Любимый, то есть принц Фердинанд, только вяло кивнул. Ботанику он предпочитал всем прочим занятиям и опасался, что управление государством и прочие королевские обязанности отнимут у него все доступное время и с занятиями наукой станет даже хуже, чем сейчас.

– Вот счастье-то привалит! – тем временем сухо засмеялся румынский король, подтверждая подозрения своего племянника, – хоть отдохну немного на старости лет, ведь королевские обязанности не знают ни праздников, ни выходных…

29 июня 1908 года. 21:06. Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Император австрийский, король венгерский и прочая, прочая, прочая Франц-Иосиф Первый (78 лет).

За окнами стемнело, на небе, приглушенные отсветами газовых фонарей с венских улиц, засияли звезды, а в комнатах и залах дворца зажгли электрический свет. Лампочки эти назывались «русскими» – патент на их конструкцию был выдан на акционерное общество «особая эскадра адмирала Ларионова». По сравнению со своими предшественницами, угольными лампами накаливания, новые лампочки светили долго, иногда по полгода вместо одних суток, и давали яркий свет с чуть желтоватым оттенком, а не розово-красное тусклое свечение. И что больше всего выводило из себя хозяина Шёнбруннского дворца – в какой бы стране эти лампы ни производились – в Германии, Франции, САСШ или Австро-Венгрии – лицензионные отчисления исправно поступали в Российскую империю, способствуя усилению и так уже непомерно разросшейся страны. И ведь так не только с электрическими лампами. Император Михаил – такой молодой человек, который своего не упустит… и чужого, впрочем, тоже. Особенно если это чужое лежит без надзора или хозяин не в силах его защитить.

Вздохнув, Франц-Иосиф отвернулся от освещенного окна. В Шёнбруннский дворец только что доставили телеграмму, извещающую о смерти принца Уэльского Георга. Пуля фения? Да уж, как же. Длинная рука русского царя, не пожелавшего ждать, пока на Британию упадет гигантский метеорит. Впрочем, наследник престола, начальник генерального штаба и министр иностранных дел, приглашенные на эту чрезвычайно позднюю встречу, уже устали ждать его вступительного слова. И вправду, пора начинать.

– С момента нашей предыдущей общей встречи, – проскрипел император, – прошло почти три недели. Уровень угрозы с тех пор не уменьшился, а только вырос. Я, например, буквально всем своим старым телом ощущаю, что сейчас меня начнут бить. Господин фон Эренталь, что вы можете сказать по этому вопросу, как руководитель всей нашей имперской дипломатии?

– Ваше Апостолическое Величество, – поклонился императору министр иностранных дел, – сочувствия и уж тем более помощи от наших соседей мы точно не дождемся[54]. У каждого есть к нам свои счеты или претензии. Одна лишь Швейцария не жаждет расширить свои пределы за нас счет, но на этом список нейтральных соседних держав можно считать исчерпанным. Три недели назад мы вполне всерьез рассчитывали на дипломатическую поддержку Франции и Североамериканских Соединенных Штатов, но французам из-за гигантского метеора сейчас не до нас, а североамериканский Госдепартамент оказался устрашен учебным крейсированием эскадры адмирала фон Эссена в непосредственной близости от главных портов этого государства. Они никого не задерживают и не досматривают, а просто маячат на горизонте, с легкостью уклоняясь от попыток североамериканских крейсеров их отогнать, и этого достаточно для того, чтобы биржи пришли в беспокойство, а дипломатия в ступор. Ведь, как у всяких торгашей, главным интимным органом североамериканцев является их счет в банке.

– Мы ожидали чего-то подобного, – проворчал Франц-Иосиф, – и в любом случае не рассчитывали на реальную поддержку со стороны нации фермеров и коровьих пастухов. С тех пор как русские агенты взорвали Адама Шиффа, немногие в Североамериканских Штатах рискнут возвысить голос против русского засилья. Кроме того, Америка слишком далеко; неужели нельзя было поискать друзей где-нибудь поближе? Ведь список стран Европы отнюдь не исчерпывается Германской империей, Францией или Великобританией…

– Что касается мелких европейских стран, – сказал Алоиз фон Эренталь, пожав плечами, – то, кроме выражения робкого сочувствия, мы от них ничего не дождемся. Швеция рада, что русская гроза прошла мимо нее. Дания связана с нынешним русским царем семейными узами. Норвегию вообще никто и ни о чем не спрашивает, тем более что тамошняя королевская семья во всем ориентируется на Лондон. Голландия переживает за свои дальние колонии. Бельгия придерживается нейтралитета в европейской политике, а Испания и Португалия находятся в глубочайшем упадке, так что их мнение вообще никого не интересует… Таким образом, можно сказать, что все наши дипломатические усилия не имели ровным счетом никого положительного результата.

– Неужели, дорогой Алоиз, – сказал эрцгерцог Франц Фердинанд, – попытки решить вопрос, опираясь на еще сохранившиеся у нас внутренние группы влияния в Германии или России, тоже оказались бесполезными?

Министр иностранных дел бросил быстрый взгляд в сторону императора, потом глубоко вздохнул.

– Ваше императорское высочество, – быстро сказал он, – говоря о наших так называемых группах влияния внутри высшего российского общества, вы, вероятно, шутите. Отношения между нашими империями стали портиться еще более полувека назад, и сейчас от тех людей, что задавали тон в Петербургских салонах во времена господина Нессельроде, не осталось и следа. Они все вымерли как какие-нибудь доисторические животные, и сейчас там царят совсем другие настроения. Я бы назвал их яростно-патриотическими, с сильным оттенком германского влияния. В Петербургском «обществе» сейчас витает предчувствие близкой грандиозной победы, и под его влиянием вокруг императора Михаила плотными рядами сомкнусь даже те, кто прежде был не прочь немного пофрондировать. Русское общество ведет себя как стая котов, нанюхавшаяся валерьянки, а отдельные благоразумные голоса заглушаются воинственными воплями. Османская империя, вопрос Черноморских Проливов, сербы и болгары, а также застарелая мозоль австро-русской вражды – это настолько насущные вопросы для русского общественного мнения, что по ним все высказываются единодушно. Вавилон, то есть Карфаген, должен быть разрушен; и как только в бой пойдет русская армия, от Вены и Будапешта не останется и камня на камне… Возможно, все дело в том, что турецкая армия в Македонии оказалась разгромлена всего за две недели и без малейшего участи русских солдат, силами войск одного только Балканского Союза, при том, что армия царя Михаила пока еще ждет приказа с прикладом у ноги…

– Турецкая армия, – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – это воистину анекдот из двух слов. Ни боевого духа, ни умений, ни современного оружия. Крестьян с вилами она гонять еще может, а на большее оказалась не способна. Впрочем, большего мы от нее и не ожидали…

– Да, – кивнул каким-то своим внутренним мыслям Франц Фердинанд, – о России я, пожалуй, сказал зря. Уж очень там все запущено. А теперь, дорогой Алоиз, скажите – как высоко котируются наши акции на Берлинской бирже? ведь австро-германская дружба – дело совсем недавних времен, и наше место в германской постели, должно быть, еще не остыло…

– В Берлине настроения действительно несколько иные, чем в Петербурге, – кивнул австрийский министр иностранных дел, – там у нас и в самом деле еще немало друзей в высшем обществе. Но дело в том, что кайзер Вильгельм уже закусил удила и влечет германскую колесницу к обрыву, с которого уже не будет возврата. По некоторым сведениям, кайзеру при разделе территории Европы обещаны все австрийские земли с немецким населением, и на десерт – марш германских гренадер по парижским улицам. Идея собрать всех немцев под скипетр Гогенцоллернов полностью овладела хозяином Германской империи, и отвратить его от этой мысли невозможно никакими посулами.

– Да уж, – сказал Франц-Иосиф, – Париж для Вильгельма – это все равно что сыр в мышеловке. Теперь понятно, почему русский император так долго сдерживал германские аппетиты на французском направлении. Ему совсем не нужно было, чтобы его друг раньше времени наелся сладкого и потерял интерес к предстоящему банкету. Одним словом, понятно, что отвертеться от войны нам не удалось. Увы. Господин Конрад фон Хётцендорф, скажите, а насколько наша армия лучше турецкой? Ведь против нее будут воевать не болгары и греки, а русские, возможно, германцы и только чуть-чуть сербы. Мы все помним, чего нам сорок лет назад стоило столкновение один на один с Германской империей. Битва при Садовой[55] в нашей памяти осталась такой зарубкой, какой для французов стал разгром при Седане.

Начальник австрийского генерального штаба скривил губы в скептической усмешке и расстелил на столе большую карту.

– Нам вряд ли придется воевать с германской армией, – сказал он, – зато русские, не объявляя мобилизации, под видом подготовки к летним маневрам подтянули почти свои дивизии постоянной готовности в непосредственную близость к нашим границам. А это тридцать армейских корпусов, включая два гвардейских, один гренадерский и еще четыре корпуса, переброшенных из Сибири, а также пресловутый корпус морской пехоты генерала Бережного. Судя по концентрации вражеских частей, против Кракова будет действовать от восьми до двенадцати вражеских корпусов. Еще восемь будут наступать на Лемберг (Львов), четыре с севера со стороны Люблина и четыре с востока со стороны Житомирской губернии. Еще четыре корпуса сосредоточены в Бессарабии и могут быть предназначены для вторжения в Трансильванию с южного направления совместно с румынскими войсками. При этом вся русская кавалерия выведена из состава армейских корпусов и сведена в два мощных кавалерийских соединения, именуемых конными армиями, и обе этих армии сосредоточены у наших границ, сразу за пехотными корпусами: одна нацелена на Краковское, а другая на Трансильванское направления. Всего на трех ключевых направлениях русские сосредоточили против нас полмиллиона штыков и пятьдесят тысяч сабель, при том, что мы можем выставить против них примерно двести пятьдесят тысяч штыков и сабель. Процесс мобилизации ландвера и гонведа только начался, поэтому в связи со значительным перевесом противника[56] над нашими войсками длительная оборона Галиции не представляется возможной. Основная задача наших войск – не давая себя опрокинуть, с арьергардными боями отступать от границы с целью закрепиться на горных перевалах и продержаться там то время, которое необходимо для завершения мобилизации.

– Всего двести пятьдесят тысяч? – с сомнением переспросил император Франц-Иосиф. – Я думал, наша армия примерно вдвое больше…

– Еще сто пятьдесят тысяч наших солдат, Ваше Апостолическое Величество, – сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – будут воевать против Сербии и Черногории, а также беречь наши границы с Румынией и Италией. В любом другом случае нас просто начнут есть заживо. При этом надо учесть, что сербское командование оказалось умнее, чем мы думали. После проведения мобилизации, только часть их войск вторглась в Косово и Метохию, а остальные силы заняли оборону на границе с Воеводиной и Боснией, готовясь продержаться до тех пор, пока русские не нанесут нам поражение в Галиции и не прорвутся внутрь страны… Именно поэтому жизненно важно наличными средствами задержать русскую армию на перевалах, потому что иначе нас разнесут вдребезги с тем же шиком, с каким болгары разнесли турецкую армию в Македонии.

– Это не сербы так умны, мой дорогой Франц, – вздохнул наследник престола, – это император Михаил заблаговременно принял меры к тому, чтобы его солдатам не пришлось слишком спешить, выручая своих союзников из неприятного положения. Но сейчас я хочу сказать о другом. Исходя из той карты, что лежит на столе, я вижу приготовленную русскими бомбу, взрывчатый заряд страшной разрушительной силы, который уничтожит нашу империю и сделает ее пищей для победителей. Но при этом тут не хватает своего рода фитиля, детонатора, который подорвал бы этот заряд. Ведь сейчас все же не те времена, когда было можно без повода и объявления войны вторгнуться с армией на чужую территорию только потому, что она потребовалась для округления владений.

– За поводом дело не станет, – чопорно сказал Алоиз фон Эренталь, – сербы поднимут восстание в Боснии и император Михаил потребует, чтобы мы передали эти территории в состав их королевства. Или просто без всякого восстания последует ультиматум, что по причине отмены решения Берлинского конгресса мы должны вернуть эти земли законным владельцам. Один раз Россия уже воевала с Турцией за свободу болгар, так почему бы ей теперь не повоевать с нами за свободу сербов? А еще император Михаил может придраться к тому, что Австро-Венгрия проводит мобилизацию, ведь следующим шагом после нее непременно должна быть война. Требование прекратить мобилизационные мероприятия будет для нас неприемлемым, со всеми вытекающими из этого последствиями. И в то же время русский царь чувствует за собой право двигать свои войска по своей территории в необходимом ему направлении. В любом случае формальный повод для войны долго искать не будут, и поэтому она начнется ровно в те сроки, на какие ее назначил русский Генштаб.

– Говорил я вам, – проворчал начальник австрийского генерального штаба, – что превентивную войну с Сербией надо было начинать раньше, желательно еще пять лет назад, после убийства их предыдущего короля Александра Обреновича. Один на один мы бы с сербской армией справились. Но сейчас поздно плакать по упущенным возможностям. Увы. Мы сможем героически сопротивляться в отдельных местах, но без поддержки со стороны Германии гарантированно проиграем.

– Если Германия и вмешается в эту войну, то отнюдь не на нашей стороне, – сказал фон Эренталь, – лозунг «все немецкое должно быть немецким», активно продвигаемый кайзером Вильгельмом, говорит о том, что он положил глаз на Австрию и прочие территории, заселенные немцами. Вполне возможно, что германские войска вторгнутся на территорию Австрии только для того, чтобы защитить австрийских немцев от озверевших русских казаков, после чего эти земли намертво приклеятся к рукам германского кайзера – так, что не отдерешь.

– Я тоже не исключаю такой возможности, – сказал Франц Фердинанд, – когда речь заходит о чем-либо подобном, у германского кайзера разом пропадает всяческая стеснительность. В своих мыслях он завоевал уже почти весь мир. А решится все уже завтра, после того как упадет метеорит и станет ясно, где это случилось и каковы потери пострадавшей страны. Ведь ясно же, что именно к этому моменту истории все и приурочивалось. Я даже не исключаю, что какими-то путями русским агентам удалось сдвинуть сроки турецкой революции, чтобы она произошла как раз в тот момент, когда это больше всего нужно русскому царю. Вслед за турецкой революцией, как по русскому заказу, же полыхнула Балканская война, которая по первому же слову все того же императора Михаила готова переброситься на наши территории. Думаю, что и смерть британского наследного принца, и все прочее также приурочены к этому моменту… Моменту истины, который станет триумфом для русского императора.

Эрцгерцог Франц Фердинанд замолчал, внимательно вглядываясь в расстеленную на столе карту с нанесенной на нее дислокацией русских и австро-венгерских войск.

– Думаю, что большая часть нашего сегодняшнего обсуждения была совершенно напрасна… – наконец медленно произнес он. – Русские выиграют эту войну, как они и рассчитывали, всего одним ударом. Главное наступление русских произойдет не в направлении Кракова или Лемберга, где развернутся только отвлекающие операции, а с самого края польского выступа через перевалы в Татрах напрямую на Прессбург (Братиславу). Ведь не зря именно там в первом эшелоне находится корпус морской пехоты господина Бережного, а за ним – большое количество пехоты и кавалерии, которые вы, мой милый Франц, почему-то посчитали резервом. Ведь я вам уже говорил, что был на прошлогодних больших маневрах русской армии и, возможно, увидел немного больше, чем мне намеревались показать…

– Но корпус Бережного, который стоит в первом эшелоне, это же десантная часть, легкая пехота, вооруженная только тем, что возможно унести с собой на руках, – возразил Франц Конрад фон Хётцендорф. – Она не имеет не только тяжелой, но и вообще любой артиллерии, и на перевалах будет вынуждена идти грудью на пулеметы нашего гонведа.

– Знаете, что, дорогой Франц, – хмыкнул Франц Фердинанд, – я не сомневаюсь, что господин Бережной достаточно умный человек и свой пост получил не только потому, что сумел очаровать сестру нынешнего царя. Вот увидите. В надлежащий момент у его корпуса найдется и тяжелая артиллерия, и кое-что такое, о чем мы пока даже не имеем понятия. Такой вывод я сделал из того факта, что русские не стали проводить мобилизацию. Они рассчитывают, что война будет короткой как летняя гроза, а такое возможно только в том случае, если поражение нашим войскам будет нанесено в первом же сражении. После чего мы попадем в такое положение, что не сможем больше продолжать боевые действия. Несколько русских корпусов (а среди них половина всей их кавалерии), продвинувшиеся до Прессбурга, – наследник престола взял указку и показал на карте рассекающий удар, – как раз и могут быть тем неприятным сюрпризом, который вынудит нас заключить с русскими мир на любых условиях. Не возражайте, мой дорогой Франц, не нужно бесполезных споров, ибо все станет ясно уже очень скоро, а за столь короткое время, даже если вы со мной согласитесь, ничем не сумеете исправить положение. Это попросту невозможно.

– Да, ваше императорское высочество, – сказал начальник австрийского генерального штаба, также внимательно посмотревший на карту, – наша разведка докладывает, что в районе, где разместился корпус Бережного, особенно свирепствует русское ГУГБ, полностью парализовавшее нашу агентурную сеть. В других местах нет таких строгостей. В таком случае, если вы правы, то последствия этого воистину могут быть ужасными. Но что-то менять действительно поздно. Если война начнется завтра, то мы ее уже почти проиграли. Впрочем, и послезавтра тоже, а также еще в течение пяти-шести дней, которые потребуются для того, чтобы передвинуть на то направление дополнительные войска.

– Ладно, бездельники, – слабо махнул рукой император Франц-Иосиф, – идите все отсюда прочь. Я так и знал, что в тот момент, когда мне от вас нужна будет помощь, я ее не дождусь. И позовите моего личного врача. Что-то я нехорошо себя чувствую…

Часть 32

30 июня 1908 года. 06:20. Пролив Ламанш, на траверзе Истборна, три мили мористее, ракетный крейсер «Москва», главный командный центр.

Придя в назначенный район, ракетный крейсер «Москва» бросил якорь в трех милях от берега, развернувшись к Франции передом, а к Британии, соответственно… кормой. Ориентация корабля на якорной стоянке с точностью до пары градусов соответствовало направлению пролета астероида, а его позиция предположительно лежала на линии того условного пунктира, что обозначал траекторию этого пролета. И все – отсюда только со щитом или на щите. Все споры по поводу неоправданного риска становиться на пути пролета астероида среди старших офицеров крейсера уже отшумели. Позади них Лондон, где случае неудачи их миссии погибнут от четырех до шести миллионов гражданских. Никто не рассчитывает на благодарность англосаксонских политиков, у которых кусать дающую руку давно вошло в привычку, но вот жизни женщин и детей – это святое. Именно поэтому «Москва» заняла самую верную, но самую рискованную позицию. При стрельбе навстречу астероиду, когда ракете не придется совершать резких маневров, существенно увеличивается вероятность поражения цели, и в то же время в случае успеха сам крейсер оказывается на минимальном расстоянии от эпицентра взрыва.

Вчера вечером, накануне завершения перехода из Гренландского моря, обсерватория в Абастумане передала последние, самые точные, данные по траектории астероида. Ориентировочное время пролета объекта над позицией крейсера – шесть часов двадцать пять минут по Гринвичу. Примерно за четыре с половиной минуты до пролета «Москва» должна получить оповещение от находящейся на траверзе Тулона атомной подводной лодки «Северодвинск», а еще через две минуты – увидеть цель обзорным радаром комплекса «Форт». При пролете над Болеарским морем расчетная высота астероида составит порядка пятидесяти километров, и его траекторию, несмотря на наступившее утро, должно быть хорошо видно невооруженным глазом. Радар «Форта» должен будет взять цель, находящуюся посередине между Лионом и Орлеаном на высоте тридцати километров. Именно в этот момент (или несколькими секундами позже) станет ясно, с точностью плюс-минус пара километров, на какой именно участок земной поверхности нацеливается космический пришелец и вообще, находится ли этот астероид в зоне возможного поражения ракетой комплекса «Вулкан».

После обнаружения цели обзорным радаром у расчета комплекса «Вулкан» будет (с запасом) чуть меньше минуты на пуск и еще примерно столько же – на вывод ракеты в зону перехвата. И все. Задача совместить в одной точке пространства ракету с ядерной боеголовкой и астероид будет решаться в эти роковые шестьдесят-семьдесят секунд. Ни права на задержку, ни повторной попытки – ничего этого у стреляющего расчета не будет. Только один выстрел; и возможная цена неудачи – миллионы жизней. «Деятелям» же, которые советуют радировать в Лондон рекомендации по гражданской обороне и на этом с чистой совестью умыть руки, можно порекомендовать приискать себе местечко в аду по соседству с прокуратором Понтием Пилатом. У того в истории с распятием Христа совесть тоже осталась чистой, но все равно загремел человек под фанфары на вечное проклятие.

Когда за час до события, на самом рассвете, на борт «Москвы» прибыл лейтенант Джон Тови, никто не сказал ни слова, только контр-адмирал Остапенко немного удивленно хмыкнул.

– Вы, лейтенант, на удивление вовремя, – на довольно сносном английском языке сказал будущему британскому адмиралу командир «Москвы», – а теперь встаньте в сторонке и постарайтесь никому не мешать. Некоторое время нам будет просто не до вас. Вон тот мичман по мере возможности будет комментировать вам все происходящее, но приготовьтесь к тому, что и с переводом вам будет трудно что-то понять.

– Йес, сэр, – коротко ответил англичанин, оглядываясь на незнакомом ему корабле.

Тут все было не как у людей. Всего одна спаренная башенная установка орудий, примерно пятидюймового калибра, странные высокие надстройки, а также маленькие башенки с чем-то вроде картечниц, внутрь которых нельзя запихнуть и ребенка. А главное – странные наклонные трубы, внутри которых дремлет страшная сила, способная уничтожить целую эскадру или разорвать в клочья космического пришельца.

