Анджей Иконников-Галицкий

Литерный А. Спектакль в императорском поезде

Ранним утром четвёртого сентября…

Мысль — вещество познания, оружие истины, свет и свидетельство Божие в человеке — она наша и не наша; я её рождаю, но живёт она сама по себе.

Невозможно объяснить, что она такое, но хорошо видны кое-какие черты её облика, определимы её свойства.

Мысль сродни металлу: её можно отливать в форме, выковывать и оттачивать.

Она как глина: пластична, лепи из неё фигурки-образы, какие хочешь.

Она любит неожиданные приёмы и вообще разное неожиданное. (У меня есть один знакомый, который наизусть знает все станции, полустанки, перегоны и километровые знаки железных дорог бывшего Советского Союза. Его мысль расставляет по этим километрам нужные явления и факты и таким образом сводит их в разумное целое.)

Иногда движение мысли и правда сродни движению железнодорожного состава: быстро проскакивает по задворкам больших городов, подолгу стоит на неведомых полустанках.

Однако у неё характер и норов: идёт своим путём, и попробуй направь её — вырвется или залезет в тупик…

Вообще мысль любит окольные тропы. При штурме великих высот она, как настоящий стратег, не атакует в лоб, а выискивает неожиданные для противника пути обхода.

Вот, скажем, есть нечто грандиозное, неохватное, необъяснимое. Допустим, русская революционная смута. Сталкиваясь с этим явлением, мысль совершенно отказывается воспринимать его главные, цитадельные составляющие — загадка остаётся загадкой, — но вдруг цепляется за какие-то торчащие отростки, проволочки, верёвочки, ниточки, ухватывает их, начинает тянуть, вытаскивать, разматывать — причём процесс этот может продолжаться годами, десятилетиями и даже большую часть жизни. Например, вцепится в какое-нибудь причудливое имя, принадлежащее второстепенному действующему лицу — в какого-нибудь лакея Фирса — и будет, не давая покоя, свербеть и выискивать: кто он да что он.

Эту мысль я думаю сейчас, вместо того чтобы спать сладким предутренним сном, в шесть тридцать шесть, четвёртого сентября 2017 года. Сто лет назад, того же числа сентября 1917 года, в ходе русской революции произошло событие, не совсем маловажное, но и никак не первостепенное. На должность главнокомандующего войсками Петроградского военного округа был назначен полковник Полковников.

От этого полустанка мы начнём путешествие: паровоз тронулся.

Попутчики

С детских лет из школьного учебника засело в памяти это каламбурное сочетание: полковник Полковников. Твёрдая ассоциация с октябрём семнадцатого года. Упоминалось о нём вскользь и глухо, один или два раза — мол, вот ещё с кем приходилось иметь дело большевикам-комиссарам. Его даже не ругали, как других — контрреволюционером, белогвардейцем, реакционной военщиной. Откуда взялся — неизвестно, и куда девался — непонятно. Так, на пару дней выскочил из тьмы небытия — и исчез в ней же. Имя и отчество не упоминались.

Георгий Петрович Полковников

Вытянутое лицо (что-то от породистой лошади), подбородок вперёд, усики над полной губой, высокий лоб, переходящий в умную лысину. Напряжённый взгляд. Высок, узкокостен. Выправка безупречна: сразу видно кадрового офицера довоенного производства. Сейчас, осенью семнадцатого, ему идёт тридцать пятый год. Хороший возраст.

Кто он, мотыльковый герой первой революционной осени? Стремительно влетел в свет истории, так же стремительно и сгорит.

Двумя месяцами раньше о нём никто не знал, кроме близких и сослуживцев. Дважды или трижды его имя и фамилия упоминались короткой строкой в «Русском инвалиде», в «Разведчике»: награждён георгиевским оружием, ранен, награждён Георгием четвёртой степени. Таких, как он, — тысячи.

Происхождение: казак из старинного рода. Родился 23 февраля 1883 года в станице Кривянской. Отец — офицер (дослужился потом до генерал-майора, убит революционерами-террористами в 1906 году в Полтаве). Георгию, конечно, путь был предопределён: окончив Симбирский кадетский корпус, он поступает в Михайловское артиллерийское юнкерское училище, одно из престижных учебных заведений Петербурга. («В Петербурге держит тон бравый юнкер-михайлон». Юнкера и выпускники этого училища, вплоть до генеральских чинов, составляли особую корпорацию — «михайлоны». Быть михайлоном — это на всю жизнь. И это звучит гордо.)

Из училища выпущен хорунжим во 2-ю Донскую казачью батарею. 1904 год. Русско-японская война. Хорунжий Полковников отправляется на Дальний Восток, туда, где командует бригадой его отец. На мёрзлых и вязких полях маньчжурских боёв успевает отличиться, о чём свидетельствуют два Станислава и две Анны: четвёртой степени («клюква») и третьей, с мечами и бантом. По окончании войны произведён в сотники. Через четыре года — в подъесаулы. Затем поступает в Николаевскую академию Генерального штаба. Это важный шаг для карьеры: офицеры, окончившие академию по первому разряду и причисленные к Генштабу, могут выбирать место службы, имеют преимущества в чинах и в замещении должностей. В строевых войсках их, правда, недолюбливают: за карьеризм называют «моментами». В 1912 году Полковников заканчивает академию именно по первому разряду.

Мировую войну Георгий Петрович прошёл по большей части на штабных должностях: старший адъютант штаба дивизии, штаб-офицер для поручений при штабе корпуса. Порученец. Подрастал в чинах (во время войны это происходит быстро): есаул — капитан (того же уровня чин, только армейский) — подполковник. Как уже говорилось, был ранен (о чём сообщает газета «Разведчик» от 6 октября 1915 года). Из наград первая — георгиевская шашка: «За то, что в боях 11 августа 1914 года, неоднократно подвергая свою жизнь явной опасности, доблестно производил рекогносцировки, сильно влиявшие на ход боёв». Не что-то из ряда вон выходящее, а обычная боевая работа. Это было в самом начале Галицийской битвы; награды тогда раздавались щедро. Но и позднее Полковникова не обходили отличиями (стало быть, ладил с начальством): Владимир четвёртой степени, Анна — второй; оба с мечами — за боевые заслуги. Наконец, белый крестик на грудь: орден Святого Георгия четвёртой степени в марте 1916-го.

К началу революции подполковник Полковников — вполне заслуженный и даже успешный боевой офицер, но ни чуточки не более. Таких, как он, повторим, тысячи.

Революция поначалу не слишком изменила траекторию этого движения. Короткое время Полковников занимает должность штаб-офицера для поручений по авиации Румынского фронта — освоил передовую, самую геройскую военную специальность? Летал? Не знаем. Уже через два месяца он снова на штабной службе (она же — первая в его жизни командная): исправляющий должность начальника штаба Уссурийской конной дивизии.

Вот и подстерегла Георгия Петровича судьба. Вот и вытолкнуло его на поверхность огненного исторического моря.

Уссурийская конная дивизия. О том, что это за соединение, говорят имена её начальников, сменивших друг друга на протяжении весны 1917 года: генерал-майор (далее — генерал-лейтенант) Александр Михайлович Крымов; генерал-майор барон Пётр Николаевич Врангель. Ещё можно добавить, что в этой дивизии успели послужить есаул Семёнов, будущий атаман и повелитель Забайкалья, и есаул барон Унгерн, будущий огненный бог Даурии и Монголии, «самодержец пустыни». Но это так, к слову. Время Семёнова и Унгерна настанет позже, через два года, когда судороги Гражданской войны затрясут глубинную Азию (труп Полковникова наполовину сгниёт к тому времени). И для Врангеля главная историческая роль впереди. А вот Крымов…

Крымов

Генерал с закрученными усами и огромными, едва скрываемыми амбициями. Заговорщик с довоенным стажем. Человек из доверенного круга Александра Ивановича Гучкова — в этом кругу давно вынашивались планы свержения Николая II. Непредвиденный ход революции разрушил тучковскую интригу и на какое-то время оставил Крымова в политике не у дел. Но череда кризисов, перетасовавших и обессиливших Временное правительство и военное командование, но явный и всё более страшный развал армии обусловили новый заговор, которому Крымов отдался целиком. Заговор, финалом которого стал так называемый Корниловский мятеж.

Не будем сейчас описывать это событие в подробностях — отложим на потом. Вспомним, однако, что решающую роль в захвате Петрограда, по корниловскому плану, должен был сыграть 3-й кавалерийский корпус генерала Крымова. В его составе — Уссурийская конная дивизия. Понятно, что командные должности в ней предназначались офицерам, достаточно надёжным в глазах Крымова. К таковым, видимо, относился и Полковников. В конце июля или в начале августа он переименован в войскового старшину (чин, равный подполковнику) и назначен командовать одним из полков этой дивизии — 1-м Амурским казачьим. В это самое время началось сосредоточение 3-го кавалерийского корпуса в районе Невеля (исходная позиция для движения на Петроград).

Двадцать пятого августа передовые эшелоны корпуса двинулись в сторону Петрограда. Крымов, занятый общим руководством всеми идущими на столицу войсками, предал корпус генерал-майору Краснову (запомним это имя). Полк Полковникова должен был вместе с другими полками расправиться с Советами и навести революционный порядок в Петрограде и окрестностях. Но всё пошло не так (об этом — отдельная новелла, на перегоне Третьем). Эшелоны двигались медленно, как будто кто-то подкладывал брёвна под их колёса. Через день машина заскрипела, а к 29 августа и вовсе остановилась. В движении войск, растянувшихся от Невеля до Вырицы, наступила странная пауза. По телеграфу летали приказы и воззвания, противоречащие друг другу. Корнилов и Керенский, до этого бывшие в глазах армии друзьями-соратниками, принялись проклинать друг друга. По станциям бродили советские агитаторы. Крымов вел с кем-то какие-то переговоры, а потом, бросив штаб, уехал в столицу. (Днём позже оттуда принесётся сногсшибательная весть о его гибели — якобы застрелился. И ещё более сногсшибательное: Корнилов вне закона, Керенский — Верховный главнокомандующий.)

Бабочки на огонь

Полковников не стал ждать и одним из первых (если не первым) послал Керенскому телеграмму о поддержке Временного правительства и о неисполнении приказов Корнилова. Перебежал.

Перебежка стала разбегом перед неслыханным взлётом.

Третьего сентября (Корнилов уже арестован) войсковой старшина Полковников вызван в Петроград, в распоряжение военного министра, переименован в подполковники. Четвертого сентября утром произведён в полковники. А вечером назначен главнокомандующим войсками Петроградского округа. Должность по штату — для генерала от инфантерии (кавалерии, артиллерии). Это на четыре ступени выше того чина, который Полковников носил ещё вчера. Да округ-то какой! В нём вершатся судьбы страны, в нём — власть. В военно-политических реалиях того быстролетящего времени это, пожалуй, вторая по значимости позиция после Верховного главнокомандующего.

Почему Керенский выбрал себе опорой на ключевой должности именно Полковникова? Не только потому, что тот первым перебежал. Это, конечно, имело значение, но не решающее. Керенский, истерик и эгоцентрик, но человек далеко не глупый и по-адвокатски изворотливый, не мог не понимать, какой удар по его авторитету в войсках нанесла корниловская история. И так авторитета у него было маловато; в корниловские же дни — метания между Ставкой и Советами, психопатическая риторика, выкрики о генеральской контрреволюции, спровоцировавшие солдатские самосуды, вопиющий факт ареста недавнего соратника и героя, а с ним — лучших генералов… и после этого он, бывший присяжный поверенный, становится Верховным главнокомандующим… Ясное дело, с генералитетом он рассорился бесповоротно. Но и офицерство, до этого политически нейтральное и мечтающее лишь о восстановлении дисциплины в войсках, теперь возненавидит его как виновника развала армии. На кого же, на какую вооружённую силу опереться ему в самом Петрограде? Солдаты гарнизона под влиянием Советов, в которых резко усилились его заклятые враги — большевики. Матросы — те ещё хуже, цвет их знамени переливается от красного к чёрному, анархистскому. Плюс к тому, в дни борьбы с Корниловым он, Керенский, сам дал отмашку формированию рабочих дружин — Красной гвардии, всецело контролируемой большевиками. Три силы в столице против него: солдаты, матросы, красногвардейцы. Кто остаётся? Казаки и юнкера. И 3-й конный корпус, по-прежнему стоящий поблизости.

Вот тут фигура, подобная Полковникову, обретает свои контуры. Такой человек незаменим для Керенского. Он природный казак — о, как это значимо для установления правильных взаимоотношений с казачьими частями! Он «михайлон» — свой человек для юнкеров и офицеров юнкерских училищ: прежде всего, Михайловского, но и для других всё-таки в тысячу раз более свой, чем «Верховный главноуговаривающий». С офицерской элитой он, выпускник Академии Генштаба, тоже найдёт общий язык. И сам факт его назначения на высшую командную должность в обход всех генералов — это знак, это жест, это рука, протянутая Керенским всему армейскому офицерству: вот как я доверяю вам, вот как я могу возвысить любого из вас.

Расчёт Керенского прекрасен; в нём только один изъян: неизвестно, что об этом думает сам Полковников. Станет ли он исполнять обязанности спасательного круга для барахтающегося в революционном море премьера, служить ему серым волком и палочкой-выручалочкой? Или захочет сыграть свою игру? Ему только что невероятно повезло, он взлетел в те сферы, о которых не мог и помышлять, — так, может быть, он попытается ухватить фортуну? Кто он — надёжный исполнитель или азартный игрок? Благодарный выдвиженец или дерзкий авантюрист?

Опасное качество таких людей, как Полковников, — то, что о них никто ничего толком не знает.

Вот вроде бы знает генерал Пётр Николаевич Краснов, принявший от Крымова командование 3-м конным корпусом… Правда, заявит об этом, когда партия с участием Полковникова будет отыграна и карты будут раскрыты, а что думал о нём тогда — неизвестно.

«Полковников — продукт нового времени. Это — тип тех офицеров, которые делали революцию ради карьеры, летели, как бабочки на огонь, и сгорали в ней без остатка. <…> 34-летний полковник становится главнокомандующим важнейшего в политическом отношении округа с почти 200 000-ною армиею. Тут начинается метание между Керенским и Советом и верность постольку поскольку»[1].

Затем генерал добавляет: «Полковников помогает большевикам создать движение против правительства…» Это тоже знание задним числом.

Вообще, Краснов не договаривает. У самого генеральский мундир в пуху. В каком именно пуху — увидим.

Однако понятно, что быть пешкой Керенского Георгий Петрович не собирался. Керенский вообще уникален: за несколько месяцев у власти сумел оттолкнуть от себя всех, даже самых преданных друзей, и большую их часть бросил в бездну… Он хотел использовать их, хотел использовать и Полковникова… Но Полковников подумал — и решил использовать Керенского.

Летом-осенью семнадцатого две тени витали над военными штабами и над интеллигентными кварталами столицы; два образа носились пред мысленными взорами политиков и генералов. Цезарь и Наполеон. Штатские властолюбцы видели себя цезарями или хотя бы триумвирами при Цезаре; военные один за другим примеряли сюртук Бонапарта. Честный и искренний Корнилов, коварный Крымов… Почему бы петроградскому главнокомандующему не попытаться? По возрасту он более подходит на эту роль: Бонапарту 18 брюмера VIII года Республики было тридцать лет, Полковникову в октябре перового года русской смуты — тридцать четыре. Правда, в его вещмешке нет наполеоновских побед. Но есть хитрость, умение ладить с теми и этими и большое нерастраченное честолюбие.

Но сначала надо осмотреться. Есть немного времени. В сентябре в Петрограде наступило относительное затишье. После июльской стрельбы, после корниловской свистопляски столица должна была перевести дыхание. Обыватели притихли, политики перестраивали ряды, авантюристы оттачивали замыслы. Полковников ведёт себя тихо, старается не выходить из тени Верховного. Тем временем выясняет обстановку. Он, конечно, очень скоро понял, что власть Керенского висит в воздухе, что у того нет сколько-нибудь надёжной опоры. Но увидел также, что и его, Полковникова, место скользко: власть командующего округом призрачна, в частях гарнизона хозяйничают солдатские комитеты, но это ещё полбеды, беда же в том, что и они не знают, кому верить, куда идти, кого свергать, кого поддерживать.

В октябре похолодало, начались осенние дожди, разгоняющие уличные митинги куда ловчее, чем это делали царские городовые. Теперь судьбы мира решаются в коридорах и кабинетах Смольного, Зимнего, Главного штаба; в казармах полков, в зданиях юнкерских училищ. Понукаемые Лениным и Троцким нерешительные большевики вместе с более боевитыми соратниками — левыми эсерами и анархистами — начинают готовиться к захвату власти. Точнее, к уничтожению призрачной власти Керенского. Подготовка идёт в открытую, о ней знают все, и делают вид, что ничего не происходит.

В Смольном Петросовет создаёт Военно-революционный комитет, прямая цель которого — перетянуть на свою сторону солдат Петроградского гарнизона и матросов Кронштадтской базы, чтобы затем прикончить Временное правительство. Что делает Полковников? Ничего.

Ни слова против, ни одного приказа поперёк. С благословения ослеплённого, оглушённого и совершенно обезумевшего Керенского он ведёт со Смольным переговоры, встречается с депутатами Петросовета, приглашает к себе членов ВРК, ведёт с ними никому не нужную переписку… Что сие значит? Ну, главковерх спятил, но главный начальник Петроградского военного округа (так теперь называется должность Полковникова) не может не видеть, куда всё катится!

Да видит. Но у него свой расчёт.

Керенский всем надоел, всё потерял и всему мешает. Его надо устранить, и лучше всего сделать это руками таких же, как он, безумцев — большевиков, силами разнузданной петроградской солдатчины. Пусть они свергают никчёмное правительство. Пусть захватывают власть — ведь удержать-то они её и три дня не смогут. Как они удержат власть — ничтожества в пиджачках и кепках, напичканные бредовыми идеями, ошельмованные титулом «немецкие шпионы», вызывающие у обывателя ужас призывом грабить награбленное? Всё общество, вся столица, вся армия обратятся против них. Вот тут и настанет наш час — мы явимся избавителями от большевистского кошмара и установим свою власть, настоящую. Мы — Георгий Полковников и другие лица, кои будут названы чуть позже.

Расчёт до некоторого момента верный. Большевики в сентябре-октябре семнадцатого аккумулировали общественный протест против действий Временного правительства. Их успехи были тенью ошибок и неудач Керенского — с исчезновением Керенского должна была исчезнуть и тень. Сил, на которые можно было положиться, у Ленина и Троцкого было немногим больше, чем у «главноуговаривающего». Большинство войск гарнизона колебалось. Матросы охотно слушали анархистов и гнули свою линию. Наиболее привержены большевикам заводские рабочие и их красногвардейские дружины. Но это публика штатская, что она против военной силы?

Значит, успех наших планов зависит от войск. Кто на нашей стороне? Те, кто определённо против большевиков и во всяком случае не за Керенского: офицеры и юнкера в Петрограде, казаки 3-го конного корпуса вблизи столицы. Вот, собственно, чем занят был Полковников в октябре: пока комиссары ВРК открыто вели пропаганду в казармах, он менее заметно налаживал контакты с офицерами юнкерских училищ и с командованием 3-го корпуса. Он прекрасно знал, насколько неуправляемы полки Петроградского гарнизона, насколько ничтожна их боеспособность. Они сильны против пятнадцати перепуганных министров, загнанных в северо-западный угол Зимнего дворца, но перед хорошо организованной военной силой они — стадо баранов. Стало быть, несколько тысяч юнкеров плюс несколько тысяч казаков, сохранивших дисциплину и порядок, опираясь на поддержку петроградских обывателей, легко низвергнут большевиков и разгонят ту часть гарнизонного стада, которая попытается оказать сопротивление.

Это и будет нашим 18-м брюмера.

Разумеется, Георгий Петрович (Победоносец, сын Камня) сочинял для себя роль военного диктатора России. Но для того, чтобы эту роль сыграть, ему страшно не хватало авторитета, влияния, связей. Он ищет влиятельных соратников — и находит их, как мы видим из дальнейших событий, в лице генерала Краснова и экс-бомбиста Бориса Савинкова.

Теперь о Савинкове

Борис Викторович Савинков обладал одним-единственным талантом: создавать у всех иллюзию о себе как о великом человеке. Посредственный писатель, второсортный поэт, политический неудачник, несостоявшийся заговорщик и недоучившийся студент — вот кто он при сухом анализе биографических фактов. А репутация! Особенно тогда, в семнадцатом году.

Репутация сделана простым способом. Когда-то, во время первой русской революции, он поучаствовал в деятельности эсеровской боевой организации — на вторых ролях, под сенью Азефа. Собственно говоря, Савинкову можно записать в актив ровно два успешных теракта — два, не более: убийство министра внутренних дел Плеве в июле 1904-го и убийство великого князя Сергея Александровича в феврале 1905-го. В обоих случаях значимость его участия под вопросом. Руководил всем Азеф (то есть Особый отдел Департамента полиции); бомбы бросали, шли на виселицу и в каторгу друзья Савинкова; он же направлял их, напутствовал, а потом наблюдал за происходящим из безопасного места. Все остальные попытки терактов, которые Савинков пытался устроить, вылетев из-под крыла Азефа, закончились полным провалом, арестами и гибелью друзей и благополучным отбытием организатора в эмиграцию. Там, в эмиграции, он быстро, по горячему интересу, опубликовал две книжки: «Воспоминания террориста» и «Конь бледный», в которых описал историю с Плеве и Сергием, свою же деятельность представил в нужном ему, весьма романтическом свете. Книги стали бестселлерами: как если бы Усама бен Ладен году в 2003-м опубликовал роман про нью-йоркские теракты 11 сентября. А за Савинковым закрепилась репутация террориста номер один в мире.

Во время Мировой войны имя Савинкова потонуло в патриотическом гомоне и в трубном звуке фронтовых репортажей. Его стали забывать. Но — революция. В апреле семнадцатого Савинков появляется в Петрограде, и его сразу же подхватывают жадные волны революционного моря. Керенскому — который в начале взлёта — нужны соратники с громкими революционными именами. Савинков как нельзя боле подходит. В мае Керенский, никогда не державший в руках боевого оружия, становится военным министром, а Савинков, никогда не служивший в армии, назначен комиссаром Временного правительства при штабе 7-й армии; через месяц — комиссаром при штабе Юго-Западного фронта; ещё через месяц — управляющим Военным министерством и комиссаром при Ставке Верховного главнокомандующего. Верховный в это время — Корнилов. Так вырисовывается триумвират: Керенский — Савинков — Корнилов. Бомбист Савинков — посередине между адвокатом и генералом.

«Как Цезарь между Помпеем и Крассом», — наверно, так он думал. Если Полковников спал и видел себя в сюртуке Бонапарта, то Савинков не иначе по ночам перед зеркалом примерял тогу Гая Юлия. Человек безграничных амбиций, он не мог представить себя в триумвирате менее чем Цезарем.

Но выступление Корнилова и истерика Керенского спутали все карты. Триумвират развалился. Савинков рассорился с Керенским и в одночасье оказался не у дел. Остановленный на самом взлёте, Савинков не может с этим смириться, он ищет, к чему бы приложить своё честолюбие и свою разрушительную энергию. Он обращается к казакам. (Приятельница всех писателей и политиков того времени Зинаида Гиппиус записывает в дневнике 20 сентября: «Вчера Борис. У него теперь проект соединения с казаками…»[2]). Казаки кажутся ему той силой, которую он сможет использовать для нового захода во власть. Расчёт весьма прозрачный, если вспомнить, что казачьи полки 3-го конного корпуса ближе всего стоят к столице. Есть и ещё один мотив: Дон и недавно избранный атаманом войска Донского генерал Алексей Максимович Каледин. Хлипкому Петрограду Дон с атаманом во главе представляются чем-то вроде Тамерланова воинства. (Зинаида продолжает: «…И если не выйдет с ними газета — ехать на Дон».) Газета для Савинкова — дело десятое, чтобы было о чём с дамами поговорить. Из петроградского далека ему видится: казачий круг — вот точка опоры для того, чтобы перевернуть историю.

На Дон смотрит не только эта пара глаз. Смотрит и Полковников, смотрит и ещё кое-кто… Но обо всём в своё время.

«Соединение с казаками» приносит плоды: в исходе сентября Савинков избирается во Временный совет республики (Предпарламент) от казачьих организаций Кубани (на Кубани, кажется, никогда в жизни не бывал). Конечно, говорильня эта ему не нужна, но нужны знакомства, связи, контакты — ими, как осенней паутиной, наполнен воздух Мариинского дворца. Вот, например, зачастил сюда старичок-генерал, круглоголовый, с фельдфебельскими усами… Кто это? Минуточку терпения.

Большевики, подталкиваемые «революционной инициативой низов», боязливо готовятся к свержению Временного правительства — у всех на виду, не таясь. Савинкову это на руку. Как и Полковников, он ждёт уничтожения Керенского руками большевиков; как и Полковников, рассчитывает быть вознесённым на волне антибольшевистского негодования. Заговорщик по натуре, он начинает лепить второй триумвират — вступает в тайный контакт с Полковниковым и Красновым, для того, чтобы в нужный момент соединить их, стать посредине.

Момент вот-вот настанет: Керенского обложили со всех сторон. Но…

Алексеев

В этой хитро написанной пьесе есть ещё одно действующее лицо: тот самый пышноусый старичок в генеральском мундире, с которым не раз здоровался Савинков в коридорах Мариинского дворца.

Генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев.

Роль Алексеева в событиях семнадцатого года определяется тем, что он успел предать всех, с кем был связан тайно или явно. Это особенно интересно, если учесть, что до рокового февраля его офицерская репутация выглядела безупречной.

Сын фельдфебеля, дослужившегося до майорского чина, — солдат от природы. Гимназист, вольноопределяющийся, юнкер, офицер, генерал. Русско-турецкую войну отвоевал прапорщиком; Русско-японскую — генерал-майором; между войнами окончил Академию Генерального штаба по первому разряду. Идеальный штабист. Кавалер ордена Святого Владимира трёх степеней, Георгия — четвёртой, Белого орла; полный кавалер орденов Станислава и Анны. Сорокалетие службы отметил в последнем предреволюционном году. Последняя должность перед революцией — с августа 1915-го — начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего (на телеграфном языке войны «наштаверх») — при главковерхе государе императоре.

Небольшого росточка, круглоголовый, седенькая короткая стрижка, нос пуговкой, глаза слегка раскосые… Благодаря этим глазам, круглости головы и ещё усам — немножко похож на кота. Зрение с годами слабеет (в ноябре исполнится шестьдесят лет), приходится надевать очки. Если оставить на носу эти очки, но убрать усы — обнаружится некоторое сходство с газетным фото советского генерала Власова. Правда, в семнадцатом году про будущего генерала Власова и про власовцев никто, естественно, не знает и не догадывается: оному Власову шестнадцать лет, он тихо учится в духовной семинарии и ничем с генералом Алексеевым не схож.

И про Алексеева мало кто знал до Первой мировой войны. В ходе войны выяснилось, что он — выдающийся стратег. Во всяком случае, такая репутация сложилась; мы не будем судить, справедливо ли — не наше это дело. Во время Галицийской битвы 1914 года он был начальником штаба Юго-Западного фронта. Русские войска имели успех, взяли Львов и дошли до Кракова; лавры поделили между собой генералы: главнокомандующий Иванов, командующие армиями Рузский и Брусилов, ну и, конечно, Алексеев. (Тут имели значение фамилии: такие типично русские, из гущи. Плеве, Эверт или, подавно, Ренненкампф, если и одерживали победы, не могли претендовать на всероссийскую газетную славу. И даже Лечицкий с Юденичем — что-то не то.) В 1915 году Алексеев — главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, как раз во время Великого отступления. В общем-то, войска под его командованием терпят поражение за поражением — но ему ставится в заслугу то, что не разгромили до конца. Он как бы спас армию. Если в четырнадцатом году он подобен Багратиону, то в пятнадцатом его осеняет тень Барклая. В результате, когда государь император принял обязанности Верховного главнокомандующего, начальником штаба взял к себе Алексеева. Понятно, что при главковерхе, не профессиональном военном, начальник штаба превращается в центральную фигуру Ставки.

Надо ради справедливости отметить одно обстоятельство. В Первой мировой войне русское военное командование (за редкими исключениями) больше всего старалось не принимать ответственных, а тем более рискованных решений. Чем выше начальник — тем тщательнее он перекладывает это бремя на нижестоящих. В итоге принимать бесповоротные решения приходилось тем, кому уже некуда спихнуть ответственность: командирам бригад, полков, батальонов и рот. Директивы Алексеева как начальника штаба фронта и как главнокомандующего — это своего рода благопожелания: вам надлежит делать то-то и то-то, но вообще-то смотрите по обстановке и решайте сами. Или: вы должны были поступить так, а вы поступили эдак, теперь пеняйте на себя. Дипломат.

Как здорово Алексеев умел лавировать между Сциллами и Харибдами, мы видим из того, что он вплоть до первых дней революции пользовался доверием государя (вообще-то мало кому доверявшего) и в то же время состоял в наилучших отношениях с Гучковым, заклятым врагом государя. А Гучков с Крымовым, Родзянко и десятком-другим военных и штатских магнатов в тени долговязой фигуры великого князя Николая Николаевича сплетал заговор с целью как минимум отстранения государя от власти.

Петроградская революция привела заговорщиков в стремительное движение, как град сбивает с ветки недозрелое яблоко.

Опускаем подробности. Оставляем сухой перечень фактов, отразившихся в документах.

Второго марта Алексеев предаёт государя, склонив главнокомандующих фронтами (давно, впрочем, к тому готовых) высказаться за отречение. (Смотри тексты переговоров наштаверха с главкомами фронтов: «…Туманная обстановка, по-видимому, не допускает иного решения»; «Если Вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою соответствующую верноподданническую просьбу…») Предполагалось, что военная власть прейдет к великому князю Николаю Николаевичу, гражданская — Временному правительству (то есть Родзянко с Гучковым) при номинальном регентстве великого князя Михаила Александровича. Алексеев де-факто останется во главе Ставки. Через несколько дней выяснилось, что революционная волна хлестнула несколько дальше, чем ей было предписано: Михаил отрёкся, появились какие-то советы и какие-то социалисты, какой-то лозунг: «Долой Романовых!» Девятого марта Алексеев предаёт Николая Николаевича, поддержав постановление Временного правительства об удалении со службы всех родственников свергнутого государя. В результате этой комбинации русская армия оказывается без Верховного главнокомандующего, фактически же руководство войсками оказывается в руках «временно исполняющего должность главковерх» Алексеева и военного министра Гучкова. Этот последний затевает чистку генералитета (убрать политически неблагонадёжных, выдвинуть послушных). Алексеев предаёт своих подчинённых, соратников-генералов, согласившись на тучковскую чистку (поспорил, правда, высказал недовольство — но согласился). За это 2 апреля утверждён в должности Верховного. Но революционные воды поднимаются ещё выше: в Петрограде на митингах 20 и 21 апреля кричат: «Долой войну!», «Долой министров-капиталистов!» Почва уходит из-под ног Гучкова, он вынужден подать в отставку. Алексеев, поморщившись, соглашается с его уходом и 4 мая пожимает руку нового военного министра Керенского.