Но стрелки часов неумолимы… Готовился к не вполне обычному бою ракетный крейсер, и в то же время астероид подлетал к планете Земля. Вход в плотные слои атмосферы состоялся над пустыней Сахара, примерно в том месте, где в наше время соединяются границы Нигера, Чада и Ливии. Заревел вспарываемый громоздким телом воздух, позади незваного пришельца потянулся светящийся хвост, похожий на кометный. Но только в такой пустынной местности свидетелей этому событию, можно сказать, что и не было. Обитающие в этих песках бедуины – люди занятые и им некогда смотреть на небо, выискивая там разные курьезные явления. Впрочем, над пока еще турецким Триполи и французским Тунисом (местом оживленным и вполне цивилизованным) небесного пришельца, снизившегося примерно до семидесяти километров, уже нельзя было не заметить.

И если турки отнеслись к сему явлению чисто философски (ибо если метеорит и грохнется на головы каких-то неверных, то такова воля Аллаха и не слабым людям ей противоречить), то культурные французские колониалисты сразу же бросились на телеграф – предупредить Париж о давно ожидаемом бедствии. Оптимисты, однако. Усилителей на тогдашних телеграфных линиях еще не было, и на промежуточных пунктах телеграфисты принимали телеграммы для того, чтобы вручную переотправить их дальше. Вот и получалось, что послания из Порт-Артура в Санкт-Петербург шли по несколько часов. Из Туниса в Париж получалось быстрее, да только все «предупреждающие» телеграммы были получены во французской столице уже после того, как все закончилось.

К району Тулон-Марсель астероид подошел уже на высоте около сорока пяти километров, и тут он был обнаружен как раз теми, кому это было положено по должности. Команде многоцелевой атомной подлодки «Северодвинск» удалось не только визуально обнаружить пришельца, но и «пощупать» его своим радаром. Сообщение с высотой пролета, скоростью и точным курсом тотчас ушло на «Москву», а у астероида начались несколько минут бессмертной славы, ибо его – такого красивого, украшенного длиннющим плазменным хвостом – увидели миллионы французов. Наблюдали его не только из Марселя и Тулона, где он прошел прямо над головами, но и из Ниццы, и с богатых вилл в курортных предгорьях Альп. Богатые бездельники, с комфортом расположившиеся в шезлонгах, провожали это явление лениво-удивленными взглядами, не подозревая, что видят предвестника конца старого мира. А в новом мире для многих из них просто не будет места. В Лионе его видели довольно высоко в небе с юго-западной стороны горизонта, а в Орлеане – на северо-востоке и значительно ниже.

Именно в промежутке между этими городами обзорный радар комплекса «Форт» на «Москве» взял приближающийся объект на сопровождение. И тут же скороговорка оператора радара: «Объект на желтой траектории, высота – двадцать семь, скорость – три и семь, дальность – четыреста девяносто пять… – и несколько секунд спустя: – …предполагаемый район подрыва – пятнадцать километров западнее Лондона».

Та самая ситуация, когда руки умыть уже не получится… Пятнадцать километров для предположительного взрыва в пятьдесят мегатонн – это все равно что ничего. Можно сказать, прямо под окном. Ударная волна разрушит город, обнажив большое количество сухих деревянных конструкций, а тепловое излучение вызовет множество пожаров. Ведь Лондон – это не тайга по берегам Тунгуски. Пересохшие деревянные элементы конструкций домов, в отличие от сосен на корню, вспыхивают моментально и горят с яростью бензина. Жертвы будут исчисляться миллионами, и их причиной станет не только ударная волна от взрыва, но и всепожирающая ярость пожара, охватившего крупнейший город планеты…

Командир комплекса «Вулкан» убедился, что все предстартовые процедуры прошли успешно, крышка пускового контейнера открыта, режим полета выставлен правильно и ракета к запуску готова; медленно как во сне, откинул на пульте предохранительную крышку с надписью «Пуск» и с силой надавил большим пальцем на расположенную за ней кнопку. Всех людей по боевому расписанию убрали с палубы еще полчаса назад, поэтому предупреждающий сигнал ревуна стал чистой проформой. Потом помещение ГКЦ сотряс сокрушительный грохот; за бронестеклом заметались отсветы рыжего яростного пламени, потом там же промелькнула быстро набирающая высоту тень…

После этого воедино слились крик наблюдателя: «Вот она!», вопрос лейтенанта Тови: «Уот?» и доклад оператора: «Ракета в воздухе!». Так уж получилось, что рубеж пуска «Вулкана» совпал с моментом, когда астероид на высоте около двадцати километров пролетал в тридцати километрах юго-западнее Парижа. Зрелище для парижан апокалиптическое, но вполне безопасное.

Через несколько секунд после пуска на «Вулкане» отгорели и отвалились ракетные ускорители, но тот, подгоняемый форсированной тягой двигателя, продолжал набирать высоту. Двигатель на крылатой ракете короткоресурсный, и потому не переносит длительного форсажа, к тому же расходующего сверхнормативный объем топлива, – но этому конкретному снаряду лететь не тысячу, не семьсот, и даже не пятьсот километров, а всего пятьдесят. Для такого короткого полета и топлива, и ресурса двигателя вполне достаточно, даже на пожирающем оба этих параметра форсаже.

На первом этапе полета ракета, следуя по заданному курсу, набирает высоту по программе, но примерно через полминуты управление берет на себя оператор. Астероид уже близко, он неровным пятном виден в визире (радиолокационный прицел) идущей встречным курсом ракеты. Обычно режим ручного выбора целей может применяться при загоризонтном пуске по неопознанному противнику, без внешнего целеуказания. Тогда таким целеуказателем становится ракета-лидер, поднявшаяся на предельную высоту и транслирующая оператору данные со своего визира, а уже он помечает, какую цель группе ракет поразить в первую очередь, какую во вторую, и так далее…

Сейчас цель только одна, и ракета тоже только одна, и совместить их в одной точке – это вопрос жизни и смерти нескольких миллионов человек. Оператору нелегко: астероид виден в визире в виде неровного пятна, но система подавления помех борется с размывающим силуэт плазменным ореолом, пытаясь подсказать человеку, где сама цель, а где ложные пятна засветки. И в то же время на экране обзорного радара «Форта» неумолимо сближаются маленькая искорка ракеты и огромное размытое пятно астероида. Боевая часть ракеты настроена на режим разрушения сверхукрепленных береговых целей, когда спецбоеприпасу требуется как следует заглубиться в грунт и только потом произвести подрыв, дробя в щебень спрятанный под несколькими сотнями метров бетона и скального грунта, особо важный объект врага. Вот две отметки на обзорном радаре слились воедино, и одновременно у оператора «Вулкана» пропала вся телеметрия, а экран визира попросту погас.

И тут же за бронированным и мгновенно потемневшим остеклением ГКЦ вспыхнул яростный, какой-то неземной свет взрыва. Спецбоеприпас подобно гигантской пуле на сотню метров вошел в компактную массу льда и вмерзшего в него обломочного материала. По мере того как эта ледышка таяла и испарялась, астероид постепенно терял массу, но этот процесс до поры до времени сохранял в неприкосновенности его ядро. Именно так, за счет плавления внешней оболочки с уносом расплавленной массы набегающим потоком, и устроена теплозащита (абляционный метод) многих спускаемых космических аппаратов, которым требуется преодолевать такую же бушующую ярость раскаленной атмосферы. Ядерный взрыв в триста пятьдесят килотонн раздробил астероид в каменно-ледяной щебень, что вызвало резкий рост лобового сопротивления и лавинообразный переход кинетической энергии в тепловую, а это и есть взрыв. Произошло это на высоте тринадцати километров над самой серединой пролива Ламанш, на полпути между Дьеппом и Истборном. Чтобы ударная волна, ослабленная не столько расстоянием, сколько стратосферной высотой подрыва, дошла до «Москвы», потребовалось две с половиной минуты. А пока в главном командном центре, наглухо задраенном бронированными ставнями, бушевала буря эмоций: «Ух ты!», «Ура!», «Мы это сделали!», «Отлетался поганец!» и прочее.

К тому времени, когда стена спрессованного взрывом воздуха прошлась вдоль ракетного крейсера, обрушившись на не столь уж далекий берег, огненный шар, вспыхнувший на месте почившего в бозе астероида, уже изрядно потускнел и подобно окутанному пленкой тумана светящемуся пузырю принялся всплывать вверх, все выше и выше. Никакой ножки «гриба» при стратосферных взрывах не образуется, ибо нет пыли и обломочных материалов, втягиваемых в зону взрыва с поверхности земли. Картина больше напоминает гигантскую постепенно остывающую туманную медузу, возносящуюся вверх на десятки километров. «Гриб» от сахаровской сверхбомбы, имевшей аналогичную мощность, поднялся вверх на семьдесят километров, и то, что после взрыва осталось от астероида, повело себя так же. И вместе с этой «медузой» в верхнюю стратосферу, все без остатка, вознеслись радиоактивные продукты, образовавшиеся при подрыве спецБЧ. Всплывающий к небесам чудовищный призрак видели на все территории Франции и Британии (включая Ирландию), в северной Испании и северной Италии, Копенгагене, Берлине и Праге. Это вам, господа, Европа, где всем про все становится известно, а не глухая тунгусская тайга, в которой в радиусе тысячи километров от места взрыва едва набиралось двести человек населения. Впрочем, слишком большая плотность населения – это тоже плохо. Пусть и сильно ослабленная, ударная волна все же натворила дел и на британском, и на французском берегу. Были разрушенные постройки, сорванные крыши, выбитые стекла, раненые и покалеченные люди. Были инфаркты, переломы рук и ног, были и досрочно родившие и преждевременно умершие, но по сравнению с тем, что могло случиться, все это были чистые слезы.

Вволю налюбовавшись на дело рук своей команды, контр-адмирал Остапенко продиктовал для отправки в Зимний дворец следующую радиограмму: «Папа, операция прошла успешно, лекарство помогло, ваш дядюшка жив и почти здоров. Хирург.»

Ответ не замедлил себя ждать: «Выношу свое монаршее одобрение, сделано хорошо. Вертите дырки в кителях и мойте шеи[57]. Михаил.».

30 июня 1908 года, 07:05, Париж, Авеню дю Колонель Боннэ, дом 11-бис,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус,

Зинаида Гиппиус, литератор, философ и добровольная изгнанница.

В этот день мы оба встали непривычно рано, с самым рассветом, когда на часах не было еще и пяти. Нельзя было и представить, чтобы мы могли проспать такой торжественный момент как падение Кометы…

Когда я поймала себя на том, что роюсь в шкафу, перебирая свои платья, поначалу мне стало не по себе. Принарядиться к падению кометы? Безумная идея! Не все ли равно небесному телу, во что мы будем одеты в тот момент, когда она будет крушить Париж? Да и после от нас, возможно, вообще ничего не останется! Но мысли эти меня не остановили – я продолжала свое занятие. И вот я держу я в руках свое лучшее платье: муаровое, темно-синее, с матовым блеском, украшенное рюшами – я купила его прошлой осенью в одном из магазинчиков дамской одежды, расположенном в галерее Пале-Рояль. Помнится – шел колючий дождь, настроение было довольно тоскливым. И тут я увидела в витрине это платье… И сразу поняла, что оно идеально сядет на мою достаточно худощавую фигуру. Когда я несла покупку домой, то настроение было уже совсем другим. И в тот момент я с некоторой стыдливостью думала: «Как мало нужно женщине, чтобы почувствовать себя счастливой!». Со стыдливостью – потому что сама я всегда презирала и высмеивала все «женское», «дамское», относя себя к числу прогрессивно мыслящих личностей, свободных от вещизма. Однако иногда ничто «женское» не было мне чуждо и я вела себя вполне «по-дамски», после небольших душевных метаний обычно обретая прежнее равновесие. Самоедство из-за пустяков не входило в мои обычаи…

На несколько мгновений я застыла, поглаживая руками гладкую ткань, хранившую запах моих любимых духов. Ах это платье! Сколько комплиментов я получила от гостей, будучи одета в него! Оно и вправду очень шло мне. Он делало меня выше, стройнее, в нем я казалась моложе. Да, я любила платья, хоть и глубоко в душе считала это своей слабостью. Ведь любить наряды – это пошлость; подчеркивать свою женственность претило мне, свободомыслящей женщине… Но я не могла полностью побороть в себе женское начало, побуждающее наряжаться так, чтобы нравиться мужчинам… А чтобы не иметь репутацию «дамочки», я даже приобрела мужской костюм и, надевая его, с удовольствием эпатировала наших гостей. Я любила, облачившись в этот костюм, устроиться в кресле по-мужски, положив ногу на ногу и, вальяжно покуривая папиросу вставленную в длинный костяной мундштук, изрекать перед гостями шокирующие сентенции… Я никогда никому не призналась бы в этом, но мне нравилось слыть «ведьмой» и сводить мужчин с ума.

Платье с рюшами… Именно его я и надену, в нем встречу Комету и в нем, если будет суждено, умру. Да, небесному телу все равно, но для меня пока еще имеет значение, как я выгляжу – пусть даже в эти страшные минуты меня не увидит никто, кроме моего мужа. Нет, это не безумная идея. Ведь предстоящее событие настолько уникально, что встречать его в затрапезном виде совершенно немыслимо… Кроме того, это тоже будет своеобразный театр, вот только зрители там едва ли обращают друг на друга внимание. Да и «зрителей»-то осталось не так уж и много в Париже. Большинство жителей покинули город… Так что теперь странно было наблюдать с балкона опустевшую улицу, такую шумную и оживленную прежде.

В ожидании Кометы я храню сосредоточенное, философское спокойствие. Но о моем муже такого сказать нельзя: он несколько возбужден, суетлив, у него все валится из рук; вот только что я слышала, как он уронил нож на кухне. Вспомнилась дурацкая примета: это к визиту незваного гостя… Я усмехнулась про себя: кто к нам может прийти теперь? Практически все наши друзья не пожелали оставаться в городе, которому угрожает апокалипсис. Все эти приметы – глупость, хотя и есть в них некоторое романтическое очарование.

Ходики показывают без пяти шесть, до падения Кометы остается полчаса. Сценарий Апокалипсиса был расписан в газетах буквально по минутам, и мы с мужем знали, когда прозвучит первый звонок, когда второй и когда поднимут занавес и откроют врата ада…

Я не торопясь надеваю платье перед зеркалом. Муар приятно холодит, ласкает кожу… А вот теперь мне понадобится помощь мужа. Ведь застежка на спине. Вот что меня больше всего раздражает в подобных платьях – без посторонней помощи не наденешь. То есть подразумевается, что у его носительницы, по крайней мере, есть служанка…

Почему-то именно сейчас мне очень не хочется обращаться Дмитрию с этой деликатной просьбой. Словно бы в необходимости застегнуть платье таится какая-то пошлость, не вполне уместная в этот торжественный момент, когда Конец Света уже на пороге… Но ничего не поделаешь – и я выхожу в кухню и молча поворачиваюсь к супругу спиной. Мгновение – и платье застегнуто; однако за эти пять секунд я успеваю почувствовать, какие холодные руки у мужа, – прежде они всегда, в любую погоду, были теплыми… Его все еще бьет внутренняя дрожь. Кажется, он даже стискивает зубы, чтобы сдержать в себе волнение и напряжение… Однако я ничего не говорю; все действо между нами происходит молча, под мягкий стук ходиков. Эти ходики своим вкрадчивым тиканьем обозначают поток неумолимого времени, которого остается все меньше… А что потом? Я не знаю, что будет потом. Я лишь могу вообразить, что мы умрем в огненном безумстве и сгинем под обломками разрушенного дома… Но то, что может произойти в случае если мы уцелеем, мое воображение рисовать отказывается. Умозрительно я лишь могу – и то довольно смутно – предположить, что я после этого стану другой, совсем другой… Что-то утраченное непременно должно возродиться во мне. Наверное, я многое переоценю, открою в себе новые качества и черты… Иначе и быть не может, ведь все происходит не зря; об этом я начала задумываться уже давно… Что ж: падение Кометы станет неким Рубиконом, за которым для меня откроется неизведанное. И оно, это неизведанное, одновременно и манит, и страшит.

Мой супруг тоже оделся как для торжественного случая. Он надел тот серый костюм, который мне не очень нравился, но почему-то теперь я нашла, что костюм сидит на муже очень неплохо. Я заметила, как Дмитрий, думая, что я не вижу, смотрит на свое отражение: приблизившись к зеркалу, он разглядывал свое лицо, придавая ему выражение то серьезности, то драмы, то страха, то печали. Зачем он это делал? Это так и осталось неведомым для меня… Лишь промелькнула неприятная мысль, что он пытается вообразить, какое выражение застынет на его лице после смерти – в том случае если нам суждено будет погибнуть…

Мы уже договорились, что будем наблюдать апокалипсис с эркера. Пока же ничего не предвещало грядущего бедствия: небо в окне сияло безмятежной утренней чистотой. Слышалось бодрое чириканье воробьев, этих обычных обитателей французской столиц, которые, дивясь отсутствию людей на улицах в этот час, осмелели и теперь стайками носились над тротуарами, выискивая что-нибудь съестное.

Вот часы показали четверть седьмого – и мы с супругом, переглянувшись, вышли на эркер. Дверь мы прикрывать не стали; звук ходиков настраивал на определенный лад, он создавал обманчивое впечатление упорядоченности и покоя, в то время как из неведомых далей приближался Хаос…

Мысленно каждый из нас считал минуты до рокового момента. Я взяла супруга за руку; пальцы его были все так же холодны. Мы смотрели налево, на юг – как раз оттуда и должен быть прилететь космический гость… И между нами отчетливо стояла какая-то недосказанность. Видимо, в эти моменты положено говорить друг другу какие-то особенные слова… Но мы молчали. Хотя я испытывала сильное желание сказать мужу, что всегда ценила его, что мне было с ним интересно, что мне важно сейчас то, что мы вместе… И он тоже хотел мне сказать что-то похожее – я это чувствовала. Почему же мы безмолвствовали? И тут я догадалась: нам не хочется верить в то, что смерть близка… Мы до последнего пытаемся поддержать надежду, что это не конец, что все обойдется… что все эти слова мы еще успеем сказать… а впрочем… нужны ли они? Ведь красноречивее всего говорит то, с какой силой и нежностью он сжимает мою руку… А я все плотней прижимаюсь к нему – и уже охватывает меня какая-то эйфория, какой-то смертный восторг; и кажется, будто страх отступил, и ангелы трубят, и само небо улыбается мне, обещая жизнь вечную…

Внезапно затихли птицы – как-то разом, словно выключили звук. Повеяло прохладным ветром… Вот оно, преддверие Апокалипсиса – подумалось мне, и тут же стало стыдно за эти мысли. Как высокопарно, как фальшиво… Смерть – всегда банальна, как бы ни была она обставлена. Нет никакого утешения в том, что погибнем мы не от пули, не от болезни, а от Кометы… Я горько улыбнулась своим мыслям. Нет утешения – а есть ли смысл? Смысл есть всегда – это я поняла уже с незапамятных времен. Если мы умрем – значит, Высшие Силы решили, что мы не должны существовать. Если же Комета не убьет нас – выходит, наша миссия на Земле не закончена… Но миссия эта теперь наверняка будет заключаться совсем не в том, чем мы всю жизнь занимались…

О, эти секунды перед катастрофой даны мне для того, чтобы окончательно понять – я жила заблуждениями. Я сама надела шоры на глаза, не желая видеть очевидного… Россия! Мы зашли слишком далеко в своем неприятии действительности, а она существует отдельно от нашего мнения о ней, меняясь с каждым днем и набирая силу. По сути, теперь это совсем другая страна, а совсем не та, которую мы оставили позади четыре года назад. Если бы теперь вернулись туда, мы бы увидели неизвестную нам страну, в которой все потребовалось бы узнавать заново… Что ж, теперь Комета расставит все по своим местам – ведь явление это происходит по Высшей воле Того, кто послал в наш мир этих пришельцев из будущего – из той, другой России, путь которой они намерены исправить таким образом, чтобы роковые ошибки никогда не произошли ЗДЕСЬ…

Мы вздрогнули одновременно, когда увидели в небе ЕЕ – Комету. Нет, издалека она вовсе не выглядела убийственно жутко. Просто сначала вдали, над крышей соседнего дома, слева, появились нечто светящееся, влекущее за собой немного растрепанный хвост. Оно приближалось, смещаясь все правее и правее. Можно было предположить, что небесный объект мчится в небесах с огромной скоростью, но полет его был при этом исполнен величавости и устрашающей торжественности… Мистическое чувство охватило меня в этот момент. «Боже, спаси и помилуй…» – мысленно произнесла, а может быть, и прошептала я фразу, которую, казалось, давно уже забыла. И мне подумалось: скорее всего, это последние минуты нашей жизни… Вот-вот комета упадет на наш город, чтобы оставить от него одни обломки и похоронить нас так, что никто никогда не отыщет наших останков… Но почему-то я не испытывала того смертного, леденящего страха, который был бы уместен в данных обстоятельствах. Вместо этого мною владело странное, будто внушенное извне, чувство правильности происходящего, и душа моя наполнялась доверием к той Силе, что послала на нас это бедствие. «Все будет так, как и должно быть… – звучал голос в моей голове, – все, что суждено, свершится – и исполнится воля Небес…» И мне подумалось, что, если бы Комета летела прямо на Париж, то она казалась бы нам неподвижной, а так… возможно, она пролетит мимо и не причинит непоправимого вреда… Впрочем, мне трудно было судить о таких вещах, больше всего я опасалась обольститься надеждой, ведь к смерти мы уже были готовы.

Вскоре мы смогли разглядеть космического гостя получше. Он летел, казалось, совсем рядом, над соседним кварталом – его красное ядро было окутано желтоватым свечением; хвост же был похож на гигантский шлейф серых ниток, в котором то и дело проскакивали оранжевые молнии. Вот она какая, эта грозная Комета… Символ Нового Мира, олицетворение Неотвратимости… Наблюдая за ней, я на мгновение даже забыла о том, что, возможно, жить нам осталось считанные минуты. Зрелище летящего над Парижем астероида было прекрасным и завораживающим; невозможно было оторваться от него. Но при этом оба мы помнили о том, что момент «чудовищной катастрофы в Вагнеровском стиле» все ближе… Кульминация была впереди – и эта мысли являлась главной в то время, пока небесное тело пролетало перед нами. Что мы сможем увидеть, прежде чем сгинуть навеки? Наверное, будет яркая вспышка, оглушительный грохот – и небытие…

И тут я, краем глаза глянув на мужа, заметила, что он… крестится. Левая рука его сжимала мою, а правой он осенял себя крестным знамением, – как-то мелко, украдкой, склонившись вперед. Губы его шевелились. Он был бледен. Он не сводил глаз с Кометы – ее свечение отражалось в его расширенных зрачках… И сердце мое исполнилось нежностью. Я обняла супруга – и он в ответ тоже обнял меня.

– Прости… – прошептала я.

– И ты прости… – прошептал он в ответ.

В этот момент между нами была такая близость, которой мы не испытывали прежде – и это изумило, ошеломило нас, – но и окрылило одновременно, вознесло к каким-то новым вершинам духа… Мы никогда не говорили о личном. Мы не благодарили друг друга, не просили прощения. Мы могли глубокомысленно рассуждать о разных аспектах человеческой души, но никогда не затрагивали наши собственные отношения, которые больше напоминали спокойную дружбу… в них не было особой страсти, эмоциональности, а было в основном глубокое уважение. И сейчас все то, чему мы не придавали значения, все так называемые «сантименты» – все это вырвалось наружу, – и мы, не зная, как выразить это, могли лишь все сильнее прижиматься друг к другу…

А тем временем небесный пришелец, постепенно снижаясь, смещался все дальше и дальше вправо. Вот он уже прямо напротив нас, а вот уже готов скрыться за крышей стоящего с правой стороны дома. Значит, Комета пролетела мимо Парижа и мы не увидим ее падения… Но это также может означать и то, что смертельная угроза миновала… Или нет? Ведь неизвестно, какие разрушения принесет столкновение кометы с землей… Но почему-то мне стало жаль, что самое интересное мы не увидим. Наверное, я настолько свыклась с мыслью о том, что погибну, что теперь даже испытывала некоторое разочарование.

– Как жаль… – тихо произнес мой муж, глядя с сожалением в ту сторону, куда лежал путь метеорита.

– Ничего… – я сжала его пальцы. – Вспышка наверняка будет такой мощной, что мы сможем ее увидеть…

Через пять секунд метеорит скрылся за домом. И еще несколько мгновений стояла оглушительная тишина; мне хотелось зажмуриться, но вместо этого я продолжала смотреть на дымный след метеорита, как и мой муж. Казалось, все вокруг замерло. Вот сейчас… Сейчас… Наверное, при столкновении небесного тела с землей будет сильное землетрясение; парижские здания порушатся как карточные домики…

И вдруг над крышей дома полыхнуло бело-желтое зарево. Очевидно, то, что мы могли наблюдать с нашего балкона, было только частью этого светопреставления, остальное скрывал соседний дом. Что это значит? Неужели… неужели метеорит взорвался прямо в воздухе, даже не долетев до земли?

В изумленном молчании мы, взявшись за руки, еще стояли минут десять. И вдруг до нас докатился гул – больше всего он напоминал раскаты сильнейшего грома. Где-то зазвенели стекла, от звуковой вибрации эркер задрожал под нами. Я непроизвольно пригнулась; муж сделал то же самое. При этом мы все продолжали смотреть на чудовищное зарево – казалось, там, вдали, зажглось второе солнце. Гром вскоре стих – и наступившая тишина показалась мне настолько странной, что я довольно громко воскликнула:

– Все закончилось!

Мой крик каким-то чудесным образом пробудил улицу. Вдруг оказалось, что в Париже, кроме нас, осталось еще достаточно людей. Они выходили на улицу из подъездов, смотрели в небо, издавая разные восклицания, они обнимались друг с другом… И вскоре над улицей поплыла песня. Ах эти парижане! Они пели «Марсельезу» – точно так же, как они делают всякий раз, когда торжествуют какую-нибудь маленькую или большую победу… А это была, безусловно, победа. Метеорит не убил нас. Мы зря готовились к смерти… Что же произошло? Желание поскорей найти разгадку не давало мне покоя.

Я посмотрела на мужа. Бледность ушла с его лица, а глаза странно поблескивали. Его рот дергался, а дыхание было прерывистым, при этом на его лице блуждала блаженная улыбка облегчения. Губы его двигались – и я поняла, что он едва слышно бормочет: «Слава Богу! Слава Богу!»

Потом люди на улице стали кричать и показывать пальцами куда-то справа от нас. Я прижалась к перилам и, насколько это возможно, вывернула шею. В бездонном бледно-синем небе над парижскими крышами медленно всплывала огненная медуза, в которую превратился грозный метеорит… Очевидно, что и расстояние до этой «медузы», и ее собственные размеры, были просто огромны. Это тоже был символ, символ перемен. Какая-то сила уничтожила небесное тело, предотвратила катастрофу… И, в отличие от самого метеорита, сила эта вполне управляемая, послушная владеющим ею людям. И я даже знаю, кто эти люди, наделенные даром сокрушать и создавать царства, и, как оказалось, еще и уничтожать опасные космические тела. Конечно же, пришельцы из будущего – со своей огромной, почти нечеловеческой мощью. Ведь других кандидатур на эту роль могущественных владык у меня больше нет… Я представила себе огромный снаряд, приготовленный к выстрелу, бока которого блестят холодным серым отблеском металла, гигантские механические счетные машины, дальние потомки наших арифмометров, с лязгом вычисляющие путь незваного космического скитальца… Потом кто-то с жесткими рублеными чертами лица потомственного воина отдает команду – и происходит выстрел; снаряд мчит к своей цели и уничтожает ее напрочь…

Теперь мне известно точно, что отныне ничего уже не будет прежним. Ни мир, ни мы сами, ни наши отношения… Ветер перемен уже веял над нами, разнося по небу рваные остатки прошлого мира. Впрочем, в разговорах об этом нам с мужем предстоит скоротать еще не один вечер… А может быть, подобных тем хватит нам теперь на всю жизнь… которая, несомненно, будет долгой, счастливой, но совсем, совсем не такой как раньше…

30 июня 1908 года. 07:30. Британия, графство Восточный Суссекс, мыс Бичи Хеад.

Редьярд Киплинг масон, писатель и журналист, певец Британской империи.

О эта непостижимая сложносочиненная русская душа, в одно и то же время полная и коварства, и благородства… О эти трудноуловимые извивы славянской мысли, в соответствии с которыми еще вчера эти люди считали тебя своим злейшим врагом, а уже сегодня по их слову на твою защиту встают все силы ада. И если обычные русские, такие как император Михаил, загадочны, если можно так сказать, обыкновенным образом, то их Покровители загадочны вдвойне, втройне, и даже в энной степени. По сравнению с ними народы востока: индусы, китайцы и японцы – кажутся мне простыми и понятными. Но я решил во что бы то ни стало разгадать эту загадку, ибо она несла в себе угрозу. Самим фактом своего существования Покровители являли какой-то третий вид существ – и не простые смертные, и не бессмертные небожители. Они были, они строили планы, они действовали и исподволь приближали мир к той грани, за которой все, что было до их пришествия, растворится в небытие и станет тленом истории, а вместо того народится новый, незнакомый нам мир. Когда-то это пугало меня до колик в животе, но с недавних пор я начал привыкать к этой мысли.

Несколько дней назад, еще до того как началась вся эта шумиха с астероидом, меня призвал к себе его Величество король Соединенного королевства Эдуард Седьмой. Тогда он только вернулся из поездки в Ревель и выглядел очень уставшим, но тем не менее чем-то довольным.

– Очень рад с вами познакомиться, – сказал Его Величество, оглядывая меня с ног до головы, – по мнению моей дочери Тори, вы один из лучших современных английских писателей…

«И тут Покровители, – подумал я тогда, – ведь всему миру известно, что старшая дочь нашего короля вышла за главного пришельца из будущего, и ей это вроде бы как даже нравится. Но кто я такой, чтобы осуждать Викторию Великобританскую, ведь, помимо всего прочего, ее супруг – один из тех людей, которые строят будущее нашего мира. Если я когда-то писал о бремени Белого Человека, то бремя Пришельцев еще тяжелее, ведь они должны изменить к лучшему не наивных туземцев, а погрязших во всяческих пороках обитателей европейского континента…»

Но вслух я, конечно же, сказал своему повелителю совсем другое:

– Я рад, ваше королевское величество, что вашей дочери понравились мои книги, но не понимаю, как это связано с причиной, по которой вы пригласили меня на эту аудиенцию?

– Эта связь, мистер Киплинг, носит самый непосредственный характер, – заявил мне король, – Ведь вы писатель, а следовательно, наделены даром проникать в суть вещей и делать ее доступной для обыкновенной публики. Это важное свойство, особенно востребованное в настоящий момент. В этом качестве вы нужны мне, но больше всего, черт возьми, вы нужны Британии…

Замолчав, король смерил меня оценивающим взглядом и, убедившись, что я слушаю его крайне внимательно, продолжил:

– Дело в том, что Бремя Белого Человека, о котором вы писали, оказалось не по силам нашему народу. И если нынешнее поколение британцев еще может нести его на своих плечах, то у наших детей и внуков под неимоверной тяжестью уже подогнутся ноги. Мы все тщательно проверили, и это действительно так. В эпоху правления моей матери Британия настолько расширила свои владения, что сейчас мы платим за их сохранение гораздо больше, чем можем себе позволить. И плата эта исчисляется не в деньгах (их у нас достаточно), а в количестве британцев, которые могут подставить плечи под ношу своих предков. Те англичане, валлийцы, шотландцы и ирландцы, что едут нести это бремя в Канаду, Южную Африку, Австралию и Новую Зеландию, остаются там навечно, а их потомки становятся канадцами, южноафриканцами, австралийцами и новозеландцами – а это уже не то же самое, что британцы. И только из Индии или же с Борнео наши люди возвращаются к родным зеленым холмам; но этого мало, ничтожно мало.

– Ваше королевское величество, – сказал я, – мне непонятно, чем я могу помочь в данном вопросе. Ни один писатель не сможет убедить людей, уже пустивших корни на новой родине, бросить дом и хозяйство для того, чтобы вернуться на землю своих предков.

– Мы этого от вас и не требуем, – отмахнулся король, – дело в другом. Помимо ноши, связанной, так сказать, с дикими туземцами, много сил у Великобритании отнимает соперничество, я бы даже сказал, грызня, с другими мировыми державами, Россией и Германией.

– А как же Франция? – спросил я, – ведь она тоже относится к разряду мировых держав…

– Франция, – назидательно произнес король, – это не держава, а ее неупокоенный труп. Какое счастье, что четыре года назад русские самым грубым способом сорвали подписание соглашения о Сердечном Согласии и сняли с наших ног эту увесистую гирю. Если ноша бремени белого человека непосильна для нашей Британии, то необходимо разделить эту тяжесть с русскими и германцами. Я говорю о том, что Великобритания должна вступить в Континентальный Альянс и стать его третьим столпом. При этом упомянутая вами Франция с лучшем случае может рассчитывать только на роль миноритария, а в худшем и вовсе исчезнет с мировой карты.

Такая постановка вопроса ошарашила меня до глубины души. Я подумал, что, наверное, эта идея пришла в голову королевской дочери, которой хочется верить, что все будет хорошо; а ведь на самом деле Покровители ведут дело к полному уничтожению Великобритании.

– Ваше королевское величество! – воскликнул я, – ведь это попросту невозможно! Вся наша история основана на противостоянии – сначала с русскими, а потом еще и с германцами.

Король прошелся по гостиной туда-сюда, потом развернулся в мою сторону и, опираясь на трость, сказал:

– Возможно все! Главное – взять точный прицел. И вообще… По примеру своего племянника Майкла я решил обзавестись личными специальными агентами и хочу, чтобы вы стали одним из них. Вам не потребуется наводить ужас на тупых чиновников, вороватых интендантов и прочих воров и взяточников. Для этого у нас будут совсем другие люди. Мне нужен своего рода паладин, который сможет дать ответ на любой вопрос. Ведь профессия писателя подразумевает не только острое перо, но и острый ум, а у вас он – один из наилучших. А теперь скажите – согласны ли вы с моим предложением?

Я подумал и сказал:

– Да, ваше королевское величество, я согласен стать вашим паладином. А теперь скажите, каково будет мое первое поручение?

– По нашему заданию, – сказал король, – вам предстоит проехать через всю Россию, от Санкт-Петербурга до Фузана, и изучить этот народ так, как вы изучали различные разновидности индусов и китайцев. Ничего секретного; только сведения о том, что этот народ любит, а что ненавидит, как относится к своему императору, а как к нам, британцам, и другим иностранцам. Причем постарайтесь сделать это непредвзятым взглядом, будто перед вами не русские, а какие-нибудь марсиане. Думаю, если не особо спешить, на это вам хватит около полугода времени.

Вот так я стал верным королевским паладином и получил свое первое задание. Но сначала меня задержали сборы в столь долгую поездку, а потом началось все это безумие с метеоритом, падающим на Лондон. И вот вчера как паладин Его Величества я удостоился еще одной встречи с королем Эдуардом. На этот раз аудиенция была до предела короткой.

– Сэр Редьярд, – сказал мне король, – поездка в Россию откладывается, но не отменяется. А сейчас у меня есть для вас другая, более срочная миссия. Я хочу получить самое точное описание одного события. Это совсем близко к вашему дому – небольшой мыс на побережье Канала в Восточном Суссексе. Русский корабль из будущего собирается спасти нас от метеора; и чем бы эта попытка ни закончилась, я хочу знать, как все это выглядело со стороны. По приказу моего временного премьер-министра на побережье будет проводиться эвакуация, но вас она не касается. Секретарь выдаст вам бумагу о том, что все ваши действия производятся на благо Великобритании и по моему поручению.

Вот и все. Как и четыре года назад, я снова очутился с биноклем в кустах, но только на этот раз я сделал это не по собственной инициативе, а по заданию моего сюзерена. Кстати, выданный мне пропуск-индульгенция действительно помог. Военные моряки, проводившие эвакуацию в Истборне и изрядно замученные суетой последних дней, прочитав эту бумагу, только махнули рукой, предупредив, что, возможно, я лезу прямо в пасть дьявола, и если со мной что-нибудь случится, виноват буду только я сам. А слухи о корабле пришельцев, надо сказать, ходили самые противоречивые. Поговаривали, что на нем установлен генератор лучей смерти, и когда он заработает, то убьет все живое на несколько миль вокруг. Но в такие сказки я не верил. Не было ни одного случая, когда Покровители применили бы что-то подобное.

Кода я выбрался на берег на самом носу мыса, то понял, что лучшего места для наблюдения не найти. Высота откоса составляла ярдов семьдесят, и с такой высоты море было как на ладони. Расстояние до корабля Покровителей составляло чуть больше мили, и с такого расстояния в лучах начинающегося восхода я мог разглядеть его весьма подробно. У меня уже был опыт разглядывания кораблей из будущего, к тому же конкретно этот корабль был мне уже неплохо знаком, потому что в прошлый раз именно он был флагманом русской эскадры. На этот раз мое особое внимание привлекли огромные наклонные трубы, занимавшие почти всю носовую часть этого корабля. Мне они показались гигантскими яйцами, в которых, уютно свернувшись в клубок, дремлют эмбрионы ужасной смерти. Интересно, подумал я, каково оно, то оружие, которое скрывается в этих предметах? А в том, что эти штуки скрывают грозное оружие, я не сомневался и секунды.

Бросив на землю принесенный с собой клетчатый плед, я достал из футляра бинокль и улегся, приготовившись к наблюдению. Мне не хотелось обозначать своего присутствия, потому что мало ли как покровители могут отнестись к человеку, который наблюдает за их кораблем. Потом с моря донесся короткий сигнал сирены, изрядно ослабленный расстоянием – и фигурки членов команды, видневшиеся на палубе, один за другим стали исчезать во внутренних помещениях. Я посмотрел на часы – было четверть седьмого. Ждать оставалось недолго…

Какое-то время ничего не происходило. Потом на наклонных трубах открылись полусферические крышки, прозвучал еще один сигнал сирены, а за ним раздался сокрушительный грохот, словно поблизости начал извергаться вулкан. Носовую часть корабля Покровителей окутали клубы оранжевого пламени, из которого, волоча за собой хвост огня, выскочило обтекаемое рыбообразное тело и, расправляя на лету крылья-плавники, с резким набором высоты устремилось в сторону французского берега. Несомненно, это был один из тех ужасающих ракетных снарядов, которые приводят в трепет все военные флоты мира, за исключением русского…

Вот от снаряда отвалились две каких-то детали и, чадно коптя, упали в воду. Но тот продолжал набирать высоту, ярко сияя единственным соплом, – и я догадался, что у Покровителей, как всегда, все идет по плану. А там, куда полетел снаряд, в туманной дали над горизонтом уже разгоралась тусклая звезда незваного космического пришельца. В моем представлении этот метеорит был огнедышащим драконом, приближающимся к Старой Доброй Англии, а корабль Покровителей выглядел как Темный Рыцарь, только что метнувший в дракона свое заколдованное Копье, Которое Всегда Попадает в Цель. Вот искорка ракетного снаряда растаяла на фоне сияния летящего прямо на меня гигантского метеорита, и мне осталось только молиться… Молиться за тех, кто выпустил этот снаряд, чтобы спасти Лондон от страшной угрозы, и молиться за миллионы лондонцев, которые погибнут, если этот удар не достигнет своей цели.

Мои губы еще шептали слова, обращенные к Создателю Всего Сущего, когда с той стороны, куда улетел ракетный снаряд, по глазам резанул ужасающий первозданный свет, затопивший все вокруг и лишивший меня зрения, а мое тело на мгновение охватил испепеляющий зной, словно там, над Каналом, вдруг раскрылись врата ада. Хорошо, что в этот момент я не смотрел в бинокль – наверное, тогда бы мне пришлось ослепнуть навсегда. А так я просто вжал лицо в плед, стараясь защитить глаза от этого режущего света, чувствуя, как от жара трещат и скручиваются мои волосы. Когда зрение ко мне вернулось, я снова нацепил на нос очки и посмотрел в ту сторону, где я в последний раз видел приближающийся гигантский метеорит. Его там уже не было; вместо того там в воздухе неподвижно висел огромный, мили с две в поперечнике, огненный шар, вокруг которого клубились облака и сверкали молнии. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, этот шар стал всплывать вверх, подергиваясь по поверхности тонкой туманной дымкой…

«Свершилось! – подумал я, – заколдованное копье Темного Рыцаря поразило дракона в самое сердце, миллионы британцев спасены, старая добрая Англия торжествует…»

В порыве чувств я вскочил было на ноги, чтобы начать отплясывать воинственный танец… и слишком поздно заметил надвигающуюся на меня белесую стену спрессованного взрывом воздуха. Король Эдуард предупреждал, что сила взрыва может быть такой же, как у миллиарда двенадцатидюймовых снарядов разом, но я не воспринял его слова всерьез – такой несуразно огромной была эта цифра. Когда меня ударило, впечатление было, словно я получил в грудь пинок от невидимого великана. Сбитый с ног, я совершил несколько кувырков и замер, удивляясь тому, что все еще жив. Да, надо признать, что верный паладин короля Эдуарда все же совершил ужасающую глупость, которая едва не стоила ему жизни… С большим трудом я наощупь нашел потерянные очки и с радостью убедился, что они не разбились. Последнее было бы просто невыносимо, ибо без очков ваш покорный слуга был бы слеп как крот.

К тому времени как я привел себя в порядок и снова осмотрелся по сторонам, бывший метеорит напоминал гигантскую туманную медузу, всплывшую высоко в небо, а на палубе корабля Покровителей снова появились люди. Дело было сделано, враг повержен – и теперь мне следовало как можно скорее вернуться в Лондон и доложить обо всем Его Королевскому Величеству. Мне понравилось быть его паладином; по крайней мере, это очень нескучное занятие…

30 июня 1908 года. Полдень. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

Зарево от мощнейшей вспышки и всплывающий в небо огромный огненный пузырь в Лондоне видели все, от обитателей лондонского дна до самого короля. Британский монарх, пока еще не самовластный, но за последние дни сильно прибавивший в политическом весе, так и не смог заставить себя спуститься в подвал Букингемского дворца. Почти все время, пока астероид угрожал Лондону король Эдуард простоял у выходящего на юг окна своего дворца, хотя его и предупредили, что это одна из самых опасных позиций. Дело было не только в простом человеческом любопытстве, но еще и в том, что, один раз побывав в этих закупоренных помещениях, британский король почувствовал себя заживо похороненным. Он подумал, что если его дворец обвалится и засыплет обломками все входы-выходы, то он и в самом деле окажется погребенным заживо, ибо там, наверху, не останется никого, кто смог бы ему помочь. Жуткая перспектива. К тому же тысячи солдат и лондонских полицейских, сохранивших в себе мужество и поддерживающих в обреченном городе порядок, теперь будут думать, что король, так же как и они, в минуту опасности неотлучно пребывал на своем боевом посту.

А вот адмиралу Фишеру пришлось смирить свой гордый нрав. У короля была замена – в виде внуков-наследников четырнадцати и тринадцати лет от роду и указа-завещания, провозглашающего, что в случае смерти Эдуарда Седьмого до совершеннолетия старшего из наследников регентом британской империи становится адмирал Фишер, а не кто-то из многочисленной королевской родни. И без комментариев, иначе Тауэр. Экстраординарные болезни общества, угрожающие его существованию, лечатся тоже экстраординарными мерами. Но проблема в том, что завязана эта система на одного человека, и этим человеком являлся адмирал флота Джон Арбенотт Фишер. Но что можно было сделать за столь короткое время, да еще при том, что адмирал Фишер напрочь отказался уезжать из Лондона? А ничего! В качестве подвижного командного центра для временного премьер-министра был выбран недавно введенный в строй лидер эскадренных миноносцев «Свифт» – точная копия своего тезки из нашей реальности и еще одна конструкторская неудача британского кораблестроения.