Тут перед нами разыгрывается некое действо под названием:

Литерный А

Документальная фантасмагория

По сцене проходят действующие лица, называют себя:

— Генерал от инфантерии Алексеев.

— Гучков, военный министр.

— Табельщик 13-й инженерно-строительной дружины Александр Блок, он же и редактор Чрезвычайной следственной комиссии.

— Генерал от кавалерии Брусилов.

— Дорохов, имя неизвестно, начальник станции Самодуровка.

— Керенский, военный и морской министр, министр-председатель.

— Генерал-лейтенант Деникин.

— Борис Савинков.

— Баронесса Дикгоф-Деренталь, Эмма, но зовусь и Любовью.

— Генерал от инфантерии Корнилов.

— Таисия Корнилова.

— Корнет Хан Хаджиев.

— Генерал-лейтенант Крымов.

— Генерал-лейтенант Духонин.

— Генерал-лейтенант Черемисов.

— Генерал-майор Краснов.

— Генерал-майор Барановский.

— Полковник Полковников.

— Прапорщик Крыленко.

— Народный комиссар Бронштейн-Троцкий.

— Катя, Катька, Катерина, собирательный образ.

Затем проходят, ничего не говоря: два адъютанта с аксельбантами, два офицера телефонно-телеграфной роты, солдат в папахе, солдат в фуражке, матрос с револьвером. Последней выбегает девочка в белом платьице, кричит: «Царь! Там царь проехал! Я видела!» — и тут же убегает обратно за кулису. Свет гаснет — и снова неторопливо возвращается.

Император Николай II

Император Николай II

Станция отправления

Кабинет в вагоне Литерного поезда. Панели из тикового дерева, письменный стол, высокий стул за ним, диван, кресла рядом с маленьким столиком… Всё так или примерно так, как на фотографиях царского поезда или как в документальном фильме «Перед судом истории», там, где Шульгин рассказывает об отречении Николая. Единственный источник света — настольная лампа с круглым абажуром. Из-под абажура выходит золотистый свет, в лучиках которого видны: большой стол со штабными картами, занавешенные вагонные окна, дверь, а также человек в военном кителе по ту сторону настольной лампы. Человек этот сидит, чуть склонив голову, прикрыв ладонью лоб и глаза от света. Верх его лица не виден, видны аккуратно-округлая борода, усы. Он внимательно изучает документы, лежащие на письменном столе.

Негромкий стук в дверь.

Голос за сценой. Разрешите, ваше императорское величество?

Государь (не отнимая ладони ото лба и не поднимая глаз). А, это вы, Михаил Васильевич. Войдите.

С нашей стороны (со стороны зрителей) появляется невысокая сутуловатая фигура в мундире и фуражке. Мы видим её со спины. Вошедший снимает фуражку, обнажив короткую стрижку, делает несколько шагов и становится на вытяжку между штабными картами и абажуром. Со спины видно, что генерал. Из-за щёк выглядывают кисточки широких усов. Уши чуть оттопырены по причине очков.

Генерал Алексеев. Ваше величество, разрешите обратиться с докладом о последних изменениях в обстановке на фронтах?

Государь (по-прежнему не отнимая ладони ото лба и не поднимая глаз). Да-да, разумеется.

Алексеев. Изволите посмотреть на карты?

Государь (по-прежнему). Михаил Васильевич, я давно жду вас.

Алексеев. Прошу прощения, ваше величество, меня задержали непредвиденные обстоятельства, обстоятельства неодолимой силы; если изволите, я составлю о них доклад…

Государь. Да-да, разумеется. Я всё знаю. Я вас не виню.

Человек по ту сторону абажура отнимает ладонь ото лба и смотрит прямо на вошедшего. На лбу отчётливо виден красный стигмат — след от пули. На кителе, на груди, рядом с белым георгиевским крестиком — несколько отверстий с обугленными краями и пятна запекшейся крови.

Государь. Михаил Васильевич, я читал все те переговоры, которые вы вели после моего отъезда из Ставки. Впрочем, как и те, что вы вели до этого. Я знаю всё. Мне доложили. Документы здесь.

Алексеев. Ваше величество, позвольте…

Государь. Теперь я знаю всё. (Берёт со стола один за другим листки машинописи.) Это вы двадцать восьмого февраля телеграфировали генералу Иванову, направленному мной с войсками на Петроград: «… В Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному правительству в полном составе, приводятся в порядок… Переговоры приведут к умиротворению…» Это ваши слова. Это ваша сознательная ложь, дабы остановить движение отряда Иванова. Вот, вам только что перед этим сообщал из Петрограда Хабалов, вот здесь: «Число оставшихся верных долгу уменьшилось до шестисот человек пехоты и до пятисот всадников… Положение до чрезвычайности трудное». Можете ли вы возразить мне, Михаил Васильевич?

Алексеев (стоит на вытяжку; говорит с трудом и хрипло, как будто у него пересохло в горле). Ваше величество, сорок лет службы… Кто более меня был верен…

Государь. Да, но речь сейчас о другом. (Снова рассматривает листки.) Далее вы, вступив в контакт с Родзянкой без моего ведома и даже прямо обманув меня… Вы склонили верных мне генералов к измене… Впрочем, простите, я несправедлив. Они уже давно все изменили мне в сердце своем. Но эти ваши слова: «…Войну можно продолжать до победоносного конца лишь при исполнении предъявляемых требований относительно отречения от престола…» (Бросает листок и закуривает папиросу.) Курите, если вам угодно, Михаил Васильевич. (Некоторое время оба молчат.) Не буду скрывать, я пережил немало тяжёлых минут, когда узнал об этом.

Алексеев. Помилуйте, ваше императорское величество, я всеми силами, всей душой старался избавить вас от обрушившихся на нас всех бедствий. Я никак не мог предполагать, что всё так обернётся… И вашему величеству ведомо, что Иванов не дошёл до Петрограда не от того, что слушался моих указаний. Просто всё вдруг начало рушиться. Единственный способ уцелеть был испробован мною: отступать перед стихией, пытаясь в удобный момент обуздать её.

Государь. Понимаю. Но вы и ранее обдумывали подобные действия, надеясь вместе с известными лицами избавиться от меня. Впрочем… Я вас не виню, и я вам не судья. Судья ждёт нас в следующем вагоне. (Смотрит на часы.) Мы сейчас пойдём к нему вместе. Мы ведь теперь равны с вами, Михаил Васильевич: я бывший Верховный главнокомандующий и вы бывший Верховный главнокомандующий. И над нами есть высшие начальники. Это странно, но это так.

Поднимается из-за стола, гасит папиросу. Генерал стоит, как стоял, не двигаясь с места.

Государь. Одного мне жаль, что вы не имели снисхождения к моей жене и моим детям, которые доверяли вам, кажется, более меня.

Алексеев. Ваше величество, если я и виноват перед вами, то не перед вашим семейством… Я защищал их, и пока имел возможность… Останься я во главе армии, не случилось бы то, что случилось… Никто не мог предположить тогда, в марте, что так всё обернётся…

Государь. Никто не мог предполагать, но многие желали. Я теперь имею и на этот счёт достоверные сведения. Мне рассказали эти господа, которых вы хорошо знаете.

Указывает на окно. При этом в вагонном окне на фоне тёмной занавеси появляются: Гучков, Брусилов, за их спинами ещё кто-то, возможно, Родзянко, Рузский, великий князь Николай Николаевич… Прочих различить невозможно.

Государь. Видите, все уже собрались. Нам с вами пора идти… (Снова смотрит на часы.) Пора идти на суд. Теперь уже ничего не поделаешь. Повторю ещё раз: не мне вас винить.

Поднимает глаза, которые оказываются очень светлыми, почти как свет от лампы. Выходит из-за стола.

Государь. Пойдёмте.

Поворачивается и уходит в дверь, противоположную той, в которую вошёл генерал. При этом видно, что китель разорван на спине, как будто от волочения по цементному полу.

Лампа гаснет. Темно.

Вспыхивает боковой свет. Вбегает девочка лет десяти, в белом платьице с рюшечками и бантом, в белой шляпочке с лентами, в белых чулочках и башмачках. Ей любопытно узнать, что лежит на столе, на кресле, что спрятано за диваном… Но едва она забирается на стул, чтобы обследовать предметы на столе, слышится голос: «Анюточка, не мешай взрослым! Иди немедленно сюда!»

Девочка убегает.

Генерал Михаил Васильевич Алексеев

Александр Иванович Гучков

Генерал Алексей Алексеевич Брусилов

Перегон первый

Удар пушки — возможно, корабельного орудия главного калибра.

Распахивается вагонная дверь и входит уверенной походкой важный господин в сопровождении генерала. В генерале мы с удивлением узнаём того же Алексеева, как будто даже малость помолодевшего. Что касается господина, то он в тёмном пальто и каракулевой шапке гоголем; роста среднего, телосложения плотного, седоват, стрижка короткая, борода широко-округлая, лицо мясистое, нос немного вздёрнут. Особая примета: малость косоглаз, что, впрочем, почти не заметно за стёклами пенсне. Мы только что видели его в окне, куда указывал государь. Это Гу ч к о в.

Алексеев. Прошу вас, Александр Иванович, в бывший кабинет его величества.

Гучков. М-да. Ого.

Снимает шапку и бросает её на стол. Затем садится, не снимая пальто, на диван. Алексеев стоит перед ним, к нам боком.

Гучков. Да-с, Михаил Васильевич, или, как следует теперь к вам обращаться, господин генерал от инфантерии. Мы теперь здесь хозяева… Кто бы мог подумать… Вот только знать бы, надолго ли… (Мрачная пауза.) Как тяжко в Петрограде, если бы вы видели! (Встаёт с дивана, усаживается за письменный стол в царское кресло; причём Алексеев поворачивается вслед за его перемещением. Далее — иным тоном, уверенным голосом оратора и господина.) Мы говорили с вами уже: правительство настойчиво ставит требование о замене Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, поскольку такой пост в армии не может находиться в руках представителя семьи Романовых. Положение столь серьёзно, что все вопросы о деликатности должны быть устранены. Великий князь поймёт необходимость того шага, который мы рекомендуем… Которого мы требуем. (Умолкает. Молчит и Алексеев. Гучков снова меняет тон.) Да садитесь же вы, садитесь, Михаил Васильевич, нечего стоять передо мною на вытяжку. Я не государь. Курите, если хотите. (Опять молчание.) Понимаю щекотливость вашего положения. И вы знаете, какие тесные отношения сложились у меня с его высочеством. Но это было до. Понимаете — до. Нынче так: надо пожертвовать Романовыми, чтобы удержать в руках всё остальное. В конце концов, это требование Совета. А мы пока не можем свободно дышать в столице без помощи этого чёртова Совета.

Алексеев. Влияние Советов и всех этих комитетов губительно для армии.

Гучков. Согласен, и тысячу раз согласен с вами. Но что мы можем сделать? Что сделать сейчас? Я сам терпеть не могу этот сброд, этих прапорщиков запаса, этих местечковых недоучек… Вы понимаете… Советы! За шкирку бы их, за морду да в участок! Но мы должны пересидеть момент. Пока толпа не успокоилась. Вы не видели петроградскую толпу в ЭТИ дни, а я видел… Перетерпеть. Они выдохнутся, и всё уляжется. А мы должны опереться на армию, взять её крепко за узду, очистить от всякой нечисти справа и слева. Начать придётся справа. Лучше сделать эти шаги добровольно, чем под принуждением. (Снова уверенность в голосе.) Нужно заменить Эверта, полная неспособность которого известна всем, начиная от вас и кончая последним солдатом. Следует подумать и о других заменах. Сахаров, Лечицкий, Литвинов, Леш… Кого вы видите в должности главковерха?

Алексеев. Признаюсь, мне трудно ответить на ваш вопрос. Я думал, но, кроме его высочества, я не нашёл имени, которое бы встретило более или менее единодушную поддержку командующих войсками.

Гучков. Понимаю… В Петрограде многие хотят Брусилова.

Алексеев. В случае назначения Брусилова Верховным главнокомандующим я вынужден буду немедленно подать в отставку. И, возможно, не я один.

Гучков. Понимаю и это. Но и вы поймите меня. Брусилова проталкивает Родзянко. Старый спрут упустил власть третьего марта и теперь тянет щупальца к армии. Знаете, его родство и связи… Нам надо избавляться от друзей Родзянки. Я лично заинтересован в вас и надеюсь на взаимность. Не вижу замены вам в должности наштаверха. А при некотором благоприятном стечении обстоятельств способствовал бы и продвижению вашему на ступень выше…

Алексеев. Благодарю, Александр Иванович.

Гучков. Вот и ладно. Об этом есть ещё время подумать. Теперь мне срочно необходимо ехать: по фронтам и в Петроград. О состоянии армии доложите мне письменно. (Встаёт, надевает шапку.) До свиданья.

Алексеев. Александр Иванович!

Гучков. Что ещё?

Алексеев. Могу ли я спросить вас о дальнейшей судьбе государя?

Гучков. Это не моё дело. Пусть думает Милюков… и этот психопат Керенский. Желаю здравствовать. Я в вас заинтересован.

Алексеев. До свиданья.

Гучков. Не надо провожать. (У двери неожиданно останавливается.) Вы скоро и легко отречётесь от меня, Михаил Васильевич. Мы встретимся с вами в Екатеринодаре в августе будущего года, в отвратительной нечистоте и хаосе Гражданской войны. Смерть уже будет прибирать вас к рукам, и через два месяца мы расстанемся навсегда… Надолго… А мне — ещё восемнадцать лет бессмысленной, хотя и благополучной жизни. До встречи.

Исчезает во тьме. Вагон содрогается как при начале движения. Слышен свисток локомотива и колёсные пары выдают первые стуки. Стены, мебель и утварь начинают покачиваться. Поезд едет, постепенно убыстряясь и при этом не двигаясь с места.

Алексеев (берёт со стола бумагу и, повернувшись к нам, зачитывает). «Военному министру Гучкову. Секретно в собственные руки. Донесение от двенадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года.

Материальное состояние действующих армий ухудшается…

Приостановленный прилив укомплектований и конского состава повел к тому, что большая часть дивизий встречает наиболее важный весенний период в некомплекте и с расстроенными обозами…

Количество орудий, приходящихся на тысячу бойцов, у нас постепенно понижается, тогда как у нашего противника оно возрастает. Количество пулеметов едва ли удастся довести до восьми на полк, и то без соответствующего обоза, а теперь, по-видимому, мы не будем получать и установленного числа винтовок, вследствие чего часть людей останется невооружённой…

Моральное состояние армии недостаточно определилось, вследствие всего пережитого и неусвоенного ещё умами офицеров и солдат, равно вследствие проникающей в ряды пропаганды идей, нарушающих установившийся веками военный порядок… Это в общем ходе событий явится наиболее опасным моментом для России. Хорошо осведомлённый противник, конечно, учтя это обстоятельство, постарается использовать наш период слабости для нанесения решительного удара.

Неизвестно, кого обвинит тогда в поражении общее мнение армии…»

Последняя фраза заглушается, и дальнейшая речь тонет в нарастающих звуках оркестра, бравурно играющего Марсельезу, которая, однако, на каком-то такте незаметно переходит в «Эх, яблочко!».

Под эти звуки вагон погружается во тьму, зато по соседству загорается фонарь и высвечивает перрон, чугунные столбы навеса, вокзальную стену и почтовый ящик на ней. «Яблочко» растворяется в вокзальном гуле. Мы слышим шумы и видим контур прибывшего к перрону поезда. Из него густо вываливают тени пассажиров — угадываются шинели, фуражки, папахи, вещмешки и чемоданчики. От толпы теней отделяется высокий статный красавец лет тридцати шести в унтер-офицерской шинели с чемоданчиком в руке. Осматривается. Его лицо и осанка странно противоречат этой шинели, сапогам, фуражке — как будто бы он смотрит куда-то за наши головы и спины. Александр Блок. Замечает почтовый ящик. Подходит к нему, ставит чемоданчик на пол, достаёт из кармана письмо.

Александр Блок. «Мама, сегодня приехал я в Петербург днём. Здесь сегодня яркое солнце и тает. Отдохну несколько дней и присмотрюсь. Произошло то, чего никто ещё оценить не может, ибо таких масштабов история ещё не знала. Не произойти не могло, случиться могло только в России… Бродил по улицам, смотрел на единственное в мире и в истории зрелище, на весёлых и подобревших людей, кишащих на нечищеных улицах без надзора. Необычайное сознание того, что всё можно, грозное, захватывающее дух и страшно весёлое… Военные автомобили с красными флагами, солдатские шинели с красными бантами, Зимний дворец с красным флагом на крыше. Выгорели дотла Литовский замок и Окружной суд, бросается в глаза вся красота их фасадов, вылизанных огнем, вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела. Ходишь по городу как во сне. Дума вся занесена снегом, перед ней извозчики, солдаты, автомобиль с военным шофёром провёз какую-то старуху с костылями (полагаю, Вырубову — в крепость)… Все, с кем говоришь и видишься, по-разному озабочены событиями, так что воспринимаю их безоблачно только я один, вышвырнутый из жизни войной. Когда приглядишься, вероятно, над многим придётся призадуматься… Господь с тобой. Саша». (Молчит несколько секунд, как будто что-то вспоминает.) Сейчас встал, чувствую только, что приятно быть во всем чистом.

Блок складывает письмо, опускает его в почтовый ящик, берёт чемодан и уходит. Справа и слева от перрона появляются два солдата с вещмешками, в расстёгнутых грязных шинелях; один в фуражке, другой в папахе. Вокзальная стена покрывается паутиной: тенью от проволочных заграждений.

Солдат в фуражке. В первых строках моего письма я кланяюсь супруге Настасье Листратовне, мамаше Аграфене Михайловне, папаше Василию Егоровичу. С любовью низкий поклон и желаю от Господа Бога доброго здоровья и скорого и счастливого успеха в делах ваших. Уведомляю вас, что я жив и здоров, чего и вам желаю. Получил я от вас двое писем и благодарю вас за письма.

Солдат в папахе. Пишу в окопах в нескольких шагах от противника, каждую минуту опасаясь за жизнь, и день-ночь работая в сырых до колена, а местами и больше, окопах. Конечно, никак нельзя описать жизнь солдата-пехотинца, находящегося в окопах далеко от родины, как бы заброшенного на произвол судьбы, который уже забыл, что могут жить люди, не опасаясь каждую минуту быть убитыми, или забросанными землёй, или на куски разорванными…

Солдат в фуражке. Одежда плохая — шинель ластиковая, на лёгкой бумазейной подкладке, вся ползёт.

Каждый день починяю, легка, холодна, только от солнца холодок делать. Фуражка стара, растрёпана, ворона на гнездо не возьмёт, папах не дают. У сапог голенища брезентовые, тряпочные, уже порвались, и на солдата я не похож, как какое-то чучело страшное…

Солдат в папахе. Ты представь себе, дорогая, еле двигающегося человека с землинистым лицом и остекленевшими от безразличия глазами. Одет в грязную обгрызенную у подола шинель, один рукав полуоторван, в прореху виднеется что-то вроде рубахи защитного цвета — грязная, засаленная и вонючая. На ногах подобие не то сапог, не то лаптей, на горбу вещевой мешок и винтовка на плече; идёт, ноги мучительно ноют от холода и усталости, спина болит. В глазах какие-то зелёные круги, и только одна мысль сверлит мозг: «Лечь, скорее упасть и так держать»…

Солдат в фуражке. Вшей берёшь горстью и бросаешь в снег. Умываться приходится раз в месяц, на отдыхе можно скидывать шинель, а в окопах нельзя разуваться и раздеваться, день и ночь одевши патроны…

Солдат в папахе. В роте заболело животами несколько человек, оказалось, что болезнь — холера. На другой день заболело ещё более, и так из роты больных оказалось семьдесят три человека, некоторые из них померли…

Солдат в фуражке. Плохо кормят. Сахара нет, мыло то же самое нету, хлеба не хватает, приходится покупать за свои деньги. Кормят нас так: утром — чай, у кого есть сахар, а нету — ешь с водой, в обед борщ давали, кашу, а теперь нет. Кое-когда варят кашу из кукурузы, и той не хватает, и редко стали давать, а вечером суп из пшена. Вот мы тем и питаемся в настоящее время. Солдаты бунтуют на позиции, не хотят воевать с этой пищей…

Солдат в папахе. Пожалуйста, насушите сухарей и пришлите фунтов десять, ради Бога, я вас прошу, пришлите, я бы поел последний раз нашего хлеба…

Солдат в фуражке. Вы пишете, что если надо сухарей… Пришлите пшена.

Солдат в папахе. Пришли один фунт табаку махорки и сколько-нибудь сухарей…

Солдат в фуражке…и к ним кусок сала и с фунт табаку.

Звук тонет в свисте снаряда, грохоте взрыва и прочей музыке войны. Всё уходит во мрак, из которого — снова свет и тот же вагон-кабинет. Военные звуки сменяются перестуком движущегося поезда. В кабинете генерал Алексеев; у аппарата Юза на вращающемся стуле спиной к нам офицер роты связи.

Алексеев (читает поданную телеграфистом ленту.) «…И поздравить вас, Михаил Васильевич, с утверждением в должности Верховного главнокомандующего…» (Обращается к нам.) Ну вот. Главковерх. Господа, могло ли это случиться? А ведь случилось. Без связей, без родства, чёрная кость, сын фельдфебеля… Папенька как за далёкой звездой тянулся за первой офицерской звёздочкой. Копеечное жалованье, служба, служба, служба и при отставке майорский чин. И я, сын его — Верховный гла… главно… (не может сдержать судорожных рыданий) главнокомандующий… Сорок лет службы… Армия в семь миллионов человек! Наполеону, Цезарю не снилось!

Офицер связи   поворачивается на своём стуле лицом к нам — и оказывается, что это двойник Алексеева, только моложе.

Офицер. Дослужились, ваше высокопревосходительство.

Алексеев. А, это ты, генерального штаба капитан Алексеев.

Офицер. Можете думать так. Вообще-то, я ваш телеграфист. Обеспечиваю связь Ставки в пространстве и времени.

Алексеев. Что же ты там слышишь, в будущем времени? Что? Боюсь догадываться.

Офицер. Будущее знают все: будет смерть и будет суд. Вам это ведомо не хуже, чем мне. Две муки будут мучить вас полтора года, что остались до смерти. Как вы предали государя… Да, да, будем называть вещи своими именами — предали: не сделали всего, что могли и должны были сделать для его спасения тогда, в феврале и марте. И как предали ваших соратников-генералов, ваших братьев-офицеров, отдали первых на размен Гучкову, вторых на съедение Советам. Бессмысленно рассуждать, мог ли кто-нибудь на вашем месте уберечь их и спасти армию от развала — существенно только то, что вы не спасли. И всё потому, что так хотелось увенчать карьеру титулом главковерха…

Алексеев. Да, хотелось, конечно хотелось. Всякому толковому офицеру хочется стать генералом и каждому генералу — Верховным главнокомандующим. Как это мучительно — быть вечно вторым. Государь император! Что государь император?.. Упрямый, скрытный, ненужный человек. Я, я, а не он, управлял войсками, ощущал их движения как свои, проникал во все клетки военного организма. Многажды, склоняясь над картами рядом с государем, я даже чувствовал в руках дрожь правления и в гортани трепыхание, предшествующее изречению властного приказа. Тогда, двадцать восьмого февраля, во вторник, мне виделись ясно фигуры на шахматной доске, и ходы были просчитаны вперёд. Мне казалось… Не станет Николая… непривычно, конечно… но и ладно. Сколько можно сохнуть в его тени! Новые куклы у власти — кто бы они ни были, великий ли князь, Родзянко ли, Гучков — ничего не смогут без меня. И вся Россия… Тут было даже какое-то вдохновение… Странное слово в устах фельдфебельского сына, не так ли?

Офицер. Да, ваше высокопревосходительство, приятно и страшно вместе. Вы — поэт. Итак, во всём виноваты неправильно сложившиеся обстоятельства. Вы ещё напомните мне, что были больны…

Алексеев. Болен был, болен. Я и сейчас нездоров, и знаешь ли ты, капитан, скольких трудов и мук стоит мне держать себя бодрым перед Ставкой, перед штабом, перед всем миром? А тогда, неделю без сна, с температурой под сорок…

Офицер. Что это вы, господин генерал от инфантерии, оправдываетесь передо мной? Передо мной не надо оправдываться. Я не судья, я только свидетель. Дело не в этом, а в том, что своего вы добились. Вот — вещественное доказательство. (Указывает на телеграфную ленту.) «Поздравляем с утверждением в должности». С сего момента под вашим командованием армия в семь миллионов человек. Куда там Наполеону, Цезарю и даже Чингисхану!

Аппарат Юза начинает выстукивать депешу. Двойник поворачивается к аппарату лицом, к нам спиной — и снова превращается в офицера-связиста.

Офицер связи. Ваше высокопревосходительство! Телеграмма главкаварма Юденича. «В артиллерии, в войсковых обозах и транспортах некомплект лошадей, некоторые батареи не могут быть передвинуты… Обозы некоторых частей, вследствие сильного падёжа лошадей, приведены в полное расстройство… В существующих транспортах выведено из строя от четверти до половины повозок… В запасах интендантства совершенно нет сапог, белья, летнего обмундирования. Необходимо экстренно выслать полмиллиона пар сапог, шестьсот тысяч комплектов летнего обмундирования и миллион комплектов белья…»

Адъютант (в дверях). Разрешите, ваше высокопревосходительство! Срочное донесение. «Сегодня около одиннадцати часов комкор-26 генерал Миллер вышел к прибывшим ротам пополнения и потребовал снятия красных бантов как не установленных формой одежды. Это вызвало неудовольствие, перешедшее в бунт, и вслед за сим толпа арестовала генерала Миллера и отвела на гауптвахту. Приказал немедленно его освободить, во временное командование корпусом вступить начдиву-78, которому назначить сейчас же следствие. Наштарм-9 Келчевский».

Алексеев. Давайте сюда… Что ещё там у вас?

Адъютант. Ещё, ваше высокопревосходительство, от генерала Сахарова: «Ходатайствую о безотлагательном принятии мер со стороны правительства, так как у развенчанной власти командного состава армии нет сил справиться с солдатскою вооруженною толпой».

Офицер связи. Телеграмма от генерала Лечицкого: «…Для устройства наступательного плацдарма были назначены четыре роты четырнадцатого полка. Узнав, какую работу они будут вести, стрелки отказались приступить к работе, объясняя свой отказ тем, что окопы выносятся вперед для наступления и что наступать они не могут… После долгих убеждений выборных приступить к работе согласилась одна лишь рота; при вторичном собрании выборных выяснилось, что стрелки не верят не только своим офицерам, но и выборным…»

Адъютант. Донесение командарма-6 Цурикова: «…Некоторые люди частей сто шестьдесят третьей пехотной дивизии проявили признаки своеволия, выразившиеся в насильственном овладении вином и захвате скота у помещиков… Во главе стал агитатор подпоручик Филиппов, привлекший на свою сторону солдат, призывая: 1) к недоверию солдат к офицерам; 2) к скорейшему заключению мира “во что бы ни стало”; 3) к недоверию Совету солдатских и рабочих депутатов, а также Временному правительству и 4) сохранить винтовки и беречь патроны, “которые пригодятся в тылу”. Приказу о расформировании дивизии и возвращении в части подчиниться отказались. Приезд представителей армейского комитета дела не поправил… Были арестованы шестьсот пятидесятого Тотемского полка командир и офицеры, причем двум из них нанесено оскорбление действием».

Офицер связи. От генерала Щербачёва: «Солдаты некоторых полков сто шестьдесят третьей дивизии начали производить в окрестностях Кагула бесчинства.

Возбужденная толпа солдат шестьсот пятидесятого полка арестовала командира полка и семь офицеров, сорвала с них погоны, причем одному из них, штабс-капитану Мырзе, нанесла несколько ударов по лицу, а другого, подпоручика Улитко, жестоко избили и оставили на дороге лежащим без сознания. В тринадцать часов командир полка полковым комитетом был из-под ареста освобождён, прочие же офицеры оставлены под арестом как заложники. Полковой комитет постановил, что полк никуда не пойдет».

Пока телеграфист читает, вагон погружается во тьму. Высвечивается перрон, станционное здание и надпись: «Станцш Самодуровка Юго-Восточной ж. д.». Из-за угла выбегает, как будто спасаясь от кого то, человек в форме железнодорожника.

Железнодорожник Дорохов(на бегу, размахивая руками и озираясь, выкрикивает). Начальник станции Дорохов… Министру путей сообщения… (Останавливается. Далее плачущим голосом.) Ехали пятнадцать теплушек отпускных солдат, которые по остановке поезда окружили меня и под угрозой смерти требовали немедленно отправить далее… Требовали отцепить паровоз от почтового и прицепить вторым к их поезду, на моё разъяснение, что нельзя оставить без паровоза почтовый поезд, угрожали расправиться со мной… Большое число отпускных пьяные… Солдаты ухватили меня к паровозу поезда номер двадцать восемь и, угрожая машинисту бросить его в топку, если он не повезёт их быстрее… (Из-за угла выскакивают солдаты, один в фуражке, другой в папахе, хватают Дорохова и тащат куда-то. Он отбивается, кричит.) При таких обстоятельствах служба становится невозможной! жизнь в опасности! прошу оградить от могущего быть произвола! поезда с отпускными солдатами отправлять с усиленными патрулями…

Все трое скрываются в темноте.

Снова поезд.

В вагоне — совещание. Во главе стола — Алексеев, за его спиной адъютант, по сторонам стола — манекены в генеральской форме; на них таблички: Драгомиров, Гурко, Брусилов, Щербачёв, Деникин, Данилов, Духонин… В глубине — аппарат Юза, за которым замер, как тень, телеграфист. Чувствуется, что и солдаты — тот, что в папахе, и тот, что в фуражке — тоже где-то тут, во тьме за стенками вагона. Время от времени они появляются, вставляя свои реплики и мешая генералам вести совещание. Генералы их, однако, стараются не замечать.

Адъютант. Совещание главнокомандующих первого мая тысяча девятьсот семнадцатого года в Могилёве на Днепре. Открыто Верховным главнокомандующим в десять часов сорок минут.

Алексеев. Я пригласил вас, господа, чтобы… (Адъютанту.) Вы можете сесть, голубчик. (Участникам совещания.) Недавние беспорядки в Петрограде и вчерашние события — уход Гучкова — спутали наши планы. Представители Временного правительства срочно отбыли в Петроград. Вопрос о новом министре решится сегодня. От меня не скрывали, что отставка Гучкова может повлечь за собой ещё более крупные перемены… Итак, я пригласил вас, господа, сюда, чтобы поставить вопрос относительно нравственного состояния нашей армии и также «Декларации прав солдата», обсуждаемой сейчас в правительстве. Во-вторых, коснёмся материального обеспечения армии, и, в-третьих, разберём вопрос, какие требования предъявляют нам союзники. Четвёртый вопрос — перемещение командующих армий и увольнение других мало пригодных начальников. За всем этим — главное: когда мы сможем наступать. Прошу высказать ваше откровенное мнение. Первую роль будет играть Алексей Алексеевич: от него первого прошу ответа.

При этих словах манекен Брусилова оживает, встаёт и оказывается настоящим Брусиловым — гибким худощавым пожилым человеком с подвижной улыбчивой физиономией и седыми кавалерийскими усами.

Брусилов. Разрешите, Михаил Васильевич, теперь уже очно поздравить вас с назначением на высокий пост, которого вы заслуживаете. И приказ вышел как раз на Пасху. Это, несомненно, знак…

Алексеев (привстав). Благодарю, Алексей Алексеевич. Благодарю, господа.

Брусилов. Теперь по поставленному вопросу. Должен доложить, что в данное время наступать я не могу. Хоть у нас и снарядов достаточно, и авиационные средства хороши, и противника гораздо меньше, чем нас. Но наступать нельзя из-за отсутствия продовольственных запасов. Фуража нет — от голода лошади дохнут, в походную кухню запрягаем вместо одной четыре лошади. Если бы мы даже и не страдали отсутствием наступательного духа, то недостаток продовольствия, фуража, конского состава исключил бы возможность наступления.

Далее. На Пасху наступила сильная дезорганизация войск. Братания приняли повальный характер по всему фронту. Лейтмотив: «Будет мир без аннексий и контрибуций, так не для чего нам и кровь проливать». «Немец ничего себе, человек недурной, воевать не хочет, а виноваты во всём француз и англичанин».

Солдат в папахе (хихикая). Из русских полков ходили к немцам в гости, они их напоили пьяных, и они принесли их к нашим проволочным заграждениям и сказали: «Урусь, бери своих товарищей, они пьяны…»

Солдат в фуражке. Австрийцы все пьяные, встали на окопы и кричат: «Ура! Паны, паны, идите к нам». А наши звали их. Вообще, было весельство. Вышли наши и ихни на средину между окопов наших и ихних, австрийцы целуют наших и говорят: «Зачем мы воюем?»

Брусилов. Побывал я в одной части, в Восьмом Заамурском полку. Мне говорят: «Зачем теперь будем умирать? Дана свобода, обещана земля, зачем будем калечиться?» Я много говорил им о неправильности их взгляда, о необходимости для нас наступления. Мне не возражают, а только в ответ: «Разрешите принести резолюцию». Соглашаюсь. Приносят и ставят большой красный плакат: «Долой войну, мир во что бы то ни стало!» Хотели было они уйти с позиций — едва уговорил остаться.

Алексеев. Да-с. Пока не будет у нас твёрдой власти, которая не дрожит перед Советами, до тех пор…

Солдат в папахе (перебивает, обращаясь к генералам не по уставу, а как на митинге). Мы, страдальцы, три года на фронте! Знаемо, что на нашу долю выпало несчастье! Ну, войну нам навязали Николай Второй и Гришка Распутин и другие министры, а сейчас навязывают буржуи, которым война полезна. Ну, народ увесь войны не хочет, и обращаемся к вам с покорнейшей просьбой заключить мир в самом непродолжительном времени, чтобы нас в трудную минуту не поставить в тупик, как Николай Второй.

Брусилов. В настоящее время наша армия — не армия, а просто толпы солдат с одной стороны и офицеры с другой. Конечно, в будущем они сольются вместе, но теперь…

Алексеев. Настоящего офицерского состава у нас больше нет: доблестные полегли и искалечены, а малодушные устраиваются в тылу.

Брусилов. Именно так. Самое главное: их — толпу — обуял шкурный вопрос. Прежде чувство самосохранения подавлялось страхом суда и расстрела; теперь — нет. Солдаты ныне управляются лишь авторитетом Совета солдатских и рабочих депутатов, офицеры и начальники вообще для них не больше как буржуи, так как стоят за Временное правительство и против Совета. В будущем сольются, а пока…

Солдат в фуражке (вытаскивает из кармана сложенный вчетверо листок, читает). Город Петроград. В Совет рабочих и солдатских депутатов. Господа граждане, мы, страдальцы в окопах три года, обращаемся к вам с покорнейшей просьбой, как до своего правящего органа. Настаивайте на Временное правительство заключать мир. Потому что вам уже известно, что война усем надоела. А нам, страдальцам три зимы в окопах, тем более надоела, и если наша просьба не будет удовлетворена, то сейчас фронт открывают полками да дивизиями, ну, зимою откроем увесь фронт.

Брусилов. Я считаю, что наступивший порядок…

Алексеев: Порядок?

Брусилов. М-м… порядок… — хороший. (Алексеев снимает очки и смотрит пристально на Брусилова.) Я стою на стороне Временного правительства, но сознаю, что двоевластие, анархия, надвигающаяся на Россию, может погубить Россию. Каждая страна переживает такой кризис. Некоторые погибают. Но я верю, что Россия выйдет из создавшегося положения… Только ценою чего? Движение само остановиться не может, его остановить можно только ценою крови. Максимум её прольётся при демобилизации. Солдаты уже теперь говорят о возвращении их с войны с оружием для захвата земли…

Солдат в папахе. Да, у нас мысли такие, что уже в скором времени бросим всё на свете и начнём громить тыл. Мы найдём и депутатов, тех, которые только заседания производили по вопросам — таким, где… это… устроить театр, во сколько открыть, какие цены назначать за билеты. Мы всех их возьмём на кончики штыка, да ещё тех, кто во время какого-нибудь митинга кричит: «Война до победы!» Мы им дадим победу.

Алексеев. Что же вы предлагаете?

Брусилов. В такой обстановке наступление на внешнем фронте невозможно.

Алексеев. А на внутреннем?

Брусилов. Я вас не понимаю.

Алексеев. Алексей Алексеевич, посмотрите: беспорядки в Петрограде после ноты правительства о войне до победы приобрели угрожающий характер. Дни двадцатого и двадцать первого апреля показали, что кровопролитие неизбежно. Только оно может разрядить тяжёлую атмосферу. Пусть перестреляются в Петрограде, это неизбежно.

Брусилов. Свои будут стрелять в своих? Мы будем стрелять в своих? Не лучше ли уйти вместе с Гучковым?

Алексеев. Гучков ушёл, но правительство пока ещё есть. Долг повелевает нам остаться на постах до малейшей возможности, а когда нам ничего не останется, пусть каждый делает, что находит нужным. Через три недели нам удастся выйти из продовольственного кризиса. Когда наступит минута оздоровления армии, мы произведём наступление. Чем скорее мы втянем наши войска в боевую работу, тем скорее они отвлекутся от политических увлечений.

Солдат в фуражке (выбегает из тьмы и яростно кричит нам). Братья! Просим вас не подписываться которому закону хочут нас погубить, хочут делать наступление, не нужно ходить, нет тех прав, что раньше было, газеты печатают, чтобы не было нигде наступление по фронту, нас хотят сгубить начальство. Они изменники, наши враги внутренние, они хотят опять чтобы было по старому закону. Вы хорошо знаете, что каждому генералу скостили жалование, вот и они хочут сгубить нас, мы только выйдем до проволочных заграждений, нас тут вот побьют, нам всё равно не прорвать фронт неприятеля, нас тут всех сгубят… Передавайте, братья, и пишите сами это немедленно.

Солдат в папахе выносит и молча ставит на переднем плане плакат: «Декларацш правь солдата».

Свисток паровоза, толчок, колебание стен: поезд начинает движение. Оживает ещё один генерал — возможно, это Духонин (а потом ещё один на «Д»: Данилов, Деникин, Драгомиров…).

Генерал, похожий на Деникина. Каждый военнослужащий имеет право быть членом любой политической организации… Свободно высказывать свои политические взгляды… Обязательное отдание чести отменяется… «Так точно», «никак нет», «не могу знать», «рады стараться», «здравия желаем» заменяются на «да», «нет», «не знаю», «постараемся», «здравствуйте»… Здравствуйте!

Алексеев. Это декларация, на которой настаивают социалисты. Ознакомьтесь с её содержанием, господа.

Брусилов. Может быть, и через месяц мы не будем в состоянии перейти в наступление…

Генерал, похожий на Духонина. В нашем распоряжении не месяц, а дни. Надо скорее решить вопрос.

Генерал, похожий на Деникина. Если декларация будет объявлена, всё рушится. Надо что-то делать, надо уговорить правительство… Это нельзя принимать!

Брусилов. Может быть, Верховный поедет в Петроград?

Генерал, похожий на Деникина. Надо играть ва-банк.

Генерал, похожий на Духонина. Если будем разбиты, то для нас всё равно, когда — теперь или через месяц. А если будет победа, то она нам необходима теперь же.

Генерал, похожий на Деникина. Если я, приехав на фронт, не привезу определённого решения по декларации и по наступлению, то будет катастрофа.

Генерал, похожий на Духонина. Через союзных послов это разлетится по всему свету. Ведь наша поездка сюда не секрет и ей придают огромное значение.

Генерал, похожий на Деникина. Надо этот серьёзный шаг делать теперь же.

Алексеев. Хорошо. Поедем. Тогда всем ехать. Я пошлю об этом телеграмму правительству.

Генерал, похожий на Духонина. В Петроград надо Верховному вместе с помглавкорумом — он имеет дело с послами союзников.

Алексеев. Нет, всем ехать.

Генерал, похожий на Духонина. Невозможно всем оставить войска — результат поездки неизвестен.

Генерал, похожий на Деникина. Нет, вместе, общим напором! Это произведёт впечатление!

Брусилов. Без решения мы разойтись не можем. Моё мнение: ехать нужно одному Верховному. Коллегиальный приезд оставить на случай крайней необходимости.

Алексеев. Хорошо. Если давать бой, то сейчас и сразу. Капитан!

Адъютант. Слушаю, ваше высокопревосходительство.

Алексеев. Передайте, голубчик, депешу в Петроград: мы все едем, пусть собирают совещание с правительством и Советом.

Алексеев встаёт. Играет марш — проходит около минуты.

Судя по звуку и колебанию, поезд остановился. Алексеев выходит из вагона во тьму. Брусилов остаётся с адъютантом и манекенами генералов.

Брусилов. Всё это можно перенести, есть ещё надежда спасти армию и даже двинуть её в наступление, если только не будет издана декларация… Но если её объявят — нет спасения. И я не считаю тогда возможным оставаться ни одного дня на своём посту.

Аппарат Юза начинает работать. Ползёт лента. Офицер связи оживает.

Офицер связи. Сим доводится до вашего сведения, что постановлением Временного правительства генерал от инфантерии Алексеев освобождается от должности Верховного главнокомандующего. В должность Верховного главнокомандующего предписывается вступить генералу от кавалерии Брусилову. Подпись: военный министр Керенский.

Удар корабельной пушки.

Вагон гаснет.

Выбегает девочка в беленьком платьице.

Девочка. Мама сказала: наши пошли в наступление! Наши пошли в наступление! (Убегает.)

Винтовочные трески, перестук пулемётов, вой снарядов, грохот взрывов, крики и прочая музыка войны.

Всё погружается в непроглядную тьму.

Смена локомотивов.

О маршруте (пока стоим)

Теперь, когда в сём странном действе наступил перерыв, у нас есть возможность дать кое-какие комментарии. В первую очередь -

По поводу Литерного

Ко времени революции существовал парк царских вагонов — несколько десятков, — из которых формировались составы для поездок государя, его семейства и свиты. Вагон «их величеств» с кабинетом и спальней государя; вагоны для наследника и царевен; вагон-столовая (он же использовался для совещаний и заседаний); вагон-кухня; вагон для свиты; вагон для конвоя и слуг; вагон коменданта поезда; багажный вагон. Итого — восемь вагонов (иногда больше, иногда меньше). В 1915 году появился ещё вагон-гараж… Ради безопасности в путь отправлялись два одинаковых поезда: один настоящий, другой — двойник, маскировка; по дороге они менялись местами, так что угадать, в котором едет царь, было непросто. Всё это вместе называлось на языке железных дорог: «поезд литера А», «поезд литера Б». Сохранились фотографии царских вагонов снаружи и внутри, сохранились их описания, так что мы можем неплохо представить себе, как там что выглядело. Во время Мировой войны Николай II ездил много, особенно после того, как в августе 1915 года принял на себя бремя верхового главнокомандования.

Таким вот «Литерным А» он отбыл из Могилёва ранним утром 28 февраля 1917 года. Отчаливая от заснеженного перрона, поезд уносил милого мальчика Ники… Ах, простите, сорокавосьмилетнего измученного господина в полковничьем мундире из света станционных фонарей в морозную тьму, к неисповедимым страданиям, в подвал Ипатьевского дома, к Богу. Как будто нарочно кем-то прочерчен маршрут через станции с говорящими названиями: Могилёв — Лихославль — не доезжая Чудова — Дно…

В Литерном совершилось отречение государя. Литерным ездили министры Временного правительства, а после них — народные комиссары. В вагонных стёклах, успевших многократно отразить китель императора, шляпку императрицы, стройность придворных мундиров, теперь мелькали штатские шапки, пиджак Гучкова, френч Керенского, генеральские погоны со следами от содранных царских вензелей, фуражки со звёздами. По полам стучали лаковые штиблеты, сапоги всех видов и фасонов: солдатские, офицерские, кавалерийские с крагами; несколько раз прогрохотали матросские чоботы. Потом всё это затихло. Царские вагоны стали уходить в небытие. Последние два, свидетели небывалых, великих дел — в том числе и тот, что помнил отречение, — погибли как солдаты в 1941 году в огне Петергофа.

Новые лица

Совещание, которое мы наблюдали, действительно происходило 1 мая в Могилёве, только не в вагоне поезда, а в Губернаторском доме, где располагалась Ставка Верховного главнокомандующего. Из генеральских речей и реплик, слышанных нами, многое зафиксировано в подлинном протоколе. То, что выкрикивали солдаты, — тоже подлинное, из их личных и коллективных писем. Результатом совещания стала поездка генералов в Петроград и заседание в Мариинском дворце 4 мая, в котором участвовали: главковерх Алексеев, главкоюз Брусилов, глав-косев Драгомиров, главкозап Гурко, помглавкорум[3] Щербачёв, министры Временного правительства, среди коих председатель князь Львов и военный министр Керенский, представители Петросовета Церетели и Скобелев и прочая публика. Результатом этого заседания не стало ровно ничего. Генералы разъехались, министры разошлись, декларацию прав солдата приняли — Керенский подписал её и оформил приказом по армии и флоту.

Всё-таки результат, пожалуй, был. Все поняли, что никто ни с кем не сможет договориться. Правительство, Совет, генералы — суть вещи несовместные. И силы нет ни у того, ни у другого, ни у третьих. Кто же возьмёт власть?

Анархия или Бонапарт? Уж лучше Бонапарт с офицерским наганом в руках. Вернувшись в Могилёв, Алексеев приступает к созданию офицерской организации — такого вот ордена Меченосцев, который останется островом и твердыней военной силы посреди бушующего моря анархии. Седьмого мая в Могилёве открылся офицерский съезд. При участии Алексеева и, можно сказать, под его крылом был создан Союз офицеров армии и флота. Не это ли ядро будущей военной России? В 1812 году, спасаясь из русских снегов, Наполеон бросил на произвол судьбы солдат, но вытащил за собой костяк офицерства. И потом обрастил этот костяк новой мускулатурой — за три месяца создал вторую Великую армию, способную противостоять превосходящим силам противника и даже одерживать победы. Этот пример Алексеев хорошо помнил.

Но как работать с таким правительством, в котором половина министров — выдвиженцы ненавистного Совета, а вторая половина перед этим Советом дрожит? Да и надо ли подпирать военным плечом эту трухлявую постройку? Стратег Алексеев раньше многих других понял всю бессмысленность, всю обречённость Временного правительства. С Гучковым, урождённым богачом и думским вельможей, он мог ещё играть партию, но с Керенским — увольте. Увольте, да. Увольнение состоялось 22 мая — по взаимной неспособности главковерха и военного министра выносить друг друга.

Алексеев уходил, наверно, со странным чувством: то ли добровольно, то ли по принуждению, поймав жар-птицу и тут же выпустив её из рук… Впрочем, он успел окольцевать эту крылатую, и теперь держал её на тонкой, невидимой постороннему глазу ниточке… Так он, видимо, полагал.

Он, конечно, уходил, чтобы вернуться.

А что пришедший ему на смену Брусилов?

Между Алексеевым и Брусиловым — неприязнь. Они — противоположны. Алексеев — сын фельдфебеля, Брусилов — сын генерала. Алексеев рос в бедности, тянул лямку учебную, потом служебную в армии; Брусилов — «паж», то бишь, выпускник Пажеского корпуса, гвардеец, столичная штучка. Алексеев — невзрачный службист, Брусилов — светский обаятель. Алексеев в очках корпит над бумагами и картами; Брусилов на лихом коне красуется перед строем конно-гренадеров.

Неприязнь природная многократно усилилась в ядовитом дыму Мировой войны. Брусилов за Галицийскую битву получил Георгия 4-й и 3-й степени, Алексеев — 4-й. Этого простить никак нельзя: аристократ носит два белых крестика на груди и на шее, а истинный солдат — только один, на левой стороне кителя; притом ему-то, истинному солдату, ясно, что главная заслуга в той победе — его, а не аристократа. Ну и конечно, слава, доставшаяся аристократу в ходе летних сражений 1916 года, получивших от наёмных газетчиков наименование «Брусиловский прорыв». Уж Алексеев доподлинно знал, что весь «прорыв» свёлся только к взятию второстепенного Луцка, а наступление на стратегически важный Ковель было затоплено кровью собственных солдат, что этот половинчатый успех стоил такого количества жизней и военных ресурсов, какого хватило бы на три Русско-японских войны. И что, наконец, сверкающая мантия Брусилова — громовержца и победителя — была сшита его женой, талантливой пропагандисткой Надеждой Владимировной, имеющей хорошие связи в высшем обществе и в прессе.

Но это так, к слову. Это сейчас не важно. Алексеев прекрасно понимает, что ситуация в стране и в армии становится неуправляемой, что в правительстве одни демагоги, что новый военный министр — самовлюблённый крикун и что готовящееся наступление не принесёт славы Верховному главнокомандующему, кто бы он ни был.

Самое время отойти в сторону.

Что касается Брусилова, то он, наверно, надеялся на лучшее. Человек, почувствовавший вкус успеха, обретает неуёмную веру в себя и готов идти на штурм самых трудных высот.

И как может 63-летний генерал, осенённый крылом победы, отказаться от высшей военной должности? А вдруг для него написана роль Кутузова или Сципиона?

Генерал Антон Иванович Деникин

Александр Фёдорович Керенский

Террорист Борис Викторович Савинков

Перегон второй

Снова салон-вагон Литерного поезда, стол для совещаний (пока он пуст), столик стенографиста, за которым — Александр Блок. Перед ним раскрытая тетрадь.

Александр Блок. На заседании Чрезвычайной следственной комиссии для расследования преступлений царских сановников. Жарко и очень душно. Хочется спать. (Смотрит в тетрадь.) Записи от двадцать восьмого июня тысяча девятьсот семнадцатого года. Допрос генерала Иванова Николая Иудовича. (Читает.) Двадцать седьмого февраля вечером перед обедом генерал Алексеев сказал ему, что он назначен в Петербург. Пронеслось только известие, что Дума распущена. Государь сказал об этом после обеда («Там в запасных батальонах беспорядки и заводы бастуют»)… Еще разговор с царём в два-три часа утра двадцать восьмого февраля, перед самым его отъездом: «Завтра увидимся в Царском», двадцать восьмого февраля в тринадцать часов выехал из Могилёва с батальоном. В Царском должен был быть первого утром. (Поднимает глаза от записей.) Почему выбрал Царское? Хороший — дельный и добрый человек. Три Георгия. «Засим, ну-с, теперь-с». Морщит нос. Когда пробуют перебить, немножко сердится и машет руками, чтобы не мешали… (Снова погружает взор в тетрадь.) Вызвала императрица, интересуясь, где государь. При разговоре о «неудовольствиях» он повторял ей то же, что царю. «Боёв никаких разводить не нужно», — этим они руководились. Потом, вернувшись в Ставку, узнал, что на него и пулемёты готовили. «Оказывается, меня уже поставили в тупик на станции Сусанино», — со страшно добродушной улыбкой. В полночь с третьего на четвертое узнал об отречении в пользу регента. (Прерывает чтение, встаёт из-за стола, выходит вперёд, обращается куда-то поверх наших голов.) Десятое июля. Очень плохие слухи о прорыве в сто верст… Слухи и хороши и ужасны. Большое наше наступление на Северном фронте — и на Юго-Западном остатки одиннадцатой армии, отступившей, достреляны своими…

Пока он говорит, появляются два адъютанта и готовят вагон к совещанию: рассаживают манекены, раскладывают карты. Из глубины доносится грохот взрывов, выстрелы, брань, крики. Александр Блок пропадает во тьме. По вокзальному громкоговорителю передают телеграммы (на стене вокзала мелькают тени бегущих и падающих, беспорядочно стреляющих солдат).

Громкоговоритель (голосом Керенского). Сегодня великое торжество революции воскл! Русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление и доказала России и всему миру свою беззаветную преданность революции и любовь к свободе и родине — тэ-чека. Пренебрегая небольшими группами малодушных в немногих полках и оставляя их с презрением в тылу — зэпэтэ, свободные русские воины утверждают своим наступлением новую, основанную на чувстве гражданского долга дисциплину — тэчека. Прошу срочно разрешить мне вручить от имени свободного народа полкам, участвовавшим в бою, красные знамёна революции — воскл! Александр Керенский.

Громкоговоритель (другим голосом). Наступательный порыв быстро исчерпался, большинство частей находится в состоянии всё возрастающего разложения, уговоры и убеждения потеряли всякую силу, на них отвечают угрозами, иногда даже расстрелом. Некоторые части самовольно уходят с позиций, не дожидаясь подхода противника… При первых выстрелах неприятеля наши части нередко бросают позиции… На протяжении сотни вёрст в тыл тянутся вереницы солдат-беглецов с ружьями и без них, здоровых, бодрых, потерявших всякий стыд и чувствующих себя совершенно безнаказанными… Сегодня главкоюзом и командармом-11 отданы приказы о стрельбе по бегущим. Комитет одиннадцатой армии.

Совещание, как в недавно виденной нами сцене, за тем же столом, только на председательском месте не Алексеев, а Брусилов. За его спиной портрет Керенского, по обе стороны которого выстроились два адъютанта.

Адъютант справа. Совещание, бывшее шестнадцатого июля тысяча девятьсот семнадцатого года в Ставке Верховного главнокомандующего.

Адъютант слева. Присутствовали: министр-председатель, военный и морской министр Керенский, Верховный главнокомандующий генерал Брусилов, состоящий в распоряжении военного министра генерал Алексеев, главнокомандующие и начальники штабов фронтов.

Адъютант справа. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Корнилов отсутствовал по причине невозможности оставить руководство войсками, находящимися в тяжёлом положении. Вместо него — комиссар Юго-Западного фронта Савинков.

Адъютант слева. Совещание началось в пятнадцать часов сорок минут. (Громким шёпотом.) Керенский опоздал на целый час! (Снова адъютантским голосом.) Продолжалось более семи часов.

Керенский (его самого не видно, но голос через громкоговоритель исходит от его портрета, который подсвечивается огнями разных цветов и оттенков). Настоящее совещание созвано по моей инициативе. Временному Правительству необходимо выяснить следующие три вопроса. Первое: военно-стратегическую обстановку, дабы иметь возможность своевременно подготовить население к событиям ближайшего будущего. Второе: общую обстановку, чтобы быть ориентированным при предъявлении требований и просьб к союзникам. И третье: правительство должно знать, какими мерами, по мнению присутствующих, можно восстановить боеспособность армии. (С пафосом.) Мы объединены общей мыслью спасти Родину и не отдать завоевания, сделанные русским народом!

Брусилов. Чтобы вернуть боеспособность армии, надо дать дисциплину войскам. Ведь теперь надо сутки и более, чтобы уговорить части идти выручать товарищей. Во время последних боёв войска торговались, митинговали целыми сутками и иногда выносили решения не идти на помощь соседним частям. В результате — полная неудача. Без всяких разговоров, при малейшем нажиме, дивизии разбегались, не слушая ни уговоров, ни угроз. Считаю, что первым вопросом следует поставить третий, указанный господином министром-председателем: разобрать меры, необходимые для восстановления боеспособности армии. Попрошу высказаться присутствующих, начиная с младшего. Вам слово, Антон Иванович.

Деникин (говорит сначала сдержанно, потом всё более отчаянно, до крика, размахивая руками). Буду говорить резко, но как я говорил при самодержавии царей, так буду говорить и при самодержцах революции. Я застал Западный фронт в полном развале. Сорок восемь батальонов отказались идти в бой. Один из трёх ударных корпусов разворачивался две-три недели, другой совсем не развернулся. Я решил наступать, невзирая ни на что. Я снял всё негодное с фронта (всего до тридцати тысяч) и отвёл в тыл. Двадцатый корпус был двинут мной на смену правофлангового корпуса — я его считал лучшим, однако как только он получил боевой приказ… Одна из его дивизий в первую же ночь прошла тридцать вёрст, а потом вернулась в своё первоначальное месторасположение. Другая дивизия вовсе отказалась наступать. В частях — неповиновение, разбои, грабежи; опустошались винокуренные заводы.

Адъютант справа. Телеграмма комиссара Западного фронта Верховному главнокомандующему и военному министру. Беспорядки в Ржеве ликвидированы…

Адъютант слева. Во время беспорядков разграблено двадцать тысяч вёдер водки, и пришлось уничтожить за отсутствием хранилищ пять тысяч ведер. Остальные водка и спирт перекачены в цистерны и помещены в надёжное здание.

Адъютант справа. Против ослушников было прибегнуто к вооружённой угрозе без применения оружия.

Адъютант слева. Подпись: комиссарзап Жданов.

Деникин (распаляется всё больше, выбегает из-за стола, кричит уже не совещанию, а нам, отчаянно жестикулируя). Разлагающий армию элемент — это комиссары и комитеты! Восьмого июня фронтовой комитет вынес резолюцию не наступать, восемнадцатого июня вынес резолюцию наступать! За десять дней совершенно перекрасился! Комитет второй армии: первого июня решил не наступать, а двадцатого июня — наступать! Минский комитет большинством — сто тридцать два против семидесяти двух голосов вынес резолюцию не наступать, указывая на то, что наступление есть измена революции! Комитеты недопустимы! Комитеты смещают начальников! В Первом Сибирском корпусе сместили командира корпуса, начальника штаба корпуса, начальника Первой Сибирской дивизии. Я не допустил этого смещения, но командир корпуса, придя ко мне, плакал, рыдал, и мне пришлось позволить ему уйти.

Брусилов. Работа комитетов и комиссаров не удалась, они заменить начальников не могут.

Тут оживает за столом гибкая спортивная фигура во френче военного типа без погон; над фигурой — хорошо посаженная голова с физиономией благородного англичанина; небольшие усики, тёмные пристальные глаза и нарождающаяся лысина.

Это комиссар Юзфронта Савинков.

Савинков. Комитеты осуществляют законные права солдат как российских граждан! Посмотрите, как они поддерживают главкоюза Корнилова!

Деникин. У меня есть статистические данные — на фронте было шестьдесят случаев свержения начальников!

Савинков. Русская армия — армия демократическая, республиканская; высший же командный состав назначен ещё старым правительством.

Портрет Керенского. Кто первый усмирил сибирских стрелков? Кто первый пролил для усмирения непокорных кровь? Мой ставленник, мой комиссар.

Савинков. В седьмой армии комиссар остановил пятнадцать тысяч дезертиров. Без комиссаров обойтись нельзя! Пока в России есть революционная власть, должны быть глаза и уши у этой власти.

Деникин. Глаза и уши! Вспомните, как в семьсот третьем Сурамском полку избили депутацию Соколова! Военный министр тогда послал сочувственную телеграмму…

Адъютанты оба, как по приказу, разворачивают газеты. Далее читают и разыгрывают читаемое как сценку — при участии Деникина.

Адъютант справа. «Петроградская газета» от двадцать третьего июня. «Из Петрограда на днях на Западный фронт приехали, с целью убедить колеблющиеся части в необходимости наступления, члены Исполнительного комитета Петросовета присяжный поверенный сенатор Николай Соколов и три солдата — Вербо, Розенберг и Ясайтис».

Деникин. Этот Соколов, говорят, чуть ли не сам писал первого марта в Таврическом дворце чудовищный «Приказ номер один»! «Винтовки и пулемёты под контролем ротных и батальонных комитетов»!

Адъютант слева. «В восемь часов вечера на поляне открылось общее собрание полка… Первую речь, длившуюся более часа, произнёс Соколов, а за ним говорил Вербо. Речи касались вопроса о необходимости единения; указывалось, что отказ от поддержки наступающим и проливающим свою кровь войскам равносилен измене нашим братьям. Речи были выслушаны внимательно, но с явным недружелюбием».

Адъютант справа. «Товарищи! Седьмая и одиннадцатая армии перешли в наступление, исполняя свой долг перед родиной и свободой. Наступление сопровождается крупным разрастающимся успехом. От имени Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов обращаюсь к вам с просьбой также выполнить свой долг!»

Адъютант слева. «Оратора прерывают: “Какой долг? Идти в наступление?”»

Адъютант справа. «Да, — заявил Соколов, — выступить против врага».

Адъютант слева. «К сенатору-депутату подбежал солдат. “Хорошо! Пойдём вместе! Вот тебе каска, чтобы пуля не прошибла”, — закричал он и с силой ударил Соколова каской по голове».

Адъютант справа. «Соколов упал оглушённый. На него набросились солдаты и начали бить чем попадя».

Адъютант слева. «Крикнули по адресу Вербо, солдата, бывшего в солдатской форме: “Это не солдат, а переодетый офицер!” И все бросились избивать делегатов».

Адъютант справа. «Вербо от удара свалился; дальнейшее избиение его было остановлено группой солдат. Тогда набросились на Соколова. Его поволокли в сторону и стали бить по голове. Через минуту он уже был весь покрыт кровью».

Деникин (с издёвкой). Как в приказе номер один: «Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов воспрещается!»

Адъютант слева. «Когда Соколова уводили, один солдат схватил табурет и бросился за ним, чтобы ударить его по голове. Делегат Ясайтис бросился за солдатом, чтобы помешать ему, но тот в это время споткнулся, упал и больше за Соколовым не гнался».

Адъютанты становятся по местам. Деникин садится. Повисает тягостная пауза. Портрет Керенского меркнет. Слышно нервное постукивание пепельницей по столу. Это нервничает Брусилов.

Савинков. Главнокомандующий Юзфронта Корнилов требует восстановить на фронте смертную казнь.

Деникин (снова вскакивает; дальнейшие его речи — то к нам, то к портрету Керенского, с патетическими жестами, беготнёй и даже паданьем на колени). А ведь это комиссары — Соколов, Вербо, они хоть под защитой ваших советов и комитетов. А офицеры? А генералы? Я приведу случай. Скромный герой, безрукий, генерал Носков… Помню его в Карпатах, у Лутовиско, в бою за высоту восемьсот три, по пояс в снегу, отвесные скалы… Потерял руку, но в строю остался… Вот этого героя вызвали для объяснения две роты — и его убили. Предательски, выстрелом в затылок! Я спрашиваю господина военного министра, обрушился ли он всей силой своей власти на убийц генерала Носкова, послал ли он телеграмму соболезнования убитой горем семье героя?