Из-за чрезвычайно громоздкой паротурбинной установки с котлами на угольном отоплении это корабль мог похвастать отличной скоростью хода в тридцать пять узлов, посредственным артиллерийским вооружением, состоящим из четырех четырехдюймовых орудий, и всего двумя (что очень мало) однотрубными торпедными аппаратами. Ну а водоизмещение в две тысячи четыреста тонн и вовсе превращало этот и без того посредственный корабль в настоящего Белого Слона[58] королевского флота. Для сравнения – аналогичный по назначению русский эсминец «Новик» имел схожие со «Свифтом» скорость и артиллерийское вооружение, вдвое меньшее водоизмещение и вчетверо большее количество торпед в одном залпе, четыре двухтрубных аппарата (против двух однотрубных у британского аналога). Поэтому-то «Новик» размножился довольно большой серией, а вот «Свифт» непосредственных потомков не имел.

Впрочем, это был новый и чрезвычайно добротный корабль с небольшой осадкой, предназначенный, кроме всего прочего, нести на себе командующего флотилией вместе с его штабом – и поэтому он как нельзя лучше подошел для того, чтобы его ввели в Темзу и использовали в качестве плавучего командного пункта. По крайней мере, это был один из лучших вариантов среди кораблей, обладающих сносной живучестью, а также способных войти в устье Темзы и поднять по ней до Лондона. Еще вчера вечером, бросив якорь неподалеку от Вестминстерского моста, «Свифт» соединился с берегом телеграфным кабелем и телефонными проводами, причем один из проводов вел прямо в Букингемский дворец.

Но в один момент все эти предосторожности оказались ненужными. Зарево яркой вспышки и всплывающий в небеса огненный пузырь показали, что угроза миновала. Впрочем, без ущерба не обошлось. Когда король уже направлялся к выходу, чтобы поздравить со спасением своих верных шотландских гвардейцев, позади него раздался жалобный звон разбитых стекол. Это до Лондона спустя семь минут после взрыва докатилась ударная волна. Впрочем, разбитыми стеклами ущерб не ограничился. Кое-где с крыш сорвало черепицу, которая просыпалась на тротуары смертоносным дождем, и от этого среди уличных патрулей были раненые и даже убитые. Но по сравнению с тем, что могло случиться, эти немногочисленные жертвы были сущей мелочью, не заслуживающей внимания. В королевской шотландской гвардии обошлось без потерь, и спустившийся вниз король первым делом поздравил их и их командира с благополучным избавлением от опасности. В ответ резко повеселевшая шотландская гвардия заверила британского монарха в своей перманентной преданности ему лично и Великобритании вообще…

Побеседовав с гвардейцами, король вернулся к делам и повелел призвать к себе своего временного премьер-министра для того, чтобы разрешить с ним текущие вопросы. Но, как оказалось, после благополучного разрешения инцидента его верный клеврет и сам заторопился на встречу к своему королю. Пока адмирал Фишер пробирался к королевскому дворцу по улицам, не только засыпанным битым стеклом и обломками черепицы, но и заполненным невесть откуда взявшимся ликующим народом, празднующим свое избавление, в Букингемский дворец поступило несколько телеграмм от очевидцев с побережья. Редьярд Киплинг был не единственным паладином, получившим подобное задание, просто он ближе других находился к эпицентру событий. Практически одновременно с ним отчитался лейтенант Джон Тови, подтвердив, что падающий на Лондон астероид навернулся не сам по себе, а после горячего внушения со стороны русского корабля из будущего. Никаких сантиментов; просто связываться с державой, имеющей на вооружение такую мощь, Британской империи не только нежелательно, но и смертельно опасно.

– Джон, – сказал король при встрече своему верному клеврету, – все кончено и мы спасены! Русские выполнили свое обещание и спасли Лондон от катастрофы. Но что мы будем делать теперь? Мы выполним задуманное, даже если для этого придется переломить Британию через колено, или отплатим моему племяннику Майклу черной неблагодарностью?

– Платить русским неблагодарностью смертельно опасно, – ответил Фишер. – Ваш племянник отнюдь не из тех кротких людей, которые подставляют левую щеку после того, как их ударили по правой. Тут, скорее, надо ждать сокрушающего апперкота, совмещенного с каким-нибудь запрещенным приемом.

– Всецело согласен, – кивнул король, – поэтому первым делом я пошлю Майклу свою сердечную благодарность, вторым делом – все-таки распущу парламент, объявив о расследовании деятельности господ депутатов и министров во время угрожаемого периода. Следующие выборы случатся тогда, когда это расследование закончится, а порядок будет полностью восстановлен. Третьим делом – назначу вас до выборов своим постоянным премьер-министром. И, наконец, в последнюю очередь я проведу пышное чествование героев, защитивших Британию от ужасной напасти. Я имею в виду команду русского корабля из будущего, который встал на пути метеора, одновременно увеличив риск для себя и общие шансы на успех. Так вот, Джон – мне не нужны при этом хоть какие-то эксцессы. С этой минуты русские – наши союзники, поэтому офицеры и чиновники, не согласные с этим, должны как можно скорее написать заявления об отставке. Мы и так уже предостаточно наделали глупостей для того, чтобы дополнительно усугубить наше положение. И приготовьтесь, Джон. Отныне вы – самый любимый и проклинаемый человек Британии; вы мудры, коварны, вездесущи и всемогущи, а я – всего лишь король, который время от времени пользуется королевскими прерогативами.

– Один вопрос, Берти, – сказал адмирал Фишер, – а что нам делать с систершипами «Дредноута», находящимися сейчас в достройке?

– А ничего, – пожал плечами король, – как я понимаю, переделать их во что-то путное просто невозможно, а значит, их ждет судьба больших крейсеров серии «Гуд Хоуп». Красивые ненужности, пригодные только для демонстрации флага в третьеразрядных странах. Но смотрите у меня – следующий проект следует разработать намного более тщательно, а построенные по нему корабли с модернизациями должны служить не менее тридцати лет, а желательно и все пятьдесят. Если мы войдем в Континентальный альянс, то это вовсе не значит, что нам не потребуется защищать наши заморские владения от разных морских разбойников. Просто эта задача уменьшается в объеме и становится посильной для наших уменьшившихся возможностей.

– Я вас понимаю, – кивнул Фишер, – и еще раз обдумаю вопрос, какие именно корабли потребуются нам в новых условиях. Но только вот вопрос: согласится Германия на наше вхождение в Альянс или упрямство Берлина станет неодолимым препятствием для исполнения этого плана?

– Я думаю, Джон, – ответил король, – что моя сестра[59] в детстве перекормила своего сына Уильяма овсяной кашей… Шутка. На самом деле для Майкла Германия – не слишком большое препятствие. Мой второй племянник Вильгельм, несмотря на всю свою внешнюю строптивость, прекрасно понимает, с какой стороны бутерброда намазано масло. Но поскольку природа не терпит пустоты, необходимо поспешить с переговорами о вступлении в Континентальный Альянс. А то обещанная Аравия и другие жирные куски могут проплыть мимо нашего рта.

– Хорошо, Берти, – кивнул Фишер, – я пошлю делегацию для переговоров на быстроходном крейсере, да только куда? В Вильгельмсхафен или в Кронштадт?

– Думаю, это преждевременно, – отмахнулся король, – сначала в переговоры должны вступить министры иностранных дел, это их работа, и только потом придет время снаряжать делегацию на конференцию. Вот только мы с тобой еще долго не сможем покинуть территорию Британии, а значит, при успехе предварительных переговоров конференцию придется организовывать в Лондоне. Понимаешь, Джон, к чему я клоню?

– Понимаю, Берти, – согласился Фишер, – и всемерно одобряю. Но мне кажется, что сэр Эдвард Грей при всех своих достоинствах едва ли подходит для выполнения этой задачи. Да, он не бросил своего поста подобно многим другим министрам и депутатам, но на этом положительные моменты от его деятельности заканчиваются. Чтобы развернуть внешнюю политику Великобритании на новый курс, необходим человек, переживающий за это дело всем сердцем, или хотя бы неутомимый карьерист-трудоголик с кипучей энергией, который будет делать все в два раза быстрее[60], чем сэр Эдвард. К тому же наша деятельность будет весьма далека от либерализма, и наши новые союзники также исповедуют авторитарный стиль управления своими странами. Не думаю, что такой закоренелый либерал сможет продвигать идеи, прямо противоположные его убеждениям.

– В таком случае, Джон, – сказал король, – могу посоветовать тебе одного неутомимого молодого карьериста. Это некто Уинстон Черчилль, тридцать четыре года от роду, журналист, писатель, кавалерист, лихой рубака и стрелок, не имеющий каких-то партийных предпочтений. Начинал как консерватор, потом переметнулся к либералам, в будущем может снова прибиться к консервативному берегу. Депутат Палаты Общин, с недавних пор исполняет обязанности Председателя Совета по Торговле. И, кстати, он тоже никуда не сбежал и сейчас находится в Лондоне, поскольку понимает, куда ветер дует. Одним словом, перспективный молодой человек, который со временем может встать в один ряд с великими политиками прошлого. Или не встать – если мы с тобой обнаружим в нем какой-нибудь изъян и решим, что литературная деятельность для этого господина подходит больше, чем политика.

– Я его знаю, – сухо кивнул адмирал Фишер, – и думаю, что мы сработаемся. Но это довольно резвый конек, и шоры с уздой для него гораздо предпочтительнее шпор и кнута.

– Ну вот и хорошо, Джон, – кивнул король, – встреться с этим молодым человеком в самое ближайшее время и объясни, в какую игру мы играем. Думаю, ему понравится. Все прочие кандидатуры – на твое усмотрение. А я в ближайшее время буду занят важнейшим делом, займусь королевской дипломатией: письма, телеграммы и прочее общение с коллегами по ремеслу. Прежде чем ты сможешь бросить в землю семя, я должен ее вспахать и удобрить…

30 июня 1908 года. Вечер. Македония, окрестности Солуна (Салоник).

Продвигающиеся вперед с непрерывными боями болгарские войска достигли северных окраин Солуна еще утром. Расстояние от горного перевала до городских окраин составляло двенадцать километров, и, если бы не многочисленные турецкие заслоны, могло быть пройдено за три-четыре часа. Но главный очаг ожесточенного сопротивления болгарскую армию ждал в самом городе. Двадцать тысяч турецких солдат и семь тысяч ополченцев готовились лечь костьми за то, чтобы болгарские солдаты никогда не вошли в этот город. Ради этой цели в каменистом грунте полукольцом были вырыты глубокие траншеи, в которых заняли позиции аскеры османского гарнизона, а в особо избранных местах были подготовлены полукапониры для картечниц.

Впрочем, эти укрепления не особо помогли османам. После первой же отбитой болгарской атаки со стороны наступающих захлопали минометы и загрохотали пятидюймовые гаубицы, а над турецкими укреплениями встали кусты разрывов. Начался штурм Солуна. Людям, сражающимся за этот город, было как-то параллельно падение метеора на Великобританию, а также связанная с этим паника в Лондоне и Париже. Не знали они пока и о страшном оружии русского корабля, смахнувшем этот метеор с небес будто муху. У них имелись свои заботы и свое видение этого мира со всеми его справедливостями и несправедливостями. Кровь текла по земле рекой, но причины тому были сугубо местными. И туркам, и болгарам, и грекам не было ровным счетом никакого дела до большой политики творимой Великими державами. Впрочем, последние еще поймут, насколько они ошибались…

Но ожесточенное сражение за город являлось лишь отвлекающим фактором. С запада к городу подходили греческие войска во главе с принцем Константином, и Тахсин-паша уже выехал им навстречу. Местом встречи этих двух политических деятелей стала железнодорожная станция Текели, которую греки использовали в качестве полевого лагеря. Никаких особых подвигов на этой войне греческие войска пока не совершили, поскольку основные силы турецкой западной армии в это время сражались с болгарами и отчасти с сербами. Это не то что десять лет назад, когда, сражаясь с Грецией один на один, османская армия натянула потомков эллинов как тузика на глобус. Разгром был страшный, и только заступничество Великих Держав позволило Греции сохраниться на карте мира.

И вот сейчас, как бы в компенсацию за то унижение, греческое командование собиралось провернуть то, что на обычном языке называется кражей. Тахсин-паша подпишет акт о капитуляции, после чего греческая армия без боя зайдет в город с открытой западной стороны, и попросит болгар убираться прочь. Таким исходом был доволен Тахсин-паша, который стал богаче на кругленькую сумму, позволяющую прожить остаток дней в Швейцарии или Ницце. Таким исходом было довольно и греческое правительство, получающее в свое распоряжение город и торговый порт. Война когда-нибудь закончится, а вот возможность пустить часть болгарской внешней торговли через свою таможню останется. Болгары, конечно, будут недовольны, но кого интересует недовольство славянских дикарей…

В этих рассуждениях высокие стороны, договаривающиеся о капитуляции совершенно забыли о том, что регентом и лордом-протектором при малолетнем Болгарском царе в настоящий момент является русский адмирал Ларионов, который чаяния и обиды болгар воспринимает как собственные. Но адмирал Ларионов, как бы он ни был силен, это только полбеды; настоящей бедой для любителей нарушать соглашения и хватать со стола чужой кусок является сюзерен адмирала всероссийский император Михаил, который шуток не понимает и очень не любит, когда перечат его воле. Одним словом, у него такой тяжелый характер, что опасаться его следует даже коронованным особам, в том числе дальним и ближним родственникам.

И вот случилось то, что и должно было. Греко-турецкие переговоры увенчались полным успехом, стороны пожали друг другу руки, – и греческие солдаты потихоньку, по узкой прибрежной полосе, принялись прокрадываться в Салоники, чтобы поднять над этим городом греческие флаги. На передовой они появились чуть позже полудня, и в наступившей тишине, размахивая белыми и греческими флагами, принялись кричать, что этот город уже сдался непобедимой греческой армии, так что болгарские войска должны уходить прочь, потому что по праву завоевания это теперь земли греческого королевства… Впрочем, болгарские войска никуда не ушли, а, на время прекратив огонь, выслали для переговоров с греками высокопоставленную делегацию под двумя флагами: белым и русским.

Этот сигнал, свидетельствующий о том, что во второй болгарской армии присутствует представитель русского императора, серьезно встревожил командующего греческой армией принца Константина. Россия с Османской империей пока напрямую не воюет, но при этом она является организатором и модератором Балканского союза. Быстренько собравшись, греческий принц вместе со своими адъютантами выехал навстречу парламентерам. И точно – рядом с генералом Георгием Тодоровым, командующим 2-й болгарской армией, стоял молодой человек в русском военном мундире, при золотых подполковничьих погонах, георгиевском оружии (даваемом исключительно за храбрость), а также флигель-адъютантских аксельбантах, свидетельствующих о том, что здесь этот человек исполняет волю пославшего его сюзерена. Знающие люди из македонских партизан-четников и их противников узнали бы в этом подполковнике русского военного инструктора и оружейного коммивояжера по прозвищу «Бес», который немало сделал для того, чтобы разрозненные и плохо вооруженные македонско-болгарские четы превратились в реальную боевую силу.

– Уходите отсюда, – сказал болгарскому генералу греческий принц, – по праву военного завоевания город Салоники и его окрестности с сегодняшнего дня являются территорией греческого королевства…

Генерал Тодоров только пожал плечами и презрительно усмехнулся.

– У меня, – сказал он, – есть приказ моего царя, и я его выполню. И не вам указывать, куда идти болгарской армии, а куда не идти. А сейчас я передаю слово русскому подполковнику и флигель-адъютанту Николаю Бесоеву. Он здесь голос, глаза и уши своего государя, нашего союзника, решившего вернуть Болгарии все, что у нее украли тридцать лет назад.

– С каких это пор ночное воровство стало называться завоеванием? – на неплохом английском языке с американским (нью-йоркским) акцентом сказал Николай Бесоев. – Когда десять лет назад Греция выступила против Османской империи один на один, она была сразу разбита турецкими аскерами и втоптана в грязь. На этой войне основная тяжесть сражений пала на Болгарию, армия которой в ожесточенных боях перемалывала главные османские полчища. При этом Греция вступила в войну гораздо позже остальных союзников, и ее солдаты продвигались вперед почти не встречая сопротивления, поскольку главные силы турецких аскеров в это время были задействованы в боях против болгарской армии. Но все это мелочи по сравнению с тем, что по предварительному соглашению, сопровождавшему подписание договора о Балканском союзе, город Солун и его окрестности отходят к Болгарскому царству, а отнюдь не к греческому королевству. И под этим документом, ваше высочество, стоит подпись вашего отца.

– Ваш император, – бледнея, выкрикнул принц Константин, – выкрутил нам руки – так, что мы не могли не подписать эту бумагу! Но теперь, по праву завоевания, Салоники наши, и мы их никому не отдадим!

Подполковник Бесоев, глядя на греческого принца, презрительно хмыкнул и достал из полевой сумки большой пакет, украшенный многочисленными сургучными печатями.

– А теперь, – сказал он, – за нарушение подписанного вами соглашения мой император оторвет вам головы. Уж поверьте, ваше высочество, рука у него не дрогнет. Этот пакет, адресованный вам лично в руки, мне вручили, когда отправляли на задание. Еще тогда мой император подозревал, что вы и не собираетесь в точности придерживаться достигнутых соглашений. Вот держите, – возможно, чтение этого послания скрасит вам часы ожидания аудиенции у Святого Петра.

Принц Константин осторожно взял в руки пакет и мельком бросил взгляд на личную печать императора Михаила. Ошибки быть не может – ему уже доводилось видеть корреспонденцию, отправленную из личной канцелярии русского царя. Все на месте: и гербовый конверт из плотной бумаги, и малые сургучные печати личной канцелярии по углам, и большая печать самого русского монарха, и его подпись «Михаил» в правом-нижнем углу конверта, которая ставилась только на личную корреспонденцию.

– Господин Бесоев… – произнес принц, нервно сжимая в руках императорское послание, – я не верю, что мой двоюродный брат мог отдать вам указание начать войну с греческим королевством из-за этого города…

– Мир, ваше королевское высочество, просто переполнился шустрыми прохвостами, которые думают, что могут не исполнять взятых на себя обязательств, – назидательно произнес посланец русского императора. – Если было решено, что Солун по итогам войны отойдет к Болгарии, то он к ней отойдет. А то сейчас не только никому нельзя верить на слово, но и подписанные документы ценятся не больше, чем клочок испачканного пипифакса. Такое положение давно пора исправить, и вы, ваша высочество, будете одним из первых, с кого это исправление начнется. Уж не обессудьте, но, как говорили старики-римляне: «Закон суров, но это закон». Как я уже вам говорил, его императорское величество в своей мудрости заранее предвидел ваш приступ воспаления хитрости и дал своим верным слугам на этот случай соответствующие полномочия. И то, что вы являетесь ему достаточно близким родственником, причем по двум линиям сразу, только усугубляет вашу вину, ибо обида, нанесенная родней, горше той, что причинил посторонний человек. Впрочем, если вы сейчас развернете свое войско и уведете его за Вардар, то тем самым обретете спасение. Но если ваше высочество продолжит настаивать на своем, то пеняйте на себя. На этом берегу земли для вас нет, разве что по два квадратных метра под могилы…

Греческий наследный принц внимательно посмотрел на человека, которого болгарский генерал назвал голосом императора Михаила. Совсем еще молодой офицер, но в весьма высоких чинах для своего возраста, и в то же время ведет себя так гордо и независимо, будто сам как минимум является принцем крови. А кроме того, он привычен к смерти – видно, что этот человек уже убил многих и многих, и сам не колеблясь идет на смертельный риск. Нет, он не самоубийца, но если прикажет его император, то пойдет и выполнит невозможное.

– Но, господин Бесоев! – воскликнул принц Константин, – почему ваш император так стремится отдать этот город болгарам, а не нам, грекам? Ведь вся территория Македонии – это древняя греческая земля, которая по праву должна принадлежать Греции…

– Во-первых, – со скепсисом сказал подполковник Бесоев, – по какому праву? Мой государь что-то не видит вашего бурного энтузиазма по поводу отвоевания населенных греками островов Ионического моря и побережья Анатолии. А ведь эти земли в древности были заселены чистокровными эллинами, которые считали соплеменников Александра Македонского дикими варварами, путь даже и говорящими на койне. Во-вторых – если брать в расчет не только город Солун, а весь Солунский регион, то болгарское население в нем преобладает над греческим или сербским. И это болгарское население желает жить именно в Болгарии, а не в Греции и не в Сербии. То есть наш император пошел навстречу народным чаяниям. В-третьих – порт Солуна необходим болгарам для того, чтобы вести самостоятельную внешнюю торговлю. Транзитные пошлины на таможнях сопредельных государств, а также сложности с прохождением проливов Босфор-Дарданеллы – это совсем не то, что способствует увеличению товарооборота. И кроме всего прочего, город Солун входил и в территорию древнего болгарского царства, и было это значительно позже, чем времена жития Александра Македонского. В-четвертых – мой государь понимает, что ваше государство разорено, в стране инфляция, а посему вам не помешали бы те самые транзитные пошлины, которыми вы намерены обложить болгарские товары, но для его императорского величества это не является основанием для того, чтобы забрать этот город у законных владельцев и отдать его вам. Надеюсь, вам понятны мои объяснения?

Прозвучало все это с таким равнодушием и такой скукой в голосе, что греческий принц непроизвольно дернулся.

– У вас не хватит сил разгромить греческую армию и отбить Салоники! – злобно процедил он. – У меня под командованием восемьдесят тысяч штыков, а у вас, насколько я знаю, в двух дивизиях только пятьдесят. Ведь турки нанесли вам большие потери, не так ли? А если я верну оружие сдавшимся турецким аскерам и дам им права временных союзников, то тогда численное преимущество моей армии и вовсе станет подавляющим. Так что убирайтесь отсюда пока целы, а не то вам же будет хуже!