Портрет Керенского. Не буду отвечать на нападки. Что я не послал сочувственную телеграмму семье Носкова — это промашка с моей стороны. Но утверждать, будто я хочу унизить командный состав… Это несправедливо!

Деникин. Офицерский состав находится в ужасном положении… Этот ваш депутат Соколов после объезда армии, когда чуть жив остался, сказал: «Я и предполагать не мог, что офицеры такие мученики».

Савинков. Мученики… Церковное слово.

Деникин. Да, они — мученики… Их оскорбляют… их бьют. Да, их бьют. Они, спрятавшись в своих палатках, рыдают, но этого не скажут. Их убивают.

Савинков. Что ж — убивают… Всех нас могут убить. (Обращается к нам через головы генералов.) Меня убьют, Корнилова, Духонина убьют, Брусилова ранят осколком снаряда, выпущенного из русской пушки… Мы здесь, чтобы убивать и быть убитыми… Простите, я отвлёкся. Генерал Корнилов требует восстановить смертную казнь.

Деникин (разошёлся совсем, ораторствует как на митинге, или, вернее, как на похоронах). Есть только один честный выход для офицера — это смерть. Приходится читать такие донесения: «Цепь поднять не удалось. Все офицеры, рассыпавшись в цепь, около двадцати человек, пошли в атаку на редут. Никто из них не вернулся…»

Пусть кровь их падёт на головы их вольных и невольных палачей!

Портрет Керенского. Не отвечаю на нападки! Не буду вступать в политический спор! Здесь не место для сведения счётов с нынешней политической системой! О, я понимаю: многие не могут помириться с современным положением дел! Такие стремятся, стремятся вернуться к старому… Но у русского народа хватит сил для борьбы с попытками возвращения к старому порядку!

Деникин. Ведите Россию к правде и свету под красным знаменем свободы, а нам дайте возможность вести наши войска под нашими старыми знамёнами, овеянными победами!

Портрет Керенского. Губители революции!

Деникин. Губители армии!

Брусилов. Господа, не бранитесь, это ведь совещание в Ставке!

Портрет Керенского (говорит, как будто выступает по радио). Если принять максимальную программу генерала Деникина, то надо ожидать громадных беспорядков. Я лично ничего не имею против. Да! Заявляю перед всеми: я готов хоть сию минуту сложить с себя должность военного и морского министра! Отозвать комиссаров! Закрыть комитеты! Но я убеждён, я знаю, что завтра же начнётся в России полная анархия и резня начальствующих лиц. Такие резкие переходы не могут иметь места!

Савинков. Демократическая армия должна быть построена на доверии. Она составлена из свободных граждан Российской республики, а командный состав поставлен ещё старым правительством. Я верю, что наша армия вновь станет боеспособна, и моя надежда на младший командный состав. Я верю, что молодое поколение возродит нашу армию. Генерал Корнилов требует смертную казнь.

Портрет-радио Керенского. Я объехал фронт не только чтобы устраивать митинги, но и потому, что большинство командного состава не могло обходиться без посторонней помощи. Вы попрекаете меня декларацией прав солдата. Говорил и повторяю: если бы я был в своё время военным министром, то декларации не было бы. Но к моему вступлению в министерство декларация была уже выработана, и я принуждён был её подписать. Ставя выше всего интересы Родины и революции, я не мог поступить иначе. В настоящее время Россия спасается не только репрессией, но другим — и я верю в разум, совесть и патриотизм русского народа! В энтузиазм! И всё это нельзя приносить в жертву ради железной дисциплины.

Савинков. Введение смертной казни признаю необходимым на театре военных действий, но не только против солдат, но и против начальников!

Деникин. Не только на театре военных действий, но и в тылу! И для гражданских, которые разлагают армию!

Брусилов. Дисциплина в армии должна быть восстановлена. Власть начальникам должна быть дана.

Адъютант справа. Совещание закончилось…

Адъютант слева…в двадцать три часа.

Портрет Керенского гаснет и пропадает. Деникин уходит в темноту. Адъютанты утаскивают манекены остальных генералов. В вагоне остаются Савинков (в тени, на диване) и Брусилов.

Брусилов (выходит вперёд и обращается к нам). Вышло не совещание, а прямо руготня… Керенский мне говорил за обедом, что просит меня приехать в Москву, где будет общегосударственное совещание. Но я ему ничего на это не ответил, чувствуя, что это с его стороны обман и что моя песенка спета. Я не хотел уходить в отставку, считая, что было бы нечестно с моей стороны бросить фронт, когда гибнет Россия… Так я напишу в своих мемуарах через шесть лет. Год назад был государь, была империя и было наступление, принесшее мне славу. А что сейчас? Провал и катастрофа со всех сторон. Не хочу, не могу уходить с позором! Уходить в никуда! Туда, где меня ранит нелепым осколком русского снаряда, который влетит в окно московского дома! Туда, где я буду медленно и скучно умирать, как пёс на поводке у новых хозяев, в несуществующей должности «для поручений при Реввоенсовете Республики»… С первого дня войны и до дня моего увольнения, в течение ровно трёх лет, я ни разу никуда не отлучался ни на один день, исполняя бессменно свои тяжёлые обязанности… Это тоже фраза из мемуаров.

Аппарат Юза начинает стучать. Брусилов берёт ленту и читает.

Брусилов. «Семнадцатого июля. Временное правительство постановило назначить вас в своё распоряжение. Верховным главнокомандующим назначен генерал Корнилов. Вам надлежит, не ожидая прибытия его, сдать временное командование начальнику штаба Верховного главнокомандующего и прибыть в Петроград. Министр-председатель, военный и морской министр Керенский».

Выстрел корабельной пушки. Тьма. Играет смесь Марсельезы и «Яблочка». Снова свет.

Внутренность вагона превращается в кабинет фешенебельного ресторана. Диван, кресла, столик, сервированный на три персоны. На диване — Савинков; он просматривает какие-то бумаги, делая в них пометы. Потом бросает бумаги, встаёт и начинает расхаживать. Он имеет вид математика, погружённого в сложные расчёты.

Савинков. Раз, два… Четыре… Этот не пойдёт. Восемь… А если Семёновский полк?.. Тринадцать. Третий кавкорпус… Крымов? Крымов… Захочет сам царствовать и всем владеть… Но необходим… Использовать — использовать и выбросить. Та-ра-рам, ти-ри-рам. (Обращается к нам.) Корнилов — Верховный; хорошо. Керенский — народный вождь… Сдюжит? Нет, пожалуй, скиснет. Ну, на некоторое время хватит. Эти двое — как волк и медведь в одной упряжке. А я — над ними, я должен их соединять и ими управлять. Триумвират. Триумвират спас Рим. Керенский — Красе, Корнилов — Помпей, а я — Цезарь. (Делает вид, что на нём тога и принимает позу Цезаря.) А ведь я чем-то похож на Гая Юлия. А? В моём профиле ведь есть что-то цезаревское, правда ж даже эта лысина… Чтобы скрыть её, я надвигаю на лоб фуражку, а Цезарь носил лавры. В сорок лет он стал консулом, мне тоже тридцать девятый год.

Адъютант, превратившийся в официанта (в дверях). Разрешите побеспокоить? К вам дама.

Савинков. Да, да, я жду её. Пусть войдёт.

Адъютант-официант. Баронесса Эмма Дикгоф-Деренталь!

Входит молодая эффектная особа лет двадцати. Она в тёмно-сером шифоновом платье, обшитом стеклярусом, и в широкополой парижской шляпке. Савинков меняется: его движения становятся упругими, задумчивое выражение исчезает, лицо приобретает твёрдые очертания.

Савинков (подходит к даме, берёт её за руку). О, Любовь, как я рад, что вы удостоили меня этого счастья… (Целует руку.) Прошу вас, хоть это место и недостойно вас, но здесь довольно уютно.

Эмма-Любовь. Благодарю…

Савинков. Нет, это я благодарю вас. Прошу, вот кресло, быть может, оно окажется способными приютить вашу прелестную фигурку.

Эмма-Любовь. Ах, Борис Викторович, что вы, не стоит так беспокоиться.

Савинков. Не только стоит, но в этом весь смысл моей жизни — беспокоиться о вас. Поверьте старому бомбисту, на чьих руках кровь господина министра Плеве и великого князя Сергия, а на совести — много невинных жертв. Ах, Егорушка Созонов, весь израненный — как сейчас его вижу… Ах, бедный повешенный Янек Каляев…

Эмма-Любовь. О господи, как это страшно… Не пугайте меня, милый Борис Викторович.

Савинков. Что вы, что вы, Любовь, мы, террористы, самые нежные существа на свете, когда на нас смотрят такие чудные глаза, как ваши.

Эмма-Любовь. Борис Викторович, это дурной тон — говорить замужней даме такие комплименты.

Савинков. Дурной тон? Я не светский человек, я солдат революции и немного поэт, и я говорю то, что чувствую. Официант, розы! (Адъютант-официант появляется в дверях с двумя огромными розами: в правой руке белая, в левой — пунцовая. Подаёт их Савинкову.) Пусть эти цветы украсят нашу встречу. Белая — в память о нашем знакомстве три года назад в Париже. (Кладёт розу на стол перед Эммой слева.) Красная — как предвестие нашего общего будущего. (Кладёт справа.)

Эмма-Любовь. О, Борис Викторович, что же это… Право, я польщена…

Савинков. Эти два цвета — чистота моего сердца и кровавый мой жизненный путь — они перед вами, вместе со столовым прибором… Они ждут ваших рук — и я тоже. (Целует её руку.)

Эмма-Любовь. Право, это невозможно… Мой муж что-то задерживается.

Савинков. Ваш милейший муж и мой друг задержится несколько дольше, чем вы полагаете. Я попросил моего адъютанта заняться с ним подготовкой статьи о наших взаимоотношениях с союзниками — это срочно. Они будут заняты ещё часа три.

Эмма-Любовь. Вы ужасно хитры… И хорошо ли это?

Савинков (целует её руку). Не хитрость, Эмма, не хитрость, а справедливость. Ну что ваш муж? Вы знаете, как я ценю его — он незаменимый соратник в делах партии. Но что он, и кто вы! Признайтесь, вы вышли за него не по любви.

Эмма-Любовь. Ах, что же это! Вы меня искушаете!

Савинков. Бросьте, Эмма, что за обман самой себя! Спросите любого стороннего человека — всяк вам скажет, что вы и ваш муж не пара.

Эмма-Любовь. Замолчите.

Савинков. Вы, юная семнадцатилетняя танцовщица, девочка из хорошей семьи, вышли за него, потому что он благородный человек и избавит вас от обычной судьбы танцовщиц. Но он уже сделал своё дело, и вы свободны.

Эмма-Любовь. Зачем вы мне это говорите?

Савинков. Всякий человек должен быть свободен!

Эмма-Любовь (порывается встать). Мне, наверное, надо уйти.

Савинков (целует её руки). Никуда вы не уйдёте.

Эмма-Любовь. Почему?

Савинков. Потому, что я этого не хочу.

Эмма-Любовь. Вы негодяй… Вы ужасный, страшный искуситель.

Савинков. Вот видите, я вам нравлюсь. Послушайте, Эмма, или всё-таки лучше Аюбовь — буду вас так называть — я скоро приду к власти. Я уже близок к власти и скоро схвачу её за шиворот. Тогда я переверну мир. Я стану во главе великой России, я сокрушу наших врагов, немцев, кайзеров, мировую нечисть. Все царства земные покорятся мне, а я сгребу их в эти ладони и швырну к вашим ногам… Мы полетим с вами на аэроплане, и вы увидите весь мир у своих ног. Петербург, Париж, Лондон, звёздное небо… Только мы и звёзды! Меня скоро назначат военным министром.

Эмма-Любовь. Ах вон что! Вот почему вы в таких приподнятых чувствах.

Савинков. Да. Но это не отменяет того, что я вам сказал. Положение наше шатко, но я надеюсь на свою судьбу. Я сейчас даже физически ощущаю силу, которая поднимает меня над землёй, несёт меня к высшей власти… Любовь, я вас никуда не отпущу! Официант! Неси, голубчик, шампанское! Вы знаете, Любовь, здесь, невзирая на запреты, подают шампанское — в бутылках с лимонадными этикетками. Забавно, не правда ли?

Эмма-Любовь. Чего вы от меня хотите?

Савинков. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне! (Страстный и долгий поцелуй.)

Эмма-Любовь. А как же шампанское?

Савинков. Теперь нам есть за что выпить. (Пьют.)

Эмма-Любовь. Ещё!

Савинков. За будущее!

Он и она выходят с бокалами на передний план. Ресторанный кабинет за их спинами темнеет.

Эмма-Любовь. Как это всё не вовремя получилось. Я теперь буду спутницей Бориса во всех его неудачах, метаниях, в бесконечном беге революции. Никакой власти, никаких звёзд, а только переезжать, скрываться… Погоня, страх, жизнь по поддельным документам, нелепость эмиграции… Удивительно, но муж мой, этот чудак, будет сопровождать нас — из преданности мне и Борису или надеясь отомстить? — будет сопровождать нас до самого конца. А конец настанет через шесть лет: нелегальный переход через границу в Советскую Россию и внезапный арест. Кое-кто думает, что это мы с мужем выдали тогда Бориса агентам гэ-пэ-у. Может быть, оно действительно так…

Савинков. Мой старший сын Виктор будет расстрелян через десять лет после моей смерти. Дочь Татьяна переживёт ссылку, вернётся, потом последует за репрессированным мужем, следы её затеряются в норильской пурге. Но больше всего меня мучает и жжёт не это, и не память о тех людях, которые верили мне, шли, куда я укажу им, и которых я одного за другим отправлял на смерть. Меня мучает бессмысленность конца: скучный советский суд, бесславные признания, глупое и фальшивое раскаянье, и потом это чёрное окно Лубянской тюрьмы, с которого я полечу вниз на грязный тюремный асфальт. И ещё — как это ни странно, Эмма-Любовь, — меня мучает то, что ты будешь умирать, всеми брошенная, раздутая водянкой старуха, в дощатой развалюхе в каком-то овраге на окраине Мариуполя, и даже агенты кэ-гэ-бэ не поинтересуются о тебе.

Эмма-Любовь. Выпьем! За будущее!

Савинков. За будущее!

Уходят во тьму. Кабинет — то ли в Литерном поезде, то ли в ресторане — высвечивается снова. Человек, похожий на Савинкова, возвращается из небытия с гитарой, усаживается на диван. Он наигрывает и напевает на мотив ресторанных куплетов того времени (при этом поезд трогается и вагон начинает покачиваться в такт песне).

Комиссарик Ставки Савинков,

что сидите нога на ногу,

в сереньком английском френчике,

с пальчиком на револьверчике,

в сапогах, вверху зауженных,

в бриджах, свежеотутюженных,

с папиросочкой дымящейся —

как актёрочка гулящая?

Вы сегодня в славе, Савинков!

На волосиках — роса венков.

Вам — хоть хлебом не кормите их —

внемлют барышни на митингах.

Не шампанского, не ренского —

Савинкова да Керенского

ждут к застолью шкеты светские:

юнкерские и советские.

Быстро тают паруса веков.

Скоро там вам встреча, Савинков,

где убийцы с убиенными,

безоружные с военными,

боевик с мальчонкой взорванным,

Плеве об руку с Созоновым,

Цезарь с Брутом, Каин с Авелем,

Сергий с Янеком Каляевым.

Что же с вами стало, Савинков,

Что ж так выбелилась сталь висков?

Что ж глаза, две капли чайные,

опрокинулись в отчаяние?

Что же им во тьме привиделось?

Что с окна в тюрьме летите вниз?

Там вас ждут — а лица чёрные —

ваши дети обречённые…

Что ж вы губы искусали в кровь,

поздний гость Лубянки Савинков?

Скрежет тормозов. Удар. Звон разбитых стёкол. Шум выпускаемого локомотивом пара.

Вагон гаснет. Высвечивается перрон с вывеской «Полоцк». На перрон выбегают адъютанты, телеграфисты, солдаты, матрос и девочка в белом платьице.

Первый адъютант. Вернувшись поздно с объезда полков, военный министр выехал в два часа шестого июля через Полоцк-Невель в Петроград.

Второй адъютант. В шесть часов тридцать минут поезд подходил к станции Полоцк, где на пути следования стоял готовый для смены паровоз.

Первый телеграфист. При спуске к станции поезда министра машинист пытался уменьшить ход, но тормоза не работали, машинист дал контрпар.

Второй телеграфист. Тяжёлый поезд министра остановить не удалось. Значительно уменьшенным ходом поезд ударил по паровозу, стоявшему на пути.

Солдат в папахе. В результате салон-вагон министра врезался в багажный вагон, находившийся между паровозом и салон-вагоном.

Солдат в фуражке. В салоне выбиты стёкла, исковеркан балкон.

Матрос. Министр проснулся.

Первый адъютант. В поезде министра никто не пострадал за исключением двух железнодорожных служащих. Причина крушения точно не выяснена.

Второй адъютант. Полагают недосмотр исправности работы тормозов на предыдущей станции машинистом. Поезд министра проследовал дальше.

Девочка. Ой, мамочка, страшно!

Всё гаснет.

Смена локомотивов.

О маршруте (пока стоим)

Интересно, что чувствуют люди в поезде, сошедшем с рельс? Или нет, это слишком быстро; а вот что чувствуют в самолёте, который падает и вот-вот начнёт разваливаться?

В июле семнадцатого — Россия была поездом в момент слетания с рельс и самолётом-гигантом в начале падения с одиннадцатикилометровой высоты. Что чувствовали сотрясаемые в её корпусе сто пятьдесят миллионов человек?

То же, что и всегда.

«Как во дни перед потопом, ели, пили, женились и выходили замуж до того дня, как вошёл Ной в ковчег, и не думали, пока не пришёл потоп и не истребил всех…»

Моя бабушка только-только окончила предпоследний, седьмой класс гимназии и готовилась к восьмому, за которым маячило что-то не очень определённое: университет. Её отец, мой прадед, уходил по утрам на службу (добираться долго: из Дачного на Невский, на поезде, потом на трамвае); моя прабабушка, прощаясь, поправляла ему галстук и одёргивала пиджак, не ведая, что через два года этот пиджак и галстук вместе с их носителем пропадут без вести в кровавом тумане Гражданской войны. Мой дед совсем недавно сделал предложение яркоглазой избраннице Ольге и смущённо и нервно обсуждал с родственниками последствия этого события. Его первый брак продлится те же два года и будет упразднён революцией вместе с родительским имением и привычным достатком. Потом, когда-то (когда — никто не знает), будут годы труда и голода, встреча с моей бабушкой (успевшей-таки окончить гимназию в ледяном восемнадцатом году); будет странная жизнь под грифом «лишенец», рождение дочери (моей матери), вызовы в какое-то эн-ка-вэ-дэ, обыски, арест, освобождение, блокада, смерть. И совсем уже потом — появление на свет внука, то есть моё появление. Обо мне он узнает только там, перед престолом Вечного Судии, по молитвам моим о нём…

18 июля 1917 года петроградская публика заглядывалась на афиши. Зоологический сад предлагает ежедневное обозрение зверей — 54 копейки, детям и солдатам — 35 копеек. В театре «Летний Буфф» (Фонтанка, 114) сегодня и ежедневно — «Сильва» («Дитя шантана»); на первом действии на площадке среди публики — танец шансонеток; соло на скрипке — Жорж Буланже. Рядом, в Стеклянном театре — «Любовные шалости», начало в восемь с половиной часов вечера. А в Измайловском саду, за деревьями коего кокетливо прячутся «Буфф» и «Стеклянный», — с шести вечера гулянье. На бенефис какой-то Наровской дают «Король веселится»; ресторан открыт с двух часов. Что ещё? «Привал комедиантов»: «Странствующий школьник в раю». Вилла Родэ: «Девственная супруга, или Ночное происшествие». Театр-кабаре «Би-ба-бо» (Итальянская, 19, в подвале «Пассажа»): «Песенка о Ленине», «Лекарство от девичьей тоски», «Адам и Ева», «Кусочек пляжа», балет и многое другое. Начало программы в двенадцать часов вечера.

Часть афишных глупостей не видна: поверх наклеены листовки. «Ко всему крестьянству России. Всероссийское крестьянство призывается на съезд…» «От Литейной районной Думы. Граждане Литейного района! Тяжёлые дни переживает наш город… Не поддаваться панике… Сохранять спокойствие…» «Воины революционной России! Будьте друзьями свободы и порядка!» «Военный союз личного примера. Граждане! Товарищи! Братья! Спасайте Родину! Спасайте армию! За свободу! За победу!»

А вот вершина пафоса и стиля:

«Граждане! В невыносимо тяжёлые дни, переживаемые народом российским, когда Вильгельм стучит своим бронированным кулаком в слабо прикрытые ворота России, когда разбойные полчища германских империалистов всей тяжестью обрушились на КРАСНЫЕ ЗНАМЕНА НАШЕЙ МНОГОСТРАДАЛЬНОЙ РОДИНЫ, мы, георгиевские кавалеры, привыкшие доказывать любовь к стране своей — бросаем боевой клич: ВСЕ К ОРУЖИЮ!»

А вот в газетах. Сегодня публикуется письмо Н. И. Астрова, Н. М. Кишкина и В. Д. Набокова об условиях их вступления в состав Временного правительства. А. Ф. Керенский возвратился в Петроград. В Рижском заливе отряды неприятельских гидроаэропланов совершили налёты на рейды острова Цереля и Аренсбург. Обстрелянные огнём судов флота и батарей, аппараты скрылись. Далее. Петроградский союз охотников (Морская, 13) объявляет, что право пользования охотой в удельных и казённых лесах всей Петроградской губернии на организованных и демократических началах Министерство земледелия предоставило этому самому союзу охотников; список угодий будет объявлен вскоре. В синематографе «Паризиана» (Невский, 80) ввиду большого успеха демонстрируется «Таинственное убийство в Петрограде. Сенсация. В четырёх частях. Из недавнего мрачного прошлого», фильма Николая Минервина (это якобы об убийстве Распутина). Мыло мраморное предлагает контора «Бромберг», Уродонал Шателена растворяет мочевую кислоту; продаётся во всех аптеках; избегайте подделок. Принимается подписка на ежедневную газету «Сила земли» до конца года. Более актуально: продаются 60 000 штук топоров. Спешите уже теперь с запасами фонарей для улиц. Желаю продать регулятор давления. За серебро плачу дороже всех: Троицкая ул., 26. Столяр: прихожу на дом. Обойщик, дёшево обиваю мебель.

«Глотатели пустот — читатели газет».

Мебель, починенная этим обойщиком, — сгорит ли она через полтора года в прожорливой утробе печки-буржуйки или переживёт своих хозяев и мастера на десятилетия? Может, она и сейчас сохнет в какой-нибудь затерянной петербургской квартире? Надолго ли исцелил больного уродонал Шателена? Понадобится ли регулятор давления новому владельцу? Удастся ли вам поохотиться в удельных и казённых лесах Петроградской губернии?

Скоро, скоро конец, а вы и не подозреваете об этом.

Генерал Александр Михайлович Крымов

Генерал Лавр Георгиевич Корнилов

Перегон третий

Стена вокзальная, часы. По перрону слоняются солдатские тени, а также тени в платках и длинных юбках. Среди первых — солдат в фуражке с гармонью и солдат в папахе. Под часами, прислоняясь к столбу, стоит особа в платке и длинной юбке, лузгает семечки и сплёвывает шелуху на перрон. Это, конечно, Катя (Катька, Катерина). Лузгая, напевает что-то невнятное.

Катя.

Все вагончики зелёны,

А последний — синенькой.

Ой, не в этом ли вагоне

Укатил мой миленькой…

Тьфу, горькая попалась. (Увидела солдата.) Эх, гармонь, гармонь, гармонь, золотые клавиши…

Солдат в фуражке.

Эх, играй, моя гармошка,

На двенадцать клавишей.

Отдохну теперь немножко,

Откормил на фронте вшей.

Здравия желаю, барышня. Я вижу, вы что-то скучаете? Может, желаете с солдатом познакомиться?

Катя. Ничего я не скучаю, так, стою тут. А вы солдат с фронта?

Солдат в фуражке. Как же! Семьсот третьего пехотного полка. Под немца ходил и под австрийца. А лучше вас ничего не видал.

Катя. Что вы глупости говорите. А вы на аэроплане летали?

Солдат в фуражке. На аэроплане… А семечек не позволите? На аэроплане, нет, не летал, врать не буду. А газами был отравленный и огнемётную струю видел.

Катя. Скажите, как интересно.

Солдат в фуражке. Интереснее некуда. Только вам не пожелаю. (Некоторое время вместе грызут семечки.) Разрешите закурить?

Катя. Курите, что ж.

Солдат в фуражке (свёртывая самокрутку). Да, много чего видел. А к вам как обращаться? Розалия? Матильда?

Катя. Хи-хи. Придумаете тоже! Екатерина Алексеевна.

Солдат в фуражке (закуривает). Как императрица, значит. Так вот, Екатерина Алексеевна, много чего на фронте было. Под чемоданы попадал даже.

Катя. Это как это?

Солдат в фуражке. Это снаряды такие немец кидает — мы их чемоданами называем, потому что большие. В человека попадёт — мокрого места не останется. А вы, Катя, скажем, далеко живёте?

Катя. А вам зачем?

Солдат в папахе (подходит, выплясывая).

Эх, яблочко

Укатилось в воду!

Надоело воевать

Нашему народу!

Что, брат, хватит врать! Это он, барышня, врёт всё, вы его не слушайте.

Солдат в фуражке. А тебе чего надо? Ишь ты! Откуда взялся!

Солдат в папахе. Ладно, не сердись, братишка, шучу я, потому что мне весело. Войне конец и революция полная.

Солдат в фуражке. Конца войне что-то не видно.

Солдат в папахе. Да что уж — обратно в окопы пойдём, что ли? Не загонишь.

Катя. А генералы прикажут?

Солдат в папахе. А на штык их всех, генералов с офицерами, да с комиссарами, да с правительством.

Катя. А вы, что ли, с фронта?

Солдат в папахе. Как же, с фронта, сорок пятой роты тыща первого полка генерала Удиралова. А семечек не отсыплете ли?

Солдат в фуражке. Дезертир он.

Солдат в папахе. А ты не дезертир? Теперь нету дезертиров — все свободные люди.

Солдат в фуражке. Видал, как таких под Волочиском ударники расстреливали? Шлёпнут и дощечку прицепят: «Дезертир».

Солдат в папахе. Ничего, у самих винтовки найдутся! И на ударников!

Катя. Ой, как интересно.

Солдат в фуражке (берётся за гармонь).

Бога нет, царя не надо,

Всех начальников убьём,

Подати платить не будем,

На войну мы не пойдём.

Солдат в папахе.

Эх ты, яблочко,

Укатилося.

Кадетская власть

Провалилася!

Катя.

Эх, яблочко,

Куды котисся?

Эх, матушка,

Да замуж хочется.

Да не за штаского.

Не за военного,

А за Распутина

Благословенного!

Всё тонет во тьме и в разухабистом ритме «Яблочка». В одиноком луче света — Александр Блок.

Александр Блок. Упорный слух о сдаче Риги… На улицах возбуждение. В трамвае дамы разводят панику. Всюду говорится, что немцы придут сюда. Слышны голоса: «Всё равно голодная смерть»… Газета: прорыв рижского фронта, небывалое падение рубля и голод в Москве…

Луч с Блоком исчезает. Высвечивается салон-вагон Литерного. Порывисто открывается дверь, входит худощавый невысокий генерал, чуть прихрамывая. Лицо измождённое, скуластое, тёмные узковатые глаза сверкают из-под козырька фуражки. Усы, небольшая бородка. На шее белый георгиевский крестик, другой белый крестик с орденской ленточкой, и ещё один, красный, — на груди слева. Лавр Георгиевич Корнилов. Его движения угловаты, быстры, резки, а манера говорить неожиданно мягкая, не командирская.

Корнилов. Говорун! Мямля! Министр-председатель, туда его… Прости, господи! (Порывисто снимет фуражку и почти кидает её на стол. Крестится.) Господи, помоги, дай сил, как помогал Ты мне всегда. Ты вывел меня из плена, Ты поставил меня над гибнущей русской армией — помоги мне совершить это служение! Дай мне быть достойным великого дела, к которому призвал! Господи, помилуй! Пресвятая Богородице, спаси нас! (Резко поворачивается к двери, кричит.) Корнет! Хан, голубчик, зайди!

В дверях появляется молодой, стройный, смуглолицый офицер в красно-буром полосатом бешмете с погонами и аксельбантом и в сапогах со шпорами — корнет Хан Хаджиев.

Хан Хаджиев. Я здесь, уллу бояр!

Корнилов. Хан, милый, я же просил, не называй меня так. Какой же я уллу — великий: ты же видишь, я маленький.

Хан Хаджиев. Так точно, слушаю-с. Я здесь, Верховный!

Корнилов. Голубчик, сделай мне чаю, погорячее и покрепче.

Хан Хаджиев. Будет исполнено, Верховный! С сахаром?

Корнилов. Немного. И хлеба корочку — не успел сегодня поесть вовсе.

Хан Хаджиев. И водки изволите?

Корнилов. Нет, не надо. А впрочем… Стопочку.

Хан Хаджиев. Может быть, уж пообедаете? Вечер.

Корнилов. Нет, милый, не надо — боюсь, отяжелею. Дел много.

Хан Хаджиев. Слушаю-с. (Исчезает за дверью.)

Корнилов (поворачивается к столу с картами и донесениями). Рига… Венден… Беда. Опять бегство. Опять то же… (Находит на столе бумагу.) Моя старая телеграмма этому… военмину: «Армия обезумевших тёмных людей… Потерявших чувство человеческого достоинства…» Какое достоинство! Потерявших человеческий облик… Выбросить… В сорок третьем корпусе боеспособны только пятая и семнадцатая кавдивизии… Во втором Сибирском брошена артиллерия. Толпы мародёров… (Находит другую бумагу.) Директива командарма-12: «Армия оторвалась от противника… Устраивается на Венденской позиции. Эту позицию, одну из последних на путях к Пскову и Петрограду, необходимо удержать во что бы то ни стало». Как удержать, когда в тылу враги и шпионы, в Советах, в самом правительстве! Немедленно брать под контроль Петроград, разгонять Советы, расстреливать предателей. Ленина этого, или как его… Всю свору. Керенского, болтуна, — пугнуть, чтобы приехал в Могилёв, здесь держать под надзором. Третий кав-корпус на Петроград… Крымов справится. Немедленно! Корнет! Хан!

Хан Хаджиев (появляется в дверях). Слушаю, Верховный!

Корнилов. С генералом Крымовым, как будет возможность, свяжите меня без промедления.

Хан Хаджиев. Слушаю-с. Чай через минуту будет.