– Не все в этом подлунном мире измеряется количеством штыков, – с ледяным зловещим спокойствием произнес в ответ подполковник Бесоев, – вы просто еще не знаете пределов НАШЕГО могущества. Впрочем, я и так уже распинаюсь перед вами дольше, чем хотелось бы. Умному моих слов было бы достаточно. Прощайте, ваше королевское высочество, мы более с вами не увидимся. – И, уже по-русски, сказал болгарскому генералу: – Пойдемте, Георгий Стоянович, у нас еще много дел…

Русско-болгарские парламентеры развернулись и зашагали к своим позициям. Принц Константин, кипя гневом (еще бы – какой-то русский подполковник разговаривал с ним, урожденным Глюксбургом, как с нашкодившим мальчишкой) выхватил револьвер, намереваясь застрелить наглеца в спину, и тут же услышал на болгарской стороне сухой щелчок винтовочного выстрела и ощутил, как в правое плечо его будто лягнула лошадь. Раненая рука повисла плетью, выронив на землю ставший невероятно тяжелым револьвер. Скосив взгляд на плечо, принц Константин увидал рану, из которой толчками вытекала кровь… А этот наглый русский даже не обернулся.

И тут же на греческого главнокомандующего налетели адъютанты; они поволокли его в лагерь греческой армии, где имелся полевой лазарет. Командующий греческой армией правильно понял, что этот выстрел, пощадивший его жизнь, был последним русским предупреждением. Сразу после перевязки принц Константин вскрыл наконец злополучный пакет от императора Михаила, и, прочитав послание, ужаснулся тому, что там было написано. Потом, смирив свой дух, он отдал приказ готовиться к отводу греческих войск от Салоник, отложив на потом свои планы ужасной мести… Если русский царь пишет, что нарушитель союзного соглашения будет жестоко наказан, независимо от своего звания и титула, то, значит, так оно и будет. Появилась в последнее время за русским кузеном определенная склонность не оставлять на потом недоделанных дел и не отступать от своих замыслов. Если он решил отдать Салоники болгарам, то противиться этому бессмысленно.

Константин подумал, что зря он тогда схватился за револьвер… ибо этот господин Бесоев, флигель-адъютант и подполковник, как нельзя лучше подходил под описание одного человека, пришельца из будущего, который у императора Михаила занимался разными «горячими» делами. Много раз, бывая в Македонии, он раз от разу расстраивал планы вождей македономахов, и с каждым его визитом болгарские четники становились только сильнее. И вот – закономерный итог. Господин Бес пришел ставить точку в давно начатом деле. В Греции этот человек ходил под смертным приговором, и даже не под одним, но эта земля не Греция и никогда ею не будет, а из окружения русского императора тем более выдачи нет. Еще и высмеют с унижением личного достоинства…

Шесть часов спустя, уже в полевом лагере на западном берегу реки Вардар, греческий принц наблюдал, как по мосту реку переходят последние солдаты его армии. Причем первыми на тот берег перебежали капитулировавшие аскеры вместе с Таксин-пашой. Уж им-то встречаться с болгарами было совсем не с руки. Вот переправа завершена, мост очистился от людей, и как раз в этот момент над лагерем греческой армии на бреющем полете с грохотом пронеслись две стремительные остроносые тени… Они последовательно сбросили на несчастный мост по полному букету из двадцати восьми осколочно фугасных бомб массой в двести пятьдесят килограмм. Цель была поражена – причем так, что от моста не осталось ничего, кроме щепок. Устрашенные этой демонстрацией, а также видом выдвинувшихся из города колонн болгарских солдат, греческие войска стали стихийно сниматься с полевого лагеря и отступать, то есть бежать – туда, откуда они пришли. И принц Константин был не только не в силах остановить этот сплошной человеческий поток, но и не собирался этого делать. Черт с ним, с премьер-министром Феокотисом, настоявшим на этой авантюре. Сразу же было понятно, что перечить русскому императору смертельно опасно! В последнее время тот стал нетерпим к любому сопротивлению и стремился ликвидировать его тем или иным путем.

30 июня 1908 года, поздний вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.

– Итак, уважаемая Нина Викторовна, – сказал император, – из Лондона только что передали, что после чудесного спасения своей столицы мой дядя Берти окончательно завершил процедуру государственного переворота. Нынешний состав Палаты Общин распущен, а в отношении его депутатов начато расследование по обвинению в неподобающем поведении. На время до выборов, которые пройдут после завершения этого расследования, премьер-министром назначен адмирал Фишер. При этом группирующаяся вокруг адмирала клика оформляется в партию «Единая Британия», которую можно было бы назвать национал-прагматической. Не либералы, не консерваторы, а страдальцы за государственные интересы. Ну, как вам это нравится?

– Нормально нравится, – приподняв бровь, ответила генерал Антонова, – пусть англичане ради разнообразия немного поедят управляемой демократии. За время расследования адмирал Фишер и его партия наберут такой рейтинг, что консерваторы с либералами за ними уже не угонятся. А далее, как у нас дома в России двадцать первого века – парламент, построенный по полуторапартийной системе: одна правящая партия освящена сакральным авторитетом тандема из короля и главного национального героя, а все остальные, сколько бы их ни было – лояльные миноритарные оппозиционеры, способные только высказывать свое мнение, но не проводить решения. По-другому с Британией нельзя, она слишком давно существует как конституционная монархия и внедрение элементов абсолютизма должно производиться исподволь…

– Да ладно, – махнул рукой император, – внутреннее устройство британской политической системы – это личное дело дяди Берти и британского народа. Ну, если людям нравится регулярно играть в азартную игру под названием «выборы», а потом содержать орду бездельников-депутатов, то я не смею им в этом мешать. При так называемой демократической системе мнение избирателей воспринимается господами депутатами весьма опосредованно; партийные и личные интересы для господ депутатов гораздо важнее. Посмотрим, как образцовая для сторонников парламентаризма во всем мире британская система будет работать по предложенной вами схеме управляемой демократии. Но я, собственно, не об этом. Дядя Берти телеграфировал о своем желании ввести Британскую империю в Континентальный Альянс. Еще раз спрашиваю: по вашему мнению, будет Британия надежным союзником или же в самый неподходящий момент решит, что ей надоел союз с Россией и Германией, и ударит нам в спину?

– Знаете что, Михаил, – вздохнула генерал Антонова, – мне сложно судить о таких вещах. Могу лишь сказать, что эдвардианцы – это, возможно, самая человекообразная разновидность англичан, вызывающая у меня симпатию. При этом я ничуть не сомневаюсь в том, что ваш дядя Берти искренне желает союза с Россией. Проблема заключается в том, что после его смерти этой искренностью могут воспользоваться совсем другие дяди, со времен лорда Пальмерстона не оставляющие мечты о расчленении и уничтожении России.

– А что, вы еще ничего не знаете? – с удивлением спросил император. – Должен поставить вам за это на вид. Еще вчера около полудня единственный сын и наследник дяди Берти скоропостижно скончался, не сумев переварить попавший в горло свинец. Стрелял постоянно проживающий в Лондоне ирландец, солдат лондонского территориального батальона. Пока Скотланд-Ярд не обнаружил никаких связей этого человека с Россией, и надеюсь, что никогда и не обнаружит. Сам дядя считает это справедливой местью за убийство несчастного Ники и даже благодарит за то, что его сын почти не мучился. В связи с этим хочу задать вам прямой вопрос. Ваша служба случайно не «заказывала» (как это у вас говорят) ирландским фениям моего двоюродного брата?

– Ваше Императорской Величество! – воскликнула Антонова; это официальное обращение прозвучало в библиотечной тиши точно выстрел. – Мы в нашей службе прекрасно знаем, что на операции такого уровня необходимо испрашивать высочайшую санкцию. И уж тем более какая может быть месть за вашего брата Николая, если несчастный принц Георг ничем не имел отношения к тому преступлению? Нет, нет и нет! Наша служба ни прямо, ни косвенно не причастна к этому преступлению. Да и зачем нам было убивать вашего двоюродного брата, если он уже перестал быть тем человеком, который в нашем прошлом обрек ваше семейство на полное уничтожение. Ведь принцесса Виктория писала письма не только своему отцу, но и брату; а если кого Георг любил и уважал, так это свою сестру Тори, за которой он признавал очень большой ум – гораздо больший, чем у него самого. Помнится, там, в нашей реальности, он был очень опечален ее смертью и говорил, что лишился не только близкого человека, но и умного советчика.

– Да, действительно, – кивнул император, – Тори вполне могла, как это у вас говорится, «перековать» своего брата. К тому же вы, Нина Викторовна, вкупе с Александром Васильевичем еще ни разу не давали мне повод к недоверию, поэтому будем считать, что эта смерть на совести того крыла фениев, которое не желает с Британией никаких переговоров, потому что им нужно все и сразу. Забудем о том, что я вам сказал, тем более что миссия по защите Лондона выполнена на отлично. Мир?

– Мир! – кивнула генерал Антонова. – И постарайтесь объяснить своему дяде, что смерть его сына никак не связана с Россией…

– Я постараюсь, – кивнул император Михаил, – тем более что теперь у нас на очереди вступление Великобритании в Континентальный Альянс. А вести переговоры об этом с британской стороны будет ваш старый заочный знакомый по имени Уинстон Черчилль. Именно его дядюшка, несмотря на молодость, хочет сделать новым министром иностранных дел в правительстве адмирала Фишера. Скажите, какого вы мнения об этом человеке?

– Я бы сказала, – немного расслабившись, ответила генерал Антонова, – что это прожженный карьерист, не признающий ни авторитетов, ни препятствий. При этом он прекрасно осознает, что свою карьеру способен сделать только в Великобритании, а потому никогда и ничего не будет делать во вред своей стране. Правда, он человек увлекающийся и даже склонный к авантюризму, – именно на этой почве они вдрызг разругались с адмиралом Фишером в нашей реальности. Прав оказался Фишер – и Галлиполийская операция Первой Мировой Войны обернулась для Британии только большими потерями и унизительным поражением. Впрочем, если сэр Уинстон с таким же пылом кинется наводить мосты между нашими странами, то я не против, отнюдь.

– Хорошо Нина Викторовна, – хмыкнул император, – мы будем иметь в виду это обстоятельство. Но вот у меня сейчас возникает такое чувство, что вроде бы мы все предусмотрели и добились наилучших начальных условий для войны, показали врагам Кузькину мать и при этом не отяготили свою совесть погубленными невинными душами. Все вроде бы хорошо, но все равно гложет меня какой-то червячок, какое-то сомнение. Что-то сделано не так, какая-то опасность не устранена, – а я даже не пойму, что именно…

– Возможно, – сказала генерал Антонова, – дело в германском императоре Вильгельме, который отчаянно хочет пройтись по улицам Парижа – и не качестве туриста, а в качестве завоевателя.

– Возможно, это и так, – согласился император, – и в таком случае скормить Вильгельму Францию необходимо прямо сейчас, пока он не начал строить самостоятельных планов по ее отвоеванию. Правительство, бежавшее из Парижа Лорьян, в ближайшем времени соберется вернуться обратно, и вот тогда немецким гренадерам будет уже гораздо труднее захватить столицу Франции.

– В таком случае, – сказала Антонова, – первыми должны начать мы, но не во Франции, а в Проливах. Ситуация на Балканах складывается неоднозначная. Во-первых – сербы все сделали правильно, и теперь меньшая часть их сил вместе с черногорцами осаждает Шкодер, а большая готовится воевать против Австро-Венгрии. Во-вторых – болгары тоже действуют по плану, или почти по плану. Операция в Македонии в основном завершена, а во Фракии постепенно накапливаются силы для перехода в генеральное наступление. В-третьих – как мы и опасались, греки не стали придерживаться предварительного плана войны и вместо десанта на Смирну и наступления на Эпир полезли к Солуну, в результате чего не обошлось без небольшого инцидента, при котором чуть не погиб еще один ваш двоюродный брат, греческий принц Константин. По счастью, все закончилось пулей снайпера в плечо, когда он достал револьвер, чтобы выстрелом в спину убить уходящего прочь после переговоров Николая Бесоева.

– А ведь мы его предупредили, – со вздохом сказал император, делая пометку в рабочем блокноте, – причем не один раз. Еще при создании Балканского союза мы твердили всем заинтересованным лицам, что только неукоснительное соблюдение предварительных соглашений ведет к долгой и счастливой жизни. Также мы предупреждали, что жизни НАШИХ людей священны… Пожалуй, стоит вызвать этого Константина в Санкт-Петербург, чтобы провести с ним воспитательную работу.

– И еще надо отметить, – добавила Антонова, – что свою долю хаоса в балканские дела внесли и румыны, отказавшиеся менять Добруджу на Трансильванию. Румынский король напрашивается на хорошую трепку, но думаю, что здесь виновен не он, а магнаты, интересы которых могут быть ущемлены передачей Добруджи. И эту операцию по приведению Румынии в чувство теперь требуется тоже экстренно встраивать в общий план второй фазы балканской кампании.

– Но все же, Нина Викторовна, – сказал император, – давайте я попробую угадать. Начать эту самую вторую фазу необходимо с всеобщего восстания в Боснии, за которым последует наш ультиматум к австрийским властям в трехдневный срок передать эту турецкую оккупированную территорию в состав Сербии…

– Думаю, – сказала Антонова, – что два этих события должны произойти не последовательно, а одновременно. Признание ничтожными положений Берлинского трактата дает нам полное основание предъявить Австро-Венгрии ультиматум на их очищение. В случае не вывода австро-венгерских войск с оккупированных территорий война начнется третьего июля, а в случае нападения на Сербию или Черногорию – немедленно. К тому же моменту должны начаться наши операции в Проливах и против Румынии, а также вторжение германских войск во Францию. Там, насколько я понимаю Вильгельма, даже ультиматума не будет – просто войска получат приказ перейти границу.

– Учтите, – сказал император Михаил, – германского наступления через территорию Бельгии не одобрю ни я, ни дядя Берти. Нейтральная страна должна таковой оставаться. Если кайзеру Вильгельму так хочется повоевать, то пусть воюет честно, по правилам, или не воюет вообще. Впрочем, завтра утром я лично скажу об этом графу Пурталесу[61].

– В таком случае, – кивнула генерал Антонова, – вашему дядюшке Вилли придется выбросить на помойку знаменитый план Шлиффена и биться с французами лоб в лоб в заросшей лесами холмистой долине реки Маас. Еще со времен прошлой франко-прусской войны французы нафаршировали этот участок от бельгийской до швейцарской границы фортами и крепостями, которые в современных условиях хоть и утратили большую часть своего значения, но, несмотря на это, все равно смогут служить французской армии в качестве опорных пунктов. Вместо стремительного обходного маневра, оставляющего французскую армию сразу в глубоком тылу, теперь германцам предстоит встречное сражение с непредсказуемым результатом.

– Насколько я помню историю вашей Первой Мировой войны, – хмыкнул император, – то «стремительный обходной маневр» у германских генералов все равно не получился, как они ни старались. И войну Германия все равно проиграла, хотя в этом случае, как завещал немцам Великий Бисмарк, задача войны сразу на два фронта с самого начала выглядела нерешаемой.

– Задача разбить Францию за пять с половиной недель, – сказала Антонова, – тоже была нерешаемой. Германские генералы только кажутся суровыми прагматиками, основывающими свои действия исключительно на точном расчете. На самом деле это еще те авантюристы – в случае невозможности решения задачи классическими средствами они с легкостью начинают подгонять свои вычисления под желаемый ответ. Знаменитый план Шлиффена был весьма точно рассчитан при спорных начальных условиях. Во-первых – господа германские генералы по какой-то непонятной причине решили, что Бельгия, нейтралитет которой они собрались нарушить, не окажет германским войскам никакого сопротивления и те попросту промаршируют через ее территорию. На самом деле это было не так, и бои на бельгийском направлении затянулись на месяц. В результате германские войска подошли к Парижу с опозданием, сильно ослабленными и совсем не с той стороны, с какой планировали первоначально, ибо из-за потерянного времени и понесенных потерь германские генералы были вынуждены существенно уменьшить радиус обходного маневра. Во-вторых – совершенно не оправдан был расчет на пассивное поведение французского командования, которое, напротив, попав в неприятную ситуацию, всеми силами стремилось из нее выйти. Войска на угрожаемые участки перебрасывались даже на такси, а у немцев даже их гренадеры не в состоянии совершать один форсированный марш за другим. В наше время закономерный итог сражения на Марне считается классикой военного искусства. Успевшая накопить резервы обороняющаяся сторона наносит поражение зарвавшейся ударной группировке агрессора, истощенной не только предшествующими боями, но и отрывом от собственных тылов. В-третьих – опять же непонятно почему германское командование решило, что до завершения мобилизации русская армия не будет предпринимать никаких активных действий, что оказалось совершеннейшей глупостью. И если бы не мягкость вашего брата, пошедшего на поводу у господ союзников и сломавшего довоенные планы Главного Штаба, а также не разболтанность русского генералитета, происходящая из той же мягкости, то к сентябрю четырнадцатого года Германия подошла бы уже без Восточной Пруссии, зато с разгромленной и нуждающейся в экстренной помощи Австро-Венгрией. Но это уже совершенно другая история…

– Да, – эхом отозвался император Михаил, – другая… Мне сейчас интересно – имея дело с Францией, так сказать, один на один, Вильгельм способен победить ее в честном бою или война между ними опять выльется в затяжную бойню, которая неизбежно приведет к истощению обеих сторон?

– При полуторократном превосходстве германской стороны, – ответила генерал Антонова, – борьба «один на один» неизбежно закончится поражением для Французской Республики. Также неизбежно и поражение Австро-Венгрии в ее войне один на один с Россией. Так что за вашего дядю Вилли можно не беспокоиться. Победу он одержит и без нарушения бельгийского нейтралитета. И вообще, Германию пора отучать от наплевательского отношения к подписанным договорам, а то так и до беды недалеко. В нынешнем состоянии германским политикам все равно, что вероломно нарушать: лондонское соглашение[62] о вечном нейтралитете Бельгии от 1831 года, Пакт о Ненападении от 1939 года, или Соглашение о создании русско-германского союза, иначе именуемого Континентальным Альянсом от 1904 года…

– Да уж, – сказал император Михаил, – веселая перспектива. Получается, что собственного союзника мы должны опасаться не меньше, чем иных врагов. Придется обратить на этот момент особое внимание. Но все же я думаю, что союз с Германией не был ошибкой…

– Конечно, не был, – подтвердила генерал Антонова, – ведь он усилил Россию и вывел ее на новый уровень. Просто, имея дело с Германией, необходимо все время держать ухо востро и ни в коем случае нельзя показывать слабости. Впрочем, об этом мы с вами уже говорили.

01 июля 1908 года. 08:15. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких – Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки);

Кандидат в министры иностранных дел – Уинстон Черчилль.

В свои неполные тридцать четыре года молодой Уинстон Черчилль еще не выглядел тучным толстяком. Сейчас это был стройный подтянутый молодой человек, на котором светлый летний костюм и мягкая шляпа сидели так же непринужденно, как вторая кожа. Журналист, писатель, герой англо-бурской войны, знаменитый авантюрным побегом из бурского плена, а также депутат палаты Общин, один раз уже сменивший свой флаг при переходе из команды консерваторов в лагерь либералов. И вот теперь, когда либеральный кабинет Асквита, не сумевший поддержать порядок во время метеорного кризиса, был отправлен королем в отставку, Черчилль, исправлявший в нем должность председателя Комитета по торговле, как бы подвис в воздухе. Кабинет адмирала Фишера, который будет управлять Британией до следующих выборов, только формировался, но уже было известно, что должность, до недавних пор занимаемую Черчиллем, уже отдали другому человеку. К тому же было сомнительно, что либеральная партия на следующих выборах получит большинство. Уж очень катастрофичным был провал либерального правительства, бросившего обреченный, по мнению его членов, город на произвол судьбы и укатившего в безопасный Кардифф. Отдельные министры, в том числе и Черчилль, посчитавшие это невместным для себя, оказались не в счет.

Однако, поскольку пустоты не терпит не только природа, но и парламент, на место потерявших популярность старых партий идет новая, именуемая «Единая Британия» – ее идеологией должен стать общебританский патриотизм. Вчера вечером Черчилль забрел на площадь перед Букингемским дворцом (в наши дни на этом месте расположен памятник королеве Виктории), где проходил во многом импровизированный митинг-празднование в честь Чудесного Избавления от Метеора. Черчилль как раз подошел туда в тот момент, когда на импровизированную трибуну (крыша омнибуса) над толпой поднялся адмирал Фишер.

– Если для интересов Великобритании будут полезны либеральные методы, – говорил он, – то мы станем либералами. Если консервативные – то консерваторами. У нас нет постоянной идеологии, наша идеология – прагматизм…

Эти слова наилучшим образом перекликались со знаменитым высказываем лорда Пальмерстона о том, что у Англии нет ни постоянных союзников, ни постоянных врагов; у Англии есть только постоянные интересы. Мысль не новая, просто никто не прежде не додумывался применить этот принцип к внутренней политике. Хотя так можно далеко зайти, прагматизму тоже нужны некие моральные ограничители. А то иначе может оказаться, что за некие «прагматические» решения потом придется заплатить втридорога, и не золотом, а жизнями британцев. Об этом сказал поднявшийся на трибуну король Эдуард, добавив, что, поскольку новая партия не преследует никаких идеологических интересов, а исключительно радеет за интересы Британии, то он, король, который традиционно должен стоять над политикой, сам станет ее первым членом, ибо процветание Британской Империи для него важнее всего.

А вот короля Эдуарда в Британии любили. После нахохленной как сыч королевы Виктории, давшей название целой эпохе замаринованных в условностях джентльменов, новый король выглядел простым, открытым и каким-то свойским. По нему было видно, что так же, как и простые смертные джентльмены, он посещает сортир и бегает по девкам. Глядя на выступающего перед Лондонцами короля, Черчилль подумал, что этот запрещенный в какой-то мере прием, добавит партии адмирала Фишера немало сторонников… Уже потом, уже придя на свою квартиру, он обнаружил, что у консьержа его уже дожидается приглашение на королевскую аудиенцию.