Корнилов. Спасибо, Ханушка, спасибо. (Хан Хаджиев исчезает.) Что же будет-то с Россией, со всеми нами? С ним вот, с моей Таей, с Наташей, с Юриком… Как могло оказаться так… Трусы, подлецы, слюнтяи — всюду. Нет! Не поддаваться! Нас ещё много. Есть генералы, есть деятели. Крымов, Каледин, Милюков… Да и Алексеев, да и Савинков. Да и тысячи честных солдат. Будем воевать до конца. Если не за победу, так хоть за честь. Помоги, Господи!

Корнилов склоняется над бумагами и картами. Он оказывается в тени — свет перемещается вперёд, где перед нами прохаживаются солдаты с гармонью и с Катькой под ручку.

Катька.

Мой милёнок дезертир,

А я анархистка.

Приказала я ему

В шкафу хорониться.

Солдат в фуражке.

Мы по улице идем,

Свой порядочек ведём:

Не гляди, буржуй, в окошко,

А то по морде надаём.

Солдат в папахе.

Эх, яблочко,

Да всё попорчено.

С буржуями

Всё покончено!

Катька.

Эх, яблочко

Ананасное!

Не ходи за мной, буржуй,

Я вся красная!

Солдат в папахе.

Ах, яблочко,

Да с боку зелено.

Нам не надо царя,

Надо Ленина!

Прошли. Снова свет в вагоне Корнилова.

Корнилов. Третий кавкорпус… От Невеля первая казачья дивизия на Остров — Псков — Лугу… От Великих лук на Новосокольники — Дно… Уссурийская конная… От Старой Руссы — Дно — Луга… (Поднимает голову от карт.) Путём царского поезда!

Хан Хаджиев (появляется в дверях с подносом, на коем стакан чаю, кусок хлеба и рюмка водки). Ваше высокопревосходительство, извольте.

Корнилов. Сосредоточение у Луги… Вырица, Гатчина, Тосно… Вагоны! О вагонах распорядиться…

Хан Хаджиев. Чай крепкий, как приказано.

Корнилов. А! Спасибо, Хан. (Берёт рюмку, залпом выпивает, не закусывая.) Спасибо. Хорошо. Ты бутылку-то припрячь, а то охотники найдутся.

Хан Хаджиев. Припрятана.

Корнилов. И чай хорош. Молодец, Ханушка. Что Крымов?

Хан Хаджиев. Телефонист вызывает. Скоро будет.

Корнилов. На Крымова вся надежда. Генерал волевой, решительный. Главное — чтобы довёл войска до Петрограда. А там — церемониться не будет. Повесить на фонарях сотню предателей — и спасена Россия. Говорун наш, министр-председатель, надеюсь, сюда уже едет.

Офицер связи (появляется в дверях). Ваше высокопревосходительство, министр-председатель на проводе.

Корнилов. Что такое? Давай сюда.

Далее Хан Хаджиев читает ленту, тянущуюся из аппарата Юза, Корнилов диктует ответы.

Хан Хаджиев. «Здравствуйте, генерал. Просим подтвердить, что можем действовать согласно переданным вами сведениям».

Корнилов. Здравствуйте, Александр Фёдорович. События последних дней повелительно требуют вполне определённого решения в самый короткий срок.

Хан Хаджиев. «Я вас спрашиваю: то определённое решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня?»

Корнилов. Да, подтверждаю, что я просил передать мою настойчивую просьбу приехать в Могилёв.

Хан Хаджиев. «Понимаю ваш ответ как подтверждение. Сегодня это сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?»

Корнилов. Настоятельно прошу, чтобы Борис Викторович приехал вместе с вами. Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.

Хан Хаджиев. «До свидания». Всё.

Корнилов. Всё? Едут. Здесь говорун будет под контролем, и Савинков мне поможет. Что Крымов?

Офицер связи (в дверях). Ваше высокопревосходительство, с генералом Крымовым никак не удаётся установить связь.

Дверь закрывается и тут же снова открывается. Входит маленькая женщина, лицо неприметное, как бы исчезающее; волосы, собранные в узел под маленькую шляпку, — чёрные, глаза чёрные, одета во всё тёмное. Таисия Корнилова.

Корнилов. Тая!

Таисия Корнилова. Лаврик, прости, не могу одна… Здравствуйте, Хан!

Хан Хаджиев. Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Таисия Корнилова. Лавр Георгиевич, вы не завтракали, не обедали, так нельзя!

Корнилов. Таисия Владимировна, мы тут делом заняты.

Хан Хаджиев. Разрешите идти?

Корнилов. Идите. (Хан уходит.) Тая, что ты?

Таисия Корнилова. Не могу, милый, тяжело на сердце ужасно. Что-то катит на нас… Ты погибнешь вдали от меня, и я не смогу оплакать твоё тело…

Корнилов. Что Юрик?

Таисия Корнилова. С утра кашлял, я дала ему порошки, кажется, прошло. Просился на улицу играть — я не пустила. Сидит, читает — книгу, что ты подарил, про Чингисхана.

Корнилов. Он такой любопытный во всём. Сначала боялся моих текинцев, а теперь с ними играет. Сейчас башибузук, а будет настоящий батыр.

Таисия Корнилова. Не беспокойся о детях, Лавр. Я умру вскоре после тебя, но сохраню их. Наталья и Юрий проживут долгую жизнь — за тридевять земель от родины, убившей тебя и меня.

Корнилов. Тая, прости, надо работать.

Таисия Корнилова. Да, Лавр, я иду. Ты хоть поужинай, нельзя ведь так.

Хан Хаджиев (появляется в дверях). Разрешите, Верховный! Очень срочно!

Таисия Корнилова. Хан, дорогой мой, дайте мне слово, поклянитесь, что никогда не оставите Лавра Георгиевича, что будете с ним повсюду.

Хан Хаджиев. Клянусь честью. Клянусь родителями.

Таисия Корнилова. Я вам верю. (Уходит.)

Корнилов. Простите её, Хан, она очень устала. Что у вас?

Хан Хаджиев. «Очень срочно. Из Петрограда. Телеграмма. Ставка. Генералу Корнилову. Двадцать седьмого августа девять часов утра. Приказываю вам немедленно сдать должность генералу Лукомскому, которому впредь до прибытия нового Верховного главнокомандующего вступить во временное исполнение обязанностей главковерха. Вам надлежит немедленно прибыть в Петроград. Керенский».

Удар корабельного орудия.

Корнилов. Что? Что это значит? Дайте сюда. «Ставка. Генералу Корнилову». Нет исходящего номера, нет официального звания и подписи. Фальшивка? Обман? Враги захватили телеграф? Нет ссылки на постановление Временного правительства, которое одно вправе отозвать Верховного. Капитан! Соедините меня с Савинковым! И где же Крымов? Корнет, как же быть? Кругом обман, некому верить.

Хан Хаджиев. Не сдавайтесь, Верховный!

Офицер связи (в дверях). Савинков на проводе.

Корнилов. Что говорит? Дайте. (Читает ленту.) «Вынужден подтвердить подлинность телеграммы об отставке Верховного». Это невозможно! (Долго молчит. Потом резко, решительно.) Отказываюсь выполнять гибельный для родины приказ. Передовые эшелоны Крымова уже должны подходить к Петрограду. Раздавить шпионское гнездо! Что Крымов? Капитан, что Крымов?

Офицер связи (в дверях). Ваше высокопревосходительство, с Крымовым по-прежнему нет связи.

Вагон гаснет. По обе стороны от него в лучах света появляются фигуры. Слева — плотный, лысоватый генерал с хищным носом, закрученными чёрными усами — Крымов. Справа — знакомый нам Алексеев. Рядом с каждым из них — аппарат Юза, у которого сидит офицер связи. Генералы, впрочем, переговариваются между собой напрямую, без помощи пишущих аппаратов.

Крымов. Имею приказ Верховного взять под контроль Петроград, разоружить разложившиеся части гарнизона, арестовать Совет и, если понадобится, перевешать всех «советских».

Алексеев. Знаю, Александр Михайлович, знаю.

Крымов. Мы надеемся на вашу поддержку как признанного лидера офицерских организаций и как военного советника правительства.

Алексеев. Мне нравится ваша уверенность. Однако…

Крымов. Вы как будто скептически смотрите на это, Михаил Васильевич?

Алексеев. До некоторой степени скептически.

Крымов. Но ведь нужно же действовать. Нужно брать власть, или её захватят предатели с Лениным во главе!

Алексеев. Не спорю с этим.

Крымов. По имеющимся в Ставке сведениям (о чём уведомил меня Верховный) в конце августа — начале сентября в Петрограде ожидается попытка большевистского переворота.

Алексеев. Знаю. И, более того, я сам через своих людей в Союзе офицеров довёл до Корнилова эти сведения.

Крымов. Так в чём же дело? Когда ваши люди выступят в Петрограде?

Алексеев. Не сейчас.

Крымов. Я вас не понимаю.

Алексеев. Да, я передал в Могилёв о готовящемся большевистском мятеже. И тем не менее сейчас я сообщаю вам, что обстановка в столице совершенно спокойная.

Крымов. То есть…

Алексеев. Никакой необходимости вести войска в Петроград сейчас нет. Сейчас. Нет. (Пауза.) Вы слышите меня, Александр Михайлович?

Крымов. Я слышу вас. И понимаю. Что же я доложу Верховному?

Алексеев. Вам следует остановить войска и самому немедленно прибыть в Петроград.

Крымов. К кому мне следует прибыть?

Алексеев. К министру-председателю. Полагаю, вас ждёт новое назначение, и оно вас порадует.

Крымов. Я вас понял. Обдумаю ситуацию и приму решение.

Свет со стороны Алексеева гаснет. Крымов некоторое время раздумывает, шагая взад и вперёд, так что луч едва поспевает за ним.

Крымов. Старик хитёр. Новое назначение… Петроград сейчас — если не сейчас, то завтра — в моих руках. Войска, которыми я управляю, стоят на его пороге. Значит, и правительство, и Керенский в моих руках. Так, или почти так. И что же? Я займу город, я перевешаю социалистическую сволочь, я сделаю всю грязную работу для спасения России, а в диктаторы — Корнилов! Таскать каштаны из огня для вас, Аавр Георгиевич? А где вы были, когда я, рискуя всей карьерой, лепил из неподатливого генеральского материала заговор против императора? Вы командовали дивизией в каком-то медвежьем углу. А теперь — в диктаторы! В спасители! В Бонапарты! Понимаю Алексеева: он тринадцатью годами старше вас возрастом и тремя годами — по производству в чин. Ему ли быть под вашей властью, выскочка!

Офицер связи. А как же честь, Александр Михайлович? А как же долг офицера? Вы уже готовы?

Крымов. Ты хочешь быть моей совестью? Напрасно. Пусть совесть болит, пусть душа мучается — я сделаю то, к чему призван. Или победить — или слушать совесть. Мне нужна победа. Я стану Верховным главнокомандующим… Старик Алексеев, я вижу, метит в диктаторы… Пусть. Через него переступим позже. Пусть только он сейчас поможет мне…

Офицер связи. Вы погибните, генерал Крымов.

Крымов. Все мы погибнем. Нет, я ощущаю трепыхание удачи в своих руках. Почему мне не повезёт? Мне повезёт. Я шёл к этому давно, я всегда чувствовал свою избранность к великим делам.

Офицер связи. Вы погубите Корнилова. Он вам верит.

Крымов. К чёрту Корнилова! Такая карта, как сегодня, выпадает раз в жизни. Алексеев хитёр, Алексеев не может ошибаться! Ехать! Из кабинета Керенского я выйду Верховным главнокомандующим. Адъютант! Автомобиль! Скорее!

Свет со стороны Крымова гаснет, зато вновь высвечивается Алексеев.

Алексеев. Амбициозный дурак. Бычок. Он ничего не добьётся, кроме пули. Застрелится, или его застрелят. Он просто клинок в руке Корнилова, как раньше был в руке Гучкова. Выбить его из корниловских рук — вот что сейчас нужно. Керенский теперь трусит и бесится, не знает, то ли сдаться Корнилову, то ли сдать Корнилова советам. А кончит тем, что его, своего ставленника и свою надежду, объявит врагом родины и революции. Кто тогда станет во главе армии? Кто решится и кто сможет заместить Корнилова? Никто, кроме меня. Некому. Три месяца назад обстоятельства вынудили меня уйти. Теперь я вернусь. Теперь у меня есть офицерский союз и поддержка всех здравомыслящих политиков и генералов. Каледин на Дону, Милюков в Москве… В конце концов, у меня есть осторожность и время.

Офицер связи (оказывающийся молодым двойником Алексеева). Господин генерал от инфантерии, как раз времени-то у вас и нет.

Алексеев. Что, капитан, опять пугаешь меня? Неужели думаешь, что я за два года в Ставке не научился управлять временем?

Офицер связи. Время несётся не по тем путям, и не с той скоростью, что предусмотрены в ваших расчётах. Вас опередят люди, которых вы презираете, и ваша смерть уже держит в руках хронометр. Первым войдёт в вагон суда Крымов, потом Корнилов, потом — ваша очередь.

Алексеев. Молчи, капитан. Даже если ты и прав, всё рано для меня нет обратного хода. Что совершим, за то и ответим. Дело-то не о нас, а о России.

Меркнет свет на стороне Алексеева. Новый луч на пару минут выводит из тьмы Александра Блока.

Александр Блок. Двадцать восьмое августа. Экстренные выпуски газет о корниловском заговоре, о движении на Петербург кавалерии… Слух, что Корнилов идёт на Петербург. (Раскрывает газету.) «В Зимний дворец прибыли представители ЦИК Советов для совещания с представителями Временного правительства… В два часа десять минут в Зимний дворец прибыл бывший главнокомандующий Алексеев… У Керенского происходит совещание с Алексеевым… Радиотелеграмма ЦИК: “Бывший верховный главнокомандующий Корнилов изменил родине и революции… Предъявил требование о роспуске правительства… Всем армейским комитетам не исполнять ни одного приказа Корнилова…”» (Берёт другую газету.) «Дело снабжения Петрограда продуктами ухудшается в связи с контрреволюционным выступлением генерала Корнилова…» (Откладывает газету.) Свежая, ветреная, то с ярким солнцем, то с грозой и ливнем, погода обличает новый взмах крыльев революции.

Исчезает во тьме Блок. Высвечивается салон-вагон. Входит, почти вбегает, Таисия Корнилова, за ней адъютант.

Адъютант. Таисия Владимировна, как вы? Что вы? Где его высокопревосходительство?

Таисия Корнилова. Какие люди подлые… Негодяи… Обманули его… Ах, он такой доверчивый…

Адъютант. Где Юрик? Пошлите к нему Юрика.

Таисия Корнилова. Он у него. Что нам делать? Нам ведь придётся бежать… Как я его оставлю?

Адъютант. Не бойтесь, Таисия Владимировна, положитесь на нас. У Верховного много верных людей. Кто доложит о моём прибытии?

Таисия Корнилова. Не надо никакого доклада. Он сейчас… Его шаги за дверью.

Корнилов (входя). Подлец Керенский обманул меня. И эти «общественные» и «государственные» деятели — все предатели, слякоть! Все обещали поддержку, обещали приехать сюда. Никто не приехал. Все отвернулись, все перешли на сторону лгуна, негодяя и предателя. Шкурники…

Таисия Корнилова. Лавр, милый, не надо…

Адъютант. Ваше высоко…

Корнилов (адъютанту). Предупредите своих, чтобы, кто может, скрылись, пока есть время. Нам пощады не будет. Несомненно. На суд революционного трибунала… На суд сознательных «товарищей»… А что будет с Россией?

Адъютант. Осмелюсь доложить… Ваше высокопревосходительство, положение отвратительное, но до полной безнадёжности далеко…

Корнилов. Дело не в этом… Смерть мне не страшна. Но не могу допустить, чтобы эта развращённая солдатская сволочь рвала с меня погоны и ордена, заслуженные кровью и ранами. Не могу помириться с мыслью, что по моей вине моих офицеров (ведь они за мной шли! в меня верили!) — чтобы их терзали, издевались над ними и рвали в клочки. А этот подлец, провокатор непременно воспользуется случаем отомстить им и натравить оравы своих скотов на них.

Адъютант. Позвольте узнать, ваше высокопревосходительство, когда приедет генерал Алексеев?

Корнилов. Через два дня.

Адъютант. Значит, тридцатого?

Корнилов. Или тридцать первого.

Адъютант. Думаю, что своим промедлением генерал Алексеев даёт нам время скрыться.

Корнилов. Нет. Алексеева я знаю. Мне он не позволит уйти.

Адъютант. Ваше высокопревосходительство, ещё раз осмеливаюсь доложить вам: надо бежать, пока время не ушло.

Корнилов. Нет. Теперь невозможно. Записывайте приказ. (Диктует.) «Приказ верховного. Двадцать девятое августа. У меня не могло быть сомнения в том, что безответственное влияние взяло верх в Петрограде и Родина подведена к краю могилы. В такие минуты не рассуждают, а действуют. И я принял известное вам решение: спасти Отечество или умереть на своём посту. Вам хорошо известна вся моя прошлая жизнь, и я заявляю, что ни прежде, ни ныне у меня нет личных желаний, ни личных целей и стремлений, а только одна задача, один подвиг жизни — спасти Родину… Должности Верховного главнокомандующего я не сдал, да и некому её сдать, так как никто из генералов ее не принимает; а поэтому приказываю всему составу армии и флота, от главнокомандующего до последнего солдата, всем комиссарам, всем выборным организациям сплотиться в эти роковые минуты жизни Отечества воедино и все силы свои без мысли о себе отдать делу спасения Родины, а для этого в полном спокойствии оставаться на фронте и грудью противостоять предстоящему натиску врага». (Умолкает. Адъютант ждёт с карандашом. Таисия Корнилова сидит на диване молча, сжав руки. Корнилов — другим тоном.) Надо отправить семью. На Дон, к Каледину. Если не поздно.

Вагон гаснет. В свете луча Александр Блок.

Александр Блок. Третье сентября. Россия объявлена демократической республикой. Немцы могут высадиться в Финляндии… (Пауза.) Крестьяне не дают городам хлеба, считая, что в городах все сыты.

Луч с Блоком исчезает. Озаряется вагон, и в нём, рядом с телефонистом и аппаратом — бравый тридцатипятилетний офицер с аксельбантом; тёмные коротко стриженные волосы, холёные усы и бородка: Барановский.

Офицер связи. Вас вызывает председатель Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Корнилове и его соучастниках. Шабловский.

Барановский. Полковник Барановский у аппарата.

Офицер связи (читает ленту). «Корнилов и все арестованные переведены из Ставки в гостиницу, приспособленную к системе одиночного заключения, разъединены, охраняются двойным караулом. Допуск к обвиняемым совершенно запрещён. Продолжаются обыски и допросы. Покорно прошу разъяснить к вечернему докладу, возможно ли затребовать в Могилёв с Юз-фронта Деникина, Маркова, Эрдели, или они подлежат расследованию помимо нашей комиссии? Какое будет распоряжение по поводу самочинных арестов? Покорно прошу от своего и наштаверха Алексеева имени осведомлять нас о положении».

Барановский. На Ваши вопросы дам ответы, переговорив с главковерхом Керенским. (Уходит.)

Офицер связи (обращается к нам). С главковерхом Керенским! Не дождался старик Алексеев ни диктатуры, ни главнокомандования. А Крымов, говорят, застрелился. Или его…Того… Стрельнули по приказу Керенского. Вот вам и новый главковерх — присяжный поверенный. (Берёт гитару, наигрывает частушечный мотивчик.)

Едет Ленин на коне,

Троцкий на собаке,

А Советы испугались,

Думали — казаки.

А Корнилова-то жаль.

Барановский (возвращается; внимательный зритель может заметить на его плечах генеральские «беспросветные» погоны с двумя звёздочками). Свяжите с Шабловским. У аппарата генерал-майор Барановский. Да, генерал-майор. Барановский. Благоволите мне сообщать для доклада Верховному главнокомандующему, под каким арестом содержатся арестованные в Ставке генералы и офицеры и кто именно из офицеров Вами арестован? Не считаете ли вы нужным увезти их из Могилёва?

Офицер связи (читает ленту-ответ). «Все части местного гарнизона, безусловно, верны правительству. Их приходится сдерживать от эксцессов против лиц, заподозренных в измене. Увоз арестованных из Могилёва был бы нецелесообразным по многим соображениям, впрочем, жду распоряжений председателя министров».

Барановский. Министра-председателя сейчас нет, но я знаю, что он держится точки зрения, что арестованные должны содержаться в Могилёве и что там, как в гнезде мятежа, должно производиться следствие. Я просил Вас высказать Ваш взгляд. Москва и другие города не особенно надеются на то, что охрана арестованных лиц в Могилёве будет действительна, и опасаются, что может совершиться побег. За сим спасибо, кланяюсь. Всего хорошего. (Уходит.)

Оставшись один, офицер сбрасывает китель, достаёт припрятанный полосатый бешмет красно-коричневого цвета (форма Текинского полка), надевает его, становится похож на Хана Хаджиева, берёт в руки гитару и книгу со стола.

Человек, похожий на Хана Хаджиева (обращается к нам). Генерал Корнилов, великий бояр, проживёт недолго, всего семь месяцев. Его вместе с другими арестованными генералами переведут из Могилёва в Быхов (Керенский и тут изменит своим намерениям), будут содержать под стражей неизвестно зачем и для чего. Никакой вины доказать не удастся. Их всех освободит генерал Духонин накануне своей гибели, о чём речь впереди. Корнилов прорвётся сквозь революционные вихри на Дон, продолжит там свою безнадежную борьбу, возглавит добровольческую армию и будет убит красноармейским снарядом на ферме близ Екатеринодара (Краснодара) ранним утром тридцать первого марта (тринадцатого апреля) тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Хан Хаджиев — последний, кто видел Корнилова в сознании и слышал его голос — напишет об этом: (Берёт книгу, читает): «…Взяв кружку с чаем, я пошел к Верховному. Он сидел за столом, одетый в полушубок и папаху… На столе лежала какая-то бумага, на которой Верховный что-то писал… Держа в одной руке чай, а в другой кусок белого хлеба, я собирался было перешагнуть порог, как вдруг раздался сильный шум и треск. Верховного швырнуло к печке, и он, очевидно, ударившись об нее, грохнулся на пол. На него обрушился потолок…» (Бросает книгу, наигрывает на гитаре и поёт, или, вернее, декламирует под аккомпанемент.)

Ваше высокопревосходительство!

Смолк орудийный гул.

Тени, чёрные как предательство,

пали от ваших скул.

Как вы устали — смертельно, каменно!

Хрип в горле закоченел.

Сердце придерживаете руками вы,

кутаетесь в шинель.

Может, ещё самоварчик вам?

Чаю щепоть ещё?

План наступления перечёркивает

тот, кто у вас за плечом.

Кто он? Не распознать в потёмках.

В бурке он? Аль крылат?

Соткан отсветами коптилки

ваш бестелесный брат.

Такой же худой, с калмыцкими скулами,

горлом, как вы, хрипит.

С ним вы крались памирскими скалами,

грелись в лесах Карпат.

Дважды живы, как Диоскуры, вы

вместе хлебали плен,

вместе горечь измен раскуривали

от телеграфных лент.

Вот он с вами на киноплёнке:

будто блик за спиной.

Вот он: утренней тенью блёклой

встал над картой штабной.

Он молчит. Он знает, что будет.

Слышит — таит от вас,

как громыхнул в затворе орудия

трёхдюймовый фугас,

по предначертанной траектории

вышел в смертельный путь —

туда, где бьётся, как дух в материи,

ваш обречённый пульс.

…

Мы уходим (мы все — свидетельство)

тенью за ту черту.

…

Ваше высокопревосходительство!

Прикажете ли чайку?

Тишина. Всё постепенно исчезает в сумраке.

Выбегает девочка в белом платьице.

Девочка. Мама говорит: подождите немножко, скоро конец.

Убегает. Темно.

Смена локомотивов.

Лев Давидович Троцкий

Полковник Георгий Петрович Полковников

О маршруте (пока стоим)

Раз уж есть такая возможность, пока пауза, потолкуем о деле Корнилова.

Эпопея, получившая нелепое название «корниловский мятеж», при внимательном рассмотрении оказывается чем-то вроде спектакля самодеятельности в сумасшедшем доме. Все с неестественной аффектацией играют какие-то выдуманные роли, никто не слышит партнёра, да и видят не друг друга, а потусторонние видения, причём каждый своё. У Корнилова в этом бедламе одно великое достоинство: он единственный не врёт и не ищет самоудовлетворения. Он искренний и честный безумец. Однако если учесть, что массовкой в спектакле выступают сто пятьдесят миллионов озлобленных личностей, из коих семь миллионов с винтовками, то фарс превращается в жуткую мистерию, и хочется бежать из зрительного зала, да некуда.

Итак,

Завязка действия

К августу семнадцатого года идея военной диктатуры созревает во многих умах. Только он, русский Бонапарт (роль, заметьте, специальная — для сумасшедшего), может остановить разложение армии и спасти Россию — вздыбить над пропастью, пришпорить, помчать вперёд, в сияние победы. Проблема в одном: Бонапарта нет. После примерки Наполеонова сюртука на Брусилова и прочих Керенский с Савинковым выбирают Корнилова. Выбор хорош, хотя, впрочем, неизбежен: Корнилов — единственный из генералов русской армии, годный в вожди. На нём — харизма.

И правда, в Корнилове проблескивала искра гениальности или безумства. Все остальные генералы — люди как люди, а он… Шпионские авантюры и отважные экспедиции его молодости, борьба с армейским воровством и кумовством, которой он предавался в зрелые годы (в ущерб карьере, между прочим) — кто из действующих военачальников русской армии мог похвастаться таким прошлым? То, что до революции было худо и тянуло вниз, теперь обращалось во благо и поднимало ввысь. И происхождение — неясное, но народное, из вольных степей Семиречья. И вечные конфликты с начальством — не было у Корнилова начальника, с которым он не поссорился бы; это у нас любят, народ ценит. Плюс обаяние, привлекавшее к нему сердца подчинённых. Плюс безусловная храбрость, умение не прятаться от опасности, а идти на неё прямо в лоб. Плюс ещё знание множества языков — прямой признак гения. Ну и конечно, самое главное: подвиг. Побег из плена.

Тут, правда, приходится указать и на оборотную особенность этого незаурядного человека. Все его героические полёты заканчивались падениями; все подвиги оборачивались в той или иной степени неудачами. В Бонапарты генерал Корнилов не годился хотя бы потому, что ни разу не одержал ни одной военной победы. Вот и главное его деяние, источник славы — побег из плена: конечно, подвиг, о коем можно писать газетные статьи и поэмы. Однако же этому подвигу предшествовало попадание в плен вместе с остатками разгромленной дивизии. И не важно, кто виновен был в разгроме, Корнилов или вышестоящее начальство, но победой это никак не назовёшь.

Близкое будущее покажет, что Керенский и Савинков — такие же патологические неудачники, только не обладающие чистотой и ясностью корниловского характера. Вот эти трое и есть триумвират, цель которого — спасение России.

Причём каждый из трёх уверен, что он в триумвирате главный. Должен сыграть решающую роль.

Таков основной конфликт пьесы. Теперь

Фабула

Керенский назначает Корнилова Верховным главнокомандующим, а Савинкова — управляющим Военным министерством. Все трое демонстрируют полное взаимопонимание и согласие. Внешний враг будет побеждён, но для этого нужно достичь общенародного единства и победить врага внутреннего (обвинённых в шпионаже большевиков).

Убеждённый в своём лидерстве, Керенский созывает в Москве Государственное совещание — форум всех политических сил страны — и не приглашает туда ни Савинкова, ни Корнилова. Не менее убеждённый в значимости своей миссии Корнилов всё же едет из Ставки на совещание, не глядя на кислую мину Керенского. В Москве его встречают как мессию. В Большом театре (совещание для вящей театральности проходит там) ему устраивают овацию; офицеры носят его на руках — в прямом смысле: неудобно и несколько смешно, но весьма убедительно. Тут же происходят какие-то коридорные разговоры между Корниловым и битыми политиками: Милюковым, Родзянко… Корнилов воспринимает эти беседы как поддержку. Керенский скрежещет зубами, понимая, что отодвинут на второй план; он закатывает истерики на трибуне, а в сердце своём взращивает семена неприязни к Корнилову. Проще сказать — начинает бояться его. Надо заметить, что Керенский — человек, способный действовать только под влиянием испуга: чем сильнее испуг, тем отважнее и непредсказуемее действие.

Не успевают отгреметь аплодисменты Государственного совещания, как немцы начинают наступление на Ригу и в три дня берут её (21 августа). Причина понятна: русские войска митингуют; половина, помитинговав, уходит с фронта, обрекая на бедственное отступление своих более стойких соседей. Ещё немного — и немцам откроется путь на Псков и Петроград. Корнилов во всём винит Советы и приходит к убеждению, что нужно немедленно действовать: раздавить Советы в их злосчастном гнезде, в Петрограде. Его поддерживает Савинков, который даже специально совершает визит в Ставку (22 августа), чтобы обговорить с Корниловым политическую сторону операции.

Уверенный в том, что действует в согласии с другими триумвирами, Корнилов отправляет на Петроград наиболее надёжные войска, из коих на скорую руку сколочена Отдельная петроградская армия. Основу группировки составляет 3-й конный корпус; общее командование возложено на генерал-лейтенанта Крымова. Идейным обоснованием наступления на собственную столицу является известие о якобы намеченном на конец августа мятеже большевиков (в корниловском словаре большевик — синоним шпиона). Сведения получены от офицеров из круга генерала Алексеева. Тот же источник сообщает (это уже секретно, не для опубликования), что в Питере против Советов готовы выступить офицеры и юнкера, что они только ждут подхода надёжных войск с фронта, и что тайно руководит ими генерал Алексеев.

На четвёртый день после падения Риги, 25 августа, эшелоны Крымова начинают движение к Петрограду.

В это самое время в Ставке появляется неожиданный гость: некто Владимир Львов. Этот — ни чёрту кочерга ни Богу свечка: пробыл четыре месяца в должности обер-прокурора Святейшего синода, поссорился со всеми, в том числе и с Керенским; оказался не у дел. Зачем приехал в Могилёв — неизвестно; что наговорил Корнилову — непонятно. Однако Корнилов вдруг увидел дело так, что Львов — полномочный посланник из Петрограда и что он привёз санкцию на провозглашение его, Корнилова, диктатуры. Из Могилёва Львов мчится в Питер, вечером 26 августа влетает в Зимний дворец, прямо в кабинет Керенского (бывший кабинет императрицы) и что-то говорит министру-председателю. Что — неизвестно опять же, но у Керенского не остаётся сомнений: Корнилов идёт, чтобы свергнуть его, Керенского, арестовать и, быть может, повесить. Далее Керенский экстренно созывает министров, а пока они слоняются по углам Малахитового зала Зимнего дворца, в кабинете происходит разговор по прямому проводу с Корниловым. Это разговор глухого со слепым: один (Керенский) слышит только то, что даёт ему услышать его панический испуг, другой (Корнилов) не видит окружающей его реальности и думает, что говорит с нормальным человеком. В результате пяти минут иносказаний и недомолвок Корнилов укрепляется в уверенности, что Керенский готов передать ему всю полноту диктаторской власти; Керенский же бесповоротно убеждён: Корнилов точит нож на него, Керенского, и на всю демократию.