Тем временем король так же внимательно посмотрел молодого политика и кивнул своим мыслям. Все предыдущие годы его дочь Тори, как только выучилась читать по-русски, присылала отцу письма с описанием деятельности действующих и перспективных британских политиков, а король составлял из этих сведений картотеку. Сначала это было что-то вроде игры, а потом дядюшку Берти захватила мысль и в самом деле постараться изменить судьбу Великобритании – как его племянник Майкл изменил судьбу России, так что этой картотеке суждено было стать главным оружием в его борьбе. На Черчилля там была даже не карточка, а весьма толстая и увесистая папка, которую король перед сегодняшней встречей проштудировал весьма тщательно. Поэтому король знал одну подробность – остроязыкий, напористый, временами просто грубый в делах, Уинстон Черчилль был робок с женщинами… точнее, с одной женщиной, юной Клементиной Хозье, – он кружил вокруг нее уже четыре года, как пчела над цветком, все не решаясь присесть (то есть сделать предложение руки и сердца). А ведь он это зря… ведь эта особа станет не только его судьбой на всю жизнь и матерью его детей, но и вторым «я» Уинстона Черчилля как политика, ибо после свадьбы он не примет ни одного решения не посоветовавшись со своей супругой.

– Итак, Уинстон, – сказал адмирал Фишер, осмотрев своего визави с ног до головы, – вас измерили, взвесили и признали годным. Не так ли, Ваше Королевское Величество?

– О да, – ответил король, – он как раз тот, кто нам нужен – перспективный молодой человек с хорошими рекомендациями. Уинстон, вы наверняка задавались вопросом, зачем это вдруг вас ни свет ни заря вызвали на аудиенцию в Букингемский дворец?

– Да, Ваше Королевское Величество, – вскинул тот голову, – я действительно постоянно задаю себе такой вопрос и не могу найти на него ответ. Взлетев столь высоко, я чувствую, что вот-вот обрушусь вниз, на грешную землю.

– Вы еще никуда не взлетели, Уинстон, – «успокоил» молодого политика адмирал Фишер, – в этой гостиной в последнее время перебывало множество самого разного народа. Но это только начало. Вас бы сейчас тут не было, если бы у нас была возможность дать вам поднабраться опыта и только потом взяться за действительно большую работу. Но, к сожалению, это дело надо делать уже сейчас, и делать быстро.

– Мы, Уинстон, – сказал король, опираясь на трость, – хотим предложить вам пост министра иностранных дел!

Услышав это, Уинстон Черчиль не запрыгал на месте от радости и не покачнулся как от удара. Он сохранил потрясающее самообладание. Посмотрев на короля, он лишь с невозмутимым видом спросил:

– Ваше Королевское Величество, а вам не кажется, что ваш покорный слуга слишком молод для такой должности?

– Молодость, Уинни, – усмехнулся король, – это такой особенный порок, который проходит сам по себе. Но нам с адмиралом Фишером некогда ждать, пока ты состаришься и станешь толстым ленивым сэром Уинстоном с неизменным огрызком сигары, зажатым в углу рта. Есть дело, которое надо сделать немедленно, и мы решили, что хорошо сделать его можешь только ты.

– Да, Ваше Королевское Величество, – важно кивнул Черчилль, – я и не отказываюсь. Но вы так и не сказали, почему этим делом должен заняться именно я…

– У Его Величества, – смилостивившись над Черчиллем, сказал адмирал Фишер, – старшая дочь замужем за пришельцем из будущего. Она и рекомендовала вас – как человека, обладающего острым разумом, организационным талантом и кипучей энергией, и потому способного добиться невозможного. Наше счастье, что вам скоро уже исполнится тридцать четыре года – возраст вполне зрелого мужа. Александр Македонский, например, к вашим годам успел завоевать почти весь доступный мир и помереть от переутомления. На самом деле могло быть и хуже… могло оказаться, так что вы бегаете в коротких штанишках или в виде кулька с ушками пищите в колыбели.

– Нам нужен человек, – снова заговорил король, – который сумеет развернуть политику Британии на шестнадцать румбов и ввести наш корабль в тихую гавань Континентального Альянса. Наша империя – это не глупый Дон Кихот, чтобы воевать с ветряными мельницами, и мы не собираемся тратить невосполнимые ресурсы на противостояние с державами, которые сами протягивают нам руку дружбы.

– Этот корабль русских из будущего, – произнес адмирал Фишер, – произвел выстрел таким ужасным оружием, предназначенным для уничтожения военно-морских баз и целых флотов, что несчастный булыжник, имевший в диаметре около полумили, просто разлетелся в пыль. Противостоять державе, имеющей такие возможности, не просто опасно, но и крайне глупо.

– Этому событию, – сказал король, – у нас есть несколько независимых свидетелей. Метеор взорвался над Каналом после выстрела с русского корабля.

– Вступление в Континентальный Альянс, – продолжил адмирал Фишер, – приведет к признанию Россией и Германией законности нашего владения колониями, а мы, соответственно, признаем незыблемость их территорий. Афганистан при этом будет считаться нейтральной буферной зоной, не зависимой ни от одной из сторон. В других местах – например, в Персии – нам придется взаимодействовать значительно более тесно, но это уже неважно, потому что, перестав враждовать, мы, великие державы европейского континента, получим от этого двойную выгоду.

– А всю нашу высвободившуюся энергию, – сказал король, – мы направим на борьбу с таким противником, который не признает никаких правил. Мы имеем в виду наших кузенов, Североамериканские Соединенные Штаты… Сейчас американские элиты еще считают, что им самим Богом заповедано править американским континентом и с вожделением заглядываются на Канаду, но скоро они изменят это мнение и примут расширительное толкование этого тезиса, провозгласив, что Бог завещал им править всем миром.

– Постойте, Ваше Королевское Величество, – сказал Черчилль, – вы меня совсем запутали эдакой скороговоркой на два голоса… Так я не понял: это вы хотите во что бы то ни стало вступить в этот Континентальный Союз или таковы пожелания России и Германии?

– Инициативу проявил русский император, а мы подумали и согласились, – сказал король. – В последнее время в нашей империи стала проявляться некоторая усталость, и прежнее количество врагов становится нам не по силам.

– То, что русский царь сам проявил инициативу – это прекрасно, – сказал Черчилль, – но немаловажную роль играет мнение и поведение германского кайзера.

– Кайзер отнесся к этой идее прохладно, – пожал плечами король, – но все его мысли сейчас сосредоточены на Франции. Он вожделеет ее со всем пылом своего темперамента, и под разрешении съесть этот румяный пирожок даст согласие на что угодно.

– Ах вот оно как, Ваше Королевское Величество… – протянул Черчилль, – а я-то думал, почему, говоря о великих державах, вы упустили из виду Францию. Так, значит, склочную старушку в красной шапке намерен съесть серый германский волк?

– Возможно, ее еще пожалеют, – ответил король, – и возьмут в Континентальный Альянс в качестве члена-миноритария, как Данию, Болгарию и Сербию, но в любом случае та роль, какую Франция играла в международных делах последние сто лет, теперь канет в лету. А вместе с ней в лету канет медленное, но неуклонное сползание всего мира в республиканскую трясину. Нельзя представить себе ничего более глупого, чем толпа народа, которая пытается привести к общему знаменателю свои, зачастую весьма глупые, воззрения. Ведь надо же признать, что именно французы были апологетами всяческого народоправства…

– На самом деле, Ваше Королевское Величество, – сказал Черчилль, решив блеснуть знанием вопроса, – хороший парламент так же управляем, как дилижанс на хорошо укатанном шоссе. Есть лидеры фракций, что отвечают за выработку политики, есть их помощники-кнуты, которые доводят решения до простых депутатов, а уж тем приходится либо голосовать так, как им сказали, либо отказываться от депутатского мандата. Кстати, русский император тоже высказывал идеи, подобные французским. Правда, править он предпочитает сам, но в интересах простого народа. И германский кайзер берет с него в этом пример.

– И правильно делают, – сказал король, – ведь правят они своими странами сами, и сами решают, что благо для их государств, а что вред. А ваш «дилижанс» нам еще предстоит вытаскивать из канавы, где он оказался, потому что лошади-депутаты понесли. Шоры на них надевать, что ли, чтобы смотрели прямо вперед…

– Так значит, – сказал Черчилль, – это будет новая Венская система, как сто лет назад, священный союз трех императоров во имя торжества идеи абсолютной монархии?

– Не совсем так, – со вздохом ответил король, – Венский конгресс был организован для того, чтобы остановить общественный прогресс, что невозможно. Если заклепать клапана и не обращать внимания на стрелку манометра, то перегретый пар общественного негодования разнесет государство в клочья. Континентальный альянс, напротив, организован для того, чтобы общественный прогресс принял цивилизованные формы без бунтов и революций. Сто лет назад русские выдвинули идею просвещенной монархии, и вот теперь император Михаил дополняет эти идеи, добавив в них толику социализма. В качестве отдельного блюда измышления господина Маркса совершенно неудобоваримы, а вот как приправа к развитому капитализму они в самый раз. Богатство отдельных аристократов и буржуа вполне допустимы, но только не на фоне народной нищеты, которая снижает платежеспособный спрос и служит источником для взрыва народного гнева. А в таких случаях, бывает, и королям головы отрубают. Одна из задач Континентального Альянса как раз и заключается в приложении коллективных усилий для того, чтобы в Европе не случилось новой Великой Революции. И действовать тут надо не только и не столько полицейскими методами, палками и кнутами, а создавая такие общественные и экономические отношения, чтобы основной массе народа просто не хотелось бунтовать[63]. А отдельных радикалов, на которых никогда не угодишь, можно и нужно бить по голове полицейскими дубинками[64].

– Задача ввести Британию в Континентальный альянс не так проста, как это кажется на первый взгляд, – сказал адмирал Фишер, – вам, Уинстон, придется согласовать множество законов и правил. За четыре года союз России и Германии оброс множеством побочных документов: Таможенный союз, Пограничный союз, Почтовый союз и многое-многое другое, и во всем этом еще надо разбираться. Ну вы меня поняли – работы вам хватит надолго.

– И самое главное, Уинстон, – сказал король, – как только вы выйдете из Букингемского дворца, то сначал посетите цветочную лавку, потом ювелирный магазин, после чего отправляйтесь к дому мисс Клементины Хозье, чтобы сделать ей чистосердечное предложение руки и сердца. Да-да, никаких шуток. Вы же давно мечтали это сделать – так решайтесь же наконец! Честно скажу, что потом вам будет просто некогда этим заняться. И вообще – считайте это моим королевским капризом и первым вашим министерским поручением…

1 июля 1908 года. Полдень. Германская империя, Потсдам, Дворец Цецилиенгоф, рабочий кабинет кайзера Германской империи.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II;

Автор плана войны с Францией – генерал-полковник Альфред фон Шлиффен;

Начальник Генерального Штаба – генерал-полковник Гельмут Мольтке (младший).

Вид у кайзера Вильгельма был мрачным как на похоронах.

– Итак, господа, – подкрутив ус, сказал он своим генералам, – русский император наконец дал мне свое согласие на то, чтобы задали Франции хорошую трепку. Но при этом он сообщил нашему послу графу Пурталесу, что не одобрит нарушения «вечного Бельгийского нейтралитета». Мол, не годится, если из-за сиюминутной необходимости мы будем пускать в сортир такие хорошо работающие соглашения.

Если после первой половины фразы германские генералы подтянулись и расправили плечи, то после второй настроения явно изменились.

– Главный удар правым флангом через территорию Бельгии, – заявил фон Шлиффен, – является краеугольным положением моего плана молниеносной войны против Франции. Любой другой способ грозит нам слишком тяжелыми потерями. Драться во встречном сражении против всей французской армии в местности, изрезанной возвышенностями и речными долинами, а также дополнительно укрепленной фортами – это совсем не та война, к которой я призывал Ваше Королевское Величество. Быть может, лучше расторгнуть ваше соглашение с русскими и все-таки ударить через Бельгию?

Кайзер посмотрел на своего гениального стратега как на малого ребенка и вздохнул.

– Ваше предложение, мой дорогой Альфред, – сказал кайзер, – возвращает нас к тем временам, когда нам грозила война на два фронта. Императору Михелю пальца в рот лучше не класть. Едва мы расторгнем договор о континентальном Альянсе, как тут же окажемся под ударом его великолепно вышколенной армии. Сам факт расторжения союзного договора станет для русского царя поводом к немедленному нападению всеми имеющимися у него силами. И в том числе – тем могущественным оружием, которым был уничтожен падающий на Лондон метеор. Само существование этих зарядов, способных топить целые эскадры и разрушать города, прежде держалось в строжайшей тайне. Взрыв боеприпаса такой силы способен дотла уничтожить Потсдам или нанести тяжелые разрушения такому крупному городу как Берлин. Таким образом, в случае расторжения договора о Континентальном Альянсе мы с вами умрем первыми, а уже потом кадровая русская армия навалится на обезглавленную Германию. В последние годы у русских в военном деле был очень большой прогресс, – и сейчас их армия совсем не та, что была при царе Николасе…

В то время как Мольтке-младший предусмотрительно отмалчивался, недоумевающий фон Шлиффен воскликнул, всплеснув руками как нервная дамочка:

– Но, мой кайзер, почему вы подписали это соглашение, если оно обременено столь отягощающими условиями?

– Знаете, что мой дорогой Альфред, – сказал Вильгельм глядя на престарелого генерала, – что касаемо вашего второго вопроса, то я уже давно понимал, что в случае войны союз с Австрией был бы для нас не подмогой, а обузой. Австрийская армия не смогла бы занять русских делом даже на тот жалкий месяц, за который вы намеревались разгромить Францию, и нам бы пришлось выбирать между срывом наступления на Париж и травматической ампутацией Восточной Пруссии. Мы давно пытались заключить союз с русским императором Николасом, но он предпочитал оставить все по-прежнему. А потом Николаса убили, и к власти пришел его брат Михель, имевший прямо противоположное мнение. Точнее такое мнение имели его советники из будущего. Союз Германии и России взаимовыгодный и приводит к усилению обоих государств. Союз России и Франции выгоден только Франции. Континентальный Альянс не только снял с нас угрозу войны на два фронта и устрашил политических конкурентов, но и дал нам возможность действовать на огромном удалении от наших границ. Чего только стоит беспошлинный транзит наших грузов до портов Фузан и Дальний, откуда их морским путем переправляют в Циндао или на Формозу! Даже с учетом железнодорожных тарифов перевозка по русскому великому сибирскому пути обходится вдвое дешевле и проходит втрое быстрее, чем через Суэцкий Канал. А ведь есть еще коммерческие поставки в Японскую Империю и в Китай, и за них тоже не взимается никаких транзитных пошлин. Но и денежный вопрос сам по себе не имеет решающего значения. С Континентальным Альянсом Россия – наш глубокий тыл, откуда наша промышленность может получать любые разновидности необходимого сырья, а без него она станет нашим злейшим врагом, который постарается всеми доступными способами в кратчайшие сроки уничтожить Германскую империю. Ну а о том, какие это могут быть способы, я вам уже рассказывал…

– Но, мой кайзер, почему русский царь должен будет уничтожить Германскую империю? – спросил фон Шлиффен, – и зачем ему это потребуется? Жили же мы как-то во времена до Континентального Альянса?

– В те времена не было пришельцев из будущего, которые принесли с собой не только знания о разных технических штучках, что постепенно входят в нашу жизнь, но и знания о бурной истории двадцатого века их мира, – парировал кайзер. – Там, в мире пришельцев, Германия два раза воевала с Россией на полное уничтожение, хотя некоторые историки считают все это одной большой войной с двадцатилетним перемирием посередине. В результате этих войн Германия оба раза потерпела поражение и впала в ничтожество, но и Россия понесла такие потери, что сильно ослабла. А выгоду из этих войн, как всегда, извлекли англосаксы. Только не те, которые за проливом Ламанш, а те, что за Атлантическим океаном. У пришельцев из будущего есть два способа отменить этот плохой сценарий: «по-хорошему» и «по-плохому». «По-хорошему» – это Континентальный Альянс, а «по-плохому» – тотальная война на уничтожение. Причем попытка завоевать Россию даже в случае первоначального успеха поставит вас в дурацкую ситуацию – вроде той, в которой оказалась армия Наполеона Первого. Русские не сдадутся, даже если вы со своими гренадерами дойдете до Москвы. Бои будут идти где-то в глубине России, но между германской армией и Фатерляндом окажется полторы тысячи километров по отвратительным русским дорогам, где «шалят» партизаны царя Михаила. Воевать с Россией – это все равно что атаковать болото. Оно поглотит любое войско и даже не колыхнется. Но даже при этом ведение боевых действий в глубине собственной территории для русских считается запасным вариантом. Основной план – это сокрушить нас прямым ударом кадровых армий, который будет поддержан апокалиптическим оружием из будущего. Поэтому – нет, нет и нет, никакого нарушения нейтралитета Бельгии, и уж тем более расторжения Континентального Альянса, быть не должно. Думайте, херрен генерален, думайте – как самым лучшим способом разбить Францию не заходя на бельгийскую территорию. Голова вам дана именно для этого, а не только чтобы вы носили на ней каску.

В кабинете наступила мертвая тишина, в которой, казалось, было слышно, как скрипят заржавевшие шестеренки под генеральскими пикенхолмами.

– Ладно, – самодовольно сказал кайзер, расстилая перед генералами карту, – смотрите и учитесь, пока я жив[65]. Ха-ха-ха. Вот это – французский план начала войны против Германии. Первая армия – на правом фланге, на Страсбургском направлении, вторая и третья – в центре, за ними во втором эшелоне, в Шалонском лагере – четвертая армия, и пятая армия – на левом фланге, в районе Седана, так же как и отдельный кавалерийский корпус. Ничего не замечаете?

– Э-э-э, мой кайзер, – сказал Мольтке-младший, – левый фланг французов не имеет соприкосновения с нашими границами и может вести боевые действия только через территории Бельгии и Люксембурга…

– Верно, мой добрый Гельмут, – сказал Вильгельм, – еще один правильный ответ – и вы заработали золотую медаль. Ну вот, начинается война – и что происходит дальше?

– Военная доктрина Франции не предусматривает обороны иначе как гарнизонами крепостей, – ответил фон Шлиффен. – Полевая армия, по мнению французских генералов, предназначена только для безудержного наступления. Высокий боевой дух и стремительный натиск – вот что должно отличать французского солдата-пуалю от всех остальных. Лягушатники даже запретили копать своим солдатам траншеи, потому что из-за этого пачкаются их красивые яркие мундиры, а следовательно, падает боевой дух. По этой же причине во французской артиллерии так мало тяжелых орудий – они сковывают маневр и препятствуют безудержному наступлению.

– Зато у нас тяжелой артиллерии предостаточно, – сказал Мольтке-младший, – и мы вполне способны преподнести французам пренеприятный сюрприз.

– При этом надо учесть, – добавил Шлиффен, – что полоса крепостей от Вердена до Бельфора считается почти неприступной…

– А что если, – сказал кайзер, – не размазывать нашу тяжелую артиллерию по всему фронту, а собрать ее в один кулак, например, напротив Бельфора?

– Тогда, – сказал фон Шлиффен, – затратив очень большое, но не чрезмерное количество снарядов, мы сумеем размолотить этот Бельфор в щебень и в итоге взять штурмом. Но что это нам даст, кроме большой, но локальной победы?

– Дело в том, – сказал кайзер, – что для того чтобы проникнуть на двор к соседу, не обязательно разбивать в щепки весь забор, достаточно выломать в нем одну доску. Штурм Бельфора нашими войсками будет сопровождаться безудержным наступлением лягушатников в районе Меца и южнее. Мы не строили в Эльзасе и Лотарингии фортов и крепостей, но зато наши солдаты прекрасно умеют окапываться и применять к местности систему пулеметного огня. А солдату, сидящему в траншее, французские шрапнели почти не страшны. Много окопов, много пулеметов и много французских трупов. И вот, когда французам надоест побоище в центре и начнет пугать наш прорыв под Бельфором – вот тогда они решат пойти на хитрость и ударить нам во фланг через бельгийскую территорию. Ведь они будут думать, что, сосредоточенные в Эльзасе и Лотарингии, четвертая, пятая, шестая и седьмая армии и есть предел наших резервов. В тот момент, когда пятая армия французов попробует совершить фланговый обход через Бельгию и Люксембург, она нарушит нейтралитет Бельгии, и произойдет это уже не по нашей вине. Тогда третья армия встретит французов на германско-бельгийской границе, а первая и вторая армии в оперативной пустоте начнут свой марш обхода, имея целью Орлеан и Париж. Ведь бельгийская армия к началу их наступления уже не будет нам к враждебна, ведь не мы вторглись первыми на бельгийскую территорию. Две наших армии всего лишь пройдут свернутыми колоннами через дружественную страну и ударят французов в открытый фланг. И при этом мой русский племянник Михель, а также британский дядюшка Альберт не предъявят к нам никаких претензий, поскольку бельгийский нейтралитет нарушим не мы, а нехорошие лягушатники.

– Весьма интересный план, – сказал фон Шлиффен, – но только его выполнение зависит от одного обстоятельства. Необходимо сделать так, чтобы именно французские солдаты первыми нарушили нейтралитет Бельгии и Люксембурга.

– Этого, мейне херрен генерален, – сказал кайзер, – добиться несложно. Необходимо так дезинформировать французскую разведку, чтобы она подумала, что основные наши силы расположены в полосе Мец-Страсбург, а бельгийскую границу охраняют вчерашние крестьяне с однозарядными винтовками. И вот тогда случится то, что должно было случиться. Наш центр будет держаться как скала, левое крыло будет медленно и неудержимо продвигаться вперед, а правое рванет в обходной маневр, и только пыль заклубится по дорогам. Как видите, мой добрый Альфред, изменения в вашу диспозицию будут самыми незначительными. Зато не исключается английский десант на побережье, причем лимонники, уже подавшие заявку в Континентальный Альянс, выступят на нашей стороне.

– Пожалуй, – сказал фон Шлиффен, – это будет наилучший вариант. Дольше, но зато надежнее. При отсутствии риска открытия второго фронта спешить нам все равно некуда. Даже если война продлится на пару недель дольше, то ничего страшного. А что касается Бельгии, то если даже после французского вторжения на ее земли она не выступит на нашей стороне, у русского царя едва ли будут основания для претензий. Ведь все будет сделано в рамках международного права и законов цивилизованной войны.

– Вот что, мой добрый Альфред, – сказал кайзер, – берите этот план и дорабатывайте его до ума. Уже послезавтра я хочу получить от вас полные расчеты. Не исключено, что для того, чтобы поймать момент, нам придется перестраиваться прямо на ходу. Стол для европейского банкета уже почти накрыт и время обеда все ближе.

1 июля 1908 года. вечер. Австро-Венгерская империя, Вена, замок Шёнбрунн.

Император австрийский, король венгерский и прочая, прочая, прочая, Франц-Иосиф Первый (78 лет).

Сербское восстание в Боснии и Герцоговине полыхнуло практически одновременно, словно кто-то поднес спичку к рассыпанному пороху. В ночь с тридцатого июня на первое июля повстанческие четы вышли из подполья и в одно и то же время атаковали разбросанные то тут, то там отдельные батальоны из состава пятнадцатого армейского корпуса австро-венгерской армии. Вместе с этим они нарушали телеграфные линии, повреждали железнодорожные пути, а также уничтожали австро-венгерских полицейских и чиновников оккупационной администрации. Господин Димитриевич, готовя этот день, потрудился на славу. Силы, выведенные им из Македонии ради прекращения конфронтации с болгарами, весьма пригодились сербам в Боснии. Помогло и оружие, которое стало поступать в Сербию по линии военной помощи после разговора с русским эмиссаром. Сначала его везли вагонами из Варны, ну а потом, как в Софии поменялась власть, в Белград пошли целые эшелоны. Винтовки, пулеметы, минометы, и боеприпасы ко всему этому богатству. Хватало и сербской армии, и четникам в Боснии. Готовясь к решающей схватке, Российская Империя щедрой рукой отсыпала своим младшим братьям стреляющих игрушек. План совместных русско-сербских действий, с которым капитан Димитриевич впервые ознакомился за обедом в одном уютном ресторанчике, выполнялся с четкостью прусского военного механизма, только успевай поворачиваться.

Тридцатого числа по цепи управления из Белграда прошла команда «день гнева» – и все пришло в движение. Первой из-под австро-венгерской власти ушла «столица» сербского анклава, город Баня-Лука. Штаб сороковой пехотной бригады, а также два расквартированных поблизости батальона просто перестали существовать. И если австрийский имперский батальон попросту перестреляли и побрали в плен, то боснийский батальон территориальной обороны наполовину перешел на сторону восставших. Там, в Баня-Луке, был центр восставших, именно оттуда по стране расходились команды, управлявшие восстанием. Более или менее под контролем Австро-Венгрии остались приграничные районы, где концентрация воинских частей была максимальной, а также столица Боснии город Сараево и столица Герцеговины – Мостар. А в остальных местах бушевала сербская вольница и даже, более того, от разгоревшегося пожара искры перебрасывались в населенные сербами районы Далмации, Хорватии и Воеводины. И там уже имели место нападения на полицейские участки и обстрелы выдвигающихся к сербской границе воинских колонн. А там, глядишь, подтянутся и остальные… Итальянцы в Тироле и в окрестностях Триеста хотят в Италию, румыны Трансильвании – в Румынию; поднимут голову также чехи Богемии и прочие славяне, уставшие быть пасынками в склочной австро-венгерской семье.

Впрочем, до последнего дело дойдет едва ли, поскольку одновременно с известием о восстании из Санкт-Петербурга пришел грозный ультиматум, требующий в трехдневный срок передать оккупированную Австро-Венгрией Боснию и Герцоговину, а также иные земли, населенные сербами, в состав Сербии. Три дня и ни днем меньше; а потом, в случае отказа, война. Если же император Франц-Иосиф нападет на Сербию или Черногорию, то война начнется немедленно. Первый выстрел австрийской артиллерии по Белграду – и огнем орудий загрохочет вся австро-русская граница, к которой, как уже всем известно, уже подтянуты русские войска. Франц-Иосиф понимал и то, что у русского императора не дрогнет рука подписать манифест о начале войны. Слишком давно готовилась эта история – пожалуй, с самого момента восхождения Михаила на российский трон. Отец Александра Македонского, царь Филипп, любил говаривать, что для того чтобы все решить за один день, стоит двадцать лет готовить свою армию. Императору Михаилу двадцати лет не потребовалось, хватило и четырех; да и день, который должен был решить все, нынче был близок как никогда.

История о том, как русские взашей вытолкали хитроумных греков из-под Салоник и напоследок, для острастки, наподдали им сапогом под зад, была уже известна всей просвещенной Европе. Бедняжка принц Константин при этом даже получил ранение пулей в плечо и тяжелую нервную травму, когда на него, будущего греческого короля, орал и ругался нехорошими словами флигель-адъютант императора Михаила. Так то Константин – двоюродный брат через династию Глюксбургов, а матушка у него и вовсе из Романовых. Любого другого принца, или там генерала, на его месте просто прибили бы до смерти без всякой жалости, а этот отделался простреленным плечом и вызовом на собеседование к царю царей. О таком уровне влияния австрийский монарх мог только мечтать. Его держава в последние сто лет была сильна скорее не мощью армий, а ловкостью своих дипломатов, которые стравливали меж собой сопредельные страны, и еще лисьим умением подхватить кусок, выпавший из чужого рта. Вот теперь этого оказалось мало: императора Михаила не соблазнишь и не уговоришь; да и Германия, прежде верный защитник, теперь смотрит в рот только русским. Война, которая неотвратимо маячила перед Австро-Венгерской империей, в отличие от всех предыдущих, неумолимо грозила летальным исходом. Это не прежние разы, когда пережившая изнасилование империя Габсбургов поднималась с земли, отряхивала юбку, и, мило улыбаясь, сообщала победителю, что ей даже понравилось[66]. Однако этот раз ей уже будет не встать.

От таких новостей кому угодно станет плохо, – а ведь Францу-Иосифу было уже семьдесят восемь лет… Правда, этот мерзкий старикашка был бодр как никогда – вероятно, потому, что даже в аду его не желали видеть ни в каком виде. Пронять его удалось бы, наверное, только пневмонией[67] или пулей сербского террориста. Для первого в середине лета был не сезон, а от второго замок Шёнбрунн слишком хорошо охранялся. С другой стороны, такое завидное здоровье могло быть чревато тем, что бывший император переживет свою империю. И ничего приятного в этой ситуации для него не было – одни унижения и поношения седин…

И, сполна осознав все это, австро-венгерский император приказал своему лейб-медику приготовить какой-нибудь медленно действующий яд, от которого тихо засыпают, но так никогда и не просыпаются, после чего вызвал к себе наследника, начальника генерального штаба и министра иностранных дел.

– Ну вот, – потухшим голосом сказал Франц-Иосиф собравшимся на его зов, – наше дело совсем плохо. Четвертого июля на рассвете истечет срок ультиматума русского императора – и тогда для нас разверзнутся врата ада. Отдавать Боснию с Герцоговиной тоже бессмысленно, потому что тогда у нас восстанут остальные провинции, за исключением чисто немецких и чисто венгерских. Ты уж извини, мой дорогой Франц Фердинанд, но соплеменники твоей жены будут в первых рядах. Я же знаю, что они называют меня «старик Прогулкин», а тех, кто кричит здравицы в мою честь, считают душевнобольными. Да-да, именно так…

– Выводить войска из Боснии уже поздно, – хмуро брякнул Франц Конрад фон Хётцендорф, – многие части находятся в осаде, а территориальные батальоны, в которых преобладал славянский элемент, частично перешли на сторону мятежников. Теперь та же зараза постепенно перекидывается и на соседние местности. В условиях гористой, поросшей лесом территории, война с сербскими бандами крайне затруднительна, тем более что они хорошо вооружены, а их главари прошли обучение в русских и сербских военных школах.

– Вот видишь, мой дорогой наследник, – со старческим дребезжанием в голосе сказал Франц-Иосиф, – никаких реформ после меня ты уже совершить не успеешь. Штыки русских солдат спасли нашу империю во времена моей молодости, и они же отправят ее в могилу. Без этого мы бы еще потрепыхались, а при той ненависти, что к нам испытывает русский император, никаких перспектив у нас, увы, уже нет.

– В нынешней ситуации, – твердым тоном произнес министр иностранных дел Алоиз фон Эренталь, – мы оказались в полной политической изоляции. До наших бед никому нет дела. Германия готовится повторить свой подвиг сорокалетней давности и расправиться с Францией. Франция, соответственно, подобно загнанной в угол кошке готовится защищать свою жизнь зубами и когтями. Великобритания решила вступить в противоестественный для своей прежней политики альянс с Россией и Германией, а Италия и прочие страны поменьше, как настоящие шакалы, только и думают о том, что они смогут получить при разделе нашей империи и, пожалуй, еще Франции. Уж очень итальянцам нравится Марсель и Лион. На этот раз дипломатия, думаю, будет бессильна, поскольку единственный наш искренний союзник – Турция, и сама она не на жизнь, а на смерть сражается с бесчисленными болгарскими полчищами.

– В Румынии, – коротко сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – объявлена всеобщая мобилизация. В воздухе пахнет кровью и порохом, а мы уже не успеваем ничего. Для завершения мобилизации и переброски свежих контингентов к границе потребуется еще не менее двух недель, но очевидно, что этого времени у нас уже нет.

– Мой дорогой Франц, – сказал начальнику генерального штаба наследник престола Франц Фердинанд, – сумели ли вы хоть что-нибудь сделать с той уязвимостью напротив позиций корпуса, на которую я указывал вам еще при прошлой нашей встрече?

– За столь короткое время, – ответил тот, – ничего серьезного предпринять не представлялось возможным. Прямо на острие удара корпуса Бережного находится наша сотая пехотная дивизия, и все, что мы успели – это подкрепили ее несколькими батальонами венгерского гонведа. Также гонведом усилены заслоны на перевалах в Татрах, а в окрестностях Прессбурга создан тренировочный лагерь для мобилизованных со всей территории Транслейтании. При этом нам не следует забывать, что с началом боевых действий удары на нас посыплются буквально со всех сторон, а посему необходимо уделять внимание и укреплению иных направлений.

– По вашему мнению, сколько мы продержимся после начала боевых действий? – проскрипел из своего кресла Франц-Иосиф.

– По моим расчетам, все кончится примерно за месяц, – ответил начальник австро-венгерского генерального штаба. – К тому моменту, когда мы сумеем завершить мобилизацию, регулярная армия мирного времени понесет невосполнимые потери, и для затыкания дыр нам потребуется бросать в бой неподготовленных резервистов, вооруженных старьем, завалявшимся на складах едва ли не со времен битвы при Садовой. Как вы понимаете, это будет уже агония. Задача войны с Российской Империей без союзничества с Германией для нас нерешаема в принципе. Слишком велико преимущество врага и слишком слабы наши внутренние позиции.

– Что вы имеете в виду под слабостью наших внутренних позиций? – привстав со своего кресла, спросил Франц-Иосиф.

– Господин Конрад фон Хётцендорф хочет сказать, – вместо начальника генерального штаба ответил министр иностранных дел, – что наши солдаты славянского происхождения после первых же неудач начнут массово сдаваться в русский плен. Для чехов, словаков, словенцев, сербов и даже хорватов наша империя выглядит как злая мачеха, а не как добрая мать. В определенных кругах уже поговаривают, что после того как закончат греметь пушки, карта Европы радикально изменится, причем почти ко всеобщему удовольствию. Немцы будут жить в Германии, сербы в Сербии, итальянцы в Италии, румыны в Румынии, венгры в Венгрии, а чехи, словенцы, хорваты и словаки обзаведутся своими отдельными государствами. Для полного, мол, счастья не будет хватать только великого княжества цыганского и иудейского царства, но, как говорится, счастье не бывает полным. Русский император недолюбливает ни тех, ни других, а потому не собирается выделять им долю от нашего наследства.

– Я вас понял, господа, – сказал Франц-Иосиф, – и теперь хочу поблагодарить вас за службу и попрощаться. Наверное, мы с вами более не увидимся. Должен сказать, что я так стар, что помню те времена, когда Германией называли именно нашу империю, а не эту выскочку Пруссию. Но сейчас это уже не важно. Я прожил длинную жизнь – возможно, слишком длинную, – и не хочу видеть, как рушится империя, которой я владел ровно шестьдесят лет. С завтрашнего дня и до того момента как победители разделят между собою хладный труп нашего государства, вашим императором будет мой племянник Франц Фердинанд. Я сожалею, что сдаю ему государство, находящееся на краю гибели, но, наверное, по-иному было нельзя. А теперь идите, мне надо побыть одному. Прощайте навсегда…

Едва гости императора вышли, как в комнату вошел щегольски одетый молодой человек с серебряным подносом в руках. На этом подносе, рядышком, стояли большой стакан чистой воды и позолоченная коробочка с отрытой крышкой. Там, на красной бархатной обивке, лежала всего одна пилюля, обещающая уставшему от жизни императору вечный сладкий сон… Дрожащей рукой старик взял пилюлю из коробочки, немного поколебавшись, сунул ее в рот и запил большим глотком воды, после чего жестом отослал лейб-медика прочь. До тех пор пока лекарство не подействует, он тут император. Пусть все случится прямо в этом кресле, которое и станет его смертным одром…

Глаза Франца-Иосифа закрылись – и он, откинувшись на спинку, потихоньку стал погружаться в сон, который должен был стать для него вечным.

2 июля 1908 года, полдень, Париж, авеню дю Колонель Боннэ, дом 11-бис,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус,

Зинаида Гиппиус, литератор, философ и добровольная изгнанница.

В течение этих двух дней, что прошли после падения метеорита, мой муж не отлипал от газет, которые снова начали выходить в Париже. Заголовки, упоминающие Комету, привлекали к себе публику так же, как запах свежей крови привлекает мясных мух. Причем еще вчера вечером в киосках и у мальчишек-разносчиков стали появляться не только парижские, но и британские, а также германские издания. Теперь нам, да и всем остальным, стали известны все подробности о том, что произошло с Кометой. Мои предчувствия оправдались. Это было сверхмощное оружие пришельцев из будущего, существование которое прежде тщательно скрывалось. Всего один выстрел – и Комета оказалась раздробленной в щебень. Парижские газетчики окрестили эту штуку Снарядом Апокалипсиса. Очень много было высказано сожалений о том, что из-за тупости и хамства французских чиновников Россия перестала быть надежным союзником Франции, потому что иначе они, французы, показали бы этим бошам[68]… чьи на самом деле Эльзас и Лотарингия. И последняя новость – Правительство и Национальное собрание возвращаются в Париж. И ведь глаза у чиновников и депутатов от стыда не лопнут, глядя на тех людей, которых они бросили на смерть, не озаботившись даже организацией мероприятий по эвакуации. Хотя бы женщин и детей.

В то же время после Кометы я стала ощущать несвойственное мне беспокойство, какую-то смутную неуверенность – словно твердая и незыблемая почва под моими ногами начинает слегка вибрировать, грозя расшататься еще сильнее. Казалось бы, все осталось по-прежнему, ничего не изменилось: наша квартира все та же, все те же закаты над Парижем, тот же аромат речной прохлады от недалекой Сены, веющий в окно по вечерам, а иногда, если выдается северный ветер, то и запахи близкого Булонского леса… Но тем не менее это была уже какая-то другая, послекометная реальность. Точнее, новое состояние мироустройства еще не наступило в полной мере, но его твердая, торжествующая поступь уже слышалась на некоем сверхсознательном уровне, и нельзя было ни отмахнуться, ни заткнуть уши. Мир изменился, должны были измениться и мы…

Дмитрий целыми сутками он сидел в кресле под газовым рожком с кучей печатных изданий и, не различая ни дня, ни ночи, читал статьи о Комете и о перевороте в Британии, который, воспользовавшись Кометой, провернули король с адмиралом Фишером. Порой мой муж, уронив газету на колени и уставившись в одну точку перед собой, впадал в глубокое раздумье. Трудно было угадать, что творилось в это время у него в голове. Он вообще после «того дня» стал чересчур задумчивым, мы мало разговаривали. Хотя, казалось бы, должно быть наоборот: после смертельной угрозы, которую мы пережили вместе, нам следовало бы сблизиться еще больше. Однако… этого не произошло. Самый острый момент близости был между нами тогда, когда мы, прижавшись друг к другу, стояли на эркере и готовились умереть… Это уже не повторится… а как жаль, черт возьми, как жаль! И теперь мне было не по себе при мысли, что происшествие с кометой на самом деле провело между нами незримую черту, мистическим образом отдалило нас друг от друга… Хотя – нет, никакой мистики, я не верю в нее. Всему и всегда есть объяснение… И отчуждение мужа тоже имеет свою причину, которую я рано или поздно найду… Впрочем, я утешала себя тем, что все это мне только кажется. Мы не могли отдалиться, это было немыслимо. Просто не могли – потому что изначально мы составляли единое целое, дополняя друг друга и испытывая глубокую взаимную привязанность и безграничное уважение. Наш брак, если выражаться высокопарно, был из тех, что «заключаются на небесах». Очевидно, состояние мужа и отношение его ко мне было связано с сильнейшим потрясением – ведь, шутка ли, мы с ним побывали на волосок от смерти… Вероятно, ему требовалось время, чтобы все осознать и переосмыслить.

Порой мне казалось, что мой муж несколько разочарован тем, что мы не погибли. Собственно, к смерти он всегда относился философски. А теперь, когда мы уцелели, он пытался найти в этом некий высший смысл… и не находил его. Мир необратимо менялся – и эти изменения приводили его в замешательство. Все его представления, вся стройная система взглядов – все это грозило обратиться в прах! Впереди отчетливо брезжило беспримерное могущество России – России, которую он отверг, выбросил из своего сердца и пожелал, чтобы она прекратила свое существование. А она живет, крепнет, хорошеет и к тому же на ее стороне оказывается такая сокрушительная мощь… Оказалось, что все это время император Михаил владел силой, способной уничтожать вражеские армии и сокрушать целые царства, а воспользовался ей для того, чтобы спасти от разрушения столицу своего злейшего врага… и этот враг прямо на глазах становился его союзником. Европа восхищена и покорена. Получается, что русский император вовсе не тиран, а то ли святой, то герой.

И только греческие газеты заходятся неистовой злобой. Перепечатки их статей буквально брызжут желчью. Ну, это и понятно. Греческую армию отогнали от Салоник, как толпу нищих попрошаек от знатной дамы, а их наследный принц получил ранение при весьма сомнительных обстоятельствах. Русский император делит земли, и из-за этого одни его соседи становятся его искренними союзниками, а другие – злобными врагами.

«Абсурд… какой абсурд…» – доносится до меня шепот Дмитрия, лихорадочно листающего газеты. С чем он так отчаянно не хочет смириться? С тем, что именно царь Михаил и его помощники из будущего смогли укротить Комету, тем самым дав нам возможность жить? С тем, что отныне миропорядок будет регулировать именно Россия – при том, что править в ней будет все тот же сатрап и держиморда? Или с тем, что его жестоко обманули и не позволили умереть в огне кометного апокалипсиса?

И кстати, еще одна смерть, совсем-совсем свежая. Умер император Франц-Иосиф. Просто заснул в кресле и не проснулся. Лейб-медик говорит, что сердце старика не выдержало волнений, связанных с восстанием сербов. А ведь этот человек сам был целой эпохой – от царствования Николая Палкина до наших дней. Один из наших знакомых говорит, что это, немного не попадая в календарь, заканчивается тихий и спокойный девятнадцатый век и начинается век двадцатый – время бурных, почти революционных преобразований и великих невзгод…

Словом, мой супруг был явно терзаем внутренним протестом – и терзания эти загораживали от него повседневность… Или он прятался таким образом от этой самой повседневности, как улитка в раковину, потому что творящееся вокруг нас приводит его в сильнейшее замешательство? Все вокруг не то и все не так… Я знала, что бесполезно вызывать его на разговор – он будет отстранен, будет морщиться и просить дать ему «додумать некоторые мысли». И приходилось терпеливо ждать, когда он будет готов к разговору.

А разговор предстоял действительно серьезный. За эти несколько дней я окончательно пришла к решению – нам нужно возвращаться. Домой, в Россию – туда, где свежий ветер перемен меняет реальность своим могучим дыханием… Мы должны видеть все это своими глазами. Смысл существования таланта литератора как раз в том и состоит, чтобы, совмещая реальность со своими представлениями о ней, создавать новое видение мира. Реальность без фантазии и художественного домысливания – это банальный газетный репортаж. Вымысел без реальности – это сказка или маниловские бредни. Русский литератор без России – это все равно что Атлант, оторванный от матери-земли. Поэтому – домой и только домой! В Париж люди нашего призвания могут наезжать, но вот жить нам лучше в России. И еще мне захотелось встретиться с кем-нибудь из будущенцев и поговорить. О любви и ненависти, о жизни и смерти, о смысле происходящих изменений и о месте России в мировой истории. И вообще, должны же и среди них быть люди, не чуждые литературе… Я уже слышала, что даже простые матросы на эскадре адмирала Ларионова имеют образование, равное полному курсу реального училища – а это очень многое говорит о том мире.

Вернуться! Это сложно даже назвать решением – скорее, теперь это было уже убеждение, пришедшее именно с явлением Кометы… Что я ощущала, когда пьянящее чувство радости после нашего спасения немного улеглось? Пустоту. Пустоту и щемящую тревогу – словно мне жизненно необходимо догнать уходящий навсегда поезд… Словно с ним, этим поездом, уходит от меня все самое светлое, интересное, доброе и настоящее… Вся наша парижская эмигрантская бытность в какой-то момент показалась мне наполненной жалким фарсом, убожеством духа… Ведь многие наши знакомые вернулись – еще задолго до Кометы. Теперь я не сомневаюсь – они на самом деле довольны и счастливы там, на своей вновь обретенной родине… И я… я тоже хочу быть там – там, где вершится история, где каждый новый день чем-то отличается от предыдущего. И тогда уйдет эта пустота, эта тоска, это чувство потери, что так долго подтачивало меня – так что я уже свыклась с ним и просто старалась не замечать… Но теперь все изменилось, и я больше не смогу это игнорировать!