Засим Керенский бежит в Малахитовый зал, устраивает истерику перед министрами, добивается у них, оторопелых и растерянных, диктаторских полномочий, бежит к аппарату связи и начинает рассылать во все стороны громоносные приказы и воззвания, коими отстраняет Корнилова от командования, объявляет врагом народа и революции, ставит вне закона и тому подобное. Совершенно потрясённый содержанием получаемых в Могилёве телеграмм, Корнилов приходит к выводу, что Керенский продался Советам, большевикам, немцам и решает вести борьбу до конца (по-корниловски, то есть до полного своего поражения) и распространяет контрвоззвания, обвиняя правительство в измене. Это уже 27 августа.

Савинков в негодовании: триумвират рушится. Пр и-нимает от Керенского назначение на должность военного губернатора Петрограда и тем самым предаёт Корнилова.

Но через два дня ссорится с Керенским и уходит (лучше сказать, уносится) в отставку.

Тем временем 3-й кавкорпус движется к Петрограду со скоростью, какая возможна в условиях нарастающей неразберихи и хаоса. 28 августа, когда воздух наполняется телеграфным электричеством взаимных обвинений и проклятий, войска Крымова занимают Лугу, а передовые части подходят к Вырице. До Петрограда — шестьдесят вёрст.

И вдруг движение останавливается.

Крымов не выходит на связь с Корниловым.

29 августа: эшелоны стоят. Вокруг них бродят агитаторы от Советов.

30 августа Крымов бросает войска и едет в Петроград. Входит в кабинет Керенского, о чём-то ведёт разговор, потом выходит. Это видели свидетели. Потом происходит что-то, в результате чего Крымов попадает в Николаевский военный госпиталь и той же ночью отправляется в мир иной. Объявлено, что застрелился. Газеты печатают сообщения о назначении нового главковерха — Керенского — и наштаверха — Алексеева.

Оставленные в бездействии, а затем и лишившиеся руководства войска становятся лёгкой добычей агитаторов. Генералы и старшие офицеры (типа Полковникова) один за другим объявляют о своей верности «законному демократическому революционному правительству». Корнилов остаётся в пустоте, окружённый лишь несколькими сотнями преданных последователей и сторонников. 31 августа (труп Крымова только что остыл) из Петрограда в Могилёв выезжает генерал Алексеев. 1 сентября Алексеев осуществляет арест Корнилова и нескольких человек с ним.

Тут остановимся, отложив развязку на потом.

Странная кульминация…

В этой сумбурной пьесе много непонятного, непоследовательного, труднообъяснимого. Но самая интригующая загадка — эпизод с Крымовым. Не эпизод, а прямо-таки детективная история.

Скажем прямо: в самоубийство Крымова по мотивам офицерской чести мы не верим. Самоубийства на почве воинской, дворянской или иной корпоративной чести — явление общественное, они определены неписаным законом, как харакири для самураев. В истории России не было времени более погибельного для офицерской чести, чем семнадцатый год. Всеобщее нарушение присяги, унижения, поражения… Что же, наблюдаем ли мы волну самоубийств? Ничего подобного. Есть отдельные трагедии доведённых до отчаяния офицеров, нет общественного явления. И заметьте: ни один генерал не покончил с собой по вышеуказанным мотивам. Вот Корнилов, герой, человек благородства и чести, за полгода дважды нарушил присягу: сначала присягу царю, потом — присягу Временному правительству. И рука его не потянулась к револьверу.

Может быть, Крымов — особенно щепетильный в вопросах чести, чувствительный, совестливый человек? Едва ли. Всё, что рассказывают о нём мемуаристы, всё, что отразилось в его собственных приказах и донесениях, заставляет представить другой характер. Крымов умён, решителен, нескрываемо амбициозен, он карьерист, способный на большой риск ради продвижения по командной лестнице. Более того, он жаждет не только чинов, но и власти. Ещё до войны, будучи полковником, он деятельно участвовал в административных интригах и политических полузаговорах, сплетаемых вокруг Главного управления Генерального штаба. Осенью 1916 года он замечен в кружке Гучкова, причём как наиболее решительный сторонник военного переворота и свержения Николая; он не отвергает даже возможности цареубийства. Перед нами образ заговорщика, целеустремлённого честолюбца, который использует все возможности победить, прежде чем погибнет.

А может, самоубийство Крымова объясняется страхом суда и наказания? Однако ж чего ему было бояться? Беззубое Временное правительство могло только пугать стальными словесами («суд революционного народа», «чрезвычайная комиссия по расследованию преступлений»), за которыми скрывалась ватная реальность. Никто из политических противников этой власти не был серьёзно наказан: даже большевики, обвинённые в мятеже и прямо в шпионаже, спокойно провели съезд своей «запрещённой» партии в разгар следствия по их делу под носом у Временного правительства за месяц до корниловского выступления. Сам Корнилов и все арестованные вместе с ним соратники будут содержаться в мягких, как бы домашних условиях в здании Быховской женской гимназии под охраной влюблённого в них караула текинцев. Об этом Крымов, конечно, знать не мог, но и оснований предвидеть жестокую кару у него не было. Опять-таки Корнилов, «враг народа и революции», не застрелился же. А Крымов всегда мог прикрыться извечным военным «Я только выполнял приказ».

Но суть интриги даже не в этом. А в том, с чего это Александр Михайлович бросил войска в двух шагах от Петрограда и помчался сломя голову (дурной каламбур!) в Зимний, к Керенскому? А перед этим целые сутки провёл в бездействии — это в такое время, когда не сутки, а часы могли решить всё?

Задумался? Усомнился? Испугался?

Такие слова — не про Крымова. Всё, что мы знаем об этом человеке, исключает состояние длительной задумчивости или действие под влиянием сомнения и испуга. Он строит свою стратегию на основании холодного расчёта, подстрекаемый деятельным честолюбием.

А поэтому единственно приемлемым объяснением его поступков 29–30 августа является следующее.

Крымов безусловно убеждён в необходимости установления жёсткой военной диктатуры. Он готов разогнать Советы, перевешать «шпионов» и «социалистов». В роли диктатора он, деятельный честолюбец, видит, конечно, себя, но действовать вынужден под рукой и в тени Корнилова, и это уязвляет и мучает его. Он знает: есть ещё один персонаж, для которого лидерство Корнилова — нож острый: это Алексеев. Старый генштабовский волчище, выпустивший из своих когтистых лап верховное главнокомандование, ненавидит Корнилова, как молодого волка, выскочку, обогнавшего его в погоне за добычей. У Крымова и Алексеева общий интерес: загрызть вражьи Советы и отшвырнуть тряпку Керенского, но так, чтобы добыча (власть) не досталась Корнилову.

Мы не знаем точно, когда был установлен непосредственный контакт между Алексеевым и Крымовым. Вероятнее всего, это произошло вечером 28-го или в ночь на 29 августа. Бездействие командующего Отдельной петроградской армией 29 августа, по всей вероятности, объясняется тем, что между ним и Алексеевым происходили секретные переговоры. В открытую Алексеев передаёт Крымову сообщение о том, что в Петрограде всё спокойно, никаких выступлений против правительства не наблюдается. (Помните? Как с генералом Ивановым в феврале.) Это сигнал «стоп»: если нет угрозы мятежа, то отпадает главный мотив движения войск к столице. Ранним утром 30 августа в штаб Отдельной армии приезжает полковник Сергей Николаевич Самарин, старинный приятель и протеже Крымова, его глаза и уши в окружении Керенского. Он привозит весточку от министра-председателя и от генерала Алексеева. От первого приказ в форме мольбы — явиться срочно на беседу в Зимний. От второго — дружеский совет: «остановить войска и самому немедленно прибыть в Петроград». Разумеется, нечто было передано на словах. Самарин — лицо доверенное.

Именно это «нечто» и заключало в себе мотив крымовского решения. Он бросает войска, едет кривыми автомобильными дорогами в Питер, прямо на Дворцовую площадь, быстро взбегает по лестнице, решительными шагами входит в кабинет Керенского… Дверь за ним закрывается. Что происходит за дверью — никому не известно. Только порой слышны громкие раздражённые баритоны: более визгливый — министра-председателя, более глухой — генерала. Далее…

Минуточку.

Так что же было передано Крымову на словах через полковника Самарина?

Ответ может быть один: предложение принять Верховное главнокомандование с особыми полномочиями. Или ясный намёк на такое назначение.

Только этим калачом удалось бы заманить опытного генерала в петербургские тенёта; только в погоне за высшей военной должностью мог Крымов оставить армию, преступив приказ Корнилова.

Мы опять же не знаем, исходило ли это предложение от Керенского и Алексеева или от одного только Алексеева. Во всяком случае, не от одного Керенского: без подтверждения из уст старого генерала Крымов не поверил бы министру-адвокату. Вероятнее выглядит первый вариант. Простая ловушка, и даже бесхитростная, но успешно применяемая даже и против отъявленных хитрецов, одержимых непомерным честолюбием.

Конечно, никто не собирался назначать Крымова главковерхом.

Главковерх в тех условиях — синоним словосочетания «военный диктатор». Главковерх и премьер-министр соединятся в одном лице, и явится диктатор.

«Военным диктатором могу быть я и только я!» — думал Керенский.

«Военным диктатором стану-таки наконец я», — думал Алексеев.

Теперь мы можем живо представить себе то, что произошло за дубовыми дверьми кабинета Александра Фёдоровича (бывшего кабинета императрицы Александры Фёдоровны).

Керенский. Нахмуренные брови, наполеоновская поза, потом обвинительная речь, переходящая в истерику.

Гнев, ярость и отчаяние Крымова не поддаются описанию.

Взаимные угрозы, обвинения и проклятия.

Далее…

А далее — непонятно.

Очевидно только то, что выстрел прогремел.

Кто стрелял? Когда? Из какого оружия? На эти вопросы нет ответов. Их нет потому, что расследование обстоятельств смерти генерал-лейтенанта Крымова проведено не было.

Это удивительно, но это факт. Командующий армией погибает, и все удовлетворяются краткой формулой: «Застрелился».

Нет даже определённых сведений о том, где это произошло. Всё какие-то недомолвки. Вроде, говорят, вышел из кабинета Керенского (около трёх часов пополудни), поехал к себе на квартиру (Лиговская, 44)… Другие утверждают, что почему-то на квартиру ротмистра Журавского (Захарьевская, 19[4]), и там… выстрелом в сердце…

Но кто говорит? Неизвестно. Где свидетели? Их нет. Толкуют и о какой-то предсмертной записке. Но её никто не видел. Достоверно известно, что был доставлен с огнестрельным ранением в Николаевский военный госпиталь в ночь с 30 на 31 августа (куда делось время с трёх часов дня?) и там скончался. Похоронен тайно, ночью, в присутствии вдовы, священника и трёх-четырёх близких лиц.

Домысливайте эту историю как хотите.

…И дурацкая развязка

Обманутыми оказались все.

Корнилов и Крымов — понятно.

Алексеев уехал в Могилёв арестовывать Корнилова и оставил Керенского без присмотра. Этот последний быстро добился у разваливающегося правительства назначения самого себя на должность главковерха, а Алексееву послал лестное предложение стать вновь, как при царе, начальником штаба. Обиженный, разгневанный Алексеев подал в отставку — его стратегический ум уже работал над новым планом штурма власти; каким — увидим позже. Керенский же превратился в диктатора без власти, потому что служить ему не хотел никто.

Далее следует лавина новых назначений, в частности, назначение Полковникова главнокомандующим Петроградским округом; метания Керенского между Советами, юнкерами, казаками и прочее, уже описанное.

События, за этим последовавшие, мы изложим пунктирно, под звук осеннего дождя, и назовём

Октябрьская сюита

Начало октября. Над Петроградом повисла странная тишина — перед новым прорывом революционного ветра. Магазины светятся по вечерам, но полупусты. В ресторанах играет музыка, но не весело. Трамваи звякают, но с каждым днём всё тревожнее. Синематограф полон… Предпарламент гудит… Советы… Правительство…

Обыватель по-страусиному прячет голову в песок, надеясь, что всё само собой как-нибудь образуется.

Тихо и неуклонно людские заряды стягиваются к полюсам политического магнита. Авторитет и власть Временного правительства падают до нуля. Ореол, недавно сиявший вокруг стриженой головы Керенского, меркнет. Офицеры не могут простить ему предательской роли в истории с Корниловым. Слева — обвиняют в соглашательстве с буржуазией. Правые и умеренные всё с большими надеждами, хотя и украдкой, бросают взоры в сторону Дона, где выборный атаман Войска донского Алексей Максимович Каледин правит почти самодержавно, поплёвывая на указы Керенского (это так кажется из Петрограда). А некоторые заглядываются и в направлении Быхова, где содержится под стражей Корнилов с целым сонмом прославленных генералов.

На лицах большевиков всё более твердеет выражение уверенности. Вот они взяли большинство в Петросовете, вот они добились созыва Съезда Советов. В их среде открыто обсуждаются планы захвата власти. 7 октября большевистская фракция, громко хлопнув дверью, уходит из Предпарламента. 10 октября — тихо, без огласки — течёт заседание ЦК на квартире Сухановой-Флаксерман (Карповка, 32). Странная компания: Ленин в парике, но без бороды, Зиновьев с бородой, но без шевелюры… Решено: готовить вооружённое восстание.

Большевикам необходима поддержка, и они её находят. При активном соучастии буйных экстремистов — левых эсеров — образован Военно-революционный комитет. Он гнездится в Смольном и действует от имени Петросовета.

Тем временем немцы захватывают Моонзундские острова. Внешний враг (или уже теперь желанный избавитель?) ещё на шаг ближе к Петрограду.

Ниточка, на которой держится Временное правительство, становится всё тоньше. На стороне ВРК — солдаты, матросы, вооружённые отряды рабочих окраин (Красная гвардия). На стороне Временного правительства (пока ещё) юнкера, казаки и добровольцы. Но правительственный фронт тает. Юнкерские и казачьи части постепенно отходят в сторонку, заявляя о нейтралитете. Последняя надежда Керенского — войска с фронта. Но успеет ли главковерх, точнее, «Верховный главноуговаривающий» уговорить эти войска прийти на помощь тонущему правительству?

ВРК, большевистский Петросовет и ЦК партии большевиков в Смольном постепенно перетягивают реальную власть в городе в свои руки. Смольный становится эпицентром надвигающейся бури.

Из воспоминаний социалиста Николая Суханова (23 октября): «Смольный гудел новой толпой совсем серого вида. Было грязно, заплёвано, пахло махоркой, сапогами, мокрыми шинелями. Всюду сновали вооруженные группы матросов, солдат и рабочих. Непрерывной чередой тянулись всякие ходоки и делегаты частей по лестнице в третий этаж, где пребывал Военно-революционный комитет»[5].

К исходу дня 23-го октября назначены комиссары ВРК во все части гарнизона.

Из постановления ВРК 23 октября: «В интересах защиты революции и её завоеваний от покушений со стороны контрреволюции нами назначены комиссары при воинских частях и особо важных пунктах столицы и её окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждении их уполномоченными нами комиссарами».

Опубликована телеграмма из Гельсингфорса от председателя Центрального комитета Балтийского флота Дыбенко: Центробалт готов прислать матросов и боевые корабли на помощь Петросовету «против контрреволюции».

Петропавловская крепость: здесь артиллерия и Кронверкский арсенал. Гарнизон митингует и не знает, чью сторону принять. Члены ВРК Троцкий и Аашевич мчатся на авто в крепость. Речи гремят. Гарнизон принимает резолюцию о готовности действовать под руководством ВРК против буржуазного правительства. Оружие и крепостные пушки в руках большевиков.

Наступает 24 октября. Странная неопределённость. Обе стороны как будто боятся потревожить друг друга.

Из дневника Зинаиды Гиппиус. 24 октября: «На улице тишь и темь. Электричество неопределённо гаснет, и тогда надо сидеть особенно инертно, ибо ни свечей, ни керосина нет. Дело в том, что многие хотят бороться с большевиками, но никто не хочет защищать Керенского».

Командующий округом Полковников успокаивает министра-председателя («ситуация под контролем»), а сам уклоняется от действий, продолжая странные переговоры с людьми из Смольного. Начальник штаба округа генерал Багратуни отдает приказы — о конфискации автомобилей, о запрете вооружённых выступлений, — но приказы не исполняются. Юнкерам военных училищ, школам прапорщиков и другим частям приказано прибыть на Дворцовую площадь. Но где эти войска? Училища и казаки митингуют, решают — идти или нет. Войска из пригородов не появляются. Вокруг Зимнего — юнкера Николаевского инженерного училища, отряды из школ прапорщиков, рота самокатчиков (связисты-велосипедисты) и кое-какие казачьи части.

Из приказа начальника Петроградского военного округа Полковникова:

«1. Приказываю всем частям и командам оставаться в занимаемых казармах… Всякие самостоятельные выступления запрещаю. Все выступающие вопреки приказу с оружием на улицу будут преданы суду за вооружённый мятеж.

2…Все офицеры, выступившие помимо приказов своих начальников, будут преданы суду за вооружённый мятеж.

3. Категорически запрещаю исполнение войсками каких-либо приказов, исходящих от различных организаций».

Никто никого предавать суду не собирается, да и не может. Приказ, составленный в неопределённых тонах (какие выступления? против кого? что такое «различные организации»?), повисает в воздухе.

Война приказов и воззваний изредка перемежается действием. В шесть утра 24-го отряд юнкеров во главе с комиссаром народной милиции захватывает помещение типографии «Труд» (Кавалергардская улица, дом 40), где печаталась большевистские газеты «Рабочий путь» (переименованная «Правда») и «Солдат». Через несколько часов рота солдат Литовского полка под командованием члена ВРК Петра Дашкевича выгнала юнкеров из типографии. Газеты вышли. После этого опять воззвание ВРК:

«Солдаты! Рабочие! Граждане! Враги народа перешли ночью в наступление… Замышляется предательский удар против Петроградского совета… Дело народа в твёрдых руках. Заговорщики будут сокрушены. Никаких колебаний и сомнений. Твёрдость, стойкость, выдержка, решительность! Да здравствует революция!»

В Смольном — заседание ЦК большевиков (Свердлов, Ломов, Дзержинский, Бубнов, Ногин, Милютин, Иоффе, Урицкий, Троцкий, Берзин, Каменев). На активные действия большевики не решаются («ждем открытия съезда Советов» — то есть завтрашнего дня), но к Смольному начинают стягивать отряды красногвардейцев и некоторые части гарнизона.

Центробалт постановляет: крейсеру «Аврора»

«…всецело подчиняться распоряжениям революционного комитета Петроградского совета» («Аврора» стояла на ремонте на франко-русской верфи близ порта и должна была выйти в море для испытаний, но Центробалт отменил приказ командования).

В Зимнем с утра заседает — точнее, находится в бездействии — Временное правительство. От полудня до двух часов дня на защиту Временного правительства к Зимнему дворцу и Главному штабу приходят юнкера Михайловского училища (менее роты) и рота ударного женского батальона. Общее количество защитников правительства достигает 2–3 тысяч, но они не получают внятных приказов и начинают колебаться. Некоторая их часть направлена для охраны мостов и вокзалов.

Во втором часу дня Керенский приезжает в Мариинский дворец на заседание Совета республики (Предпарламента). Произносит, как всегда, многословную и громовую речь.

Из речи Керенского в Предпарламенте 24 октября: «В настоящее время, когда государство от сознательного и бессознательного предательства погибает и находится на грани гибели, Временное правительство, и я в том числе, предпочитает быть убитым и уничтоженным, но жизнь, честь и независимость государства не предаст… Я пришел, чтобы призвать вас к бдительности для охраны завоеваний свободы многих поколений, многими жертвами, кровью и жизнью завоеванных свободным русским народом… Я прошу от имени страны, я требую, чтобы сегодня же, в этом дневном заседании, Временное правительство получило от вас ответ, может ли оно исполнить свой долг с уверенностью в поддержке этого высокого собрания!»

Ему устраивают овацию, но на требования предоставить неограниченные полномочия — задумались, разошлись по фракциям и в результате ничего не решили. Впрочем, к чему новые полномочия! Керенский не может воспользоваться и теми, которые у него есть: ему никто не подчиняется.

Ожидание становится невыносимым. Кто-то должен начать действовать.

Около трёх часов дня командование округа (по-видимому, Багратуни) отправляет юнкеров и ударниц развести мосты, дабы отсечь Васильевский остров, Петроградскую и Выборгскую стороны с их заводами и казармами от центра. В противостоянии с красногвардейцами юнкерам удалось на короткое время развести Николаевский мост и взять под контроль Дворцовый, но красногвардейцы вскоре вытесняют их оттуда. Ударницы женского батальона подходят к Троицкому мосту, но под прицелами пулемётов Петропавловской крепости не решаются действовать.

Около четырёх часов дня рота самокатчиков заявляет о нежелании оставаться в Зимнем дворце. Уходят.

Около пяти-шести часов: солдаты Измайловского полка с комиссарами ВРК занимают Балтийский вокзал, куда ожидалось прибытие верных правительству войск с Северного фронта.

Комиссар ВРК Станислав Пестковский берёт под контроль Центральный телеграф (Почтамтская, 15) при поддержке охраны этого самого телеграфа — солдат Кексгольмского полка (попытка юнкеров отбить телеграф около восьми вечера безуспешна).

Комиссар ВРК Леонид Старк в сопровождении нескольких матросов занимает Петроградское телеграфное агентство и останавливает передачу резолюции, только что принятой Предпарламентом. Штаб округа тоже остаётся без телеграфной связи.

Из дневника Гиппиус: «Сейчас большевики захватили “Пта” (Пет. Телегр. Агентство) и телеграф. Правительство послало туда броневиков, а броневики перешли к большевикам, жадно братаясь. На Невском сейчас стрельба».

Вечером член ВРК Антонов-Овсеенко отправляет в Гельсингфорс телеграмму Дыбенко: «Высылайте устав». Это текст, условленный ранее, означает: «Направляйте в Петроград корабли и матросов». Тот же Антонов-Овсеенко посылает записку в Кронштадтский совет с просьбой направить на следующий день кронштадтских матросов в Петроград.

По мере того как разносятся вести о происходящем, особенно — о стрельбе и о разведении мостов через Неву, — закрываются учреждения и учебные заведения; учащиеся и служащие расходятся по домам. Банки и многие магазины закрываются. Движение трамваев останавливается там, где происходят опасные события (на мостах). Но на улицах в общем спокойно. Вечер: публика прогуливается как обычно по Невскому проспекту. Работают рестораны, проститутки, синематографы и театры. В Александрийском театре — «Смерть Иоанна Грозного» Алексея К. Толстого в постановке Мейерхольда; в Мариинском — опера Мусоргского «Борис Годунов».

В Зимнем дворце, в Малахитовом зале, по-прежнему заседают министры. Керенский то исчезает, то появляется, успокаивая членов правительства.

Из воспоминаний министра юстиции Павла Малянтовича: «Керенский доложил, что всё в штабе и гарнизоне налажено и что он не нашёл нужным произвести какие-либо перемены лиц. Главные и руководящие обязанности в военном отношении были возложены на полковника Полковникова и генерала Багратуни… 24-го октября мы разошлись рано… Все члены Временного правительства, кроме Керенского, по квартирам, Керенский ушел в Главный штаб…»[6]

А тем временем Ленин, весь день проведший в сильнейшем раздражении и нетерпении, уже покинул квартиру Фофановой (Сердобольская ул., 1а) и идёт в направлении Смольного. Вид его нелеп: бороды и усов нет, щека подвязана тряпкой как при зубной боли — для конспирации; на лысине рыжий парик, на носу большущие очки… И к Петрограду из Гельсингфорса готовятся выйти миноносцы, отправленные Центробалтом под предлогом «приветствия Съезду Советов».

25 октября, время близится к полудню. По радиотелеграфу с «Авроры» передано, напечатано в газетах и в виде листовок воззвание Военно-революционного комитета, написанное Лениным: «К гражданам России! Временное правительство низложено!»

Но правительство ещё дышит. Министры срочно созваны Керенским в Главный штаб, откуда переходят по Дворцовой площади, как по минному полю, в Зимний. Там остаются под руководством Коновалова. А из-под арки Главного штаба в сторону Большой Морской проносятся две машины: «Рено» под американским флагом (одолженный в американском посольстве) и «Пирс-Эрроу» с открытым верхом, в котором сидит Керенский с адъютантами. Александр Фёдорович покидает столицу — едет за военным подкреплением.

Генерал Пётр Николаевич Краснов

Генерал Николай Николаевич Духонин

Перегон четвёртый

Удар: судя по звуку, выстрел носового орудия броненосного крейсера первого ранга.

С двух сторон от Литерного (в котором пока ещё темно) — столики с телефонами и аппаратами Юза. У аппаратов стоят два генерала. Генерал слева, статный красавец с закрученными усами, на носу пенсне: как вскоре выяснится, Духонин. Справа — щуплый, малорослый, чёрные волосы коротко стрижены — Черемисов; за столиками сидят два офицера в наушниках. Генералы слушают и диктуют — каждый своё.

Офицер связи при Черемисове. Принимаю. Телеграммы. Из газет. Двадцать шестое октября. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов объявил Временное правительство низложенным… Временное правительство обратилось с воззванием к населению и к местным властям о поддержке в борьбе с восстанием… С фронта получаются известия о поддержке Временного правительства. Эшелоны войск движутся к Петрограду.

Духонин (диктует). Наштаверх Духонин. Комиссарам Петрограда, Москвы и всех городов, депутатам всех комитетов солдатских и крестьянских. От имени армии фронта мы требуем немедленно прекращения большевиками насильственных действий, отказа от вооружённого захвата власти и безусловного подчинения Временному правительству. Действующая армия силой поддержит это требование.

Черемисов (офицеру). Соедините меня с главнокомандующими фронтами.

Офицер связи при Духонине. Так точно. Соединяю.

Черемисов. У аппарата главкосев Черемисов. Здравия желаю! Временного правительства не существует. Министр-председатель Керенский от власти устранился. Власть и в Петрограде находится всецело в руках Революционного комитета. Войска Петроградского гарнизона за ничтожным исключением оказались не на стороне Временного правительства. Некоторые министры арестованы. Гарнизоном заняты правительственные учреждения. Связь с Петроградом прервана.

Духонин. Донское войсковое правительство приглашает Временное правительство прибыть в Новочеркасск, где возможна организация борьбы с большевиками и гарантируется личная безопасность. Готовы до одного положить свои головы за спасение родины.

Черемисов (продолжает). Донские полки не исполнили отданного им приказания выступить на защиту Временного правительства и остались в Петрограде в своих казармах. Броневики перешли на сторону войск Революционного комитета. Указаний, соответствующих обстановке, ни я, ни вы не можем получить из Ставки: судя по её последним телеграммам, она не ориентирована в положении дел. Сейчас я буду говорить с Духониным и ориентирую его в положении дел.

Офицер связи при Духонине. Принимаю. Телеграмма. Резолюция собрания полкового, ротных комитетов и офицерского состава Первого революционного ударного полка. Выступление большевиков считаем авантюрой кучки безответственных элементов. Это выступление не принесёт желанного демократического мира, ибо, кроме позорного, тяжкого и унизительного сепаратного мира, большевизм другого дать не может. Революционный ударный полк считает своим священным долгом открыто заявить стране и вождю российской демократии Керенскому, что выступит по первому требованию на защиту Временного правительства для беспощадной борьбы с предателями свободы и нашей горячо любимой родины.

Духонин. Резолюция наштаверха: можно иметь в виду для посылки для подавления большевиков. Генерал-лейтенант Духонин.

Генералы и их штабы исчезают во тьме.

Тот же хорошо нам знакомый вагон. Косой свет как от театральных прожекторов сверху и снизу. В пересечении лучей стоит большеголовый человек в сильно приталенном френче без погон, в галифе и в сапогах с гетрами; сапоги на заметном каблуке. Тяжеловатый нос, мешки под глазами, стрижка бобриком. Конечно это Александр Фёдорович Керенский. Он стоит, закрыв глаза и слегка расставив руки — то ли загорает, то ли медитирует. Некоторое время — молча. Потом начинает издавать странные звуки, активно артикулируя.

Керенский. О! А! У! Э! Ы! У осы-ы не усы-ы, не уси-ищи, а у-усики! Бу! Бо! Ба! Бэ! Би! Бы! Бя! Бе! Бё! Бю! Бло! Бла! Блу! Блэ! Чу! Чо! Ча! Че! Чи! Бу-бу-бу-бу-бупп! Бо-бо-бо-бо-бопп! Дбга! Дбго! Дбгу! Дбгэ! Та-дита-тадитя-тадито-тадитё! Вагоны вперёд покатили как мячики: так-чики, так-чики, так-чики, так-чики…

Умолкает. Подходит к вагонному окну. Теперь он стоит к нам вполоборота со спины, но нам понятно, что он делает перед окном разные гримасы. Потом кланяется, прижимая руку к сердцу.

Керенский (с аффектацией). Па! Пэ! Пы! Пу!..Пусть будет то, что будет. Пусть сердце станет каменным, пусть замрут все струны веры в человека, пусть засохнут все те цветы и грёзы о человеке, над которыми сегодня, с этой кафедры говорили презрительно и их топтали. Так сам затопчу! Не будет этого! Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, я буду думать только о государстве. И пусть знают, что всё, чего вы хотели и чего не было, может быть. Бы! Бо! Ба! Бэ! Би!

Умолкает. Поворачивается в разные стороны, стараясь не отрывать взор от окна. Принимает позы: рука ко лбу; руки воздеты; ладонь за борт френча, другая за спину. Снова к окну.

Керенский. Пусть знает каждый, пусть знают все, кто уже пытался поднять вооружённую руку…

Свет в вагоне Керенского гаснет, а с двух противоположных сторон от него вспыхивает и освещает штабы Духонина и Черемисова. Слова заглушаются посторонними шумами, в которых слышится пулемётная стрельба, яростные крики, стук и шипение паровоза. Из этого звукового хаоса вылепляются отдельные фразы. Духонин (слева) что-то нервно кричит в трубку. Черемисов (справа) отвечает не сразу и несколько неохотно.

Генерал Духонин (слева). У аппарата наштаверх Духонин… (Шум, грохот.) Благоволите объяснить, что происходит и почему отменён приказ о переброске войск… (Шум.) Почему отменён приказ о переброске… Вы меня слышите?

Генерал Черемисов(справа). У аппарата главкосев Черемисов. Здравствуйте, Николай Николаевич, я вас слышу. Вы что-то начали сейчас говорить.

Духонин. Генерал Лукирский мне сообщил, что вами отдано распоряжение, отменяющее отправку войск в Петроград по приказанию главковерха. Он не смог дать разъяснений, поэтому я обращаюсь к вам. (Шум, грохот.) Распоряжение, отменяющее отправку войск в Петроград… Чем это вызывается?

Черемисов. Это сделано с согласия главковерха, полученного мною от него лично… (Секундная заминка.) Вы меня слышите?

Духонин. Слышу вас хорошо.