Вечер опускался на Париж. Мягкие сумерки вползали в комнату. Облачный закат окрашивал небо в розовые тона, и все было так безмятежно и отрадно, что я решила наконец избавиться от накопившегося напряжения и поговорить с Дмитрием – честно и откровенно, без всяких околичностей…

Мой муж, по обыкновению, сидел с газетами под ярко горящим газовым рожком, отрешившись от всего остального. Я сидела напротив и наблюдала за ним. Мне уже стало привычным это его выражение лица: окаменелое, с напряженными, изредка подрагивающими губами… Нет, я больше не могу это выносить!

– Дмитрий, нам нужно поговорить… – Я сама поразилась, как странно прозвучал мой голос – словно это говорил некто другой. Пошлая фраза, да. Но сейчас мне пришлось произнести ее.

Казалось, он вздрогнул. Поднял голову. Снял очки. Протер их, надел. Снова снял. Покашлял.

Я молчала и только в упор глядела на него. Не знаю, что такого было в моем взгляде, но он отложил газету.

– Да, Зиночка… – произнес он настороженно.

– Скажи, что ты обо всем этом думаешь? – Я кивнула на стопку газет. Все-таки пришлось начать издалека…

– Все это ужасно, мерзко и отвратительно, все не так и не туда, – расстроенным голосом ответил он, – я сильно сожалею, что дожил до того момента, когда газеты Британии прославляют тирана. Я понимаю их восторг от своего спасения, но нельзя ли быть немного посдержаннее – ведь тот, кто спас Британию, совершил свой подвиг только для того, чтобы поработить весь мир…

– Дмитрий… – прервала я его излияния, – давай вернемся в Россию!

Он замер, глядя на меня с каким-то изумлением – словно не мог поверить в то, что я это сказала. Но я не отвела глаз. Более того – я повторила свои слова.

– Нет… Нет, ты, должно быть, шутишь… – проговорил он, вглядываясь в меня так, словно не видел много лет.

– А я считаю, что нам нужно вернуться в Россию, – твердо сказала я, зная, что сейчас в моих глазах горит тот самый огонь, который и создал мне репутацию ведьмы. – Я уверена в этом. Я здесь не могу больше. Как ты не понимаешь, что здесь мы никогда не станем своими? Что нас никогда не поймут здесь? И вообще – что наше место ТАМ, в России! Там, где сейчас Бальмонт, Сологуб, молодой Блок, Эллис и совсем новое дарование Николай Гумилев. И все они довольны, и занимаются своим делом, и востребованы, и поняты! А если и не поняты, но их никто не хватает и не тащит в «Новую Голландию». У ужасной, по твоему мнению, ГУГБ хватает забот и с настоящими врагами государства. Ты видел, что случилось в Париже, когда государство вмиг исчезло? Ад кромешный! И всяческий произвол сильного над бессильным… Хорошо мечтать о земном рае без власти и насилия над личностью. Но когда исчезает насилие со стороны государства, тут же проявляется иное насилие, свирепое и неудержимое – и ожидаемый рай мгновенно оборачивается адом. Полная свобода может быть только в полном одиночестве, но пока ты среди людей, ты вынужден считаться с их существованием, и оно само ограничивает твою свободу! Это я к тому, что люди, которых ты называешь держимордами, ограничивают свободу всех и каждого, – но только для того, чтобы люди не причиняли друг другу вреда.

– Нет! – воскликнул Дмитрий, – ты не права! Все это совершенно неправильно, и то, что ты называешь фактами, не может быть правдой. Настоящая правда – она совсем, совсем другая…

– Дмитрий, – продолжила я, уже более мягко, – ты подумай, что ждет нас здесь отныне? Особенно в свете того, что мир бесповоротно изменился? Я и раньше намекала тебе на это… А Комета… Она внесла окончательную ясность и заставила меня быть решительней. Ты помнишь, как мы стояли в эркере и ждали смерти? Наверняка мы бы и умерли под обломками нашего дома, если бы Комета направлялась именно к Парижу. Но Господь смилостивился и нам удалось уцелеть – и я вижу в этом знак… Да, знак! И он указывает на то, что мы нужны Ему именно там, в России. Ты не думай, что я внезапно сошла с ума или ударилась в мистицизм. В моих заключениях гораздо больше логики, чем эмоций. Ведь отрицать очевидное – это все равно что…

– Послушай, дорогая… – Он перебил меня, подавшись вперед и как-то беспокойно вглядываясь в мои глаза, точно я и вправду изрекала бредовые идеи. – Это совершенно невозможно – вернуться ТУДА. Это безумие. Это приговор. Это страдание, боль и беспросветный мрак… Там он, император Михаил, новый Антихрист, жмет руку новоявленному Хаму – этому, как его, господину Джугашвили. Там люди, которые принесли в наш мир смерть и не дали России очиститься через страдания и унижения. Господа Ларионов, Бережной, Тамбовцев и иже с ними сплотились вокруг трона тирана сплошной стеной и не дают борцам за народное счастье низвергнуть злодея и провозгласить республику. Они говорят, что в республике нет ничего хорошего, а я не желаю это слышать… Не желаю – и все…

Он говорил мягким и тихим голосом – таким, каким разговаривают с сумасшедшими… и я – впервые! – испытала раздражение по отношению к своему супругу, что неприятно кольнуло меня.

Тем временем он продолжал:

– Нет, я не могу, и не умоляй меня об этом. Четыре года назад я попрощался с Россией и с кровью вырвал ее из своего сердца. Я не хочу, чтобы все начиналось сначала, поэтому, повторяю, даже не умоляй меня вернуться в это ад, где правят бал исчадия Сатаны.

– Ты ошибаешься, Дмитрий… – Медленно произнесла я, покачав головой. – Вырвать Россию из сердца невозможно, потому что она всегда с нами.

Впервые я сказала ему такие слова. До этого я всегда говорила: «Я не согласна», «Полагаю, это не так», «А по-моему…», «А я имею другое мнение». Но сейчас я прямо заявила, что он ошибается – и теперь мой муж смотрел на меня ошарашенно, точно не верил собственным ушам. Но ведь и диалог наш не был обычным спором на философскую или литературную тему. Для меня это был исключительно важный разговор; после него многое должно было решиться. Хотя мне было немного страшно затевать его. Мне так хотелось надеяться, что мы все же одно целое, что это не иллюзия… В этом случае мы непременно придем к согласию. Если же нет… Об этом не хотелось даже думать. Но одно я знала точно (и эта уверенность становилась все сильнее): я обязательно вернусь в Россию!

– Что? Ошибаюсь? – Говоря это, он выглядел растерянным; пальцы его нервно царапали подлокотник. – Нет, дорогая, я не ошибаюсь… Я уверен в том, что говорю, и никто не убедит меня в обратном. Неужели ты не понимаешь, что…

И вдруг мне стало совершенно ясно, что мы со скоростью двух комет отдаляемся друг от друга… С горечью я остро осознала: исход разговора предрешен. Он не захочет возвращаться! Я не смогу его уговорить, да и не стану этого делать… Я не умею этого делать! Да и ни к чему… Он имеет право на собственное решение… на собственный выбор… Но ведь это значит… это значит, что мы… расстанемся?

Эта мысль сразила меня словно отравленная стрела. В груди что-то оборвалось. Глаза заволокло странной пеленой… Слезы? Нет, не может быть… Я не умею плакать. Я никогда в жизни не плакала! Ведь я – сильная. Я – ведьма…

Но пелена не проходила, и сквозь нее я смотрела на своего мужа, который что-то убедительно говорил, и… не слышала его. Все его доводы уже не имели для меня никакого значения. И что-то мучительно умирало во мне в это время; но странным образом вместе с горечью потери приходило предчувствие чего-то нового: яркого и радостного… родного и близкого… Россия! Я скоро вернусь – одна ли, нет ли, – но я непременно буду счастлива, и найдет душа моя вожделенный покой, и помыслы мои найдут свое воплощение, а я обрету новый смысл своей жизни… Так же перелетные птицы, перезимовавшие в теплых странах, по весне стремятся обратно к месту своего рождения, где их дом и где они не чувствуют себя чужими…

Сноски 2

18

По легенде, эта фраза прозвучала из уст графа Палена, возглавлявшего заговор, в результате которого был убит Павел Первый.

19

У этого человека две фамилии. Унаследованная по прямой мужской линии фамилия Конрад и фамилия пресекшегося графского рода фон Хётцендорф, унаследованная им от прабабки по восходящей мужской линии. А имя у него простое и понятное – Франц Ксавьер Иосиф, но все имена кроме первого обычно опускаются.

20

В то время южная граница Болгарии пролегала значительно севернее, чем сейчас, и Софию можно было считать приграничным городом.

21

Шелковый шнурок, присланный от султана какому-нибудь паше, означал, что его величество желает, чтобы этот человек покончил жизнь самоубийством.

22

Один из литературных псевдонимов Уинстона Черчилля. В молодости он действительно был неплохим журналистом и писателем, а в 1900 году опубликовал свой единственный роман «Саврола», в котором, как подозревали современники, вывел под именем главного героя именно себя. Оставил Черчилль это занятие только в 1910 году, после того как занял пост Министра Внутренних дел; с этих пор денежное содержание позволяло не тянуться за посторонним приработком. Ну а на данный момент он – всего лишь начинающий министр Торговли и Промышленности, и не чурается литературных трудов.

23

Здание, в котором расположен Парламент Великобритании.

24

Зулюм – режим единоличного правления султана, без конституции и парламента.

25

В нашей истории германо-турецкий союз стал обретать конкретные черты только при младотурках, когда они устранили все препоны с пути строительства этой железной дороги.

26

В 1902-03 году во Фракии и Западной Румелии состоялось так называемое Ильинденское восстание, которое турецкие власти смогли подавить с большим трудом. Несколько тысяч мирных жителей тогда были убиты озверевшей турецкой солдатней, а вдесятеро большее количество народа бежало на территорию Болгарии.

27

Второе Бюро – военная разведка Франции при Третьей Республике.

28

Проект федерализации Австро-Венгерской Империи, разработанный под руководством эрцгерцога Франца Фердинанда. Не осуществлен по причине его смерти и последующего распада Австро-Венгерской империи в результате Первой Мировой Войны.

29

Иносказательное название Санкт-Петербурга.

30

Кометные хвосты только внешне отдаленно напоминают реактивный выхлоп или струю дыма, тянущуюся за самолетом, на самом деле это газы, которые под солнечным нагревом возгоняются с поверхности ядра, а давление света гонит их прочь от солнца. Комета, удаляющаяся от светила, будет лететь хвостом вперед.

31

ВМОРО – Внутренняя Македоно-Одринская Революционная Организация – правое крыло этого движения было нацелено на присоединение Македонии к территории Болгарского государства.

32

На самом деле в Австро-Венгрии существовало целых три армии. Имперская регулярная армия – одна штука, и два ополчения: австрийский ландвер и венгерский гонвед. Поскольку перевалы через Карпаты и Татры находятся в Словакии, принадлежавшей в тот момент к территории Венгерского королевства, то и защищать их будет венгерский гонвед, в то время как в расположенной перед горами Галиции расквартированы части регулярной австро-венгерской имперской армии.

33

Еще с первого мая 1904 года указом ЕИВ Михаила Второго пограничная стража Российской империи перешла из ведения Таможенного департамента Министерства финансов в состав ГУГБ.

34

Контракт на поставку в Болгарию за полцены русских трехдюймовых пушек долго и с большим шумом обсуждался в либеральной прессе России и Болгарии.

35

А вот контракт на поставку минометов не обсуждался вообще, ибо заключили его в обстановке полной секретности, а минометы обозвали «самоварными трубами».

36

ПУАО – прибор управления артиллерийским огнем.

37

Региональный центр Северной Македонии Скопье (по-турецки Ускюб) в 1904 году был до основания разрушен землетрясением, поэтому на какое-то время утратил роль административного и экономического центра. Не той страной была Османская империя при Абдул-Гамиде Втором, чтобы выделять хоть какие-то средства для преодоления последствий стихийных бедствий. Что ж поделать, если сам султан ведет себя подобно стихийному бедствию.

38

Взрыватели шрапнельных снарядов имеют три варианта положения управляющего кольца. Два крайних: «на удар» – снаряд подобно фугасной гранате разрывается при попадании в препятствие, и «на картечь» – когда разрыв происходит сразу после выстрела, а также «трубка» – с установкой времени горения трубки-замедлителя. Так, французы, авторы этой системы, надеялись создать универсальный снаряд, который вытеснит из оборота и картечь и гранату. Только для гранаты заряд черного пороха в шрапнели слабоват, а осколки при ударе о препятствие создаются только стенками шрапнельного стакана, ибо пули уходят в землю, а для применения в качестве картечи шрапнельный снаряд чересчур сложен и дорог.

39

При разрыве 127-мм осколочно-фугасной гранаты, установленной на осколочное действие, образуется тысяча убойных осколков, создающих зону эффективного поражения радиусом тридцать метров. При установке взрывателя на фугасное действие образуется воронка диаметром три метра и глубиной в метр.

40

Начальник штаба дивизиона находится на командном пункте в непосредственной близости от огневых позиций, в то время как командир руководит ведением огня с наблюдательного пункта, расположенного в отдалении от орудий и желательно на возвышенностях. Начальник Штаба принимает указания командира и передает их на батареи.

41

Очередь – это когда орудия батареи (реже дивизиона) последовательно делают по одному выстрелу. Залпами стреляют только на море, на суше стреляют очередями.

42

Русский Императорский Флот в начале двадцатого века банально не нуждался в авианосце, поэтому авиагруппа была переведена на наземные аэродромы, на корабле законсервировано все что возможно, а команда содержалась в минимальном размере. Дошло до того, что пошли разговоры о постройке ракетного крейсера местной конструкции, куда перенесут пусковые установки ракет «Гранит», автоматы АК-630 и часть навигационной начинки.

43

ЗРК «Форт» – морская версия зенитного ракетного комплекса средней дальности С-300.

44

«захватить» на жаргоне зенитчиков означает точно определить курс обнаруженной цели, ее высоту и скорость.

45

Бинокуляр представляет собой зрительную трубу с призменной оборачивающей системой и широкоугольными окулярами. Последние для удобства наблюдения располагаются под углом 60 градусов к ее оптической оси. Увеличение трубы составляет 20 крат, поле зрения 5 градусов.

46

Использование систем связи, основанных не на геостационарных спутниках (что почти бесполезно в высоких широтах), а на спутниках, находящихся на высокоэллиптических орбитах, под названиями «Молния» и «Тундра», требует от штурманов умения рассчитывать орбиты этих спутников, а также определять текущее местоположение сателлитов.

47

Британские астрономы, делая расчеты, исходили из непосредственного контакта кометного ядра с поверхностью Земли, а не из теории воздушного взрыва.

48

«Песнь немцев», называемая также песнь Германии или, реже, гофманско-гайдновская песнь – песня, написанная Гофманом фон Фаллерслебеном на музыку Йозефа Гайдна. Созданная 26 августа 1841 года, песня впервые публично прозвучала 5 октября того же года на улице Юнгфернштиг в Гамбурге. Песня была написана на мелодию «Императорской песни», созданную Гайдном в 1797 году для государственного гимна Австрийской империи «Боже, храни императора Франца…»

49

Британский короткоствольный револьвер «гражданского образца», необходимый каждому настоящему джентльмену, чтобы отбиваться от собак и хулиганов.

50

Во время второй мировой войны тогда уже адмирал Джон Тови отвечал за безопасный проход арктических конвоев в Россию. Впоследствии Советский Союз наградил его орденом Суворова I степени за «выдающиеся заслуги в обеспечении прохождения конвоев в СССР».

51

Самый старший сын Альберта-Эдуарда Альберт-Виктор умер в 1892 во время пандемии гриппа, а самый младший сын Александер-Джон прожил после рождения всего один день.

52

Военно-морская база на побережье Северного моря.

53

Кормовое орудие у броненосцев этой серии располагалось во вращающейся башне, а два носовых – в казематах, каждое на своем борту.

54

В Вене еще ничего не знают о том, что Румыния решила немного повоевать за Добруджу.

55

Битва при Садовой (Сражение при Кёниггреце) стала генеральным сражением австро-прусской войны 1866 года. После поражения в этом сражении генерал Л. Бенедек отвёл остатки своей армии к Ольмюцу, прикрыв тем самым путь на Венгрию, но оставив Вену без должной защиты. Хотя, возможно, у Австрийской империи ещё был военный потенциал к сопротивлению, всё же меньше чем через месяц после сражения был подписан мирный договор, завершивший эту войну.

56

Армия мирного времени Австро-Венгерской империи имела в своем составе тридцать три пехотные дивизии, сведенные в шестнадцать армейских корпусов. Но надо учесть, что эти силы должны были распределяться на прикрытие нескольких направлений, включая румынское, сербское и итальянское. Желающих откусить кусок от Австро-Венгрии или поднять мятеж внутри страны было предостаточно.

57

Ордена низшей четвертой степени прикалывают на китель и под них «вертят дырки», а вот ордена третьей степени носят на шейной ленте, поэтому перед награждением советуют «мыть шею».

58

Белый слон (англ. white elephant) – английская идиома. Означает некое имущество, которое хозяин вынужден содержать, но взамен не получает от него никакой пользы. Примерный русский аналог – «чемодан без ручки». В деловой практике выражение «белый слон» обозначает операцию, при которой расходы заведомо превышают ожидаемую прибыль.

59

Германский император Вильгельм II является сыном принцессы Виктории Саксекен-Кобург-Готской, старшей сестры короля Эдуарда. Отношения между матерью и сыном были очень плохими, из-за чего личный семейный конфликт германский император проецировал на межгосударственные отношения.

60

По мнению историков, сэр Эдуард Грей был не великим министром иностранных дел, а честным, сдержанным, педантичным английским джентльменом…. Он проявлял разумное понимание европейских дел, твердый контроль над своим штабом, гибкость и дипломатический такт, но у него не было ни смелости, ни воображения, ни способности управлять людьми и событиями. Он проводил осторожную, умеренную политику, которая не только соответствовала его темпераменту, но и отражала глубокий раскол в Кабинете министров, в Либеральной партии и в общественном мнении.

61

Граф Фридрих Пурталес – германский посол в Российской империи с 1907 года.

62

20 января 1831 года в ходе Лондонской конференции пяти держав, куда входили Россия, Великобритания, Франция, Австрия и Пруссия, был провозглашен постоянный или «вечный» нейтралитет Бельгии, которая только что получила независимость. Таким образом, в августе 1914 года Германия кайзера Вильгельма поступила точно так же, как Германия Гитлера, нарушив пакты о ненападении с Польшей и СССР.

63

Массовые забастовки, вплоть до общенациональных, в то время были делом привычным и проходили они как раз под экономическими лозунгами.

64

– дубинки для британских полицейских вытачивались из дуба, так что полицейское «внушение» могло довести и до летального исхода.

65

Вильгельм II был весьма склонен к низкопробному казарменному юмору.

66

А как иначе понимать поведение Австрии, когда после поражения от Наполеона император Франц Первый выдал за корсиканское чудовище свою дочь, а после поражения со стороны Пруссии Австро-Венгрия заключила с ней самый тесный военно-политический альянс.

67

Австро-венгерский император Франц-Иосиф умер в возрасте восьмидесяти шести лет – не от инфаркта, инсульта, рака или другой какой болячки, характерной для глубокой старости, а как раз от пневмонии.

68

Бошами французы называют немцев.

Сноски

1

Адмиральский чай – крепкий черный чай, желательно цейлонский, изрядно сдобренный хорошим коньяком. Способствует откровенности в беседе. Желающие могут попробовать, но только лучше этим напитком не увлекаться.

2

Генри Асквит – в 1908-1916 годах премьер-министр от либеральной партии.

3

Кузены, в устах англичанина – это американцы.

4

Джаханнам – ад в исламе.

5

В ходе Первой Мировой Войны нашего мира королевич Георгий Карагеоргиевич получил два тяжелых ранения, поднимая в атаку войска. В нашей версии реальности от него по большому счету ничего не зависело, но в мире царя Михаила положение уже поменялось, и поэтому генерал Бережной говорит будущему сербскому королю о вреде излишней храбрости.

6

Одноэтажное здание, на современный взгляд больше напоминающее провинциальный дом культуры.

7

«Утенок» – местный аналог У-2, учебно-разведывательный биплан.

8

«Ишачок» – аналог истребителя И-5. В данной версии истории по причине отсутствия наличия боевых самолетов противника – разведчик, бомбардировщик и штурмовик.

9

Сирия в те времена считалась вместе с Ливаном, это потом французские колониалисты разделили две этих страны.

10

В наше время Ревельская бухта именуется Таллиннским заливом, а город Ревель, соответственно, Таллинном.

11

У паровых турбин нет режима экономичного хода. То есть наиболее экономичен тот режим, который обусловлен конструкцией турбины. Как правило, наилучший КПД паротурбинные установки имеют как раз на полных ходах.

12

Линия мыс Тахкона – на острове Даго (Моонзундский архипелаг) – мыс Ханко на южном побережье Финляндии обозначает границу, отделяющую Финский залив от центральной части Балтийского моря.

13

Вильгельм был сыном родной сестры британского короля, а Михаил – сыном своячницы.

14

Канал – у англичан так называется Ла-Манш.

15

Семён Семёнов, житель фактории Ванавара, находившейся в 70 км на юго-востоке от эпицентра взрыва и братья-эвенки Чучанчи и Чекарен Шанягирь, чум которых находился в 30 км от эпицентра. Для оценочной мощности взрыва в 50 мегатонн это почти под боком.

16

Первая экспедиция к месту падения тунгусского метеорита состоялась только в 1927 году.

17

Российские астрономы, работавшие в Пулковской и Санкт-Петербургской (университетской) обсерваториях. Оба позже директорствовали в Пулково и оба остались после Революции в Советской России, а это для Тамбовцева и Антоновой – как знак качества, что человеку можно доверять сведения, недопустимые для открытого доступа.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Война за проливы. Операция прикрытия

Часть 29

Часть 30

Часть 31

Часть 32

Сноски 2

Сноски