Черемисов. Керенский от власти устранился и выразил желание передать должность главковерха мне. (Пауза.) Вопрос этот, вероятно, будет решён сегодня же. Благоволите приказать от себя, чтобы перевозки войск в Петроград, если они производятся на других фронтах, были прекращены. Главковерх у меня. Не имеете ли вы что передать ему?

Духонин. Можно ли просить его к аппарату?

Черемисов. Невозможно, в его интересах.

Духонин. Невозможно… (Закрывает трубку рукой и произносит вполголоса, обращаясь то ли к адъютанту, то ли к зрителям.) Арестован? Неужели? Керенский? (Снова в телефон, откашлявшись.) Владимир Андреевич, если… Если главковерх Керенский предполагает передать должность вам, то я… (Волнуется.) То я во имя горячей любви к Родине умоляю вас разрешить мне передать об этом Временному правительству, с которым есть у меня связь… Вас же… Не останавливать отданных распоряжений о движении войск, назначенных в Петроград… Вам, как будущему главковерху, придется считаться с весьма тяжёлыми последствиями…

Черемисов (перебивает). Извиняюсь… Меня давно уже зовут, весьма срочно… Можно ли будет вас вызвать часа через два? Заканчиваю разговор. (Свет справа гаснет.)

Духонин. Оборвал… Лиса. Успел-таки переметнуться… (Обречённо садится рядом с аппаратом связи.) Ему хорошо: у него впереди ещё по меньшей мере двадцать лет жизни… Через две недели его арестуют большевистские комиссары и тем спасут ему жизнь. Потом выпустят, уедет за границу… А мне осталось… (Смотрит на часы.) Осталось жить двадцать пять дней и десять часов. Штыки, на которые меня бросят, уже наточены, и пуля, может быть, загнана в барабан револьвера. Тот матрос, который выстрелит мне в затылок, сейчас, наверно, храпит в казарме второго флотского экипажа. Раздобыл, может быть, спирта, выпил и спит. (Снимает пенсне и медленно протирает его.) Вам когда-нибудь стреляли в затылок, капитан? Нет? А вам, господа?

Керенский. Пусть знает каждый, пусть знают все, кто уже пытался поднять вооруженную руку на власть народную, что эти попытки будут прекращены железом и кровью. (Замолкает, прижав руку клевому карману френча, как бы пережидая аплодисменты.) Но пусть ещё более остерегаются и те, которые думают, что настало время, опираясь на штыки, низвергнуть революционную власть!

Вновь раскланивается, как конферансье перед залом.

В это время в вагоне появляется ещё одна фигура: молодцеватый усатый генерал в казачьей фуражке набекрень — Краснов. Керенский резко поворачивается, почти отпрыгивает от окна.

Керенский. А, здравствуйте, генерал.

Краснов. Здравия желаю ваше высо… господин министр — председатель.

Керенский. Генерал, вы здесь очень кстати. Я рад. Мне было доложено о вашем отбытии.

Краснов. Так точно. Получив от генерала Черемисова приказ вашим именем отменить начатое движение на Петроград, я в подлинности этого приказа усомнился. Узнал, что вы здесь и явился в ваше распоряжение.

Керенский. Прекрасно! Вы — герой революции. А Черемисов предатель. Он будет наказан. Впрочем, к делу. Генерал, где ваш корпус? Он идёт сюда? Он здесь уже, близко? Я надеялся встретить его под Лугой.

Краснов. Го… Господин министр — пред седатель…

Керенский. Генерал, обращайтесь ко мне как к Верховному главнокомандующему. Где ваш корпус?

Краснов (с усилием выговаривая слова в непривычном сочетании). Слушаю-с, господин Верховный главнокомандующий. Не только нет корпуса, но нет и дивизии. Части корпуса разбросаны по всему Северо-Западу. Извольте посмотреть на карту. Тринадцатый и Пятнадцатый полки в Ревеле. Приморский драгунский в Витебске. Уссурийский дивизион и две сотни Первого амурского направлены в Боровичи. Девятый донской…

Керенский. Ах, генерал, короче!

Краснов. Слушаю-с. Чтобы эти части собрать, необходимо время. Да это и непросто сделать ввиду сопротивления Советов и позиции главкосева. Двигаться малыми частями — безумие…

Керенский. Что же вы предлагаете?

Краснов. Необходимо собрать хотя бы дивизию, подтянуть артиллерию в количестве как минимум четырёх батарей. Для этого немедленно связаться со штабами полков. Затем связаться с военно-дорожным управлением, с начальником военных сообщений. Понять, сколько и куда должно направить вагонов…

Керенский. Да, да, всё это надо, но и немедленно действовать! Имеющиеся в наличии части должны двинуться на Петроград уже утром, уже через час!

Краснов. С наличными силами, имея в тылу Советы, мы не сможем…

Керенский. Пустяки, вздор! Вся армия стоит за мною против этих негодяев большевиков. Я сам поведу армию, и за мною пойдут. Все силы народные объединятся против изменников. Скажите генералу Барановскому, что вам надо.

За спиной Керенского высвечивается фигура человека в мундире с генеральскими погонами и аксельбантом; в руках блокнот на полевой сумке. Это генерал-квартирмейстер Северного фронта Барановский, шурин Керенского.

Керенский (Барановскому). Запишите, что угодно генералу.

Краснов отходит в полутёмную глубину вагона с Барановским, что-то диктует. Слышатся обрывки фраз: «Пятнадцатый полк… Из Ревеля… Амурская батарея… Новгород-Луга… Эшелоны… Старая Русса… Пять сотен из Пскова… Вагоны на станцию Остров…»

Керенский тем временем снова становится перед окном.

Керенский (умеренно жестикулируя, как будто обращаясь к кому-то за окном, невидимому). Около десяти часов утра с вокзала сообщили, что воинские поезда готовы к нагрузке… Каждый лишний час промедления делал самое выступление корпуса из Острова всё более гадательным. Постепенно вокруг самого здания штаба скапливалась, всё разрастаясь, солдатская толпа, возбуждённая и частью вооружённая. Только моё личное присутствие среди войск, в конце концов, помогло устранить все препятствия… (Поворачивается к Краснову.) Ну вот, генерал. Вы получите требуемое. Довольны?

Краснов. Да, если эти войска соберутся… Однако когда…

Керенский. Мы сейчас же вместе выезжаем в Остров. Утром с наличными силами двинемся к столице. Извольте подождать, пока я соберу всё нужное, и через десять минут выходите к автомобилю.

Керенский уходит большими шагами, сопровождаемый Барановским и появившимися из тени адъютантами, заложив одну ладонь за борт френча, а другую за спину — как репетировал перед окном. Едва он скрылся, из заоконной тьмы появляются двое: военный и штатский. Военный: высок, узкокостен, лицо несколько лошадиное, усики, высокий лоб, переходящий в лысину. Безупречная выправка. Полковничьи погоны. Штатский: одет по-военному, но и не учитывая отсутствия погон, видно, что штатский. Среднего роста, фигура гибкая, черты лица правильные, усики как у офицера, взгляд ледяной. Военный — Полковников (он пока остаётся в полусумраке, как отражение в оконном стекле); штатский — Савинков.

Савинков (Краснову). Пётр Николаевич, вам не надоело болтать с этим шутом?

Краснов. Что? Кто? С кем имею честь?

Савинков. Неужели не узнаёте? Член Совета республики от ваших казаков, Савинков, собственной персоной.

Краснов. Да, ну конечно… Но как?

Савинков. Из Петрограда. Как — не важно. Выбрался. Для всех окружающих моя цель — поддержать Керенского. Вам скажу, ничего не тая: Керенский — битая карта. Да. Он никому не нужен.

Краснов. Послушайте, господин Савинков…

Савинков. Борис Викторович.

Краснов. Борис Викторович! Вы ли говорите мне это?

Савинков. Да. Я, как многие, делал ставку на него. Я заблуждался. Он испортил всё и восстановил против себя всех. После корниловской истории я понял это. Теперь я вижу, что он — опасный неудачник. Стоять с ним рядом — всё равно что рядом с министром, в которого боевик уже нацелился динамитной бомбой. Керенского надо убрать.

Краснов. Убрать? То есть… Я не понимаю.

Савинков. Убрать. Не убивать, конечно. Если не будет сопротивляться — не убивать. Арестовать — и самому возглавить движение.

Краснов. Возглавить?

Савинков. Да. Вам. Конечно, не в одиночку. Вы — генерал, в политике новичок. Но вы неплохо смотрелись бы в образе военного вождя, спасителя Отечества. Я помогу вам всеми моими силами, всеми связями, опытом. Нам есть на кого опереться в Петрограде.

Краснов. Я не понимаю ваших предложений. Однако же мне нужно знать, что в Петрограде. Что в Петрограде? Насколько сильны большевики? Есть ли войска, на которые мы можем рассчитывать?

Савинков. Большевики не продержатся и трёх дней. Комитет спасения родины и революции… Нет, это пустое. Вот этот господин — полковник Полковников, вы его знаете, — он скоро будет хозяином положения в столице.

Краснов. Полковников отстранён Керенским…

Савинков. Кто исполняет приказы Керенского?! Сейчас Полковников — единственный человек в Петрограде, которого слушают юнкера и казаки. А юнкера и казаки — сила, против которой ничто большевики. Не правда ли, Георгий Петрович?

Полковников (из заоконной мглы). Докладываю обстановку. Я нахожусь сейчас в Инженерном замке. Офицеры и юнкера Николаевского инженерного училища готовы выполнять мои приказания. Из Владимирского училища сообщают то же. С минуты на минуту к нам присоединятся павлоны, михайлоны, константиновцы. Казаки колеблются. У большевиков — два-три надёжных полка, да ещё несколько сот матросов. Остальные полки митингуют и не хотят выполнять ничьих приказов. В гараже Инженерного училища нами захвачено три блиндированных автомобиля. Я уже отправил команду юнкеров для захвата ещё нескольких броневиков в Михайловском манеже. Засим планирую овладение телефонной станцией и мостами. Благоволите сообщить, на какой вокзал предполагается прибытие ваших эшелонов: мы подготовим встречный удар и возьмём его под контроль.

Савинков. Браво, полковник! Видите, Пётр Николаевич?

Краснов. Что офицеры? В Петрограде много офицеров. И что генерал Алексеев с его офицерским союзом?

Полковников. Офицеры поголовно на нашей стороне, но не хотят защищать Керенского. Господин Савинков прав. Алексеев обещал обеспечить связь с Калединым и помощь Дона. Прошу прощения, я должен руководить войсками. (Растворяется в осеннем сумраке за окном.)

Савинков. События разворачиваются стремительно и увлекают нас. Блистательные перспективы. Спасение России, конечно. Втроём мы сила. Триумвират спас Рим. Триумвират: Краснов, Савинков, Полковников — спасёт Россию. Решайтесь!

Краснов. Сумасшедший.

Савинков. Простите, не расслышал.

Краснов. Мне нужно подумать. Меня ждёт Керенский.

Савинков. Что думать! Действовать! Спасение России! Вы не можете отказаться.

Краснов. Если я не явлюсь сейчас к министру — председателю, он заподозрит неладное. Я должен ехать с ним.

Савинков. В каком направлении?

Краснов. Думаю овладеть Гатчиной и использовать её в качестве операционной базы для наступления на Петроград.

Савинков. Еду вслед за вами.

Адъютант (появляется в дверях). Господин генерал-майор! Господин Верховный главнокомандующий ожидает вас в автомобиле.

Краснов. Сию минуту буду.

Савинков. Вы не можете отказаться. Понимаете вы меня? (Исчезает.)

Краснов. Как не понять! Опасный сумасшедший: он до сих пор думает, что вся Россия — материал для его террористических опытов. Полковников добудет ему власть в Петрограде, я в армии, а он станет во главе России, чтобы бросить её как бомбу в мировую смуту. И Полковников — возомнил себя Бонапартом на улицах Петрограда! Вчерашний войсковой старшина, генеральский сынок. Все сошли с ума. И Керенский тоже. И я с ними отправляюсь, чтобы спятить. (Решительно напяливает фуражку, уходит.)

Вагон гаснет. Впереди вспыхивает красный луч-прожектор, в пятно света вступают солдат в фуражке, солдат в папахе, матрос, Катька и щупловатый человек в пиджаке, со всклокоченной шевелюрой, крючковатым носом и сатанинской бородкой — Троцкий. Нестройно маршируют, временами пританцовывая, и поют.

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов.

Кипит наш разум возмущённый

И в смертный бой вести готов!

Троцкий (взмахивая обеими руками, как будто дирижирует симфоническим оркестром). Власть завоёвана, по крайней мере, в Петрограде! Ленин ещё не успел переменить свой воротник! Обыватель протирает испуганные глаза под новым режимом! Решающий успех немыслим для нас вне европейской революции! Перманентная революция против перманентной бойни! Такова борьба, в которой ставкой является судьба человечества! (Исчезает.)

Матрос (танцуя). Ура товарищу Троцкому! Ура товарищу Ленину!

Солдат в папахе (танцуя). Министров приколоть штыком — и в Неву!

Солдат в фуражке (танцуя).

Всех буржуев к чертям

Аннулируем,

Их сафьянные ботинки,

Ух! да реквизируем!..

Матрос (танцуя).

Эх, яблочко,

На подоконничке,

В Петрограде появилися

Покойнички!

Да здравствует социальная революция!

Катька (танцуя).

Эх, яблочко,

Цвета красного.

Пойду за сокола,

Пойду за ясного!

Не за Ленина,

Не за Троцкого,

А за матросика

Краснофлотского!

Красный луч уходит вместе с танцующими. Слева образуется столик, на нём телефон, рядом Полковников и адъютант.

Полковников. К Петрограду движется третий кавкорпус. Двадцать, ну хотя бы десять тысяч штыков и сабель. Артиллерия. Они сметут большевиков. Нам надо продержаться до вечера, в крайнем случае — до утра. Что Константиновское училище?

Адъютант. Ответа пока нет.

Полковников. Тянут. Рота юнкеров с броневиком отправлена, чтобы взять Троицкий мост и обеспечить путь владимирцам. Павлоны разоружены красными. Что Владимирское училище?

Адъютант. Владимирское готово выступить: телефонограмма час назад.

Полковников. Оружие у них есть?

Адъютант. Винтовок и патронов достаточно, есть с десяток пулемётов.

Полковников. Нет артиллерии, вот что плохо. Если бы как Бонапарт: из пушек по мятежным толпам… Главное сейчас — телефонная станция. Связывались ли с Алексеевым? Нужна помощь его офицеров.

Адъютант. Генерал Алексеев скрывается. На квартире его нет, телефон не отвечает. (Звонит телефон.) У аппарата адъютант Полковникова. Слушаю. Так точно. Доложу. (Кладёт трубку.) Господин полковник, наши заняли телефонную станцию.

Полковников. Дело идёт успешно. Но нужен Алексеев. Надеюсь, сам явится.

Штаб Полковникова слева временно гаснет; справа высвечивается фигура: маленький усатый пожилой господин в штатском, однако с военной выправкой. В нём мы узнаём генерала Алексеева.

Алексеев (обращается к нам). Вы, господа, удивлены? Я сам удивился, глянув в зеркало. Странное зрелище являет собой человек, всю жизнь носивший военную форму и на пороге седьмого десятка впервые переодевшийся в штатское. Но генеральский мундир — самый скверный пропуск из Петрограда. А мне надо покинуть этот сгнивший город. Пора. Полковников, мальчишка, небось ждёт не дождётся: «Ваше высокородие, генерал от инфантерии Алексеев в ваше распоряжение прибыл». Ещё один покоритель вселенной. Он, Савинков, Керенский… Толкаются у власти и кусают друг друга. И думают, что я брошу офицерский союз, выпестованную мною силу, в топку их жадных амбиций. Нет! Питер сгнил, армия развалилась. Большевики сожрали Керенского, теперь пусть Полковников с Савинковым сожрут большевиков, а потом загрызут друг друга. И тогда, в момент всеобщего хаоса и отчаянья, я двину вперёд своих офицеров. Но нужна база. Дайте мне операционную базу — и я подниму Россию на дыбы! База — Дон. Каледин, продовольствие, казаки. Ехать на Дон, чтобы оттуда начать освободительный поход. Только бы вырваться отсюда! Только бы добраться!

Надевает шляпу, поднимает воротник пальто и исчезает во тьме.

Снова штаб Полковникова слева.

Полковников. Что Константиновское училище?

Адъютант. Только что сообщили: начальник и офицеры постановили о нейтралитете.

Полковников. Михайловское?

Адъютант. Нет ответа.

Полковников. Телефонная станция?

Адъютант. Держится. Атака группы солдат Кекс-гольмского полка и матросов отбита.

Полковников. Хорошо. Краснов?

Адъютант. Нет связи со штабом третьего корпуса.

Полковников. Скорей бы. Троицкий мост удержим? Владимирцев две-три роты надо сюда. Троицкий мост удерживать до подхода владимирцев.

Звонит телефон.

Адъютант. Да. Слушаю. Понимаю. Доложу немедленно (Кладёт трубку.) Господин полковник, под натиском противника николаевцы вынуждены отступить. Троицкий мост захвачен красными и матросами.

Полковников. О чёрт! Паршиво! Свяжитесь с Владимирским!

Адъютант (крутит ручку телефона). Владимирское? Алло! Кто у аппарата? Доложите обстановку. Понял. (Вешает трубку.) Владимирское окружено, идёт бой.

Полковников. Свяжитесь немедленно с Михайловским.

Адъютант (крутит ручку телефона). Господин полковник! Нет связи!

Полковников. Что такое?

Адъютант. Телефон молчит!

Полковников. Обрыв провода, что ли? Идите, выясните, что происходит! Бегом!

Адъютант. Слушаю-с! (Убегает.)

Полковников. Продержаться бы! Где Краснов, чёрт побери? Где Алексеев?

Штаб Полковникова гаснет. Из темноты выходит человек, похожий на Александра Блока с газетой в руках, за ним оба солдата и матрос.

Человек, похожий на Александра Блока. Атака Владимирского училища велась со всех сторон, с юга от Малого проспекта по Большой Гребецкой, с востока со стороны Малой Разночинной и Громова переулка, с севера со стороны Геслеровского переулка и с запада по Музыкантскому переулку и Малой Гребецкой.

Солдат в папахе. Осаждающие ложатся на мокрую мостовую и с винтовками наперевес ползут к тёмному зданию. Оно молчит. Кажется, что там уже нет никого, но когда осаждающие подползают к тротуару, из училища сыплется внезапный пулёметный град…

Человек, похожий на Блока. Наступавшие стреляли из подворотен и пытались пробиться к входу в здание, но юнкерам удалось сдержать их натиск продольным пулемётным огнем.

Матрос. Грянул гром пушечного выстрела. Зазвенели стёкла, выбитые сотрясением воздуха… И гул раската замер в тёмной глубине улицы, откуда доносились стоны, ругань и проклятия… В ответ на выстрел из училища грянул ружейный залп…

Солдат в фуражке. Невдалеке присел на корточки матрос. Он странно как-то хлюпает горлом… Медленно ложится на тротуар животом и начинает царапать ногтями камень. Изо рта его выбегает чёрная струйка, пальцы царапают чаще и чаще скользкий камень. Надо подойти помочь ему, но гадкий страх за себя не даёт сдвинуться с места. Кругом барабанят пули… Матрос приподымает голову, опускает её, тяжело стукнувшись о камень. И замирает…

Человек, похожий на Блока. Был артобстрел, юнкера сдались. (Читает газету.) «После сдачи толпа вооружённых зверей с диким рёвом ворвалась в училище и учинила кровавое побоище. Многие были заколоты штыками — заколоты безоружные. Мёртвые подвергались издевательствам: у них отрубали головы, руки, ноги».

Передний план гаснет, высвечивается штаб Полковникова слева.

Полковников. Скорей бы третий корпус! Что же михайлоны?

Вбегает адъютант.

Адъютант. Господин полковник, телефонная станция захвачена противником.

Полковников. Броневик?

Адъютант. Подбит на Исаакиевской, экипаж расстрелян на месте.

Полковников. Беда! О михайлонах что слышно?

Адъютант. Не могу знать, действий с их стороны не было. Господин полковник! Тут перед Инженерным замком стоят солдаты-павловцы с пушками. Замок почти блокирован.

Полковников. Катастрофа. Паршиво. Гадко. Капитан! Возьмите белую тряпку и идите, от моего имени договаривайтесь о сдаче.

Адъютант. Слушаю-с. (Уходит.)

Полковников. Всё рухнуло. Бежать. Пробиться на Дон. Это можно. Это получится! Мы ещё повоюем! (Исчезает во тьме.)

Секунд 15–20 полной темноты. Шум движения железнодорожного состава, треск винтовочных и пулемётных выстрелов, крики, несколько ударов орудий, скрежет бронепоезда, музыкальные мотивы «Интернационала» и «Яблочка».

Шум стихает. Высвечивается хорошо знакомый нам салон-вагон. Он пуст.

Некоторое время — пустота и тишина. Потом появляется и резко нарастает многоголосый шум — как бы митинга, с невнятными речами и выкриками. Потом затихает. Дверь отворяется — в кабинет заглядывает матрос. Заходит, с интересом осматривается.

Матрос. Ух ты! От, ё! (Уходит.)

Несколько секунд тишины. Затем дверь отворяется, входят два солдата. Быстро и тщательно осматривают вагон, заглядывают под столы и под диван.

Солдат в фуражке. Керенского нет!

Солдат в папахе. Сбежал, сволочь.

Уходят. Через некоторое время в дверь просовывается фигура в кителе с погонами и адъютантским аксельбантом. Оглядевшись, заходит. За ним, крадучись, вторая такая же фигура.

Первый адъютант. Фу ты, слава Богу, не тронули.

Второй адъютант. Да. Очень уж радуются. Добродушные.

Первый адъютант. Краснова увезли в Питер. Второй адъютант. Керенский как в воду канул. Молодец.

Первый адъютант. И Савинков.

Второй адъютант. И нам пора удирать от греха подальше.

Первый адъютант. Да надо. Куда вот только?

Второй адъютант. Вы как хотите, а я попробую на Дон. Авось прорвусь.

Первый адъютант. А ну, поймают? И головой в кусты?

Второй адъютант. Жутко, конечно. А куда деться? Тут ведь покоя не дадут.

Первый адъютант. М-да. Не знаю. Поеду в Бежецк, к сестре. Сниму погоны. Как-нибудь переживём.

Второй адъютант. Вам хорошо, вы человек семейный. А мне куда деться? Один путь — к Каледину, на Дон.

Первый адъютант. Тише!

Второй адъютант. Что? Идут!

Первый адъютант. Исчезнуть!

Скрываются. Вагон тонет во тьме. Слева высвечиваются Духонин и офицер связи у аппарата. Справа, тоже у аппарата — три персоны. Один — Троцкий. Другой — коренастый низкорослый офицер с большой головой и неуставной бородой на круглом лице — прапорщик Крыленко. Третья персона страшно напоминает памятник Ленину, и при внимательном рассмотрении оказывается его, Ленина, манекеном, с небольшой, только что отросшей бородкой, одетым в помятую пиджачную тройку.

Офицер связи. Петроград на проводе. Из морского ведомства. Какие-то комиссары. По вопросу перемирия.

Духонин. Мир с немцами. Позор. Невозможно… У аппарата временно исполняющий обязанности главковерха генерал Духонин.

Крыленко. Народные комиссары у аппарата, ждём вашего ответа.

Духонин (медленно и нудно; явно тянет время). Прежде чем принять решение по существу телеграммы за подписью народных комиссаров Ульянова-Ленина, Троцкого и Крыленко, мне совершенно необходимо иметь следующие фактические сведения. Первое: имеет ли Совет народных комиссаров какой-либо ответ на своё обращение к воюющим государствам с декретом о мире? Второе: как предполагалось поступить с румынской армией, входящей в состав нашего фронта? Третье: предполагается ли входить в переговоры о сепаратном перемирии и с кем — только ли с немцами, или и с турками? Или переговоры будут вестись нами за общее перемирие?

Троцкий. Текст посланной вам телеграммы совершенно точен и ясен! В нём говорится о немедленном начале переговоров о перемирии со всеми воюющими странами! Мы решительно отвергаем право замедлять это государственной важности дело какими бы то ни было предварительными вопросами! Настаиваем на немедленной посылке парламентёров и извещении нас каждый час о ходе переговоров!

Духонин. Вопросы мои чисто технического характера…

Крыленко. Вы не можете не понимать, что при переговорах возникнет много детальных вопросов — мы вам дадим на них ответ по мере того, как эти вопросы будут возникать… или ставиться неприятелем. Поэтому ещё раз и ультимативно требуем немедленного и безоговорочного приступа к формальным переговорам о перемирии между всеми воюющими странами, как союзными, так и находящимися с нами во враждебных действиях. Благоволите дать точный ответ.

Духонин (будто бы на что-то решился). Я могу только понять, что непосредственные переговоры с державами для вас невозможны. Тем менее возможны они для меня от вашего имени. Только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность. (Пауза.) Я так же, как вы, считаю, что в интересах России заключение скорейшего всеобщего мира.

Крыленко. Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить нами данное предписание?

Духонин. Точный ответ о причинах невозможности для меня исполнить вашу телеграмму я дал и ещё раз повторяю, что необходимый для России мир может быть дан только центральным правительством.

Троцкий. Именем правительства Российской республики по поручению Совета народных комиссаров мы увольняем вас от занимаемой вами должности за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям!

Крыленко. Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дела, пока не прибудет в ставку новый главнокомандующий или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел.

Троцкий. Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко.

Удар пушки. Темно.

Высвечивается — в последний раз — всё тот же салон-вагон Литерного А. Посередине на стуле сидит генерал Духонин. Он в шинели, в фуражке, как будто собрался в дальний путь и присел перед дорожкой. Он неподвижен. Приглядевшись, мы убеждаемся, что это — манекен. На столе рядом — кофейник и чашка. В стороне, у маленького столика замер офицер связи. Входит второй офицер.

Первый офицер. Что?

Второй офицер. Мне сейчас передали по телефону: к Могилёву подходит поезд, едет большая команда большевиков. Большевики эти, надо предполагать, нам враждебны и вряд ли с хорошими намерениями…

Первый офицер. Вы знаете, что Духонин отправил в Быхов приказ об освобождении Корнилова и всех с ним?

Второй офицер. Это самоубийство!

Первый офицер. Если бы только самоубийство! Ещё и нас всех за него прихватят!

Второй офицер. Ну так вот — постарайтесь осторожно принять меры, чтобы нас обезопасить. Но действуйте обдуманно, мягко, чтобы не вызвать излишнего возбуждения у здешних…

Первый офицер. Кто же теперь будет начальником штаба? Кто — главнокомандующим? И вообще, что будет дальше?

Второй офицер. Что будет?! Будет конец!

Первый офицер. Слышите?

За стенкой вагона нарастает шум. Офицеры прислушиваются, потом замирают, так же как Духонин. Дверь распахивается, входит Крыленко.

Крыленко (осмотревшись и как будто не замечая присутствующих, кричит в дверь). Отправьте вестового к генералу Духонину, пусть передаст, что срочно должен явится ко мне и сдаться. (Поворачиваясь к нам.) Генерала Духонина — арестовать и отправить в Петроград. Его будет судить суд революционного трибунала.

Садится за стол, наливает из кофейника кофе в чашку. Внезапно замечает Духонина.

Крыленко. Ах, здравствуйте, генерал. Не угодно ли кофе? Не опасайтесь: с вами ничего не сделают, я вам обещаю. Немного помитингуют, успокоятся, и я под надёжным конвоем отправлю вас в Петроград. Мне, право, жаль, что всё так получилось. Вы должны были выполнить приказ народного правительства. (Пауза.) Что ж вы молчите? Боитесь? Ничего не бойтесь, я вам обещаю. Революционный суд справедлив и великодушен.

Входят матрос, за ним два солдата, у них в руках плакат из серой обёрточной бумаги с крупной надписью углем: «Смерть врагу народа Духонину!»

Матрос. Слынь, господа и товарищи! Военно-революционный суд отряда моряков приговорил.

Крыленко (вскакивая). Товарищи!.. Оставьте!.. Генерал Духонин не уйдет от справедливого народного трибунала…

Матрос подходит задумчиво к манекену Духонина, трогает его за плечо.

Матрос. Пойдем!

Солдаты подхватывают манекен Духонина под руки, тащат к двери. Двери распахивается, стена вагона опускается, открывая пространство перрона и вокзальную стену с надписью «Могилёв». Перрон наполнен разношерстной публикой, толпой шатающихся теней: солдат в расстёгнутых шинелях, вихрастых матросов. Всё это разухабисто, хмельно, возбуждено, вооружено. Торчат винтовки со штыками. Толпа издаёт ровный, уверенный гул.

Крыленко (бежит за Духониным). Товарищи! Что вы делаете! Вы позорите революционную власть! Матрос. Погоди, братишка.

Матрос отстраняет Крыленко, достает наган и стреляет манекену Духонина в затылок. Солдаты бросают манекен на перрон, в толпу теней.

Первый солдат (после некоторого раздумья начинает плясать и петь).

Эх, яблочко,

Да спело, холено.

Отправляйся, офицер,

В штаб к Духонину!

Второй солдат:

Эх, яблочко,

Внутри семечки.

Становись, генерал,

Мордой к стеночке!

Выбегает Катька с платочком в руках и подхватывает.

Эх, яблочко,

Цвета зрелого.

Любила красного,

Любила белого.

Эх, яблочко,

Цвета макова.

Я любила их

Одинаково.

Пока они пляшут, наступает темнота. Некоторое время оркестр играет «Яблочко». Потом всё стихает.

Станция прибытия

По сцене ходят, переговариваясь, раскланиваясь, отдавая честь или просто так, действующие лица. То один, то другой, выходя на передний план, сообщают нам важную информацию о себе.

— Генерал от инфантерии Алексеев. Умер в тысяча девятьсот восемнадцатом году, двадцать пятого сентября, или восьмого октября по болыневицкому счёту, в Екатеринодаре. Останки мои вывезли в Белград, где и похоронили.

— Гучков. Жил долго. После февраля семнадцатого ни в чём не имел удачи. Умер от рака в тысяча девятьсот тридцать шестом году в Париже.

— Александр Блок. Умер в августе тысяча девятьсот двадцать первого года от неизвестной болезни.

— Брусилов. После той июльской отставки уехал в Москву. Во время октябрьских боёв меня ранило в ногу осколком снаряда. В тысяча девятьсот двадцатом году пошёл служить в Красную армию. Боялся ареста. Умер в тысяча девятьсот двадцать шестом году в Москве. Похоронен с воинскими почестями.

— Дорохов, начальник станции Самодуровка. Сгинул в вихре революции.

— Керенский. Жил очень долго. Всю оставшуюся жизнь пытался доказать, что в событиях осени семнадцатого не виновен. Умер в тысяча девятьсот семидесятом году году в Нью-Йорке.

— Генерал Деникин. Обо мне как о вожде белых знают все. С апреля тысяча девятьсот двадцатого года не у дел. Умер в тысяча девятьсот сорок седьмом году в Анн-Арбор, штат Мичиган, США.

— Борис Савинков. По официальной версии выбросился в окно тюрьмы на Лубянке. Вы верите?

— Любовь Дикгоф, я же Эмма Сторэ. Побывала в лагерях и в ссылке. Умерла в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в Мариуполе (по-советски — в Жданове). Успела рассказать о своём романе с Борисом одному советскому писателю. Слава Богу. Мужа моего Сашу расстреляли тридцатью годами раньше.

— Генерал Корнилов. Обо мне вы всё знаете. Мой труп выкопали и сожгли красные. Остальное вам известно.

— Таисия Корнилова. Умерла через полгода после смерти Лавра.

— Байдаран Хаджиев Надзар-Бек. После гибели Великого бояра продолжал воевать с красными на Кавказе, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Через Китай и Японию попал в Америку. Умер в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году в Мехико.

— Генерал Крымов. Скончался тридцать первого августа тысяча девятьсот семнадцатого года от огнестрельного ранения в Николаевском госпитале Петрограда. Считается, что застрелился.

— Генерал Духонин. Убит солдатами и матросами двадцатого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года в Могилёве.

— Генерал Черемисов. После победы большевиков эмигрировал. Ни в чём более не замечен. Дата смерти неизвестна.

— Генерал Краснов. Боролся с большевиками где мог и как мог: на Дону, в Эстонии, в эмиграции в Германии и Франции. С Деникиным не ладил. Писал романы. После Второй мировой войны выдан советским властям, обвинён в сотрудничестве с фашистами и повешен в Лефортовской тюрьме шестнадцатого января тысяча девятьсот сорок седьмом года.

— Барановский, шурин Керенского. Служил в Красной армии, в учебном отделе и в штабах. Проклятое родство! В тысяча девятьсот тридцать первом году арестован по обвинению в создании контрреволюционных организаций. Признал себя виновным. Умер в лагере в том же году.

— Полковник Полковников. Убит в начале тысяча девятьсот восемнадцатого года. Обстоятельства гибели неясны.

— Прапорщик Крыленко. Сдал должность главковерха после упразднения армии. Служил в наркомюсте, был председателем ревтрибунала, прокурором республики, наркомом юстиции. Расстрелян двадцать девятого июля тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

— Народный комиссар Бронштейн-Троцкий. История моя известна. Умер в тысяча девятьсот сороковом году в Койоакане, Мескика, от удара ледорубом по голове.

— Капитан роты связи. Имя не имеет значения. Погиб в Гражданской войне где-то под Ростовом.

— Моё имя тоже не названо. Был офицером. Служил в Красной армии. Расстрелян то ли в тридцать первом, то ли в тридцать седьмом.

— Был адъютантом штаба Ставки. Умер в эмиграции.

— Был адъютантом. Больше обо мне ничего неизвестно.

— Был солдатом, стал анархистом. Повешен белыми.

— Тоже солдат. Вернулся домой, жил тихо-мирно. Во Вторую мировую избежал фронта по причине последствий отравления газами. Умер вскоре после войны от инфаркта — слишком много приходилось вкалывать в родном колхозе.

— Нас, матросов, куда только революции ни забрасывала. Был и депутатом, и комбригом, и директором театра. Мемуаров не написал.

— Катя, Катька, Катерина. Пережила всех. Умерла в психоневрологическом интернате в тысяча девятьсот девяносто первом году.

Выбегает девочка в белом платьице. Все замолкают, все уставились на неё. Девочка смущена.

Девочка. Ой! (Небольшая пауза. Девочка собирается с духом.) Вас всех зовут! Судья, который вот в этом вагоне, зовёт вас всех к себе! (Убегает.)

Кратковременное замешательство. Потом действующие лица по одному подходят к дверям вагона и исчезают в них.

КОНЕЦ

Некоторые источники, использованные в диалогах

1917. Разложение армии / сост. В. Л. Гончаров. — М., 2010.

Аксёнов П. Письма с фронта Первой мировой: «Мы бежим из армии, чтобы умереть за свободу». — URL: http:// www.bbc.com / russian / institutional-39003141

Блок А. А. Собрание сочинений в 8 т. T. 7. Дневники 1901–1921. Т. 8. Письма 1898–1921. — М., 1963.

Блок А. А. Записные книжки. 1901–1920. — М., 1965. БрусиловА. А. Воспоминания. — М., 1963.

Вестник Временного правительства [ежедневная газета]. Номера за март-октябрь 1917.

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Август 1917. Документы. Т. 1.-М., 2003.

Дикгоф-Деренталь А. Последние дни Ставки / / Возрождение (La Renaissance). Вып. 30. Париж, 1953.

Галич Ю. Смерть Духонина. К шестилетию кончины. (Из дневника очевидца) // Сегодня [газета, Рига], 1923, № 267, 30 ноября.

Зайончковский А. М. Кампания 1917 г. // Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 7. — М., 1923.

Иванов Б. Генерал-лейтенант Н. Н. Духонин // Первопоходник. Вып. 23. Февраль 1975.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. — М., 1993.

Краснов П. Н. На внутреннем фронте. — А., 1927.

Локтева Н. О чем рассказывают письма с фронтов Первой мировой (по документам Госархива Самарской области) / / Гасырлар авазы — Эхо веков. № 1, 2005. Эл. версия: URL: http: / / www.archive.gov.tatarstan.ru / magazine /go/ anonymous / main/?path=mg:/numbers/2005_1 /10/10_6 /

Митрофанов А. Ю. За спасение родины, а не революции. Восстание юнкеров в Петрограде 29 октября 1917 г. // Посев. 2005, № 11–12.

Мордвинов А. А. Из пережитого. Воспоминания флигель-адъютанта Николая II. Т. 2. — М., 2014.

Разложение армии в 1917 году / подгот. к печати Н. Е. Какурин. — М., Л., 1925.

Речь [ежедневная газета]. Номера за июль-октябрь 1917.

Родионов И. Ночь с 28 на 29 августа // Вестник Первопоходника. № 30. Март, 1964.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Берлин. 1930.

Февральская революция 1917 года (документы Ставки Верховного главнокомандующего и штаба главнокомандующего армиями Северного фронта) // Красный архив. Т. 2 (21). -М. — Пг., 1927.

Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. — М., 2014.

Листовки 1917 года, сканированные материалы: URL: http: //humus.livejournal.com/3524058.html

Приложение в стихах про революцию

Катехизис революционера

Как быть с тем ужасом, который —

стук времени? И вот народоволец

на кухне варит динамитный студень.

Лишь утро заиграло на камнях —

сон побоку. На Малой он Садовой

ждёт императора с латунной челобитной.

Вот едут. Сердце бух, как колесо…

Блаженство… Боль. И время — умирает.

Но заспиртованную голову

два месяца хранят для опознанья,

потом возьмут для книг. Потом потомок

как бюст на постамент её поставит.

Убито. Взорвано. А всё-таки стучит.

«Что делать?» и «Пойдём другим путём».

Составим тайный клан таких же, с бомбой.

Уйдём в подвалы, в норы. Там, при лампе,

прочтём разгадку — кто завёл хронометр.

И выждем миг. Когда с высот комета,

кругом война, мор, голод, страх в народах —

вдруг явимся. И вдруг укажем цель.

Возьмём бразды. Дадут нам государство.

Тогда начнём. Сперва во рвы врагов.

Потом друзей в застенках — хлоп в затылок.

Потом и прочий люд в лесоповал.

Отцов сгноим в «Крестах». Споим детей.

И круг замкнув, без риска выжить, Землю

гремучим студнем напоим как бомбу —

и бросим в Бога.

Времени не будет.

ПРИМЕЧАНИЯ

Гремучий студень — один из видов динамита, основной компонент взрывных устройств, применявшихся революционерами-террористами.

На Малой Садовой улице в Петербурге, на пути регулярных царских выездов, народовольцы подготовили к 1 марта 1881 года ловушку для Александра II: вырыли подкоп, в который заложили два пуда (более тридцати килограммов) динамита, а также разместили по углам улицы четырёх боевиков, вооружённых «адскими машинами». Правда, подкоп не понадобился: император внезапно изменил маршрут. Подкараулить его удалось на обратном пути, на набережной Екатерининского канала.

Боевик, бросивший в императора смертельную бомбу, сам был ранен взрывом и умер в тот же день, не назвав своего имени. Для установления личности его голову отделили от туловища, законсервировали в банке со спирто-формалиновой смесью и показывали для опознания.

«Что делать?» — одна из программных работ Ленина (1901 год) о путях и методах подпольной революционной борьбы. «Мы пойдём другим путём» — фраза, которую юноша Ульянов, будущий Ленин, якобы произнёс, узнав о казни старшего брата-террориста в 1887 году.

«Кресты» — знаменитая питерская тюрьма.

5 февраля 1880-го. Зимний дворец

Из следственных дел: справка.

5 февраля 1880 года в Зимнем дворце прогремел мощный взрыв; погибли одиннадцать нижних чинов дворцового караула и ранены более пятидесяти человек. Взрыв произошёл под Малой столовой и был приурочен по времени к обеду, на котором должны были присутствовать Александр II и его шурин принц Александр Гессенский. Принц опоздал, начало обеда было отсрочено, и благодаря этому оба Александра не пострадали. В ходе расследования обнаружилось, что из дворца пропал некто Батышков, столяр, три месяца назад принятый на работу в дворцовую мебельную мастерскую. Было также установлено, что в подготовке взрыва участвовали члены противоправительственной организации, известной под названием «Народная воля». Только несколько лет спустя, после гибели Александра II и разгрома «Народной воли», выяснилось, что под именем Батышкова в Зимнем дворце работал народоволец Степан Халтурин. Он пронёс в императорскую резиденцию динамит (по разным данным от тридцати до шестидесяти килограммов), смонтировал взрывное устройство, в нужный момент поджёг запальный шнур, сам же беспрепятственно скрылся.

Столяр Батышков выходит

из бездны — из мастерской.

Измеренный путь проходит,

красивый и молодой.

Шаги отдаются хохотом

под сводами галерей,

по сумрачным переходам,

в отверстых ушах дверей.

Он напевает песенку.

Движенья его легки.

Из тёмных зрачков выплёскиваются

тревожные огоньки.

Столяр Батышков прощается

с фельдфебелем у ворот

и в точечку сокращается:

в февральскую мглу идёт

и медленно превращается

в развеянный снежный дым.

Под глыбой Главного штаба

тают его следы.

А в переплетении арок,

в безмолвном нутре дворца

оставленный им подарок

свершает отсчёт с конца.

Невидимо смерть разлита

В считалке, в каждой строке.

Полцентнера динамита

Уложено в сундуке.

Обруч из гибкой меди

пространство перечеркнул.

И медленно,

медленно,

медленно

тлеет бикфордов шнур.

А где-то выше и где-то

рукой подать — так близки —

постукивают по паркету

царские каблуки.

Шаги отдаются говором

под сводами галерей,

по залам и коридорам,

в оглохших ушах дверей.

Библиотека, лестница,

коридор, поворот.

Секундами перелистывается

считалка наоборот.

Вдох-выдох — шесть, пять, четыре.

Зуб на зуб — три, два, один.

Тени и часовые

вытягиваются позади.

Царь спешит, задыхается.

(Сердце зверьком в руке.)

Перчаткой, томясь, касается

крестика на сюртуке…

В столовой звенит посуда,

лакеями ставима бережно.

Шнур тлеет.

Ещё секунда.

Три четверти.

Четверть.

Бездна.

Убийство в Мариинской больнице

Фёдор Кокошкин, член Центрального комитета партии конституционалистов-демократов (кадетов) и автор закона о выборах в Учредительное собрание, был вместе с несколькими другими кадетскими лидерами арестован красногвардейцами на дому у графини Паниной 27 ноября 1917 года. Это произошло накануне назначенного, но не состоявшегося открытия Всероссийского Учредительного собрания. Ровно на сороковой день после ареста, 5 января 1918 года, больной Кокошкин и его товарищ по партии, бывший министр Временного правительства Андрей Шингарёв были переведены из сырой Петропавловки в Мариинскую больницу. Вечером того же дня состоялось отложенное после ареста кадетов открытие Учредительного собрания. В ночь с 5-го на 6-е Шингарёв и Кокошкин были убиты в больнице матросами и красногвардейцами, а Учредительное собрание разогнано.

I

Над омрачённым Петроградом

глухая ночь сочилась ядом,

вздымая дымных труб анчар,

и утыкала в небо пальцы —

как будто в амфору гончар.

И тучи, грузные скитальцы,

в бинтах, устав от непогод,

здесь свой замедлили поход,

и, развалясь, как на привале,

над Петроградом ночевали.

Ещё не кончилась война.

С обрывком «…власть…» как с бантом

модным

раскачивался над Обводным

простреленный кумач. Со дна

всплывали тёмные шинели

домов. Шёл холод по реке.

Средь мёртвой тьмы в особняке

графини Паниной желтели,

как в теремочке, окна: три

весёлых капли. В них, внутри

трёхгорлой колбы, сиротели

три человечка (тьма с краёв),

гомункулы, чудной наукой

взращённые: князь Долгорукой,

Андрей Иваныч Шингарёв

да Фёдор Фёдорыч Кокошкин

в своём всегдашнем сюртуке

(в отглаженном воротничке

головка — как яйцо в лукошке).

Усы, пенсне. Блеск стёкол весел.

В руке листок двоится. Вслух

читает первым двум. Тех двух

почти не видно из-за кресел.

Земные выступили воды

на бой с небесными. Открыть.

Он им читал проект свободы.

Он завтра будет говорить

там, в Учредительном. Пусть Ленин

поймёт: бунт жуток. Постепенен

путь конституции. Они

не знают, что творят…

В те дни

над обречённым Петроградом,

над льдистым морем, трупным смрадом

скитальцы-тучи жгли костры,

метались клочья транспарантов,

и статуи глядели с крыш

с растерянностью эмигрантов.

Да, завтра будет бой. Да будет!

Канун. Судьба. Тринадцать лет

мы ждали. И настало. Свет

мелькнул — и гаснет. Нас рассудит

последний суд. В окне черно.

Те — победили. Ясно. Но

ведь с нами правда. Червь народа

ещё не пробуждён. Во сне

шевелится он страшно — не

прикован, но и не свобода.

Вот вышли: море, цепь, скала —

но ни орла, ни Прометея.

Пустое. Бездна. Провиденье.

Полз дым по мареву стекла

сигарно-трубочным надсадом

и расплывался над сукном.

Двоился мир.

А за окном

над помрачённым Петроградом,

над зимним утром, Летним садом,

над новым окаянным днём

неслись невидимые воды,

и бились прутья непогоды

о шпили башен всех времен.

И, гол, на площади широкой

вздымался камень одинокий.

Он плыл один средь мёртвых вод

без змея и коня. Исход

свершался. Там, в ночи беззвёздной,

над сводом мира, в вышине

скакал багровый всадник бледный

на неподвижно-злом коне.

II

Тогда по площади Сенатской

прошли походкою солдатской.

Подковки по камням. Раз! Раз!

Двенадцать кожаных бушлатов.

Двенадцать кованых прикладов.

Двадцать четыре ямы глаз.

Вприпрыжку спереди и справа —

тринадцатый: троцкист Гордон,

студент, еврейский мальчик. Он,

как жребий, вытащен причудой

судьбы, из пустоты на свет.

Он их ведёт. Ему Иудой

сегодня быть. Прошло пять лет

с тех пор, как он пришёл послушать

Кокошкина: тот им читал

курс права. Ученик мечтал

весь мир насилия разрушить,

оковы зла разбить. Теперь

с бумагой от Петросовета

идёт учителя-кадета

арестовать. Вот эта дверь.

— Семь тридцать. Сверим.

(Тьма такая,

и спит предутренняя дрожь.)

Клац-клац по камушкам.

— Войдёшь

в парадное, не зажигая,

И что есть силы в двери. Ты —

направо, ты и ты — налево.

Ну, с Богом. Чёрт. —

Из пустоты

на свет — как в зал из киноленты.

Чу, тишина. И — бум-бум-бум

в железо.

— Кто?

И выдох:

— Боже!

— Откройте именем… — Слов больше

не разобрать. Брань, топот, шум.

И вдруг затихло. Встали. Охнул

паркет. Тень. Тяжесть на плечах

как бронзовая. И печать

далёкого рассвета в окнах.

III

Печаль больничная, сиделка.

Дверь. В коридоре до утра

тень, милосердная сестра

над лампой наклонясь, светлела.

Фитиль-двойник за ней следил.

Под стенкой часовой ходил,

притоптывая от мороза.

Целебный луч до дна, до мозга

входил в глаза.

И думал он:

«Как странно этот мир сплетён!

Вот ровно сорок дней, как замер

шум за окном. Конвой. Со дна

мы всплыли в желть тюремных камер.

И вдруг — больница, белизна…

Какая ясная луна

сквозь эти тучи проступила!

И вся-то жизнь светла, ясна,

как лучик, падающий на

вот эти белые простынки.

Бесшумный в колбе часовой,

бесшумные несутся воды.

Всё, всё, что нужно мне, — свободы

сияние — передо мной

в стекле двоящемся. Вон куцый

щенок прижался у стены.

И больше ничего: войны,

знамён, декретов, революций.

Смешно! Какая злая чушь

меня бессилием томила!

Но я освободился! Мимо!

Я жив! Я вечности учусь.

………………………..

Я знаю, жду: меня убьют.

Сегодня, завтра… Скоро. Сколько

осталось ждать ещё? Но скоро.

Сегодня, может быть. Минут

в ладони горстка. Да, сегодня

меня убьют. Меня! За что?

За то, что жив. Дышу. За то,

что так люблю себя. Погоня

бессмысленная. Плакал, мал,

и мама гладила. За то, что

жил, сам себя не понимал —

я не имею права. Точка».

Разделся, сел. Придвинул стул.

Подумал. Снял пенсне. — Во имя

Отца и Сына… Сохрани мя… —

И не договорил. Заснул.

IV

Он спал. Луна ещё сквозила.

На тонком личике легло

сиянье от окна. Легко

дышал. И ветка егозила

меж рам. Забавно так во сне

подёргивался усик: жалко

и всё ж воинственно. Дрожало

на тумбочке стекло пенсне.

Вошли. Встал сторож. Двери. Шаг.

По лестнице. Клевок подковок.

Прикладов бряк. Шинель. Бушлат.

Опять шинель. Хруп-хруп. Подкоркой

почуяно: вон там. Толчки

в гортань. Второй направо. Двери

рывком. Над лампочкой зрачки

огромные. Сиделка. Две их:

тень, в угол вжавшаяся. Стой,

паскуда! К стенке! На-ка, вытри!

Шум. Выкрик Шингарёва: «Что

вы, братцы, делаете?» Выстрел.

Ещё. Шум. Хруст. Нелепый хрип.

Шаги. Всё ближе. Двери, двери.

И не проснуться. Раз. Два. Три.

Считай ещё. Четыре. Ветер.

Не вырваться и не вздохнуть.

И не проснуться. Перегаром

дохнуло. Звон над Петроградом.

И — выстрел. В голову. И в грудь.

Про анархистку Марусю Никифорову

Мария Никифорова, более известная как Маруся, — революционерка, уголовница, художница (член Пролеткульта), соратница Нестора Махно и предводительница боевых анархистских отрядов, наводивших ужас на обывателей южнорусских городов. В 1919 году, поссорившись и с большевиками, и с эсерами, и с анархистами, и с Махно, пробралась в деникинский Крым, дабы там вести террористическую борьбу против белых. Была опознана, схвачена вместе с другом, тоже свободным революционером Витольдом Бжостеком, и, по сведениям, не поддающимся проверке, повешена в Севастополе в сентябре того же года. Прожив тридцать лет, она ничего не оставила по себе, кроме легендарного образа: то ли героиня, то ли фурия, то ли красавица, то ли чудовище, то ли девочка, то ли мальчик… Верхом или на тачанке, в папахе и кожанке, с дымящимся маузером в маленькой, почти детской руке… Аллегория революционного раздолья и смерти.

Примечание. «Катенька» — дореволюционная сторублёвая купюра с изображением Екатерины II.

Маруся-маузер, Маруся-плеть.

По табуретке, солдатик, вдарь.

Вот Севастополь. Куда теперь?

На шее петля. Морская даль.

На Александровск, на Таганрог

гуляла пьяная матросня.

Глоток свинца офицеру в рот —

простая песенка у меня.

— Эх, яблочко, куды катисся? —

орал прокуренный эшелон.

Винтовка в правой, в левой — «катенька»,

даль краснозвёздная над челом.

— Ты баба грубая, не щука с тросточкой,

валяй, указывай, кого в распыл!

На штык Ульянова, жида-Троцкого,

хоть всю Вселенную растопи!

Маруся-камень, Маруся-волк.

Сбледнул полковник, ладони — хруст.

Ты девять пуль вогнала в него.

Братва стащила башкой под куст.

Выл Александровск, чумел Джанкой,

из рук выпрыгивал пулемёт.

По тёплым трупам в ландо с дружком.

Страх портупея перечеркнёт.

На табуреточке, ручки за спину,

на шее — петелька, в глазах — простор.

Цыгарку крутит солдатик заспанный,

над бухтой вестник грозит перстом.

Куда катишься, чёрный висельник,

светило дневное? за Днестр?

Эмигрируешь? А я выстрелю,

я достану тебя с небес!

Маруся-душечка, куда теперь?

В Ревком небесный на разговор?

Он девять грамм пожалел тебе.

Перекладина над головой.

Это скоро кончится. Снег

степью кружится — не для нас.

Мы уйдём по дорожке вверх.

Не особенно и длинна.

Плечо под кожанкой, папаха на ухо,

вихор мальчишеский, зрачки — свинец.

Каталась в саночках, спала под нарами,

советских ставила к стене.

Эх, яблочко — дрожит под курткой,

куда-то катится, вверх и вниз.

Неторопливо солдат докуривает.

Ещё затягивается. Вдохни.

Подпись к фотографии

На фотографии в окружении офицеров — белогвардейский вождь Яков Слащов, «генерал Яша», прославившийся своими отчаянными десантами в тыл красным, своим бесстрашием (семь или восемь раз ранен), своей беспощадностью (вешал на фонарях подозреваемых в коммунизме, воровстве и саботаже), своей ненавистью к «тыловым крысам», неукротимой энергией и кокаинизмом. Рядом с ним — его военно-полевая жена Нина, «ординарец Никита», «поручик Нечволодов». Ещё год им предстоит метаться по грязно-кровавым железнодорожным путям «эшелонной войны». Потом с остатками белой армии они окажутся в Стамбуле, потом вернутся в «Совдепию». Слащов будет преподавать на курсах красных командиров, пока его не застрелит брат одного из повешенных по его приказу (коммуниста, вора или саботажника). Убийца будет признан невменяемым и не понесёт наказания. Судьба Нины Нечволодовой после смерти мужа неизвестна.

Фотокамера — щёлк!

И стоит — не убитый,

стройный Яша Слащов

с ординарцем Никитой.

Шашки спелая сталь

вымпелом перед строем.

Только что-то устал.

Впрочем, смотрит героем.

По-гвардейски легко

выгнут стан офицерский.

Солнце метит в лицо —

как наводчик в прицел свой.

Ординарец — юнец.

Чистый лист без помарки.

Промелькнула — и нет —

тень на фотобумаге.

И осталась — в расход! —

в белых ризах на белом.

То ли смертной тоской,

то ли гимном победным.

Так соединены,

так светлы эти двое,

будто нет ни войны,

ни шрапнельного воя,

ни злодеев, ни жертв

(список их одинаков),

ни расстрельных траншей,

ни тифозных бараков.

Будто в небо, в экран

входят Яша и Нина.

Да пехотный наган,

да щепоть кокаина…

Эрлик-Сарыг-хан

Один из самых безумных персонажей Русской смуты — барон Николай-Роберт-Максимилиан фон Унгерн-Штернберг, более известный как Роман Фёдорович Унгерн. Едва не осуждённый незадолго до революции за воинское преступление и уволенный из императорской армии, он во время Гражданской войны вдруг явился провозвестником всемирной империи, свет которой исходит от Востока. Учения тибетского буддизма, суровая Яса Чингисхана, великий поход на Запад, уничтожение прогнившей европейской цивилизации и истребление её выродившихся носителей — вот сумма его идей. Воплощение их началось в Забайкалье, в Даурии, где в 1919 году Унгерн создал небольшое военно-террористическое государство; оттуда двинулся в Монголию, захватил её столицу Ургу. Принял титул «Великий батор, восстановитель улуса, командующий» и был официально признан воплощением воинствующего Будды — Махагалы. В последний поход — на завоевание большевистской России — выступил весной 1921 года. Его путь был отмечен кровавыми боями и свирепыми расправами над всеми, кого он считал врагами Жёлтого неба Майтрейи. В конце концов, его же соратники (русские и монголы) не выдержали мессианского надрыва и бросили своего раненого предводителя одного в степи. Унгерн был захвачен красными, осуждён и расстрелян в сентябре 1921 года в Новосибирске.

Сквозь тувинский сентябрь медно-бурый,

мёртво-белый монгольский октябрь

месяц тает оранжевой буквой,

кровь роняя, ползёт на культях.

Волки воют да коршун ныряет

каплей с лиственницы — и ввысь.

Караганниковыми волдырями

лбы долин оплелись.

Вьюжный сумрак позёмковым утром

иссечён, отползает к тайге.

Тень раскачивающаяся: Унгерн

спит в седле, возвращаясь к Урге.

Нездорово качается. Тает

конский след под позёмкой. Знобит.

Ржавый серп очарованной стали

изготовлен для новой косьбы.

Что пугаешь меня, Роман Фёдорович,

жилы тянешь у жухлой степи?

Я-то знаю, тому уж за восемьдесят,

как отпел тебя Новосибирск,

как засыпал сентябрьскими листьями,

гвоздь свинцовый в затылок забил.

Что ж ты едешь, качаясь, под лиственницами,

в бурку кутаешься — знобит?

Тюркских каменных баб узкоглазие,

скулы — тени от чаш,

ус закручен, и перстень со свастикой,

и затылок в лучах.

Усмехается спящий. Под пуговицами

в рёбрах ветер. Костры.

Жар вливали стеклянными пулями

в гоминьданские рты.

Как отрубленные выкладывали,

а безглавые — с кручи, скользя,

как, нахлёстывая, по кладбищу,

по своим, убегал Чу Линьцзян,

как по скалам с волками да коршунами

твой расплясывался вороной —

расписался свинцовыми прочерками,

Махагалой, войной.

Что-то утро уж слишком туманное.

У палатки стою.

Тает чёрный главнокомандующий

там, в тумане, на юг.

Гуси строем летят с Убсу-Нура,

как резервная четь.

Солнце выплеснулось над юртами

красной конницей. Чьей?

Дым расходится, утренний, пасмурный,

до небесных нетающих льдов,

над хрущёвками Улан-Батора,

над барачным конвоем Кобдо.

Месяц грянулся оземь, не узнанный.

Синий иллюминатор горит.

Укорачивается тень Унгерна,

поворачивающая в Кок-Тенгри.

ПРИМЕЧАНИЯ

Эрлик-Сарыг-Хан (тув. — монгол. Жёлтый Князъ Бездны) — в тувинско-монгольско-буддийской мифологии владелец подземного мира, воплощение смерти.

Чу Линцъзян — китайский (гоминдановский) генерал, несмотря на пятикратное превосходство в силах, дважды разбитый Унгерном под Ургой. Во время первого боя войска Унгерна, испытывавшие острую нехватку боеприпасов, использовали пули, отлитые из стекла. Непригодные для применения на значительном расстоянии, при стрельбе в упор эти пули причиняли противнику страшный урон.

Убсу-Нур (Увс-Ноор) — солёное озеро на границе Монголии и Тувы.

Кобдо — устаревшее название монгольского города Ховд.

Кок-Тенгри — Синее Небо, верховное божество древних тюрок и монголов до принятия последними буддизма.

Вместо послесловия

Ленинград. 1986 год. Зарисовка

Аптеки нет. Ночь. Улица Марата.

Под титром: «Вина. Водка» — два солдата

в лучах без шапок. В тучах звёзд кадриль.

Лишь редко протрещит автомобиль

по лужицам. Да в небе у подъезда

раскинулся плакат знаменьем съезда,

да пьяница, о столб биясь кормой,

ругаясь, битый час плывёт домой.

Но чу! Печать асфальта задрожала

и «спецмедслужба» взвыла — и пропала.

И стало тихо.

Отечества обычная картина!

У входа в рай иль в ад твои два сына

без шапок на морозе. Два пятна

на белизне асфальта. Нет вина

в их душ бессмертных чашах. Их два взора

пусты, как небо…

Страна моя, в чьём лоне дух мой бился,

где рос я, чьим могуществом гордился, —

великая страна! Её народ —

народ великий.

Что ж с горы, как Лот,

гляжу на угли, вниз, туда, где бились

льды улиц? Где два ангела явились

мне…

Примечание. Спецмедслужба — автофургон, собиравший по ночам пьяных на улицах и доставлявший их в вытрезвитель.

Примечания

1

Краснов П. Н. На внутреннем фронте. — Л., 1927. С. 68.

2

Цитаты из дневников Зинаиды Гиппиус здесь и далее приводятся по электронной версии: Гиппиус 3. Н. Дневники. URL: http:// az.lib.ru /g/gippius_z_n/text_007O.shtml

3

Телеграфные сокращения, принятые во время Первой мировой войны: главкоюз — главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта, главкосев — Северного, главкозап — Западного фронта; помглавкорум — помощник главнокомандующего армиями Румынского фронта (номинальным главнокомандующим в Румынии был король Фердинанд, фактически же — русский генерал, числящийся его помощником).

4

Такой адрес уверенно, но без ссылок источники информации, называет Г. 3. Иоффе (Корниловская эпопея, или выстрел на Захарьевской, 19 // Наука и жизнь, 2011, № 9. С. 68–78). Между тем, этот дом принадлежал Придворно-конюшенному ведомству, и сомнительно, чтобы некий ротмистр Журавский, офицер кавалерии, мог жить там. В справочнике «Весь Петербург» на 1917 год ни для кого, носящего фамилию Журавский, этот адрес не приводится. Впрочем, профессор Генрих Иоффе (как и я, грешный) — большой фантазёр.

5

Суханов Н. Н. Записки о революции. Кн. 7. Октябрьский переворот. Берлин; Пг.; М., 1923. С. 107.

6

Малянтович П. Н. В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года // Октябрьское вооружённое восстание в Петрограде. Л., 1956. Цит. по эл. версии: URL https://coollib.eom/b/383292/read#t34

Content

Анджей Иконников-Галицкий
Литерный А. Спектакль в императорском поезде

Ранним утром четвёртого сентября…

Попутчики

Литерный А Документальная фантасмагория

Станция отправления

Перегон первый

О маршруте (пока стоим)

Перегон второй

О маршруте (пока стоим)

Перегон третий

О маршруте (пока стоим)

Перегон четвёртый

Станция прибытия

Некоторые источники, использованные в диалогах

Приложение в стихах про революцию

Катехизис революционера

5 февраля 1880-го. Зимний дворец

Убийство в Мариинской больнице

I

II

III

IV

Про анархистку Марусю Никифорову

Подпись к фотографии

Эрлик-Сарыг-хан

Вместо послесловия Ленинград. 1986 год. Зарисовка

Примечания